Павел Далецкий

Рассказы о старшем лесничем

Советский писатель

Ленинград

1961

А. А. Книзе

Немного о прошлом

С древнейших времен этот край был лесным. Растут здесь леса по холмам и песчаным взгорьям, по болотам и вдоль берегов глубоких нешироких рек. Через болота на сотни километров тянутся гривки. От Карташевки через Сиверскую ведут они на Новгород и Псков. Еще на заре Руси хаживали по ним купеческие караваны. Частенько подстерегали их на этих гривках лихие люди, а податься купцам некуда: справа болото, слева болото… Принимали бой. Иногда костьми ложились, иногда отбивались. До наших дней носят такие тропы название разбойничьих. Леса тогда были непроходимы…

В сущности, такими они остались и до наших дней. Разве только в площади поубавились. Но тяжелые раны нанесла им война. Первыми пострадали Сиверские леса.

На десятый день войны отступала от Луги механизированная группа наших войск. Много в те дни было неожиданностей и неувязок; например, на картах значилась через Сиверские леса шоссейная дорога.

Проселки подвели передовую часть к стене леса. Никаких признаков шоссе! Даже проселок, как это часто бывает в лесах, точно растаял.

Полковник вышел из машины. Лес! Великаны по тридцать — сорок метров в высоту. Любоваться бы, но не время сейчас любоваться природой.

— Где дорога? — спросил он у лесника.

— Дорогие товарищи, нет здесь дороги.

Полковник верил карте и не поверил леснику.

— Ну, брат, извини… ты нас за нос водишь… вот же она на карте яснее ясного.

— Если соврал, расстреляйте. Здесь не то что шоссейной, гужевой никогда не бывало.

Не поверили, искали. Лесник оказался прав: дороги не было. Лесная непроходимая чаща.

Что делать? Не возвращаться же! Пошли напролом со всей техникой, танками, самоходками… Вгрызлась техника в лесную чащу и остановилась.

Немцы, зная, что в лесу наши войска, бомбили его с воздуха, громили артиллерией. Бесчисленные раны нанесли они Сиверскому лесу. Еще и сейчас эти места нельзя считать очищенными от мин и снарядов. В прошлом году лесник, обмеряя дерево, встал на холмик, а земля под ним вдруг поползла, холмик оказался складом снарядов. И долго всю деловую древесину брали из поваленных и разбитых деревьев. Да и теперь при распиловке бревна́ вдруг полетят у пилы зубья; это наткнулась пила на осколок снаряда.

В первый год войны немцы верили в победу и в свою власть над захваченной русской землей.

Геринг издал приказ: к лесам Сиверской, Карташевки, Дружной Горки и Дивенской не прикасаться. Они должны были стать украшением гитлеровской империи.

Но когда гитлеровцы поняли, что на русской земле им не усидеть, тот же Геринг приказал уничтожить все. И пошли гулять топор да пила.

В 1944 году работники Сиверского лесхоза вернулись на свои места. После порубок оказались заболоченными огромные пространства. Чтобы восстановить лес, нужно было прежде всего осушить почву. Нужна была мелиорация.

Филькина грамота

Анатолий Анатольевич Книзе, старший лесничий лесхоза, — седой, в форменной фуражке, в очках.

Много лесных путей и дорог прошел он в своей жизни. Был плановиком, изыскателем, работником леспромхоза, преподавал организацию лесного хозяйства в Институте народов Севера. Прошел, как говорится, все пути лесного ве́дения.

В резиновых сапогах, в куртке, с палкой в руке, Анатолий Анатольевич уходил в леса утром и возвращался ночью.

Как проводить осушение в лесу? Опыта подобной работы не было. Была сельскохозяйственная мелиорация, мелиорация открытых мест. А тут заболоченные леса, торфяные болота…

Известно, что заболоченность бывает двух родов: от подъема уровня грунтовых вод и от задержки поверхностного стока, когда захламлена территория.

В первом случае надо уметь перехватить грунтовые потоки, во втором — найти старые пути стока… Ведь когда-то поверхностные воды сбегали легко!

Какой же путь избрать для исследования? Аэрофотосъемку? Да, конечно, могучая вещь — аэрофотосъемка. А нельзя ли поискать чего-нибудь полезного и в народном опыте? Ведь русский народ издавна имеет дело с лесами.

Анатолий Анатольевич вспомнил: по Вятским лесам во времена его детства хаживали изыскатели. В руках они несли бураки из бересты, не до краев наполненные водой. И держал такой изыскатель свой бурак параллельно наклону руки и делал в соответствующих местах на берегу отметки.

Старший лесничий созвал подчиненных. Посовещались. Решили попробовать… впрочем, с бураками едва ли… нет сноровки… а просто так, внимательно, шаг за шагом.

Весной лесники отправились по всем тропам и тропинкам. Шли, посматривая, где после таяния снега вода стоит, а где журчит. И там, где вода бежит, лесник ставил вешку со щепкой, указывая направление весеннего стока.

Вешки проверяли позднее.

И если здесь находили травы-влаголюбы, если появлялся кукушкин лен и сфагны, если сосна была позакомелистее да помельче, значит, здесь в почве влага задерживалась и надо было дать ей выход.

Весну и часть лета заняла исследовательская работа.

Лесничий Пятин, знающий каждую былинку в своих лесах, сумел найти и проследить скрытую систему стоков, и тогда картина внутренней жизни леса представилась еще более сложной и навела на новые размышления.

К этому времени закончили и аэрофотосъемку. С нетерпением ожидали ее в лесхозе, а она все не поступала.

Анатолий Анатольевич вечером возвращался на газике из гатчинского лесничества. Машину обогнал лихой мотоциклист. Шофер газика, естественно, почувствовал себя задетым.

И вот две машины, двухколесная и четырехколесная, понеслись друг за другом по шоссе.

Лихач-мотоциклист не сдавался. Даже на крутых поворотах, где хочешь не хочешь снижаешь скорость, он не снижал ее и с опасностью для жизни, почти ложась набок, бесстрашно проделывал вираж.

— Мальчишка с ума сходит! — сказал Анатолий Анатольевич. — Оставь его!

— Анатолий Анатольевич! — жалобно воскликнул шофер и еще прибавил ходу.

От Выры на Сиверскую мотоциклист мчался по трудной, извилистой дороге с той же безудержной смелостью. Проскочил у станции через железнодорожный переезд, повернул к лесхозу и у конторы затормозил. Тут только его и нагнал газик.

Мотоциклист слез, оглянулся, и с минуту Анатолий Анатольевич и шофер стояли без слов: перед ними оказалась пожилая женщина, и, когда сняла шлем, даже седоволосая.

— Ну и ну, — проговорил Анатолий Анатольевич, — только что ругал мальчишку-лихача и сейчас ругаю… но, честное слово, и… восхищен! Вы к нам?

— Просили срочно доставить аэрофотосъемку. Сказали — в лесхозе очень ждут…

— Спасибо… еще раз спасибо, и даже за ваше… лихачество.

Сумка перешла в руки Анатолия Анатольевича. Он принял ее с волнением и принес домой. Переоделся, помылся и сел за работу.

Нелегко было расшифровать съемку.

Пепельница была полна, две непочатые пачки папирос лежали на краю стола, морщинистое лицо склонилось над листами, глаза без устали следили, мозг сопоставлял, высчитывал.

Воздушная съемка подтвердила данные лесников-тропопроходцев. Можно было приниматься за мелиоративные работы, но решили обождать, потому что начал проводить нивелировку Агролеспроект.

Нивелировщики шли параллельными линиями, с интервалами в двести пятьдесят метров.

Книзе встретился с начальником группы и выразил ему свое сомнение:

— Через двести пятьдесят метров?

— Конечно. По инструкции. А то как же?

— В лесу?

— В лесу, как и везде.

— И вы думаете, ваша съемка будет соответствовать подлинному рельефу местности?

— А чему другому она будет соответствовать?

Форменная фуражка сидела глубоко на лбу старшего лесничего, из-под козырька через очки внимательно смотрели небольшие глаза.

— По-моему, ничему, — сказал он. — Но дай вам бог успеха.

Настал час, когда старший лесничий получил данные трассировочных работ и положил рядом со своими схемами. Семьдесят процентов несовпадения! Там, где на местности низина, у них холм. Где холм, у них распадок. И так чуть ли не везде.

Был вечер. Анатолий Анатольевич работал в своем домашнем кабинете в полной тишине. Вышел в сад. Закурил. «Если считать что они правы… Да нет, не может этого быть». Зримо представил себе участок, только что прослеженный на листе бумаги. В натуре на нем было много холмов и холмиков, они создавали живописнейший рельеф, а на съемке Агролеса не было и четвертой части этих возвышенностей.

Но ведь это тоже наука. Что же делать с ее данными?

Отправился в город, в Лесотехническую академию, на кафедру геодезии. Принял Анатолия Анатольевича профессор.

Положил перед ним на стол старший лесничий все три материала — свой «бурачный», воздушной съемки и агролесовский.

Профессор достал лупу и стал рассматривать листы…

— Ну‑с, — проговорил он через некоторое время, — что вы по поводу всего этого думаете и как вы ко всему этому относитесь?

— А по-разному… в зависимости от настроения, — отозвался Анатолий Анатольевич.

Профессор отложил лупу:

— То есть?

— Когда я в плохом настроении, я считаю, что данные Агролеспроекта — это филькина грамота, а когда в хорошем, я говорю себе: вон какую картинку изобразили!

Профессор захохотал.

— Представьте себе, а ведь я с вами согласен. Они шли по лесу через двести пятьдесят метров!.. Вы представляете себе, это в лесу, когда видимость может быть на пять метров! Надо было идти не через двести пятьдесят по-полевому, а через десять, да и не одними параллельными, а и поперечными — надо было сетку создать! — Он откинулся в кресле. — Можете на них в суд подать.

— Зачем же в суд?! Они же не виноваты. Они действовали по инструкции. Вот на того, кто им дал для работы в лесу эту инструкцию, надо подать в суд.

Мелиоративную сеть решили создавать по водостокам.

Эта работа стала основой для проведения дорог, для оздоровления режима леса, для замены менее ценных пород леса более ценными.

О том, как удивился замминистра

Как-то сын написал Анатолию Анатольевичу: «Папа, скоро ли ты выйдешь на пенсию? Думаю, здорово надоели тебе твои леса!»

Анатолий Анатольевич рассказывает мне про письмо и посмеивается. Его, любящего свое большое дело, которое созидает силу и красоту родной земли, подозревают в том, что оно ему надоело!

Осенью в Ленинграде проводилась конференция организаций и учреждений, связанных с лесом.

Книзе сидел в уголку, внимательно слушал и делал пометки в блокноте. Он выступил в конце конференции, и довольно неожиданно — о лесных дорогах: лесные дороги не были предметом обсуждения. Он сказал, что без дорог нельзя сейчас наладить работу в лесу так, как того требуют партия и правительство, то есть жизнь. Раньше у нас были лесовозные дороги. Теперь самый этот термин надо выкинуть.

В зале зашевелились. Кто-то крикнул:

— Не слишком ли смело?

— А вы против смелости? — спросил Анатолий Анатольевич и продолжал: — Товарищи, лес мы снимаем механизмами, а восстанавливаем почти вручную. Работа же по восстановлению более трудоемкая, чем по валке. Что свалишь в час, растишь десятилетиями. Только механизация труда разрешит вопрос лесовосстановления. Машины нужны! А для машин дороги. Скажете: из-за чего шумишь, Книзе?! За дороги уже принялись. Да, принялись, строим! И обходятся такие дороги в сто и двести тысяч километр. Не дешево! Но еще не вся беда в цене, главная в том, что по этой дороге можно пустить грузовик, и грузовик пойдет, а вот трактор, да еще с прицепом, уже не пустишь. Трактор такую дорогостоящую дорогу размолотит… А нам нужны дороги такие, по которым могли бы пройти и машина, и трактор, да и лошадка, потому что и лошадку нет смысла скидывать со счетов. Нам нужны дороги особого профиля. И должен вам сообщить — такие дороги в нашем Сиверском лесхозе уже имеются. И немало. Приезжайте, полюбопытствуйте.

Анатолий Анатольевич стоял на трибуне и говорил неторопливо. Он всегда говорит неторопливо, — пусть каждое слово дойдет до слуха тех, кому оно предназначено. Нужно в корне изменить самый принцип лесного хозяйства… Приезжайте в опытный лесхоз на Сиверскую.

Через некоторое время в лесхоз приехал замминистра. Правда, не потому, что он узнал про это выступление, а по своим делам и обязанностям.

Приехал и прошел в контору. Сразу же беседа коснулась насущных вопросов лесного хозяйства.

— Да, — говорил замминистра, — времена изменились; вас спросят: заготовили вы столько — ну, а сколько вырастили?

Старший лесничий утвердительно кивал головой. И то, как он кивал, как светлело при этом его лицо, с каким удовлетворением обминал он в пальцах папиросу, говорило, как радует его то, что времена теперь изменились.

Когда настала пора ехать на лесные дачи, замминистра спросил:

— А на какой машине мы поедем?

— А вы на какой приехали? — поинтересовался Анатолий Анатольевич.

— К сожалению, на машине, малоподходящей для нашей цели, на «Зиле».

— Почему же «к сожалению»? На «Зиле», если вас устраивает, мы и поедем

— В лес?

— В лес.

Замминистра с любопытством посмотрел на старшего лесничего. А тот стоял и не улыбался, но улыбались его глаза.

— До массива по общей дороге, не знаю, пройдет ли «Зил» — тут дороги всякие, — а вот за массив ручаюсь.

И поехали. Действительно, до массива дорога была «всякая», шли пятнадцать—двадцать километров в час, а как добрались до лесного массива, стрелка спидометра побежала к семидесяти.

Необыкновенно украшает лес хорошая дорога… Она раскрывает глазу великолепие, которое прячет теснота… Вы видите сосны и березы, взметающие в высокие просторы свои прямые стволы, ели, пышно убранные от корня до макушки; вдруг промелькнет, раскинув тонкие темные руки, рябина, а там веселый ярус — лесная молодежь, обретающая силу под защитой старшего поколения.

На лесной дороге в солнечный день на сердце даже самого занятого, самого углубленного в свои дела человека появляется радость, которую иначе не назовешь, как радостью бытия.

Дорога, по которой несся «Зил» замминистра, была достаточно широка, до восьми метров, глубокие кюветы сопровождали ее с обеих сторон, плотное, ровное покрытие из гравия позволяло машине идти легко и, если можно так сказать, с удовольствием. Свернули на боковую дорогу. И здесь не было ни ям, ни выбоин, ни заболочин, хотя недавно прошли сильные дожди.

Замминистра то покачивал головой, то пожимал плечами. Наконец он сказал водителю: «Стой!»

И когда машина остановилась, вышел. Прошелся, притопнул каблуками. Дорога была хороша, удобна и украшала лес.

— Что же это такое, товарищ старший лесничий?.. Откуда у вас эти дороги? Кто вам их строил?

Тон замминистра был строг. Гость был скорее недоволен, чем доволен. И, может быть, поэтому, отвечая, Анатолий Анатольевич немного застеснялся.

— Да мы же и строили… лесхоз.

— Как лесхоз? Я не помню, чтоб мы разрешали лесхозу строить дороги.

— Так точно, разрешения вы не давали, потому что разрешения мы и не спрашивали.

— То есть как это? — с настоящим недоумением спросил замминистра.

— Разрешите пока на этот вопрос не отвечать.

— Хорошо, не отвечайте. А на какие средства вы строили?

— Разрешите и на этот щекотливый вопрос пока умолчать.

— Нет, на этот вопрос умолчать не позволю. Будьте добры ответить: на какие средства вы строили дороги?

— Мы их строили за счет нарушения дисциплины.

— Так! Обрадовали. Какой дисциплины?

— Финансовой. Частично за счет пожарных дорог, частично за счет мелиорации, ну и вложили сюда некоторую долю наших хозяйственных доходов.

— Нечего сказать, герои. И во сколько вам обошлась такая дорога?

— Вы, насколько мне известно, специалист, вы и оцените.

— Оцениваю: не меньше чем в двести тысяч километр.

— Оценили правильно, а обошелся нам километр в пятнадцать тысяч.

Замминистра несколько секунд молчал. Два человека стояли на твердом профиле лесной дороги и смотрели друг на друга. И опять Анатолий Анатольевич не улыбался, хотя улыбались его глаза, а замминистра смотрел с явным недоверием.

— Каким образом в пятнадцать тысяч?

— И даже кое-где в двенадцать. Изменили технологию строительства. Новая технология появилась… из нашего опыта и разумения. И, как видите, мы на эту дорогу без боязни пустим и лошадку, и трактор с прицепом, и многотонную машину.

Гость молчал. С одной стороны, было явно неблагополучно: нарушена финансовая дисциплина… а с другой — дорога проведена!..

Поехали дальше. Гость продолжал молчать. И Анатолий Анатольевич молчал. Нарушив дисциплину, он чувствовал себя совершенно правым.

Подъехали к мосту. Замминистра снова вышел из машины и, прищурившись, осматривал мост. Арочный. Такой пустяковый мост на такой дороге!

— Тоже по собственному разумению и новой технологии строили?

— Так точно.

— Дороги у вас крепкие, а мост карточный.

— Выдерживает тридцать тонн.

Замминистра даже рассердился:

— Ну, знаете ли, товарищ старший лесничий, вы не с дураком разговариваете!

Книзе не обиделся:

— Могу доказать.

— Чем?

— Неподалеку работают два спаренных трактора С‑80 с канавокопателями ЛК А‑2… общий вес двадцать семь тонн. Разрешите пропустить?

— Пропускайте.

Через четверть часа замминистра наблюдал прохождение по мосту тяжелых машин.

Только легкая вибрация тронула мост.

— В общем, черт знает что такое, — сказал замминистра, — но поздравляю, честное слово! Просто здорово! А теперь скажите: почему вы строили без разрешения?

— А если б мы попросили у вас разрешения, вы нам разрешили бы? Не сказали бы: довольствуйтесь пока тем, что имеете?

Замминистра засмеялся:

— Правильно, так и сказали бы.

— И тогда мы стояли бы перед необходимостью двойного нарушения дисциплины: и финансовой, и административной. Тяжеленько было бы. А нарушить пришлось бы, потому что проводить дороги и строить мосты все равно нужно: ведь без дорог, без применения в лесу самой разнообразной техники решение партии и правительства относительно восстановления леса выполнить невозможно.

— Так, так… Ну, а раскройте все-таки секрет: какой принцип вы положили в основу вашей работы?

— А мы действовали по-мужицки… или, если хотите, по законам житейской логики. Как проверяется прочность цепи? Прочностью самого слабого звена, не так ли? С дорогами мы поступаем так: строим и тут же пускаем транспорт. Немедленно выясняется слабое место: вдруг протискиваются колеи, тут выбоины, там вмятины… Эти слабые места сейчас же и укрепляем. Дорогу мы испытываем транспортом. А то закроют строители проезд, а потом хлопот и ремонтов не оберутся. Вот так… без большой науки. Ругать будете, что без науки? Но ведь практика — та же наука, ей-богу…

И смотрел пожилой человек с морщинистым лицом, с седыми усами, но молодыми глазами на своего начальника и посмеивался, и замминистра только развел руками.

На обратном пути говорили о многом: о приросте леса, о производственных цехах в лесхозе, о механизации. Говорили, и замминистра думал: все и везде решает человеческий характер. Характер должен быть творческим и в достижении цели непреклонным. И таким характером, представлялось ему, обладает старший лесничий Сиверского лесхоза.

Химия и ольха

Первозданные леса, куда не ступала нога человека, стоят и стоят себе тысячелетиями. Бурелом, валежник, великаны, упавшие от старости, вывороченные корни, молодые и зрелые деревья, подлесок, жесткие и нежесткие травы, животные, птицы… И только нет человека, а если и есть, то он, далекий от цивилизации, на равных правах со всем остальным живущим, берет от окружающего только то, что ему нужно для поддержания существования. И медленно идет круговорот могучей лесной жизни, и куда она направлена, на какие пути дальнейшей эволюции, кто может сказать?..

Но круговорот лесной жизни, ее медлительный точный ход человек может подчинить другому ритму: он может заставить дерево расти быстрее, может оберечь его от болезней, может одни породы заменить другими. И такое вторжение не нарушит красоты и здоровья лесной жизни, наоборот, будет содействовать и тому и другому.

Дань, которую берет разумный человек с леса, если у берущего есть знание и мера, не страшна лесу. Наука должна быть основанием всех взаимоотношений человека с природой.

Еще до войны у профессора Декатова появилась мысль о химии.

Он проводил опыты на небольших делянках. После войны Игорь Васильевич Шутов, сотрудник Научно-исследовательского института лесного хозяйства, продолжал его дело.

Когда в сорок четвертом году работники лесхоза пришли на свои участки, они застали картину почти полного истребления. Но вот на вырубках пошла ольха, под ее пологом стала прорастать ель.

Ольха хороша тем, что на ее корнях образуются клубеньки, вырабатывающие азот, а плоха тем, что ее широкий лиственный полог, вначале по-матерински опекающий ель, потом начинает затенять ее.

Можно ли найти такой химический состав, который, подсушивая ольху и березу, не повредит ели? Да, конечно.

И через некоторое время нужный состав был найден. Вот он стоит в бутылях. Как его применять? Двигаться пешком по земле, продираться сквозь чащу и опрыскивать вручную?

К этому времени в распоряжении лесхоза уже был самолет. Самолет поднялся в воздух и опрыскал опытные участки. Повяли, засохли ольха и береза. Свет широким потоком ринулся к молодым елям. И медленно растущая ель, которая обычно в год дает два-три сантиметра приросту, стала давать по шестьдесят — восемьдесят сантиметров.

Это была настоящая победа, настоящее торжество, был найден путь к разумному хозяйничанью в лесу.

Не сразу, конечно, все давалось. Сначала производили опыты на маленьких «пристрелочных» площадках, над несколькими десятками деревьев, потом на делянках, потом на больших участках, наконец передавали достигнутые результаты всему лесному хозяйству.

Что еще нужно знать тому, кто пожелает малоценные породы заменить более ценными?

После усыхания ольхи и березы не следует тотчас вырубать их, пусть постоят годика три, создавая для ели ажурную тень, потому что ель, выросшая под чужим покровом, боится яркого света; пусть понежится некоторое время в ажурном свете.

Но еще лучше опрыскивание проводить в два-три приема, применяя вначале неполную дозу химического раствора. Тогда в первый год ольха и береза, теряя крону и значительную часть листвы, пропускают к ели то количество света, которое не пугает ее. Второй и третий заходы самолета дадут уже полное усыхание дерева, и молодая ель, освоившись со светом и теперь уже требуя его, пойдет вверх семимильными шагами.

А воздушно-сухая ольха и береза — отличный материал для ширпотреба, да и дрова исключительные. А дровами русский человек, при всех современных технических облегчениях, любит отапливать свое жилье.

Осматривая опытные участки, Анатолий Анатольевич приметил: эти же химикалии убивают и сорняк. На смену широколистым травам появляются кормовые злаки. И тут уж не моцион скоту, не прогулка на воздухе, а самое доброе питание.

По этому поводу один заинтересованный экскурсант сострил:

— Вы, товарищ старший лесничий, все говорите про лесохозяйственное устройство… Какое лесохозяйственное, у вас же зоотехническое!

Две правды

В питомнике собрались сотрудники. Разговор шел на самую животрепещущую тему: принять на веру рекомендацию академика или не принять.

Питомник окружают высокие деревья, отчего уголки разнообразных культур, то с густыми посадками, то с редкими, то с каскадами цветов на грядах, — кажутся еще уютнее.

Решили проверить: ведь и академику будет приятно получить подтверждение своих мыслей.

Этот случай был еще до войны.

Тогда, взяли двухлетнюю пихту и ель и посадили саженец от саженца на расстоянии в шестнадцать сантиметров и ряд от ряда на том же расстоянии.

Через год сделали новую посадку: расстояние между рядами оставили прежнее, а саженцы посадили в трех-четырех сантиметрах друг от друга.

Разразилась война. Забыты были питомник и опыты, другие задачи встали перед народом. Но после войны, когда сотрудники лесхоза снова занялись своей работой и стали восстанавливать питомник, они увидели, что те саженцы, которые были посажены далеко друг от друга, стали хорошими, сильными деревьями… Деревца же на втором участке захирели.

Анатолий Анатольевич внимательно осмотрел каждое дерево. Для него были ясны ошибки в рекомендации ученого: в первом случае питания для каждого дерева было достаточно, во втором — саженцы переплелись корнями, пищи не хватало, света тоже. Бодрее на этой делянке выглядели крайние деревья — те, которые могли пустить корни на сторону, на свободу.

По мысли же академика, результат должен был получиться иным: именно крайние деревья должны были вырасти чахленькими, ослабевшими в борьбе с чужими видами, остальным полагалось вырасти крепкими, потому что внутривидовой борьбы нет, внутривидовые поддерживают друг друга.

Анатолий Анатольевич долго изучал делянки, рассматривал, почти ощупывал каждое дерево.

С одной стороны, неприятно: учение академика применительно к пихте и ели не подтвердилось. С другой — хорошо, пища для ума: мир необыкновенно сложен и разнообразен. Так наука идет вперед.

Приехал из Москвы товарищ Б. Анатолий Анатольевич повел его в питомник к злополучным участкам.

Б. хотя и был облечен солидными полномочиями и властью, встревожился:

— Анатолий Анатольевич, вы что, с академиком спорите?

— Я спорю? Нисколько. С ним факты спорят.

— Да вы разве не знаете, что тезисы академика утверждены в Москве. Вы что, ревизуете решения Центрального Комитета?

— Я ведь говорю не о своей точке зрения, — тихо сказал Анатолий Анатольевич, — а о фактах. Бывают решения, которые на основании новых фактов приходится отменять.

Б. промолчал. Он долго осматривал питомник, а под конец сказал:

— Не нравится мне ваше упрямство. Мой добрый совет вам: уничтожьте те ваши делянки…

— Дорогой товарищ начальник, — задрожавшим голосом сказал Книзе, — если я, по вашему совету, уничтожу опытные делянки, я обману партию. Вы мне это советуете?

В ту ночь Анатолий Анатольевич спал не так хорошо, как обычно. Ночью было очень тихо, и только поэтому можно было слышать звуки, на которые днем не обращаешь внимания… далекий гудок паровоза, мягкий шумок проносящегося по шоссе грузовика, человеческий голос, позвавший кого-то внизу, под обрывом…

Правильно ли он поступил, отвергнув совет расположенного к нему Б. и даже в какой-то мере последним вопросом его оскорбив?

Из чего исходил Б.? Из житейского опыта, из осторожности, из желания избавить старшего лесничего от неприятностей, потому что всякие бывают характеры и не все академики любят, когда их выводы поправляют рядовые работники.

Подобная житейская мудрость никогда не была свойственна Анатолию Анатольевичу: более того, она возмущала его, вызывала желание всеми силами отстаивать правду.

Он не уничтожил опытных делянок.

Есть люди, которым нравится смотреть в прошлое; есть люди, которые широко раскрытыми глазами смотрят в будущее.

Анатолий Анатольевич принадлежит к последним. Он смотрит в будущее.

Сиверский лесхоз — опытная база Ленинградского научно-исследовательского института лесного хозяйства.

Дерево, леса!

Народное хозяйство не может обойтись без леса.

Здоровье человека не может обойтись без леса.

Красота земли не может обойтись без леса.

Вот что такое лес!

Не жаль отдать ему все свои силы.

Упорство

…Надо собираться в Москву, отстаивать права работников лесхоза. Есть решение правительства о том, что сотрудники опытных хозяйств в системах научно-исследовательских институтов заработную плату получают по повышенным ставкам. Решение есть, а в отношении Сиверского лесхоза оно не выполняется.

Думали, кому отправиться: директору или старшему лесничему?

— Лучше Анатолию Анатольевичу, — сказал лесничий Дружносельского лесничества Николай Максимович, — он чаще бывает в Москве, у него там уже и знакомые есть. Поезжайте и напомните им, что мы, лесоводы, и так совершенно забыты. Наша зарплата в четыре раза ниже, чем у «лесосводов». Экономика экономикой, но труд-то должен в нашей стране уважаться?

— Опять будете обиды припоминать? — прищурился старший лесничий.

— А как же, неужели не обидно? Есть у нас заслуженные учителя, врачи, зоотехники, но нет заслуженного лесовода. Почему?

— Ну, пошел по своей дорожке, — покачал головой Анатолий Анатольевич, — придет день, будем и мы в почете.

— Мне нужен почет сегодня, я сегодня живу.

— Тут мы с вами расходимся. Я собираюсь жить и завтра.

— Анатолий Анатольевич, сдаюсь! Но ведь невнимательное отношение к лесоводам — в сущности невнимательное отношение к лесу. Редко на своем веку я встречал бережливого лесозаготовителя. Чаще — после нас хоть потоп! Помните историю с Макаровым? Какой был крепкий человек, коммунист с чистейшей совестью. Не давал оголять водоразделы. А Пилюлькин, лесозаготовитель, прошляпил, в положенное время ничего толком не организовал и не обеспечил и пошел плакаться в областной комитет: «Только в том случае выполню план, если Макаров даст мне делянки по берегам». И вот Макарова вызывают в обком. И что же? В результате разговора склонил гордую голову Макаров.

— Понимаю вас, у вас сердце болит, — сказал Анатолий Анатольевич, — у меня тоже, да, наверное, и у секретаря обкома болело, когда он убеждал Макарова дать делянки по берегам. Дать их надо было, раз прошляпили… Но с Пилюлькина после этого надо было голову снять, чтоб впредь другим шляпить было неповадно. Что, в глубине души думаю, и было сделано.

Поправил очки и закурил. Он не приходил в смущение от неполадок, он был убежден, что советский человек одолеет их, потому что по самой природе своей он непримирим к неправде, разгильдяйству, халатности…

Анатолий Анатольевич отправился в Москву. Приехал рано утром и поспешил в учреждение, чтобы поговорить на свежую голову с руководящим товарищем.

— Здравствуйте, товарищ Софронов!

— Здравствуйте, товарищ Книзе… Какими заботами?

Анатолий Анатольевич усаживается поплотнее на стул и посвящает Софронова в свои заботы. Он знает Софронова, это внимательный и толковый работник, влюбленный в свое сельское хозяйство, где он серьезный специалист. Но к лесу у него прохладное отношение, не потому, что он его не любит — лес нельзя не любить, — а потому, что ему, как и многим, кажется: «лес и до человека рос, лес растет и нас не спрашивает».

Поэтому, выслушав старшего лесничего, Софронов говорит, поддразнивая своего гостя:

— Вы хотите по зарплате стать вровень с основными работниками сельского хозяйства… Но как вы можете с нашей знатной коровой сравнить вашу захудалую болотную сосенку?

Голос Анатолия Анатольевича задрожал:

— А можем ли мы наши великолепные корабельные рощи сравнивать с вашей захудалой коровенкой, дающей шесть литров молока?

Софронов засмеялся. Через несколько минут он заметил:

— Конечно, вы лесхоз при НИИ, но все же вы лесхоз. Разве вы не знакомы с законами экономики? Экономика — хозяйка, она и диктует.

— Экономика — хозяйка, но она тоже кое-чему подчиняется.

— Хорошо, пусть подчиняется. А где ваши лесхозовские доходы?

— Вся наша беда в том, дорогой Георгий Викторович, — ровным голосом говорит Анатолий Анатольевич, вынимая папиросу и этим привычным делом укрепляя себя, — вся наша беда в том, что до сих пор леса мы рассматриваем как народное достояние, которое можно эксплуатировать без особых затрат. Затраты идут только на средства эксплуатации. Вы спрашивали, где наши лесхозовские доходы? Разрешите мне высказать свои личные соображения по этому поводу. Наша попенная плата равна нулю. Потому что исчисляется она так: стоимость кубометра древесины на рынке — ну, скажем, сто пятьдесят рублей. Вы откидываете рубку, трелевку, перевозку и прочие расходы, а что останется — попенная. А остается одна символика. Так кубометр осины на корню расценен в десять копеек. Полагаю, попенную плату надо выводить совершенно иначе: высчитать, во сколько обходится уход за деревом, чтобы вырастить его, плюс земельная рента и т. д. Вот как надо исчислять попенную оплату. Вы знаете, что заготовителю при недорубе, перерубе или неочистке лесосеки гораздо выгоднее уплатить штраф, чем произвести работу? Надо поднять попенную оплату, тогда у нас будет твердый реальный доход.

— Как говорится, рациональное зерно в ваших словах есть. Вот поставить бы вас руководить главком, так вы быстро навели бы порядок… — Он прищурился. — А вот у себя вы не можете навести порядка.

— То есть?

— Ведь вы опытное хозяйство, ведь вы проводите научную работу, ведь вы существуете для того, чтобы другие следовали вашему примеру…

— Изволите, Георгий Викторович, говорить совершенную истину. Для того и живем.

— Вот вы представили нам план рубки ухода… Ведь бессмысленный план!

— В каком же смысле бессмысленный?

— Мы недавно сделали порубку для ГЭС. Не успели еще участок сдать, а он зарос осиной. Снова надо рубить. Пятьдесят — шестьдесят лет осина сохраняет корнеотпрысковую способность! Вот вы проведете по своим планам рубки ухода, а вас забьет осина.

Анатолий Анатольевич сказал весело:

— А нас не забьет!

— То есть как это вас не забьет?

— И вас не забила бы, если б вы не были бюрократами!

— Товарищ старший лесничий, нельзя ли поосторожней?

— А к чему нам в таких делах осторожность? Вопрос с осиной давно решен.

— Кем решен?

— Нами. Сиверским лесхозом. Нашим НИИ. Поищите у себя в шкафу. Убежден, найдете весь нужный материал.

— Ну, знаете ли… — начал Софронов и не кончил. Встал, направился к шкафу. Открыл, взял стул, уселся и стал вынимать папку за папкой. Делал все это молча. И Анатолий Анатольевич молчал, только достал новую папиросу.

Одну папку Софронов стал листать и читать. Анатолий Анатольевич подошел к нему. Да, это была та самая папка.

— Ну вот, — проговорил он, — наши отчеты хранятся у вас в отделе «Наука», а производство о них ничего не знает. Отсюда и беда с вашей площадкой под ГЭС.

— Да, в самом деле… есть, — смущенно проговорил Софронов. — В самом деле, чертовщина… Положили и не заглянули.

— А все потому, Георгий Викторович, что это лес. Папку по сельскому хозяйству вы не положили бы в шкаф, не прочитав. Что ж, я вас понимаю, сам я на вашем месте, возможно, согрешил бы подобным образом.

— Спасибо за дружескую амнистию, — вздохнул Софронов, — но вернемся к вопросу о повышенных ставках. С одной стороны, вы имеете на них право, потому что вы опытное хозяйство при научно-исследовательском институте. С другой — не имеете, потому что вы лесхоз.

— Так что же нам делать? Кто-то же должен разрубить этот узел!

После размышлений, кто же имеет власть разрубить этот узел, Софронов сказал:

— Замначальника планового отдела Главсельхознауки Министерства сельского хозяйства Союза.

— Даже весь полный титул произнес! — покачал головой Анатолий Анатольевич. — Вы правы, отправлюсь к нему.

— Сколько времени вы рассчитываете еще пробыть в Москве?

— Георгий Викторович, подо мной земля горит. Завтра бы и на поезд!

— Иные командированные любят проживать в Москве… там театр, там выставка, там еще что-нибудь… А вас прямо припекает.

— В отпуск приеду, тогда не будет припекать.

— Ну-ну, ни пуха ни пера у зама…

Замначальника принял Анатолия Анатольевича. Дело требовало внимательного рассмотрения, а старший лесничий хотел немедленного ответа. Есть же и другие дела у заместителя начальника!

— Конечно, — грустно согласился Книзе, — бесконечное множество дел и обязанностей… но тем не менее разрешите мне…

Вынул из папки бланк со штампом «старший лесничий» и, быстро заадресовав его, написал: «Прошу разъяснить мне: имеем мы право получать по ставкам, указанным в постановлении правительства за номером таким-то от числа такого-то… или не имеем?»

И подал замначальника. Тот взглянул и вернул Анатолию Анатольевичу.

— Вижу, мой посетитель перешел в решительное наступление. Но давайте соблюдать форму. Сначала вы должны обратиться к директору НИИ, он — в Федерацию, из Федерации — уже к нам.

— Вы ошибаетесь… я имею полное право обращаться к вам непосредственно.

— Откуда у вас такое право?

Анатолий Анатольевич не без лукавства посмотрел на начальника.

— Право дала мне наша Конституция. В Конституции сказано: любой советский гражданин имеет право обратиться со своим вопросом в любую инстанцию, и там обязаны ответить ему по существу. Это во-первых. Во-вторых, я, старший лесничий, являюсь по положению постоянным заместителем директора и действовать могу самостоятельно в зависимости от обстоятельств. Я в командировке, и такое обстоятельство налицо. Если ответ будет положительный, на этом моя командировка окончится. Если отрицательный, то дорога у меня ляжет в ЦК, и хотя я беспартийный, но дорогу туда найду и думаю, что там выслушают меня со вниманием.

Анатолий Анатольевич говорил, по своей привычке, неторопливо и обстоятельно, давая своему противнику время учесть все «за» и «против».

Заместитель начальника посмотрел на старшего лесничего, утонувшего в просторном кресле, развел руками и засмеялся. И в эту минуту стерлась грань между начальником и подчиненным. В комнате сидели два советских человека, одинаково заинтересованные в общем деле. Замначальника сказал:

— Согласен. Убедили в своем праве. И даже рад сознаться, что убедили. Ответим вам.

— Прошу сейчас, вот на моем отношении…

— Да что вы! — возмутился замначальника. — Министерство не может писать на таких бумажках. Мы ответим вам по всей форме, на пишущей машинке.

Наутро в назначенный час Анатолий Анатольевич получил ответ. Он был положительный.

Немецкая делегация

В НИИ поступило несколько писем с вопросом, почему опытный лесхоз рекомендует возобновление леса по лиственным породам. Могучие сосновые, кедровые, еловые, пихтовые и лиственничные боры вырубаются, а вместо них — лесхоз как будто не возражает — пусть идет осина, ольха, береза? Вот немцы все свои лиственные леса сменили на еловые. И правильно: ель — королева промышленности!

Эти письма читал работник лесной инспекции и совконтроля Коршунец, который счел эти упреки и недоумения законными, а позицию лесхоза бесхозяйственной и по существу вредной.

Коршунец отличался одной очень важной чертой характера: он всегда во всем прежде всего искал недостатки. Что ж, всякие бывают характеры!

Он потребовал ответа от руководителей лесхоза. Но тут произошел случай, который и ответил на этот вопрос.

Приехала немецкая лесная делегация. Члены делегации, деятельные, знающие люди, обошли и объехали угодья лесхоза, а потом признались, что в Германии они попали в беду.

В Германии, когда выяснилось, что ель дает лучший материал для целлюлозно-бумажного производства, уничтожили разнолесье и развели одни ельники. И вот нежданно-негаданно появились беды… Первая — вредитель… На одной породе он набирал такую силу, что одолеть его было невозможно. Вторая беда… Пожары! Да, да, пожары. Оказывается, в культурном, хорошо обихоженном лесу тоже возможны пожары… А огонь в сплошном хвойном лесу без лиственной преграды — катастрофа.

Гости приехали просить осины. Из лиственных она наиболее быстрорастущая… Дайте нам хорошую осину…

«Вот что нам, лесоводам, нужно помнить, — сообщал Анатолий Анатольевич авторам писем: — сплошные хвойные, из поколения в поколение, леса своими корневыми выделениями, а также опадающей хвоей создают в земле закаменелый слой. Соли образуют слой твердый, подобный цементу, который не пропускает воду. Осина и ее листва тоже виновны в этом. А вот береза, например, своей листвой создает отличный мягкий гумус, который великолепно усваивается. При березовых рощах, при березовых прослойках земля никогда не будет истощаться… Поэтому мы не боимся лиственных пород».

Нарушение инструкции

Приехал требовательный начальник. Он ездил по многим хозяйствам, многое там ему не понравилось, а вот в лесхозе многое понравилось, и он почувствовал к его работникам настоящее расположение. И все было бы хорошо, если б не рубки ухода.

По инструкции надо вырубать семнадцать процентов. А в лесхозе в этом вопросе неразбериха. На некоторых участках вырубали не семнадцать, а сорок два процента от массива… А были участки, где и вовсе не производили никакой рубки.

— Что же это такое? — спросил начальник, теряя свое расположение. — Ведь это, извините за выражение, черт знает что такое! Ведь в инструкции ясно сказано: рубки ухода — семнадцать процентов! А у вас что? Кто вам дал право?

Начальник был высокий, дородный человек и с высоты своего роста и своего начальнического авторитета возмущенно смотрел на невысокого, худощавого старшего лесничего. Как же этот щупленький человек не понимает, что над инструкцией умы трудились…

— А вам что? Наплевали на нее? Так, что ли? Еще раз спрашиваю вас. Кто вам дал право?

— Право мне дал Владимир Ильич Ленин, — негромко заговорил Анатолий Анатольевич. — Владимир Ильич сказал: права не даются, а берутся. Вот я и взял свое право. А основанием для этого было то, что я окончил академию. Для чего, по-вашему, я ее кончил? (Тут голос его стал крепнуть, а глаза начали поблескивать.) По-вашему, я кончил ее для того, чтобы слепо выполнять ваши инструкции? Для этого не нужно высшего образования, достаточно среднего. Ликвидируйте, в таком случае, высшую лесную школу. Еще потому нарушил я вашу инструкцию, что имею опыт. Скажите, для чего мне платят за выслугу лет? Для того, чтобы я слепо выполнял ваши инструкции? Выполнять ваши инструкции с успехом может и работник с месячным стажем… Вот по совокупности всех этих обстоятельств я и нарушил вашу инструкцию и впредь буду нарушать, если для пользы дела ее нужно нарушить. В разных условиях должен быть разный процент рубки ухода. Мы учим лесничих самостоятельно думать.

Начальник, который только что рассердился и считал себя совершенно правым в своем гневе, с удивлением смотрел на подчиненного, который вовсе не чувствовал себя подчиненным, и начальник вдруг почувствовал себя гораздо меньшим начальником. И это свое чувство он выразил, сказав:

— Ну и зубастый вы, Анатолий Анатольевич!

— Уж таким меня бог и советская власть создали.

Взятки

В книге жизни записано, что для человеческого здоровья нужен чистый воздух, тишина, чистая вода реки, моря, озера. Солнце не за дымной кисеей. Поэтому иные расчетливые граждане строят вблизи больших городов на лоне природы дома. Они и сами здесь живут, и дачников на постой принимают. Имеют коров, кур, продают молоко и яйца. Народ это в большинстве крепкий, скептически ко всему, что не собственное, относящийся.

— Мы как-никак поддержка людям, — говорил Фролов, который застройщикам клал фундаменты, рубил дома и рыл колодцы. — Вот некуда гражданину детишек вывезти, а я им свой дом. Живите, нагуливайте силенки. Вот молочка хорошего, неразбавленного не хотите ли?.. Конечно, когда у государства будет всего вдосталь и отличного качества, тогда, конечно, мои молочко и яички не потребуются. Но пока государство на этих местах жмется, я могу желающим помочь и обеспечить.

Фролов был высокий, широкоплечий и любил выпить. Вокруг него группировались такие же плотники, столяры, колодезники и жестянщики. Вольные профессии, вольная жизнь!

И этой хорошей, вольной жизни мешал Анатолий Анатольевич. Каким образом? Коров морил! Людям нужно густое, жирное молочко, а старший лесничий не позволял и препятствовал.

Как-то вечером Фролов постучался в пивной ларек. Ларек был уже закрыт, но буфетчица Манька поджидала дружка.

— Нашелся тоже на нашу голову хозяин! — сказал Фролов и плотно закрыл дверь.

Маня работала в ларьке недавно, но уже успела на пивной пене и прочих неясных явлениях киосковой жизни собрать приличную сумму и начала строить дом. Готовясь к этому новому своему общественному положению домовладелицы, важно сдающей дом детскому саду, она почувствовала себя крепко стоящей на ногах, поэтому с посетителями была груба и, желая поскорее достроить дом, взбивала бешеную пену даже самым рискованным гостям. Но Фролову наливала всегда сполна. На то он и был Фролов.

— Нашелся на нашу голову хозяин! Кого он из себя строит? И фамилия какая-то нечеловеческая… Книзе!

— Чешская фамилия, — сказала Манька.

— А ты откуда знаешь?

— Я все, что нужно, знаю… Из Чехии дед его пожаловал. Сначала был ему от царя почет, а потом за революционные дела от ворот поворот: препроводил его в Вятскую тайгу.

— Ишь ты, все узнала!

— Даже про его бабку узнала. Пришла в лавочку за провизией, по-русски еле везет: «Дайте мне шесть ног»… Продавец натурально: «Извольте!» В те времена хозяин требовал от своих продавцов вежливости с покупателями. «Извольте, — говорит, и подает шесть телячьих ног. — Холодное будет замечательное». Бабочка перепугалась, замахала руками: «Шестьнок, шестьнок… Лукин брат…» Продавец ударил себя по лбу: чеснок!

Фролов не засмеялся:

— А внука выродила дрянного.

Еще выпил кружку пива. Пил, но пиво не успокаивало: мешает человек, вот что!

Через полчаса подошел друг и собутыльник Фролова Кругленький.

— Штрафует! — сказал Кругленький. — Меня опять, черт очкастый, оштрафовал, ни в какую не дает выпаса… Все у него потравы да потравы. Лес жалеет! А лес чей? Его, что ли? Народное достояние! Был здесь барон Фредерикс, так и с ним, рассказывают старики, можно было договориться, а с Книзе ни на каком языке.

— А вы пробовали на яичном? — спросила Маня.

— На каком яичном?

— Натурально, на самом свежем. Соберите тыщу свеженьких и снесите.

Кругленький захохотал:

— Смотри — баба, а сообразила!

— Эта баба о всем сообразит.

— А возьмет?

— Неужели?! Ведь не дурак же!

Собрали тысячу яичек. Фролов на ручной тележке доставил их к сараю, где хранились дрова лесничего, сгрузил и отправился в контору.

Вошел в кабинет весело и развязно. Не здороваясь, нагнулся к старшему лесничему, сидевшему в глубоком кресле, и сказал:

— Тысячу еще тепленьких, из-под курочек… — И, видя, что Книзе не понимает, пояснил: — Тебе! Ешь, поправляйся! А нам выпас!.. Ведь без выпаса нам, как говорят русские, каюк-каючок…

Фролов смотрел прямо в глаза старшему лесничему и подмигивал.

Старший лесничий встал. Он любил носить форму, как бы сообщать всем о своей причастности к необходимому, прекрасному и величественному в нашей жизни — к лесу, — и сейчас не только его седая голова, глаза, потерявшие мягкость, и голос, особенно медленно произносивший слова, но и сама форма лесничего старалась вразумить человека.

— Зря это вы, товарищ Фролов, у меня этого не водится…

Фроловские брови дрогнули:

— Мало, что ли?

— Не водится, товарищ Фролов, хоть десять тысяч — а не водится!.. Тот лес, куда вы гоняете коров, надо беречь… Там ценный молодняк, а ведь коровы его вытопчут…

— Мало, что ли, леса в России, что ты так об этом молоднячке печешься?

— Видите ли, товарищ Фролов. Нам привычно ценить сталь, чугун, уголь… А лес что?! Леса в России много… Много ли, мало, товарищ Фролов, но лес — ценнейшее народное достояние. Ясно?

— А выгода с этого у тебя будет большая?

— Кто как на выгоду смотрит.

— Ты за дурачка меня не считай, Анатолий Анатольевич, чтоб я тебе поверил. Просто ты зуб на всех нас имеешь, а вот откуда он, этот зуб, нам не понять.

— За что у меня может быть на вас зуб? — нахмурился старший лесничий. — Разве вот за эти яички? Подумай сам — вздумал меня купить, а я не продажный. Так вот, выпас в этих местах не будет разрешен. Если будете пускать коров, будем штрафовать.

Фролов крякнул, кепку сдвинул на затылок, брови его недоуменно поползли на лоб, а глаза стали рассматривать папиросу, которую он разминал пальцами.

— Добром это не кончится… Вспомнишь меня, да будет поздно.

— Ладно, будь здоров. Память у меня на все хорошая.

Всю следующую неделю Анатолий Анатольевич провел в лесах. Дождик моросил без устали. Он сеялся из ровных, серых, безнадежных туч, которые как будто даже и не двигались по небесным просторам.

Зашел на участок экскаваторщика Александрова. Любопытный человек этот Михаил Александрович. На войне водил самоходку, а сейчас кроме своей прямой профессии имеет еще сто профессий. И во всех делах, которые поручаешь ему, работает отлично.

Сеется дождик на мелкий соснячок да березнячок, на обширное кочковатое болото, которое нужно осушить. Великое дело — осушение, сколько доброй земли тогда высвободится. Сеется дождик, низкое небо вот-вот сядет на самое болото.

— Здорово, Михаил Александрович!

Александров высунулся из кабинки:

— Это хорошо, Анатолий Анатольевич, что вы пришли, а то меня сомнение берет.

— Какое же сомнение тебя берет?

Сомнение у Александрова было следующее: экскаватор после окончания работы он ставил на лежаки. Утром приходил, а экскаватор успевал за ночь погрузиться в воду по самую кабину… Часа три провозится Александров, пока выведет машину из погружения. Копает, а дна не видит, потому что болото здесь такое, что только вода журчит под гусеницами да под ковшом. Единственный выход — вести работу по направлению стрелы и ковша.

Проработает день, поставит машину на лежаки и оглядит содеянное: везде ровными валками лежит выбранная земля. Все в порядке. Удовлетворение Александрова не в том, что норма перевыполнена, а в том, что сработал он хорошо. Придет домой, переделает домашнюю и всякую иную работу, ляжет спать, наутро снова на болото, к своему экскаватору, а глубокой канавы, а ровных валков из выбранной вчера земли — ничего этого уже нет. Земля осела, все выглядит округло. Не канава, а пустячная ложбинка.

— Так какое же у тебя сомнение, Михаил Александрович?

— А такое… Вот вы пришли и смотрите мою работу… Что это за работа? — спросите. — Разве так можно работать? Ведь ты поставлен канавы рыть, а разве это канава?

— Ты напрасно беспокоишься. Я человек все-таки понимающий… Как твое мнение? Наверное, я так не скажу.

— Вы-то, Анатолий Анатольевич, может быть, и не скажете, а вам скажут: какого работника ты держишь!

— Не беспокойся, уж как-нибудь отчитаюсь. А тебе дам совет: поставил тебя лесничий на участок… канавы ты прокапываешь, а профиля не даешь. Не бейся сейчас над профилем, продолжай работу, твоя сегодняшняя канава сделает свое дело, вернешься сюда через год и все закончишь.

Осмотрел участок и пошел дальше. Анатолий Анатольевич и болото любит. На болоте тоже огромная жизнь. Каждая сфагновая кочка — целый мир. А ягоды?.. Особенно клюква… замечательная ягода, северный виноград. Ведь она годами может храниться дома в ведре с водой… Лоси любят болото, многие птицы любят болото… Все хорошо в лесу, и болото хорошо. Но хоть оно и хорошо, лучше не иметь его.

За болотом началась песчаная гривка, и из этой песчаной гривки уходили в небо великолепные сосны. Стремясь к свету, они сбрасывали нижние ветви, оставаясь только с серовато-зелеными пушистыми макушками.

На корнях огромной сосны сидел Лукьянов, помощник местного лесничего.

— Погода-то, Лукьянов, не очень радует.

— Погода от господа бога, следовательно, всегда хорошая.

— Не скажи, как раз погода — область, где господь бог не достиг математической точности и продолжает экспериментировать, и здесь человеку придется ему подсобить… Ну что ж, пошли, посмотрим наши делянки.

— Вы, Анатолий Анатольевич, одеты очень легкомысленно: дождь, а вы в одной курточке…

Анатолий Анатольевич посмотрел на тяжелый намокший брезентовый плащ Лукьянова.

— Видишь ли, товарищ Лукьянов, в лесу от дождя все равно никуда не денешься, это мы с тобой знаем хорошо. Вот выхожу я утром на крыльцо, смотрю… на целый день зарядил миленький! Брать плащ? Через полчаса он встанет колом и весить будет тонну. Хватит куртки, ведь в лесу я все время в движении, не продрогну. А как приду вечером на кордон или домой, — все с себя долой, обсушусь, стакан горячего чаю и на печь. На печь обязательно.

— И не кашляете?

— Никогда за всю жизнь, Лукьянов, не было случая, чтоб я простудился в лесу. Ну что ж, пошли, посмотрим наши делянки.

— Можно и пойти, только вы сами сказали, что погода не радует.

— Да уж как-нибудь, Лукьянов, да уж как-нибудь…

Суходольная гривка тянулась с километр. Сквозь перелесок в стороне что-то свежо желтеет. Анатолий Анатольевич свернул туда. Штабеля! Что за штабеля? Откуда? Здесь не должно быть никаких штабелей.

— Лукьянов, кто же это заготовляет?

— Анатолий Анатольевич, так церковь же!

В прошлом месяце лесхоз получил распоряжение отпустить шестьдесят кубометров деловой древесины церкви, что на Сиверской, на Красной улице: епархия намерена строить жилой дом для священнослужителей. Анатолий Анатольевич вместе с Лукьяновым выбрал для церковников делянку.

— Какая церковь? — удивился он сейчас. — Разве мы эту делянку отвели для церкви?

Лукьянов побагровел и отвел глаза в сторону.

— Та-ак, — протянул Анатолий Анатольевич. — Понятно. Это ты им устроил. Неужели за пол-литра? Все не можешь себя преодолеть?

Лукьянов сказал глухо:

— За пол-литра… не устоял. Простите.

Анатолий Анатольевич долго молчал, ссутулясь и опираясь на палку. К палке подбежали два больших муравья, ознакомились и бросились в стороны…

— Я‑то, может быть, и простил бы, — сказал старший лесничий, — да лес не простит. Вот он лежит в штабелях, а ему еще расти да расти… Ты надеялся, что я сюда не загляну. А разве ты меньше моего должен беречь лес?

Лукьянов молчал. Они стояли перед золотистыми штабелями молодой сосны.

— Подавай заявление, проси освободить тебя «по собственному желанию». Если не подашь, возбуждаю против тебя дело.

— Вот вы так всегда, Анатолий Анатольевич, — заговорил Лукьянов, — насмотрелся я уже на вашу работу, никогда вы не войдете в положение… Вы знаете, что у меня дети…

Анатолий Анатольевич, вынимавший из портсигара папиросу, положил ее обратно:

— А ты, Лукьянов, когда за пол-литра делал преступление, думал о своих детях? Не могу я входить в то положение, которое ты создал своей приверженностью к водке.

Книзе шел по едва намеченной тропе. Лукьянов на пять шагов сзади. Когда перешли распадочек, в котором лежали два огромных серых валуна, Лукьянов сказал:

— Вы добьетесь до худого своим бессердечием к людям. Вы каменный.

— Не к людям я каменный, а к безобразиям, что творят люди.

— А вы слышали, что говорят про вас?

— Вот скажешь, так услышу.

— Хотят привести вас к полному окончанию…

Старший лесничий остановился:

— Ты это, что ли, хочешь?

— Вы с шуточками, а я не про шуточки. Меня сейчас обидели, кезевских обидели.

— Это Фролова?

— А хотя бы…

— Ну, знаешь ли, Лукьянов!..

И пошел широким шагом. Дождь усилился.

Все следующие дни, все две недели продолжались дожди, то мелкие, то крупные. И настроение у людей, даже любящих всякую погоду, было пасмурное.

В один из этих пасмурных дней уборщица Феня прикрыла дверь в кабинет, куда Анатолий Анатольевич только что вошел, и сказала шепотом:

— Анатолий Анатольевич, не показывайтесь вы, ради бога, в Кезево по вечерам…

— А что такое?

— Добрые люди просили: скажи ты ему, чтоб вечером не показывался в Кезеве…

— Фролов, что ли?

— Говорят про Фролова.

— И ты о том же, кукушечка!

Но от разговора все-таки остался неприятный осадок. Память подсказывала схожие случаи: на Дальнем Востоке, в одном из заповедников, браконьеры убили директора, в другом — обходчика. На Волге… убить самого рыболовного инспектора не удалось, так убили двух членов его семьи. Жажда обогащения мутит разум у иных людей.

Но не потворствовать же им!

«Но не потворствовать же им», — повторил он эту фразу лесничему Жеймо, когда они сидели на берегу Орлинского озера, разговаривая о своих лесных делах и о характерах людей, с которыми приходится встречаться. В Орлинском лесничестве как раз производились рубки, и лесничий подчас тоже выдерживал натиск недобрых человеческих желаний.

В конце месяца случилось Книзе возвращаться поздним, часов в одиннадцать, вечером с Дивенской. Целый день не ел, не пил, устал страшно. Мучила жажда… А нет ли в Кезеве какого-нибудь незакрытого ларька?!

Идет по кезевской улице, но все ларьки уже закрыты… Впрочем, в одном сквозь щели свет!

Подошел — поют, и на гармошке! Не очень приятно, но что поделать, открыл дверь и вошел. Вся честная компания на месте: и Фролов, и Кругленький, и прочие — человек шесть.

Первое желание было — захлопнуть дверь и уйти. Но перешагнул порог, оглядел всех и буфетчице:

— Налейте кружку пива… не пил целый день…

— Гражданин, буфет закрыт, — высоким голосом сказала Манька.

— Как же закрыт, вот же люди пьют!

— Это вас не касается, что они пьют. Повторяю: буфет закрыт, прошу вас, гражданин, выйти.

А в это время гармонь, конечно, смолкла, и песня смолкла. Компания во все глаза смотрела на Книзе. Только он открыл дверь, чтобы уйти, Фролов крикнул:

— Постой, лесничий! Манька, две кружки!..

Манька заломалась:

— Я же сказала, буфет закрыт.

— Манька! — повысил голос Фролов. — Ты меня знаешь, налей две кружки!

Манька передернула плечами, однако две кружки налила.

— Прошу, гражданин лесничий, — пригласил Фролов, — садитесь и угощайтесь.

Анатолий Анатольевич осторожно принял полную кружку.

— Сесть я, Фролов, не сяду, потому что, если человек весь день был на ногах и сядет, ему уж не подняться. А за пиво спасибо, но не обижайтесь, платить я привык сам…

Фролов тоже встал. Четверть часа они стояли, пили небольшими глотками пиво и беседовали о сиверских делах и о политике. Потом Анатолий Анатольевич расплатился и пошел домой.

Как-то месяца через два встретил Фролова на улице. Поздоровались.

— Дело прошлое, — сказал Книзе. — Ну, а если б я тогда захлопнул дверь и убежал, как бы вы тогда?

— Плохо вам тогда было бы, Анатолий Анатольевич!

История с церковной делянкой кончилась так: лесхоз наложил на церковь десять тысяч штрафу. Через несколько дней после этого в кабинет вошел сам отец-настоятель. Посмотрел на угол, икон не нашел, однако же перекрестился.

— Садитесь, батюшка, чем могу служить?

— Гражданин старший лесничий, вы меня удивили необыкновенно. Штраф в десять тысяч, это за что же?

— За порубку в незаконном месте.

— Только за то, что порубка в другом месте?! Неужели за одно перенесение места надо столько платить? Вы нас прямо разденете. Побойтесь бога!

— Вы же не боялись бога, батюшка, когда благословляли расход на пол-литра, чтоб соблазнить человека? Помните предупреждение Евангелия: худо будет тому, кто соблазнит единого из малых сих?

Батюшка, защищаясь, выставил перед собою ладони:

— Я здесь ни при чем, это староста… Сам удивлен, он у меня такой богобоязненный, приходит и говорит: все в порядке, все улажено, будем валить там, где для нас весьма и весьма удобно…

— И вы не полюбопытствовали, как он этого добился?

— Любопытство — большой грех, — поучительно сказал настоятель. — Гражданин старший лесничий, Анатолий Анатольевич! Давайте полюбовно… пять тысяч!

Книзе не мог сдержать улыбки:

— Батюшка, здесь не лавочка и не церковь, здесь не торгуются, есть государственная такса.

Настоятель прошелся по кабинету широким, не пастырским шагом. Это был человек любопытной биографии. В дни революции красногвардеец, он окончил в Кремле курсы красных командиров. Потом пошел по торговой сети, потом спустился до духовной дороги, и она привела его настоятелем в сиверскую церковь.

Пройдясь по кабинету и вернув себе душевное равновесие, батюшка решил наступать с другого фланга. Он перевел разговор на философию и стал цитировать по-гречески из греческих философов. Ему, очевидно, хотелось показать свою значительность. Старший лесничий должен понять, что не может такой культурный человек, как он, заниматься мелким мошенничеством.

Анатолий Анатольевич выслушал цитаты, вынул из коробки папиросу и заговорил, как он всегда в таких случаях говорил, — с паузами, чтобы усилить впечатление, а себе доставить маленькое удовольствие.

— Вы, батюшка, неправильно цитируете… по-гречески эта цитата звучит вот так (он произнес греческую фразу!)… Кроме того, вы перепутали авторов: Аристофана приняли за Аристотеля.

Анатолий Анатольевич получил «свое маленькое удовольствие»: лицо настоятеля отобразило настоящую растерянность.

— Да, я знаю и греческий, и латынь, — сказал Книзе. — Мой отец преподавал классические языки в гимназии. И «Отче наш», и «Верую», да и литургию смогу вам сейчас прочесть наизусть… А вот ваш староста наблудит, потом прокланяется на амвоне и пробормочет сто раз «господи помилуй», вы грехи с него и снимете.

— Бывает, бывает, — упавшим голосом согласился батюшка, — но вы поступаете жестоко. Ведь мы не частники, мы тоже государственная организация.

Это был ход неожиданный, и Анатолий Анатольевич прищурился:

— Это каким же образом?

— Управление церкви где? При Совете Министров… Имеет наш митрополит казенную машину? Имеет. Во всякого рода политических и общественных делах, даже на праздновании новогодней елки в Кремле, церковь представительна? Представительна… — И смотрел наивными и дерзкими глазами.

— Вы что-то здесь опять путаете. А где вы держите свои деньги — в банке или в сберкассе?

— В сберкассе.

— Ну где вы видели, чтобы государственное учреждение держало свои средства в сберкассе; оно имеет счет в банке. Вы не государственная организация, а общественная, добровольное общество. Итак, советую вам, не откладывая, перевести со своей сберкнижки на счет райфинотдела указанные десять тысяч, прийти ко мне и показать: «Вот, деньги переведены». Или вы предпочтете ждать, пока райфинотдел распорядится списать их принудительно?..

— Зачем же принудительно? Мы сами переведем деньги, — вздохнул батюшка.

— Ну, тогда все в порядке. Желаю всего лучшего.

Открытие Коршунца

Коршунец после войны работал в Германии, в группе советских войск. Вернувшись, стал директором гостиницы. Но его не увлекало подобное поприще, его тянуло к лесу, в делах которого он считал себя специалистом.

Через некоторое время он перешел в областное управление лесного хозяйства.

Есть люди с повышенным чувством самоуважения. Что ж, когда человек думает о себе хорошо, ему приятнее жить. Но, думая о себе хорошо, самоуважающий обычно зорко стоит на страже отношений к себе всех других. И тут возможны осложнения.

Как-то Коршунец заметил, что сосны на опушке богаче ветвями и на них больше шишек.

Об этом своем открытии он сообщил на ученом совете НИИ и предложил прореживать лесные массивы просеками, чтобы побольше было опушек. Тогда будет изобилие нижних ветвей, шишек и естественный самосев на прореженные полосы.

— А у вас, — говорил Коршунец, — просто расхищение народных средств. Килограмм сосновых семян обходится в двести рублей. Если же присчитать стоимость сушки, отделения крылатки и сортировки, то даже и больше.

— Бухгалтерия правильная, — заметил профессор Стратанович, — а предложение ваше о кулисах неправильное.

— Потому, что оно исходит не от вас? Поставим опыты.

— Потому, что оно исходит не от знания дела, — сказал Анатолий Анатольевич, — разрешите мне, как практику, разъяснить вам. Ну хорошо, устроим мы кулисы. Но, товарищ Коршунец, для того чтобы сосна дала нижнюю крону, надо с первых годов ее существования поставить ее в условия свободного освещения. А если прорежать массивы взрослых деревьев, все равно перед нами будут только одни оперенные макушки. Не так ли, товарищи?

— Будут великолепные колонны, — улыбнулся директор НИИ, — красиво будет, но не будет ни ветвей, ни шишек.

— Дальше разъясняю… хорошо, устроили кулисы. Так кулисы, по-вашему, и останутся кулисами, то есть тем местом, куда богато плодоносящая сосна забросит свои семена? А вы забыли про травянистый покров? Трава застелет всю просеку. Ни одно семечко не пробьется через броню из травы. Значит, нужна раскорчевка, а потом и вспашка, а потом придется и поборонить… Ну, хорошо, все сделали, раскорчевали, вспахали, поборонили… а семени-то нет!.. Ведь вы не забыли, как плодоносит сосна? Для того чтобы появилось семечко, нужно два с половиной года. Да еще и высчитать трудно, когда будут урожайные эти два с половиной года, чтобы подгадать с корчевкой, вспашкой и боронованием. В наших условиях, многоуважаемый товарищ Коршунец, все это будет стоить тысячи две с половиной на гектар… Дороговато…

Ученый совет не принял рекомендации о просеках.

Коршунец обиделся. На что? Ведь он был неправ. Но, уважая себя, обиделся на то, что перед всеми обнаружились его плохие знания. Сознаться? Учиться? Да чему учиться и у кого? Разве он глупее других? Увидим еще, кто глупее, а кто умнее!

Обиделся и затаил недоброе против НИИ и лесхоза. «Я вам докажу», — так на обычный язык можно было перевести его чувства.

Так подчас происходит с человеком. Иной даже сам не отдает себе отчета, как все это складывается в его сознании. Впрочем, есть и такие люди, которые искренне убеждены, что они всегда правы, а другие всегда неправы.

Шишкосушилка

Черняев, инженер Гатчинского лесхоза, изобрел передвижную шишкосушилку.

Она была удачно сконструирована, удобна и должна была иметь практический успех.

Профессор Стратанович поздравил Черняева:

— Поздравляю… зеленый семафор шишкосушилке Черняева.

Инженер кисло улыбнулся и поправил:

— Шишкосушилке Черняева — Коршунца.

Профессор внимательно посмотрел на кисло улыбающегося и спросил:

— Откуда двойная фамилия?

— Не догадываетесь?

— Я обо всем могу догадаться… а все же?

— Как раз то, о чем вы догадываетесь.

О двойной фамилии стало известно в институте и в лесхозе.

Беспокойный характер привел Анатолия Анатольевича к Коршунцу. Рабочий день кончался, никого в кабинете Коршунца, кроме хозяина, не было.

— Какими судьбами, Анатолий Анатольевич? Что хорошего?

Анатолий Анатольевич в таких случаях любил приступать к делу сразу:

— Есть хорошее, а есть и плохое.

Коршунец готовился уходить домой и был настроен добродушно.

— Так начнем с нехорошего, чтобы под конец оставить хорошее.

— А я все-таки сделаю наоборот, начну с хорошего, с шишкосушилки Черняева. Хороша сушилка?

Коршунец мельком взглянул на старшего лесничего.

— Хороша.

— А вот к ней добавили нехороший хвостик… вашу фамилию.

Секунду Коршунец молчал, потом отяжелевшими губами произнес:

— Не понимаю…

— Шишкосушилка изобретена инженером Черняевым, почему же ей присвоена еще и ваша фамилия? Насколько мне известно, в работе вы не принимали никакого участия.

Коршунец откинулся в кресле, открыл ящик стола, нашел коробку с папиросами, спички, стал закуривать, закурил, выпустил дым высоко, под самую люстру, и все это делал, не глядя на сидевшего перед ним лесничего, а рассматривая обломанный уголок карниза.

— Так в чем, собственно, дело? Черняев ведь не возражает.

— А я возражаю.

— Вы? Вы что, с Черняевым вошли в пай?

Книзе сказал резко:

— Я возражаю потому, что это ложь: вы не принимали участия в изобретении шишкосушилки.

Коршунец сел поглубже в кресло, правым коленом уперся в край стола.

— Интересно! Значит, Черняев передумал и подослал вас?

— Меня, как вы называете, подослала ненависть ко всякого рода лжи и махинациям. Не изобретали, так и не примазывайтесь к изобретению.

В комнате стало очень тихо.

— Странный вы человек, — заговорил Коршунец примирительно. — Откуда вы, с какой планеты?

Теперь и Анатолий Анатольевич сел поглубже в кресло и тоже вынул папиросу.

— Странный вы человек, — продолжал Коршунец. — Жизнь слагается не из одних убеждений и прямых линий. Без меня и моей помощи черняевской шишкосушилке не будет хода. Никуда ее не внедрят. С реализацией изобретений у нас, сами знаете, не так просто. Если б я не помог Черняеву изготовить его сушилку, никакой сушилки не было бы. Была бы пачка чертежей, а не сушилка. И если я таким образом помог появлению на свет сушилки, разве я не могу пожелать, чтоб об этом стало известно через присвоение ей также и моего имени?

— Не можете! — резко сказал Книзе. — Помогать изготовлению сушилки выбыли обязаны как начальник! Это ваша обязанность.

— Много обязанностей возлагаете вы на начальников. Этак я могу в них запутаться. Жизнь, Анатолий Анатольевич, слагается из очень многого, отношения людей очень сложны. И на любой случай в кодексе морали не напасешься параграфов. Я вас понимаю, вы прямолинейнейший человек. Вы понимаете все так: это правда, а это ложь. Это можно, а этого нельзя.

— Да, это правда, а это ложь. Это можно, а этого нельзя.

— Нелегко вам, должно быть, живется… И в семье нелегко.

— Спасибо за заботу… А фамилию свою с черняевской шишкосушилки вам придется снять.

После паузы:

— Идите… вы знаете куда… — проговорил Коршунец.

— Мне легко ходить, — усмехнулся Анатолий Анатольевич, — потому что я знаю, где правда, а где ложь.

Надел фуражку и, не прощаясь, вышел.

Однако для того чтоб шишкосушилка вышла в свет под своей родной фамилией «Черняева», понадобилось еще вмешательство и профессора Стратановича, и старшего научного сотрудника НИИ Заборовского: упорен был Коршунец в своем желании «быть впереди».

О сосне и изобретении Жеймо

В начале июня зацветает сосна. Первыми раскрываются мужские цветы, ярко-зеленые, на краях веток. Дует ветерок, летит пыльца… «Сосна пылит!» — говорят про такую сосну.

Скромные женские цветы таятся в глубине веток. Пройдет по лесу лесовод, приметит много мужских и женских цветов… ну, будет нынче хороший урожай шишек!..

А урожая нет. Почему? А потому, что по неведомой причине женские цветы запоздали распуститься и пыльца развеялась попусту.

Можно ли было предугадать беду? И можно и нельзя. Можно потому, что на цветение действуют те метеорологические условия, что были во второй половине июля и первой августа, в момент закладки почек, и нельзя потому, что метеорологические условия мы еще не научились по-настоящему предугадывать.

В дождливое лето в нашей зоне женские почки не закладываются; однако бывает, что и закладываются.

После закладки почек наступает период покоя, длится он до следующего мая.

Если весна хорошая, заморозков нет, в оплодотворенном женском цветке начнет созревать шишка. До полного развития она потребует еще год.

За это время многое может случиться в природе, и поэтому очень трудно и подчас даже невозможно предугадать урожай.

Когда на ученом совете в НИИ выступали против ненужности опытов с кулисами Коршунца, выступали еще и потому, что в лесхозе уже были проведены подобные опыты.

Раскорчевывали делянки, освобождали землю и засевали ее семенами сосны. Семена давали всходы… сплошной зеленый ковер!

Радовался сеятель. Но проходил год, и картина менялась: исчезал сплошной зеленый ковер, середину его занимала мертвая коричневая сушь. Жили только окраины. Такая овчинка не стоила выделки. Коршунец утверждал: при его кулисной системе питомники не нужны, семена сами будут выпадать и обсеменять участок и тяжелый труд по сбору семян отпадет. А толк-то какой? Обсемененная таким образом делянка давала нищенский прирост.

И вот тогда над этими вопросами задумался лесничий Викентий Викентьевич Жеймо.

Он, как и старший лесничий, любил лес бескорыстной любовью. Ему хотелось знать все, что касалось этого могучего организма нашей земли; он был не только лесничим, но и студентом-заочником на пятом курсе вуза. Он не только наблюдал жизнь леса, но и много думал над рационализацией лесного хозяйства.

Его неустанная работа и занятость вызывали насмешки Потапова, лесника соседнего лесничества.

Потапов одобрял левый заработок, который приходил к нему то в виде величавого зава овощной базой, то в лице директора магазина или магазинчика, а подчас и председателя артели.

Участки под застройку всеми упомянутыми лицами получены. Надо строиться. Есть разрешение на порубку такого-то количества леса… Но ведь не всегда для заготовителя место удобное (вспомним историю с настоятелем церкви)… да и нельзя ли побольше?.. в документе указано столько-то, а нельзя ли еще полстолько! Ведь можно?

Если Левый заработок имел дело непосредственно с Жеймо, тот отвечал:

— Нельзя, гражданин.

— Но почему же? — и после паузы: — Ведь не даром…

— Нельзя, гражданин!..

— Я не скуп, вы не пожалеете…

— Нельзя, гражданин, я лес жалею…

— Лес жалеете? А в газеты чуть ли не каждую неделю писатели, журналисты и простые советские люди пишут о том, как у нас истребляют леса. Миллионы кубометров не вывозят, топят, гноят, и это повсеместно! А я у вас прошу лишних два десятка кубометров для маленького дома, и вы жалеете. Ведь потопят, сгноят, не вывезут!

Часто Левый заработок действовал через Потапова. Лесник приходил к знакомому лесничему, приносил водку и закуску. Он любил, идя в гости, приносить угощение, подчеркивая свое благополучие и независимость. Кроме того, он обо всем имел собственное, как он говорил, мнение.

— Ты мне не подсовывай готовенького, — поучал он Жеймо, — за тебя подумали, за тебя написали, а ты повторяешь.

— А какое же у тебя по этому поводу собственное мнение, Афанасий?

— Очень простое. Заключается она в том, что есть люди, для которых самое важное идея… вот, например, для тебя. Люди живут хлебом, водкой, хозяйством, чтобы крепко стоять на ногах, а тебе на все это наплевать, ты живешь идеей. Ну что ж, и живи. Но ты хочешь, чтоб и все остальные жили только идеей, а уж это, извини, дурь. Ты пропагандируешь меня так: если все станут бороться за идею, то мы быстро достигнем всеобщего благополучия. Когда-то Лев Николаевич Толстой проповедовал: если каждый будет творить только добро, то на земле незамедлительно наступит рай. Но один критик посмеялся над великим писателем: ведь это утопия, чтоб все люди вдруг стали добрыми! Не станут они вдруг! То же самое, думается мне, и про идейность… Кто идейный, тот идейный, а все вдруг идейными не станут. А раз все в один миг идейными не станут, то всеобщее благополучие настанет не скоро, и приходится человеку заботиться о себе. Вот у тебя с твоей Раисой четверо ребят. Вместе вы учились в лесном техникуме — хорошо. А теперь она работает не по специальности, на стекольном заводе, но не в этом, впрочем, дело, а в том, что при большой семье она на стороне деньги выколачивает. Хорошо ли? А все из-за твоей идейности… Так вот, Викентий, был у тебя только что порядочный человек, он хочет законного — чтобы на земле ему было удобно и радостно, — и просил тебя пособить ему по малости, с тем что и он тебе тоже пособит, а ты, как бычок, всеми четырьмя ногами уперся…

Жеймо и Потапов сидят в большой комнате. Дом недавно срублен, струганые, неоштукатуренные стены создают особую приятность, они дышат, и воздух в комнате особого, доброго качества. И стол некрашеный, но сделан так любовно, что просто не хочется живую древесную ткань прикрыть краской или клеенкой. А у окна второй стол, на нем книги, конспекты, зачетные работы.

Потапов пьет водку стаканчиками, перед Жеймо стопочка на полглотка, два таких полглотка он уже сделал.

— Ты что же молчишь и меня не пропагандируешь? — спросил наконец Потапов.

В это время в комнату вошла Раиса. Слова Потапова она услышала еще за порогом.

— Что вас, Афанасий, пропагандировать, ведь вы справедливые слова называете пропагандой!

— Я лесник, а живу лучше вас.

— Поймите, вы — человек старого мира, а мы зовем вас в новый. Все то, что вы говорите, что отстаиваете, хорошо было для старого мира, для нового не годится никуда.

— Послушать вас, так мы перестали быть людьми. А вот скажите: поощряется у нас материальная заинтересованность или не поощряется?

— Поощряется.

— А материальная заинтересованность — это старый мир или новый? По-моему, старый, и, думается, даже вы не станете отрицать, что старый. Значит, старый и новый мир идут рядком, и подчас не разберешь, где новый, а где старый. Вот помочь человеку, по-моему, да и по-вашему, — это уж никак не старый мир, а твой муженек подводит так, что это старый.

Потапов вылил остаток водки в стакан и выпил.

Жеймо сказал:

— Ты умный человек и пользуешься словами для того, чтобы напустить туман. Лес мы и так отпускаем дешевле дешевого, твой же порядочный человек хочет сунуть мне полсотни и взять все даром.

— Беда с этими идейными, — вздохнул Потапов, отрезал крупный кусок сала и положил в рот.

— Рая правду говорит, — продолжал Жеймо: — жить так, как жило старое человечество, нельзя, всю землю погубим. Просвета нет. Ну представь себе, что не было бы нашей революции. Как бы человечество устраивалось со своим будущим? Ведь безнадежно! Единственная цель — личное благополучие, а от такой цели даже миллиардеры пускают себе пулю в лоб.

— Понес! — махнул рукой Потапов. Он встал и прошелся по комнате. — А эта что у тебя за приспособление… товарищ лесничий?

— Не соображаешь? Ты же лесник…

— Соображаю, что вроде пылесоса… разве у тебя в лесу много пыли?..

— Вот когда ты в следующий раз придешь без водки и закуски, я тебе все объясню.

— А теперь не хочешь? Как же — орлинский лесничий! А я всего-навсего лесник!..

— Не дури, Потапов!.. Приходи в следующий раз.

Но следующего раза уже не было, через несколько дней Потапова похоронили.

Он все-таки помог своему Порядочному человеку, Левому заработку. Они отправились в лес, нагрузили огромную с прицепом машину, нагрузили от жадности сверх меры, и после этого Потапов потребовал: «Работа тяжелая: ставь!» Порядочный человек поставил. Выпили, закусили. Пора отправляться. А Порядочный человек никак не может расстаться с лесом, видит — стоит чудесная сосна, ровная, золотисто-красная, только кроной, как кудрявой головой, в небе помавает.

— Еще эту, Афанасий!

— Эх, глаза завидущие… да ладно, свалим…

Свалили. И еще три такие свалили, потому что Порядочный человек вынул из мешка вторую бутылку… уважил! Ну и его уважили.

Нагрузили машину выше бортов… скрепить хлысты скрепили, да после вина не очень слушались руки.

Шофер завел мотор. Порядочный человек сел в кабину, Потапов взгромоздился на хлысты, два грузчика тоже, машина тронулась. Дорога была — тряская лесная дорога, мысли водителя рассеивались, и, когда машина переезжала каменистое ложе ручья, плохо скрепленные бревна посыпались, грузчики успели соскочить, а задремавшего Потапова бревна понесли с собой, навалились на него и раздавили.

Так окончилась жизнь Потапова.

А пылесос, который он приметил в углу комнаты, на самом деле был не пылесос, а семясос, изобретение Викентия Викентьевича.

Семена сосны созревают в феврале — марте. В это время еще лежит снег, дуют ветры. От ветра больше всего достается опушкам, где наиболее пышны кроны сосен и больше всего шишек. Мартовский ветер подхватывает и несет семена. Они касаются снега, скользят, несутся… если встретят ямочку, залягут, семечко на семечко… Можно их собрать? Да! Но как, чем? Пальцами?

Викентий Викентьевич, скитаясь весной по лесным опушкам, пришел к выводу, что легкое сосновое семечко нетрудно взять пылесосом. Конечно, не пылесосом, а прибором, сконструированным по принципу пылесоса.

Но в лесу нет электроэнергии… как быть? Жеймо вышел из положения, придумав систему колесиков. Разные по величине колесики передавали друг другу все большую силу вращения, создавая необходимый вакуум и, следовательно, всасывающую силу.

На конце прибора шланг, по нему поток воздуха увлекал семена в мешочек.

Аппарат работал превосходно, он подбирал не только кучки семян в ложбинках, но и любое отдельное семечко.

Аппарат работал превосходно, а продуктивность его была ничтожна!.. Огромное количество семян ветер уносил вдаль, через пологие ямки и бугорки.

Викентий Викентьевич шел на лыжах; возвращаясь, он увидел: его старая лыжня полна семян… Лыжня оказалась великолепной семясобирательницей.

Так и нужно делать: вдоль опушки прокладывать две-три глубокие лыжни… ну, а в лесу нужно смотреть во все глаза: чуть заметил скопление семян, приставляй шланг и верти ручку.

Разве такое дело не интереснее, товарищ Потапов, твоей материальной заинтересованности? Это тоже материальная заинтересованность, но как она не похожа на ту, которая раньше времени открыла перед тобой могилу.

Мулла — дай!

Есть такой восточный анекдот: мулла упал в воду и стал тонуть. К пруду бросился прихожанин, лег на живот, протянул руку: «Мулла, дай свою!»

Мулла в ужасе отпрянул и тут же захлебнулся. Второй прихожанин сказал первому:

— Ну не дурак ли ты! Ты крикнул мулле: «Мулла, дай!» Разве можно мулле говорить «дай»?!

Он поспешил к пруду, протянул руку и закричал:

— На, мулла, бери!

Мулла сейчас же ухватился за руку и был спасен.

Раньше обычное отношение к лесхозам у всех учреждений и организаций было подобно отношению муллы к своим прихожанам: «Лесхоз, дай!.. Дай и только дай!»

Древесину дай, сенокос дай, рабочих во время уборочной дай.

Никто никогда не говорил: «Лесхоз, тебе надо? На, бери».

Так было до февраля пятьдесят пятого года, когда мы пересмотрели свои взгляды на лес. Брать древесину — да, нужно, но тут же нужно и восполнять убыль, восстанавливать лес, наше замечательное народное достояние.

И давно пора промышленности по-настоящему обратить внимание на лесные нужды.

Вот, к примеру, химикалии… Ведь достать их лесному хозяйству, если б оно захотело воспользоваться опытом Сиверского лесхоза, невозможно. Нет их.

Для сельского хозяйства есть химикалии, для лесного нет.

Без механизации не добиться перелома в лесном хозяйстве, но механизмов, нужных лесу, почти нет.

Общепринятые марки экскаваторов непригодны для работы в лесу. Ковш их не дает канавы нужного профиля. К каждому ковшу приходится прикреплять рабочих с лопатами. Механизация весьма и весьма относительная.

Лесничий Онцовского лесничества М. В. Пятин изобрел новый ковш; ковш прошел все испытания, демонстрировался на Выставке достижений народного хозяйства, а серийного выпуска его до сих пор нет.

Лесхозы давно требуют новый канавокопатель. И он создан. Но (и это достойно удивления!) на все лесхозы отпустили его только двадцать пять штук, остальные переданы в дорожные организации. Нет слов, дороги важны, но и лесами пренебрегать далее невозможно.

А корчевальная машина, изобретенная сотрудником НИИ Албяковым? Она вытягивает пень любых размеров. Очень остроумная машина, вызывающая одобрение всех, кто с ней знакомится. Она уже работает на Цейлоне, завтра ее отправляют в Непал. Но к сожалению, в родных лесах ее еще недостаточно.

Трудные разговоры

Разговор принял не тот характер, который был бы естествен в данном случае.

Лесхоз добился прироста древесины на двадцать—двадцать пять процентов против указанных в решении правительства пятнадцати процентов, и в срок в два раза быстрейший.

Значит, открыты пути для всего лесного хозяйства страны — приезжайте, смотрите, перенимайте…

Дорог собственными силами проведено немало километров… Казалось бы, представителю Комиссии советского контроля нельзя было пройти мимо всех этих реальных достижений, но он в лице товарища Шубина, доброго знакомого Коршунца, отнесся к ним равнодушно и прошел мимо.

Шубина интересовали только недостатки, и, когда нащупать сколько-нибудь значительных ему не удалось, он сказал недовольно:

— Смотрю внимательно, а больших промахов, больших неполадок у вас не вижу… а ведь они есть… Хитро прикрылись, товарищ Книзе.

— Разве мы прикрываемся? — удивился старший лесничий.

— А будто нет?.. А я вот раскопал. Зачем даете непроверенные рекомендации?

— То есть?

— Вы рекомендуете подсушивать осину. В Тихвинском лесхозе по вашей рекомендации подсушили триста га, а теперь не знают, что с ней делать. Виноваты вы или нет?

— В том, что они подсушили, или в том, что не знают, что с ней делать?

— Я с вами, Анатолий Анатольевич, говорю серьезно.

— А я вопрос задаю еще серьезнее. Если в Тихвине осину подсушили, а подсушив, не знают, что с ней делать, значит, что-то недодумали они в процессе подсушки. Шаблон виноват!

— При чем тут шаблон?

— А вот при чем. Совет действительно был дан, а свой ум к совету не был приложен. Мы советуем подсушивать осину, у которой на стволах грибок, которая не имеет народнохозяйственного значения, у которой раскидистая крона, а под ней ельничек… В этом случае речь идет о замене лесных пород: вместо осины — ель. Конечно, можно осину не подсушивать, а вырубать, но дело в том — и это вам отлично известно, — что даже от сгнившего корня осина дает отпрыски, выбросит стволик, потом листву, перегонит в росте елочки и затенит их. А химическое подсушивание губит дерево вместе с корнями. Подсушенное дерево можно годика через три спилить. Можно, конечно, спилить осину и не подсушивая, но тогда нужно химически обработать пни. А тихвинцы что? Подсушить подсушили, а о дальнейшем совета не спросили, сами умом не раскинули и теперь не знают, что делать. Дрова из подсушенной, простоявшей три года на корню осины первейшие. Потребители будут в ноги кланяться, если им разъяснить, какое перед ними топливо.

Могу вам рассказать эпизодик из времен моего детства на берегах Вятки. Ну, кто тогда не знал, как худо топить печи осиновыми дровами! Почему же, думаю, по берегам реки штабеля только осиновых дров? К штабелям подходят пароходы, забирают и уходят в свое дальнейшее плавание, легонько дымя из труб, а в топках сгорают дрянные осиновые дрова.

— Дядя, почему пароходы берут не березовые, не сосновые дрова, а осину? — приставал я к леснику. Лесник не мог мне ответить. Ответил пароходный кочегар.

— Осина — великое дерево, — сказал он мне. — Если топить сухой осиной, трубу не надо чистить, сажи не будет, а если сажа была раньше от твоих березовых дров, осиновый огонь сожжет ее. Что же касается жара… хорошо высушенные осиновые дрова жару дадут не меньше березы.

— Вот вы всегда так, — проговорил недовольно Шубин, — вам сделаешь замечание, а вы в наступление.

Они разговаривали, идя по лесной дороге, и Анатолий Анатольевич даже остановился:

— Да ведь ваше замечание гроша ломаного не стоит!

— Вы уже и ругаться начали?

— И не думал. Ругательства мне вообще несвойственны, о чем я подчас даже сожалею. Просто я надеялся, что вы хоть немножко да порадуетесь нашим успехам, ведь все-таки они есть. А вам во что бы то ни стало подай недостатки! Не без того, чтоб их не было. Есть, но не вопиющие, и не следует делать того, что делаете вы: подозревать, что мы великие хитрецы и подлюги и преискусно все наши недостатки замаскировали. Ничего мы не маскировали. Ищите! Найдете, кроме тех, что мы сами знаем, — в ноги поклонимся… А я, между прочим, думал, что вы, как представитель советского контроля, — ведь это великое дело — советский контроль! — могли бы нам посодействовать в одном деле: лесхоз считает, что на своей территории он должен быть полным хозяином, включая сюда и охоту.

Шубин пожал плечами:

— Лесхоз — хозяин охоты? Барские у вас замашки. Вотчинник вы, дорогой товарищ Книзе! Тогда в лесу и поохотиться будет нельзя — не допустите, будете царствовать… Экие у вас, в самом деле, феодальные замашки… К собственничеству не тем, так другим боком хотите прикоснуться?!

Брови старшего лесничего приподнялись, морщины поползли по лбу.

— Вотчинник! Феодальные замашки! Прикоснуться к собственности? — Голос его задрожал от сдерживаемого волнения… — Да, я собственник, оголтелый, стопроцентный, непримиримый! Я собственник всего. Все мое!.. Понятно вам, товарищ Шубин? Лес мой, зверь в лесу мой, дорога, по которой мы идем, и Сиверская, и Ленинград, и сама Москва — все мое… И я никому этого не отдам, и до последней капли крови буду драться за это мое достояние и за то, чтоб оно цвело, а не хирело!..

Два человека стояли на лесной дороге, среди возносящихся в голубую бездну сосен, молодых елей и высоких белых берез, среди необыкновенной торжественности могучего леса, и лицо старшего, морщинистое, кирпичное от солнца и ветра, стало еще более кирпичным, а лицо молодого порозовело.

— Понятно? — спросил Книзе. — В разъяснение нашей, то есть всех лесхозов, позиции — я беру на себя смелость говорить от имени всех лесхозов, — должен сказать, что лес — это не только деревья и кустики, это вся почва и вся фауна… причем в строжайшем и сложнейшем взаимодействии. Да будет вам известно, если вам это до сего дня не известно, что лесовод — это прежде всего биолог, а не феодал или вотчинник. Сорок лет в Советском Союзе мы восстанавливали лосиное племя. Сейчас лосей много… Я их частенько встречаю… Вот выехал вчера ранним утром на Киевское шоссе, еду в Ленинград, а из лесной чащи у деревни Старое Поддубье вышел лось. Да какой лось, — лосище! Вышел, остановился, рога закинул на спину, смотрит, наблюдает, не боится… Вот это зрелище. И, смею утверждать, даже — счастье!

— Лоси стали вредить лесу! — заметил Шубин.

— Они могут вредить лесу, потому что лесничий над ними не хозяин. Но если б охотничье хозяйство было в наших руках, мы смогли бы перевести лосей в другие районы, и комплекс лесной жизни сохранялся бы… Конечно, не все варианты живого должны быть предметом нашей заботы. В процессе своего великого шествия жизнь производит отбор, одно оставляет и усовершенствует, другое бросает в общий перемол, но те явления жизни, которые, принимая участие в комплексе всего сейчас существующего, достигли известной высоты, эти явления человек должен оберегать, потому что исчезновение их нарушает равновесие в природе. Вы, вероятно, слышали о бедствии, постигшем охотников в Западной Европе. Чтоб на их долю доставались все куропатки, охотнички уничтожили пернатых хищников и лисиц. И что ж? — Куропаток не стало…

Раньше хищники в первую очередь поедали тех птичек, что побольнее да послабее, а хищников не стало — больная куропатка и пошла заражать подруг… Знаю, в Подмосковье жалуются: лоси объедают питомники. А почему бы зимой не подкармливать лосей? Почему бы пару кустиков не подбросить на те участки, где они кормятся? Вот все и будет в порядке. Но ведь лоси не наши, не лесхозовские, они в распоряжении охоты, а у охоты один метод — отстрелять! И то, что мы растили сорок лет, шустрые любители ликвидируют за сезон. Дают у нас лицензию на отстрел, а думаете, кто-нибудь следит, кто будет убит? Встречает молодец самку — бьет ее, встречает лосенка — бьет его. А старый самец, который уже и к воспроизведению неспособен, тот от пули уходит, он-то поосторожнее молодого!

— Ваши соображения не лишены, как говорится, основания… Ставьте вопрос широко, для всего Советского Союза, — поддержим.

— Я полагал бы не ставить вопрос сразу для всего Советского Союза… ведь мы опытный лесхоз, поведем комплексное хозяйство, посмотрим, что и как, а потом уже и будем ставить вопрос для всего Советского Союза.

— Если только для вашего лесхоза, поддерживать не будем, — сказал Шубин.

— Но почему? Ведь опытное хозяйство как раз и существует для производства опытов. Опыт должен подтвердить нашу точку зрения…

— А вы не учите меня, товарищ Книзе!

— Почему не учить, если вы в этом вопросе не соображаете?

— Попрошу вас поосторожнее выбирать выражения.

— Я люблю называть вещи своими именами. Повторяю: животное, птица, насекомое — все участвуют в жизни леса, все имеют значение для биологического равновесия, нет случайных, необоснованных явлений в лесу, и наблюдение за ними человека, умение пользоваться законами жизни могут дать только положительные результаты. Неправильно разделять то, что в жизни неразделимо.

— Спасибо за лекцию… Однако я остаюсь при своей точке зрения.

«У вас не точка зрения, а кочка», — вспомнил Анатолий Анатольевич слова М. Горького, хотел сказать, но промолчал.

Акта обследования в лесхозе так и не получили. Совершенно случайно его увидел директор института в одно из посещений обкома. Прочел.

Ничего положительного ни в работе института, ни в работе лесхоза комиссия не обнаружила.

— Как же так, — спросил директор у товарища, на столе у которого обнаружил акт, — даже в деятельности лесхоза ничего положительного?

— По-видимому, обследователи останавливались только на отрицательном, чтобы можно было налечь на исправление и учить на ошибках…

— Но ведь в нашей стране учат не только на отрицательных примерах, но и на положительных. На Выставке достижений народного хозяйства мы представлены к премии. Ведь в таких случаях изучают предмет вдоль и поперек. Конечно, и в работе лесхоза есть недостатки. Например, не везде надлежащим образом оформлены участки, не везде прибиты пояснительные дощечки, не везде после рубки убираются остатки, но оставляют их, измельчив, и таким образом содействуют скорейшему образованию плодородного слоя… А относительно того, что лесхоз занят не научно-производственными задачами, а меркантильными делами, продажей древесины да своими мастерскими… Да, лесхоз имеет цеха ширпотреба. После войны лесхозу были прежде всего нужны рабочие, и не сезонные, а постоянные, знающие и любящие лес. Как же быть? Сметами и штатными расписаниями рабочие в лесхозах не предусмотрены. По штатному расписанию лесхозу положена охрана. Но ведь охрана должна охранять, она не может работать.

Вышли из положения так: поставили при лесничествах небольшие лесопильные заводы… Выпускали доски, горбыль, дровяной швырок, кровельную щепу, ящичную тару, ручки к штопору…

Зимой рабочие заняты на производстве, летом выходят в леса. Зимой получают по производственным ставкам, летом — по ставкам работников лесхоза. Организация ширпотреба не только дает рабочим нормальный годовой заработок, она дает возможность строить жилые дома, конторы, кордоны, производственные помещения и не висеть на шее у государства. Не так это уж и плохо… Это первое, что мне приходит в голову по поводу более чем странных обвинений комиссии. Что же касается всего остального, то разрешите мне хоть снять копию с этого документа…

Коршунец выпускает коготки

Министерство деятельно взялось за подготовку кадров. За год лесхоз посетило пятьсот двадцать девять специалистов, были проведены четыре отечественных и один международный семинар. Семинары были по восстановлению леса, по рубкам ухода, по замене пород менее ценных более ценными.

Все те, кто прошел через высшие лесные курсы в Пушкине под Москвой, заканчивая учебу, приезжали на экскурсию в опытный лесхоз.

Приехал и Коршунец, потому что он тоже прошел курсы в Пушкине. Приехал, хотя и возражал.

— Мне незачем ехать, — говорил он, — я этот лесхоз вдоль и поперек знаю…

Однако исключения для него не сделали.

Руководил экскурсией Анатолий Анатольевич. Приехали на делянку кедра, ели, лиственницы. На богатой почве этой делянки без материальных затрат, только с помощью меча Колесова, получали превосходные результаты.

Двое рабочих — один вонзал клин в землю, другой быстро помещал в трещину саженец и отаптывал землю. Притопчет сапогом — и все.

Сажали молоднячок, три-четыре саженца между лапами пней ели. Почему? Да потому, что корни ели выделяют много органических питательных веществ; перегнивая, они создают молодому деревцу великолепную питательную среду.

Сажали таким способом на гектар до пяти тысяч деревцов вместо десяти тысяч, рекомендуемых инструкцией.

Коршунец, хотя и хорошо знал лесхоз, этого не знал, удивился и простоте посадки, и некучности посадки. И, видя результаты, сказал: «Хорошо! В самом деле, у нас с механизацией в лесхозах неважно, меч Колесова может еще весьма и весьма пригодиться».

Экскурсия была многолюдная; зашел разговор и о сплошной рубке.

— А знаете, откуда по нашей стране пошла сплошная рубка? — спросил Анатолий Анатольевич. — От нас, отсюда, с Сиверской. Еще в двадцать девятом году мы стали делать опыты со сплошной рубкой. Мы сплошь вырубали кварталы. Но этой вырубке предшествовало внимательнейшее изучение почвы, растительности, влажности… Прежде чем подвергнуть сплошной рубке участок, где имелся избыток влаги, мы производили осушение… На одной делянке остаток мы собирали в кучи и сжигали, на другой разбрасывали, на третьей разбрасывали, раскрошив, на четвертой сразу после рубки проводили осушительную сеть… На шестидесяти гектарах мы как-то оставили тысячу четыреста семенников. Через год налетел ураган, повалил наших производителей, но те уже успели сделать свое дело; на вырубке сразу же восстановился сосновый лес. Множество вариантов, непрестанное изучение!.. При неукоснительном выполнении ряда лесотехнических требований сплошная рубка не опасна и даже полезна, но при халатности и наплевательстве, что обычно имеет место у наших заготовителей, она превращается в большое зло. Она быстро дает план выполнения, но плана восстановления дать не может. Как, например, на севере — а основные наши лесные массивы на севере, — после сплошной рубки без предварительного осушения можно восстановить лес? Ведь сплошная рубка приведет к немедленному заболачиванию почвы. Сеять на болоте? Каким хотите способом сейте, — семена в болоте не приживутся.

И вот перед нами вопрос: что же, в конце концов, выгоднее: сплошная рубка, дающая более легкий выход деловой древесины, но необыкновенно затрудняющая и удорожающая возобновление лесов, или выгоднее несколько затруднить рубку, но зато не иметь забот по возобновлению леса, которое можно приблизить к почти естественному?

Коршунец все это слушал. Довольное выражение лица, появившееся у него после демонстрации посадок при помощи меча Колесова, сменилось хмурым.

Почему? Да потому, что возникли новые мысли, которые показались ему более убедительными, чем прежние, тем более что они подтверждали его плохое мнение о НИИ и лесхозе.

Несколько человек рассматривали молодое деревцо, посаженное между лапами пней. Коршунец подошел к ним и сказал:

— В век техники ручкой учат работать! И это механизированный лесхоз! На кой только черт экскурсантов привезли сюда?!

Лесничий Пацюркевич заметил:

— Мы учим, как не сидеть сложа руки в том случае, если нет техники, и как с небольшими затратами…

— А мы не нищие! — прервал его Коршунец. — Что значит нет техники?! Техника будет, раз она нужна. Откуда такое неверие? Нет техники!.. В какой стране мы с вами живем? И потом, почему у вас нет раскорчевки? Вы лесничий…

Анатолий Анатольевич, который стоял с другой группой, сделал к Коршунцу несколько шагов:

— Я же объяснил: раскорчевки нет потому, что между пнями мы как раз и сажаем.

На делянке, крепенькие, хорошие, стояли годовые культуры; ни один саженец не пропал.

Но Коршунец уже не хотел удовлетвориться объяснениями.

— Вы всё нарушаете, — крикнул он Пацюркевичу, — это у вас и у вашего старшего лесничего в системе.

— А вы потрудитесь не делать подобных замечаний! — тоже крикнул Пацюркевич. — Я вам не подчинен!

— Товарищи, не спорить и, тем более, не ссориться! Сейчас едем на делянку, разработанную по способу, который люб товарищу Коршунцу.

Вторая делянка была недалеко. Поле было раскорчевано, не было оставлено ни одного пня, все было прибрано, и высажено на гектаре, согласно инструкции, десять тысяч саженцев. Прошел после посадки год. Деревца стояли хилые, едва цепляющиеся за жизнь, и уцелело из десяти тысяч всего тысячи две.

Вот вам, товарищ Коршунец, и участок сплошной корчевки. Надо применяться к условиям и обстоятельствам.

Разоблачение Коршунца

В феврале в главке было совещание. Съехались представители НИИ, высших лесных учебных заведений, представители от заинтересованных учреждений и инстанций. Обсуждали планы и оценивали деятельность институтов и лесхозов.

НИИ лесного хозяйства получил во всех выступлениях положительную оценку, особенно в практической деятельности, опирающейся на опытный лесхоз.

Совещание закончилось, и вдруг девятого февраля участники коллегии главка получили приглашение на обсуждение крупных недостатков в работе НИИ и опытного лесхоза, вскрытых комиссией советского контроля и ревизией Ленинградской лесной инспекции.

Только вчера говорили о достижениях и успехах, а сегодня о крупных недостатках?.. Но всякое бывает в жизни.

Заседание открыл начальник главка, коротко сообщивший о выводах комиссии, смысл которых был тот, что институт и его опытное хозяйство не годятся никуда.

Разъяснить выводы встал Коршунец и разъяснял долго и обстоятельно.

— Товарищ Коршунец, — спросил начальник, — а сколько человек было у вас в комиссии?

— Семнадцать!

— Материалы в комиссии обсуждались?

Коршунец замялся:

— Вы знаете, я не знаю…

— Товарищ Коршунец, вы работник нашей инспекции, и я попрошу вас, будьте точны: обсуждались материалы или не обсуждались?

— Припоминаю: да, обсуждались.

— Всеми семнадцатью членами?

— Восемью, — негромко сказал Коршунец.

Голос с места поправил:

— Семью!

— И эти семь человек единогласно утвердили документ?!

Коршунец смотрел в окошко, через которое видел стены, окна, крыши… Наконец сказал:

— Были возражения.

— А подписали все семеро?

Коршунец стал вглядываться в то же окно.

— Повторяю вопрос: подписали все семеро?

— Кажется, четверо.

Голос с места:

— Трое!

— Так! Из семнадцати — трое.

Поднялся начальник лесоустроительных экспедиций:

— Я отказался подписать, потому что документ, представленный мне, искажал, по моему мнению, действительное положение вещей.

— Кто же тогда подписал?

— Коршунец, Шубин — председатель комиссии — и доцент Лесотехнической академии Лавров.

— Товарищ Лавров, вы, значит, согласны?

— Я не был согласен, но мне обещали изменить формулировки, а теперь я вижу, что они не изменены.

— Как же вы, руководитель кафедры, могли поступить так неосторожно? Итак, три подписи из семнадцати. Материал не обсуждался, общественности НИИ представлен не был; ведь эти методы вашей комиссии ничего общего не имеют с советскими методами! Такой акт мы даже и обсуждать не можем. Но так как со времени создания документа прошло полгода и так как работники института и лесхоза крайне взволнованы в результате всего этого происшествия, то, думается мне, документ следует обсудить…

Коршунец взял слово для справки.

— Не я, товарищи, автор документа. Документ одобрен обкомом партии.

— Всем обкомом или бюро обкома?

— Нет…

— Кем же?

— Инструктором.

— Товарищ Коршунец, представлять обком и действовать от его имени могут секретари обкома. С каких это пор инструкторы стали представлять обком? Вот просит слова секретарь партийной организации НИИ; пожалуйста, товарищ.

Секретарь говорит медленно, ему трудно — ведь надо высказывать подозрения в честности человека, ведь надо обвинять, а это всегда тяжело. К сожалению, ему и всем в НИИ ясно, что Коршунцем руководили корыстолюбивые желания: он хотел стать директором НИИ, сняв нынешнего директора.

Коршунец крикнул тонким голосом:

— Клевета! Грязнейшая! Как вы смеете?!

Все стихло в зале. Председатель перелистывал бумаги. Наконец он сказал:

— Я познакомился с некоторыми документами, весьма меня удивившими. Ваша специальность, товарищ Коршунец, по полученному вами образованию?

— В анкете ясно сказано: я лесной специалист.

— Где получили образование?

— В Ленинграде.

— В каком учебном заведении?

— Я окончил Институт народного хозяйства. Лесное отделение.

— В вашей анкете написано именно так… а вот копия вашего диплома. Согласно полученному вами диплому, вы окончили торговый факультет… Посмотрим, какие же дисциплины вы проходили… Из всех дисциплин только одна имеет некоторое отношение к лесу… это основы лесного товароведения… Согласитесь, этого мало для того, чтобы считать себя лесоводом. По окончании института вам присвоили звание инженера-плановика… Согласитесь, что вы не имеете никакого отношения к лесу, и достойно удивления и всяческого порицания, что вы заняли ответственное место в лесной инспекции… Делаем вывод: мы несерьезно относимся к подбору кадров. Освежить придется нам наши кадры.

Коршунец больше не смотрел в окно. Он рассматривал половицу. Все в зале смотрели на него, а он смотрел на половицу. Еще вчера, уверенный в себе, он «проводил работу» среди сотрудников главка, формируя нужное ему мнение о лесхозе и НИИ. Уже была заготовлена соответствующая резолюция. Что случилось? Почему начальник стал вникать во все?.. Диплом его, Коршунца!.. Он преодолел себя, поднял голову и сказал глухо:

— Я возражаю… Секретарь оклеветал меня… Если я и ошибался, то просто потому, что ошибался. Каждый человек может ошибиться… а побуждения у меня были самые чистые…

Председатель несколько секунд пристально разглядывал Коршунца, потом показал ему и всему залу бумагу:

— Ваша подпись?

Коршунец подошел:

— Моя.

Начальник главка прочел характеристику директора НИИ, написанную Коршунцем. Характеристика уничтожала директора.

— Итак, в этой своей точке зрения вы убеждены чистосердечно?

— Совершенно! Это моя точка зрения… У него много недостатков… Двадцать пять лет директорствует! Засиделся… Я… бескорыстно…

— Та-ак… Но вспомним: недавно вы были у меня. Вы сообщили мне, что, по мнению ленинградской общественности, директор НИИ должен быть снят. «А есть кандидат на его место?» — спросил я. «Есть», — ответили вы. «Кто?» — «Таким кандидатом ленинградская общественность называет меня». — «И как… вы согласны занять этот пост?» — «Я согласен», — ответили вы. Такой разговор был у нас с вами. Как же вы отрицаете свою заинтересованность в деле, которое вы затеяли?

— Я не так говорил.

— Ах, вы не так говорили, я неправильно вас понял?! Значит, сейчас вы будете отрицать то, что говорили мне вот у этого самого стола?

Коршунец стоял. Потом сел. Потом стал тереть ладонью затылок.

— Товарищи, — обратился к собранию председатель, — стоит ли нам тратить время на разбор и обсуждение этого документа?!

У ревизора

Старший ревизор лесной инспекции пригласил к себе Анатолия Анатольевича.

— Все хорошо, Анатолий Анатольевич, что кончается хорошо. Для вас все окончилось хорошо. Коршунец имел заднюю мысль, это несомненно. Но ведь по существу у вас много недостатков. Например, вы козыряете приростом. А у вас на этом участке как раз неуспех.

— Каким образом?

— Вы козыряете мелиорацией и рубками ухода, которые помогают вам дать замечательный прирост, а ведь это чистое очковтирательство.

И смотрел на Книзе торжествующим, разоблачающим взглядом.

Старший лесничий глаз не опустил. Что они выражали в этот момент? Ревизор, уверенный в своей победе, считал, что они выражают чувства человека, пойманного с поличным.

— Что-то не понимаю, — проговорил Книзе.

— В 1928 году общий ваш запас древесины был два миллиона триста кубометров — два и три десятых кубометра прироста в год на гектар.

— Правильно.

— В сорок девятом году общий запас равнялся двум миллионам семистам пятидесяти кубометрам; средний прирост на гектар два и четыре десятых кубометра, или пять процентов. В пятьдесят девятом году общий запас — три миллиона пятьсот тысяч кубометров, средний прирост два и девять десятых кубометра, или двадцать один процент; но ведь, Анатолий Анатольевич, общий запас ваш в пятьдесят девятом году должен был составить пять миллионов кубометров, а не три с половиною.

Анатолий Анатольевич редко терялся, но тут растерялся.

— Знаете, — проговорил он, — я плохо воспринимаю выкладки на слух, дайте взглянуть глазами. Покажите, откуда у вас взялись эти пять миллионов.

Не сразу дал ему свои выкладки ревизор. Долго недовольно разыскивал бумажки… Наконец положил на стол перед старшим лесничим.

Через десять минут тот развел руками, глаза его блеснули:

— Помилуйте, кто же так считает?

— А что?

— Вы взяли наши самые высокие показатели, которых мы добились в прошлом году, и повернули их вспять, на тридцать лет назад. Повернули и сделали вывод: если б все тридцать лет лесхоз имел такой прирост, как в пятьдесят девятом году, то у него должно было бы быть сейчас пять миллионов кубометров древесины. Да разве в ходе вашей мысли есть хоть доля логики? Подумайте сами: путем огромного и умного — да, умного — труда мы в прошлом году добились прироста на двадцать один процент, научились его давать, и вместо того чтоб рассчитать от него вперед, вы рассчитали назад.

Теперь растерялся ревизор.

— Да разве так?

— Ну как же не так?.. Берите карандаш и повторите расчеты.

Инспекторы, которые, оставив работу, слушали разговор, переглянулись.

Старший ревизор склонился над листком. Не прошло и пяти минут, как он воскликнул:

— Черт возьми, в самом деле чепуха… кто-то считал да просчитался.

— А я вам скажу кто! — сказал Книзе. — Подсунули?

Инспекторы захохотали.

— Ладно, — примирительно сказал ревизор, — а вот насчет столбов вам записано правильно. Ведь не везде стоят?

— Уже стоят везде. И даже допущена такая роскошь: выкрашены масляной краской.

— Хорошо. А вот вам записано серьезное: вы постоянно нарушаете инструкции!

— Дорогой товарищ! Мы же опытный лесхоз! Если б мы всегда придерживались инструкций, каким же мы были бы опытным лесхозом? Ведь там, где мы нарушаем инструкцию, мы как раз опыт и ставим.

— Упрямый вы человек! — вздохнул старший ревизор.

— Какое же это упрямство?

— Ладно. А вот вам записано, что на делянке сплошной рубки вы посадили дуб…

— И правильно сделали. Смена пород для сохранения плодородия почвы обязательна. Или смешанный лес, или смена пород. Мы посадили дуб на богатой почве. Дуб будет хороший. На средней почве лучше было бы посадить березу, на средней дуб был бы хилым…

Вышка

С весной у работников леса наступает пора беспокойства: уходят в тайгу экспедиции, туристы, охотники, и все зажигают костры. А курение, а брошенная спичка, непотушенный окурок?.. И вот лесовики идут, слушают, нюхают: не потянет ли дымком… С тревогой ждут сигнала: на таком-то участке, в таком-то квадрате — пожар.

Вышка наблюдения должна быть легка в постройке и удобна для подъема.

В лесхозе две вышки. Принцип действия у них один, но конструкции несколько разные.

Мачты высотою в тридцать семь метров… Общее у них то, что срощены они из трех могучих стволов и намертво на фундаментах держат их могучие растяжки. По мачте перекладины. Внизу на одной из мачт два блока, на первом — велосипедное седло, на втором — груз, уравнивающий вес человека. Наблюдатель садится на седло и поднимает себя, перебирая руками по перекладинам.

Не всем приятно взбираться на такую высоту, а вот леснику Иванову нравится, он поднимается за сорок секунд, спускается за двадцать пять…

— Скоростной подъем, — улыбается он.

— Скоростной-то скоростной, — говорит Анатолий Анатольевич, — а ногами при спуске все-таки придерживайся… ведь сорвешься.

Упрямый человек Иванов, любит высоту и быстроту. В ветреную погоду, когда вышка, как мачта корабля, раскачивается над лесными просторами, над зеленым необозримым морем, которое, точно настоящее море, ходит и шумит зелеными волнами, накатывая волну за волной, Иванов любит стоять на площадке. А у других кружится голова.

Но чтобы любители сильных ощущений не довели себя до беды, остановились на конструкции с кабинкой. Наблюдатель входит в железную кабинку с перилами ему по пояс и замыкает дверь. Если он при подъеме пожелает нарушить установленную скорость и взлететь, сработает стопор, кабина остановится, и, чтобы продолжить движение, ему придется несколько спуститься. Тот же стопор сработает и при лихаческом спуске.

Наверху беседка. На бортах нанесены деления азимута, лежит десятикратный бинокль, висит телефон.

За границей таких вышек нет, и зарубежные экскурсанты всегда дотошно ее разглядывают.

Лесничий Богоявленский, приезжавший с Урала в лесхоз на семинар, критически отнесся к наблюдательным вышкам.

— Можно проще, — сказал он Анатолию Анатольевичу. — Технику надо применить. У меня есть идея…

— Давайте, давайте вашу идею, — загорелся Анатолий Анатольевич.

Идея у Богоявленского возникла не очень давно. Как-то поднялся он на пожарную каланчу: широко и далеко видно… крыши и улицы поселка, шоссе, по которому бегут машины… В руках у лесничего было зеркальце, он навел зеркальце на шоссе, и шоссе отразилось в стекле… вон грузовики у моста… а до моста восемь километров. Отлично виден грузовик.

— Зачем же лазать на вышки? Во-первых, один любит, другой не любит… Во-вторых, потеря времени: то взбираться, то спускаться… Зеркала нужны, система зеркал, подойдешь к вышке — и все увидишь.

— Идея интересная, — сказал Анатолий Анатольевич, — попробуем.

Пацюркевич заметил:

— Эта идея от барства, честное слово. Ну к чему в тайге и в лесах зеркала? А кто их там наверху будет протирать?

— Сомнения пока оставьте, — посоветовал Анатолий Анатольевич. — Всякая мысль, всякая идея, упрощающая и облегчающая труд, заслуживает внимания…

— Так уж и всякая? — прищурился лесничий.

Зеркала заказали. Привезли. Роскошные, огромные. Поставили около вышек. Засияли, как озера в лесной глуши. Все любовались ими, а Богоявленский ходил торжественно, — он был убежден в победе своего замысла.

Сначала зеркала проверяли на земле. Вблизи отображения отличные, а отойдешь метров на тридцать — уже не то.

Анатолий Анатольевич и Богоявленский отходили — и отображения точно размывались.

Богоявленский пожимал плечами, возвращался к зеркалам, присматривался, даже прикладывал палец… безукоризненная полировка! В чем же дело?

Не добившись добрых результатов на земле, все же подняли зеркала на вышку. Точно небесной синевы стало больше, все засияло внизу.

Небо ясно, видимость исключительная… леса… но над лесами волнистая линия гор.

Пацюркевич усмехнулся:

— Анатолий Анатольевич, вот силища, пожалуй зеркала добирают до Кавказа… Не Эльбрус ли это маячит?

— Перестаньте, — нахмурился старший лесничий, кивая на Богоявленского, растерянно смотревшего в зеркало.

— Ничего не понимаю, — бормотал Богоявленский. — Ведь тут нет высоток?

— Почему?.. Есть. Но ведь в зеркале горы!

Богоявленский и старший лесничий поднялись на площадку. Великолепное чувство там, наверху. Чувство полета, плавного, неторопливого, точно парение в воздухе. Легкие зеленые волны катятся к горизонту. Но гор-то все-таки нет, даже намека нет.

Опыты кончились печально. Маленькое зеркало отражало прилично, большое скверно.

Снеслись с заводом, с оптиками.

Ответ получили неутешительный.

Надо ставить хрустальные зеркала, искусственная масса стекла в таких размерах не может быть однородной и, следовательно, не может дать точного отображения.

— Значит, идея останется идеей? — спросил Анатолий Анатольевич.

— Пока — да.

— Ну, вот видите, — заметил Пацюркевич, — игра не стоила свеч.

— А по-моему, стоила. Теперь мы по крайней мере знаем, что при нынешнем состоянии производства зеркала нам непригодны.

Огорченный Богоявленский заявил:

— Но идея останется все же моей… я на нее сделаю заявку.

— А вы придумайте что-нибудь другое, — посоветовал лесничий.

— Пожалуйста, сколько угодно, у меня голова варит.

И он придумал: перископ!

Поднять перископ над вершинами леса — и малейший дымок увидишь.

Однако и перископ постигла неудача. С такой большой высотой он не мог совладать.

— Ваши идеи выше уровня нашей техники, — поучительно сказал Пацюркевич, — вы что-нибудь попроще…

— Это вы зря, — сделал ему замечание Анатолий Анатольевич, — конечно, зуд изобретательства еще не гарантирует изобретения. Но ведь редкое изобретение рождалось сразу, а может быть, и ни одно не рождалось. Благословим же беспокойную человеческую мысль.

Пацюркевич обиделся зря

Анатолий Анатольевич приехал в лесничество.

— Где наш лесничий?

— Анатолий Анатольевич, он ушел с экскурсией.

— С какой? Что-то про экскурсию я ничего не знаю. И далеко ушли?

— Только что отправились.

— Тогда покличьте ко мне Пацюркевича.

Через некоторое время:

— Здравствуйте, Анатолий Анатольевич… вы меня звали?

— Звал, звал… Что это у вас за экскурсия?

— Из Лисина приехали… тема — противопожарная безопасность.

— Почему же вы не поставили меня в известность? А тему будете проводить по прошлогодней программе?

— По прошлогодней.

— Сожалею. Ведь у нас много нового.

— Анатолий Анатольевич, и по прошлогодней программе хлопотно. Вопросы самые неожиданные, и без конца… Честное слово, последний раз провожу, больше не буду.

Старший лесничий раздумчиво вынул коробку с папиросами, раздумчиво закурил.

— Уж и не будете! А я думаю, что будете. В нынешнем году предстоят семинары, и все серьезные. Вы знаете, что было на семинаре в Смоленской области, где принимал участие начальник главка? Шел, шел семинар, закончили тему, потом начальник сказал: на следующий день приготовьте доску и мел. Ну, все подумали: лектор будет подводить итоги. Только расселись по местам, начальник сказал: вы здесь все руководители, разъедетесь по домам и будете командовать работами… так вот, пожалуйста, к доске. Посмотрим, как вы все усвоили. Задал задачу: механизированная разгрузка базы. И что ж, никто не смог ни механизмов в нужном порядке расставить, ни порядка работ определить… все приблизительно. Скандал! Начальник предупредил: будет в Сиверском лесхозе по строительству дорог важнейший семинар… Смотрите, чуть что неясно, задавайте вопросы, потому что как только вернетесь, получите практические задания… Вот так и сказал начальник главка. Так что, товарищ Пацюркевич, вопросы на ближайшем семинаре будут самые неожиданные и, уверен, дотошные. Я намерен включить вас в работу… Будете проводить семинар. Готовьтесь.

Пацюркевич несколько минут молчал. Потом спросил:

— За что вы меня так невзлюбили? Это не из-за зеркал ли Богоявленского?

Анатолий Анатольевич развел руками:

— Невзлюбил? Я думаю, наоборот. Я хочу, чтоб, готовясь к семинару, вы себя покрепче подковали. А вы — «невзлюбил»!

Разные заботы

Жеймо сказал старшему лесничему:

— Очень прошу вас проехать со мной…

Жеймо был взволнован, Анатолий Анатольевич внимательно посмотрел на него.

— Что ж, поедем.

За Сиверской взяли направление на Дружную Горку. Хороши здесь леса и просторные колхозные поля. Хороши серовато-красная дорога, огромные валуны по краям овражков, деревни, где еще сохранилась любовь по-старинному украшать жилье: кружево наличников, овальные разлеты над балконами, узор карнизов… Улицы в деревнях подымались на холмы, и вдруг глаз встречался с затененным прудом, следил за тропинкой, протоптанной в чащу… И опять поля и леса.

Остановились на берегу извилистой Орлинки.

— Славная речка, — проговорил Анатолий Анатольевич, — море хорошо, реки широкие хороши, но лесная речка хватает прямо за душу, честное слово!

— А вам приходит в голову, что эта речка мертвая?

Вода была темная, ход ее небыстрый, плыли легкие, сорванные ветром листья и веточки — всегдашнее украшение медленно бегущей воды; две-три солнечные рябинки расцвечивали темноту, две-три воронки у корней предупреждали о глубине…

— Говорите… мертвая?

— Ни рыбешки, ни рачка, даже паучка не найдете. Догадываетесь?

— Не совсем.

— Дружная Горка… Теперь догадываетесь?

— Стекольный завод?

— Анатолий Анатольевич, они нас ведь не спрашивали, а мы как-то внимания не обращали… Они получают моторное масло… Затем пиролиз, разложение масла на фракции. Летучий газ подают в печи для плавки стекла, а тяжелые масла… Думали, думали на заводе и стали сбрасывать их в Орлинку, то есть стали делать то, что делают сотни других заводов.

— Вода-то чистая, — заметил Анатолий Анатольевич. — Впрочем, ясно: удельный вес отходов велик, они сразу и тонут.

— В том-то и дело. И отравили не только Орлинку, но через Орлинку и Орлинское озеро.

— Запретили?

— Конечно.

— Как отнеслись к запрещению?

— Взмолились: как же нам быть? Химически нейтрализовать тяжелые фракции мы не в силах.

— Что вы им посоветовали?

— Сбрасывать отходы в карьеры, что остались после торфоразработок.

— Гм… — издал неопределенный звук Анатолий Анатольевич и полез в карман за папиросами.

— Вас что-нибудь смущает?

— Есть, есть кое-какое подозрение.

Проехали к карьерам. Целые озера синеющей воды, которая уже стала заселяться жизнью. Карьеры на открытых местах, и ветер рябил воду, и неба в них было много, и облака стояли над ними, раскинув пуховые крылья.

— По-моему, ничего лучшего не придумаешь, — сказал Жеймо.

Анатолий Анатольевич вернулся в лесничество, а оттуда отправился в город, на ученый совет института.

Опять пришлось выдержать атаку. Хорошо еще, что поддержал директор института.

Одних профессоров беспокоило то, что лесхоз много занимается дорогами, можно бы поменьше. Другие утверждали, что надо поменьше заниматься мелиорацией.

Профессор Елпатьевский, начальник отдела лесоосушительной мелиорации, патетически воскликнул:

— Вы мне весь лес осушите! Где же я буду проводить опыты?

Анатолий Анатольевич усмехнулся:

— Всех болот не осушу, даже при всем своем желании.

И опять встал вопрос о кураторстве. Каждый профессор хотел бы быть по своей специальности полным господином лесхоза, чтобы распоряжения его считались законом.

— Лесхоз — это лаборатория, а не хозяйство!

Фраза прозвучала внушительно, и говорящий не менее внушительно посмотрел на старшего лесничего.

— Что ж, — заговорил Анатолий Анатольевич, — сделаем по-вашему. Скажем, приезжает в лесничество всеми нами уважаемый профессор Елпатьевский и командует лесничему: «Все силы на мелиорацию, это у меня сейчас важнейшая тема». На следующий день приезжает Евгений Иванович: «Все силы на рубки ухода… Это для меня сейчас важнейшая тема». Что делать? Лесничий должен повиноваться куратору, снимать работников с мелиорации и бросать на рубки ухода. Не успел он еще это проделать, мчится третий и требует все силы бросить на семенные участки. А пожелай вмешаться я, пожелай навести порядок, лесничий мне скажет: «Товарищ старший лесничий, я подчинен не вам, а профессорам-кураторам». Ведь это, многоуважаемые товарищи, будет не опытный лесхоз, а бог знает что! Опытный лесхоз! Давайте оценим эти слова с точки зрения грамматики. «Лесхоз» — существительное, к нему определение «опытный». Не может же определяющее слово быть важнее того, что оно определяет. Значит, лесхоз все-таки — основное. Пусть лаборатория, но в самом высоком и очень хозяйственном смысле… — Анатолий Анатольевич говорил спокойно, но по глазам его было видно, что он взволнован. — Лесхоз должен быть целостным хозяйством, только тогда он будет служить своему назначению.

— В самом деле, — проговорил директор института, — в лесхозе мы ставим опыты, проверяем свои положения, но лесхоз — живой организм, а не собрание разнообразных опытных делянок. — Спасибо, Федор Ильич, за поддержку!

Это сказал Книзе.

Домой он вернулся успокоенный. Прошла неделя, занятая подготовкой к очередному семинару, который должен был проводиться для ряда областей. Собирались лесничие, принимали участие в разработке тем, приехал и Жеймо. Улучив минуту, он сказал Анатолию Анатольевичу:

— А с теми карьерами накладка.

— То есть?

— Тяжелые фракции оседают на дно и вытесняют воду. Вода в карьерах вышла из берегов и потекла в озеро.

— Вот об этом как раз я и думал. Помните мои сомнения?

— Помню, что вы их не высказали.

— И это тоже верно.

— Так что же делать, Анатолий Анатольевич?

— А ваш изобретательский ум что́ подсказывает?

— Пока ровным счетом ничего.

Теперь, чем бы ни занимался Анатолий Анатольевич, он все думал об этих отходах моторного масла. В месяц сливают до двухсот тонн! Говоря языком молодежи — сила! А куда эту силу направить, как ее использовать?

Анатолий Анатольевич привез бочку отходов и поставил во дворе… Вязкое вещество… весьма вязкое… А горит?

Попробовали… Нет, не горит.

Стояла группа работников и смотрела, как пламя в тех местах, куда наливали отходы, загасало.

— …А если смешать с опилками? Опилки будут давать постоянный стимул…

Тут же приготовили брикет.

Он занялся огнем, вначале слабеньким, но уже через несколько минут пламя было жаркое и устойчивое.

— Виват! — воскликнул Жеймо. — Задача решена!

Но старший лесничий отрицательно покачал головой:

— В мировом масштабе, может быть, да! А в местном — нет. Викентий Викентьевич, сколько десятков тысяч кубометров ежегодно должна давать наша оздоровительная рубка?

— Не мало.

— А главный наш потребитель, Ленинград, перестает потреблять дрова, он перешел на уголь и газ. Куда же нам еще отопительные брикеты?

Мысль продолжала работать, и однажды, когда Анатолий Анатольевич стоял на полотне строящейся дороги и смотрел, как под колесами грузовика веером разлетался гравий… вспомнил: вязкие тяжелые отходы!.. А если как уплотнители, стабилизаторы дорог?

В Дорожный научно-исследовательский институт отправили на анализ отходы моторного масла. Обратились и на кафедру сухопутного транспорта в Лесотехническую академию.

Ответы получили положительные: можно использовать для уплотнения дорог.

— В огне не горят, — говорил Анатолий Анатольевич, — значит, и в жаркое лето дороги будут устойчивы. Викентий Викентьевич, намечайте место для котлована, куда дружногорковцы будут сбрасывать наше новое сырье.

Оптимизм Анатолия Анатольевича

…— А я верю, — говорил Анатолий Анатольевич, — что, несмотря на все страхи любителей природы, леса в нашей стране не иссякнут никогда. У леса огромная восстановительная сила. Правда, не везде. Нельзя трогать горных лесов… вернее, можно, но осторожно и непременно с умом.

Лет шесть назад было повальное увлечение сплошной рубкой… После электропилы и лебедок оставалась пустыня. Обычно лесозаготовитель прежде всего уничтожал прирост, который мешал кабелю, технике и вообще всему на свете у лесозаготовителя. Тонкий гумусный слой, особенно в северных областях, начисто сдирался тракторами и волочением хлыстов. После такого обращения с лесом даже аэросев не мог дать результатов, потому что семечко, если и приживалось, погибало без пищи на следующий год. Теперь лебедка, недавняя царица лесосек, с производства снята, она техника вчерашнего дня. Ее сменяет трелевочный дизельный трактор ТД‑40 и трелевочно-навалочный ТД‑60. Эта техника дает возможность производить постепенную рубку, сохраняя подлесок и гумус.

Я убежден, что наука с каждым днем все более властно будет управлять производством. Она уничтожит торопливость, неорганизованность, бесшабашность. И тогда любители природы не будут тревожиться за силу и красоту родной земли.

Очень часто мы негодуем и называем варварством и вопиющей бесхозяйственностью тот факт, что на лесосеках остаются ветви, вершины, сучья. Ведь из этого материала после соответствующей переработки можно города построить. Совершенно верно, и конечно у нас скоро будут заводы для переработки отходов в предметы, нужные человеку. Но если даже и останется на почве какое-то количество вершин и сучьев, то, честное слово, не пугайтесь: ведь таким образом мы возвращаем земле ее плодородие.

Газета «Литература и жизнь» в номере от восьмого февраля шестьдесят первого года напечатала статью «Лес под угрозой». В статье идет речь об уничтожении лесов на водоразделах Волги, Днепра и Западной Двины. Важнейшие леса у колыбели великих рек, создающих мощь и плодородие России, Украины и Белоруссии! Я не знаю состояния Калининских лесов, но должен сказать всем, кого могут устрашить эти рубки: старые леса теряют свое водоохранное значение. Почему? Как правило, у них на гектар пятьсот—шестьсот стволов, ибо густая крона не позволяет расти подлеску, незначительное же количество деревьев не в силах задержать снеготаяние. А ведь в этом весь смысл сохранения лесов в истоках, на водоразделах и по берегам рек. Иной раз и на водоразделах нужна сплошная рубка. Это я говорю тем защитникам природы, которые могут прийти в негодование при одном известии о рубке леса на водоразделе. Но хорошо, если в основе ее лежит умное знание вещей, а не голая необходимость где угодно добыть древесину.

Я уверен, что умное знание природы восторжествует. За свою жизнь мы, люди, много набедокурили, но именно сейчас и именно у нас есть все данные для того, чтобы человек стал заботливейшим другом природы.

Настроение у меня очень хорошее. Трудились в лесу и будем трудиться. Партия и правительство нас поддерживают. Должен сообщить: двадцать девятого декабря шестидесятого года Верховный Совет утвердил звание «Заслуженный лесовод республики». Вот так!

И еще: сын снова в письме спрашивает меня: «Папа, когда ты выйдешь на пенсию?»

Смешной человек. Он думает, что лес — это моя служба. А лес давно уже не служба моя, а жизнь.

Content

Павел Далецкий
Рассказы о старшем лесничем
Советский писатель
Ленинград
1961

Немного о прошлом

Филькина грамота

О том, как удивился замминистра

Химия и ольха

Две правды

Упорство

Немецкая делегация

Нарушение инструкции

Взятки

Открытие Коршунца

Шишкосушилка

О сосне и изобретении Жеймо

Мулла — дай!

Трудные разговоры

Коршунец выпускает коготки

Разоблачение Коршунца

У ревизора

Вышка

Пацюркевич обиделся зря

Разные заботы

Оптимизм Анатолия Анатольевича