Левин Исраэль

Ложный след. Шпионская сага. Книга 2

Исраэль Левин

Ложный след. Шпионская сага. Книга 2

Глава 1

Тель-Авив

Явочная квартира Моссада

25 января 2005 г., 20:30

Рафи с нетерпением ожидал прибытия своего нового сотрудника с докладом о выполненном в Санкт-Петербурге задании. Само это задание стало проверкой готовности Марины к серьезной работе, и теперь ему важно было оценить все плюсы и минусы ее миссии до встречи с ней. Сотрудник прибыл, кратко охарактеризовал обстановку в Питере и отметил несколько наиболее интересных моментов с точки зрения работы спецслужб. Рафи усадил его за стол, а сам вышел в другую комнату. Ему нужно было оценить ситуацию и решить, что делать: он готовился к разговору с Мариной.

Более двух лет назад он на свой страх и риск решил привлечь для активной работы в Моссаде Марину, женщину, без которой супер-агент Леонид Гардин не соглашался работать. А приказать ему никто не мог, даже Рафи. В принципе родилась очень красивая комбинация «семейных агентов» с неоспоримым лидерством Леонида. И вот сейчас настала минута, когда требовалось до последней точки проверить, как Марина работала, выслушать ее отчет о прошедшей на берегах Невы баталии, обсудить, если потребуется, возникшие сомнения и трудности. И наконец, самое главное: Рафи предстояло дать ответ самому себе – правильное ли решение он принял относительно Марины?

На свое первое задание Марина отправилась в Россию для участия в совместной операции Моссада и ЦРУ. Ей поручили разработку заведующего лабораторией аномалий электромагнитных полей Санкт-Петербургского института физики, профессора Страхова. Дело в том, что во время наркодопроса, примененного к одному из ведущих сотрудников лаборатории Вышеву, в Моссаде узнали, что институт выполнял задание для Забайкальского военного округа. Что за аппарат был изготовлен для военных, Вышев не знал, но сразу понял, что необычная и абсолютно секретная работа велась в рамках поиска новой технологии торсионных полей, разработанной в институте. После анализа ситуации, проведенного специалистами Моссада и ЦРУ, стало ясно: у россиян появилось новое стратегическое оружие. Вот тогда-то и решили взять в разработку профессора Павла Страхова, руководившего проектом.

Марина сумела сблизиться с профессором и раздобыла необходимую информацию, после чего ее вместе с Леонидом послали в Забайкалье, в дивизию специального назначения. Задание выполнял Леонид, но Марина жила там вместе с ним, и сам факт ее присутствия, хотя и в пассивной форме, тоже можно было считать победой. Потом в Москве Леонид полгода играл роль бизнесмена, и все это время они провели вместе. За прошедшие полтора года все задания Марина и Леонид выполнили на «отлично». И вот теперь решено было поручить ей абсолютно самостоятельную работу: с одной стороны, это очередное испытание, с другой – задание, требующее полной отдачи, как моральной, так и физической.

Пока все складывалось достаточно удачно. Леонид ближайшие месяцы проведет в Москве: ему придется искать вход в лабораторию, где создали «электронную куклу», настоящее чудо связи и электронной войны. Похоже, наступило самое подходящее время дать девочке возможность проявить себя на очень ответственном задании в незнакомой стране. Россия для нее фактически дом родной, а вот Штаты – уже из другой оперы. Но аналитики сошлись во мнении: из Марины может получиться отличный агент, что станет совершенно очевидным после выполнения американского задания, ведь по всем меркам задачу перед нею ставят опасную и сложную.

Пролетели уже два года после официального выхода Рафи на пенсию и почти столько же – с того дня, как он, оставив пост руководителя Моссада, поддался на уговоры адмирала Кея продолжить службу. Однако более благородную причину для получения согласия сотрудничать с ЦРУ придумать было сложно. И вот почти третий год он вылавливал агентов «Гальбы», проникших практически во все эшелоны власти и спецслужбы цивилизованного мира. Этот орден ярко выраженной нацистской ориентации не брезговал ничем, а цель его – господство над миром на основе разделения рас и террора. Изучив обширные материалы ЦРУ и ФБР на данную тему и поняв идеологию, методики работы и способы вербовки членов ордена, Рафи начал последовательно выявлять его представителей одного за другим. Конечно, Тайная Служба Хранителей предоставила в его распоряжение все, что знала о зловещей организации, и это были самые ценные сведения, собранные на протяжении веков. Все успехи и победы Рафи оставались глубоко засекреченными, ведь если бы руководство ордена узнало или догадалось о том, кто стоит за провалами его операций, то бывшего главу Моссада убрали бы немедленно. Уничтожать противников спецы «Гальбы» умели, поэтому все, кто вставал на их пути, погибали в автокатастрофах, кончали жизнь самоубийством или надолго попадали в тюрьму. Пока в «Гальбе» не догадывались, что кто-то очень сильный и прозорливый идет за ними след в след.

Рафи еще раз бегло просмотрел бумаги, затем аккуратно сложил их и спрятал в папку. Некоторая нервозность, которую он почувствовал еще утром, улетучилась без следа. Его мысли вернулись в 2003-й год, когда все оказалось намного сложнее, чем планировалось. Тогда, во время наркодопроса, примененного к сотруднику Санкт-Петербургского НИИ Валентину Вышеву, обнаружилась информация о проекте, который возглавлял академик Павел Страхов, или Паша Бесполезный, как его звали в институте. Прозвище он получил за полнейшее равнодушие к любым проблемам, не относящимся к работе. Обращаться к нему действительно не имело смысла – чужие дела его не интересовали ни в малейшей степени, но ученым он был настоящим. Именно такие люди двигают науку.

В своих работах Страхов доказал, что обработанный торсионным полем металл становится особо твердым, превосходя даже алмаз. Саму же теорию торсионных полей, как и физического вакуума, также разработал в лаборатории Страхова профессор Шляпов, ученик знаменитого Ландау. Но Шляпов тяготел к теории, поэтому вся практическая часть работы легла на плечи профессора Страхова и его сотрудников. Вначале в лаборатории создали машину «Крот», способную доставлять заряд, взрывчатку и любое оружие к точке назначения, но под землей. Особо твердая сталь благодаря обработке торсионным полем проходила сквозь землю, как нож сквозь масло. И это еще не все. Оказалось, что если тем же полем обработать медь, то она приобретает особые электропроводные свойства: электрический заряд проходит по медной проволоке почти без потери энергии и практически мгновенно. Из обработанной торсионкой меди изготавливают электрокабель для «Крота». А поскольку такие материалы почти не теряют энергии, «Крот» работает от обычного аккумулятора. Страхов также выдвинул еще одно предложение, да такое, что сведущие люди разом смекнули: его реализация гарантирует Нобелевку. Речь шла о строительстве небоскребов, где проблема лифтов, точнее, многотонных кабелей управления ими, остается одним из наиболее серьезных сдерживающих факторов их широкого строительства. А что, если обработать кабель торсионным полем, получив легкую и вполне подъемную систему автоматики? К началу 2003-го уже изготовили опытные экземпляры, но подробностей Вышев не знал. Впрочем, вскоре удалось установить, что после успешных испытаний новое оружие поступило в отдельную 12-ю дивизию специального назначения в Белогорске, городке неподалеку от границы с Китаем. Теперь требовалось узнать как можно больше подробностей, поскольку «Крот» – стратегическое оружие, дающее российским военным колоссальное преимущество перед любым недругом.

Первую часть задания выполнил Леон. Подготовить и провести наркодопрос Валентина Вышева он сумел, но продолжать работать в институте, естественно, не мог, поскольку его все знали. Значит, требовался ввод нового оперативника. Но внедрить еще одного сотрудника в штат института, не вызывая подозрений у охраны, не представлялось возможным. И тогда решили разработать профессора на бытовом уровне, благо условия позволяли. Двумя годами раньше Страхов овдовел, жил один и в последние месяцы подыскивал помощницу по хозяйству, правда, ни на одной кандидатуре пока еще не остановился. Подходящая ситуация для начала работы нового оперативника. Им и стала Марина.
Ей поручили разработать профессора Страхова, причем именно на личном уровне. Рафи уведомил Леона, что агент проходит последние этапы подготовки перед заданием и в скором времени будет переброшен в Санкт-Петербург. На Леона же возлагалась ответственность за всю операцию, за безопасность команды и обеспечение возвращения всех агентов домой.

Глава 2

Тель-Авив

Явочная квартира Моссада

27 января 2005 г., 20:00

Марина сидела, почти утонув в огромном кресле Рафи, и обдумывала предстоящий разговор с ним. Они не виделись больше двух долгих лет, да и раньше их общение сводилось только к отчетам о ее делах. Наверняка теперь он начнет расспрашивать ее о деталях питерского задания. Тогда, закончив работу со Страховым, она буквально через пару недель оказалась вместе с Леонидом в Белогорске. Ей даже не пришлось выезжать из России.

В гарнизонном городке они провели четыре счастливых месяца. До сих пор им еще не доводилось побыть вдвоем хотя бы несколько недель подряд. А сейчас Леон был рядом, они жили как обычные семейные люди! В Белогорске Леонида отправили на задание, с которого из восьми человек вернулись двое, и именно из-за этого непонятного возвращения у Леона начались проблемы. Его заподозрили в измене и уволили из армии.

Из гарнизона они отправились в Москву, где более или менее нормально прожили еще полгода, хотя Леон мотался по стране, пытаясь закупить то новые технологии, то патенты. Какие – Марина не знала. С самого начала они условились: чем меньше говорим о работе, тем лучше. И она всегда соблюдала этот договор, хотя ей очень хотелось знать, чем занят ее любимый.

Марина потянулась в кресле. Мысли крутились в голове сами собой: «Когда Леон привел меня в школу Моссада по просьбе Рафи, мой куратор Йоси с первого дня постоянно твердил, что я должна успеть безупречно подготовиться к третьему этапу учебы – самостоятельному контрольному заданию. Причем кроме Йоси об этом задании никому знать не положено. Даже Леону. Ну, это понятно. Я таких разговоров не боялась, соглашалась, зная, что Леон так или иначе все узнает, почувствует, поймет и найдет способ помочь мне, даже если я и не узнаю об этом ничего. Ведь он постоянно помогал мне во время учебы…

Сначала я мечтала о том, как блестяще справлюсь со своим первым заданием и как изумится Леон. Ведь он привык видеть во мне женщину-ребенка, дорогое и близкое существо, а не взрослую, не зависящую от него женщину. А тут пришло время проявить себя самостоятельным человеком, профессионально равным ему. Интересно, что делать-то придется? Ни одного объяснения о моей будущей роли ни от Йоси, ни от Рафи я не получила, хотя и догадывалась. А потом уже было не до выяснений. Столько всего произошло… Не стало отца. И все вокруг, точнее, во мне, сразу как-то изменилось. Я почувствовала свое сиротство, хотя по-настоящему осознала не сразу. Да и как я могла тогда смириться с мыслью о том, что теперь мне придется жить без отцовской любви и защиты, что на всей земле для меня останется только Леон? Это было особенно страшно. Я понимала, что если с ним что-нибудь случится – мне не жить. Причем, как говорится, в «медицинском смысле», то есть мое физическое существование прекратится одновременно с ним, и неважно, погибнет он или разлюбит меня. Все равно без него жизнь потеряет смысл.

Выходит, я, во-первых, должна жить самостоятельно. Во-вторых, придется учиться нести ответственность за все свои поступки и решения. Это не «маленький бунт», который я устроила отцу в знак протеста против его бесконечных отъездов – нанялась работать официанткой в кафе. Его тогда чуть удар не хватил! Он ведь тоже воспринимал меня как маленькую принцессу, для которой главная проблема – в какой цвет покрасить волосы. Теперь все по-другому. Леон рядом, но у него своя работа, своя жизнь, куда мне нет доступа, причем для моей же безопасности, как он объяснил. И совсем скоро я поняла, что и у меня своя жизнь, где Леона рядом нет. Я не стала меньше любить его, но как-то перестроилась в душе. Моя первая, почти детская влюбленность в него и безоговорочная вера в его лидерство и непоколебимый авторитет стали более «умными», что ли… И потом, он – мужчина, а значит, другой. Всего ему не объяснишь. Ведь они нас, женщин, не понимают. Кстати, Леон почти и не заметил этих моих «дамских» переживаний. Оно и к лучшему. Ну что ж, пора разом повзрослеть. Вот это и есть, по большому счету, мое первое самостоятельное контрольное задание.

Конечно, я удивилась, когда позвонил Йоси и вместо занятий пригласил меня в кафе. Поначалу было не очень привычно, что все наиболее важные и секретные разговоры со мной он вел не в своем кабинете, а в городе. В кафе, парках, ресторанах… Потом я перестала обращать внимание на такие мелочи, но тогда, в первый раз, растерялась и насторожилась: что-то будет…

И действительно: как только мы уселись за столик полупустого кафе, Йоси объявил, что хочет обсудить мое контрольное задание. Меня бросило в жар, в горле застрял ком, даже низ живота заныл.

– Сначала я рассказываю тебе все, что считаю нужным, а ты меня не перебиваешь, не падаешь в обморок, не делаешь испуганных глаз, а продолжаешь улыбаться и есть мороженое. Это тоже часть тренинга, поняла?

Я часто закивала: поняла.

– Значит, так. В России ты давно не была… поедешь, посмотришь, как она теперь поживает и выглядит.

Йоси улыбнулся, а я почувствовала, что мне хочется сжаться и закрыть глаза. Россия! Я ведь там теперь совсем чужая! Руки похолодели, ноги словно вросли в землю так, словно мне придется просидеть в этом кафе остаток жизни. Да уж, ничего не скажешь – беззаботно улыбаться стало гораздо сложнее, Йоси не зря предупреждал. Все-таки сложно воспринимать такие неожиданные новости легко и равнодушно.

– Там проходит одна наша очень сложная операция. Оперативник не может самостоятельно справиться с заданием. Есть человек, до которого ему не добраться. А тот – ключевая фигура, его необходимо приручить, обработать до полного доверия. Чтобы бежал к тебе советоваться по любому поводу. Понятно?

– Почти.

– Ну, это уже хорошо. Ты получишь все инструкции и дополнительный тренинг в школе. С завтрашнего дня тебе поменяют программу подготовки. Главное, чтобы ты поняла: любыми средствами нужно привязать его к себе.

– Совсем любыми?

– Совсем.

– И никто не узнает?

– Никто.

– А Леон?

– Это зависит от тебя.

– Как это?

– Дело в том, что этот оперативник и есть Леон. Он ничего не узнает о твоем участии до самого конца операции. Будешь работать одна, но потом он вывезет тебя из страны. И запомни: ты нам нужна только как пара Леона. Пока самостоятельного значения ты не имеешь. Поэтому свою связь с ним ты обязана сохранить. Понятно? Отвечай, ты все поняла? И улыбайся!

– Да.

– Что – да?

– Не кричи! Понятно.

– Мариш, что ты! Я же шепотом с тобой разговариваю.

– Нет, ты орешь на весь свет. У меня от твоего крика в ушах звенит!

– У тебя в ушах звенит от того, что ты сейчас позеленела, как лягушка, и собираешься хлопнуться в обморок. Пей кофе! Девочка, ты же помнишь, как в нашу первую встречу я несколько раз настойчиво спрашивал, согласна ли ты до конца довериться моим приказам и инструкциям без колебаний и рассуждений. Тогда от твоего ответа зависело решение вопроса о твоей профессиональной пригодности, и если бы ты сразу сказала «да», то я бы тебя не взял. Но ты долго думала, что сказать. Вот тогда я и убедился в том, что ты годишься для нашей работы. А теперь последний и очень важный совет: идя на первое задание, не думай о том, приходилось ли Леону выполнять нечто подобное. Ты должна знать: конечно, приходилось, но для ваших отношений это не имеет никакого значения. Если ты не справишься с собой, вашей любви и взаимному доверию суждено погибнуть. А Леон не вынесет этого. Он живет тобой. Ты – самое важное, что у него есть. Он тоже мой ученик, и я знаю, что у него очень хорошая голова, широкая душа, сердце, полное любви к тебе. Ты не имеешь права предать его и вашу любовь. Что бы ни происходило за порогом вашего дома, вы – пара, вы вместе навечно. Так вы воспринимаетесь в нашей организации. Правильно?

– Да, правильно, Йоси.

– Ну, слава богу, почти улыбнулась! Сколько можно хлебать этот кофе? Пошли, пора на работу!

Таким был мой первый инструктаж по заданию в России. Затем бывали другие, и немало. Меня готовили серьезно, и я поняла, что не имею права на провал. Я не могу провалиться, что бы ни случилось! А понимание того, что моя работа помогает Леону и его успеху, очень сильно подхлестывало мою решимость и усердие. В общем, Йоси знал, чем и как меня мотивировать.

Так прошли следующие три месяца. Я изучала объект своей разработки, все его привычки, интересы, вкусы до мельчайших подробностей, затем проходила специальный целевой тренинг, о подробностях которого мне было приказано забыть. Меня учили разрабатывать объект, и не просто учили, а в деталях объясняли, обучали светским манерам, флирту, искусству соблазнения… Даже технике секса! То, к чему меня готовили, не оставляло никаких сомнений: на профессиональном сленге это называется «медовая ловушка». Такой ловушкой я и стану для моего объекта разработки. После окончания последнего дня тренировки я сказала себе:

– Если ты будешь все это переживать и оценивать, а не работать, ты рехнешься. Вспоминай и думай только о том, что нужно делать в данную минуту. И все. Живи моментом!

Отбросить в сторону сантименты оказалось непросто, но со временем все обошлось, нашлись более серьезные темы для размышлений. Сама логика будущей операции приводила меня в ужас. Значит, я знаю, что участвую в ней с Леоном, а он – нет. Кроме того, меня направляют как бы ему в помощь, и моя часть работы, ее цели и задачи, естественно, ему понятны, хоть он и не знает исполнителя. Ну а если я не справлюсь, то беспокоиться о дальнейшем бессмысленно, его просто не будет. А вот когда я выполню свое задание, то сдам тем самым Йоси и его руководству экзамен на пригодность для дальнейшей работы. Но если я раню Леона, этот гордый человек не простит себя за то, что втянул меня в такие непростые дела… Сознание собственной вины и горечь будут подтачивать его изнутри до тех пор, пока он не возненавидит себя и меня. Да, легко сказать: «оставь все за порогом дома»! Господи, не дай случиться беде!
А затем подошел день моей отправки на задание».

Глава 3

Санкт-Петербург

Квартира проф. П.И. Страхова, исполняющего обязанности директора Санкт-Петербургского НИИ физики, заведующего лабораторией изучения аномалий электромагнитных полей

20 марта 2004 г., 22:00

Долгое время Павел Ильич не замечал огромных нагрузок, без которых, впрочем, его жизнь была бы бессмысленной и неинтересной. Работа в институте, Президиуме Академии наук, Библиотеке Академии наук, занятия с аспирантами и молодыми учеными, подготовка статей и докладов… Изо дня в день он начинал работать засветло, заканчивая, когда петухи собирались петь. И ничего, выдюживал. Но в последнее время профессора стали одолевать желания, как говорится, совсем не к месту и не ко времени: он почувствовал новую хворь – потребность в ведении дневника. Захотелось описать все, чем занимался в науке, что пережил, с чем довелось столкнуться в своей достаточно долгой и небезуспешной карьере. Правда, записи приходилось делать с величайшей осторожностью, ведь Павел Ильич полжизни имел дело со сверхсекретными вещами, о которых не следовало говорить вслух, а тем более писать. С карьерой возникли некоторые проблемы, причем не такие уж и маленькие. Его руководитель считался таковым лишь формально – академик Монос, былая гордость и слава советской науки, не первый год тяжело болел. Фактически вся его работа на посту директора НИИ сводилась к ежемесячному подписанию финансовых документов, а остальное за него делал Страхов. Чтобы не нарушать законодательства, Павла Ильича раз в три месяца назначали директором института, присовокупляя «и. о.». Честно говоря, это всем порядком осточертело, но что поделаешь, когда в дело вступает «сильная рука» из министерства, поддерживающая угасающее, но все еще действующее светило советской науки, пускай даже и прошлых лет. Товарищи наверху недвусмысленно дали понять: пока жив, трогать не будем. Значит, его заместителю остается терпение и еще раз терпение!

К Павлу Ильичу, талантливому ученому, обращались за консультацией и советом специалисты разных областей. Кстати, его самолюбие отнюдь не страдало, если к нему за помощью приходили инженеры и рабочие (разумеется, не посторонние, а с предприятий-смежников или разработчики). Недавно случилась совсем анекдотичная история: пришел на прием слесарь-сборщик, самый-самый лучший, даже на Госпремию выдвигавшийся. Так вот у этого Иван Иваныча конфуз вышел: поехали с женой в ЦПКиО, нагулялись, на лодке покатались, он пива выпил, расслабился, погода отличная… И повалил жену под кустиком, благо никого вокруг не наблюдалось. Недремлющий милиционер в самый интересный момент оказался рядом и отчаянным свистом прервал удовольствие супругов. Иван Иваныч пытался ему что-то втолковать – да где там: отволокли в дежурку, а там чин по чину составили акт и прислали на работу. 213-я статья Уголовного кодекса, между прочим, не шутки… Секретарь директора посоветовала ему пойти к Страхову; хотя его и звали Пашей Бесполезным, специалистов он ценить умел.

Академик принял несчастного Иваныча без обычных проволочек.

– Что же это вам приспичило в парке? До дому дотерпеть не могли?

– Пал Ильич, а что же мне было делать, если он встал, окаянный? В нашем возрасте такое нечасто случается…

Посмеялся Страхов, посочувствовал рабочему и отправил в милицию бумагу: мол, отчитали нарушителя общественного спокойствия на собрании, больше не повторится. Инцидент замяли.

Все же нельзя было назвать академика Страхова сухарем, преданным только науке. Его немногочисленные друзья знали, что Павел Ильич – настоящий шестидесятник, ставший таковым еще во времена «физиков и лириков». Он обожал стихи Рождественского, Евтушенко и Самойлова, боготворил Визбора и Окуджаву, мог без конца слушать Клячкина и Берковского, завидовал академику Городницкому, умеющему сочетать занятия наукой с поэзией и песенным творчеством.

И вдруг все в одночасье рухнуло. Не стало той, которая составляла большую часть его жизни, той, которая превратила его из шестидесятника Поля в солидного импозантного мужчину, сохранившего в душе романтику прошедших лет. Они прожили вместе душа в душу более тридцати лет. Детей у них не случилось, и все эти годы он оставался для жены мужем и обожаемым ребенком, требующим непрестанной заботы и внимания.

Четыре года, как ее нет… И теперь профессор Страхов жил, не понимая, зачем это нужно и как ему жить дальше. Он очень изменился: вместо ухоженного, подтянутого мужчины средних лет – почти старик с сероватой кожей, кругами под глазами и погасшим взглядом. Да еще проблемы с зубами появились…

Тридцать лет жизни с любимой женщиной – не шутка, такая привязанность бесследно не уходит, и теперь Павел Ильич входил в свой опустевший дом и не знал, куда себя девать, – слишком сильно все вокруг напоминало о жене. Он пытался сохранять заведенный ею порядок и уют в доме – но куда там! Оказалось, что горячие завтраки, отутюженные сорочки и костюмы, сверкающая чистотой кухня и отсутствие пыли в кабинете требуют массы времени! И где его взять? Одни походы по магазинам сколько сил отнимают, а коммунальные платежи вообще оказались загадкой: он, ученый, едва справлялся с заполнением этих по-идиотски составленных бумажек. Воз, который он тянул на службе, никто облегчать не собирался, а домашние заботы вообще казались Монбланом, способным погрести под собой несчастного профессора. Значит, придется искать помощницу по хозяйству.

Подходящая нашлась не сразу. Павел Ильич с содроганием вспоминал вереницу женщин, с которыми агентство по найму домработниц устраивало ему встречи. Ему было неловко общаться с этими вполне интеллигентными дамами, тихими, напряженными, с тревожным взглядом – ведь им так нужна работа! Накатывалась смертельная тоска: непростые времена выбили почву из-под ног тысяч женщин, отобрали у них работу, профессию, гордость… Нет, выбирать вот так, словно на невольничьем рынке, нельзя! Это позор, это неприлично и невозможно! Уж лучше как-то самому справляться или знакомых поспрашивать… Может, кто-нибудь присоветует?

Проблема решилась неожиданно просто: позвонила Лариса, подруга умершей жены. Ее давняя приятельница, бывшая одноклассница, посетовала на то, что ее одинокая родственница никак не может найти работу. Та полжизни провела с мужем в гарнизонах, а теперь осталась одна. Муж, закончив службу в армии, решил начать новую жизнь и начал, как это нередко бывает, с двух вещей: выпивки и развода. Вот его-то жену Лариса и решила порекомендовать Страхову, тем более что подруга поклялась: Наталье тактичности и умения вести домашнее хозяйство не занимать. К счастью, бывшая офицерская жена вызвала симпатию профессора сразу же.

Много ли нужно для счастья мужчине, измученному борьбой с одиноким существованием? Рюмка – не спасение, а вот заботы ему не хватает, впрочем, как и всем одиноким людям.

Теперь утро Павла Ильича начиналось с изумительного запаха свежесваренного кофе, красиво сервированного вместе с аппетитным горячим завтраком. Наталья каким-то непостижимым образом умела угадывать его вкусы, даже омлет готовила, как профессор любил, – по-кайзеровски, и кофе варила именно такой, как ему нравилось – с щепоткой кардамона и шапочкой густой пены.

Павел Ильич не понимал, как это удалось Наталье, но немногословная женщина со странно притягательным взглядом зеленых глаз вернула в опустевший дом Страхова уют и тепло. Она не заводила долгих бесед, не приставала к профессору с расспросами насчет его пожеланий, привычек или планов, а просто молча делала свое дело. И вскоре дом вновь засиял чистотой, наполнился ароматами свежести и вкусной еды, а одежда и вещи Павла Ильича вновь обрели лоск и ухоженность.

Профессор полюбил неспешные беседы с Натальей за вечерним чаем и буквально за пару месяцев стал выглядеть моложавее и энергичнее. Он заметно посвежел, все чаще улыбался, а иногда даже чуть слышно напевал что-то себе под нос, повергая в изумление сотрудников института, привыкших к бесстрастности педантичного Паши Бесполезного.

– Наташенька, вы не обидитесь, если я стану вас так называть? – сказал он как-то за ставшим уже привычным вечерним чаем. – Вы так много для меня делаете и готовите настолько вкусно, что простыми словами мою благодарность не высказать… У меня завтра напряженный день, я вернусь поздно и не уверен, что смогу позвонить домой (он поймал себя на мысли, что разговаривает с посторонней, по сути, женщиной, как с близким человеком). – Если возникнет что-то очень срочное, то позвоните по этому номеру, хорошо?

Вечером следующего дня, вернувшись с работы, он понял, что Наташа в его отсутствие предприняла грандиозную уборку – не только окна и люстры, но даже фужеры в серванте сверкали словно новенькие, ковры вновь обрели цвет, а с кухни тянуло ароматом только что испеченных булочек. В такой дом не стыдно и короля пригласить!

– Наташенька, вы просто чудеса творите! В доме настоящий праздник! Но вы устали, должно быть? Может, отдохнете?

– Нет-нет, все в порядке, просто сегодня вы мне дали побольше времени на домашние дела! – Она смущенно улыбнулась. – Я рада, что вы заметили…

Но Павел Ильич улыбался еще и по совсем другой причине. Не в силах скрыть своего радостного возбуждения, он поделился с Натальей:

– Сегодня мы согнули-таки эти чертовы торсионные поля! Повернули в нужную сторону!

– А что это такое? Мне даже слышать не доводилось…

– Если вам интересно, то с удовольствием объясню!

Сказав это, Павел Ильич удивился про себя: жена никогда не интересовалась его работой, и за годы супружества он привык ничего ей не рассказывать.

– Не знаю, как вам фраза – «торсионное поле переносит информацию без переноса энергии»?

– Я ничего подобного ни в школе, ни в вузе не слышала.

– Когда я писал диссертацию, тоже не имел об этом понятия. Скажите-ка, а у вас случайно ничего не болит?

– С чего бы это? Хотя нет, сегодня коленкой стукнулась. Немножко побаливает.

– Тогда, если позволите, я подарю вам небольшую часть торсионного поля, а вы полечите коленку…

– Загадками говорите, Павел Ильич!

– Называйте меня, пожалуйста, Полем! Это имя прилипло ко мне еще в шестидесятые, годы духовные и вольготные, и оно всегда приносило мне удачу. И друзья меня так зовут. Договорились?

– Так что с торсионным полем, Поль?

Павел Ильич достал из портфеля листок, расчерченный квадратиками со странными узорами, и подошел к Наталье.

– Какое колено пострадало?

Наталья показала на левое колено, а Павел Ильич, отрывая пленки с квадратиками, сказал:

– Все на свете состоит из информационных частиц, мы с вами тоже. Болезнь, переломы, ушибы дают искажение или искривление торсионного поля. Попытка излечения в вашем случае гарантирована, она заключается в нанесении напротив пораженного участка эталонного поля, что мы и делаем, наклеивая квадратик. Он излучает идеальное поле, корректируя болезненную область. Тонкостей не объясняю, но на другое колено наклеиваем точно такой же квадратик.

– Поль, а вы не волшебник, случайно? Коленка болеть перестала.

– Вот видите, как хорошо! Хотя я и не сомневался в результате. Я хочу преподнести вам небольшой презент. Комплект матрицы здоровья, и пусть вас не смутит его название – « AIRES -графитовый». Листы состоят из прозрачных отрывных матриц-торсионов, которыми мы вылечили колено. Вот вы сразу и овладели профессией домашнего врача: теперь чуть что не так – наклеивайте матрицу!

– Но если это поле так действует, почему его не используют в медицине или на войне?

– Правильно вопросы задаете, Наташенька! Я вот на работе своих оболтусов никак не могу научить задавать вопросы. Скажу вам прямо, торсионные поля ставят больше вопросов, чем дают ответов. Всякие ретрограды и околонаучные деятели называют их лженаукой и ставят нам палки в колеса. А мы потихоньку делаем то, что никому и во сне не приснится.

– А что еще оно лечит?

– Да все что угодно. Были бы вера, время и терпение.
– Так вы на работе лечите людей? Как интересно! – Наталья даже зааплодировала.

– Да, мы лечим металлы, превращая их в нечто большее по крепости, чем алмазы.

– Здо-о-о-рово! – протянула восхищенная Наташа. – А что же с такими металлами делать – в космос отправлять?

– Это лишнее, есть и земные проблемы похлеще космоса. Вы мне, словно ангел с небес, явились: сегодня, наконец мои многолетние усилия увенчались успехом, и я получил патент на своего «Крота».

– Так вы и животных лечите?

Павел Ильич давно так не смеялся. Пододвинувшись поближе к Наташе, он легонько похлопал ее по колену.

– Кроты живут под землей, и мой тоже. Только он металлический, обработанный торсионным полем, а значит, прогрызает камни с той же легкостью, как нож пронзает масло. Недаром все наши военпреды забегали как тараканы – почувствовали, чем это для них пахнет.

– Ой, Поль, вы такие страсти порассказали, просто жуть берет! Как же вы терпите около себя предателей, да еще военных?

Глаза ее были полны удивления. С минуту Страхов непонимающе смотрел на Наталью, а потом от души рассмеялся:

– Наташенька, речь не о том. Военпреды – это представители Министерства обороны, работающие на предприятиях, связанных с военной промышленностью.

Позднее, за ужином и вечерним чаем, стоило Наталье только сказать «Крот», как оба они заливались беспечным смехом – не сведущая в физике домработница и убеленный сединами профессор.

С того вечера она стали подолгу разговаривать. Живопись, архитектура, музыка, русская и зарубежная культура – Павел Ильич знал так много и рассказывал столь увлекательно, что им нельзя было не восхищаться. Настоящий петербуржский интеллигент, он устраивал для нее прогулки по вечернему городу, увлекая за собой в мир Бенуа и Росси, знакомил с дворцовыми интригами времен Александра Второго и водил «в гости» к Пушкину и Блоку. Профессор Страхов открыл Наталье целый мир, где властвовала жизнь духа и вечных ценностей, а она, в свою очередь, умела слушать, и Павел Ильич видел, что ей действительно интересно все то, чем он делился с нею. Похоже, Наталью интересовало все: одинаково внимательно она слушала историю императорского фарфора или биографию Нобеля, подробно расспрашивала Поля о лессировке «малых голландцев» или об открытии нейтрино, и неудивительно, что сближение двух увлеченных друг другом людей не заставило себя долго ждать.

Однажды Поль попросил ее приготовить праздничный ужин.

– Сегодня особый день. Мы закончили основную испытательную часть проекта, и наше детище отправлено на оперативную службу. Мои коллеги – друзья, соавторы и исполнители этого изобретения – придут отпраздновать нашу победу. Я хочу сегодня вечером познакомить тебя с ними, так сказать, официально, что ли.

– В качестве кого?

– В качестве будущей молодой жены дряхлого супруга.

– Поль, пожалуйста, не надо этого!

– Почему? Ты стесняешься меня? Не хочешь связываться со стариком?

– Ты же знаешь, что дело не в этом. Просто я не хочу никаких официальных оповещений, штампов и всего такого прочего. Мы просто вместе. Это главное. Подожди немного, не торопи меня! Я все приготовлю и уйду, мне нужно к родственникам. Я их совсем забросила, а завтра у нас семейная дата. Не сердись, ладно? Ты ведь знаешь, что я очень рада за тебя!

Она готовила этот парадный ужин и прощалась с профессором навсегда. Он не старик, нет! Скорее, высокий худощавый подросток с улыбающимися глазами, почему-то седой бородой и бровями, как у Деда Мороза. Поль, который за такое короткое время научил ее понимать музыку, книги и картины, который доверчиво рассказывал ей о самом главном в его жизни – о своей работе, своих проектах и планах… С Натальей он был откровенен полностью, ведь в его жизни она очень быстро заняла важное место. У нее же были свои планы.

И звали ее не Натальей, а Мариной.

Узнав все, что необходимо, Марина фактически выполнила задание. Выполнила блестяще, в полном объеме и за очень короткое время. Всего за четыре месяца она закончила работу: сведения были получены.

Приготовив праздничный ужин и накрыв стол, Марина тихо закрыла за собой дверь. Все ее вещи остались на месте, а ребята из команды Леона уже подготовили «несчастный случай» на дороге.

Отстраненность…как трудно ее добиться… Она ощутила боль, но не свою, а Поля. Ведь он искренне полюбил ее, а она всего лишь выполняла задание…

* * *

Агент сработал безупречно. Всего за четыре месяца мы узнали все, что было необходимо для выполнения следующего задания по раскрытию технологии. Неожиданно агент попросил о срочном вывозе. Значит, операция закончилась. Мы ждали в условленном месте с билетами на ближайший самолет в Москву. Когда я понял, что агент – Марина, было уже поздно. Мне осталось только поздороваться с ней и отвести к машине. Ребятам не следовало знать, кто она такая. Все правильно, все логично… Вот только впервые она не бросилась мне на шею при встрече… Ах, Рафи, что же ты с нами делаешь!

В Тель-Авиве операцию расценили как удачную, а потом меня послали в качестве российского офицера (есть у меня и такая отработанная легенда) в дивизию особого назначения Забайкальского военного округа, располагавшуюся на границе с Китаем, чтобы вытащить максимум информации об этой новой, совершенно секретной машине – «Кроте», которая успешно закончила испытания и была поставлена на оперативную работу. Помимо всего, мне было необходимо достать образец или кусочек стали, из которой эта машина изготовлена.

* * *

Санкт-Петербург

Квартира проф. П.И. Страхова, исполняющего обязанности директора Санкт-Петербургского НИИ физики, заведующего лабораторией изучения аномалий электромагнитных полей

25 июля 2004 г., 22:00

Профессор сидел у телевизора, глядя мимо экрана. Сердце щемило, тело болело, душа рвалась наружу. Жить не хотелось… Полчаса назад, буквально через несколько минут после ухода последнего гостя, ему сообщили, что его домработница погибла в автокатастрофе.

Сначала он решил поехать к месту аварии, надеясь увидеть там кого-то другого, только не Наталью. Всего четыре месяца они провели вместе! Но это, пожалуй, были самые его счастливые месяцы после смерти супруги. Да, похоже, и самые счастливые за последние десять лет. Эта девчонка сумела вернуть ему вкус жизни, он снова начал активно работать, у него все получалось. И даже должность директора института оказалось очень близкой – приказ о назначении готовится со дня на день. Наталья принесла ему счастье! Когда он понял, что влюбился, то вначале даже рассмеялся: какая тут любовь, если разница в возрасте больше тридцати лет. Павел Ильич считал, что пожилой мужчина, влюбившийся в молодую женщину, смешон, но все-таки сделал ей предложение, и она не отказала… Говорят, овдовевшие люди, счастливые в браке, обязательно обзаводятся семьей. Те же, у кого семейные отношения не складывались, предпочитают оставаться одинокими. Страхов был счастлив со своей женой и сам удивился, поняв, что снова хочет жениться.

А теперь ему остались одни воспоминания. Какая жестокая штука жизнь! Ведь еще сегодня он чувствовал себя счастливым, обдумывал, какой подарок приготовит Наталье на свадьбу, и вот теперь такое… Он весь сжался, ужас и боль пронизывали тело, дыхание перехватило…

Профессор Страхов собрался было поехать на опознание тела – ему очень хотелось увидеть любимую хотя бы еще раз. Но голос в телефонной трубке казался казенным и безжалостным: сразу после аварии машина загорелась, и от тел пострадавших ничего не осталось.
Слезы текли по тщательно выбритым щекам профессора, а глаза выражали невыносимую боль.

Глава 4

Вена

Явочная квартира Тайной Службы Хранителей

25 декабря 2005 г., 20:00

Согласно договоренности на последней встрече мы поменяли метод связи, и в Вену меня вызвали простым письмом, конечно, закодированным. Прошло почти четыре месяца после моего последнего задания, на котором я был с Мариной. Всего четыре месяца – а ощущение такое, что минула целая вечность. Я так и не смог до конца понять, чего же хотел от меня руководитель северной ветви ордена Хранителей Ганс фон Альвенслебен. Несколько лет назад я выявил его по заданию израильского Моссада, действовавшего тогда по просьбе ЦРУ. Этот странный орден, представлявший собой секретную часть ордена тамплиеров, создали в XI веке французские рыцари-христиане. Их духовным учителем стал один из самых значительных за всю историю существования иудеев главный каббалист тех времен – раввин Раши. Орден объявил своей целью сохранение и преумножение древних знаний человечества – каббалистическое учение, которые никогда не должны быть использованы во вред народам, населяющим нашу планету. А поскольку иудеи и выступали носителями этого учения, орден должен был их охранять и способствовать возвращению на Святую землю. Еще одна важная задача стояла перед орденом: рыцари поклялись найти древнее страшное оружие, разработанное основателями Каббалы, предназначавшееся для защиты от врагов «избранного народа» и тайно схороненное под обломками Великого Храма в Иерусалиме. Считалось, что это оружие может быть использовано не только для защиты мира, оно же способно его и уничтожить. Обо всем этом мне рассказал Альвенслебен.

Я догадывался, что именно мне уготована роль главного искателя этого странного оружия, которое до сих пор неизвестно современной науке, хотя у Хранителей есть его описания, сделанные на древнеарамейском языке с широким использованием каббалистических символов и понятий.

Правда, сегодня от арамейского языка, одним из диалектов которого владел Иисус Христос, почти ничего не осталось. В Турции и на севере Ирака проживают около 20 тысяч сирийских православных христиан, да в самой Сирии сохранился западноарамейский язык, на котором говорят около 10 тысяч человек. Скорее всего, этот язык обречен на вымирание, хотя ученые прилагают огромные усилия, чтобы его сохранить. Альвенслебен считал, что оружие может найти только тот, кто изучил Каббалу. А тот, кто Каббалу познал, этим оружием может пользоваться. Видимо, меня и выбрали из-за моего интереса к Каббале. Но это полная ерунда! Такой, как я, знать Каббалу не может, ее изучение – это и образ жизни, и путь в жизнь, точнее – сама жизнь. Люди полностью посвящают себя изучению великой науки и только после долгих лет учебы имеют право называть себя каббалистами. В книгах написано, что результата можно добиться после трех-пяти серьезных занятий, однако из бесед с рабби я знал, что еще никому не удалось достичь духовных вершин раньше чем через семь лет. Я же дилетант, который только ради любопытства решил изучить Каббалу, и конечно, древнее учение сильно повлияло на меня.

Что же это за особое предназначение, о котором так серьезно говорил Ганс фон Альвенслебен? По-моему, Хранителям я нужен просто как активный опытный агент, способный разрешать самые запутанные ситуации. Но сам старик вызывал у меня откровенную симпатию, чего я не скрывал.

Вот и сегодня, когда мы встретились, Альвенслебен был приветлив и радушен. Усадив меня в удобное кресло, он устроился напротив и как обычно начал философствовать. На этот раз мы говорили о том, что такое душа, о том, как важно ее очищать, то есть постоянно исправлять, изменяя ощущения плохого на хорошее, эгоистические желания – на альтруистические. «Интересно его слушать: о душе говорит как о чем-то живом и осязаемом», – думал я.

На подобные темы я всегда беседовал с удовольствием, но в то, что Альвенслебен вызвал меня порассуждать о спасении души, не верилось. Видно, старик, как и мой босс из Моссада Рафи, придумал для меня что-то новенькое. Я решил не тянуть кота за хвост и спросил напрямик:

– Почему именно я? Почему меня раз за разом бросают на задания, из которых не все возвращаются? Что это за неизвестное оружие, которое я призван найти?

Ведь это от него самого, от Альвенслебена, я не раз слышал: «Понимание проблемы – половина ее решения». Мне же никто не удосужился объяснить, чем я должен заниматься, а почему – не могу понять. И даже не догадываюсь.

Альвенслебен слегка опешил от моего напора, но медлить не стал – не в его это характере. Он помолчал несколько секунд, видимо, решая, как приступить к делу, а затем начал посвящать меня в свои тайны. А то, что это было именно посвящение, я чувствовал.

– Хорошо. – Его голос звучал ровно и четко. – Я думаю, нам известно, в чем заключается тайна этого древнего секретного оружия и почему для его поиска выбрали именно тебя. Ты все поймешь.

Тут мой старикан опять умолк, огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли еще кого-нибудь в комнате. Затем посмотрел на экран настольного сканера: этот постоянный участник наших бесед оказался включенным. С такой «игрушкой» при нашем разговоре не сможет присутствовать ни одна живая душа.

– Так вот, – продолжил он, – древнеиудейская армия обладала оружием, позволявшим ей побеждать практически всех своих врагов. Это мы знаем из святых книг, сохранившихся до наших дней. Но затем, когда иудеи перестали выполнять волю Божию, Он забрал у них это оружие, и враждебно настроенные племена захватили Палестину. Потом Святую землю поработили римляне, персы, турки… Да кого только там не перебывало! Считается, что описание оружия содержалось в манускриптах, которые спрятали в глиняные горшки и закопали где-то на месте Второго Храма в Иерусалиме. Только особо посвященные каббалисты знали о месте тайника. Когда основатель Тайной Службы Хранителей, а затем ордена тамплиеров граф Гуго Шампанский со своими вассалами начал изучать Каббалу, рабби Раши настолько высоко оценил успехи своих учеников, что через несколько лет занятий открыл им тайну захоронения древних рукописей. Мы знаем, что девять первых лет с момента создания ордена тамплиеров в 1121 году девять его первых членов во главе с графом Гуго де Пейном вели раскопки на Храмовой горе в Иерусалиме. Именно на том месте, где стоял Второй Храм, рыцари нашли то, что искали, и привезли рукописи в Европу. Помимо манускриптов, в тайнике хранилось много золота и драгоценных камней. Именно эти сокровища и послужили материальной основой создания ордена тамплиеров. Часть из этих камней – сапфиры и изумруды – ты видел, когда мы с тобой открыли сейф в банке в Зальцбурге. Только через несколько лет ведущие монархи Европы стали поддерживать орден финансово.

Я покраснел, вспомнив, как бесцеремонно обращался с Альвенслебеном, считая его финансистом террористов. Ведь я тогда, чтобы надавить на старика и ускорить ход событий, похитил его жену и дочек. Хорошо, что эта история в прошлом, а то ведь и вспоминать неприятно – вел себя, как Стивен Сигал какой-то, только дурно воспитанный. Я с трудом подавил чувство вины и полностью обратился в слух. Альвенслебен же продолжал как ни в чем не бывало:

– Посвященные ордена тамплиеров прочитали эти манускрипты, а затем опять их спрятали. Ведь эта тайна силы, которую можно использовать как для хороших дел, так и для плохих. В святых каббалистических книгах написано, что Каббалу и связанные с нею теории нужно будет распространять, начиная с 1995 года. Только с этого года в мире будет насчитываться достаточно людей, способных воспринять эти древние тайны и использовать их на благо человечества, что и было заложено в инструкциях по раскрытию тайника. Но в 1944 году хранители тайника погибли. Вместе с ними кануло в неизвестность и его расположение. Мы собрали все, что можно было узнать, но пока ничем похвастаться не можем. Мы также выяснили всю мало-мальски известную информацию о том, что же это было за оружие, но и тут ничего конкретного… Хотя мы думаем, что знаем, о чем идет речь.

«Это уже интересно!» – Я немного поерзал в кресле, но слушал по-прежнему внимательно.

Старик же, явно воодушевившись моей реакцией на услышанное, с энтузиазмом продолжил:

– Известно, что древние израильтяне умели пользоваться самой сильной частью человеческого организма – мозгом, ведь не секрет, что все в человеке начинается и заканчивается работой центральной нервной системы. Но мозг современного Homo Sapiens использует только 1 % своих возможностей. На основании имеющихся у нас данных мы считаем, что древнее оружие представляет собой некий активатор действия мозга. И активация эта серьезна до такой степени, что человеческий мозг становится оружием. Кстати, в практической Каббале употребляются некоторые техники, которые оттачивают работу мозга. Возьми, например, раввинов. Их учат около двадцати лет, и это с четырехлетнего возраста. К двадцати пяти годам они уже знают об окружающих практически все. Почему? Да потому, что их научили создавать гармоническое соотношение бета-, альфа-, тета– и дельта-волн работы мозга. Такое состояние описывается как лежащее вне обычного медитативного, что характерно для сильно развитых созерцателей, достигших в своей практике высоких уровней просветления. Но и это не все. Среди отобранных для обучения раввинов есть особенные, способные реально ощущать пульс или базовую частоту колебания Земли, часто называемую резонансом Шумана, или режимом резонанса стоячих волн в земной ионосфере. Это низкие частоты (и высокая интенсивность) в режиме резонанса Шумана зарегистрированы на частоте около 7,8 Гц. Такие люди, пройдя специальное обучение, умеют проводить мониторинг глобальных изменений температуры, точно предсказывать погоду и краткосрочно прогнозировать землетрясения. Люди, способные ощущать «Шуман-резонансы», вышли за пределы физики, вторглись в доселе неизвестные области медицины, проявили повышенный интерес к художникам и музыкантам, чье творчество носило неземной характер. Конечно, такие уникумы знают все и обо всем. Окружающие очень удивляются, а в действительности все довольно просто. Есть еще очень много примеров того, как можно воздействовать на других людей именно работой мозга. Немало интересных открытий на эту тему сделал американский ученый Стефан Гроф. Обязательно прочти его работы.

Старик помолчал, а затем завершил свою речь:

– Теперь ты понимаешь, почему мы выбрали для выполнения этого задания тебя, а не кого-то еще? Именно из-за твоего увлечения Каббалой. Если документы о секретном оружии попадут к тебе в руки, ты сразу поймешь, с чем имеешь дело.

Тут уж я решился на вопрос:

– Но зачем мне искать «Крота»? Непонятно, как эта задача вписывается в общую картину?

– Еще как вписывается! – Альвенслебен, похоже, ничуть не удивился моему вопросу. – Все эти игрушки изготовлены на основании теории торсионных полей. И нам очень важно знать, до какого уровня развития дошли ученые, занимающиеся этими вопросами. Но это не основное препятствие. Главное состоит в том, что в «Гальбе» тоже знают о древнем оружии, и они так же, как и мы, пытаются завладеть всем новым, что появляется в оборонной промышленности мира. И цель у них та же: выйти на это оружие. Они считают, что ученые, разрабатывая новые технологии, каким-то образом выступают носителями древних каббалистических тайн. Теперь все понятно?

Да уж, теперь точно все понятно.

Затем он попросил меня рассказать о моем последнем задании, которое я выполнял вместе с Мариной. Задания, с которого я еле ноги унес.

У Альвенслебена всегда так. Все наши встречи начинаются с философских бесед, затем он просит меня в мельчайших подробностях рассказать о последнем задании, и только потом выясняется, что у него есть еще что-то. Я удобно уселся в кресло и начал свое повествование, стараясь не упустить ни малейшей детали.
Вначале я рассказал ему о подготовительной части, когда Марине удалось добыть необходимые сведения о секретном российском проекте «Крот» – новом оружии, сконструированном на базе торсионных технологий. Подробностей задания Марины я не знал, но догадывался. Главное заключалось в том, что мы точно понимали, что ищем, и продолжать выполнять задание по раскрытию «Крота» нас послали уже вместе. Замечательно: мы вдвоем!

* * *

Белогорск

26 км от границы России с Китаем

1 февраля 2004 г., 11:00

В дивизию войск специального назначения из Подмосковного военного округа для дальнейшего прохождения службы прибыл майор В.Н. Груздев.

На КП его встретил начальник караула, попросивший предъявить документы. Он довольно долго сличал фотографию на удостоверении личности с оригиналом и на удивленный взгляд Груздева ответил:

– Извините, товарищ майор, объект наш режимный, секретный, и мы обязаны тщательно проверять всех вновь прибывших.

– Не обращайте внимания, сержант, делайте, что положено!

– Есть, товарищ майор! Я должен доложить дежурному по части о вашем прибытии.

– Выполняйте!

Дежурный позвонил по внутреннему телефону и приказал проводить майора Груздева в штаб.

После пяти минут небыстрой ходьбы солдат остановился около одноэтажного здания с постовым у входа.

– Штаб, товарищ майор!

– Спасибо, боец!

Я глубоко вздохнул и вошел в штаб части.

У кабинета начальника штаба в конце длинного коридора я увидел знамя части, остановился рядом и отдал честь. Затем постучал в дверь кабинета и, не дождавшись ответа, открыл ее.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– Входи, майор, входи!

Полковник застегнул верхнюю пуговицу кителя и пошел навстречу мне.

– Гвардии майор Груздев прибыл для дальнейшего прохождения службы!

– Молодец, по уставу представляешься… Проходи, садись, майор. Давай знакомиться, не особо соблюдая форму – все же мы спецназ и живем в захолустье! – Лицо полковника расплылось в широкой улыбке.

Я уселся за стол напротив хозяина кабинета.

– Как добрался, как семья?

– Все в порядке, товарищ полковник.

– Ну-ну, майор, мы не на плацу, одни сидим. Нам вместе служить и одну лямку тянуть, так что нужно общаться по-человечески. Дети-то есть у тебя? А чем жена занимается?

– Извините, товарищ полковник, за все время службы не слыхал таких вопросов, оттого и тяну с ответом, не знаю, как сказать. Детей у нас нет, пока мотаемся из гарнизона в гарнизон. Люся, жена моя, – филолог, преподаватель.

– Вот и прекрасно, детишек в нашей школе будет учить. А чем увлекаешься, майор?

– Трудно сказать, товарищ полковник! При нашей службе забыл, когда последний раз на рыбалке был.

– Да ты рыбак? Дорогой ты мой! А говоришь, что не о чем, кроме службы, разговаривать. И на что любишь ловить, кого вытаскивать доводилось?

– Я же на реке вырос, так что рыбачу с детства. Больше удочку люблю, внахлыст, а спиннингом только балуюсь. Не так давно с друзьями ловил карпов, так даже местных удивил: с первого заброса вытащил пузатого самца аж на семь с половиной кило.

– Не врешь? Карпа на семь с половиной? Где ж тебя так угораздило?

– Под Ростовом ловили, в лимане Азовского моря… Раз пять ездил, меньше двадцати кило не привозил. Не верите – могу фотографии принести.

– Ну, майор, – ты человек свой. Как говорится, рыбак рыбака… А у нас здесь дурила один есть. Увидишь его вскорости, вольнонаемным в части работает. Пошел как-то ловить на живца, хотя это и небезопасно в наших краях – хищная рыба здесь водится, довольно крупная попадается. Погода была – не пойми что, вот он и вырядился: надел ватник под плащ-накидку да пошел на каменную гряду. Ветер-то порывистый, а он, закинув живца подальше, защелкнул дужку и в ту же секунду почувствовал удар, да такой силы, что мигом сообразил – не вытащит. Скорее всего, схватил на лету здоровенного тайменя, с которым так просто не справиться. Ну, он и отшвырнул от себя спиннинг, а понимаешь, майор, катушка-то здоровая, морская. Вот он спиннинг-то отшвырнул, а ручка зацепилась за плащ. Не будь он в этом чертовом ватнике, скинул бы его и остался целым, но куда там! Дернула его рыбища так, что он и пошел мордой по камням за ней следом. Орет, отцепиться пытается, уже почти сознание потерял, перевернулся на спину, а она тащит… Повезло, правда, мужики крики услышали. Прибежали, спасли. А потом приволокли ему в больницу спиннинг, точнее, все, что от него осталось: немного лески, разбитую о камни катушку и сломанное пополам удилище. Во какие страсти у нас на Амуре бывают! В общем, увидишь мужика со срезанной мордой – не пугайся!! Наш он, рыбак… Так что порыбалим… Надеюсь, ты не против?

Полковник задумчиво посмотрел на разложенную на столе карту, потом свернул ее и поднял глаза на Груздева.

– Тут вот какое дело, майор: пока решено назначить тебя на должность инструктора по диверсионно-боевой подготовке. Что думаешь?

– С радостью приму любую должность, товарищ полковник!

– Насчет радости – это я понимаю и хвалю. Но ты все же боевой офицер, за плечами несколько таких операций, что дай бог каждому. Не закиснешь в учебке? Говори, не стесняйся.

– Имея выбор, я, конечно, предпочел бы оперативную диверсионную деятельность, – я смотрел полковнику прямо в глаза, пытаясь уловить возможный подвох, – но в данной ситуации, когда решение уже принято, принимаю то, что есть.

– Возможно, и будет выбор, очень возможно, – хитровато прищурившись, заключил полковник.

Так я начал службу инструктора по диверсионно-боевой подготовке в дивизии особого назначения.
А вечером в нашей офицерской квартирке меня ждала Марина.

* * *

Белогорск

26 км от границы России с Китаем

Квартира майора Груздева

1 февраля 2004 г. 19:00

– Как прошел день, Леня? – Нежные губы коснулись моей щеки.

– Ты жена боевого офицера Владимира Груздева, и при чем тут какой-то Леня?

– Не дурачься! Я так волнуюсь за тебя, ты не представляешь! Пока ты дома – еще ничего, но как только ты уходишь, я себе места не нахожу от волнения.

– Это недопустимо, ты должна уметь держать себя в руках.

– Ты же знаешь, что при необходимости я умею себя контролировать.

– Вот и молодец! Зачем тревожиться попусту? Давай лучше ужинать! Надеюсь, салат с трюфелями и пармская ветчина еще не потеряли свежести?

Но Марину мои шутки и беспечный тон обмануть не могли.

– Ты слишком задумчив сегодня. Или мне кажется?

– Да нет, наверное, не кажется…

– Что случилось?

– Ничего не случилось, кроме того, что предстоит выход на задание.

– О, господи! Ты же инструктор, какое еще задание?

– Помнишь, я тебе рассказывал про начальника штаба? Когда мы еще только познакомились, он намекнул на что-то непонятное, а теперь стало ясно: он дал мне некоторое время на знакомство с людьми, для того чтобы я сам выбрал членов своей группы.

Марина снова встревожилась:

– И что теперь будет?

– Ничего особенного – боевой выход боевого офицера.

– Прошу тебя, не шути…

– Я и не шучу. Этого следовало ожидать. Должность инструктора не могли дать надолго, мы ведь говорили с тобой…

– Только я начала успокаиваться, и вот, пожалуйста…

– Честно говоря, больше всего меня тревожит то, как ты справишься с ролью жены майора Груздева. Правда, здешний гарнизон особой спаянностью не отличается – слишком большая текучесть кадров, – но твоя необщительность и нежелание с кем-либо сближаться могут вызвать ненужные толки.
– Не переживай за меня, я справлюсь.

Глава 5

Белогорск

Кабинет начальника штаба отдельной 12-й дивизии специального назначения

5 февраля 2004 г., 11:00

В своем невообразимо прокуренном кабинете полковник навис над лежащей на столе раскрытой картой. «Интересно, он когда-нибудь садится?» – подумал я, хотя помнил известную истину: инструктировать нужно стоя, так лучше воспримут твои слова.

– Проходи майор, садись. – Не отрываясь, словно на фотографию любимой, полковник глядел на карту. – Как служба на новом месте?

– Нормально, товарищ полковник! Личный состав демонстрирует высокие боевые показатели.

– Ну-ну… Подобрал бойцов для выполнения предстоящего задания?

– Так точно, подобрал!

– Каков состав?

– Три сержанта, прошедшие диверсионный курс, и четыре лейтенанта. Трое из них имеют выходы. Один пока что не обстрелян.

– Кто?

– Лейтенант Канищев.

– Ты в нем уверен?

– Уверен, товарищ полковник…

– Не забыл, что выполнение практически целиком ложится на офицеров, а сержанты подключаются на всякий случай, как тягловая сила?

– Помню, товарищ полковник…

– Ну, добре, давай тогда к делу… – Полковник выдвинул карту на середину стола. – Иди сюда поближе, вверх тормашками не много разглядишь. – Он затянулся папиросой и продолжил: – Тебе предстоит отправиться вот сюда, – корявый палец очертил на карте небольшой круг, – в район китайского городка Хайлар. Догадываешься теперь, почему выбор пал на тебя?

– Могу предположить, что возникла необходимость временно возвратиться в места, которые я уже навещал.

– Почти… Только на прогулку твой выход вряд ли будет похож… – Полковник помолчал. – Комдив, кстати, не очень хотел, чтобы ты шел: он считает, что надо пообвыкнуться, притереться немного. Но ты же знаешь, у нас нет ничего постоянного: люди приходят, уходят… Это тебе не учебная часть какая-нибудь, здесь сближаются в ходе операции. Я вообще-то считаю, что знание местности в предполагаемом районе – преимущество перед всяким другим. Батька наш в конце концов тоже согласился. Тебе, кстати, район этот хорошо знаком? Бывал, наверно?

– Как не бывать, хожено-перехожено… – Я быстро взглянул на полковника, пытаясь понять, честен он со мной или нет. – Не именно в этом квадрате, но бывать приходилось.

– Так вот, в районе стыковки нашей и китайской границ, – карандаш уткнулся в точку скрещения трех пограничных линий, – спецы испытывали новый вид оружия. Его пока еще нет ни в одной армии мира.

Я удивленно поднял брови; тема, что и говорить, меня очень интересовала.

– Да-да, есть такая штуковина, которая, как крот, ползает под землей в заданном направлении.

– Никогда не слышал…

– Да никто не слышал, и я бы знать не знал, если бы не пришлось столкнуться с особым случаем. Испытатели запустили ее с базы примерно вот здесь, километрах в десяти от границы.

– Это что, ракета подземная?

– Да не ракета, а аппарат, сделанный из особо прочной стали, которая разгрызает любую, даже особо плотную породу. Ну конечно, можно назвать его и ракетой, но уж очень условно. По целевому назначению действительно сходство есть: речь идет о доставке боевого заряда в заданную точку. Пока, разумеется, теоретически и на небольшие расстояния… Что же до названия, то есть несколько вариантов. Мы с тобой будем величать его «Кротом». До сих пор понятно?

– Понятно… – Мой голос прозвучал глухо и несколько неуверенно.

– Так вот, «Крот» этот успешно продвинулся более чем на две тысячи метров в глубину нашей территории и остановился, но не вышел, как было запланировано, на поверхность. Начальник группы испытателей посовещался со своими хлопцами, и кто-то из них надоумил вместо выхода на поверхность дать «Кроту» команду на продолжение движения под землей. С пульта дали радиокоманду, и «Крот» пополз, а потом неизвестно почему вдруг стал менять направление и, преодолев по дуге значительное расстояние, оказался в конечном счете на территории Китая в районе Хайлара.

Полковник уставился на карту и на несколько секунд вновь погрузился в размышления.

– Почти сразу после испытаний была послана группа из пяти человек, из которой, судя по косвенным данным, ни один уже не вернется. Командир группы успел передать по рации, что место выхода аппарата они нашли, черный ящик с него сняли. Слышимость во время сеанса связи была очень слабой; он несколько раз пытался передать какую-то дополнительную информацию, но радисты принять ее не сумели. Был запущен кодовый сигнал перехода на запасную волну, но на связь больше никто не вышел.

А теперь слушай условия боевой задачи. Тебе предстоит в кратчайший срок прочесать большой участок территории, чтобы обнаружить место выхода аппарата на поверхность. Он скорее всего взорван… но если хлопцы не успели, его необходимо взорвать. В окрестностях ты почти наверняка обнаружишь трупы наших, и у кого-то из них, по моим предположениям, под одеждой или в рюкзаке должен быть спрятан черный ящик. Его ты обязан доставить целости и сохранности. Только проверив данные, записанные прибором, мы сможем узнать, что же там случилось. Иначе все испытания придется начинать сначала. Понятно?

– Понятно, товарищ полковник.

– Параллельно с главным заданием тебе предстоят еще одно: перетащить на нашу территорию всех погибших. Ребят надо похоронить как следует. Как это сделать, сориентируешься на месте. Возможно, примешь решение вначале перейти границу с черным ящиком, а затем по уже проверенному маршруту выносить тела. Только прямо тебе скажу: такой вариант наименее желателен. Каждый день прибавляет шанс на обнаружение. Китайцы, как ты понимаешь, не должны знать о существовании аппарата и об испытаниях ничего, абсолютно ничего! Каждый обнаруженный ими осколок взорванного «Крота» или труп – повод к ненужным догадкам и разного рода поискам. Вот и думай…

Полковник вновь опустил глаза на карту, постучал по ней карандашом и спросил:

– Это все. Вопросы есть?

– Какова приблизительная глубина проникновения на территорию условного противника?

– От одного километра до семи-восьми…

– Очень большой разброс…

– Согласен… Оценка крайне затруднена из-за множества факторов: тут и энергетические возможности аппарата, и специфика грунта на разных глубинах, и еще много такого, чего сами спецы в толк взять не могут. Так что принимай данные, какие есть.

– Когда выход?
– Через трое суток. – Полковник посмотрел на меня испытующе. – Выполнишь задание – вторая звездочка на погоны и орден. Само собой, получишь батальон… Ну иди, подробности у полковника Векшина, зама по оперативной работе. У него же получишь все необходимые средства связи. На сей раз это не обычная рация… В общем, сам увидишь.

* * *

В вертолете стоял такой гул, что даже бойцы слегка ошалели. Они молча сидели на жестких скамейках вдоль вытянутой, как сигара, утробы боевой машины. Говорить совсем не хотелось, да и вряд ли удалось бы перекричать грохот лопастей. Моим же мыслям никакой шум не мешал.

Я сидел, ни на кого не обращая внимания. Ведь это суперудача! Цель моего пребывания здесь – «Крот», именно его мне поручили найти. А тут само, точнее, сам в руки идет. Да и группу мне дали подобрать самостоятельно. За недолгое время знакомства офицеры и солдаты, отобранные для выполнения сложного задания без всякого давления сверху, успели оценить и понять главное: командир строг, справедлив и немногословен. Любое действие или даже высказывание оценивается с точки зрения дела, находящегося в данную минуту на повестке дня. Неточность или небрежность в исполнении караются беспощадно, и такая суровая требовательность – не декларация, а закон повседневной жизни, точнее работы. Таким я пытался выглядеть в их глазах.

Я старался вселить в людей ощущение уверенности и надежности, и судя по всему, они относились ко мне с уважением и понимали необходимость беспрекословного подчинения. Единственное, что не нравилось моим бойцам и даже вызывало молчаливое раздражение, – это отсутствие похвалы. Сухарь я, сухарь! Мне об этом говорил замкомдив, он ведь тоже инструктировал группу и с каждым беседовал по отдельности. Вот они ему и изложили свои впечатления обо мне. Излишнюю мою суровость отметили и во время учебных занятий, и позднее, когда формировалась группа. В такие моменты люди обычно устанавливают не только профессиональные, но и человеческие контакты, я же оставался сух и официален. И делал это специально.

Раздумывая о предстоящем задании, я чувствовал, что владею не всей информацией. Еще в кабинете у начштаба мне показалось, что упоминание о предыдущей группе было излишне коротким, а полковник чего-то недоговаривает. Это непонятное, неуловимое «что-то», а также не совсем ясно очерченная цель вызывали сильное беспокойство. Однако обдумывание позавчерашнего разговора ничего нового не приносило, а опасность от моих догадок ничуть не уменьшалась – ведь моей группе предстояло прочесать огромную, покрытую глубоким снегом территорию. Прогноз безоблачной погоды не обещал, так что в предстоящих условиях связь между участниками похода окажется, скорее всего, весьма ненадежной. Если поиск не увенчается быстрым успехом, не менее остро может встать и вопрос питания: с учетом необходимого запаса взрывчатки и личных боекомплектов больше пятидневного запаса сухарей и сала взять с собой мы не могли. А «гулять», может быть, придется не меньше восьми-десяти дней, и это еще при нормальной погоде. Остается надеяться на быстрое обнаружение следов пребывания предшественников да на группы поддержки, курсирующие около границы, хотя этот вариант нежелателен.

Возможная засада с противоположной стороны также не предвещала ничего хорошего. Период враждебных отношений с «большим братом» в общем-то позади, но это совершенно не означает, что в случае столкновения вылазка на чужую территорию будет расценена как дружеская шалость. Азиат – он и есть азиат… Что коммунисты, что капиталисты – невелика разница, когда речь идет о вековых традициях отношения к противнику: после перестрелки захватят и будут потешаться всласть до той поры, пока пытки, на которые они великие мастера, не превратят человека в животное.

Я прошел в кабину вертолета и некоторое время молча смотрел на вихрь снежинок за бортом.

– Что, майор, не терпится?

– Как вы ориентируетесь в этом снежном крошеве? Ничего же не видно.

– А нам и ни к чему, приборы все показывают. – Командир экипажа добродушно улыбнулся.

– Да тут, пожалуй, академиком надо быть, чтобы в цифрах и стрелках ваших разобраться.

– Это только кажется, на самом деле достаточно будет и кандидатской, – пробасил летчик.

Минуту спустя пилоты подали друг другу какой-то знак глазами, понятный только им обоим.

– Отчего тряска появилась? Идем на снижение?

– Буря мглою небо кроет… Ты догадлив, командир, мы уже совсем близко. Предупреди людей, чтобы приготовились. Осталось всего ничего…

Вертолет накренил нос и завис над заснеженной полянкой. Через некоторое время его полозковые шасси коснулись снежного покрова, словно проверяя гостеприимность сурового края. Следующим движением махина грузно опустила заднюю часть и окончательно села на поверхность. Пропеллер сбавил обороты, и вскоре открылась тяжелая дверь салона. Лихо спрыгнув вниз, я обратился к встречающему.

– Майор Груздев!

– Старший лейтенант Сорокин!

– Машина готова?

– Можно сказать, готова, только вот… не заправлена.

– Что? Что значит – не заправлена? Вы понимаете, что говорите?

– Товарищ майор, послушайте…

– Я не собираюсь слушать никаких оправданий! Я не прокурор и не психиатр – объяснения нужны им, а не мне! В течение нескольких минут, пока люди разгружаются, вы обязаны решить все проблемы!

– Напрасно вы так…

– Не заправлена, это надо же!.. – Повернувшись к старлею спиной, я сделал несколько шагов в сторону вертолета, не переставая возмущаться.

В душе я себя осуждал. Ну чего я сержусь: на этом свете происходит только то, что должно происходить. На уроках рабби всегда описывал форму поведения, которую я сейчас демонстрировал (а большинство людей считает нормальной) как неприемлемую.

Ведь что в действительности происходит? Что-то или кто-то раздражает нас, мы в ответ сердимся, возмущаемся, кричим, вызывая тем самым еще более сильную отрицательную реакцию. Это называется реактивное поведение. На самом деле огрызаться и кипятиться в ответ не следует, а нужно понимать: раз так происходит, значит, так нужно. Ведь все в этом мире взаимосвязано, и ничего не происходит зря. Задержали нас – значит, так нужно. Прими ситуацию, согласись с происходящим и не психуй! Каббалисты называют такое поведение проактивным. Ведь любое событие направлено сверху и всегда предназначено для нашего очищения. Поэтому не нужно сопротивляться, следует принимать все как есть. Каббала тоже представляет собой причинно-следственный порядок нисхождения высших сил, подчиненным постоянным и абсолютным законам, связанным между собой и направленным на то, чтобы раскрыть человеку в этом мире Высшую управляемую силу, которую мы именуем Творцом.

Подумав так, я тут же успокоился. Все вдруг показалось мне идущим по намеченному плану. Великое дело – знание.

Разгрузившиеся бойцы нетерпеливо переглядывались в ожидании решительного слова своего командира.

– Товарищ майор, давайте проедем в часть! Я вам по дороге расскажу, что да как, и вы поймете, что в сложившихся обстоятельствах виновного нет, просто досадная случайность…

– В том, что виновного нет, можно не сомневаться. – Я попытался оценить ситуацию трезво. – Сколько бензина в баке?

– Со слов водителя, примерно на двадцать пять-тридцать километров.

– Это значит, что нужно еще примерно две канистры.

– Где-то так…

– Мы не можем появляться в расположении части, попытайтесь это понять.

– Так как же быть?

– Сколько займет путь туда и обратно?

– Не менее часа…

– Если вы сейчас отправитесь в часть, можно оставаться уверенным, что с заправкой будет все в порядке?

– Если честно – не очень. Для ускорения дела желательно ваше присутствие…

Меня захлестывало чувство досады и стыда перед своими людьми: на первом же шагу смертельно опасной операции вышла такая осечка. О какой дисциплине внутри отряда может идти речь при таком наплевательстве со стороны поддерживающих служб?

– Хорошо, мы поедем, – довольно зло сказал я, – но из машины выходить не будем: необходимо сделать так, чтобы никто не обратил внимания на появление в расположении части новых людей. По имеющимся у меня данным, почти десять процентов населения на пограничных с Китаем территориях составляют те же китайцы, которые упорно, день за днем, с истинно азиатским упорством и терпением продолжают переходить границу в сторону России и в большинстве своем остаются. Понятно, что часть из них информирует о происходящем вокруг свое начальство.

– Да у нас народ к гостям привычный…

– Еще раз повторяю: чтобы не обратили внимания…

История с заправкой задержала нас почти на час. Выгрузка в запланированном месте проходила в молчании, сосредоточенно и деловито.

– Ну, старлей, пожелай нам ни пуха ни пера, и заранее посылаем тебя к черту!

– Ни пуха ни пера, и чтобы все было как надо. Ты, майор, извини за задержку…

– Оставь, сейчас уже неважно… А на добром слове спасибо! Будь здоров!

ГАЗ-66 немного постоял, урча мотором, затем плавно откатился назад и отправился в часть, где было тепло, ждала нормальная еда и мягкая постель. А что ожидало впереди маленькую группу из восьми человек?

Чем менее различимым становился силуэт машины, тем яснее ощущалась неизбежность опасного противостояния слабых людей и природной стихии, жестокий нрав которой не знает ни жалости, ни пощады.

Одетые в теплые куртки и унты, бойцы стояли молча, разглядывая ненадолго прояснившееся небо. Упрятанное в упаковку защитного цвета оборудование и боеприпасы лежали на снегу большой бесформенной кучей.

Я подошел ближе и просто, как на рядовых учениях, объявил:

– До наступления темноты нам предстоит пройти до границы около пятнадцати километров. Там заночуем… Сейчас перекур десять минут.

Солнце уже пошло к закату, когда прозвучала команда: «Строиться!»

Выстроившиеся в линию семь человек вполне сошли бы за спортсменов-лыжников, если бы не военное обмундирование и снаряжение.

– Лейтенант Конин!

– Я!

– Лейтенант Одегов!

– Я!

– Лейтенант Сагдеев!

– Я!

– Лейтенант Канищев!

– Я!

– Старший сержант Баталин!

– Я!

– Сержант Калужный!

– Я!

– Сержант Соскачев!

– Я!

– Это наш первый и последний привал на своей территории, завтра переходим границу дружественного Китая. – Я почему-то использовал некогда стандартную формулировку.

– До того дружественная граница, что переходить нужно втихаря. – Слова записного шутника Одегова вызвали дружный смех.

– Граница сама по себе, может, и ничего, да только вот пограничники с той стороны чужаков не любят. Прошу это не забывать.

Я молча смотрел на своих людей, после чего продолжил:

– Сегодня мы еще можем позволить себе шалаши. Завтра ни о чем подобном даже мечтать не придется.

– Ой, Конин, я хочу с тобой в шалаш, тепла набраться, чтоб на пару дней хватило. – краснощекий Сергей Одегов, как обычно, шутил.

– Ну уж нет, ты же храпишь, как медведь в берлоге! На кой ты мне сдался?

– Знаешь ты, как медведь храпит! Вот на берлогу напорешься, тогда посмотрим.

– Про китайского не знаю, я же про русского говорил.

– Сержанты, – я смотрел на команду, как на расшалившихся щенят, – вперед на заготовку веток! Лейтенантам попарно плести шалаши.

Ложе из тонких сосновых веток получилось действительно царским. Сильный мороз не позволял ощутить аромата хвои, но время от времени нас окутывало этим волшебным, почти забытым запахом, напоминающим о новогоднем празднике.

Нескончаемый вой ветра усиливал ощущение тревоги. Немного привыкнув к нему, я уловил некий внутренний ритм, управляющий столкновениями огромных воздушных масс. Этот ритм убаюкивал, и мой сосед по шалашу, заместитель командира отряда лейтенант Конин, уже поддался воздействию колыбельной ветра: его громкое сопение то затихало, то вступало в соревнование со звуками природы. Мне же не спалось…

Переход границы был запланирован на три часа: в это время пограничники спят, а если и бодрствуют, то их внимание сейчас минимально. К тому же буря до рассвета заметет все следы. Я посмотрел на циферблат командирских часов: десяти еще нет, времени вполне достаточно, чтобы выспаться.

Я снова вспомнил чувство сродни эйфории, охватившее меня при получении задании, сменившееся безнадежностью в последние дни подготовки. Я даже не пытался избавиться от него, хотя и знал, что мыслям всегда нужен положительный настрой. Отрицательные мысли парализуют волю, уменьшают физические возможности организма. Более того, оказалось, что люди, испытывающие такие разрушительные чувства, как ненависть и злоба, живут намного меньше, причем, как правило, страдают от массы болезней. На курсах Моссада нам все это объясняли, учили справляться с такими ненужными чувствами и мыслями. Но мне все равно не удавалось забыть о возможной неудаче. Что-то не то было заложено в саму ситуацию и очень мешало, но я не мог понять, что именно. Исподволь все равно чувствовал тревогу и опасался неудачи, а ведь в данном случае неудача означает смерть…

Я никогда не считал себя фаталистом, но сейчас отчетливо понимал, что события развиваются словно по заранее намеченному плану. Ощущение неизбежного конца раз за разом возвращало меня к сравнению с бомбой, снабженной часовым механизмом, на циферблате которого оставалось до обидного мало времени, и с этим чувством я ничего не мог поделать. На сей раз все попытки избавиться от тревог были безуспешны.

Даже воспоминания о лихо проведенных когда-то операциях, всегда служившие мне внутренней опорой в минуты серьезных сомнений, не помогали. Тогда у меня было больше дерзости, мальчишеского запала, желания во что бы то ни стало доказать свой профессионализм. Сегодня я несравненно лучше подготовлен, но былого куража уже нет. Старость? Все чаще я вспоминал деда, его слова: «Ну а дальше, Леня, сам разберешься». Трудно, дед, разобраться, ох, как трудно! А каково было деду в лагере – десять лет под дулом автомата в тайге, за колючей проволокой? Интересно, что его держало в жизни, что позволяло надеяться на лучшее будущее?..

Но чувства чувствами, а усталость все равно победила. Я заснул, но тревога не покидала – мне снились кошмары.

Проснувшись, я не сразу понял, что нахожусь в шалаше и пока ничего плохого не случилось. В прошлом ночные ужасы меня тоже посещали, причем несколько раз, и в настолько непростые периоды жизни, что даже приходилось идти к рабби за советом. Мой улыбчивый рабби объяснил, что, во-первых, сны – это всегда хорошо. Считается, что с человеком, не видящим снов, наверху не хотят разговаривать. Во-вторых, Бог возвращает наши души в этот грешный мир на исправление. Если мы что-либо натворили в предыдущей жизни, то здесь обязаны расплатиться за свои деяния, ведь в духовном мире подобное притягивает подобное: обидел кого-то раньше – тебя обидят тут, убил кого-то – убьют тебя. Другими словами, в земном мире мы обязаны прочувствовать все то, что натворили в прошлой жизни. Но Бог любит некоторых людей. Во сне за ними гоняются, их калечат, даже убивают, с ними случаются разные неприятные вещи. Человек просыпается в холодном поту, что в действительности хорошо: прочувствовав и пережив ужас, очищаешься. Каждый такой сон Каббала считает отработкой греха, совершенного в прошлом или даже в предыдущей жизни. Однако не стоит забывать и высказывание Талмуда: «Сон – одна шестидесятая часть смерти». Каким же образом сон связан со смертью? Когда мы спим, бо´льшая часть души покидает тело, и оно в малой дозе принимает нечистоту смерти. А когда просыпаемся, то душа возвращается в тело и «дух нечистоты» удерживается лишь в кончиках пальцев. Вот почему существует древний обычай «нейгл васер» (вода для ногтей): сразу после пробуждения, не опуская ног на пол, следует омывать руки водой, с вечера оставленной возле кровати. Таким образом, сон может быть, с одной стороны, частью смерти, но с другой – малым пророчеством!

Стряхнув остатки неприятных видений, я привстал, насколько позволяла высота шалаша, и сделал несколько шагов к выходу, обнаружить который в полной темноте было совсем непросто. Все, чего бы ни касалась рука, отдавало ледяным холодом и влагой.

«Неужели за несколько часов нас занесло снегом? Как же Конин выбрался наружу? Ведь последний час дежурил он». Я нащупал в нагрудном кармане миниатюрный фонарик и в ту же секунду услышал звук разгребаемого снега.

– Товарищ майор, подъем! Вы меня слышите?

– Слышу, Толя, слышу. Ты сам-то как вышел?

– Да точно так же, не без дружеской помощи.

Меньше чем через пять минут бойцы, облаченные в белую маскировочную одежду, стояли в строю.

В нескольких словах, не останавливаясь на подробностях, я разъяснил суть задания, о котором никто из участников похода до сих пор практически ничего не знал.

– Десять минут на завтрак, пять – на уничтожение следов привала. Сейчас, – я поднес руку к глазам, – два тридцать пять. В два пятьдесят переходим границу.

Четыре лейтенанта шли мерным спортивным шагом друг за другом на расстоянии метров в пятьдесят-шестьдесят. За ними двигался я, замыкали цепь сержанты. Снежная буря, плясавшая в первой половине ночи по ту сторону границы, наконец-то стихла, и дикий лес встретил нас почти абсолютной тишиной, в которой слышалось лишь поскрипывание лыжных полозьев и частое дыхание лыжников.

Несмотря на темноту, прощупывание территории фактически началось. Я включил сканер – небольшой аппарат, на экране которого высвечивались координаты места, где концентрация металла превышала десять килограммов. Каждые несколько секунд смотрел на экран. Постоянно осматриваясь, я не забывал следить за временем: ровно через час после старта нужно собрать всех для обмена информацией и пятиминутного перерыва, что и было сделано. Затем – опять в путь. Но сначала я достал карту и маленький фонарик, сверил по компасу направление и рассчитал примерно пройденное расстояние, после чего едва заметной карандашной точкой отметил предполагаемое месторасположение отряда.

Густой мрак ночи еще не рассеялся, но опытный глаз уже различал признаки рассвета: восточная кромка горизонта начинала еле заметно светлеть. Легкий скрип широких полозьев почти не нарушал девственной тишины леса. Шапки снега, падавшие иногда с высоких сосен, заставляли нас вздрагивать, что вызывало невольные улыбки на лицах бойцов, раскрасневшихся от холода и лыжной ходьбы.

Старшего сержанта Баталина я выделил в учебке одним из первых. Рослый, сильный, немного нагловатый – такие делали погоду в своих подразделениях. Поручения и учебные задания он выполнял с подчеркнутой легкостью, но словно бы нехотя. За нарочито демонстрируемыми способностями скрывалось явное желание всегда и во всем оставаться лидером, поддерживать свой высокий авторитет.

Склонность сержанта при малейшей возможности игнорировать приказы я тоже отметил, но с подобной чертой характера вполне можно справиться. Для работы с таким, как он, нужны истинные командирские качества, а ими я обладал в полной мере. В самых сложных, специально подобранных для тестирования ситуациях, Баталин не терялся и не раскисал, а, как и подобает настоящему десантнику, концентрировался и находил решение. Это качество, одно из самых драгоценных для солдата спецназа, выгодно выделяло его среди многих других. Именно поэтому я выбрал его одним из первых.

Мы перешли границу ровно в 2:50 и продолжили быстро двигаться в сторону Хайлара.

Прошли первые часы на чужой территории. Относительно равнинная часть закончилась, впереди хорошо просматривались сизо-серые сопки. На очередной пятиминутке я провел общую проверку амуниции, после чего объявил:

– Условия похода усложняются. Впереди – беспорядочная гряда сопок. Отряд делится на две группы: со мной пойдут Одегов, Канищев и Баталин. Остальные – под команду Конина. Вопросы?

– Товарищ майор, вы планируете огибать каждую сопку с двух сторон? – Обращение обычно молчаливого Канищева прозвучало несколько неожиданно.

– Именно так… У тебя есть другие соображения?

– Да все просто: если вы решили огибать сопки, значит, мы по-прежнему углубляемся. Но можно ведь и иначе решить задачу, по крайней мере на данном этапе.

– Слушаю тебя внимательно. – Я невольно улыбнулся.

– По-моему, логичнее не углубляться по максимуму, а обследовать предгорную часть приграничной полосы. Во-первых, «Крот» с большей вероятностью выйдет на плоском участке, а не на холмистом…

– Верно…

– А во-вторых, маневры между сопками займут больше времени, чем поиски на равнинном участке.

– Я бы мог с тобой согласиться, если бы не одно «но». – Я смотрел на самого молодого и самого скромного из лейтенантов с нескрываемой симпатией. – Во-первых, мы хоть и углубляемся, но не по прямой, а зигзагами. Объяснять причину, я думаю, нет надобности.

– Понятно-понятно! – загалдели бойцы.

– Во-вторых, именно потому, что поиск между сопками тяжелее, мы должны пройти их, пока есть запас сил. Важно учесть не только нагрузку, но и необходимость постоянного поддержания связи. – Я молча смотрел на людей, пытаясь оценить, понимают ли они меня. – Сколько дней, по-твоему, понадобится, чтобы перекрыть заданную территорию?

Я спрашивал Канищева, но вопрос был обращен фактически ко всем. В ответ лейтенант пожал плечами.

– Вот то-то и оно…

После короткого завтрака и отдыха я достал аппарат оперативной радиосвязи:

– Всем приготовиться к проверке кодов.

Конин, его заместитель Сагдеев и мой временный заместитель Одегов достали мини-рации. Заранее заготовленные и выученные назубок коды позывных в особой проверке не нуждались, но соблюдение инструкции, тем более в полевых условиях, представляет собой неписаный закон. После проверки я снова напомнил:

– Связь каждые полчаса, каждый час – пятиминутный отдых. Все, пошли…

Помахав друг другу лыжными палками, две маленькие цепочки разошлись у северной оконечности сопки, чтобы через какое-то, пока не определенное время встретиться в ее южной части.

На левом фланге вплотную к подножию сопки шел неунывающий Одегов. Уверенным, размашистым шагом он пробирался сквозь мелколесье, насвистывая себе под нос какой-то мотивчик. Его уверенный вид и энергичные движения демонстрировали: идет лидер, волею обстоятельств вынужденный быть ведомым. Иногда он прибавлял шаг и уходил немного вперед. Правее следовал сосредоточенный Канищев, далее – я, немного позади – Баталин.

Настало время связи, и я дал сигнал короткой остановки. На посланный запрос ответ не пришел, на повторный – тоже… Выругавшись, я стал повторять команду раз за разом. Наконец пришел ответ – «штатная ситуация» – и группа продолжила движение.

После четырех сеансов связи и более двух часов пути группы соединились.

– Толя, что со связью, почему на первый вызов не отвечал больше минуты?

– Не знаю, у меня все в порядке: получил запрос, дал ответ. – От Конина шел пар. – Я думал, вы там замешкались.

– А может, эта горка железная? – Одегов обрадовался возможности поучаствовать в разговоре.

– Ну и что? – Канищев непонимающе смотрел на него.

– А то, что глотает радиоволны… Мы что-то такое учили… Ну не горка, конечно, а аппарат такой. Это из практики ведения электронных войн.

– Прямо все так и глотает, и нашим антеннам ничего не остается?

Я не стал поддерживать обсуждение, хотя об аппаратах этих знал немало. Может, Одегов и прав, но я снова обратился к Конину:

– Попалось что-нибудь интересное?

– Все по-прежнему, товарищ майор, признаков искомых объектов не обнаружено. – Он обтер влажный лоб. – Как, впрочем, и следов присутствия хозяев.

– Да, ты прав, мы тоже обратили внимание: лес абсолютно девственный, словно ни одного человека здесь сроду не было.

– Куда дальше, товарищ майор?

– Дальше? Тем же курсом, между сопок. Но прежде всего – привал: располагаемся на полчаса.

Бойцы быстро и с нескрываемым удовольствием скинули лыжи, размяли уставшие ноги и принялись за сухой паек. Хруст сухарей казался единственным звуком, нарушающим тишину леса.

Конин, не дожидаясь разрешения и даже не взглянув в сторону командира, закурил. Я ничего не сказал ему. Ничего не поделаешь, люди не курили несколько часов. Примеру Конина последовали все остальные, не дымил только Сагдеев.

– Слышь, Керим, может, развяжешь? И охота тебе себя мучить? – Одегов смотрел озорно, с некоторым вызовом. – Я вообще не понимаю, как нормальный мужик может после сытного обеда обойтись без сигареты!
На упоминание о сытном обеде команда отреагировала дружным смехом, но оборвался он буквально через секунду: в полной тишине послышался посторонний шум, и мы затихли, пытаясь понять, откуда он доносится. Вскоре в небе появился контур маленького аэроплана, смахивающего на знаменитый когда-то «кукурузник». «Возможно, разведчик, хотя для подобных целей лучше подходит вертолет», – размышлял я.

– Убрать легко обнаруживаемые предметы, всем под прикрытие! – Моя команда прозвучала негромко, но отчетливо.

Пока люди спешно растаскивали и забрасывали снегом все, что выделялось на фоне белого поля, я разглядывал в бинокль неуклюжего авиадинозавра, парившего на небольшой высоте. Я уже собрался было опустить бинокль, как вдруг от самолетика отделилось странное облачко, походившее на скопление мошкары. Еле различимое, оно медленно опускалось, постепенно разрастаясь в воздухе. Я всмотрелся в это облачко как можно внимательнее, но ничего понять не смог. Что бы это могло быть? На противопехотные мины не похоже, на что-либо другое из привычного военного арсенала – тоже… Наверное, все-таки показалось. Я еще раз вскинул бинокль, но кроме полоски ясного неба ничего разглядеть не сумел. Облачко исчезло… Страшная догадка пронзила мозг, заставив вздрогнуть. Думать об этом не хотелось, но я знал, что обязан верить в то, что все происходит не просто так, а для какой-то цели. И все, что с нами случается, случается для нашего же блага.

Когда по всем признакам до наступления темноты оставалось совсем немного, я объявил:

– Устраиваемся на ночлег. Распорядок дежурств прежний.

Молча, без лишней суеты, каждый из бойцов подыскивал себе надежный толстый ствол, чтобы устроить возле него снежное укрытие. Подготовленные в ходе специальных тренировок ко сну даже стоя, они не думали о создании минимальных удобств: присутствие на чужой территории обязывает уничтожать следы ночлега, а времени на это, как всегда, в обрез.

Глава 6

Китайская территория на границе с Белогорском

7 февраля 2004 г., 05:00

Ночь прошла без приключений. С рассветом я вышел из снежного укрытия, чтобы немного размяться: одеревеневшие за ночь суставы неохотно обретали привычную гибкость. За моими упражнениями наблюдал дежурный Сагдеев.

– Доброе утро, лейтенант!

– Здравия желаю, товарищ майор! – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Сагдеев.

– Все тихо?

– Так точно! – Черные с хитринкой глаза выражали абсолютную лояльность по отношению к командиру. – Кроме редких лесных шорохов не отмечено ничего постороннего.

– Буди снежных людей!

Сагдеев улыбнулся в ответ на мою шутку, редкую для такого строгого командира, как я.

Менее чем через полчаса группы продолжили прочесывать нескончаемую гряду: сопка за сопкой, встретились – разошлись… Второй день не принес результатов. Уже перевалило далеко за полдень, когда шедший впереди Канищев замедлил ход и приостановился.

– А это что за хреновина? – Он указал наверх, на крону небольшой сосны. – Прямо елочная игрушка.

За край пушистой заснеженной ветки зацепилась покрытая тонкой ледяной коркой лиловая тряпка. Стропы, соединявшие ее с маленьким грушевидным предметом, который покачивался под порывами ветра, ясно указывали на то, что на сосне висел маленький парашют.

Быстро подскочивший Одегов не мог смириться с тем, что находку отнесут не на его счет.

– Отойди-ка, Витек, а то сейчас, не приведи господи, как бабахнет. – Он протянул лыжную палку к обледеневшему парашютику.

– Всем укрыться за деревьями! – Команда была подана негромко, но все услышали. Одегов замешкался. – Я сказал: всем!

Подойдя к сосне, я начал аккуратно отделять от ветки примерзшую тряпицу.

– Сейчас как рванет!.. – прошептал Баталин.

Остальные молчали, хотя нервозность в воздухе повисла почти ощутимая, как сгустившийся туман.

В принципе мне было понятно, с чем я имею дело, и все-таки полной уверенности не возникло: я серьезно сомневался в том, что подобная техника существует в арсенале вооружения китайской армии. Сняв парашютик, я аккуратно положил его на снег и отошел за ближайшее дерево.

– Команды выхода из укрытия не было!

На меня смотрели три пары широко раскрытых глаз. Всем хотелось понять, что происходит, но еще больше – поучаствовать в операции по обезвреживанию.

Я вытащил из нагрудной кобуры «Макаров», навинтил на него глушитель и дослал патрон в ствол.

– Всем укрыться!

Через секунду я выстрелил. Пуля с характерным едва слышным воющим звуком вошла в ткань грушевидной колобашки и распорола ее. Бойцы сразу же сбежались посмотреть на диковинную штуку.

– Эх, майор, лишил нас представления… – с сожалением протянул Одегов.

– А ты говорил – бабахнет. – Обращение Баталина прозвучало безадресно.

Я поднял остатки маленького, развороченного пулей предмета и высыпал его содержимое на подставленные ладони бойцов. В осколках черной пластмассы поблескивали железные хвостики.

– Прошу познакомиться: микропередатчик со встроенным микрофоном.

– Вот это да!.. – Одегов не смог сдержать удивления.

– Зачем?.. И откуда он здесь? – Канищеву обязательно требовалось разобраться в происходящем до конца.

– Скорее всего, сброшен вчера с самолета, что кружил недалеко от нас.

– Это который на «кукурузник» похож? – Одегов застыл с раскрытым ртом.

– Он самый…

– Вы же нам ничего не сказали!

– Прежде чем что-либо говорить, надо знать, о чем. – Голос мой звучал назидательно, но потом я продолжил несколько мягче: – Я действительно видел нечто, отделившееся от самолета… Но поди догадайся, что их армия оснащена такими штуками!

– И что все это означает? Нас пасут?

– Может быть, нас, а может, и кого другого, и тогда мы имеем дело с обычным совпадением. – Я ненадолго задумался. – Если штуковина пришла по наши души, то значит, мы где-то наследили. Или наблюдение ведется с самых первых шагов… В общем, оба варианта плохие.

Все замолкли, не глядя друг на друга. Первым прервал молчание Одегов:

– Но откуда у них такие игрушки? Армия-то не из самых передовых!

– Идея принадлежит американцам, которые апробировали прибор во Вьетнаме, – пояснил я. – А китайцы, получив трофей, вероятно, умудрились наладить производство. Они на это мастера. Сами знаете, сколько подделок производится в Китае, процентов восемьдесят, причем в мировом масштабе. В общем, Малая Арнаутская…

На мою шутку не отреагировал никто, даже Одегов.

– И на каком расстоянии такая хреновина действует?

– Где-то поблизости наверняка есть ретранслятор. Не исключено, что мы на него натолкнемся.

– Майор, а ведь во время выстрела кому-то из «узкоглазых» здорово долбануло по ушам!

– Тебе его жалко?

– Жалко, что в этот момент не видел его рожу.

Да, кто-то получил мощный звуковой удар, но гораздо важнее другое. Если бы я заметил парашютик первым, то прошел бы мимо, стараясь не показать противнику, что понял его замысел. Громкий вопрос Канищева и последующая возня такую возможность исключили. Впрочем, если не этот, то другой из подобных парашютиков все равно кто-нибудь да нашел бы, так что все равно ничего не изменилось бы.

Почувствовав всеобщий упадок настроения, я решил быстро переключить ребят – в наших условиях это послужит самой удачной корректировкой, времени на психологические экзерсисы и обсуждения у нас нет.

– Давайте прибавим ходу, чтобы побыстрее состыковаться с группой Конина. Нужно предупредить их по поводу лишнего шума в пути.

– Можно ведь сообщить по рации!

– Само собой, – я посмотрел на часы, – но до сеанса еще семь минут. Да и по кодовой связи не все объяснишь. Так что наляжем…

Поставленная задача, конечно, не могла послужить серьезным стимулом, но свою минимальную роль сыграла: бойцы встряхнулись, прибавили шагу и, судя по всему, справились с растерянностью. Все оставшееся до встречи с группой Конина время я не мог отогнать от себя мрачные мысли. Очень уж хотелось поверить в собственную выдумку про возможное совпадение, но я понимал, чьи голоса и звуки должен фиксировать обнаруженный микропередатчик. Нам сели на хвост, и теперь любое передвижение под контролем. Вопрос в одном – когда это сделали? И почему за нами только следят, а не берут сразу?

Если отвлеченно попытаться сформулировать проблему выживания, то, как это ни покажется парадоксальным, лучше вообще не находить места выхода «Крота», а пока не поздно, дать деру назад. Но попробуй объяснить это подчиненным! Реакция может оказаться совершенно непредсказуемой: от полной апатии до яростного взрыва эмоций вплоть до попытки пришить командира за предательство. Хотя вообще-то все это ненужные фантазии. В реальности предстоит борьба за выживание, а шансы выполнить задание и выйти к своим очень незначительны. Тут же вспомнилась средневековая молитва, о которой я прочел в одной из святых книг: «Боже, не рассказывай мне, почему я должен страдать, только скажи мне, что я страдаю для твоего блага». Вот такие соображения вертелись тогда у меня в голове…

Ночь и половина следующего дня прошли без происшествий. Погода испортилась сразу после полудня. Ярко-синий небосвод быстро затягивался плотными облаками, превратившись вскоре в мутно-серое полотно. Поземка, кружившая вначале легкими летучими спиралями, стала усиливаться, и вскоре порывы ветра сбивали путников с ног. Видимость резко ухудшилась, и я, не думая о повышенном риске, во все горло кричал, чтобы идущие впереди лейтенанты сократили дистанцию между собой. Увы, меня не слышали, а только с трудом пытались разобраться, кто где идет…

Я с тревогой посматривал на часы, думая о реальной опасности заблудиться в пурге. Ровно в час пополудни я остановился, привалившись к стволу старого кедра. Следом, тяжело переступая на утопающих в снегу лыжах, подошел измученный Баталин. Я хотел спросить его о двух лейтенантах, которых не было видно в слепящей белой круговерти, но снежный вихрь быстро забил мне рот белой холодной кашей. С трудом откашлявшись, я уже не пытался заговорить. Лицо сержанта Баталина не выражало ничего кроме смертельной усталости: сейчас, похоже, ему было все равно, что дальше.

Подошло время сеанса связи. Как ни пытался я плотнее прижаться к дереву, целый рой снега ворвался под куртку, покрыв свитер плотным белым слоем. На вызов ответ не пришел… Я повторил запрос еще раз, затем еще раз и еще… Сеанс связи не состоялся.

Я почувствовал, что, как и Баталин, страшно устал. Ноги, всегда послушные и тренированные, вдруг стали ватными, почти чужими. Колючие уколы врезавшихся в лицо снежинок стали нестерпимо болезненными. Мне захотелось спрятаться от них, укрыться, но, кроме деревьев, никакого убежища не было, да и быть не могло. Через несколько секунд я развернулся к Баталину: мы укрывали и поддерживали друг друга, пытаясь выстоять под натиском не на шутку разошедшейся стихии.

Буря улеглась так же неожиданно, как и началась. Еще выясняли между собой отношения темные злобные тучи, а на земле все стало успокаиваться и стихать. В чувство меня привело неприятное ощущение ледяной влаги в голенях и затылке. Почему-то я не мог вспомнить, когда опустился на колени, но понял, что не смогу встать, если не стряхну толстый, утрамбованный ветром сугроб, севший на спину. Пришедший в себя Баталин заработал руками, и вскоре мы с трудом выбрались из-под снежной шапки.

– Ну и дела, майор! Что же это было?

– С тобой все в порядке? Идти сможешь?

– Смогу, только куда?

– Ясно куда: искать своих. Надеюсь, что они где-то поблизости…

– Понятно…

– Давай-ка по сухарику – и вперед…

Баталин с трудом вытащил из рюкзака пакет с сухарями:

– Товарищ майор, а сухарики-то того, подмокли…

– М-м-да… Как же влага через упаковку просочилась? – Я мог бы сказать Баталину что-нибудь типа «Вот результат твоей беспечности», но дисциплинарное выяснение, затеянное в такой момент, выглядело бы неприличным. – Ну ладно, давай что есть…

Беспорядочные завалы, причудливые сугробы встречались нам на каждом шагу. Мне показалось, что небольшая снежная гора, видневшаяся невдалеке, странно шевельнулась. Пока я прибавлял шаг, из-под снега показалось пятно капюшона. Издалека лицо Одегова выглядело растерянным. Увидев меня, он энергично заработал руками и вскоре высвободился из-под сугроба.

– Чуть живьем не схоронило, а?

– Как самочувствие, Одегов?

– Как в той сказке про Снежную королеву. – Он продолжал стряхивать слежавшийся снег.

– Где Канищев?

– Мы шли с постоянной дистанцией. – Привычная улыбка сменилась полной серьезностью. – Так что если он остановился вместе со мной, то должен быть поблизости.

Мы двинулись на поиски и вскоре обнаружили развороченный снежный завал.

– Эх, паря, не дождался… – Одегов растер замерзшее ухо. – А следов-то лыжных не видать, товарищ майор… Это как понимать?

– Так и понимать, что он ушел еще до того, как буря успокоилась.

Я внимательно вгляделся в гладкий снег.

– Одегов, идите сюда. Видите едва заметные углубления? Я думаю, от лыж.

– Чтоб мне пусто было, если я что-нибудь вижу… Хотя вообще-то есть немного… Издалека оно как-то понятнее… Послушайте, майор, – он словно проснулся, – а что с группой Конина?

– Все целы, несколько минут назад была связь… Баталин, – я развернулся в сторону сержанта, – остаетесь здесь до нашего прибытия.

Сержант раскрыл рот, чтобы возразить, но не успел ничего сказать.

– Приказ ясен?

– Так точно!

Канищева мы нашли примерно через полкилометра. Он неподвижно лежал на правом боку. Нелепо задравшийся конец левой лыжи не предвещал ничего хорошего.

– Витек, очнись! Витек!..

Одегов энергично растирал снегом щеки товарища, всматриваясь в его бледное лицо. Кровь постепенно прибывала, на правой щеке Канищева обозначилось белое пятно. Обморожение…

– Это ты, Серега?.. – Голос звучал очень слабо.

Я достал флягу со спиртом. Без лишних слов Одегов схватил ее и поднес к бескровным губам Канищева.

– Глотни-ка… Ничего, боец. – Одегов утешал друга, как младшего брата. – Это только на пользу…

Примерно через час группы сошлись у подножия сопки. Бурная радость, объятия, похлопывания по плечам вызывали ассоциации с документальными кадрами времен войны. «Воссоединение двух фронтов», никак не меньше. Я постоял немного в стороне, а когда приветствия и объятия поутихли, обратился к бойцам:

– Как вы прошли эту трепку, Конин? Глядя на вас, можно подумать, что никакой бури и не было.

– Ого!.. Еще какая!.. Как увидел, что задувать начинает, собрал всех вместе. Так мы и согревали друг друга.

«Молодец парень, вовремя сообразил… Почему же я не догадался? Ведь все решали считаные минуты…»

– Ну что ж, подведем итоги.

– За трудовой день, что ли? – В присутствии зрителей Одегов не мог лишить себя удовольствия подурачиться.

– И за день, и в целом… Запаса еды хватит еще на два дня. Каких-либо следов «Крота» или тел наших предшественников не обнаружено. Сегодня мы должны были закончить прочесывание горной части, но по известным причинам не успели.

– Да уж, причины известны… – начал было Одегов, но шутку никто не поддержал.

Объективности ради следовало бы отметить «гостеприимство» хозяев, никак себя до сих пор не проявивших, но я не стал этого делать: напоминание о том, что каждый наш шаг, скорее всего, отслеживается, могло вызвать уныние, а нам и так досталось от бурана. Кроме того, план дальнейших действий у меня потихоньку созревал, оставалось только детали додумать.

– Сейчас идем к северной оконечности следующей большой сопки и устраиваемся на ночлег. Вопросы есть?

– Рано вроде бы еще?

– Тебе что, Конин, поработать не терпится? – это был, конечно, Одегов.

– Да нет, это я так…

Начало следующего, четвертого дня мало чем отличалось от предыдущих. После очередной порции изрядно надоевших сухарей с салом мы отправились прочесывать запланированную территорию. Неожиданно, примерно через полчаса, от Конина поступил срочный вызов, код которого означал «Чрезвычайные обстоятельства».

Я трижды постучал по дереву, имитируя стук дятла, и все быстро собрались около меня. Тихим голосом оповестил команду:

– Пришел сигнал срочной помощи. Причина неизвестна, предположительно возможны два варианта: или они напоролись на неприятеля, или возникла нештатная ситуация. Идем обратно в удвоенном темпе. Перед выходом – проверка амуниции.

Цепочка из четырех лыжников двигалась ударным темпом. Впереди шел Одегов, чье тяжелое дыхание слышал даже замыкающий Баталин. Шедший вторым командир поддерживал заданный темп без напряжения, с демонстративной легкостью. Шаг в шаг за ним скользил привычно сосредоточенный Канищев.

Двигаясь, я лихорадочно обдумывал ситуацию: «Если бы они вступили в бой, то мы бы услышали выстрелы, хотя бы слабые или отраженные эхом. Возможно, они попали в засаду, но это вряд ли. Кто-нибудь все равно успел бы пальнуть. Если не столкновение с хозяевами, то что тогда? Впрочем, не стоит гадать. В тайге, да еще на чужой территории, может случиться все что угодно».

Своих мы увидели издалека. Один стоял, опустив голову, двое сидели на корточках и колдовали над кем-то лежащим.

– Что произошло? – издалека выкрикнул я.

– Сагдеев угодил в яму.

– С последствиями?

– Да, к сожалению, – Конин опустил голову, – сильный вывих. Или перелом…

Я приблизился к раненому. Тот полулежал, опираясь на локоть. Оголенная левая нога, над которой склонился Соскачев, выглядела неестественно: сильно вспухшая лодыжка синела на глазах.

– Вот, товарищ, майор, отыгрался я…

– Это ты брось, Керим! Полежишь немного, отдохнешь – и в дело.

В ответ Сагдеев слабо улыбнулся.

– Как это случилось?

– Понимаете, может, он и проскочил бы эту яму с ходу, но я ему как раз знак подал смотреть внимательно вперед. Там виднеется что-то… – Голос Конина выдавал его настроение: парень явно чувствовал себя виноватым. – Смотрю перед собой, потом поворачиваюсь в его сторону. Он правее шел… И вижу что-то странное: Керим начинает погружаться вниз. Протер глаза, думал, показалось… Нет, смотрю – он палками взмахнул и начал проваливаться по землю. Ну, мы все к нему, а он лежит на дне здоровенной ямины и ни звука: от болевого шока потерял сознание.

– Откуда яма-то взялась? Охотники в приграничной полосе не бродят… и на естественное образование не похожа: ее так снегом занесло бы, что и захочешь – не провалишься…

– Мы тоже ничего не поняли, кроме того, что яма подготовлена специально: она сверху ветками была присыпана, поэтому внутри осталась пустой.

– Да уж, действительно странное стечение обстоятельств – мрачновато заключил я.

– Товарищ майор, дайте ему шанс, может, еще вытянет…

Я не произнес ни слова. Мы хорошо понимали, что судьба раненого предрешена, инструкция в таких случаях предписывает однозначный безжалостный выбор. Но и на этот счет у меня было свое мнение, даже план. Конин не выдержал первым и отвел глаза. Немного подумав, я тихо произнес:

– Мы оставим его в точке старта и будем в один-два захода, каждый день переносить в сторону продвижения.

– Спасибо, майор. – Конин странно, почти беспомощно улыбнулся.

– Только предупреди его, что в случае появления хозяев в военной форме он должен без промедления распорядиться своей жизнью.

Наложив шину, Соскачев плотно забинтовал ногу пострадавшего.

– Готово, товарищ командир!

– Что это, по-твоему, вывих или перелом?

Я умышленно задал заведомо непринципиальный вопрос: даже в случае вывиха пройдет не менее двух-трех дней, пока Сагдеев сможет двигаться самостоятельно, да и то не быстро…

– Наверно, перелом…

– Наверно?

– Я всего-навсего санитар, тут нужен врач.

Раненому устроили мощное снежное укрытие, оставили сухарей и отправились в путь.

Потрепанный и изрядно проголодавшийся отряд из семи человек молча двигался вдоль сопки. От меня не могли ускользнуть злость и раздражение подчиненных. Неимоверная физическая нагрузка, скудное однообразное питание и отсутствие нормального отдыха сделали свое дело. Еще день-два – и поведение людей станет неуправляемым. Дальнейшие последствия невозможно даже представить… Дай бог, чтобы сегодня, в крайнем случае завтра удалось что-нибудь отыскать, хотя бы тело одного человека из отряда предшественников. Этого будет достаточно для отчета.

Мрачные мысли прервал странный звук, долетевший издалека, с юго-восточной стороны. Я подал знак остановиться. Звук, сильно напоминавший рычание зверя, донесся еще раз. Обернувшись назад и жестом призвав сержантов подтянуться, я дал им понять: «Вы остаетесь здесь», – и двинулся вперед во главе небольшой колонны, в которую нехотя пристроились Конин, Одегов и Канищев.

Грозный рык донесся с эхом еще дважды, после чего наступила тишина. Вскоре мы поняли, в чем дело: около небольшой сосны кружил средних размеров бурый медведь. Время от времени он поднимался на задние лапы и принимался скрести когтями по стволу сосны. Кто-то потревожил его сон. Человек или животное?

Конин нагнулся к уху Одегова и прошептал:

– Накаркал-таки ты нам, Серега, медведя китайского. Как в воду глядел…

Не отрывая глаз от зверя, Одегов слабо улыбнулся. Я скинул рукавицы и достал «Макарова», отработанным движением навинтив глушитель. Конин слегка похлопал по висящему на плече АКС-74, на что я отрицательно покачал головой, подбросив на ладони привычный пистолет.

Медведь что-то почуял и развернулся в нашу сторону. Словно предупреждая о своем непростом характере, он встал на задние лапы, оскалился, но атаковать людей все же не решился. Убедившись в полном нашем равнодушии к себе, медведь постоял немного, затем опустился на четыре лапы и начал быстро удаляться в глубину леса.

Нам явно повезло. Медведя нужно уметь прикончить одним выстрелом, ведь раненый зверь – приговор охотнику. Медведь преследует обидчика и не останавливается, пока не отомстит. Это может занять несколько лет. Опытные охотники, ранившие медведя, никогда не возвращаются в лес, где повстречались со зверем.

Я дождался, пока медведь отойдет подальше, и тихо дал команду:

– Осмотрим местность в радиусе двухсот-трехсот метров. Толя – налево, ты, Сергей, – по центру, я – направо.

– Я остаюсь? – Канищев выглядел немного разочарованным.

– Да, остаешься. Выбери место для укрытия и смотри в оба. Не думаю, что медведь проснулся от дурного сна, его кто-то потревожил.

Окинув всех взглядом, я добавил:

– Сигнал тревоги – двойной стук дятла, повторенный дважды. Встречаемся через пятнадцать минут.

Осмотр ничего нового не дал, и вскоре отряд продолжил свой однообразный поиск. Шаг за шагом, километр за километром, участок за участком…

Завершая дневной маршрут, понурый отряд плелся по знакомой колее, когда с северного направления донеслось слабое эхо выстрелов. Один за другим бойцы приостановились и прислушались. Эхо повторилось, затем все стихло.

– Это оттуда, где мы оставили Керима!

– Да! Вы продолжаете обычным шагом, – обратился я к сержантам. – Лейтенанты ударным темпом – за мной!

Команда оказалась напрасной: все как один мощно прибавили темп. Шли тяжело, казалось, из последних сил, но никто не отставал. До места, где утром пришлось оставить Сагдеева, оставалось меньше километра. И вдруг в полной тишине прозвучал четко различимый одиночный автоматный выстрел.

Представшая перед нами картина оказалась ужасной: припорошенный тонким слоем снега Керим Сагдеев лежал с пробитой насквозь головой. Вокруг не успевшей застыть лужи крови таял снег, вверх поднимались клубы пара… Неподалеку от убитого валялась бездыханная туша старого знакомого – медведя. Решив не связываться с нами, он не успокоился и нашел себе жертву. За что и поплатился…

Конин подошел к телу товарища и осторожно вынул из его ладони автомат. Сомнений в причинах гибели Сагдеева не оставалось.

– Что ж ты наделал, что ж ты, парень, наделал?.. – В глазах Конина стояли слезы.

Помрачневший Одегов обратился ко мне:

– Майор, почему он это сделал?

– Тут, думаю, и сложно и просто. – Я коротко вздохнул и, не отрывая глаз от распростертого тела, продолжил: – Пока нас дожидался, скорее всего без конца думал о том, что стал для отряда обузой. Потом этот взбаламученный медведь… В схватке с ним Керим наверняка почувствовал себя беспомощным. Ну, а дальше… Нетрудно догадаться…

В полном молчании прошло несколько тоскливых минут. Одегов первым стряхнул с себя оцепенение и решительно подошел ко мне:

– Товарищ майор, тут такое дело…

– Говори, не стесняйся…

– Я вот что подумал: зверюга этот, – он кивнул в сторону медвежьей туши, – в какой-то мере стал причиной гибели Керима. Но с другой стороны… – Он замялся.

– Хочешь сказать, что перед нами охотничья добыча, огромный кусок мяса?

– Вот именно… Который уже день мы на сухом пайке? Разрешите, а?..

– Я, Сережа, с тобой согласен, но ведь есть доводы и против.

– Вы имеете в виду следы? Так ведь в любом случае, как бы мы ни зачищали территорию, все привести в прежний вид не удастся. Если речь об остатках туши, ее волки враз растащат, пока голая шкура не останется. Зажарим сейчас по кусману мяса да выпьем за упокой души Керима, а?..

Я посмотрел на Конина. По его лицу было заметно, что он молчаливо поддерживает товарища.

– Ладно, валяй…

Ребята быстро вырыли яму в снегу и натаскали еловых веток, на которых развели огонь – так запах жареного мяса не распространится далеко по морозному лесу. Притоптывая от холода, люди с нетерпением ждали, когда куски медвежатины поджарятся. В сторону прикрытого ветками Сагдеева старались не смотреть.

Вскоре колдовавшие над огнем Одегов и Баталин раздали всем по большому куску мяса, разлили спирт и без лишних слов собрались вокруг тела Керима.

– Ты был хорошим солдатом и настоящим другом… – Губы Конина слегка дрожали. – Прощай…

Каждый брызнул в сторону бездыханного тела несколько капель спирта.

После импровизированной трапезы все заметно приободрились, настроение выправилось, хотя веселыми никого из нас назвать было нельзя.

На веревке, с помощью которой еще утром Сагдеева вытаскивали наверх, тело его опустили в яму и завалили снегом. Я отметил на карте место могилы, и отряд отправился на юго-запад, к следующему участку поиска.

Уже начали спускаться сумерки, когда я подал команду устраиваться на ночлег. Все привычно разбрелись в поисках удобного, с небольшим наклоном ствола, рядом с которым ночью можно хотя бы ненадолго расслабиться и заснуть. Большинство бойцов уже начали сооружать снежную конуру, и только беспокойный Одегов, отойдя на приличное расстояние, все расхаживал вокруг приглянувшегося дерева. Внимательный Конин заметил это и вопросительно посмотрел на Одегова, а тот поманил его к себе.

– Посмотри-ка, Толян, внимательно…

Второй раз ему повторять не пришлось: вплотную к стволу примыкал огромный плотный сугроб, походивший на укрытия, которые мы устраивали себе. Конин сосредоточенно смотрел на снежный саркофаг.

– Позовем Груздева? – спросил он после недолгой паузы.

– Давай вначале приоткроем, – уверенно ответил Одегов и осторожно, словно боясь потревожить чей-то сон, принялся счищать рукавицей верхний слой снега.

В образовавшейся щели показалась мертвенно-бледная кожа мужского лица. Конин оцепенел и прикрыл глаза.

Остальные заметили, что происходит, и вскоре вокруг освобожденного из снежного плена тела собрался круг молчаливых зрителей. В напряженной тишине каждый думал о своем.

– Что будем делать, майор? – серьезно спросил Одегов.

– Необходимо обыскать тело, возможно, обнаружим что-то важное.

Лейтенант сердито посмотрел на меня.

– Ну, хорошо, освободи его от снега, остальное беру на себя.

Одегов энергично заработал руками и через некоторое время оживился.

– Действительно, что-то есть!

Он наткнулся на железную коробку, привязанную к ремню погибшего.

– Ничего себе находка!

– Да, о такой удаче можно было только мечтать!

Я не скрывал своего удовлетворения: это был тот самый «черный ящик» – главная цель всего похода. Одегов передал его мне, я повертел металлический короб в руках и передал Баталину.

– Принимай, сержант, на хранение и помни, что цена этой штуке – несколько человеческих жизней плюс огромные деньги.

Баталин принял находку равнодушно, словно ничего особенного в ней не видел.

– Что делать будем? – Одегов был явно перевозбужден.

– Оторвите от ствола, положите и припорошите снегом, – ответил я спокойным, будничным тоном.

– Сможем потом найти?

– Не волнуйся, я на карте отмечу. Мне кажется, «Крот» должен быть поблизости. Завтра у нас будет хороший шанс завершить задачу.

– Так, может, сегодня пошукаем? – вдруг засуетился Конин. – Уж больно день выдался тяжелый, хорошо бы немного разрядиться…

– Хлебни еще из горлышка и успокойся. – Я опять был привычно сух и немногословен. – Заканчивайте, и всем отдыхать!

Утро пятого дня поисков выдалось ясным. Высоко стоявшее солнце обещало хорошую погоду. В предвкушении близкого завершения похода люди подбадривали друг друга, вполголоса шутили, а я, как всегда, общего настроения не разделял. Включив сканер, прочесал окрестности. Сначала западное направление, потом северное, восточное… Оп! На экране засветилась точка. Удача! Пошли. Я пытался отделаться от тревоги, возникшей еще накануне, но безуспешно.

Сканер показывал крупный кусок железа в трех километрах от нас в восточном направлении. Однако беспокойство нарастало все сильнее и сильнее. Вероятность засады, устроенной на месте выхода аппарата, казалась столь высокой, что предстоящий бой виделся уже во всех подробностях. Перед выходом бойцы собрались вокруг меня.

– Поплотнее, поплотнее давайте…

Когда круг сузился до предельно возможного, я чуть слышно, глядя в землю, начал инструктаж:

– Очень вероятно, что «Крот» находится поблизости. И если так, то мы наверняка его обнаружим. Вслух ничего не произносить, связь и все распоряжения – только жестами. Кроме, разумеется, слов и фраз, специально брошенных для наживки. В случае моего ранения или гибели командование переходит к Конину, далее – к Одегову, и так далее по ранжиру. Все, через пять минут выход.

Движением руки я остановил Конина и отвел его в сторону:

– Предполагаю, что на месте выхода «Крота» нас должны встретить. Поэтому, где бы я ни находился, ты держишь дистанцию между нами. И еще: постарайся все время быть в укрытии. Это приказ!

– Понятно, командир!

Отряд шел с небольшим отрывом друг от друга. Мы понимали, что цель близка, и никто не думал об усталости, никого не приходилось ждать или подгонять. Может быть, впервые за пять дней тяжелого похода все его участники представляли собой единый слаженный организм, все части которого взаимодействуют легко и эффективно.

На «Крота» мы вышли минут через двадцать. Издалека рваный срез металлического корпуса, прикрытый толстым слоем снега, мог показаться развороченным пнем гигантского дерева. На подходе к объекту мои лыжи запнулись о странно выгнутые блестящие железные куски. Осколки… Больше чем на тридцать метров вокруг макушки деревьев были начисто срезаны или сильно разломаны, словно тут порезвился какой-то великан.

– Не напрасно ребята погибли. Все-таки успели его долбануть! – вполголоса заключил Конин.
Завороженные необычным зрелищем, все остановились. В ярком солнечном свете перед нами предстало чудо современной техники, о котором если и можно было что-либо узнать, то лишь из слухов вперемешку с небылицами. Несмотря на нехорошее предчувствие, я старался действовать, а не размышлять. Хотя что значит – не размышлять? Голову-то не выключишь. Сейчас требуется первым делом оценить ситуацию. «Крот» вышел у подножия сопки, его энергетический запас оказался, по-видимому, на исходе, и он не смог преодолеть плотную скальную породу. Вышел не весь, а примерно наполовину… Заряд был заложен в самой ближней к земле точке, то есть примерно в середине корпуса. Взрыв повредил вышедшую на поверхность махину только наполовину. Это означало одно – сколько ни закладывай взрывчатки, разворотить удастся только ближнюю к поверхности часть, ведь «Крот» выполнен из особо твердой стали.

Я еще раз внимательно осмотрелся, пытаясь обнаружить тень, звук или любой иной признак присутствия хозяев, но вокруг было тихо. Оставалось осторожным шагам двинуться в сторону нашей находки.

Пока бойцы с восхищением осматривали обрубок стального гиганта, я поднял со снега небольшой осколок и незаметно положил его в карман куртки, а затем кивнул ребятам: пора заняться подрывными работами.

Работа пошла быстро: Баталин и Соскачев доставали пакеты со взрывчаткой, Одегов и Канищев усердно запихивали ее в трещины и отверстия, образовавшиеся в корпусе от предыдущего взрыва. Через несколько минут рюкзаки почти опустели.

Закладка взрывчатки уже завершалась, когда ко мне подошел Одегов с несколькими запалами в руках. На его лице ясно читалось выражение растерянности и злости. Я взял у него один запал, затем другой… Так и есть: запалы отсыревшие, непригодные к делу. Наклонился к уху Одегова:

– Все были в упаковке?

Лейтенант утвердительно качнул головой.

– Заложи как есть – прошептал я еле слышно, но Одегов понял и, удивленно посмотрев на меня, пошел выполнять странное распоряжение.

И в этот момент у меня в голове все сразу прояснилось. Вот что мне не давало покоя, вот та деталь, которая не нравилась мне с самого начала. Выходит, роль-то у нашего отряда совсем иная! Китайцы, которым скорее всего сообщили о проникновении чужаков на их территорию, должны в конце концов схватить наживку, и мы сообщим им то, что они хотят знать. Особенно много информации у меня. Значит, смерти можно не бояться – только плена.

Теперь все мелочи выстраивались в ряд, подтверждая самые худшие предположения. Почему я, новичок в дивизии, получил такое важное и сложное задание? Да потому что никто и не должен был вернуться! Этим объясняются и недоговорки начштаба, и рекомендация не брать с собой продуктовый запас более чем на пять дней, и мое интуитивное беспокойство, которому я так долго не мог найти объяснения. На второй день поисков, отыскав передатчик с микрофоном, я предположил, что нас отследили. Но то, что сдали, я понял только сейчас.

Ситуация требовала срочных тактических ходов, способных запутать преследователей. Но что можно придумать? Никто, разумеется, не должен догадываться о сути происходящего. Я вспомнил о микрофонах, которые теперь будут мерещиться мне на каждом дереве или сугробе, хотя наткнулись мы всего лишь на один… Нарочито громко, чтобы «сообщение» было по возможности услышано, я скомандовал:

– Все, уходим… Через два часа, когда эта штука взорвется, мы должны быть в квадрате двадцать семь «б», сектор два. Пойдем полным составом. Сразу после взрыва переходим границу.

– Услышим ли взрыв на таком расстоянии, командир? – так же громко подыграл Конин.

– Вне всяких сомнений.

– Есть, между прочим, риск, что заряд не сработает. – Одегов, видимо, понял мои намерения и поддержал игру.

– Да, верно. Вариант маловероятный, но если взрыв не состоится, кому-то придется вернуться. Пока все, пошли…

После полукилометра пути я остановился, собрал бойцов в плотный круг и почти шепотом скомандовал:

– Собираемся вот здесь, – я показал точку на карте. – При хорошей скорости путь зигзагами займет около четырех часов. Привал только один, через два часа после выхода. – Я ненадолго замолчал, чтобы люди оценили услышанное. – Уходим тремя группами. Конин и Одегов – ведущие, Канищев и Баталин со мной, Калужный – к Конину, Соскачев – к Одегову. Связь поддерживаем в обычном режиме, каждые полчаса. В экстренном случае несколько раз даю серию из трех позывных. Надеюсь, что воспользоваться не придется, но если все же что-то произойдет, после получения сигнала – каждый сам по себе. Поэтому на всякий случай познакомьтесь с местом перехода границы. Вот здесь! – указал я на карте. – Время перехода – два часа ночи… Вопросы есть?

– Есть… Почему мы получили непригодные запалы?

На меня смотрели несколько пар серьезных глаз. Действительно, почему? Нехороший вопрос, нехороший… Но отвечать нужно, это легче объяснения причин, по которым отряд должен разделиться на три части.

– Меня это волнует так же, как и вас, но… Вы ведь понимаете, что момент для обсуждения не слишком подходящий. Обещаю, что по возвращении позабочусь о самой тщательной проверке.

– Если вернемся живыми…

Похоже, что и в их души закралось недоброе предчувствие.

– Откуда такой пессимизм?

Я посмотрел в лица бойцов спокойно, без тени волнения. Ответить никто не решился.

– Вернемся, ребята! Обязательно вернемся!

Три маленькие группы разошлись веером. По-прежнему ярко светило солнце, приятно поскрипывал снег. Я двигался в центре тройки, пытаясь мысленно проработать возможные на ближайшие час-два варианты, но получалось не слишком удачно.

Итак, если громко озвученная информация о взрыве попала по назначению, то противнику придется потратить время на обезвреживание заряда. Не исключено, что к преследованию подключены серьезные силы, и тогда погоня организуется немедленно, параллельно с возней вокруг «Крота». Возможен и другой, самый худший вариант: несколько воинских подразделений захватят нас в широкое кольцо и постепенно его сожмут. В этом случае вырваться не удастся… Я понял, что вместо так необходимой сейчас всем нам уверенности мои мысли порождают во мне только растерянность. «Все, хватит, к черту! Ближайший час все покажет».

Тройка шла быстрым размашистым шагом: дорога домой всегда легче, даже если силы на исходе. Да, домой… Если моя версия верна, то вернуться суждено не всем, потому, собственно, отряд и разбит на группы. Сомнений почти не оставалось. Это «почти» приходилось на долю не совсем понятного снаряжения двух отрядов. Возможно, так было задумано с самого начала, для придания правдивости всему происходящему. Но еще более вероятно, что наши предшественники в сходных условиях продемонстрировали чудеса выживания, и вместо того чтобы навести китайцев на цель, сумели оторваться от погони, снять черный ящик и подорвать «Крота».

Первый час движения заканчивался. Короткие сеансы связи прошли без помех, вокруг царила все та же тревожная тишина. В любую секунду на нас мог обрушиться пулеметный огонь или десант с вертолета. Я слышал дыхание ребят, которое становилось все тяжелее и тяжелее. Было совершенно ясно, что не столько физическая усталость, сколько неопределенность каждого следующего шага, способного стать последним, держала отряд в жутком напряжении.

Никогда в жизни мне не приходилось так долго ходить на лыжах. Я вообще всегда предпочитал коньки, а к лыжным пробегам относился с той мерой серьезности, которая позволяла хорошо выглядеть в глазах девчонок. И вот теперь приходится не только демонстрировать хороший бег, но еще и задавать темп бойцам. Когда же можно будет закинуть эти лыжи к чертовой матери?! Наверно, нечто подобное испытывают моряки, мечтающие после долгого плавания ступить на землю.

Погода опять принялась портиться: нависли тяжелые тучи, крупными хлопьями повалил снег. Как бы часто я ни поглядывал на часы, времени оставалось еще мучительно много. Закончился второй час перехода, и пока он не принес с собой ничего нового.

Если я рассчитал верно, то погоня должна быть в самом разгаре. Может быть, нас ждут у границы? Или хотят взять скопом во время привала? Подобный вариант выглядел наиболее вероятным. Конечно, преследователям стоит дождаться соединения разрозненных групп и накрыть всех сразу, поэтому они и не сделали этого раньше. Как же поступить? Своих подопечных я уведу, а как быть с двумя другими группами? Или все страхи и сомнения роятся в моих мыслях только лишь от гнета неопределенности?

Решение пришло само собой. Пока Канищев и Баталин подтягивались ко мне, я достал рацию и дал несколько серий из трех позывных. С этого момента назначенные ранее место и время перехода границы отменялись. Конин и Одегов в случае серьезной опасности получали свободу действий. Свободу самим спасать свои жизни. Теперь судьба каждой из групп зависела от того, за кого возьмутся первыми. Предпринять что-либо другое мы просто не могли.

– Вроде тихо, командир…

– Меняем направление. – Я начертил на карте примерную трассу. – Еще раз напоминаю: ни о чем не спрашивать, не разговаривать, приказы выполнять неукоснительно. К границе выходим с наступлением темноты.

Канищев с Баталиным удивленно переглянулись.

– Подробности потом, – уверенно заключил я и повернул в новом направлении.

Оба присоединились ко мне, и группа пошла вглубь территории противника. Через час – смена направления почти на девяносто градусов. И мы начали двигаться вдоль границы, еще через час – снова поворот на девяносто градусов, в направлении выхода.

Ровно в три часа дня я достал рацию и уже собрался было нажать на кнопку вызова, как заметил одинокий, почти запорошенный падающим снегом незнакомый лыжный след. Все! Они где-то рядом.

С лыжными палками, висящими на запястьях, я неуклюже замахал руками бойцам, чтобы они поскорее подошли ко мне. Я не успел нажать кнопки, как услышал глухой сдавленный выкрик. Резко развернувшись всем телом назад, я увидел, как Канищева, обвитого на уровне плеч тугой веревочной петлей, тянет к себе какая-то неведомая сила. Ноги бедолаги безжизненно болтались, как у тряпичной куклы, голова запрокинулась. К сожалению, помощь уже бесполезна: это было видно сразу. Но Баталин помчался на выручку к другу.

– Отставить, назад!.. За мной!.. – В жутком гортанном выкрике я вряд ли узнал бы собственный голос.

Баталин, поняв ситуацию, быстро свернул в мою сторону. Начался бешеный бег от смерти.

Я не мог знать, что несмотря на постоянную смену частоты наши сеансы радиосвязи уже второй день отслеживаются службой радиоперехвата китайских пограничников. Практически весь набор используемых частот они проанализировали в предыдущие дни, и теперь любой сигнал пеленговался, что давало возможность определить координаты «абонентов» с вполне приличной точностью. Не мог я также знать, что нас почти случайно не сцапали рядом с «Кротом», просто ждали решения высокого начальства. Не знал я и того, что на наше преследование брошены такие силы, что судьба отряда фактически решена.

Я шел с бешеной скоростью, изредка позволяя себе осмотреться. Задыхаясь от перегрузки, я пытался подбадривать Баталина, шедшего рядом. Снег нарастал, плотный слой снежинок налипал на лицо и, прежде чем начинал таять, налипал на лицо.

Баталин не считал нужным смотреть по сторонам, лишь вяло мотал головой. Уже не менее четверти часа мы шли в темпе, в котором даже хорошо подготовленный спортсмен вряд ли смог бы выдержать долго. Инстинкт самосохранения – основной, человеческий инстинкт – гнал нас все дальше от места, где был схвачен Канищев, хотя уверенности в правильном выборе направления быть не могло. Нам оставалось полагаться только на удачу.

На одном из оголенных участков я увидел то, чего боялся в эти минуты больше всего: навстречу нам, метрах в ста левее, ровным, неспешным шагом двигалась длинная цепь китайских солдат. Я бросился вправо, лихорадочно прошел около полукилометра, пока не наткнулся на дерево с мощным тройным стволом. Мгновенное решение вылилось в приказ:

– Сержант, снимай лыжи и становись сюда, посередине. Пока сомкнутся их передняя и задняя цепи, снег немного прикроет вас… Тем временем поищу что-нибудь для себя. Ну же, у нас нет времени на раскачку!

– Извини, майор, но приказ не выполню, помирать будем вместе.

– Ты понимаешь, о чем говоришь? – Мне хотелось закричать на него, но говорить приходилось убедительно и веско: – Каждая секунда на счету!

– Умирать будем вместе. – Голос Баталина звучал на удивление спокойно, словно и не было погони, угрожающей нашим жизням.

Заснеженные, мы стояли, плотно прижавшись друг к другу и не шевелясь. Чтобы хоть как-то сохранять равновесие, мы одной рукой держали друг друга за ремни, другой придерживали прижатые к себе лыжи. Плечо к плечу, щека к щеке… Несколько дней назад точно так же, в непосредственной близости друг от друга, мы уже прошли одно испытание, но сейчас оно показалось бы нам не более чем невинной шалостью…

Чтобы иметь представление о времени, я отсчитывал про себя секунды. Двадцать один, двадцать два, двадцать три… сто три, сто четыре… По моему примерному счету прошло уже более получаса, в течение которого голоса китайцев раздавались поблизости раза три, не меньше. Разворачивалась именно та ситуация, которую я предполагал как наиболее вероятную: потеряв след нашей лыжни, китайцы не решались уйти отсюда, а направление дальнейших поисков еще не определили. Они, конечно, все равно уйдут, но сколько времени это займет – неизвестно.

Заметно тяжелеющий на плечах снежный сугроб я выдерживал с трудом и в конце концов решил, что если в ближайшие минуты не услышим голосов, то выйдем.

– Потерпи еще десять минут, – медленно, протяжно выговаривая каждый звук, прошептал я на ухо Баталину, удивившись тому, насколько четко слышал биение наших сердец. Прошло еще немного времени, и я заметил, что они стали биться синхронно. Надо же! Об этом стоило поразмышлять, но только не сейчас…

– Сержант, внимание! Выходим с оглядкой, возможны сторожа.

С трудом отлепившись друг от друга, осторожно, придерживаясь за скользкие стволы, мы стали выбираться. Несколько томительно долгих минут ушло на восстановление возможности двигаться.

Осмотревшись, я обнаружил массу припорошенных снегом лыжных следов, но людей не заметил никаких. Из-за безостановочного снегопада видимость по-прежнему оставалась слабой.

– Пока не оторвемся километров на пять-шесть, пойдем на ощупь, – шептал я на ухо Баталину. – Иди рядом.

Вскоре моя предосторожность была вознаграждена: буквально в нескольких сотнях метров впереди я увидел силуэты двух солдат, медленно скользящих нам наперерез. Я мгновенно достал пистолет, навинтил на ствол глушитель и огляделся. Баталин наклонился, чтобы шепнуть мне на ухо:

– Ненадежно…

Я дотронулся до автомата и покачал рукой: простой понятный жест, означающий: «Шуметь нельзя». Между нами оставалось довольно приличное расстояние, когда один из солдат заметил нас и попытался поднять шум. Пули одна за другой, с неприятным воющим звуком полетели в их сторону. Пока я менял опустевшую обойму, Баталин помчался к солдатам, чтобы при необходимости добить раненых. Через минуту все было кончено…

К границе мы подходили совершенно измученными, вконец ослабевшими. Мы понимали, что в следующие несколько минут наша судьба решится. Вдоль границы наверняка выставлены заслоны, и если один из них окажется поблизости, значит, не повезло… Опять испытание. И снова в памяти возникла фраза из когда-то прочитанной святой книги: «Бог посылает испытания и несчастья только тем людям, которые, как ему известно, способны с ними справиться». Выходит, Господь никогда не посылает нам бремени бо´льшего, чем мы можем вынести, то есть Он уверен, что у нас достаточно сил, чтобы с этим испытанием справиться. И вообще Он дает нам то, что нам нужно, а не то, чего мы хотим. Ну что ж, посмотрим… Я махнул Баталину, показывая направление к колючей проволоке, и из последних сил рванул вперед.

Глава 7

Белогорск

Штаб отдельной 12-й дивизии спецназначения

Кабинет командира дивизии

15 февраля 2004 г., 9:35

Чем ближе я подходил к кабинету командира дивизии, тем выше поднимался комок в горле. Конечно, я готовился к разговору и сумел поставить себе психологический блок, позволяющий отстраненно относиться к заданному субъекту. Но больше всего мне хотелось удушить этого гада голыми руками!

Перед встречей я несколько раз проанализировал проведенную операцию, продумал и представил себе разные варианты ее исхода, но финал все равно получался одним и тем же. Никакого сомнения – меня подставили, и крепко, но ругаться нельзя. Обзывать тоже. Рабби часто повторял: даже если вас обидели, все равно не называйте своих противников ни дураками, ни дегенератами, ни еще какими-то словами. Слово – сила! Оно может навредить, даже убить. Если с вами поступили плохо или неправильно, в этом виноваты только вы сами. Коль скоро в духовном мире подобное притягивает подобное, то наступи кому-нибудь на мозоль – тебе тоже наступят, и не возмущайся, принимай все как должное. Кроме того, даже если тебе напакостили, то грех это не твой. А вот если ты кого-то обзовешь или, что еще хуже, начнешь мстить, то этот грех твой, и тебе все равно придется его отрабатывать.

Но я был просто обязан знать – почему? Почему меня и целую группу людей послали на смерть? А может, дело не во мне? Кроме Каббалы, на один из самых важных философских вопросов – почему страдают хорошие люди? – ответа еще не дал никто. Действительно: отчего человек, не сделавший никому ничего плохого, вдруг попадает в аварию? Почему ребенок, которому еще не исполнилось и трех лет, смертельно заболевает и умирает в муках? А ведь неприятности, случающиеся с хорошими людьми, их страдания представляют проблему не только для них самих и их родственников. Это проблема всех тех, кто хочет видеть мир праведным, разумным, справедливым. Беды же, случившиеся с хорошим человеком, неизбежно вызывают сомнения в великодушии и доброте Творца, а иногда и в Его существовании. Однозначного ответа на этот вопрос я пока не нашел, хотя несколько раз слышал объяснения рабби. Он говорил так: «Когда человек постигает все законы духовных миров, он знает, что и для чего на него нисходит свыше, каким образом максимально использовать то, что послал ему Творец, как правильно поступать. Мы же в принципе не понимаем, что делать, куда бежать, к кому обращаться, если на нас что-то сваливается. Решая свои житейские проблемы так, как мы привыкли – в лобовую, мы иногда убегаем от неприятностей, но поскольку не идем к цели, все равно получаем новые проблемы. Ведь они исчезнут только тогда, когда исполнят свою роль: подтолкнут нас, направят к истинной цели жизни!»

«Так что же я такого сделал командиру дивизии, что он послал меня на смерть?» С этой мыслью я и вошел в его кабинет, отметив, что добиться абсолютного спокойствия мне не удалось – слишком сильно бушевала внутри ненависть и душевная боль. Я с трудом заставил себя посмотреть на него.

– Гвардии майор…

– Оставь, Груздев, формальности. Рад видеть тебя в здравии и благополучии. Как самочувствие?

– Благодарю, товарищ генерал-майор, в порядке.

– Ну и хорошо. Садись, рассказывай. Да поподробнее.

«Вот гад! Даже глазом не моргнул, издевается!»

Некоторое время я стоял перед генералом и рассматривал его надутую собственной важностью физиономию. С каким удовольствием пустил бы я сейчас пулю между этих фальшивых серых глаз, а еще лучше – очередь из автомата.

– Ну что же ты? Присаживайся и начинай!

Выглядел я не лучшим образом – еще бы, после всего пережитого…

– Позвольте вначале воды, товарищ генерал-майор.

Комдив переглянулся с начальником оперативного отдела, сидевшим за столом, и небрежным жестом придвинул ко мне графин с водой.

Коротко, насколько это было возможно, не проявляя эмоций, я доложил о проведенной операции. Если моя версия верна, то генерал в принципе должен быть доволен результатом… Хотя я все равно ему не верю.

– Ну что ж, майор, молодцом, задание выполнил! С очень большими потерями, правда, но выполнил… Даже учитывая это, представим тебя к ордену и повышению.

– Служу России! – вскочил я на ноги.

А в голове звучало: «Сукин сын, всякую совесть потерял!»

– Возьми пару недель отпуска, отдохни, погуляй. Ведь только об этом наверняка и думаешь?

«Ох, нам бы один на один поговорить», – мелькнуло в голове.

– Так точно, товарищ генерал-майор! Как не думать?

Я почувствовал, что краснею. Все идет как надо, в соответствии со сценарием…

– Отдохни, съезди куда-нибудь. А мы о путевке похлопочем. Хочешь небось на море с женой прокатиться? А что – здоровые, молодые, вам развлечения нужны.

«Пытается замять случившееся…» Я смущенно молчал, упершись взглядом в зеленое сукно генеральского стола.

– Ну, ступай, майор…
Еще бы! Не хватало еще, чтобы ты в чем-то обвинил меня, тварь! До чего я дошел: знаю, что нельзя ругаться, а все равно ругаюсь. Пусть даже и про себя.

* * *

После ухода майора в кабинете застыла тишина. Начальник оперативного отдела посматривал в сторону комдива, но разговора не начинал.

– Если бы кто-то еще кроме нас двоих знал об истинной цели операции, – прервал генерал тягостное молчание, – я бы подумал, что его предупредили. Немного встретишь орлов с таким нюхом, как у этого Груздева. Это говорю тебе я, немало видевший за тридцать лет службы… Просто не верится!

– Да уж, Виктор Егорыч, чем-чем, а нюхом он наделен с избытком, – подыграл полковник своему командиру. – Что ж теперь? Прикажете его по-тихому убрать из части?.. – Он сделал выразительный жест, словно стреляя себе в висок.

Генерал жестко ответил:

– Жертв и без того предостаточно, не хочу больше. Если уж он умудрился выйти из переплета, где шансов практически ноль, значит, парень из наших. Такие нам нужны, еще будут ситуации… и много. Нутром чую. Нутром.

– Согласен, и все же… Вы обратили внимание, что он ни слова не сказал про запалы и вообще обошел стороной тему взрыва?

– Конечно… Почему, как думаешь?

– Может, догадался или черт его знает как исхитрился разнюхать? Есть тут что-то непонятное.

– Разнюхать? Да откуда? Понимаю тебя, мне и самому его возвращение кажется невероятным, но это ж факт… Давай подождем его подробного отчета. Там все должно быть написано. Да и этого, как его там, сержанта, допроси обязательно. Допроси с пристрастием!

Полковник промолчал, но выражение его лица не оставляло сомнений в том, что настроен он скептически. Да и понятно: нежелание генерала решить вопрос не могло понравиться никому. Кроме того, человек, сумевший выйти живым из безвыходной ситуации, вызывал уважение и симпатию полковника. С другой стороны, оставлять майора в живых он тоже считал делом очень опасным.

– Давай сделаем так… – Генерал сел в кресло и посмотрел полковнику прямо в глаза. – Окажи ему честь, что называется, не по рангу и пригласи к себе домой отметить геройское возвращение. С женой, разумеется… Дома майора можно напоить как следует, поговорить о том о сем… В общем, не мне тебя учить… Ты же умеешь разговаривать как надо. А потом разберемся. А сейчас никаких поспешных решений не принимать, понял?

– Есть, Виктор Егорыч, исполним, как полагается.

– Насколько я помню по личному делу, он тоже любитель побаловаться?

– Ну а как же! Вы ведь сами отметили – из наших!

* * *

Как и во всех частях подобного рода, в дивизии спецназначения, где я служил, не было принято распространяться о проводимых операциях. Тем не менее весть о чудом спасшихся участниках труднейшего похода мигом облетела всех и вся. Никто ничего толком не знал, но для личного состава я стал настоящим героем, поэтому приглашение в гости к начальнику оперативного отдела дивизии все восприняли как особое уважение к моей персоне.

В субботу праздновали День защитника Отечества.

– Торжественный вечер, посвященный…

Клуб дивизии построили достаточно просторным, возможно, даже чересчур. Я смотрел на длинный ряд одинаковых темно-коричневых столов с намертво прикрепленными к ним с обеих сторон грубыми скамейками, каждая на четырех человек. Это была еще и солдатская столовая. Почему и каким образом клуб совмещен со столовой, никто не смог бы ответить, но так было принято в большинстве воинских частей. Гардин вспомнил обычное меню армейской столовой на одной из баз под Тель-Авивом: запеченная в духовке курица, чья нежная корочка хрустит под ножом, или куриные ножки в сладковато-остром чили. Золотистые, в шипящем оливковом масле шницели в панировке. В израильской армейской столовой все, как дома – сосиски, шницели, гамбургеры. Солдаты, офицеры и даже генералы едят вместе, причем действует принцип «шведского стола» с неограниченным количеством подходов. Здесь же все не так: и убогая посуда, и однообразная еда, и интерьер…

Блок из плотных рядов стандартных жестких кресел для зрителей с двух сторон был ограничен широкими коридорами и простенькими прямоугольными колоннами, на которых красовались плакаты. Таким незамысловатым образом праздничный зал отделялся от будничной столовой. Время от времени откуда-то из глубины доносились запахи кухни и хлорамина, которым дезинфицировали полы и посуду. В общем, праздничная атмосфера «а-ля советская армия».

На правом фланге просторной глубокой сцены гордо возвышалась трибуна, за которой надрывался один из заместителей командира дивизии. Повествование о славных страницах великой армии, милых уху ветеранов и не всегда принимаемых на веру молодыми, лилось рекой. Я пытался сопоставить громкую трескотню со сцены с изменениями, происходившими в жизни страны, и все больше убеждался, что ничего не поменялось.

Домой возвращались поздно.

– Слушай, Леня, – тихо начала Марина.

– Как тебе вечер, Люсь? – громко перебил ее я.

Я не видел из-за темноты, но хорошо представлял себе, как у виска Марины бьется под кожей еле заметная тоненькая жилка. Она появлялась всегда, когда Марина нервничала, а нервничала она всегда, когда я называл ее другим именем, хотя того и требовала наша легенда. Кроме того, я все еще надеялся отучить ее называть меня по имени, ведь в нашей профессии промашки непростительны.

Я наклонился к ее уху и прошептал:

– Малыш, нам завтра идти к одному высокому чину, а ты, по-моему, еще не совсем готова…

Глава 8

Белогорск

Квартира начальника оперативного отдела 12-й дивизии особого назначения полковника Векшина

24 февраля 2004 г., 19:00

– Здравия желаю!

– Экий формалист ваш супруг, прямо спасу нет! – Полковник излучал радушие и приветливость. – Проходите, пожалуйста, раздевайтесь! Вас, извиняюсь, как величать?

– Люся, – смущенно ответила Марина.

– Очень приятно! Петр, а это – Варвара Степановна, хозяйка дома.

К нам присоединилась полноватая женщина средних лет. Правильные мягкие черты лица, выразительные глаза выдавали в ней недавнюю красавицу.

– Заходите, милая, не стесняйтесь, – обратилась она к Марине, почему-то игнорируя меня.

Дом Векшиных встречал гостей, пришедших с морозной завьюженной улицы, уютом и идеальным порядком. Полированная мебель сверкала зеркальным блеском, толстое покрывало на диване будто дышало приятной свежестью. В доме царил дух ясности и простоты, дополненный радушием хозяев.

В центре праздничного стола, рядом с совсем незаметным на их фоне графинчиком с наливкой красовались две запотевшие семисотграммовые бутылки «Столичной». Что ж, замысел хозяина, о котором я уже давно догадался, очевиден. Сам же стол ломился от разнообразных блюд и аппетитных домашних разносолов.

– Ну что ж, – полковник поднялся, – сегодня мы собрались отметить два важных момента. Выпьем вначале за нашу матушку армию, которой мы посвящаем всю свою жизнь, за ее здравие и процветание.

Вслед за хозяином все дружно встали, чтобы чокнуться и опрокинуть по первой.

– Хорошо пошла… – Хозяин крякнул от удовольствия.

После вполне официального тоста полковник впал в задумчивость, не торопясь начинать застольную беседу. Жена изредка поглядывала в его сторону, но тоже помалкивала: то ли ждала инициативы мужа, то ли в их семье было так принято – не знаю. К тому же меня не покидала мысль о цели моего с Мариной приглашения к полковнику. В общем, оставалось ждать, когда полковник заговорит сам.

А он не торопился.

После следующего тоста, посвященного герою дня, наша беседа стартовала, но разбег набирала со скрипом. Зато восторги по поводу славного угощения почти не затихали. Под изумительные соления и маринады водка шла легко, и первая бутылка закончилась очень быстро. Почувствовав начинающееся головокружение (маловато сала съел перед выходом из дому – не хватило, чтобы не захмелеть), я встал из-за стола. Извинившись, я отправился в туалет, на ходу приняв несколько таблеток активированного угля, блокирующего проникновение алкоголя в кровь. Через пару часов все пришлось повторить: что ж, мой гостеприимный хозяин, можешь поить меня сколько хочешь. Тебе же хуже.

Когда я вернулся к столу, женщины уже покинули гостиную и ушли в другую комнату, где стоял телевизор: сегодня показывали соревнования по фигурному катанию, а этот вид спорта у граждан бывшего СССР до сих пор вызывает симпатию.

– Пускай потешатся! – Хозяин дома откупорил вторую бутылку и наполнил стограммовые рюмки. – У них свои разговоры, а у нас с тобой – свои. Правильно говорю?

Я согласно кивнул и замялся.

– Чего слова глотаешь? Говори!

– Да понимаете, хотел сказать «Так точно!», но остановился.

– Ну, эта беда – не беда, пообвыкнешься.

Полковник опрокидывал рюмку за рюмкой, и, казалось, не пьянел. Я тоже не отставал: уже вторая бутылка подходила к концу… Пока все складывалось неплохо. А что еще я мог сделать? Призвать Векшина в шахматы сыграть? Гусарничаем! В российской транскрипции это означает «Пьем!».

– Ты как, Груздев, в порядке?

– Абсолютно!

– Добавим?

– Ясное дело!

– Молодец, уважаю! Давай разливай, а я на кухню за пополнением. – Он встал из-за стола, слегка покачнувшись. – Эх, все-таки действует, родная!

Как только полковник скрылся за дверью, я положил ему в рюмку крохотную таблетку и разлил все, что оставалось от второй бутылки. Минут через пять-семь разговорится как миленький!

Буквально через минуту Векшин вернулся с двумя бутылками в руках.

– Ну и как тебе пополнение?

– То что надо. – Я понимающе улыбнулся, глядя на дополнительные полтора литра спиртного.

«Давай, друг, давай!» – думал я. Пока все шло по плану. Мы опрокинули еще по одной, и полковника потянуло на откровенность.

– Люблю таких ребят, как ты, Груздев! А скажи, только по-честному: как ты умудрился оттуда выйти? Ведь тяжело было? А?

– Если честно, товарищ полковник… нелегко.

– Давай попроще, мы же не на службе. – Он лукаво подмигнул. – Зови меня просто Петр.

Дабы показать свое расположение, полковник придвинулся поближе и теперь сидел меньше чем в полуметре от меня.

– Я вот и говорю, Петр Сергеич… Вот спроси меня, как было дело, а я толком и не скажу. Есть цель, и ты ее должен достигнуть! А дальше – ноги в руки и, как волк в зимнем лесу, смотри в оба, все замечай и понимай в соответствии с обстановкой.

– Лихо чешешь, лихо… Чувствую по всему, наш ты… Особенно после такого дела… И все же, как ни крути, есть тут что-то непонятное…

– Петр Сергеич, еще по одной, и перейдем в ближний бой? – Я налил водки ему и себе. – Знаете ли, имеется у меня вопрос, и очень он меня последние дни занимает, буквально гложет.

Я посмотрел полковнику в глаза. Он сделал небольшую паузу, после которой довольно-таки спокойно продолжил разговор:

– Давай-ка вначале горло смажь. Потом и вопрос сам собой разрешится. – Очередная рюмка, будто бабочка, вспорхнула и опустилась на место. – Эх, хороша чертовка… наша, русская! – Он подцепил пальцами квашеной капусты. – Так что там тебя занимает?

– Понимаете, – я выдержал значительную паузу, – запалы, которые мы с собой, как детей малых, тащили, оказались сырыми.

И опять взгляд прямо в глаза.

– Не уберегли, значит? – Векшин отреагировал очень быстро и совершенно естественно, но взгляд отвел. – То-то я смотрю, ты комдиву на сей счет ничего не докладывал.

– Да нет, обращались с ними бережно, как надо. – Я вздохнул и выпалил: – Мы их получили уже в непригодном виде.

– Ты уверен? – Теперь он слегка удивленно смотрел прямо на меня, и фальши в его тоне не чувствовалось.

– Сомнений никаких. Отсюда и вопрос: а не по приказу ли начальника оперативного отдела нам выдали негодные запалы?

Я говорил, продолжая внимательно глядеть ему в глаза и не давая тем самым никакой возможности уйти от ответа.

Полковник попытался нахмуриться, но оказался явно не в состоянии настроиться на серьезный лад – сказывалось действие таблетки. Он откинулся на спинку стула с выражением удовольствия на лице.

– Значит, догадался? Ох и хитер же ты, Груздев, ох и хитер!

Он секунду помолчал, но остановиться уже не мог.

– Ты настоящий герой… И ребята твои тоже… Хочешь знать правду? Истинную цель задания? – Он провел рукой по лицу. – Конечно, хочешь… Так вот, никому не сказал бы, но тебе скажу: вы должны были вывести китайцев на «Крота».

– Кому это вдруг понадобилось? – с досадой проговорил я, понимая, что слышу доказательства разгаданной мной интриги.

– «Узкоглазые» держат в относительной близости от нашей границы ракеты. Это баллистические ракеты дальнего радиуса действия, способные нести неконвенциальные боеголовки. Ну, если по-нашему – это ядерное оружие стратегического назначения. И это якобы братская страна, которая вместе с нами строила коммунизм! Ракет у них много, даже очень, но большинство почему-то находятся недалеко от наших границ. Хотя не мы, а американцы считают Китай истинной опасностью. И тем не менее оружие направлено в первую очередь против нас, причем на протяжении последних сорока лет. Месторасположение их нам известно, но… Уничтожить ракеты с воздуха довольно сложно, если вообще возможно: у них мощная, глубоко эшелонированная противовоздушная оборона. С появлением новейшего типа оружия, то есть «Крота», возникла отличная возможность получения стратегического преимущества. Ты представляешь, Груздев, во время боевых действий они расчехляют свои дорогостоящие установки, а в это время из-под земли подползает наш гостинец и ка-а-ак долбанет! И нету ракет! Нету! – Полковник засмеялся. – Все бы хорошо, если бы к ним не просочилась информация о нашем новом оснащении. Где-то была утечка. ФСБ искала, мы искали. Но источник не нашли, а раз не нашли – значит, он надежно спрятан. Скорее всего, они знали о поставке «Кротов» в дивизию и отследили места их испытаний. Все может быть. Наверняка это из-за того, что в приграничных с Китаем районах масса незаконных иммигрантов. Мы считаем, что среди них много агентов, которые сообщают на родину обо всем, что видят здесь. А ведь они интересуются абсолютно всем и хотят знать обо всем все что только можно. Даже не понимая или не зная, о чем идет речь, все равно гребут всю информацию без разбора, хоть закрытую, хоть открытую… Вот так, наверно, и определили, что к нам пришло новое оружие.

Полковник умолк, взглянул на меня, но поскольку я внешне не демонстрировал никаких эмоций, продолжил:

– Скажи мне, что бы ты сделал, узнав, что твой потенциальный противник догадался о существовании принципиально нового вида оружия?

– Есть несколько возможностей… – Я ответил как можно короче, чтобы вызвать Векшина на более пространный разговор.

– Дай пример! – Полковник с нескрываемым удовольствием говорил о служебных делах.

– Ну, скажем, так: если точно знать, что противнику известен факт существования какого-то нового вооружения, то самое эффективное – подсунуть ему образец, отстающий от последних разработок по крайней мере на несколько лет. – Это было первое, что пришло мне в голову.

– Мне тебя надо бы, Груздев, похвалить за догадливость, а вот не хочется! – Несколько секунд прошли в тишине. – Ты ж всю обедню портишь: никакой, понимаешь, неожиданности.

Он похрустел огурцом и продолжил:

– У нас восемь «Кротов», которые послушны, как влюбленная девица: куда скажешь, туда и придут. Это такая махина пять на шесть метров, сделанная из какой-то особой стали… Нам про нее ничего не объяснили – да и не надо. Она даже через каменную породу идет как сквозь кашу. Скорость передвижения до шестнадцати километров в час. И это на глубине в десять метров! Под землей! Представляешь, что это? Это же настоящее стратегическое оружие. Если бы сам не видел, как это работает, не поверил бы, никак не поверил бы! И нет ни у кого чего-либо подобного. А тот, который ты видел, – из первых, самых простых. Их испытания мы провели два года назад. Тогда же отправили в институт наши пожелания по улучшению качеств и продвижению. До линии расположения ракет этот «экземпляр» добраться не способен. Таким образом, вся акция, где главным было действие твоего отряда, преследовала две цели: продемонстрировать, что мы действительно работаем в этом направлении, но… – он поднял указательный палец, – пока наша технология не настолько совершенна, чтобы заставить их думать о передислокации ракет.

Удивительные происходят вещи: с какой обворожительной легкостью «Наполеоны» посылают на смерть людей ради сохранения стратегического преимущества на несколько ближайших лет! Впрочем, мысль не нова, к тому же несвоевременна. Проблема в другом. Порция откровенности, выданная мне полковником, обязана обернуться для меня смертным приговором: человек, обладающий подобной информацией, не может остаться живым. Единственно возможный выход из положения – крайняя мера… Но крайняя мера – это крайняя мера. Моя религия запрещает убивать, вернее, разрешает в конкретных случаях за определенные грехи, и делается это ритуально. Сам же ритуал называется Пульса де Нура. Проводят его десять человек, каждый из которых считает причину для такого наказания убедительной.

Во время обряда, совершаемого дважды, ночью и днем, раввин, ведущий церемонию и одетый в белое, при помощи особых заклинаний просит Всевышнего покарать виновного. У каббалистов, знающих, как управляется мир, Пульса де Пура считается корректирующей мерой, влияющей на верхние этажи человеческой души. В переводе с древнего языка само слово означает «духовный огненный кнут, на который нанизаны огненные кольца». Если раввин прав, то ангел смерти нисходит на Землю и поражает врага. Если неправ, то ангел поразит самого просящего и всех участников проведения обряда. Они все умрут. Вот почему обряд применяется только в исключительных случаях, а использование его – единственный возможный вариант. Например, Саддам Хусейн в 1991 году в ответ на американское вторжение в Ирак обстреливал Израиль ракетами дальнего радиуса действия – так он решил отреагировать на действия американцев. Вся страна сидела больше месяца в бомбоубежищах, но приговорить Саддама к смерти не удалось: не нашлось десяти человек, готовых провести ритуал, – ведь за несколько лет до этого он восстановил могилы иудейских святых, захороненных в Ираке, заработав себе тем самым «зачетные очки».

Хотя в целях самозащиты убивать можно. Иногда это и есть тот самый единственный выход, и его использование – единственный шанс остаться в живых. Я глубоко вздохнул. Решение пришло само собой. Вопрос ясен: он или я? Какие тут могут быть сомнения?

Слушая полковника, я не показывал своего удивления.

– Петр Сергеич, да ну их всех к черту – и «узкоглазых», и всех остальных… Я же вышел, несмотря ни на что, и сейчас это главное. У меня есть просьба, но…

– Чего замолчал? Промычал «а», не тяни и с «б».

– Не сочтите за нахальство или карьеризм, но мне грех не открыться в такую минуту.

Я пошел ва-банк.

– Не тяни быка за хвост, ты же солдат!

– Вы не могли бы позвонить сейчас комдиву и рекомендовать меня на должность комбата? Уж очень я хочу эту должность! Всегда хотел, а теперь особенно.

– Вот тебе раз!.. Он же тебе и так обещал, при мне дело было! Зачем лишний раз комдива напрягать?

Я продолжал давить:

– Обещать-то обещал, но я пупом чувствую, что с вашей подачи это будет и быстрее, и надежнее.

– А почему сейчас, что за спешка?

Полковник явно не понимал моих намерений.

– Да потому, что завтра и обратиться к вам с таким делом не посмею, а сегодня мы как бы братаемся, вот и использую ситуацию.

– А сегодня, значит, ничего? Ну ты боец как есть боец! Ладно, хрен с тобой: герою можно немного и потрафить. Так и быть, позвоню.

«Побудь кандидатом, побудь, – подумал полковник. – Хоть умрешь с хорошей мыслью!» – Пошатываясь, он поднялся со стула и пошел к телефону.

Вообще-то он ничего не имел против майора Груздева. Но тот вопреки всему вышел живым из ситуации, откуда вернуться по всем параметрам невозможно. В спецслужбах знают, что один раз выйти из безвыходной истории можно – это вопрос везения. Но агент, который выходит из безвыходной ситуации дважды, попадает под серьезное подозрение. Если же трижды, то он предупрежден об опасности, то есть предатель. Груздев почти пять дней пробыл в безвыходном положении. Не было никакой объективной причины, чтобы он остался в живых. Ведь все остальные, как и предполагалось, погибли! А то, что он привел за собой сержанта, доказывало, что он знал ситуацию и действовал достаточно расчетливо и грамотно. Значит, его предупредили… И сделать это могла только вторая сторона.

– Виктор Егорыч, это Векшин. Тут такое дело…

Полковник говорил вполголоса, чтобы я его не слышал.

Воспользовавшись моментом, я подошел к столу и бросил в рюмку полковника еще одну таблетку, но уже другого действия. Она мгновенно растворилась в водке.

– Выставил ты меня перед комдивом, ей-богу, выставил… – Вернувшись в гостиную, полковник уселся за стол.

– А что такое?

– Да удивился, понимаешь… И так, говорит, вопрос решенный, чего вдруг? Хочешь – верь, хочешь – нет, ни для кого другого не стал бы я из дома трезвонить. Да и для тебя, черта… Сам не знаю, почему это я…

На дне последней бутылки еще оставалась водка, когда полковник прямо за столом начал клевать носом. Словно почуяв неладное (или знакомое), из соседней комнаты вышла жена, привычным жестом обхватила полусонного мужа за плечи и предложила ему отправиться на боковую.
Распрощавшись с гостеприимными хозяевами, мы с Мариной отправились к себе.

Глава 9

Белогорск

Квартира майора Груздева

25 февраля 2004 г., 8:00

Я с трудом проснулся в девять утра. Да, таблетки таблетками, но спиртное в таких астрономических количествах здоровье явно не улучшает. После получасового ледяного душа я почувствовал привычную бодрость и, наскоро позавтракав, вышел из дому.

Обычно улица не была оживленной – все занимались своими делами, но этим утром нельзя было не заметить непривычной суеты, царившей у штаба. Да еще полковое знамя приспущено… Странно. Я схватил за локоть пробегавшего мимо лейтенанта.

– Что случилось?

– Ничего не слышали, товарищ майор?

– Нет…

– Векшин умер ночью.

– Что-о-о?

– Говорят, от сердечного приступа.

Я не нашелся что ответить и почти вбежал в здание штаба. По длинному коридору навстречу шел знакомый капитан из разведроты.

– Что творится? Это что – правда? – Надо сказать, что тревога в моем голосе звучала вполне убедительно.

– Да, брат, побыл ты героем недолго и вот уже снова в поход. Да еще какой!

– Ты о чем?

– Да все о том же: просыпается Варвара Векшина в семь утра, а муж уже остыл, понимаешь ли. Она, как положено, по всем телефонам тревогу забила. Но куда там! Эскулап только зафиксировал смерть начоперотдела, да будет земля ему пухом.

– Ну и дела… А что за поход? Ты на что намекаешь?

– Не намекаю, а говорю прямо, как есть: вечером кто у него гостил? Майор Груздев.

– Ну и что?

– А то, что ты плавно переместился из огня да в полымя. Теперь подозрение годами не сотрешь. Если вообще…

– Да какое подозрение? У меня что, могли быть с ним счеты? Что ты мелешь? Он вчера обещал мне посодействовать в повышении на комбата.

– Что он тебе обещал и какие были отношения – это логика твоя и моя. Но есть еще особисты, чье дело – дознание, допросы, протоколы и прочая бюрократическая дрянь. Так что приготовься к не самым приятным вопросам. – Он с интересом смотрел на меня. – Чем, например, встретишь их коронный номер: «Зачем вы это сделали?»

– Что я сделал?

– Ну, в том смысле, зачем ты его напоил?

– Да ты шутишь, что ли? Он же, бычара, перепьет нас с тобой обоих.

– Мог бы, ты хотел сказать, если бы остался жив.

– Ну да…

– Но ты, парень, тоже крут: по твоему виду ни за что не сказал бы, что ты накануне нализался. Четыре бутылки по ноль семь, мать честная!..

– Это только внешне. Ты не можешь себе представить, что в моей башке творится…

На этом и расстались.

В приемной комдива было неспокойно: негромко разговаривали несколько офицеров, часто звонил телефон, тяжелая, обитая бордовым дерматином дверь без конца открывалась и закрывалась. С моим появлением все разговоры прекратились, и на несколько секунд воцарилась мертвая тишина. Первым очнулся капитан, адъютант комдива:

– Вы где расхаживаете, майор? Ждем вас с восьми утра.

– Так доложите…

Адъютант наградил меня долгим презрительным взглядом, после чего развернулся и ушел в кабинет. Через две минуты я по стойке «смирно» стоял перед генералом.

– Что у вас вчера было, майор, перебрали?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Последние пять рюмочек были лишними.

– Пять рюмочек, говоришь? – Генерал поднял сердитые, покрасневшие от напряжения глаза. – Три литра водки выбухать – это что? Проверяли, кто кого? Соревнование, сукин сын, решил устроить? Я тебя без году неделя как знаю, а покойный Векшин мне был друг, с которым мы не один пуд соли съели! Ты это понимаешь? И понимаешь ли, что я теперь с тобой должен сделать?

– Так точно, товарищ генерал, понимаю. Только о соревновании речи не было.

– О чем говорили, хоть помнишь? – Тон несколько смягчился.

– Конечно, помню, товарищ генерал-майор… А в общем, если честно… не очень… – Все это я выпалил извиняющимся тоном. – Полковник интересовался деталями операции, и я изложил все подробности, все, что зафиксировалось в памяти. Он высоко оценил действия отряда и в заключение сказал, что порекомендует меня на повышение. Хороший был человек, царство ему небесное. – Я опустил голову.

– Кстати, что это за фокус был – звонить мне из дому по делам, связанным со званием? Твоя инициатива?..

– Не могу знать, товарищ генерал!

– Не могу знать… – В эти слова генерал вложил весь небогатый запас сарказма, на который был способен. – Ты хотя бы представляешь, насколько сложившаяся ситуация не в твою пользу?

– Представляю…
– О повышении забудь. Отпуск проведешь здесь, в жилгородке. Чтобы не было слишком скучно, напишешь отчет. Не обычный, а полный, подробный отчет, включающий все мельчайшие детали. Мне наплевать, какие, но чтобы листов на двадцать потянуло! Пока все, можешь идти…

* * *

Похороны полковника проходили с соответствующими воинскими почестями. Мое желание остаться незамеченным, смешаться с многочисленной и разноликой офицерской массой оказалось трудновыполнимым. Ореол героя вместе с набранными в алкогольном поединке очками, слух о соревновании на количество выпитого, ставшем причиной смерти Векшина, выделяли меня из толпы. Все меня разглядывали и обсуждали – такие вещи необязательно замечать, их совсем не сложно почувствовать, что называется, кожей. Что я и делал.

Траурный марш вызывал во мне не скорбь, а чувство тоски и злости. Я настолько углубился в свои мысли, что даже вздрогнул, услышав надгробную речь командующего армией.

– Товарищи! Полковник Векшин…

Разносимые мощными динамиками прощальные речи почему-то немного успокоили меня и позволили вновь сосредоточиться на своих мыслях.

Первое поверхностное дознание, проведенное накануне офицерами-особистами, косвенным образом подтвердили основную версию случившегося. Когда закончится это следствие, наверняка появятся офицеры особого отдела из штаба округа. Моя главная и единственная задача в общении с ними – соблюдение меры точности при воспроизведении деталей. Одни и те же вопросы задаются много раз для выявления неточностей в моих показаниях. Эта известная система допросов. Нас этому учили, и еще как! Важно повторять легенду одними и теми же словами, не путаться в деталях, даже если один и тот же вопрос повторяется десятки раз. Следователь ищет мелкие неточности и всякие несущественные на первый взгляд детали. Я хорошо знаю эту систему и допросов не боюсь.

На данный момент существует пока что единственная реальная проблема – подозрение комдива. Вечер в доме полковника наверняка был организован с его санкции, значит, он обязан подозревать майора Груздева в смерти своего заместителя. А если это так, то развитие дальнейших событий просчитать несложно: мне поручат провести операцию, из которой я точно не вернусь, и неважно, что это будет за задание. Со стороны генерала это может быть самым лучшим способом отделаться от ставшего опасным офицера: трогать его нехорошо, неудобно, а похоронить как героя – идеальный выход из положения. Значит, опять замаячила угроза… Придется что-то придумать. Ведь задание я уже выполнил. Про «Кротов» все узнал и даже прихватил небольшой образец материала, из которого он сделан. Самое время – ноги в руки. Ведь главное качество в моей профессии – вовремя уйти с места происшествия.

– Взвод, пли!

Церемония похорон закончилась так же пышно, как и началась. Потихоньку присутствующие начали расходиться.

Я огляделся вокруг.

Из-за долгих и нудных бесед с особистами отчет продвигался медленно и тяжело. Я без труда отбивал не слишком настойчивые попытки отыскать в моих намерениях какую-либо личную заинтересованность в смерти начальника оперативного отдела дивизии. Единственное, чего я опасался всерьез, – это проверки биографии майора Груздева, хотя эта моя легенда хорошо документирована и поддерживалась годами. Впрочем, как и все другие. Но поди знай… Представляя, что может случиться, я почти потерял сон, точнее, засыпал моментально, но через час-другой просыпался в холодном поту.

Дознание, несмотря на многократно повторяемые вопросы, проводилось поверхностно, почти формально. Еще при первой встрече мне показалось, что особисты стремятся не слишком копаться в этой трагедии. А поскольку доказать ничего другого не получалось, версия внезапной остановки сердца из-за огромной дозы выпитого алкоголя всех вполне устраивала, и дело быстро закрыли.

Наконец я сдал в канцелярию комдива отчет о проведенной операции, и теперь у меня не оставалось никаких причин, чтобы отсиживаться дома. Я бесцельно пробродил полдня по территории части, пока не вспомнил, что со дня возвращения из похода не видел Баталина.

Как только я вошел в казарму, раздалась громкая команда дневального:

– Рота, смир-р-но!..

– Отставить сержант, вольно… Позовите мне старшего сержанта Баталина.

– Старший сержант Баталин отбыл в отпуск на родину, товарищ майор!

– Когда?..

– Два дня назад, товарищ майор, на десять дней…

Я почувствовал досаду. Баталин уехал и не захотел увидеться со мной? Или мне кажется? А может, его просто удалили? Ведь он тоже догадался про запалы, что вполне логично могло привести его к пониманию цели операции, о чем, естественно, мог проболтаться кому-нибудь… Как говорят знатоки, утечка информации прямо пропорциональна количеству осведомленных. Я повернулся и вышел на улицу.

Снег приятно поскрипывал под ногами. Я остановился и осмотрелся. Впереди виднелось небольшое одноэтажное здание, в котором располагалась служба снабжения. В кабинете начальника горел свет, и я пошел на огонек. Комната оказалась пустой; ее хозяин, судя по всему, куда-то вышел. Я уже было развернулся, чтобы уйти, как вдруг послышались голоса и звуки приближающейся машины. Не рассуждая и не мешкая, я спрятался в углу за шкафом.

В комнату ввалились трое солдат. Без лишних слов они обхватили большой железный сейф и с трудом водрузили его на подоконник. Затем сейф обвязали канатами и начали тянуть его наружу. Судя по всему, к открытому окну подогнали грузовик с краном, который и принялся перетягивать сейф из комнаты. Я понимал, что могу обнаружить свое присутствие здесь, и тогда сильно смахивающая на воровство транспортировка железного ящика прекратится. Но обостренное чувство осторожности заставило меня затаиться и ждать. С первых же секунд неожиданного появления солдат меня не покидало ощущение, что эта история способна вылиться в очередное дознание, совершенно в данной ситуации излишнее…

Тем временем три участника «операции» приготовили ведра, а солдат, сидевший за рычагами крана, принялся мотать злосчастный сейф из стороны в сторону. Это становилось любопытным. Пытаясь понять, точнее, рассмотреть происходящее, я осторожно выглянул из своего убежища, и тут же раздался радостный возглас:

– Есть, пошел!..

По комнате распространился резкий запах: из сейфа тонкими струйками полился спирт. Так вот для чего раскачивали железную махину – видимо, солдаты знали, что именно хранится в армейском сейфе. Через несколько минут все было кончено, и «плачущий» алкоголем сейф встал на свое привычное место. Солдаты ушли. Я подождал, пока звук мотора стихнет, и поспешно выбрался из укрытия: надо бы в темпе исчезнуть, пока никто не объявился. Я успел сделать всего несколько шагов в сторону жилгородка и тут же чуть не налетел на идущего навстречу мне начальника службы снабжения. Во избежание ненужных вопросов пришлось взять инициативу на себя.

– О, привет!

– Здравия желаю!

– Прогуливаешься? Или по делу? Так заходи, пойдем, посидим, раз пришел!

От приглашения я вежливо отказался, мы попрощались, и каждый пошел в свою сторону.

…Командир дивизии с вызовом не торопился, и чтобы не мозолить Марине глаза и не вызывать у нее беспокойства, я каждый день вставал по будильнику и уходил на службу. Собственно, службы никакой не было и быть не могло; время проходило в поисках какого-нибудь занятия. Чаще всего я сидел с кем-нибудь из офицеров или солдат, свободных от дежурств, и учил их играть в шахматы. Состояние неопределенности затянулось до предела, сохранять спокойствие временами было невыносимо.

Вызвали меня к комдиву только через десять дней.

– Гвардии майор Груздев по вашему приказанию прибыл! – Каблуки моих сапог звонко щелкнули в тишине кабинета.

– Вольно, майор! Садись…

Я сел за стол напротив генерала и уставился на него преданным, как мне казалось, взглядом.

– Хочу еще раз услышать, что ты думаешь о случившемся.

– Очень сожалею, товарищ генерал-майор, о том, что произошло. Если откровенно, с каждым днем все больше… Нельзя было столько пить, так что вина моя в этом деле очевидна.

Генерал молчал. Я продолжил, стараясь всем своим видом демонстрировать раскаяние и смущение:

– Но с другой стороны, кто мог подумать, что у полковника сердце подкачает? Я хоть и новый человек в части, но в первые же дни услышал про его богатырское здоровье. Чуть ли не легенды рассказывали…

– Понятно… – Генерал немного замялся, но перешел к делу по-военному решительно: – Я тут побеседовал в отделе кадров и понял, что продвигать тебя после этой истории нельзя ни в коем случае. И это надолго.

– Понимаю, товарищ генерал-майор… – Я замолчал, и в кабинете повисла тяжелая пауза. – Могу я обратиться с просьбой?

Сейчас мне важно было перехватить инициативу и перевести разговор в нужное мне русло. Ведь если генерал мне что-то предложит, то отказаться будет невозможно.

– Попробуй… – Генерал говорил вполне спокойно, во всяком случае, угрозы в его голосе я не слышал.

– Я предполагал подобные выводы и заранее решил: раз на пути встало такое стечение обстоятельств, надо принимать волевое решение.

– И в чем же оно? – Генерал оживился. – Хочешь уйти из армии?

– Да… Я еще молодой, у меня есть серьезное предложение уйти в бизнес, а там – кто знает?

Комдив думал недолго. В душе он обрадовался такому повороту событий – уж очень ему не хотелось посылать неглупого майора на смерть. Не хотелось – и все!

– Хорошо, я согласен. Подпишу рапорт на увольнение, но только после получения твоего отчета. Да и то, как сам понимаешь, если у особистов не будет к тебе никаких претензий. Дело-то они закрыли, но все равно непроясненных вопросов остаться не должно. Понял?

У особистов ко мне никаких претензий не было, отчет получился подробным и убедительным, так что через месяц я, майор запаса Груздев, вместе с женой Люсей покинул военный городок.

Глава 10

Москва

Квартира майора запаса Российской армии В. Груздева

5 июля 2004 г., 20:00

Из Белогорска мы с Мариной уехали в Москву.

Я понимал, что особисты успокоятся не сразу, и поэтому исчезнуть просто так не мог. Уж что-что, а войти в их разработку – последнее, что мне было нужно. Тогда-то Рафи и решил отправить меня в Москву и сделать бизнесменом. Так я останусь на виду, сохранив легенду офицера запаса.

Изначально планировалось, что я «поиграю» в бизнесмена полгода, не больше, а затем должен буду «разориться и исчезнуть». Такой поворот событий вряд ли кого-то насторожит, ведь если человек разорился, да еще наделал долгов в Москве, идти ему некуда. За такие дела в российской столице отстреливают по нескольку тысяч человек в год.

Российский бизнес – своеобразная штука, а самые крутые бизнесмены – конечно же чиновники. К этим все само идет в руки, чем они, естественно, и пользуются. Вся система построена таким образом, что ты зависишь от власти, чем бы ни занимался. А кто у власти-то? Чиновник.

Мне купили небольшую компанию, хотя сначала я даже не подозревал, чем стану заниматься, и я принялся осваивать дорогу российского предпринимателя. Для успешного начала меня, бывшего офицера спецназа, прикрепили к одному российскому олигарху. Олигарх по местным понятиям – это богатый человек, имеющий необходимые связи во властных структурах. Часто он сам по себе является властной структурой, как и «мой».

Бывший комсомольский вожак, имея папу – директора центрального банка одного крупного российского города, он и не должен был особенно напрягаться. Ведь в девяностые годы, когда Союз разваливался, группа приближенных к власти просто разделила между собой госсобственность. Я, конечно, знал, откуда моему новому боссу пришли деньги. История очень поучительная и показательная. Статистически такая может случиться раз в сотни лет, никак не чаще, но в современной России подобными делами никого не удивишь. В общем, качнули ему средств, а затем он, уже богатый человек и совладелец банка, за гроши купил два почти разорившихся сталелитейных завода, причем немаленьких. А сталь, как известно, нужна многим. Так и пошло: миллион к миллиону, десять к десяти, и по представленным в мое распоряжение данным к моменту нашей встречи «мой» олигарх «стоил» уже около четырехсот миллионов долларов. Сумма внушительная. Около него паслось несколько фигур помельче, из тех, у кого не было пап в структурах власти, – им банки и скважины не достались. Они работали на олигарха, хотя и сами уже стали людьми весьма состоятельными, но иерархию со счетов в подобных кругах не принято сбрасывать. Вот таким был «мой» олигарх.

Приехав в Москву, я позвонил ему, и на завтрашний полдень мне была назначена встреча. И не где-нибудь, а на Неглинке, в престижном ресторане «Белое солнце пустыни».

Я пришел туда на несколько минут раньше и осмотрел помещение, по привычке проверив все входы и выходы. Неприятностей не ждал, но знать ничего заранее нельзя.

Ресторан оказался шикарным, с интерьером, выполненным в стиле самого известного советского кинофильма, который я помнил еще по своей прошлой жизни. В небольшом бассейне плавали севрюги и другие деликатесные рыбы, а по залу ходили официантки в колоритных узбекских нарядах с именными карточками, прикрепленными к груди. Тоже как в фильме: официанткам дали имена жен главного негодяя фильма – басмача Абдуллы: Зухра, Гюльчатай… Осмотревшись, я подошел к шведскому столу. Его явно создавали под афористичным девизом «Закуски – враг главного блюда». По-моему, даже сытый человек, увидев такую красоту, почувствует зверский аппетит.

Прождав ровно до семи, я подошел к указанному столику, где уже сидел мой будущий босс – довольно моложавый мужчина, на вид лет сорока, со светлыми, стоящими ежиком волосами и голубыми глазами. Его отлично сшитый серый в полоску пиджак гармонировал с розоватой рубашкой без галстука. Увидев меня, он вежливо указал на стул перед собой, но не встал и руки не протянул. Что ж, обойдусь… Затем так, словно мы давно знакомы, лениво сказал, что заказ уже сделан, и кивнул в сторону шведского стола:

– Иди, бери закуски.

В общем, тип оказался беспардонным. Но мне такие вполне симпатичны, наверное потому, что понятны. Да и вообще, меня учили, что «люди всякие нужны, люди всякие важны».

Я не мешкая отправился к огромной стойке со всевозможными блюдами. О горячем старался не думать – тарелка, наполненная ароматнейшими салатами и закусками, вполне могла затмить собой любой шашлык или плов.

Через минуту вернувшись за стол, я задал обычный в таких случаях вопрос:

– Что пьем?

Будущий босс взглянул на мою тарелку, в центре которой красовались аппетитные соленые огурцы, и без улыбки ответил вопросом на вопрос:

– Под такие огурчики?! Что, кроме водки?

Получив такой ответ, я принялся за дегустацию произведений узбекской кухни. Олигарх разлил водку по рюмкам, и мы выпили за знакомство.

Так продолжалось около часа. Официантки без устали подносили все новые и новые чудеса кулинарии. Уже вторая бутылка подходила к концу, а «мой» олигарх не начинал говорить о главном. А я его и не торопил. В общем, вечер вполне удался.

Конечно, я знал всю историю своего будущего начальника, все его привычки и наклонности. Его папа командовал филиалом Российского строительного банка в городе Казани. Когда в 1991 году СССР начал разваливаться, многие руководители банков, предприятий, да и других организаций по привычке ждали указаний из Москвы. Система рушилась на глазах, никто не знал, что делать. Точнее, почти никто. А другие даром времени не теряли, как и папаша «моего» олигарха. Довольно быстро поняв, что указаний из Москвы не будет, он быстренько, используя свои обширные связи, собрал на встречу всех высших местных руководителей, пригласив первого и второго секретарей обкома партии, председателя горисполкома, командующих гарнизоном и внутренними войсками города и, конечно, начальника УВД. Для улучшения обстановки накрыли великолепный стол, и после нескольких рюмочек директор банка произнес пламенную речь, в которой, очень четко описав ситуацию, поставил всех перед свершившимся фактом:

– Никто нами не руководит, мы брошены на произвол судьбы. Но мы и только мы – ее хозяева!

Все присутствующие слушали его с воодушевлением. Они-то давно поняли, что империи пришел конец, но пока что торжествовала привычная инертность. Так они были обучены: каждый свой шаг сначала согласовывали в Москве, ведь инициатива в Советском Союзе не поощрялась. Никто ничего не делал самостоятельно. Главный принцип – нравиться московскому начальству – торжествовал, а тут такое предложение! Ни много ни мало: приватизировать банк, а всех присутствующих ввести в совет директоров, и конечно же каждому положена доля. Старых законов никто пока не отменял, а на совещании присутствовали все люди, имевшие право подписи от имени государства, которому банк принадлежал.

На уговоры и переговоры ушли еще один час и пара литров водки. Так в России приватизировали первый банк. А в кассе находилась сумма, эквивалентная десяти миллионам долларов – на то время огромная. Так руководители города в один день стали очень богатыми людьми. Дух перемен вовсю гулял по стране, желающих открыть свое дело появилось множество, а кредитных денег не хватало. Вот тогда-то в Казани начал работать первый в России частный банк.

Я помнил про эту историю, продолжая наш обильный ужин, приправленный ожиданием начала делового разговора. Но босс, похоже, никуда не торопился. И когда мы через пару часов выходили из ресторана, он велел мне завтра, в одиннадцать утра, прибыть в офис. На этом наша первая встреча закончилась. Я посмотрел ему вслед: выпил почти литр и даже не качнулся! Здоровый гусь, хороша закалка…

На завтра ровно в одиннадцать, с «мытой шеей» и при галстуке, я был в офисе моего нового хозяина. В приемной меня ждали и уже через пять минут пригласили пройти в кабинет.

По темно-голубому костюму босса, удачно сочетающемуся с рубашкой и галстуком, я понял, что своей внешности он придает большое значение. А часы! На его правой руке красовались часы Breguet последней модели. Раз в полгода таких, как я, собирали в Моссаде на что-то типа семинаров или курсов повышения квалификации и демонстрировали все новинки в мире моды, часов, автомобилей и технологий. Так что я в курсе: эта «игрушка» по самым скромным подсчетам должна стоить тысяч двести-триста, не в рублях, конечно же, – в долларах. Молодец, ценит себя! Еще на этих моссадовских встречах на уроках по психологии нам объясняли, что помимо признака статуса обладателя часы играют и другую роль – психологическую. Не каждый даже богатый человек ментально готов к тому, чтобы у него на руке висело полмиллиона долларов. Он же, заметив мой прикованный к его часам взгляд, ухмыльнулся и жестом предложил сесть, что я тут же и сделал, показывая всем своим видом, что жду указаний. Он начал говорить ровным, неторопливым голосом:

– Мне рекомендовали тебя в отделе кадров Генштаба. Говорят, ты специалист по электронике, причем в том направлении, которое интересует мою компанию.

Я ни слова в ответ, лишь кивнул в знак согласия.

– Правительство решило развивать новое направление, которого раньше у нас в стране не было. Это электронные приборы для военной промышленности, в основном для авиации, изготовленные на основе нанотехнологий. Конечно, у такой аппаратуры двойное применение, но решено начать именно с военных целей. Скорее всего, это связано с вероятной возможностью изготовления нашей продукции на экспорт.

Я продолжал молчать, не понимая, к чему он клонит.

– На это выделены большие бюджетные деньги. И знаешь, где проблема?

Мы обменялись вопросительными взглядами.

– Их некому использовать. Уже два года, как известно об этой программе, хотя решение правительства было обнародовано только месяц назад. Когда до меня дошла информация об этом намерении руководства страны, я сразу же создал при своей компании специальный отдел, где работают десять кандидатов и докторов наук. Они проверили все существующие научные программы на данную тему в академии наук, в университетах и на частном рынке и пришли к очень печальному выводу: нам нечего предложить правительству, а значит, мы ничего не сможем получить. Печально, очень уж жирные бюджеты выделяются… Но кто не рискует, тот, как известно, вкуса шампанского не знает.

Босс помолчал, затем поднялся из своего «президентского» кресла и достал из бара два тяжелых хрустальных стакана. Плеснув в них по хорошей порции виски, он протянул один мне. Отпив глоток, он задумчиво посмотрел не меня и продолжил:

– Твоя задача – найти для моей компании несколько патентов по нанотехнологиям для применения в электронике и купить их. Когда патенты будут в наших руках, я выбью бюджет. Возьми у секретарши телефон профессора Головина. Он предупрежден. Он будет твоим научным консультантом.

Он снова глотнул виски.

– В твоих рекомендациях сказано, что ты надежен и тебе можно доверять. Это единственная причина, почему я с тобой разговариваю. Все приобретения патентов абсолютно секретны, может понадобиться выдать их за собственные изобретения. Но это мы решим потом, когда будем знать, о чем разговор. Я говорю понятно?

Он пристально посмотрел на меня; по-моему, в литературе такой взгляд обычно называют буравящим.

– Да уж, куда понятней. – Я решил отвечать медленно, в тон «биг боссу». – Есть какие-нибудь наметки, или начинать с нуля?

– Поговори с Головиным. Он точно знает, что где есть. Наметки на то, что нам нужно, есть во Франции и в Израиле. Решения будешь принимать вместе с ним. И никакой самодеятельности! Все очень серьезно. Если задуманное удастся – станешь богатым человеком. Не удастся – в Москве работать не сможешь. Да и вообще в России. Не дам. В лучшем случае будешь коровник сторожить где-нибудь в деревне.

С этими словами он повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

Я встал, одним глотком допил виски (ведь в моем личном деле указано, что я – любитель этого дела), попрощался и вышел в приемную, позвонив прямо от секретаря профессору Головину. Тот ждал моего звонка, и я сразу же отправился к нему в офис, благо он находился на соседнем этаже.

Профессор мне очень понравился. Лет сорока пяти, с импозантной серебристой сединой, в очках с тонкой золотой оправой, он выглядел типичным западным ученым. Бледная кожа, печальный взгляд в сочетании с неожиданно горящими глазами выдавали в нем настоящего фаната своего дела.

Кабинет его метров примерно в двадцать выглядел не богатым, но функциональным – кроме необходимой мебели и ортгтехники, оставалось место и для журнального столика. Без лишних церемоний представившись друг другу, мы заговорили о деле.

Профессор дал мне прочесть подготовленный для нашего общего начальника доклад, где были представлены материалы о научных разработках в области нанотехнологий в России. Ничего особенного там не было. Вернее, там не было вообще ничего. Все сделанное на данный момент намного отставало от западных достижений. И неудивительно – никто эти работы не финансировал, и энтузиасты за счет текущих расходов что смогли, то и произвели. В России действительно искать было нечего. Затем мы вместе с Головиным просмотрели материалы о западных компаниях, занимавшихся данной проблемой. Наиболее близко к нашей теме работали французы, израильтяне и шведы. Оказывается, шведское правительство тоже вкладывало деньги в развитие нанотехнологий.

В общем, за полдня я понял, кто с кем и кто против кого, и абсолютно согласился с выводом: если идти по пути развития собственных технологий, то это займет много лет. А если закупить патенты, можно двигаться вперед довольно быстрыми темпами, о чем я и сказал профессору. Он ухмыльнулся в ответ.

– Видите ли, Владимир, – он начал говорить, подбирая каждое слово, – здесь есть еще один нюанс, о котором наш босс тебе пока не рассказал… но я расскажу. Иначе не поймете, для чего мы все это делаем.

Я расположился в кресле поудобнее, всем своим видом показывая Головину, что внимательно слушаю. Даже чашку с кофе поставил на стол.

– Лет восемь назад наш сегодняшний начальник воспользовался случаем и по дешевке купил месторождение шунгита в Карелии. Шунгит – неразрабатываемый минерал, хотя его свойства уникальны. Он нейтрализует влияние любых электромагнитных воздействий, используется в космической и медицинской промышленности. Его свойства до конца не изучены, хотя доказано, что шунгит представляет собой фуллерен, а это, как известно, особый вид минерала, точнее углерода. Физики используют фуллерены для создания органических солнечных батарей, химических лазеров и «молекулярных компьютеров», а также материалов с высокотемпературной сверхпроводимостью. Химики применяют фуллерены в качестве нового типа катализаторов и адсорбентов, обещающих самые радужные перспективы. А биологам и фармакологам фуллерены помогают доставлять внутрь клетки и размещать на поверхности клеточных мембран самые различные вещества, включая антибиотики, витамины и гормоны, в том числе фрагменты генокода при создании трансгенных животных и растений. Такие «нафаршированные» фуллерены приобретают совершенно новые свойства!

Профессор немного помолчал, а затем, видимо, подбодренный моим вниманием и серьезностью, продолжил:

– Я сказал «случаем» потому, что залежи шунгита в Карелии находятся в заповеднике и добывать там ничего нельзя – закон об охране окружающей среды не позволяет. А тут вдруг обнаружилось еще одно месторождение в десяти километрах от границы заповедника. Небольшое, правда, примерно на несколько десятков миллионов тонн, но добывать можно. В Карелии около его месторождений всегда строили лечебные центры, а поскольку шунгит действительно лечит многие заболевания, эти места до революции даже цари посещали.

Вспомним, что шунгит на 42 % состоит из углерода, а на нем базируются нанотехнологии. По самым скромным подсчетам, цена этого месторождения составляет несколько сотен миллиардов долларов. Именно из-за этого наш начальник вообще заинтересовался нанотехнологиями и хочет их развивать. Ведь если проект удастся, его компания станет главным поставщиком сырья для нанопромышленности, причем никаких конкурентов не будет… – Профессор поразмышлял немного и заключил: – Это действительно впечатляющий проект! Понимаете меня? – Он посмотрел на меня внимательнее и, похоже, решил, что я не только мало что понимаю, но и ничего не слышу. – Владимир, вы меня слушаете?

Но я все слышал. Получив положительный ответ, профессор продолжил.

– Шеф давно искал человека на эту должность, но ничего не получалось. А тут вы подвернулись. Вас рекомендуют как человека опытного и надежного, что, собственно, для нашей задачи и нужно.

На этом наша первая беседа закончилась. Я взял у Головина материалы и ушел. Следующую встречу мы назначили через три дня.

Вернувшись домой, я сразу включил свой чудо-компьютер и погрузился в работу.

Начал я с углерода. Оказалось, что из углерода делают много чего, например графитный порошок для производства синтетических алмазов, необходимых в строительстве и нефтедобыче. Кроме того, углерод в большом количестве требуется для производства прокладок в турбинах и компонентов шарикоподшипников. Именно углерод лежит в основе выпуска всякого рода защитных устройств. Я также нашел массу материалов по использованию углеродов в электропромышленности. Но одним из самых больших потенциальных рынков был рынок очистки воды, где углерод использовался в качестве фильтров. Только программы ООН по очистке воды для стран третьего мира на ближайшие десять лет подразумевали истратить на эти цели около пятидесяти миллиардов долларов. А известные залежи пород углерода ограничены. Шунгит есть только в Карелии и Казахстане, и потенциал рынка добычи высококачественного углеродного сырья было нельзя не оценить.

Прочитав первые страницы открытых материалов о перспективе использования углерода в нанотехнологиях, я сразу понял причину стремления «моего» олигарха к этой программе. Практически все отрасли нанотехнологий требовали большого количества углерода, с его помощью должны производиться нановолокна – основа любой продукции. В общем, поле деятельности действительно оказалось огромным.

Перелопатив массу материалов, я в общих чертах определил план действий. Необходимо было начать переговоры с компаниями, обладающими патентами, и попробовать их купить. В соответствии со списком, представленным Головиным, нам предстояли поездки во Францию и Израиль. А если там не получится, то и в Швецию, хотя шведы в своих разработках отставали.

Все свои соображения я изложил на бумаге и уже через три дня вошел в кабинет профессора, точно зная, чем мы с ним будем заняты в ближайший месяц.

Профессор воспринял мои идеи с энтузиазмом и буквально за три дня обзвонил нужных людей, с которыми нам придется обсуждать условия приобретения патентов. Так что ближайший месяц обещал быть напряженным.

Перед отъездом мы вместе с Головиным зашли к нашему начальнику и получили исчерпывающие инструкции. Но самое главное он произнес перед окончанием нашей встречи:

– Денег не жалеть. Эти патенты нам очень нужны.

Что ж, все ясно. Единственное, что меня расстраивало, – это необходимость опять оставлять Марину одну. Хотя съемная московская квартира оказалась удобной и уютной, я понимал, как моей любимой будет тоскливо и одиноко без меня. Но делать нечего, работа есть работа.
Начать мы решили с Франции.

* * *

В Париже мы остановились в небольшой гостинице в районе Триумфальной арки. Комнаты, правда, были по-парижски очень маленькие, но нас это вполне устраивало: ведь на протяжении недели, которую мы собирались здесь провести, времени на отдых или развлечения не предусматривалось. Расписание встреч и презентаций, организованных Головиным, оказалось настолько плотным, что я даже засомневался, удастся ли нам выполнить все запланированное. Но мой жизнерадостный ученый коллега заверил меня, что мы все успеем, и даже больше. Ну что ж, больше так больше…

Неделя действительно оказалась нелегкой. Мы посетили четыре компании, прослушали около десяти презентаций и получили полное представление о французских разработках в области нанотехнологий по интересующей нас теме. Мы наметили три патента, показавшиеся нам наиболее подходящими, и, пообещав дать ответ в течение месяца, вылетели в Москву.

Организация поездки в Израиль заняла около недели. За это время мне нужно было прийти в себя после Парижа: оказывается, человеку, привычному к жизни в разноязыкой среде, достаточно сложно скрыть знание французского. Я ведь понимал, о чем говорят наши французские коллеги между собой, и мне приходилось следить за тем, чтобы не выдать себя незначительным жестом или реакцией. В данной ситуации о моих лингвистических познаниях, разумеется, никто не должен был догадаться, а теперь мне предстояло то же самое, но уже с ивритом.

Итак, мы летим в Тель-Авив.

На дворе осень. Температура 25–28 градусов – ни жарко, ни холодно. Самая приятная погода!

Головин и в Израиле оказался на высоте, все встречи и презентации были организованы на высшем уровне. Здесь с языком было легче. Почти все инженеры говорили по-русски. Да и понятно… Начиная с 1990 года в Израиль приехало больше ста тысяч российских специалистов с высшим образованием. Их присутствие чувствовалось повсюду. Прожив здесь больше десяти лет, я, конечно, знал из прессы об успехах моих бывших соотечественников. Как говорится, сердце радовалось увиденному. Руководитель одной компании, куда мы приехали на презентацию, сказал мне:

– Израиль – сверхдержава в области высоких технологий. А что такое высокие технологии? Это израильские менеджеры и русские в прошлом инженеры.

Что бы там ни было, разработки израильских компаний впечатляли. И это неудивительно, ведь здесь государство расходует на науку в три раза больше, чем в США. Особенно интересной была программа абсорбции специалистов, обладателей третьей академической степени (Ph. D), а по-нашему – кандидатов и докторов наук. Они имели право на получение зарплаты в размере полутора тысяч долларов в месяц на протяжении двух лет только для того, чтобы проявить себя. Кроме того, государство выделяло им до двадцати пяти тысяч долларов на оплату услуг специалистов, которые оформляют их научные работы или патенты в принятой на Западе форме. И все это для интеграции специалистов и их разработок в научное и промышленное сообщество страны!

Мы подписали протокол о намерениях на приобретение четырех патентов и вылетели в Москву, пообещав дать окончательный ответ через месяц. Нужно было порадовать начальника, ведь мы с Головиным нашли то, что он просил, причем, по нашим понятиям, незадорого. Сумма сделки составила около тридцати миллионов долларов. Исходя из того, что я знал о своем новом хозяине, такая сумма не должна была стать для него проблемой.

Когда мы вернулись в Москву, босс принял нас уже назавтра. Видимо, и ему эти приобретения требовались как можно скорее.

Мы вошли в знакомый кабинет ровно в одиннадцать, и профессор Головин начал докладывать о результатах наших поездок. Мне же была уготована роль слушателя. Доклад занял около трех часов. Профессор подробно рассказал о посещении каждой из компаний, о ее руководителях и о патентах. Начальник внимательно слушал, изредка задавая вопросы для уточнения какой-либо детали. Три часа пролетели незаметно.

Головин относился к тому типу людей, которые не только хорошо знали тему, но и умели объяснять самые сложные технические вопросы просто и доступно. Слушая его, я вспомнил знаменитое высказывание Эйнштейна: «Если вы не можете объяснить пятилетнему ребенку свою мысль, значит, вы сами ее не очень понимаете». Головин объяснять умел.

Когда профессор закончил, босс немного помолчал, обдумывая что-то, а затем, повернувшись ко мне, заговорил:

– Ну что, майор, повысил свой образовательный уровень?

Я ответил коротко:

– Еще как с таким-то учителем! – Я с уважением посмотрел на профессора.

– Отлично. Теперь твоя очередь включаться в дело. Мы готовы согласиться на израильский вариант. Во Франции существует закон, не позволяющий платить не только откаты или взятки, но даже комиссионные. Так что с французами мы вряд ли договоримся. С израильтянами – легче. Там много наших бывших соотечественников, и они знают в этом толк.

Он прервался, налил себе виски и отпил глоток. Нам не предложил. Затем, пристально глядя мне прямо в глаза, продолжил:

– Твоя задача – купить у израильтян все четыре патента. Но не за тридцать миллионов, а за семьдесят. Разницу они должны будут перевести на счет в Швейцарии, который я тебе дам. Все понял?

Чего уж непонятного: на этой сделке прыткий олигарх собирался заработать около сорока миллионов. Он продаст патент государству, показав договор, где проставлена сумма в семьдесят миллионов. Вот размах у человека!

Я кивнул в знак согласия.

На следующий день я получил доверенность на право закупки патентов и научной документации на сумму, не превышающую семидесяти миллионов долларов, и уже через неделю снова прилетел в Израиль.

Как же хорошо на Земле обетованной! Осень, тепло, сухо, все зелено и свежо! Жаль, что я опять здесь ненадолго.

Первым делом я, конечно, встретился с Рафи и передал ему все данные о компаниях, с которыми собирался проводить переговоры. Он обещал дать ответ через неделю.

Дни проходили за днями, и все они оказались весьма напряженными. С утра я встречался с руководством компаний, затем работал с юристами, уточняя детали договоров. Пока все шло по плану.

Через неделю Рафи вызвал меня на встречу и сообщил, что три патента из четырех могут быть использованы как в гражданских, так и в военных целях, и поэтому сделки решено торпедировать. Ни американцы, ни израильтяне из соображений безопасности не хотят, чтобы данная технология попала в руки россиян. На этом и расстались. Работу с руководством компаний он взял на себя, а я продолжал свои встречи и переговоры как ни в чем не бывало.

Мы с Рафи решили, что отказ в продаже нам патентов будет объяснен невозможностью заплатить больше половины суммы в качестве отката. А если это не поможет, то министерство обороны наложит вето на сделку. Россияне не должны догадаться, что данные технологии имеют двойное применение.

Я начал переговоры о побочных платежах и конечно же получил от всех четырех фирм отрицательный ответ. Все-таки цивилизованные страны не приветствуют практику отката, тем более в таких объемах.

Почти месяц я потратил на бесполезные встречи и безрезультатные переговоры, хотя видимость бурной деятельности сохранял неукоснительно. В последние две недели ко мне присоединился Головин. Я вызвал профессора под предлогом необходимости экспертного участия, а в действительности хотел, чтобы он лично услышал, как нам отказывают. Что и произошло. Месяц прошел быстро.

Оставаться в Израиле было незачем, и мы вернулись в Москву.

На этот раз беседа в кабинете босса оказалась тяжелой. Он в принципе не признавал никаких отрицательных ответов и выразил это самыми простыми русскими словами. Впрочем, он дал мне последнюю возможность «исправиться»: если израильтяне не могут перевести сорок миллионов, пусть переведут двадцать, но не меньше.

С этими указаниями я опять вылетел в Израиль, потратил три недели и опять получил те же ответы.

Снова вернулся в Москву.

Опять нагоняй в кабинете олигарха.

Через неделю после последнего отчета мне сообщили, что я здесь больше не работаю и мне лучше всего покинуть Москву для моей же пользы.

Я сразу позвонил Головину и по его подавленному голосу сразу понял, что и его хорошая жизнь в богатой фирме кончилась. Его тоже уволили. Он сказал, что наш хозяин, не имея возможности заработать на покупке патентов, потерял всякий интерес к теме нанотехнологий и закрыл отдел, занимавшийся этим направлением.

Оказалось, что наш шеф на протяжении последнего времени заверял руководство «Нантеха» в том, что вот-вот предоставит необходимые патенты и разработки. И в «Нантехе», госкорпорации, созданной для развития именно нанонаправления, ждали результатов почти два года. Буквально за месяц до моего появления там уже приняли решение об участии в программе создания рентгеновского лазера на свободных электронах. Аппарат этот предназначен для анализа органических молекул и наноматериалов, а разрабатывают его в Гамбурге. Российский «Нантех» взял на себя четвертую часть финансирования – несколько сотен миллионов долларов – и поэтому средств на развитие отрасли в соответствии с патентами, предоставленными (точнее, не предоставленными) «моим» олигархом, у них уже не было. Ему остался единственный способ заработать: приобрести патенты по завышенной цене. Теперь же следовало только выйти из игры, что и было сделано. И на этом моя карьера бизнесмена закончилась.

Через несколько дней мы с Мариной улетели в Амстердам. После неудачного с точки зрения моей «бизнес-карьеры» поворота событий оставаться в Москве нам было опасно, зато теперь мое исчезновение ни у кого не вызовет подозрений. На поле игры в большие деньги и не такое случается!

Глава 11

Вена

Явочная квартира ТСХ

15 января 2005 г., 21:00

Совещание в кабинете руководителя северной ветви ордена Хранителей Ганса фон Альвенслебена закончилось. Проводив последнего из присутствовавших, хозяин удобно расположился в своем любимом кресле. Откинувшись на высокую спинку, он сцепил пальцы, обхватил ими затылок и, почувствовав прилив энергии, начал размышлять.

Только что полученная информация, в достоверности которой сомневаться не приходилось, настораживала и требовала принятия быстрых решений. Вот о них-то и раздумывал сейчас Ганс фон Альвенслебен.

На совещании он узнал, что некая экстремистская группировка активно разыскивает продавцов оружейного плутония (урана) для создания «грязной» бомбы с очевидной целью сбросить ее на Израиль.

«Только этого не хватало!» – мысленно воскликнул Альвенслебен.

Конечно, ничего принципиально нового эти молодчики не придумали, с подобными вещами ордену Хранителей и спецслужбам всего мира приходилось сталкиваться и в прошлом, но в данном случае поражали нахальная настойчивость и упорство. Они обратились уже к трем потенциальным продавцам, и это всего лишь за один месяц. Такая наглость переходит границы разумного, ведь, кем бы они ни были, они не могут не знать, что любой источник урана тщательно охраняется, а люди, так или иначе имеющие доступ к радиоактивным веществам, всегда находятся под постоянным наблюдением спецслужб. И все равно не боятся! Значит или за ними стоит кто-то очень сильный, или они просто безумцы.

Привыкший тщательно анализировать все, что имеет отношение к интересующей его теме, Альвенслебен едва заметно кивнул, словно соглашаясь с кем-то или чем-то. Он вспомнил высказывания раввинов-каббалистов: «Не будет в Израиле спокойствия, и окружающие не дадут иудеям мира, пока они не начнут выполнять определенную Богом миссию – вести другие народы в духовный мир».

Конечно, людей, не выполняющих свои обязательства, не любят, но значит ли это, что их необходимо уничтожать? Не Божье это дело… К тому же одна из ключевых задач ордена состояла в сохранении народа Израилева на Земле обетованной и направлении его на путь истинный, определенный Творцом.

Альвенслебен вновь прокрутил в голове только что услышанное. За годы службы, особенно на руководящих постах, он взял себе за правило по нескольку раз возвращаться к содержанию важной встречи или информации; перед его внутренним взором словно повторялся только что увиденный фильм, полный загадок, эмоций, вопросов и ответов на них. Психологи называют такой метод творческой визуализацией, способной при наличии развитой наблюдательности превратить человека в незаурядную личность. Альвенслебен, в совершенстве владея этой техникой, умел визуализировать события как прошлого, так и грядущего. Наблюдательность – принципиально важный фактор для конструктивного подхода к ситуации, а ею Ганс несомненно обладал. Удивляться нечему: детей из семей, к которым принадлежал этот всесильный руководитель ордена Хранителей, сызмальства обучали по методике знаменитого швейцарского педагога XVIII века Иоганна Песталоцци. Он применял свои познания в младших классах школы, которую открыл для детей, чьи родители, особо важные и почитаемые граждане, готовили своих чад для великих свершений.

Обдумывая ту или иную ситуацию, Альвенслебен направлял события в определенный ракурс, приводивший к конечному результату. Для особо сложных случаев события реконструировались с другого ракурса, что давало совершенно иные результаты. Самым важным оставалось то, что наличие нескольких законченных сценариев на одну и ту же тему позволяло принять наиболее правильное решение.

Благодаря умелому обладанию такой замечательной аналитической методикой руководители ордена заметили молодого Альвенслебена в самом начале его карьеры. Он быстро продвигался по служебной лестнице и к своему сорокалетию в 1956 году был переведен из службы внешней разведки ФРГ в команду руководителей нелегалов. В течение нескольких последующих лет он быстро прошел все ступени иерархии ордена и был назначен руководителем ее северной части, став одним из четырех ее самых важных членов.

Прикрыв глаза ладонью, Ганс ощутил нарастающую дрожь – верный признак того, что он находится где-то рядом с принятием решения, в правильности которого не сомневался. Он понимал, что решение окажется трудным и потребует неимоверных затрат. Сейчас самым главным было выявление заказчика теракта, на поиски которого иногда уходит масса времени. А вот времени-то как раз и не было, и требовался лишь однозначный ответ. На карту поставлено существование целого народа, которому поручено вести других людей в духовный мир, а охранять его на этом пути должен орден. Эту работу ТСХ выполняла и раньше, и небезуспешно, причем действовать приходилось в условиях абсолютной конспирации, не ставя в известность никого, даже самих иудеев.

Что ж, вывод о способе действия напрашивался сам собой: запуск групп сбора информации – в первую очередь, и только после этого оперативные группы. Именно они и должны будут выявить заказчика теракта.

Параллельно следует прибегнуть к услугам Гардина, который чем-то удивительно импонировал старику. Палочка-выручалочка для ордена, интеллектуал-аналитик, хладнокровный и расчетливый агент-одиночка, к тому же изучающий Каббалу, следовательно, мотивированный… Такие люди нужны ордену.

Ганс фон Альвенслебен потянулся в кресле, потом встал, налил себе немного минералки и подошел к окну. Огромный город раскинулся внизу огненными гирляндами, словно приглашая к мечтам и размышлениям. Но мечтать сейчас было бы совсем некстати.

«Гардину пришлось несладко, – думал Ганс. – Такое, как случилось с Леоном в России, долго не забывается… Да еще Марина рядом, а это ведь двойная ответственность. Хотя и самой девочке досталось. Потерять отца, а потом оказаться в такой шпионской передряге не каждому по плечу. Но молодец, справилась!» – Альвенслебен улыбнулся, вспомнив свою первую встречу с Гардиным. Было это не в таком уж и далеком ноябре 2002 года. Воспоминания потекли сами собой.

«Как же тогда Леон задел меня, пренебрежительно заговорив о моей первой жене, да еще обозвал двоеженцем! Так оно и есть, конечно, это – боль всей моей жизни. А что я мог тогда ему объяснить?

В 1942 году, когда окончательное решение еврейского вопроса вступило в силу, стало понятно, куда катится Германия, а за ней и весь мир. Мы сутками не покидали кабинета тогдашнего главы северной ветви Хранителей, пытаясь понять, в чем ошиблись. Как мы допустили такое? Как позволили этому монстру Гитлеру распоясаться, и можно ли еще хоть что-нибудь исправить? Именно тогда Хранители приняли решение принять личное участие в спасении евреев. В самом начале, когда нацисты пришли к власти, мы поняли, что евреев нужно вывозить из Германии, ведь было абсолютно ясно, какие могут быть последствия. И мы стали активно заниматься организацией их отъезда, в основном в США и Палестину. И тогда же столкнулись с неожиданной трудностью: несмотря на всевозрастающую очевидную опасность, многие наиболее ассимилированные еврейские семьи отказывались уезжать. Они уповали на свое богатство и престижное положение в обществе, считая, что «просвещенный немецкий народ» не допустит бесчинств. Они считали себя немцами, придерживающимися иудейских традиций! Мы же сразу поняли, что решение Гитлера – окончательное, ведь он своих приказов никогда не отменял и фанатично следил за их исполнением. Тогда мы решили брать в жены евреек и усыновлять их детей, чтобы спасти как можно больше людей.

На улице, где проживала моя семья, самый большой и красивый дом принадлежал семье известного банкира Цимермана. Поколениями она принадлежала к финансовой элите Германии, жила на широкую ногу, уменьшила свою фамилию до Цимера, считая, что такой шаг позволит им быстрее войти в высшие финансовые круги страны. Двое его сыновей, старшие офицеры, служили в германской армии в одном со мной полку. Дочка училась во Франции, говорила на пяти языках и слыла завидной невестой Берлина. Наши семьи не дружили, но я бывал в гостях у сыновей Цимера-Цимермана, и их дом покорил меня утонченным вкусом и приветливостью. Хозяйка дома и ее дочь Инга были истинными красавицами, да и сам банкир, красивый, холеный господин, отличался абсолютно европейской внешностью. В то время они были счастливой семьей… Как-то за обедом, на котором я присутствовал, я затронул тему отъезда из страны, ведь обстановка накалялась с каждым днем. Банкир согласился со мной, но фрау Цимер ценила обстановку дома, особенно необыкновенные зеркала венецианского стекла и прекрасный рояль, который обожала дочка. Отъезд все время откладывался, к тому же Цимеры не верили в то, что может произойти что-либо ужасное. Они так и не уехали: не смогли расстаться с привычным образом жизни и своим любимым домом и загородным поместьем.

В ночь погромов старший Цимер находился в деловой поездке за границей, сыновья – в армии, в доме оставались только женщины и прислуга. О готовящемся погроме я узнал за два часа и успел незаметно перевезти к себе домой Ингу с матерью. Слуги заколотили окна и вывесили на дверях парадного входа табличку с надписью «Продается». Но дом ничто не могло спасти, его разграбили и изуродовали в течение часа. Цимеру я послал в Швейцарию телеграмму, предупредив, чтобы он не возвращался, и оповестил сыновей о случившемся. Но их уже отправили в концлагерь. Такова была политика национал-социалистов: даже военных из-за национальной принадлежности не миновали аресты. Я заготовил новые паспорта, и следующей ночью мы уехали в загородное имение Альвенслебенов, где я и обвенчался с Ингой. Фрау Цимер, к сожалению, от горя слегла, и через полгода мы ее потеряли. Время шло, но от Цимера-старшего не поступало никаких известий. Так Инга осталась одна. Она очень изменилась, быстро подурнела, стала вялой, безразличной ко всему на свете. Со мной она почти не разговаривала и совсем перестала спать. Пила сильнейшие снотворные препараты, а затем перешла на спиртное. Исходя из непонятно странной логики, в своих несчастьях она винила именно меня и совершенно не переносила моего вида в военной форме. А я тогда служил в военной разведке Гелена. Очень скоро я понял, что она меня ненавидит. Жила она в дальнем крыле дома, я ее почти не видел. Она целыми днями лежала на кровати и смотрела в потолок. Я пытался заинтересовать ее книгами или музыкой, но если я, постучавшись, входил в ее комнату, она отворачивалась к стене и не разговаривала со мной. Однажды я предложил ей уехать в Швейцарию. Она спросила:

– С вами?

– Да, иначе вам трудно будет пересечь границу.

– Тогда не хочу.

Я взял грех на душу и сказал, что ее отец, по моим сведениям, живет в Швейцарии. Она сразу согласилась на отъезд, поставив условие, что мы станем жить в разных комнатах.

– Даже в разных отелях, дорогая, если вам так будет легче.

Потом случилось непредвиденное. Меня срочно вызвали на службу, я сумел посадить ее на поезд до Цюриха, но сопровождать не смог. На прощание она меня поцеловала. Я долго потом думал: сделала ли она это для конспирации или простила меня? До конца войны я ее больше не видел. Вскоре пришла горькая весть: господин Цимер, пытаясь вывезти оставшиеся деньги и драгоценности, все-таки вернулся в Берлин. Кто-то из соседей узнал его, а дальше – донос, арест и концлагерь, где его следы потерялись. Я не смог сразу сообщить Инге об этом, жалея ее и понимая, что она вновь возненавидит меня.

К окончанию войны весь мир узнал о том, что немцы творили в концлагерях. Инга, конечно, видела кинохронику, а потом через общество Красного Креста узнала о судьбе братьев и отца. Когда после войны я приехал за ней в Цюрих, она находилась в клинике для душевнобольных, и врач предупредил меня, что диагноз неутешителен: такая тяжелая форма депрессии грозит перейти в постоянное состояние, которое очень трудно поддается лечению. Меня она узнала, но когда я начал уговаривать ее вернуться в Берлин, наотрез отказалась уезжать из Цюриха.

Сразу после окончания войны генерал Гелен предложил мне работу в службе внешней разведки Западной Германии. Наша база располагалась в пятистах километрах от Берлина. А с 1956 года, когда я перешел на нелегальную работу, мы перебрались в Вену. С тех пор я живу в Австрии.

Поначалу переезд в Пуллах, где обосновалась база внешней разведки ФРГ, пошел Инге на пользу. Она привязалась ко мне, даже стала выходить из комнаты, правда, только в моем сопровождении. Иногда она гуляла в саду, но если хоть кто-нибудь подходил близко к ограде или прислуга выходила в сад, пряталась в своей комнате. Так прошли три года. Однажды она даже попросила меня остаться в ее комнате на ночь, и мы наконец стали мужем и женой. Вскоре она поняла, что беременна, и врачи посоветовали ей рожать. Переносила свою беременность она очень тяжело, почти все время лежала в больнице, но сына родила без особых осложнений. Наш мальчик появился на свет в 1954-м, но состояние Инги заметно ухудшилось. У нее начался тяжелейший послеродовой психоз. Она ревновала меня к ребенку, не подпускала к нему, но и сама им тоже не занималась. Требовала, чтобы я постоянно находился рядом, а я не мог все время проводить с ней. Масса работы, к тому же мне все чаще приходилось уезжать в командировки… Я нанял для сына няню, хотя это тоже было непросто: Инга не хотела видеть в доме никого, кроме меня. У нее появились странные фобии, например, ей все время мерещилось, что ее хотят отравить, и она соглашалась поесть, только если я кормил ее сам.

Когда же я уезжал, она переставала выходить из комнаты. Однажды, вернувшись из очередной поездки, которая длилась всего неделю, я застал Ингу в жутком состоянии. Обессилевшая от голода, она лежала на кровати, бледная, похожая на старуху с безумным взглядом, и даже не отреагировала на мое появление. Перепуганная служанка рассказала, что Инга не дает за собой ухаживать, ничего не ест и не встает с кровати. В мое отсутствие несколько раз вызывали врача, но в домашних условиях принудительно кормить и лечить Ингу было очень трудно. Доктор настаивал на госпитализации.

Я попробовал поговорить с женой:

– Инга, милая, я не хочу, чтобы ты умерла. Давай отвезем тебя в больницу, а я буду часто-часто навещать тебя, ладно?

– Хорошо. С одним условием: увези отсюда сына. Я знаю, они отправят его в лагерь и сожгут в печке, как папу.

Я молча кивнул; похоже, доктор не ошибся – у Инги явно выраженный психоз, перешедший в серьезную стадию.

– Я постараюсь. Но как мы назовем его? У нашего малыша даже имени нет!

– Никому не говори, что он наш. Если узнают, что он еврей, нас в печке сожгут. Поклянись, что никто не узнает, чей он сын. А имя ему даст другая мать.

Я не смог отказать несчастной женщине и сдержал свое слово. Использовав свои связи, отправил своего сына в единственную страну, где ему не будет угрожать еврейская кровь, – в Израиль. И имени его не знал. Это был 1955-й год.

– Ты не хочешь увидеть своего сына на прощание?

– Нет. Я его боюсь.

Больше мы сына не видели. Я знаю, что его усыновила семья, жившая тогда в кибуце на севере страны. Инга до сих пор остается пациенткой фешенебельного санатория для душевнобольных. Однажды, когда я пришел навестить ее, она улыбнулась мне и спросила:

– Можно я надену мамины кольца?

Она приняла меня за отца. С того дня Инга больше никогда не узнавала меня, но благодаря физическому здоровью и хорошему уходу она безмятежно живет в клинике, погруженная в свой внутренний мир. Душевнобольные люди часто живут долго, ведь никаких стрессов они не испытывают, отгородившись стеной безумия от внешнего мира.

Через несколько лет, уже в Вене, я встретил женщину, которую считаю своей настоящей женой. Рона младше меня на четверть века. Мое прикрытие – турфирма – требовала работы с высококвалифицированными переводчиками, и я искал их повсюду. И нашел здесь, в венском университете, куда пришел послушать лекцию о модернизме в австрийской живописи начала века. Мы начали встречаться, а потом стали жить вместе, и она никогда не задавала мне вопросов о женитьбе. Я почти успокоился. Но когда она забеременела, мне пришлось решать, как быть дальше. Расставаться мы не хотели, и я решился рассказать ей историю моей женитьбы. Она выслушала меня достаточно спокойно, только попросила дать ей возможность увидеть Ингу. Всю обратную дорогу из санатория она молчала, а потом сказала, что ни в чем меня не винит, а беспокоится только об одном: как найти возможность оформить наш брак, чтобы ребенок имел законных родителей.

– Я верю тебе и хочу прожить с тобой столько, сколько нам отпустит Господь Бог. И больше никогда не заговорю на эту тему. Если ты захочешь оставить меня – твое дело, но я стану самой несчастной женщиной на свете.

Я молчал, потрясенный великодушием Роны, ведь я переложил всю тяжесть такого непростого решения на ее плечи, а она оказалась мудрее меня.

Помолчав немного, она продолжила:

– Если мы будем вместе, поклянись мне, что наш ребенок никогда не узнает правды и не пострадает из-за твоей двойной жизни!

И я поклялся и держал клятву до тех пор, пока Хранители не начали подыскивать кандидатуру для выполнения главной операции под кодовым названием «1995». Выбор пал на Леона Гардина, человека-невидимку, отверженного на родине и официально не существующего. Гардин – не Джеймс Бонд с идиотской победной ухмылкой, он агент высшего класса с хорошим образованием и светлой головой. Не машина, не сверхчеловек, но личность. Его яркая индивидуальность и глубокий духовный мир наравне с профессионализмом помогают находить решение самых трудных проблем и нащупывать выход из любой ситуации. Но главное его достоинство – изучение Каббалы. Он стал агентом по идейным, точнее, духовным соображениям, а именно такого спеца я искал.

Привлечь Гардина к выполнению миссии я должен был самостоятельно. Его имя знала только тройка Хранителей из руководства северного отделения. Навести Леона на мой след и сделать вид, что я поверил его легенде, оказалось несложным. Я даже пригласил его домой, чтобы Рона запомнила его: это могло пригодиться для проведения операции. Но я не мог предположить, что он похитит моих девочек. Эта жестокость как-то не совпадала с его характером. Видно, старею, стал хуже понимать людей. Вот поэтому и случился со мной микроинфаркт – плата за ошибку. Впрочем, это оказалось даже к лучшему: мы с Леоном долгое время вынуждены были общаться довольно тесно. Мне удалось понаблюдать за ним и быстрее выйти на решительный разговор. Его реакция оказалась точной, психологически оправданной и позитивной. Он был пригоден к работе. Одно только «но»: мой сердечный приступ означал, что пришло время передать руководство северным отделением в другие руки. По уставу Хранителей руководитель должен быть абсолютно здоровым, поскольку его болезнь может поставить под угрозу работу всего отделения. Кто же тогда станет руководить работой Гардина? Слишком важным делом он занялся, чтобы спокойно передать его под начало кому-нибудь другому. И тогда я подумал о Рафи. В прошлом руководитель Моссада, он тоже обладал крайне полезными для нас качествами. Главное, конечно, то, что он иудей. А ведь именно иудеи должны выполнить главную работу по спасению человечества. Я запланировал все таким образом, что Гардин сам привел его ко мне. И уговорил работать вместе. Есть у него это качество – убеждать людей.

С тех пор мы вместе. Но как бы успешно ни действовал Леон, как бы хорошо ни выполнял все мои поручения, я не могу забыть, что он похитил моих девочек. Хотя знаю, что чувства – непозволительная роскошь для такого, как я, а месть разрушает… Я обязан забыть все это. Я обязан простить Гардина».

Ганс фон Альвенслебен поймал себя на ощущении, что не просто предается воспоминаниям, а ведет какой-то монолог, причем не просто говорит, а словно оправдывается перед невидимым слушателем. Старик улыбнулся: на какие только спектакли не способно подсознание!

– Ну да ладно, скоро Гардин будет здесь! – вслух сказал Альвенслебен сам себе, подводя черту под своим мысленным монологом.

Он поднял трубку телефона, набрал номер. Знакомый голос сообщил:
– Гардин должен подойти в ближайшие полчаса.

Глава 12

Тель-Авив

Явочная квартира Моссада

16 января 2005 г., 21:00

Рафи, привычно утонув в кресле, неспешно потягивал мятный чай и предавался занятию, типичному для пенсионера, – воспоминаниям, благо тем было предостаточно. Впрочем, вспоминал бывший глава Моссада отнюдь не о детских годах. Мысли его все равно крутились вокруг работы.

«Когда в декабре 2002-го Леон протянул мне папку Альвенслебена и рассказал странную историю Тайной Службы Хранителей, я понял, что начинается новый этап моей жизни. На первый взгляд ничего особенного в папке не было: вполне обыкновенная, такие заказывает для своих бумаг любая более или менее приличная фирма. В верхнем правом углу – аббревиатура, показавшаяся странно знакомой. На память не жалуюсь, но где я раньше встречал этот логотип, никак не мог припомнить. Это раздражало. Мне почему-то показалось, что именно в названии содержится особенно важная информация, настолько важная, что все остальное – гарнир к главной теме. Вообще-то я люблю слушать Леона. Он подробно докладывал о выполненном задании по поимке, как мы считали, финансиста террористических организаций, действующих на территории Европы. Но оказалось, что мы раскрыли тайный орден христиан-сионистов, всерьез поддерживающий Государство Израиль. А заварили всю эту кашу аналитики ЦРУ, считавшие, что ТСХ помогает международным террористам. В общем, история получилась более чем странная. И тем не менее я слушал Леона не на все сто: пытался вспомнить, когда и где видел изображенный на папке символ.

Леонид говорил интересные вещи, но я не сразу уразумел, на кого мы умудрились выйти. Хорошо зная Леона, я сразу понял – душой он с ними, этими непонятными Хранителями, и наверняка попытается объединить наши усилия. Разумеется, мне пришлось встретиться с самим Гансом фон Альвенслебеном. Интереснейший старик! Он лично рассказал мне об истории ордена, его целях и традициях и, конечно же, предложил сотрудничать. От таких предложений не отказываются, ведь цель у нас одна. Я все-таки воспитан в традициях преданности моему государству и народу, а тут вдруг выясняется, что мы не одни в этом мире, что есть кто-то очень сильный, могущественный, исповедующий те же принципы, что и мы. У нас оказались общие цели, для достижения которых каждый готов был сделать все возможное. Но если мы, израильтяне, думаем и поступаем рационально, то, как я понял, членов ордена можно назвать фанатами из-за стремления выполнить свою миссию.

Я достаточно легко согласился работать с ними, ведь никаких противоречий между нами не было, наоборот, мы, как говорится, смотрели в одну сторону. Конечно, сотрудничество наше оставалось тайным, но мое нынешнее положение таково, что я не должен отчитываться перед кем бы то ни было. В общем, теперь, когда я использую в работе группы оперативников, никто, кроме меня, Леона и Альвенслебена, не знает, чьи задания выполняются. Вот такие у меня сегодня дела…

Непонятно почему мысли Рафи сами собой ушли на несколько лет назад. Когда его родители уже умерли, он однажды перебирал накопившиеся старые письма, документы, поздравительные открытки, записки – все это вперемешку лежало у Ривы в большой коробке от печенья, которую она шутливо называла «мой сейф». В коробке хранилась внушительных объемов переписка матери со всей ее многочисленной родней. Выбрасывать письма не глядя Рафи считал по меньшей мере неуважительным по отношению к памяти очень пожилых или уже покинувших этот мир людей и поэтому сейчас просматривал пожелтевшие листки и открытки, решая, оставить их храниться в «сейфе» и дальше или отправить в шредер. Перед Рафи чередой мелькали письма на польском, идиш, русском… Только одна короткая записка привлекла его внимание, потому что была написана по-английски, а этого языка Рива не знала. В письме коротко сообщалось, что в случае каких-либо затруднений следует обратиться… и дальше шли буквы, похожие на название фирмы или инициалы… Рафи удивился: о каких затруднениях Ривы могла идти речь? Ведь она жила в кибуце, и любые проблемы решались в их семье сообща, за обеденным столом.

И вот сейчас, спустя много лет, профессиональная память восстановила надпись на конверте: эта аббревиатура означала фирменный знак туристической компании Ганса фон Альвенслебена! Не может быть! Какая же связь между семьей Рафи и Альвенслебеном?

Рафи терялся в догадках. Вообще у него было трое братьев и сестра, но когда ему исполнилось двадцать пять, Рива рассказала, что он – приемный и в Израиль его привезли в 1955 году годовалым из Германии. Его родители хотели, чтобы их мальчик вырос израильтянином и никогда не узнал, кто его настоящие мать и отец.
Да, ребус так ребус… Решить его в одиночку Рафи вряд ли способен. Кто же может помочь разгадать его? Конечно, Гардин.

Глава 13

Вена

Явочная квартира ордена Хранителей

15 января 2005 г., 22:30

Несколько часов побродив по городу, привычно используя приемы ухода от слежки, я постучал в дверь знакомой мне квартиры. Открыл сам Альвенслебен. Как обычно, беседу со мной он начал с философской «разминки». Я с удовольствием слушал его, зная, что он приступит к делу, когда сочтет нужным.

И действительно, примерно через полчаса он вдруг спросил, знакома ли мне тема наркотиков, пробовал ли я их когда-нибудь и что вообще о них думаю. Надо сказать, думал я про наркоту плохо. Сам никогда не употреблял, не приходилось, да и желания особого не было. Тогда старик вдруг принялся объяснять мне, почему Каббала категорически отвергает использование наркотиков, почему с этим надо бороться всеми доступными средствами.

– Видишь ли, Леонид, – начал Альвенслебен ровным, убаюкивающим голосом, – наркоманы непритязательны, им кроме наркотика ничего не нужно. Они заняты только поиском дозы и в принципе никуда не лезут, и, скажем, объединиться в агрессивную организацию не способны. Почему же мы не позволяем таким же, как мы, людям получать не опасные для общества наслаждения? Очень часто наркоманы не имеют работы, ведь мы не можем предоставить им работу, ее порой и обычные-то люди найти не могут. Так почему же обществу не раздавать вместе с пособием по безработице и бесплатными обедами еще и бесплатные наркотики? Ведь это даст наркоманам возможность жить в более или менее сносных условиях, а не продавать за полцены оставшееся имущество или грабить и воровать? Ведь им такие асоциальные поступки нужны только для того, чтобы купить порцию наркотика, которой хватит на несколько часов…

Почему мы не даем им наслаждаться жизнью так, как им хочется? Ведь свое наслаждение они получают не за наш счет. Стоимость наркотика тоже не так уж велика по сравнению со средствами, которые общество тратит на борьбу с наркоманией. Почему удовольствие от наркотика считается преступным и подавляется, а наслаждения, которые мы испытываем от далеко не всегда здоровых и благовидных занятий и поступков, общество поощряет? Ведь развлечения тоже отвлекают нас от истинных ценностей, в погоне за ними мы проводим жизнь, словно в забытьи. Суета сует… Вместо того чтобы в поисках настоящего наслаждения обратиться к духовному началу, мы ищем удовлетворения, постоянно меняя моду, стандарты, производя новые вещи и приспособления, чтобы не иссякало притягивающее нас море источников новых, сиюминутных наслаждений. Чем мы обладаем в этом мире?

Как только человек достигает того, к чему стремился, он тут же должен увидеть перед собой следующую цель, ведь достигнутое утрачивает ценность сразу же, а без надежды на новое наслаждение, без погони за ним человек теряет желание существовать. Так не являются ли наши мода, стандарты, все то, за чем мы постоянно гонимся, тем же наркотиком? Чем отличается наслаждение наркотическое от наслаждения предметами нашего мира? Почему Творец категорически против наркотического наслаждения, но сквозь пальцы смотрит на другие наши шалости, часто развратные? И в соответствии с этим Его наставлением общество приняло законы против наркотиков, но не против материальных наслаждений, в конечном счете ни к чему хорошему не ведущих.

Каббала объясняет это очень подробно. Наркотики запрещены потому, что они уводят человека от жизни, лишают его способности воспринимать ее удары. А ты ведь знаешь, что уроки судьбы есть средство нашего исправления. Как это ни странно, но именно в беде человек обращается к Творцу. Горе встряхивает человека, хотя, казалось бы, он должен отвернуться от Бога, пославшего эти страдания. А наркотики представляют собой носитель ложного наслаждения, не позволяющего человеку правильно воспринимать окружающую действительность.

Я внимательно слушал старика, постепенно начиная понимать, к чему он клонит. Скорее всего, меня просто готовят к очередному заданию, связанному с наркотой. А философское введение зачем? Вывод напрашивался сам собой: так уж построен этот тайный орден – на философии. Идеология – их самая сильная часть.

В конечном счете я оказался прав. Было для меня у Альвенслебена задание, и непростое. Закончив свое пространное вступление, старикан отдал мне папку с материалами о наиболее крупных картелях, занимающихся производством и перевозкой наркотических веществ из Афганистана и Латинской Америки в США и Европу. Но я ищу новое неизвестное оружие, при чем тут наркота? Когда начальство дает тебе материалы для ознакомления, нужно читать, а вопросы задавать потом.

Пока я изучал полученные от Альвенслебена документы, он сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. Задание, которое мне хотят дать, я понял. Но почему он сам пришел на встречу? И почему опять я ему нужен?

И я спросил.

– Видишь, Леон, – он снова заговорил негромко, но очень отчетливо, – такая организация, как наша, должна ограничиться минимальной бюрократической прослойкой. Хотя бюрократия по определению призвана защищать человека от системы, у нас введение правил и указов недопустимо. Воспитание наших людей подразумевает абсолютную верность, а подчеркнуто требовать выполнения приказов и инструкций в нашей службе неразумно. Ведь в конце цепочки находится агент, который в итоге может рассчитывать только на себя. Поэтому мы никогда не приказываем. Мы просим и подсказываем – если хочешь, инструктируем, – как нашу просьбу выполнить. Конечно, мы предоставляем в распоряжение агента все необходимые средства, чтобы он смог выполнить задачу наиболее эффективно и по возможности безопасно.

У нас много разбросанных по всему свету филиалов, которые занимаются только сбором информации. Руководители таких групп помимо организационных возможностей обладают также хорошо развитой логикой и умением импровизировать, ведь нередко информация поступает настолько важная, что нужно действовать незамедлительно. В таком случае руководитель задействует оперативную группу. Таких у нас тоже много, и тоже по всему миру. Очень часто мы не даем событиям случиться, или, наоборот, подталкиваем то, что идет вяло. При этом нам нельзя раскрываться. Но все это абсолютно согласуется с основной нашей деятельностью по сохранению иудеев и направлению их на путь, определенный Богом. В этом народе еще много таких, кто пока не смирился со своей миссией. Выйти за рамки основных целей и провести операцию, подобную той, которую я попрошу провести тебя, могут только руководители.

Опять операция… Я так и знал! Еле выбрался из России, даже отдохнуть как следует не успел, да и настроя на что-либо новое не ощущалось.

В последнее время меня преследовали приступы плохого настроения, хотя ничего особенного не происходило. Все, что я делаю сейчас, я делал и раньше, и это не могло быть причиной постоянного уныния.

Конечно, я скучал, и очень сильно, ведь Марина в Штатах, где ее готовили к заданию. Рафи не стал от меня ничего скрывать. Американское задание становилось продолжением карьеры Марины, а портить ей служебную биографию я не собирался. Судя по всему, она становилась самостоятельным агентом, что признали и психологи, и аналитики. Но я все равно скучал по ней.

В общем, вроде бы я не бездельничаю, не так уж и устаю, а настроение все равно паршивое, причем с самого утра, потому что все время вижу плохие, даже кошмарные сны. Конечно, дурные сны бывают почти у каждого. Я знаю, что подсознание во время сна становится «командующим». Но то, что происходило со мной, начинало приближаться к границам допустимого. Особенно не давала покоя одна история, которую я иногда переживал дважды за ночь. Я отчетливо вижу, как два здоровых молодца берут меня за руки и вышвыривают за борт летящего на высоте около двух километров вертолета, и я лечу вниз, осознавая, что случится через несколько секунд…

Поняв, что решить проблему бесконечных ночных кошмаров мне не удается, я отправился к рабби. Он первым делом успокоил меня, в который раз объяснив, что мы в этом мире находимся на исправлении. Все неприятности и несчастья, которые с нами случаются, – это наши экзамены и зачеты. Ни в коем случае нельзя озлобляться, не дай бог проклинать кого бы или что бы то ни было. И вообще, все, что с нами происходит, только к лучшему, ведь Бог дает нам то, что требуется для нашего духовного роста, хотя это не всегда совпадает с нашими желаниями.

«Хорошо сказано, – подумал я. – А если тебя пытаются убить, причем это не удалось лишь случайно, я должен продолжать любить этого негодяя, а не отплачивать ему тем же?»

А рабби продолжал:

– Некоторым людям Господь специально посылает ночные кошмары. Любое переживание предназначено для очищения души, и важен сам акт переживания. Во сне абсолютно реально чувствуешь ситуацию, проживаешь ее, но когда наступает совсем уж плохой конец – просыпаешься. Мы думаем: какой ужас… А на самом деле все наоборот – грех отработали.
Я уже не впервые вспоминаю объяснения рабби о кошмарных снах, но по-прежнему продолжаю их видеть. Видимо, Господь действительно относится ко мне особенно благосклонно – ведь таким путем я отрабатываю свои грехи почти каждую неделю…

Глава 14

Вена

Явочная квартира ордена Хранителей

15 января 2005 г., 23:00

Я продолжал читать материалы об Афганистане и Латинской Америке. Похоже, талибы не особенно сопротивлялись присутствию и распространению наркотиков в их стране, а вот у латиносов некоторые попытки справиться с наркоторговлей, и даже результативные, наличествовали.

Закончив читать, я захлопнул папки и посмотрел на Альвенслебена. Он ответил мне широкой дружеской улыбкой, и я понял, что в этот раз он вновь надеется на меня. Три года назад я стал его агентом, и как видно, не самым худшим. Конечно, я не рассказал ни Рафи, ни адмиралу Кею из ЦРУ обо всем, что узнал, а сообщил только о том, что просил рассказать Альвенслебен. Он сам попросил меня уговорить Рафи встретиться с ним; судя по всему, они тоже стали сотрудничать.

Я понимал беспокойство старика. Конечно, американцы без раздумий употребят секретное оружие для достижения священных, с их точки зрения, целей. А это грозит смертью миллионам людей. Американцы вообще фанатичны в своей идее навязать демократию в их собственном представлении всему миру. Но какая демократия может быть в Ираке, в Саудовской Аравии или Сирии? Они же выросли на насилии! А Россия? Да и самим Штатам нужно ли сверхмощное оружие? Да и их демократия какая-то подозрительная.

Безусловно, можно устраивать громогласные демонстрации, обвинять кого угодно в чем угодно, но если взять систему выборов в США… Да какая это демократия, если выигрывает меньшинство? Помню, как я развеселился, узнав про выборы по-американски. Оказывается, они выбирают не президента, а выборщиков. В каждом штате народ голосует за определенное количество людей, которые призваны воспользоваться голосами масс и выбрать того, кого им поручено. Но закон не обязывает выборщика проголосовать именно за того, на кого он получил мандат. И такие случаи уже были. Конечно, двести лет назад это имело смысл: большинство жителей Америки не умели ни читать, ни писать и поручали свои голоса тем, кто мог прочесть избирательный бюллетень. А сегодня-то ситуация иная! Но если в США ввести обычную систему голосования, принятую практически во всех нормальных странах мира, то республиканцы никогда не выиграют. Их меньшинство. В общем, штатовский опыт подходит не всем, а слушать кого-нибудь, кроме себя, они не хотят и не умеют. Что-то я отвлекся…

Отдать новое оружие Моссаду? Израильтяне не так просты и логичны, как американцы, возможно, сразу не бабахнут, но особенно и не задумаются, ведь врагов у них хватает. Конечно, иудеи призваны вести все другие народы в духовный мир, но скорее всего к этому они пока не готовы. Жаль – хороший народ, главное – мой, и мне очень хочется помочь ему, ведь наше маленькое государство все время живет под угрозой уничтожения. Мало нам Египта с Сирией, которые и хотели бы, да ничего сделать не могут, так еще в далеком Иране к власти пришли аятоллы. Такие всегда против нас. Ненависть к нам у них в крови, с рождения, а их президент Ахмадинеджад открыто призывает стереть нас с лица земли. Так он зарабатывает зачетные очки у своих священнослужителей, ведь у власти они, а не он.

Учитывая все это, Альвенслебен решил никому не выдавать секрет нового вида оружия и сообщил мне об этом решительным тоном, не вызывающим возражений. Хотя мы все равно не очень-то много знали, в основном только догадывались, о чем идет речь. Я проштудировал все существующие материалы о разработках нового оружия, но ничего конкретного не нашел. Ближе всего к нашим поискам лежали опыты Эйнштейна и Николы Теслы, но что именно произошло во время опытов Эйнштейна, когда он «искривлял время», точно никому неизвестно. Документы уничтожены, и сделал это Эйнштейн сам, когда изучил результаты своих опытов и понял, к чему они способны привести. То же произошло и с записями Николы Теслы. Этот гениальный ученый, намного опередивший время, в котором жил, скорее всего проводил опыты в ионосфере и сумел сконцентрировать энергию в луч. Осознав, к чему пришел, часть описаний опытов он уничтожил, а все, что осталось, забрало ФБР. Эти ребята, получив сообщение о скорой кончине знаменитого ученого, не дождавшись его смерти, собрали все его записи и увезли в неизвестном направлении. С тех пор никто не знает, что там было написано, хотя догадки остались. Похоже, Тесле удалось сконструировать прибор, переносящий энергию ионосферы на большие расстояния, и сконцентрировать ее в луч, по описанию очень похожий на тот, которым владела древняя иудейская армия. В то время она была непобедимой, но, потеряв этот луч, потерпела первое поражение. Возможно, американцам удалось восстановить изобретение Теслы в рамках программы «звездных войн», ведь с 1998 года США не считаются ни с кем – ни с союзниками, ни с противниками. Знающие люди утверждают, что с этого года у них на вооружении что-то новое, и это самый большой секрет правительства США. Ну, до этого секрета мне далеко.

А пока я должен был выполнить очередное задание, которое, возможно, сделает мир чуть-чуть лучше. Прочитав документы, я решил, что мне поручат что-то связанное с наркотиками. Но меня ждала неожиданность.

Увидев, что я закончил читать, Альвенслебен без всякого предисловия продолжил говорить, как всегда, энергично, подкрепляя сказанное массой фактов:

– Ситуацию в Афганистане ты теперь знаешь превосходно, так что приступим непосредственно к делу. Надеюсь, тебе известны подробности недавнего инцидента, когда отряд спецназа DЕA – спецслужбы США, организованной для борьбы с распространением наркотиков, – вернулся после столкновения с боевиками в предместьях Лахора потрепанным до неузнаваемости?

– Тот позорный эпизод, когда из десяти человек погибли четверо, остальные получили ранения, трое из них – тяжелые? Тогда много говорили об отваге вертолетчиков и группы прикрытия.

– Судя по всему, ты хорошо знаком с этим делом.

– В самых общих чертах… Так, из газет.

Вообще-то я просматривал сайты практически всех спецслужб. Секретных материалов там не бывало, но полезных – много.

– Хорошо, давай сверим наши данные. – Альвенслебен вздохнул. – Начальство негодовало: как такое могло случиться? Ведь ничего подобного никогда не происходило а самое главное – в принципе не должно было произойти.

Первым делом обратились к показаниям очевидцев. Описания оставшихся в живых участников выглядели примерно одинаково – значит, достоверны.

Когда до намеченной цели осталось около километра, в абсолютной тишине раздался сильный хлопок, по звуку похожий на разрыв пехотной мины. Один боец буквально разлетелся на куски. Впоследствии останки подорвавшегося солдата подвергли тщательному обследованию, которое показало, что взрыв произошел в области спины. Сначала, естественно, предположили, что он наступил на мину и в его рюкзаке сдетонировала взрывчатка. Его напарник тоже погиб, двое шедших впереди получили тяжелые ранения. Но давай проанализируем, что же там произошло на самом деле.

От неожиданности солдаты замешкались, и тут же понабежала прыткая шушера из Картеля и с короткого расстояния обрушила шквал огня на попавших в засаду спецназовцев.

Вертолет, вызванный по сигналу тревоги, прибыл очень оперативно, но приземляться пришлось уже под ураганным огнем противника. Силы прикрытия с ходу вступили в бой, боевиков удалось оттеснить, и появилась возможность приступить к эвакуации. На пробитом пулями вертолете забрали всех – и живых, и мертвых. Парни в прямом смысле слова рисковали жизнью, но дело сделали.

Для подтверждения версии, принятой на тот момент практически всеми, кто так или иначе причастен к делу, на место столкновения выехал саперный спецотряд…

Альвенслебен сделал паузу, а затем спросил:

– И что ты думаешь?

– Не нашли никаких признаков взрыва мины, – не раздумывая, выпалил я.

– Почему ты так решил?

– Естественный ход мысли в соответствии с тоном и духом повествования.

– Да-да… – Похоже, Альвенслебен немного устал. – Конечно, место могли затоптать боевики, они же непременно орут, прыгают от радости и палят в воздух, если им удается уничтожить хотя бы одного солдата. Для них гибель противника – подарок небес…

Но все не так просто, как хотелось бы. В описываемой ситуации не может не возникнуть вопрос: имеем ли мы дело с несчастным случаем или отряд напоролся на хорошо замаскированную засаду? Неожиданность и быстрота появления противника свидетельствуют в пользу второго варианта. Но если признать существование засады, то вполне резонно предположить, что заряд мог быть взорван в рюкзаке солдата. Ты понимаешь, что это значит и как далеко может завести подобная версия?

Давай-ка вернемся к событиям, которые понять и расшифровать совсем непросто. Если речь может идти о точном попадании во взрывчатку, то почему ни один из очевидцев не упомянул о звуке, предшествовавшем взрыву, или о радиосигнале, посланном с небольшого расстояния? Ведь такие отряды снабжены соответствующей аппаратурой, и любой радиосигнал, любая волна в радиусе нескольких километров от их местоположения фиксируются. А вот дальше получается совсем уж плохо.

Отряд – из самых засекреченных, кандидаты проверяются до четвертого поколения. Группы относительно маленькие, по десять человек, почти все время находятся вместе. До последней минуты будущие участники не знали истинной цели акции: им было сказано, что готовится захват одного из командиров отряда Картеля, который базируется в деревне в районе Лахора. И больше ничего. Все это вместе взятое исключает предположение о возможном предательстве в отряде.

– А что с окружением, со всеми, кто так или иначе вовлечен в подготовку?

– Все причастные к операции – выходцы из той же части. Поиск среди этих людей малоперспективен. Тебе должно быть известно, что их воспитание с самого начала строится на спасении своих любой ценой, даже ценой собственной жизни, хотя подозрений не избежали и они. Что же касается более дальних, второго, третьего и четвертого круга участников, то все проверены самым тщательным образом. Я имею в виду и регулярную проверку, проводимую раз в полгода на «Полиграфе», и специальную, организованную в связи с трагическими событиями, ведь DЕA – спецслужба с четко определенным кругом обязанностей. Проверку проводили спецы из министерства юстиции. Ничего особенного от нее не ждали, что, собственно, и подтвердилось результатами. Кроме того, что на свет извлечены некоторые подробности, о которых иной раз лучше и не знать.

– Можно полюбопытствовать, какие, например?

– Если хочешь, пожалуйста, но не думаю, что тебя это заинтересует.

Моя ироническая улыбка говорила об обратном. Тогда Альвенслебен продолжил:

– Стало известно, кто в последние два года наделал долгов, запутался с бабами и так далее. Среди ребят оказались и любители ночных клубов или забав с проститутками, но все это укладывается в пределы принятых правил.

– Если все проверено-перепроверено, почему так уж обязательно нужно кого-то подозревать? – резонно поинтересовался я.

– Тут-то мы с тобой и подошли к самому главному. – Альвенслебен тяжело вздохнул, на его лице явно прочитывалась серьезная озабоченность. – Все определяется заданием, которое должен был выполнить отряд.

В задание входил захват и переброска на территорию США некоего Лала Мухаммеда. Он – правая рука генерала Рашида Дустума, последние годы считавшегося главным наркобароном Афганистана. Сам же Дустум последние четверть века все время был чьим-то союзником, поэтому его и не трогают. В 1979 году, когда СССР ввел войска в Афганистан, генерал вместе с русскими воевал против моджахедов. Затем американцы убедили его перейти на другую сторону, и обошлось им это в немалую сумму, но генерал был признанным полевым командиром из очень известного племени. И самое главное – его слушаются лидеры других племен, значит, такого всегда нужно иметь в союзниках. Затем, в 1994 году, генерал перестал заниматься моджахедами и перешел на сторону исламских экстремистов-талибов, благо сам был правоверным муслимом. Когда же талибы разонравились американцам, генерал увел свои войска на север. Сразу же после 11 сентября, когда американцы по всему миру начали вылавливать исламистов-радикалов, генерал получил от них крупные суммы и полностью перевооружил свою армию. Сам он ссориться с талибами не стал, а поручил это своему соратнику, тому самому Лалу Мухаммеду, чье имя с тех пор в Афганистане произносят шепотом. Тот разграбил целую провинцию, поддерживающую «Талибан», сжег несколько деревень, а всех захваченных мужчин расстрелял. Он главарь одной из крупнейших групп наркобизнеса, который занимался и по сей день продолжает заниматься переправкой крупных партий наркотиков из Афганистана в Европу. За пять лет через руки Лалы прошли сотни миллионов долларов, которыми он щедро делился с Дустумом. В Южном Афганистане это имя известно много лет, но по большей части вспоминается в связи с серьезным конфликтом, разгоревшимся между ним и другим боссом в этом регионе – Мухаммедом Барши. Лала силой отобрал бизнес у Барши, убрав все его ближайшее окружение. А у того в отряде было много родственников – и все они погибли.

Счет между ними до сих пор остается открытым. В поисках следа своего заклятого врага Барши захватил и уничтожил множество людей Лалы, но главной своей цели – отомстить обидчику – пока не достиг. Лала между тем очень боится этого постоянного преследования и живет фактически в условиях подполья. Даже ближайшим помощникам встретиться с ним без предварительной договоренности невозможно. Никто, кроме единственного приближенного, никогда не знает, в каком из своих многочисленных домов он собирается провести ночь. Афганская месть – страшное дело. Мстят будущие поколения. Внук или даже правнук никогда не забывают обиды, причиненной деду или прадеду. Иногда убивают лучших представителей семей за обиду, нанесенную более ста лет назад.

Я внимательно вслушивался в подробности рассказа и, как ни старался, не мог уловить сути. Отряд отборных войск был послан на задание по захвату торговца наркотиками. У них работа такая, но я-то здесь при чем?

– Хочешь знать, при чем тут наши стратегические интересы?

– Именно…

– Лала Мухаммед почти в открытую торгует наркотиками, что приносит ему колоссальные прибыли. Но он занимается и еще одним не менее доходным делом – сбором разведданных.

После начала войны в Афганистане расположились около тридцати пяти тысяч солдат НАТО. Половина из них – американцы, четверть – англичане, остальной контингент прибыл из Германии, Голландии, Италии, Франции, Австралии и Испании. Силы коалиции в основном размещались на юге страны и частично на востоке, вблизи границы с Пакистаном, где особенно высока активность боевиков «Талибана» и «Аль-Каиды». Небольшая часть войск расположена на западе страны. Есть войска НАТО и в Кабуле.

Талибов в основном интересуют войска союзников на юге страны, где те наносят ощутимые удары по военным группировкам повстанцев. Там же большая часть опиумных плантаций, которые союзники периодически уничтожают, хотя на их месте сразу появляются новые. Конечно, можно было бы уничтожить плантации химическими веществами и на этой земле в ближайшие десять-пятнадцать лет больше ничего расти не будет, но натовцы считают, что в будущем ситуация наладится и крестьяне станут выращивать обычную сельхозпродукцию. Уничтожение же территорий обречет их на вымирание, поскольку ничего другого они делать не умеют.

Талибы не просто шпионят за союзниками, они всеми силами пытаются заполучить в свое распоряжение новую американскую технику. Что они собираются делать с новейшими американскими вертолетами – непонятно, но они явно сконцентрировали свои усилия вокруг авиабазы «Баграм» в провинции Борвои, километрах в пятидесяти к северу от Кабула. Там базируются более пятидесяти боевых вертолетов, среди них несколько «Апачи» и «Кобр» с новейшим оборудованием для ведения электронной войны. При поступлении первых сведений о шпионских подвигах Лалы трудно было поверить, что такого любителя сытой жизни может интересовать что-либо еще, кроме денег, да и с талибами он не в лучших отношениях. Буквально несколько лет назад он их уничтожал, а тут вдруг сотрудничает с ними! Со временем информация многократно подтвердилась, и места для сомнений не осталось. На поверхность выплыло даже имя непосредственного заказчика: им оказался аятолла Ахмед Рауши, один из известных нам лидеров «Аль-Каиды».

– Работа на основе взаимного интереса?

– Да. Люди Мухаммеда собирают всю необходимую «Аль-Каиде» информацию о положении в районах, контролируемых войсками НАТО. Статус особой важности имеют сведения, получаемые от жителей, работающих на этих базах. Сведения из первых рук о происходящем на территории врага ценятся больше всего. За оказанные услуги сторона «заказчика» обеспечивает им надежный «зонтик» в долине, где производится сырье. Ведь там у «Аль-Каиды» много сторонников, а у талибов – многочисленные воинские подразделения.

Я по-прежнему недоумевал. В принципе важность уничтожения такого налаженного предприятия по сбору информации, как у этого Мухаммеда, вполне объяснима. Но ведь после исчезновения подобного фрукта на его месте практически сразу появится другой. Каков же смысл задуманного?

– Верно, мы обладаем достаточной информацией, чтобы определить возможных будущих преемников, среди которых есть и наши люди. – Альвенслебен искоса посмотрел на меня. – Но поверь на слово: задание по его уничтожению преследовало далеко не локальные цели.

– А после произошедшей трагедии становится еще и делом принципа, – дополнил я.

– Правильно. Те, кто так или иначе уничтожает людей, как правило, не остаются безнаказанными. Хотя не поленюсь напомнить: в нашем деле нет места чувствам, особенно мести, все должно быть взвешено на холодную голову и подконтрольно… – произнес Альвенслебен. – Поиски местонахождения Мухаммеда заняли уйму времени и потребовали немалых денег. По окончании подготовительной работы операция получает одобрение и соответственно засекречивается на самом высоком уровне, где информацией владеют только восемь человек. Между прочим, они осведомлены о таких вещах, что если хотя бы один из них продаст сведения на сторону, организацию можно, условно выражаясь, закрывать. Значит, и с этой стороны все стерильно. Что остается? Тебе наверняка не терпится спросить: откуда я знаю, что есть утечка информации? Ты ведь уже понял, к чему я клоню?

– Да, конечно…

– Приготовься выслушать историю еще более фантастическую. За полгода до описываемых событий нам представилась возможность убрать Лалу, а заодно и всю его камарилью. На вилле в предместьях Лахора они назначили очередную сходку, на их языке – разборку. Узел, который предстояло развязать, казался непростым. Во избежание ненужной пальбы обратились к боссу, и он, сообразив, к каким последствиям может привести его отсутствие (перебьют друг друга – вот и все дела!), решился на исключительный шаг: принять во встрече личное участие. Сам понимаешь, что место, час сбора и многие другие подробности были неизвестны вплоть до последнего момента.

Откуда ко мне поступила информация, лучше не спрашивай: обманывать тебя не хочу, а правды сказать не могу. Так вот, со стороны DЕA были посланы два вертолета типа «Кобра» с силами отряда ОЭО (электронная война).

– Это те, что покрывают ракетами цель на расстоянии в четыре-пять километров?

– Да, именно так. Запускается беспилотный самолет, парящий над целью на высоте семьсот-восемьсот метров, от него поступает радиоинформация о происходящем, а вертолет, укрытый за какой-нибудь сопкой, посылает ракету прямо в окно здания, где находится цель.

Вот и в нашем случае вертолеты прибыли в зону действия и спрятались в заранее обусловленном месте. По получении информации оба пальнули, и тут произошло невероятное: ракеты ухнули по дому, в котором находились наши наблюдатели. Мало одной беды, так еще и вертолеты столкнулись при развороте. В результате операция провалилась полностью: мало того, что удар был мимо цели, так еще и потери серьезные – летчики и парень из ОЭО погибли, несколько человек получили серьезные ранения. Что это могло быть?

– Скорее всего, электронные помехи, нарушившие нормальный ход передачи информации, а также работу бортовых приборов. На профессиональном языке это называется ведением электронной войны силами противника.
– Высшая оценка на экзамене за правильный и лаконичный ответ! Проверка, проведенная после катастрофы, показала, что оборудование на самолете-разведчике и на вертолетах было абсолютно исправным. Добавлю к сказанному, что ведение электронной войны считается сильнейшей стороной американских спецслужб, по признанию многих зарубежных авторитетов мало кто может конкурировать с ними. Все новинки вооружения часто передают в Израиль и проверяют в боевых условиях. Все оборудование, которые мы применяли в этот раз, израильтяне использовали в операциях против сирийцев, на других фронтах, о которых не принято говорить, и все всегда проходило легко, как детская игра, причем всегда с неизменным успехом. Самый яркий пример имел место в 1982 году во время Ливанской войны, когда они за три дня сбили все сирийские самолеты, около сотни. Тогда в прессе прозвучала критика на тему «Для чего в войне с соседями демонстрировать, чем ты обладаешь». Сирийцы даже не поняли, почему их самолеты падают. Чуть позднее, в начале 1983 года, когда во время проведения масштабных армейских учений все компьютеры вдруг выключились, сирийский генштаб понял, что такое электронная война.

– Аппаратура, установленная на самолете и вертолетах, из последнего поколения? – спросил я.

– Образцы аппаратуры, задействованной в деле, принадлежат к последнему слову техники.

Заканчивая неприятную часть разговора, Ганс фон Альвенслебен вновь глубоко вздохнул:

– Давай подведем неутешительные итоги. Обе операции по ликвидации одного и того же бандита заканчиваются полным провалом, обе привели к совершенно не оправданным жертвам. Утечка из среды личного состава маловероятна: все участники относятся к строго фильтруемым подразделениям, каждый из них многократно и тщательно проверен. Изучение технического аспекта изложенных событий также не дает ответа на поставленный вопрос: против лучших технических образцов равноценные силы могут выставить только израильтяне, но подозревать их нет смысла. Талибы – их злейшие враги.

Альвенслебен вновь глубоко задумался, будто пытаясь в который раз сопоставить странные факты.

– Все попытки выйти на Мухаммеда заканчиваются провалом. Я практически уверен, что и дальнейшие усилия подобного рода закончатся безуспешно. Кто-то очень сильный, хорошо организованный и прекрасно оснащенный технически его защищает.

– И этого кого-то необходимо локализовать, – без всякого оптимизма заключил я.

– Именно так: эту неизвестную пока силу необходимо локализовать, – эхом повторил старикан. – В свете анализа произошедших событий наиболее логичным выглядит направление поиска источника, из которого та сторона черпает упреждающую информацию. Но я на жесткой рабочей версии не настаиваю. Главное – обнаружить прикрытие Мухаммеда, остальное, как ты понимаешь, дело техники. Хочешь знать, почему выбор пал на тебя?

– Желательно…

– По тем самым критериям, о которых мы однажды говорили. Во-первых, ты официально не являешься сотрудником ни одной из известных спецслужб, то есть о тебе фактически никто ничего не знает. Если у Мухаммеда есть крыша с таким технологическим уровнем, не исключено, что он читает личные дела оперативников, причем неважно, к какой службе они принадлежат. Во-вторых, за тобой числится очень существенное в данной ситуации преимущество – ты работаешь один. Пойдешь под прикрытием представителя мексиканского Союза Братьев.

Я удивленно посмотрел на Альвенслебена, собираясь спросить, кто это такие, но он не дал мне и рта открыть.

– Это одна из самых секретных и малоизвестных преступных организаций внутри мексиканских правоохранительных органов. Состоит из старших офицеров спецслужб, прокуратуры и тюремной системы. Они организовались примерно лет пятнадцать назад. Тогда, в 1990-м, они похитили сына Хуана Бартучи, одного из богатейших людей Мексики. Он очень богат, называет себя потомком вождя племени хуаче и владеет крупной сетью супермаркетов. Было много косвенных доказательств его участия в финансировании наркобизнеса, но никогда и никому ничего не удалось доказать. Так вот, вдруг похищают его сына, да еще из самого защищенного места – его личной виллы на окраине города Мексико в районе Бунхар. При этом легко убирают всех охранников. Судя по всему, наводка пришла изнутри, а через сутки последовало требование на выкуп в десять миллионов долларов. И это была сумма, которую Хуан получил всего три дня назад наличными от одной из сделок. Он сразу понял, откуда ветер дует, и обратился к своему другу из прокуратуры. Тот, будучи начальником отдела, все сразу засекретил, велел Хуану приготовить деньги и стал готовиться к захвату группы, совершившей этот дерзкий акт. Ведь фактически Хуан знал наводчика и тех, кто за ним стоит. Но только одного он не учел: в прокуратуре среди троих человек, знавших все детали операции, был кто-то, имевший другие цели. По дороге к месту передачи денег Хуана ограбили и забрали все десять миллионов. При этом грабители были хорошо проинформированы и отключили следящее за деньгами устройство. Хуан не смог выполнить условие захватчиков и больше никогда не увидел своего сына.

Как говорится, «аппетит приходит во время еды». Такие случаи продолжались. И лишь впоследствии выяснилось, что ограбление машины, везущей деньги для выкупа, организовал не кто иной, как Мигель Хоринес, заместитель прокурора – приятеля Хуана. Он был настолько близок и предан своему руководителю, что его даже не подозревали.

Замечу, что в Мексике похищения – явление частое, и лишь когда история повторилась несколько раз, то есть машины, перевозившие деньги для выкупа, грабили не однажды, босс Мигеля все понял. Харинес погиб в авиакатастрофе. Его похоронили с подобающими почестями. Но прокурор не знал, что Мигель задолго до смерти сумел организовать группы, состоявшие исключительно из представителей правоохранительных органов, использовавших внутреннюю информацию. С тех пор часть операций по передаче денег для выкупов начала проваливаться и крупные суммы стали исчезать.

Так вот, пойдешь от их имени, получишь грамм чистого урана и попробуешь предложить его афганцу. Скажешь, что можешь достать еще двести граммов. У них очень большие связи. Часть из них – в российских мафиозных структурах. А в странах СНГ немало источников плутония. Конечно же, все они тщательно охраняются, но теоретически достать уран можно, такое уже случалось. Так что история вполне достоверна. Афганцы давно пытаются заполучить уран для производства грязной атомной бомбы, но нужных средств и связей ни у кого из них нет. Мухаммед будет обязан обратиться к своему боссу, а тот к своему. Ведь это не просто теракт, а стратегический теракт. С помощью средств электронного слежения мы перекроем все пространство данного региона и будем знать о каждом разговоре в этой части страны. Финансовыми возможностями для покупки такого количества урана обладает не так уж много людей. Скорее всего, следы должны привести к саудовским шейхам, но мы не исключаем и европейские террористические организации. Ну, что скажешь?

Вместо ожидаемого оживления Ганс фон Альвенслебен увидел в моих глазах нечто, похожее на безразличие. Длинный рассказ старика не только не породил во мне желания взвалить на себя поиск и дискредитацию сильного и непонятного врага, но, напротив, произвел впечатление совершенно плачевное. Ощущение провальности дела, в котором возможный риск зашкаливает далеко за все разумные пределы, опять охватило меня. Наверняка он считает, что эти электронные игрушки в руках бандитов сделаны по новым, неизвестным и секретным технологиям. Видимо, потому меня и выбрали.

Я сказал Альвенслебену, что мы, вероятно, имеем дело с «электронной куклой», на что он резонно ответил, что такая версия проверялась. Страны, владеющие данной технологией – США и Израиль, – ревностно охраняют свои секреты. Слишком маловероятно, что кто-то из них продаст такой аппарат торговцу наркотиками. Но факт налицо. Главный афганский наркоторговец знает все, что касается его дел. Да и то, что произошло с группой захвата DЕA, не могло более ярко доказать существование в Картеле аппаратов ведения электронной войны самой последней модели, видимо, построенной на абсолютно секретных технологиях. Мне же предстояло выяснить, откуда ублюдок, виновный в смерти тысяч людей, достал эту методику, находившуюся на вооружении лучших армий мира.

Была еще одна причина, о которой я не собирался говорить – во всяком случае, пока. Чем дальше уходили в прошлое события, тем острее я ощущал необходимость заполнить некую пустоту, поставить точку в неоконченном деле. Я снова не хотел заниматься оперативной работой, и такое случалось не впервые. Но в последнее время это нежелание стало невыносимо острым. Мне хотелось просто все бросить и исчезнуть. С Мариной конечно.

Но пока что гораздо более важными представлялись текущие дела, и все сомнения пришлось отложить в сторону. Естественно, начинать расследование мне пришлось в Тель-Авиве.

Глава 15

Тель-Авив

Явочная квартира Моссада

20 января 2005 г., 21:00

Рафи встретил меня как обычно: радушно предложил коньячку и, попыхивая любимой сигарой, принялся расспрашивать. Я изложил ему суть задания, полученного от ордена Хранителей, и попросил помощи. Рафи ответил неожиданно резким отказом.

– Да и вообще, – спросил он, – почему тебя используют в стандартных ситуациях?

Мне пришлось до неприличия упрямо настаивать на своем. Я объяснил, что никак не могу отказать Гансу фон Альвенслебену. И Рафи, видимо, устав от моей настойчивости, предложил мне встретиться с его сотрудником. Одед, специалист по электронной войне, мог проконсультировать меня профессионально и исчерпывающе.

– Хочешь, поговори с ним, – сказал Рафи на прощание. – Но лично я не вижу в этом никакого смысла. Все это уже много раз проверялось, и «электронной куклы» в Афганистане быть не может.

С Одедом я встретился на следующий день. Высокий голубоглазый блондин с пухлыми щеками. «Румяный русский бублик, – подумал я. – Такого если в гости пригласить, то можно и не кормить: и так хорошо выглядит».

– Одед, – обратился я к инструктору, – расскажи, пожалуйста, еще раз о принципе работы прибора-перехватчика.

– Подробно?

– Да, конечно…

– Я думал, ты разобрался с первого раза, ведь на вид ты умный, – ответил Одед с улыбкой. – Мы говорим об одном из методов систем связи, а ты в этом хорошо разбираешься. Я был уверен, что ты все давно понял.

– Понял, но мне очень важно сверить свои представления с образцовыми.

– С образцовыми, говоришь? – Одед опять едва заметно улыбнулся. – Можно и без эпитетов. Ну ладно, только слушай внимательно, повторять не буду. «Кукла», вернее, ее радиопередатчик, изготовлена на базе новейших нанотехнологий и может работать на невероятном спектре частот. Эти технологии разработали специалисты Калифорнийского университета Берк и Рутенглен. Несмотря на чрезвычайную технологическую сложность в исполнении и крайне сложную конструкцию, суть прибора очень проста: это приемник-передатчик, возможности которого в перехвате связи противника необычайно велики. Обладая малыми габаритами, он отличается несколькими серьезными параметрами, среди которых особо высокая чувствительность антенн, широчайший диапазон принимаемых радиочастот, способность мгновенного определения типа связи и очень высокая эффективность в «извлечении» сигнала из «грязи» радиошумов. Перехваченный сигнал – чаще всего разрозненные обрывки – прибор восстанавливает в единое целое и передает на главный компьютер центра управления радиопомехами. В центре содержание сообщения расшифровывается и принимается оперативное решение по его дальнейшему использованию. Главный компьютер – это последнее, что есть на сегодняшнем рынке. Фактически это искусственный интеллект, над созданием которого работали в Массачусетском технологическом институте.

Если речь идет о текущем сборе информации или подавлении связи противника, то роль прибора на этом исчерпывается: в первом случае информация поступает в соответствующие накопители, во втором – на радиопередатчики, генерирующие шумы, которые забивают соответствующий канал связи. Иначе дело обстоит, когда готовится запуск ответного фальшсигнала.

Я несколько оживился.

– Судя по твоей реакции, тебя интересует именно это?

– Да-да, продолжай, пожалуйста…

– Раз ты взял на себя труд вспомнить рабочий термин, попрошу тебя еще раз напрячься и вспомнить теоретическое определение. «Электронная кукла» представляет собой целевое средство нарушения связи противника, способное формировать ложный ответ, подставляемый вместо истинного, ожидаемого на какой-либо запрос ответного сигнала. Цель воздействия заключается в дезорганизации противоборствующей стороны. Применяется в основном в авиации, отчасти также в артиллерии и танковых войсках. – Одед говорил как курсант военной школы, но это, судя по всему, его волновало мало.

– Давай-ка вначале расскажу про искусственный интеллект, ведь в этой «кукле» заключены все его элементы. У людей интеллект как таковой – это свойство материи, появляющееся на определенном этапе ее развития. У материи есть другие свойства, более понятные: масса, сложность организации, частички, из которых она состоит, их взаимодействие. Интеллект же естественный или искусственный – это способность к самоуправляемым процессам познания окружающей среды, адаптация к ней и использование ее в собственных целях. Интеллект может быть творческим или генетическим. Генетический интеллект – это способность к процессам познания, но он управляется заложенными в нас генами, прошедшими этапы эволюции. Творческий же интеллект – способность к познанию и адаптации без заданной программы. Искусственный интеллект проходит ту же эволюцию усложнения, что и естественные системы. Когда-то генетический интеллект был заинтересован в короткой жизни индивидуума и быстрой смене поколений для ускорения адаптации к окружающей среде. Затем, когда появился творческий интеллект, он уже нуждался в индивидууме с более продолжительной жизнью, ведь для творчества нужен опыт, а это требует времени. Вот тебе и объяснение увеличения продолжительности жизни на Земле.

Для искусственного же интеллекта все рамки развития и адаптации устанавливает его создатель – человек, и делает он это в соответствии со своими потребностями. Но тут появляется одно «но»: такая система очень быстро становится самовоспроизводящейся и может менять рамки, заданные ей создателем, продолжая развиваться уже в своих целях. В этом заключается одна из серьезнейших опасностей таких разработок. Такие постбиологические существа, обладающие творческим интеллектом, и сильны, и опасны. Их новые цели зависят от эволюции окружающей среды. Меняется среда, а с нею меняются и цели «куклы»: она просто приспосабливается. И никакой контроль не поможет…

Одед помолчал, затем продолжил:

– А механизм эволюции природы – это не только случайные изменения и естественный отбор. Эти факторы необходимы, но недостаточны для обеспечения происходящего изменения. Эволюция природы часто шла скачками, причем только посредством механизма творческого интеллекта, который делает возможным самоускоряющееся развитие и познание. Искусственный интеллект обязан пройти все эти этапы.

В технике вероятно множество различных видов реализации творческого интеллекта. Но всегда следует понимать тексты программы и их сложность: количество элементов в ходе эволюции увеличивается, хотя сами элементы остаются однородными. В общем, больше не буду загружать тебя подробностями, а то голова заболит, не про нас будет сказано! – Одед лукаво подмигнул мне. – Думаю, что в общих чертах для твоих целей ты уже понял достаточно. Главное – надеюсь, ты теперь не сомневаешься, что искусственный интеллект уже используется.

А если говорить о практическом применении такой схемы… – Одед взял карандаш и быстро набросал элементарную схему. – В формулировке есть все необходимое для демонстрации. Предположим, наш прибор перехватил обрывки какого-то ожидаемого сообщения, чаще всего это бывает запрос на команду, в доли секунды соединил их в удобоваримый сигнал и переправил на дешифровку в компьютер центра управления радиопомехами. Компьютер определяет совпадение перехваченного сообщения с ожидаемым нами запросом и, удостоверившись в таковом, дает две команды. Первая – на подавление радиопередатчика отвечающей, то есть дающей санкцию на выполнение, стороны противника. Для чего?

– Чтобы блокировать возможность противника вовремя выслать ожидаемый на запрос ответ, – ответил я, ни секунды не раздумывая.

– Верно… Вторая команда, – теперь Одед, не дожидаясь моей реакции, ответил сам, – подтверждение нашему прибору, который моментально переходит с радиоприема на режим передачи этой самой «электронной куклы». Очень милое, кстати, название с никак не милыми, между прочим, последствиями.

– Как формируется командный сигнал, то есть сама «кукла»?

– Фальшивка готовится заранее: в принципе известно, что ты хочешь направить в сторону запрашивающего противника. Если же произошло случайное вклинивание, незапрограммированное попадание в какой-либо важный сеанс связи и ты решаешь воспользоваться моментом, то в силу отсутствия заготовленной «куклы» реализация выглядит несколько сложнее. Хотя и такое возможно…

– Ты говорил, что прибором-перехватчиком самого высокого уровня владеют только американцы и израильтяне, так?

– Совершенно верно. Что-то подобное есть и у русских, но согласно нашим данным они отстают на несколько лет.

– Значит, третьего образца не существует?

– В будущем, конечно, появится, но пока нет.

Внимательно слушая Одеда, я мысленно представлял действие прибора в ходе операции, закончившейся столкновением вертолетов. Похоже, в главном я убедился: сценарий трагических событий точно демонстрирует действие описываемого прибора. Еще со времен подготовки на курсах Моссада я хорошо помнил один из важнейших постулатов в построении принимаемых к отработке версий: если речь идет о возможном использовании сложного технического средства, необходимо в первую очередь тщательным образом сопоставить сценарий анализируемой ситуации с алгоритмом действия предположительно задействованного аппарата. Если подобное наложение дает совпадение более семидесяти пяти процентов, то вероятность применения соответствующего устройства настолько высока, что все прочие версии автоматически становятся второстепенными. Уверенность в существовании третьего образца может многое изменить, и прежде всего концепцию поиска: чтобы обнаружить источник технического обеспечения в «зонтике» Мухаммеда, совсем не обязательно кидаться в объятия к головорезам, которые при первом же неосторожном шаге зажарят тебя живьем. Круг возможных обладателей техники такого уровня очень узок, поэтому гораздо разумнее не проводить задуманную разведку боем, а сконцентрировать усилия на широком и тщательном отборе информации. Сторонник активных действий, скорее всего, выдвинет контраргумент – время: предлагаемым путем можно прийти к результату в неопределенном будущем, а на верхних этажах ТСХ наверняка торопят. И все же…
В общем, было о чем поразмыслить. Узнав все, что мне было нужно, я от души поблагодарил Одеда и распрощался с ним. В жизни я много раз убеждался в том, что внешность бывает весьма обманчива. Например, медлительный, добродушный Рафи обладал чрезвычайно острым аналитическим умом и умел принимать серьезнейшие решения в считаные секунды. Так и Одед: более всего походивший на рекламного пекаря или повара, он мало того что легко оперировал немыслимым объемом технических знаний, так еще и умел объяснять сложнейшие вещи, что называется, «на пальцах». Вот и верь физиогномистам с их теориями!

* * *

Как ни странно, с Рафи мне сразу повидаться не удалось: он не проявил ни малейшей заинтересованности во встрече со мной. Возможно, в этом есть своя закономерность: ведь он догадывается, что подготовка к заданию, о котором он знал, в прошедшие две недели закончиться не могла, а тратить драгоценное время на сопереживания своим подчиненных он себе, надо полагать, позволить не в силах. Тогда я пошел на крайность и использовал код срочной необходимости – шаг, заранее гарантирующий недовольство шефа.

– Что случилось? – На одутловатом лице Рафи читалось сдержанное нетерпение.

Я изложил свои соображения.

– Есть что-нибудь еще? – Как и следовало ожидать, его тон не обещал лояльности по отношению к проявленной инициативе.

– Нет, это, собственно, и есть цель встречи…

– Я так и знал! – Рафи нахмурился. Сделав внушительную паузу, он продолжил: – Ты не успел даже как следует вникнуть в суть дела, а уже собираешься ни много ни мало – менять концепцию!

– Да, но…

– Я еще не закончил! – Оказывается, и этот, всегда спокойный, флегматичный на вид человек умеет повышать голос. – То, что тебе кажется важнейшим открытием, мы давно уже прошли: подобная версия разрабатывалась первой, но единогласно была отвергнута всеми ведущими специалистами.

– Но почему? – недоумевал я.

– Да потому, что подобной штуковиной сегодня владеют всего две армии в мире: американская и израильская. Технология, на основе которой она сделана, охраняется с такой же серьезностью, как, скажем, важнейшие стратегические запасы! В подтверждение скажу тебе еще кое-что, хотя, в общем-то, говорить этого не следует… Если бы технологию смогли выкрасть или каким-то другим образом добраться до источника, во что я в принципе не верю, то наши связи с американцами оказались бы оголенными! Уж такие-то не могут ускользнуть от нашего внимания, наверняка как-нибудь да проявились бы…

– И все-таки я предполагаю, что вполне может существовать третий экземпляр прибора. Точнее, я даже убежден в этом. Ведь существует координация действий между центром DЕA в Вашингтоне со штаб-квартирой в Буэнос-Айресе. Работа идет в Вашингтоне, а на местах согласуется со штабом в Буэнос-Айресе. Кроме того, все их действия связаны со штаб-квартирой ФБР в Вашингтоне. Это три линии связи. Две операции проваливаются одна за другой, причем именно в тех случаях, когда идет охота за одним и тем же лицом. Куда уж больше совпадений?

– Ты не обязан напоминать мне известные факты!

– Вывод напрашивается сам собой: или американцы сработали сами против себя – у них это бывает, или…

– Исключено.

– …или существует третий вариант подобной хреновины!

Я понимал, что мои слова звучат вызывающе, и Рафи просто остолбенел, услышав их.

«Он шокирован, – подумал я. – Очень хорошо. Пусть подумает!»

Похоже, моя настойчивость все же возымела действие. Судя по всему, вначале Рафи решил, как говорится, опустить меня на землю, раз я вызвал у него такое сильное раздражение. Но сейчас бывший глава Моссада погрузился в задумчивость. В принципе, я неоригинален, но в самом начале этой набившей оскомину истории практически все, кто так или иначе был причастен к делу, на корню отвергли подобное моему предположение. А вдруг за этим что-то стоит? Не слишком ли рано специалисты сделали выводы?

– Давай немного подумаем!

Слова Рафи звучали вполне примирительно, но я продолжал, словно не слыша его:

– У меня такое ощущение, что это типичный случай эмоционального перехлеста: вы не можете позволить себе допустить, что израильтян, вездесущих и признанных знатоков своего дела, кто-то догнал. Да и американцы страдают этой болезнью – гордыней. А гордыня – вещь страшная, ведь она означает ощущение собственного превосходства над другими. Прежде всего это непонимание своего истинного места во Вселенной, своего предназначения в этой жизни. У человека, одержимого такими мыслями, большая часть энергии уходит на прямое или косвенное доказательство своей правоты, на борьбу с окружающими. К тому же гордыня – это не только высокомерное отношение к окружающему миру. Она порождает агрессию, причем не только внешнюю, но и внутреннюю, направленную на того, кто это чувство испытывает. Вот и получается: американцы решили, что весь мир станет жить по их законам, а израильтяне, хотя они и поскромнее, но тоже много чего о себе возомнили. А окружающие не хотят слушать, что вы им там говорите. У них свои законы, понятия, привычки и культура.

Все это я выпалил залпом, мне было необходимо заставить босса думать по-другому, и никакого другого способа, кроме нахального непочтительного давления, я не нашел.

Рафи явно не ожидал услышать подобные речи.

– Если бы у меня было право советовать, то я на данном этапе высказался бы против каких-либо серьезных шагов.

Я чувствовал, что увлекся, но остановиться уже не мог.

– Будет лучше, если ты вовремя вспомнишь, что у тебя такого права нет, и тем более нет права решать, что и как делать.

Рафи не на шутку рассердился, раздражение буквально исказило его лицо. Но это и было моей целью.

– Да нет, конечно, я все понимаю… – Замечание босса не произвело на меня никакого впечатления, но притормозить все же пришлось. – Просто как всякий свежий в данной ситуации человек я сразу понял, что мы крутимся вокруг собственного хвоста.

– Хорошо, забудем на время о наших недоразумениях.

Рафи явно не хотелось идти на конфликт.

– Пока продолжай заниматься изучением необходимого для выполнения задания материала, а я в оперативном порядке организую повторную проверку всех теоретических возможностей утечки информации или копирования существующих образцов.

Это уже прозвучало достаточно спокойно, во всяком случае, без раздражения. Что ж, я добился своего. По его реакции я понял, что вся история теперь всплыла перед ним совсем в ином свете.

* * *

Нетерпение, спровоцированное Леоном, подтолкнуло Рафи на встречу с американским коллегой адмиралом Кеем: ведь если технология ушла на сторону, то только из Штатов. Ситуацию в Израиле Рафи знал досконально – здесь все было под контролем и утечки быть не могло.

Неожиданные визиты друг к другу в последние годы превратились у Рафи с Кеем в своеобразную игру. Кроме того, именно Кей стал причиной того, что после успешно выполненного по его просьбе задания по раскрытию утечки информации из ЦРУ Рафи вернули на службу. Премьер-министр Израиля по просьбе президента США попросил его поработать еще год и «залатать оставшиеся дырки» в системе безопасности ЦРУ. Теперь агентов «Гальбы» вылавливали одного за другим; они и не понимали, откуда на их головы сваливались проколы и неудачи. Потихоньку год перерос в два, и конца, похоже, пока видно не было. Опыт работы с Рафи настолько пришелся по душе Кею и его боссам, что они решили с помощью Моссада раскрыть еще несколько подозреваемых «кротов» и в других секретных службах (что Рафи в данный момент и делал, причем довольно успешно).

Вот и сегодня восторг от приятного сюрприза, непременно изображаемый хозяином, принимающим дорогого гостя, стал темой спектакля: кто лучше сыграет свою партию, тот до следующей встречи будет чувствовать себя победителем.

Глава 16

Лэнгли

Штаб-квартира ЦРУ

Кабинет адмирала Кея

27 января 2005 г., 20:00

– Какая приятная неожиданность! Рад уважаемому гостю, рад необычайно! – Кей округлил ясные голубые глаза, выражение которых должно было засвидетельствовать искреннее оживление.

«Однообразен ты, как все американцы: в прошлый раз было то же самое, почти дословно. Когда же это было? А, неважно… Счет в мою пользу».

После «актерской» разминки встреча в глубоко упрятанном подземном бункере, как обычно, перешла в чисто деловое обсуждение.

– Думаю, ты владеешь достаточно полной информацией о двух последних провалах DЕA в Афганистане, – начал Рафи.

– Да, если в общих чертах, то вполне достаточно, – спокойно ответил Кей.

– Есть предположение, и небезосновательное, что причину обеих неудач стоит искать не среди людей, а среди железяк,

– Интересно, что это должно означать? – Адмирал саркастически улыбнулся, насторожив своей реакцией гостя, бывшего, ко всему прочему, очень даже неплохим психологом.

– Имею в виду гипотезу, связанную с существованием третьего варианта прибора-перехватчика.

– Предположим… – Спокойный ответ прозвучал подчеркнуто нейтрально и неопределенно. – Вы отрабатываете эту версию? А какое тебе, собственно, до этого дело? DЕA – наша спецслужба, и это наша обязанность о ней заботиться.

– Видишь ли, Ирвин, – Рафи перешел на более доверительный тон и назвал адмирала по имени, – это была твоя идея вернуть меня на службу, и по просьбе твоего президента мой премьер сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться. Я все время проверяю наши с вами связи, пытаясь понять, откуда может быть утечка. У нас в конторе зреет ощущение, что мы все время под «колпаком». Поэтому я отрабатываю несколько версий, но все они настолько деликатны, что не хотелось бы о них упоминать. Но то, что произошло в Афганистане, настораживает и направляет мысли в весьма определенное русло.

Рафи специально переборщил с описанием опасности, чтобы вызвать Кея на откровенность.

– Это ты напрасно… – Кей вскинул брови. – Если не позволять себе откровенно говорить на щекотливые темы, то какие же мы тогда союзники?

– Ну, хорошо… – Рафи несколько замялся. – Видишь ли… Скажи, ты вообще хорошо знаком с этим делом? – Кей утвердительно кивнул в ответ. – Так вот, есть предположение, что поставщик разведданных Мухаммеда работает также и на вас. Вернее, предположение, что кто-то из ваших сотрудников сдал информацию. – Рафи снова блефовал, и снова в абсолютно благородных целях. – В случае подтверждения такого хода событий можно было бы переложить ответственность за произошедшее на твоих людей. Скажем, я не имею в виду направленную санкционированную деятельность, но ведь кто-то из агентов может вести двойную игру?

Это прозвучало чересчур жестко, но другого способа разговорить Кея Рафи не видел. После услышанного от Гардина он тоже стал смотреть на проблему совсем другими глазами, но подтвердить существование «электронной куклы» у противника в данной ситуации мог только Кей.

– Не хотелось бы разочаровывать дорогого гостя, но придется… Ты промахнулся. Наша служба непричастна к провалам коммандос. – Кей усмехнулся. – Хотя, как ты понимаешь, мы имеем представление о том, что там делается внутри.

Такой ответ сам по себе стал итогом выбранной Рафи тактики, и он решил продолжать давление:

– Скажи все-таки, что ты думаешь о версии существования третьей копии?

Адмирал на секунду задумался.

– В принципе, твое предположение может получить подтверждение.

– То есть?..

– Не исключено, что подобная штука имеется у русской внешней разведки, СВР.

– И мне только сейчас становится известно, что такое возможно?!

Обычно уравновешенный, Рафи не мог сдержаться – покраснев, он задохнулся от гнева.

– Ну не сердись…

Кей немного покрутил головой, словно разминая затекшие мышцы шеи; похоже, он прикидывал, что еще может рассказать.

– Во-первых, это все-таки предположение, а не утверждение, во-вторых, у нас не было срочной необходимости оповещать вас об этом.

– Как же не было? – у Рафи нарастало ощущение, что они перестали понимать друг друга. – Тебе не кажется, что даже легкое подозрение в этом направлении обязало бы ввести нас в курс дела?

– Если бы ваша сторона проявила заинтересованность, тогда и дело получило бы соответствующее развитие, но вы же предпочли провести собственный анализ и не задавали вопросов. Я читал выписку ответа на запрос в Моссад об «электронной кукле», когда мы проводили расследование после этого трагического инцидента. Вы уверяли, что такого аппарата ни у кого быть не может! И мне понятен ваш ответ на запрос.

– Да, но кому в голову могло прийти такое? Инициатива с вашей стороны в данном случае была более чем необходима.

– Я думаю, ты все же неправильно кое-что понимаешь.

Возникла неловкая пауза. Затянись она – могло бы возникнуть противоречие между дружескими отношениями и соперничеством коллег, но Кей нарушил молчание первым:

– С тех пор как появилось подозрение по поводу русского варианта, при передаче особо секретной информации учитывается все, что может быть, перехвачено их аппаратом. Если, конечно, он действительно имеется. Остальное пускай просматривают, в этом часть нашей вечной игры.

Он искоса поглядывал на Рафи, а тот постепенно приходил в себя после вспышки гнева – во всяком случае, краснота с его лица почти совсем спала.

– Должен сказать, что в раскрытии себя ради такой фигуры, как Мухаммед, есть какое-то преувеличение. Или же мы не знаем его истинной цены.

Рафи не стал тратить времени на эмоции.

– Я могу узнать, каковы обстоятельства создания третьей копии? – поинтересовался он.

– Да, конечно… В 2000-м году, когда первый образец поступил на вооружение, у нас открылся доступ к множеству очень чувствительной для русских информации. И не только для русских.

– А как же потепление? – наивно спросил Рафи. – Ведь холодная война вроде бы закончилась?

Будто не заметив реплики коллеги, Кей с улыбкой продолжал:

– Пользовались ею осторожно, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Они стали догадываться, почувствовали утечку. Ведь у них еще со времен Афганской войны на севере страны полно сотрудников СВР. Северный альянс, контролирующий почти пятую часть территории страны, находится под русским влиянием.

Постепенно сформировалась ситуация, при которой оказалось невозможным скрывать суть дела. Русские стали догадываться, что их средства связи под наблюдением, хотя обычные средства отслеживания не выявили ни прослушивания, ни перехватов. Кто ищет, тот всегда найдет – особенно русские с их настойчивостью. И было принято решение раскрыться. Как ты понимаешь, речь шла не о настоящем оголении, а о том лишь, чтобы, как у нас говорят, «заслать дурочку»: подставить им значительно упрощенный, примитивный вариант настоящего прибора.

Понимаешь, мы сознательно пришли к выводу о бессмысленности дальнейшего сокрытия от русских факта существования «куклы». Мы чувствовали: они нервничают, зная, что находятся под контролем, хотя сами пока ничего реального доказать не могут. Но мы же их знаем – спутник и полет Гагарина нас здорово образумили. Сегодня у них ничего нет, а завтра появится, причем в таком виде, что мало не покажется. Наши аналитики в один голос уверяют, что существование «куклы» – это временной перевес в пять-шесть лет. Всем будет лучше, если они займутся ею, и пускай себе модернизируют и приспосабливают для своих целей.

Рафи вопросительно посмотрел на Кея.

– Блефуешь?

– Совсем даже нет, наоборот, налаживаем сотрудничество, ведь политики призывают к этому. У нас же нет генетической ненависти к русским. Так, соперничаем, правда, бывает, что и по-крупному.

– Хорошо, в тактическом плане вы выигрываете – это очевидно, а стратегически, на мой взгляд, никаких преимуществ нет, одни вопросы. Мне это напоминает бумагу, которая у тебя на столе: пока пишешь – она твоя, стоит подписать – улетает, получая свою самостоятельную жизнь.

– Неплохо подмечено, но железо имеет отличие от бумаг. Смотри, как все красиво получается… не понравится – дашь знать. Идея такая: подбрасываем «куклу», микрокод главного процессора с трудом, но читается. На случай копирования – а без него, ясно, как божий день, не обойтись, – этот микрокод становится вирусом и отслеживает все изменения, происходящие в процессоре, в том числе водит новые данные, которыми его снабдят русские. Понимаешь? По прошествии, скажем, года-двух нужно будет войти в лабораторию и посмотреть, что там наш вирус насобирал. Таким образом информация попадает к нам, а мы без труда отслеживаем все изменения, произошедшие в изделии. Просто и эффективно. Что скажешь?

– Понимать-то понимаю, но, как говорят русские, гладко было на бумаге… Надеюсь, не в карман подбрасывать собираетесь?

– Об этом позже. Мы провели достаточно сложную операцию, направленную на сокрытие возможностей истинной «куклы» и введение наших визави в заблуждение в отношении уровня – подчеркиваю, уровня! – решения разных проблем. Военных, даже политических, экономических, научно-технических и других, чтобы побудить их к таким решениям и действиям, которые были бы выгодны для нас, дезинформирующей стороны. Это, пожалуй, звучит, как азбучная истина разведки, но дело-то было затеяно нешуточное, не грех и освежить память!

– С этим я, конечно, не могу не согласиться, но разработчики дезинформационных мероприятий должны обладать развитым воображением, их способность продумывать и осуществлять эффективный обман напрямую зависит от творческого потенциала личности, создающей легенду. Этому нужно учиться у Ганса фон Альвенслебена с его визуализацией.

– Значит, мы думаем в одну сторону.

– Знаешь, я всегда учил своих людей и требовал от них досконально знать задачу по дезинформации, вплоть до каждого задействованного компонента. У каждого своя зона ответственности, и каждый знает концепцию оправданного риска в рамках собственной инициативы. Контрразведчик должен заботиться о конфиденциальности и внезапности операции. Я требовал учитывать возможности разведывательной системы противника и его предприятий, а также способы передачи информации, методику ее обработки, и наконец, задействовать психологические и культурно-социальные факторы, которые оказывают решающее влияние на принятие дезинформации.

– Хорошо учил. Нужно подумать, не отправить ли тебя в Лэнгли преподавать.

Вот такой скучный диалог состоялся между коллегами, много лет знающими друг друга.

– Ну да, а для начала не мешало бы проинформировать о некоторых замечательных возможностях вашей новой и такой вожделенной «куклы». Может, в моей многострадальной стране что-то да пригодится.

– Знаешь, о том, что я сейчас скажу, знаю только я, а теперь и ты. Во всех твоих упреках есть одна правда, которая и меня гложет, – мы ведем себя по отношению к вам как старший брат. Мы хотим, чтобы младший брат знал то-то, делал так-то. Это в корне неправильно и несправедливо. Вы моложе, умнее, и самое главное, полигоном для проверки всего нового служит ваше повседневное окружение и каждодневная борьба за существование государства. Узнай президент или конгресс о моих сегодняшних словах, возможно, завтра твой премьер-министр просил бы нашего президента дать мне поработать полгодика-год во имя безопасности Израиля. Непатриотичная речь, но, увы, ничего не могу с собой поделать: я хочу честно смотреть в твои глаза. Какого черта я должен скрывать от тебя возможности «куклы», напрямую связанные с вашей безопасностью? Возьми, например, последний вариант – в ней находится радиолокационная станция для обнаружения и опознания объектов, скрытых под землей или в стенах зданий. Конструкторам удалось получить достаточно четкое трехмерное изображение предметов, замурованных в кирпичные стены. В основу этого новшества был положен акустический метод выявления скрытых объектов, определения их формы и размеров. Особый интерес представляет то, что прибор видит объекты через железобетонные стены, регистрирует траектории движения, имеет систему радиомониторинга, «видит» радиочастоты объектов.

– Интересно, каков радиус действия устройства?

Кей хитро улыбнулся:

– «Вези прямо в свой Филадельфийский коридор». А вообще-то возможности «куклы» неизмеримо выше всем известного АВАКСа. Первоначально мы начали устанавливать «куклы» на «Апачи», пока не убедились, что это кормление слона из чайной ложки – прибор обладает огромным радиусом действия. Это практически спутник-шпион, но на земле.

– Какова наша роль в этом проекте?

Рафи понял, что с этой минуты начата совместная с ЦРУ операция по определению нахождения «электронной куклы» в России.

– Она, как всегда, активная. Я предлагаю тебе провести операцию по определению этого чуда электроники в Москве. О нашем интересе к этой проблеме россияне знают, о вас они подумают в последний момент, когда, скорее всего, будет уже поздно что-либо предпринимать.

– Хорошо, я согласен, – ответил Рафи, – но мне нужны все ваши материалы по этому делу.

– Рафи, я иногда тебя боюсь: только появится в голове мысль о кодировании операции, а ты тут как тут! Что ж, прекрасно, значит, «Подкидыш». Все интересующие тебя подробности для проведения операции ты получишь в ближайшие часы.

Рафи чувствовал себя не в своей тарелке. Сколько раз он убеждался в том, что Гардин никогда не ошибается в своих предчувствиях. «Веду себя с ним как старший брат с младшим!» – передразнив Кея, подумал он.

Вот так прошел сегодняшний раунд игры «в гости», то есть встреча адмирала Кея с Рафи. Решив не откладывать дело в долгий ящик и не дожидаясь следующих вопросов, Кей рассказал, как развивалась и закончилась операция «Подкидыш».

– Я правильно понял? – переспросил Рафи. – Вы решили показать русским, что и у вас есть «электронная кукла»?

– Да. Но, как обычно, работа по доведению аппарата до кондиций, которые мы имеем сегодня, заняла не один год. А прототип был значительно проще, значительно меньшей мощности. Его возможности заключались в способности перехватывать лишь некоторые специфические виды связи из всего многообразия существующих. К слову сказать, когда первые варианты прибора были установлены на «Апачи», за счет перехвата с последующей оперативной расшифровкой радиоданных они на некоторое время стали неуязвимы для противовоздушной обороны не только русских, но и всех остальных. Ведь даже недоработанный вариант – это намного больше, чем в то время изготовил кто-нибудь другой.

– Если не секрет, каким образом вы организовали запуск «дурочки»?

– Увы, в данной ситуации пришлось отказаться от обычной для нас установки беречь людей. Мы воспользовались самым простым, хотя и не самым гуманным методом – пришлось инсценировать падение своего вертолета… Для испытаний приборы установили на вертолетах, один из них и задействовали для дезинформации. Наш человек пришел к командиру эскадрильи, расположенной в Афганистане недалеко от Кабула, и открыто объявил ему, что тот должен подобрать из своих подчиненных экипаж, который не вернется с задания. Еще пятнадцать минут ушло на разъяснение деталей. К чести командира эскадры подполковника Хелси (его имя врезалось мне в память), он отказался выполнить приказ. Но прямой приказ выполняют сразу же, даже если приходится посылать людей на смерть. Таковы армейские законы. И все равно командир отказался его исполнять. За него, естественно, взялись, пригрозили судом, дали на размышление десять минут. Но он оказался «крепким орешком». Не согласился выбрать экипаж, ведь этих ребят он сам отбирал в летной школе, всех их знал лично, и не только их, но и их семьи. Более того, сам учил их летать в боевых условиях. У него за все время войны не было потерь! В общем, не видя выхода, Хелси пустил себе пулю в лоб. Ну а его заместитель, тут же назначенный на освободившееся место, распоряжение выполнил. Он летчиков не выбирал и не учил.

Далее все прошло в соответствии с замыслом и без осечек: «Апачи» вылетел на задание в район, контролируемый Северным альянсом, километров в двадцати от границы с Таджикистаном, и был сбит. Своими же, конечно… Шли парой, как всегда. Первый борт пилотировал Стив Лорри, второй – его друг капитан Боб Гаррисон. В толще облаков, закрывающих землю, неожиданно показалось «окно». Выскочили из облачности, и вдруг борт Лорри вспыхнул. Позже станет известно, что вертолет был сбит точным попаданием «Стингера». Со второго борта видели, как объятая пламенем машина, заваливаясь на правый бок, резко пошла вниз.

Истекающий кровью Лорри пытался вырвать машину из пике, но искалеченный вертолет не слушался. В грузовом отсеке ревел огонь. Командир еще не знал, что весь экипаж погиб и что выбросившийся с парашютом борттехник слишком рано раскрыл купол и попал под лопасти несущего винта…
Поняв, что ничего уже нельзя сделать, Стив вниз головой вывалился из кабины. Бывший десантник, он пошел на затяжной прыжок. Во-первых, чтобы его не догнал падающий вертолет, а во-вторых: медленно спускающийся парашютист – слишком хорошая мишень для душманов или тех, кто сбивал его вертолет. Они уже бежали к нему, их было около десятка. Четыреста метров, триста… Достав пистолет, Стив приготовился принять последний бой, но не успел. Погиб. А Гаррисон в это время решил атаковать, чтобы потом, воспользовавшись замешательством банды, подобрать тело друга. Дымные стрелы AGM -114 A понеслись навстречу моджахедам (а может быть, и хорошо, что не узнал, кто прятался под личиной моджахедов?), и вскоре все было кончено.
Военное радио не уступает сарафанному – через несколько минут после гибели вертолета в русской резидентуре стало известно о происшествии. Зная, что на вертолетах «Апачи» установлены приборы ведения электронной войны, русские быстро сообразили, что им прямо в руки идет возможность заполучить такой прибор. А русский резидент смекнул, что за получение образца нового вооружения его ждет не просто награда, а мгновенное повышение по службе, и сделал все возможное, чтобы операция удалась. Тут же задействовали группу спецназа СВР, которая пришла через Туркменистан. Американцы послали свой спецназ. В общем, счет пошел на минуты, и у разбившегося вертолета завязался кровопролитный и скоротечный бой. Позднее один из американских участников этого столкновения высказался по-солдатски прямо: «Нас почти что поимели». Хитро запутанные штабные планы американцев почему-то не учли возможности оказания вооруженного противодействия противником. Кстати, вооруженным не только легким оружием. И плюс еще утраченный фактор внезапности! Так провалилась операция «Подкидыш». С точки зрения американских военных, конечно.

Все, кто был посвящен в секрет происходившего, понимали, что цель достигнута – «кукла» обрела новых хозяев. Кроме отдельных досадных мелочей, все было продумано как надо: в схватке победил отряд русских. Русский резидент Воронин был на седьмом небе от счастья: о крушении «Апачи» ему доложил Молин, его человек в Афганистане, и сразу же отдал приказ группе спецназа. Еще бы – столько лет охотились за этими вертолетами, снабженными новейшим оборудованием для ведения электронных войн, и вот оно – лежит у него на столе! Значит, можно попрощаться с осточертевшим Афганистаном, а новые звездочки наверняка позволят занять достойный кабинет в столице. Вот так прибор попал в Москву.

Примерно через полгода наши службы получили подтверждение того, что русские более не сомневаются в равных с нами технических возможностях ведения авиационного радиошпионажа. Таким образом, мы своего добились и погибшие летчики отдали свои жизни не зря: еще несколько лет мы можем пользоваться своим неоспоримым преимуществом.

Собеседники помолчали, думая каждый о своем. Рафи сосредоточенно разминал сигару, не глядя на Кея, а тот рассеянно вертел в руках пустой стакан из-под минеральной воды, разглядывая так, словно увидел впервые. Не самые веселые вещи обсуждали два этих немолодых человека, немало повидавших на своем веку, но все равно оба они так и не научились равнодушно относиться к тому, что называют обезличенным словосочетанием «боевые потери».

– Подозрения по поводу возникновения качественного русского варианта нашей «куклы» появились у меня года полтора назад, – откашлявшись, продолжил Кей. – По многим косвенным признакам стало заметно, что они слишком много знают и стараются тщательно это скрыть. Ситуация перевернулась на все сто.

Мы приняли соответствующие меры безопасности по нескольким направлениям, но все упрятать невозможно! В частности, связь DЕA с ЦРУ и ФБР из некоторых принципиальных соображений осталась прежней, то есть без дополнительного прикрытия. По этому каналу они, видимо, и получили сведения о приходе агентов для захвата Мухаммеда.

Рафи продолжал молча разминать сигару, но его лицо из безмятежного стало отчетливо грозным.

– Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь, но попытайся хотя бы отчасти понять и нас: кто мог предполагать, что ради какого-то там Мухаммеда они пойдут на почти открытую демонстрацию своего секрета? По-видимому, мы недооценили этого примитивного человека…

Последнее сообщение сильно задело Рафи: он обменивается данными с союзниками, а те оставляют возможность практически без помех сливать ее врагу. Ведь имея такую технологию, русские без труда могли прочитать всю информацию, которая проходила между ЦРУ и Моссадом по обычным каналам связи. А среди прочего там могли быть сведения, позволяющие засветить заграничные источники! А это уже беда. Ведь сами эти источники – вполне конкретные живые люди, и они находятся на ключевых постах в своих государствах. И как на это реагировать?

Кей между тем продолжал:

– Полагаю, что русский вариант действительно существует, причем значительно усовершенствованный. Не исключено даже, что по некоторым параметрам он приближается к нашему или не уступает ему.

– Это с их-то материальными возможностями после перестройки?

– Да, представь себе… Не стоит судить об их возможностях по тому, что мы видим. Ни для кого не секрет, что в области исследований, связанных с военными разработками, их предприятия оснащены очень неплохо, а достижения в этой области часто не хуже, а иногда лучше наших.

– Но ведь речь идет о суперсовременных технологиях.

– Тебе, наверно, трудно поверить, но я с большой долей вероятности знаю, где этот прибор был доведен до кондиции.

– Это более чем интересно.

После упреков израильского коллеги Кей чувствовал некоторую неловкость, и сейчас, судя по всему, решил загладить ее.

– Основные работы проводились на кафедре магнитных полей Московского института квантовой физики. Сам институт заинтересовал нас много лет назад: его специалисты занимаются далеко не мирными делами под вполне мирной вывеской. Есть там такой профессор Стерин, который, как говорят, любит объединять вокруг себя молодежь смежных направлений. В его лабораториях прибор и доводили до нового уровня. Это мы поняли по заказам на оборудование, которые он делал. Наши аналитики сразу заподозрили, о чем идет речь. С тех пор как поступили сведения о получении его отделом большого заказа от СВР, мы выделили дополнительные средства для наблюдений. Там тоже денег не жалеют: крупные закупки оборудования, переманивание специалистов с других предприятий и тому подобное. Так что информация очень близка к достоверной.

– Можно узнать, почему вы не пошли до конца? Ведь по твоим же словам в главной программе заложен вирус?

– Ты прав, соблазн был, конечно. Но если сократить дистанцию и приблизиться вплотную к такой птице, как Стерин, станет очень жарко: он лично и все его дела охраняются по самым высоким стандартам. Ты же понимаешь, что так можно не только опалить себе крылья, но и совсем сгореть. Пока мы предпочитаем довольствоваться тем, что есть… Помимо всего прочего, существуют правила игры, которые диктует ситуация. Ну что, скажи мне, плохого в том, что тебе известно, какие из твоих каналов связи прослушиваются? Кстати, я был уверен, что ты придешь ко мне с этой проблемой, только не знал, когда именно.

Кей встал и достал из сейфа папку.

– Здесь все необходимые сведения о шести афганских генералах и двух саудовских офицерах связи. Все они торгуют или прикрывают торговлю наркотиками. И у всех очень хорошие связи с русскими спецслужбами. Вернее, с СВР. А аппарат заказывала именно эта организация. Вот почему я уверен, что это кто-то из них. Прощупай эту восьмерку. Думаю, найдешь то, что ищешь. Я же со своей стороны поддержу вас всеми возможными силами моей конторы. Но официально ты один. А учитывая, что с тобой Гардин, да еще и Альвенслебен поможет, я в успехе не сомневаюсь.

– Конечно, это большое преимущество в нашей вечной игре «в кошки-мышки»!
После всего услышанного Рафи хотелось сказать нечто совершенно иное, но он разумно решил не обострять отношения. Во всяком случае, пока…

* * *

– Сэр, что будете пить? Вода, вино, коньяк?

Рафи устало поднял голову, не сразу сообразив, что вопрос задала стюардесса, стоящая рядом.

– Двойной коньяк, – буркнул он и, спохватившись, добавил: – Пожалуйста…

Всю обратную дорогу он кипел от рассуждений, приправленных злостью. Кей, как всякий американец, убежденный в том, что сено к лошади не ходит, не пошевелил даже пальцем, хотя скорее всего догадывался о возможностях наркобаронов. В любом подобном случае – если, конечно, не дай бог, будущее готовит нам что-то похожее, – он поведет себя совершенно так же, что и доказали его слова. Не станет он навязываться с предложением о помощи никому, даже свои соотечественникам. Это ведь может бросить тень на его организацию и на величие американского флага, самого важного и самого лучшего в мире! Черт бы их побрал вместе с их формальностями и удушающей бесчеловечностью! Ведь можно было избежать жертв, можно…

А Леонид оказался на высоте. Молодец парень! Нет, ничего нового он не сказал, но эта его настойчивость, граничащая с наглостью, недопустимой в наших отношениях… Ведь не побоялся же, подставил себя! Такую кашу заварил! Причем не ради какой-то выгоды, а исключительно в интересах достижения разумного решения. А может, он просто испугался отправляться на задание, связанное со смертельным риском? Нет, вряд ли… Неспроста русских называют фанатиками дела. Неспроста…

Глава 17

Тель-Авив

Явочная квартира Моссада

29 января 2005 г., 20:00

– Что тебе сказать, Леонид? Ты оказался прав… – Рафи выглядел непривычно растерянным. – К большому сожалению, это так…

Услышать такие слова от Рафи – достижение. Он поздравил меня с верно выстроенной гипотезой и вовремя проявленной настойчивостью, граничащей с нахальством.

– Подробности появились какие-нибудь? – Лавры победителя в нашем принципиальном споре мне были совершенно безразличны, и это я пытался выразить сейчас своим поведением и тоном разговора.

– Узнаешь, сейчас узнаешь…

Рафи основательно уселся в любимое кресло, достал папку с документами и, словно не замечая меня, положил ее на журнальный столик.

– Скорее всего, русский образец аппарата производят в Московском научно-исследовательском институте квантовой физики, в лаборатории профессора Стерина на кафедре изучения аномалий электромагнитных полей. Вот тебе целая папка с документами. Здесь все, что собрала контора Кея. Посмотри. Если понадобятся дополнительные консультации – получишь. Я прочитал все, что они написали об этом деле, просмотрел все версии их аналитиков, и если это то, что я думаю, тебе необходимо проникнуть в лабораторию, скопировать эту программу, собрать все данные, которые собрал американский вирус, а в нее саму вставить новый вирус. Но это уже будет твоим решением, хотя мои предпосылки основаны на том, что каждый год все аппараты, имеющиеся в распоряжении СВР, перенастраивают с учетом всех улучшений за истекший период. У них десятки таких аппаратов раскиданы по всему свету, и за каждый кто-то отвечает головой, поэтому достать эту штуку обычным путем невозможно. Мы решили попытаться войти в центральный компьютер в лаборатории. Проникнуть туда обычным путем невозможно, разве что теоретически. Сам понимаешь, там высший уровень секретности, вход и выход только по биометрическим пропускам с отпечатками пальцев. Но это не все, самое главное впереди. Сама секретная комната, где стоит центральный сервер, имеет защиту в виде интеллектуальных алгоритмов, способных по фотографии кровеносных сосудов сетчатки глаза сопоставить двести пятьдесят показателей, которые невозможно подделать. Кроме профессора Стерина, в комнату имеют доступ всего три сотрудника.

Я усмехнулся, вспомнив русскую пословицу «не мытьем, так катаньем»: в этом мире нет ничего невозможного. Вернее, очень мало на этом свете вещей, которые сделать нельзя. Весь вопрос в усилии. По реакции Рафи я понял, что он со мной, кажется, согласен.

– Ты снова прав. Кое-какие наметки на тему, как туда попасть, мы имеем, – сказал он в ответ на удивление, видимо, читавшееся в моем взгляде.

– И какие? – спросил я, предчувствуя наличие очередной пакости.

– Самые что ни на есть современные, хотя подобные операции уже проводились. – Рафи скупо улыбнулся в ответ и, как обычно, положил передо мной толстую папку не меньше чем с сотней страниц документов.
Что ж, новое задание… Но пока не в Афганистане.

* * *

Итак, Рафи с Альвенслебеном поставили мне задачу проникнуть в лабораторию профессора Стерина и выкрасть компьютерную программу. Ту самую, которая фактически составляет начинку «электронной куклы». Моим боссам не терпелось увидеть ее, чтобы понять, как далеко ушли русские, ведь их программисты очень сильны в таких делах. Мне предстояло собрать материал по максимуму, узнав все, что возможно, о самой программе, получив информацию от вируса, вставленного в нее. А еще мне понадобится внести туда вирус, который будет информировать нас обо всех изменениях, происходящих в «электронной кукле», главным образом о ежегодном усовершенствовании программы. И тогда можно будет сказать, что все «куклы» на вооружении СВР под контролем.

На первом этапе операции мне предстояло встретиться в Цюрихе с предоставленным в мое распоряжение хакером. Он разработает для меня вирус, который я в свою очередь введу в программу, созданную в лаборатории Стерина. Предварительную информацию от специалистов Моссада я уже получил, но это было только поверхностное ознакомление с темой.

Неделю меня учили, что такое компьютерный вирус и с чем его едят. Меня познакомили с каталогом типов этих электронных паразитов, приносящих огромный материальный ущерб компаниям, активно использующим компьютер в своей деятельности. Еще я понял, что постоянное появление новых вирусов дает разработчикам антивирусных программ постоянную и неслабую финансовую перспективу. В итоге у меня создалось впечатление, что вирусы создают те же самые люди, которые разрабатывают антивирусные программы, и наиболее продвинутые компьютерные гении всегда находятся в зоне интересов спецслужб. Ребята, готовившие меня, серьезно разбирались во всей этой кухне, но тем не менее создать что-либо подходящее для «куклы» было делом не их компетенции. В «куклу» для защиты основной программы ввели параллельную защитную антивирусную программу, которая запоминала состояние файловой системы. Это давало ей возможность делать анализ изменений. Любое действие вируса по копированию или включению новых, незапланированных команд сразу фиксировалось. На профессиональном языке такая программа называется «Ревизор». Но туда вставили еще и защитную программу «Сторож». Она отслеживает потенциально опасные для основной программы операции и запрашивает оператора: «Нужно ли это делать?» И тогда человек разрешает или запрещает данную операцию.

Эти две программы были естественным дополнением к обычным антивирусным программам, способным выявлять десятки тысяч вирусов, так что обычный подход в данной ситуации казался неприемлемым. Попасть в лабораторию обычным путем, как сказал Рафи, не представлялось возможным, поэтому он придумал для меня пропуск. Необычный, естественно.

Только три человека имели доступ в комнату, где стоял центральный компьютер. Главный программист – высокий худощавый мужчина, на вид лет тридцати, с ясными голубыми глазами и светлыми волосами. Виталий Кован происходил из семьи латышей, верно служивших революции. Его дед, латышский стрелок, после революции остался в Москве и служил в ЧК. Да и все члены его семьи при социализме занимали серьезные посты, в их родне числился даже замминистра торговли и промышленности и немало партийных функционеров разного уровня. Сам Кован не имел никаких организаторских способностей; он отличался от своих родственников тем, что не стал занимать какой-нибудь важный чиновничий пост, используя семейные связи. Виталий был компьютерным гением и с десяти лет большую часть времени проводил за экраном этой современной игрушки. В девяностые годы иметь компьютер в доме могли только очень состоятельные и влиятельные люди, ведь в те времена такие игрушки стоили очень дорого, да и достать их могли только те, кто имел доступ к таким товарам, что тоже было совсем непросто.

Кована не интересовало ничего, кроме компьютерных дел, ходили слухи, что еще совсем молодым он увлекался хакерством и взломал не один особо секретный код, что в конечном счете и решило его судьбу. Хорошо зная английский язык, он решил взломать банк данных одной из американских секретных служб. И взломал! Но не учел одного – охранять свои компьютерные секреты американцы поставили таких же, как и он, хакеров, которых выловили у себя. В 2005 году в Пентагоне официально служили шестьдесят хакеров, и все – большие профессионалы. Как правило, это увлеченные компьютером ребята, которых поймали на взломе какой-нибудь секретной базы данных. Многие из них страдали синдромом Аспрагера, состоянием, когда человек обсессивно-компульсивно (как говорят психиатры) занимается чем-либо, включая мелочи, которые другим кажутся абсолютно неважными. Их отыскивали специалисты службы безопасности Пентагона, этой одной из самых секретных спецслужб, занимающейся розыском агентов, проникших в святая святых обороны США. Сначала таких ребят проверяли, и если они не представляли из себя ничего особенного, то несчастный отвечал по всей строгости закона. А законы в США суровые: взломавший файлы Пентагона и проникший в них хакер мог получить до двадцати лет тюремного заключения. Если же пентагоновцы приходили к выводу, что человека, обладающего талантом такого уровня, жаль держать в тюрьме, ему делали предложение, от которого не принято отказываться, вернее, невозможно. Так ребята начинали официальную службу. Вот эти-то ребята в свое время Виталика и отследили, но русские своего не выдали и, подобно американцам, решили использовать в своих целях. Вначале он выполнил несколько работ для службы безопасности, затем его направили поохотиться за такими же, как и он сам, только менее способными и удачливыми. В конечном счете Кована направили в лабораторию Стерина и стали поручать ему компьютерные разработки повышенной сложности. Как правило, он сам предлагал основной алгоритм программы и сам же ее разрабатывал. Обычно в таких делах присутствует масса деталей технического толка, ими занимались два верных помощника Виталия. Стас Пилсонский – сорокалетний инженер, внешне полный антипод своего босса, как раз не был компьютерным гением и любил технические детали, которые с удовольствием и тщанием доводил до совершенства. Светлане Гарт исполнилось сорок два. Очень симпатичная женщина, хакером она считалась тоже среднего уровня, зато очень удачно дополняла Кована, делая для него всю подготовительную работу перед написанием программ. Она сработалась и со Стасом, помогая ему оттачивать программы, написанные боссом, и не мешая в продвижении проекта. Глядя на ее фотографию, трудно было не влюбиться. Холеная дама с открытым взглядом, немного бледной кожей и выразительными зелеными глазами. Хороша, ничего не скажешь! Рафи тоже так считал.

Наше совместное мнение и определило стратегию подхода. Начальник мой резонно решил, что таким взглядом может обладать только женщина, жаждущая любви, и решил применить метод Маркуса Вольфа, знаменитого начальника восточногерманской секретной службы «Штази». В пятидесятых годах он разработал систему соблазнения старших сотрудниц различных министерств Западной Германии. Операция эта была названа «Ромео». На каждую женщину заводилось досье, изучались ее привычки, включая сексуальные. Определялись ее бывшие любовники. К ним подсылали агентов, которые выпытывали у них всю необходимую информацию. Конечно, ребятам объясняли, что делается это в целях национальной безопасности, где болтовня неуместна, и все они молчали, явно не желая попасть на дополнительный «недружелюбный» допрос. Если же о сексуальных наклонностях дамы узнать не удавалось – ведь многие из них были одинокими – то засылался агент для кратковременных связей. Изучался распорядок дня, предпочтения, интеллектуальные наклонности и все прочие подобные детали. В расчет брались только незамужние женщины. Под их потребности и склонности подбирался соответствующий партнер, который начинал классически соблазнять женщину.

Перед началом операции агентура знала о женщине больше, чем ее самые близкие родственники. Однако соблазнитель не должен был обладать внешностью голливудского актера; прояви такой кавалер внезапный интерес к одинокой невыразительной даме, это могло бы вызвать подозрение,

Все женщины были после тридцати, с неудавшейся личной жизнью, признавшиеся себе, что ждать от этой жизни нечего, и полностью отдавшиеся работе. А тут вдруг появляется «принц», причем именно тот, о котором дама мечтала всю свою жизнь! Конечно, любая влюбится и потеряет голову! Метод Вольфа основывался на теории готовности к любви и ее необходимости для любого человека.

Оказалось, что есть и такая теория и основана она на известной биологической концепции любви. А профессионалы, специально подготовленные для роли кавалера, головки дамские, конечно, кружили. Ведь женщина может страдать только от недостатка мужского внимания, а не от его избытка. В большинстве случаев даже играли свадьбы, а через несколько месяцев кавалер начинал плакаться своей подружке или жене, что его раскрыло ЦРУ или МI-6 как бывшего нацистского офицера и он поставлен в безвыходное положение: либо будет поставлять информацию из министерства, в котором его подруга или жена работала, либо его – в тюрягу. Конечно, только любимая женщина и может его, бедолагу, спасти.

Список вопросов всегда был готов заранее. Для начала он включал самые обычные данные о деятельности министерства, никаких секретов там не было, и большинство дам, пытаясь спасти свой с таким трудом и после стольких лет одиночества построенный семейный очаг, сразу соглашались на сотрудничество. Постепенно вопросы становились все сложнее, уровень секретности тоже рос, и лишь через некоторое время бедные женщины начинали понимать, что их водят за нос. Как правило, понимание приходило поздно, если приходило вообще: они выдавали информацию секретным службам. А это всегда шпионаж, даже если это секретная служба союзников твоего государства. За шпионаж, как известно, полагается наказание, и серьезное. В общем, как правило, все дамы продолжали поставлять требуемую информацию.

Конечно, случались и срывы. По признанию самого Вольфа, которое я прочитал в подготовленном мне материале, некоторые операции терпели крах из-за того, что люди по-настоящему влюблялись друг в друга, и тогда их уже нельзя было контролировать. Агенты, выбранные на роль Ромео, отказывались выполнять приказы, несмотря на опасность. Но система работала эффективно, настолько эффективно, что впоследствии, если обнаруживался чиновник-гомосексуал, соблазн завербовать его преобладал, и к нему также посылали агента, но уже нетрадиционной ориентации. Это сегодня быть ненатуралом модно, ведь их меньшинство, а в демократическом мире система требует защиты меньшинства. И защищать это меньшинство очень даже почетно. В те же послевоенные годы за гомосексуализм полагалась тюрьма. Но что не сделаешь для благого дела? Так работала система Маркуса Вольфа в восточногерманской «Штази».

Вот и мне уготовили роль такого «Ромео». Согласно плану Рафи я должен был соблазнить Светлану, но не для того, чтобы выпытывать ее служебные секреты. Это слишком сложно, может занять массу времени, да и опасно. Мне было необходимо затащить ее в постель, усыпить, снять отпечатки пальцев и сделать снимок роговицы глаз. Затем, пока она спит, проникнуть в лабораторию, войти в главный компьютер так, чтобы никто об этом не догадался, и незаметно уйти из здания института. Задание хоть и непростое, но понятное и принципиально выполнимое. А непростое потому, что Светлана была замужем и к ней требовался другой подход. Домашний очаг у нее имелся, ей были интересны приключения. И вот по плану я должен был предоставить ей эти, как мы считали, желанные приключения.

В течение десяти дней мы разработали план действия. Первым делом послали группу наблюдения, следившую за каждым шагом моей будущей любовницы. Затем за ее квартирой начали тотальное наблюдение, включая сканеры, которые по микродрожанию стекол в квартире записывали каждый произнесенный там звук. В доме напротив сняли квартиру, и из ее окон записывалось на пленку все происходящее в доме Светланы. В общем, началась обычная подготовительная работа по сбору информации. Чьи это были группы – Хранителей или Моссада, – я не знал. В наших делах чем меньше знаешь, тем лучше. Но то, что эти двое с моей подачи работали вместе, я уже понял. Судя по ответам на вопросы, которые я задавал то Рафи, то Альвенслебену, чувствовалась координация. Хотя какая мне разница?

Тем временем я отправился на встречу с хакером, который был должен создать вирус, предназначенный для разрушения русской программы.

Глава 18

Цюрих

Явочная квартира ордена Хранителей

19 февраля 2005 г., 19:30

Приехав в Цюрих, я начал действовать в строгом соответствии с инструкцией ухода от слежки – от центральной автобусной станции поехал на трамвае в сторону озера, доехал до Параденплац, свернул налево и углубился в старый город, ориентируясь на шпиль Церкви. Двигаясь по маленьким и кривеньким, но очень нарядным улочкам, добрался до колокольни. Здесь и проверился: все было чисто. Затем я двинулся во Фраумюнстер, где по замыслу авторов инструкции должен был проникнуться исключительной важностью своей миссии. Здесь гениальный Марк Шагал создал пять неповторимых витражей, описывающих сотворение мира. Как обычный турист, я стоял в церкви, чувствуя потрясение от небесной красоты витражей. В такие минуты в голову приходят мысли о вечности земного бытия, и меня они в старинной цюрихской Фраумюнстер тоже не миновали.

Затем еще пару часов я побродил по городу, проверяя наличие слежки, несколько раз менял такси и номера трамваев. Убедившись, что все чисто, отправился по нужному адресу. Там, к моему большому удивлению, меня встретил мальчик. Несколько обескураженный необходимостью объясняться, я уже собрался попросить его позвать родителей, как вдруг услышал:

– Вам не следует удивляться тому, в ком вы нуждаетесь.

Как бы это выразиться поинтеллигентнее… Передо мной стоял лопоухий мальчишка с непропорционально большой головой и длинными руками, худющий, лет тринадцати-четырнадцати на вид. Его выразительные карие глаза смотрели на меня пристально, даже не моргая.

– Как вам понравился Шагал? Его искусство сохранило на все времена бесследно исчезнувший мир, не так ли? – Казалось, я услышал не вопрос, а по меньшей мере утверждение, исходящее от искусствоведа.

– Да, конечно, мне приходилось видеть и другие работы художника, особенное впечатление на меня произвели картины «Большой цирк» и «Муза. Явление».

Почему-то я заговорил как студент на экзамене. «Мой» хакер с еще большим интересом посмотрел на меня, а потом поинтересовался, на каком языке я предпочитаю говорить.

– На английском.

– Никакой проблемы. Просто я думал, что иврит будет для вас легче, – ответил «ребенок» на языке, которым пользуются только на Святой земле.

«Ничего себе! – подумал я. – На скольких же языках он разговаривает?»

– На восьми я могу общаться, – будто прочитав мои мысли, произнес мальчишка. – А еще на восьми читаю, пишу и разговариваю абсолютно одинаково.

Так произошло наше знакомство. Парнишка оказался очень деловитым и ничего не говорил просто так. Пригласив меня пройти в его рабочий кабинет, он вежливо, очень по-деловому начал совсем говорить совсем в ином тоне, как абсолютно взрослый человек:

– Обычная процедура входа в компьютер и сброса информации тут не поможет. Необходимо внести вирус в какую-нибудь «куклу», иначе защита определит чужеродное подключение и блокирует его.

«С одной стороны, это было нехорошо, ведь мы не знали, у кого есть такая «кукла». А с другой стороны, не придется проникать в лабораторию, и это неплохо».

И опять мальчишка, словно прочитав мои мысли, произнес:

– В любом варианте нужно будет вставить вирус в головной компьютер в лаборатории. Кстати, снять собранные им за эти годы данные можно только оттуда. Но мы сделаем это как вставку дополнительной антивирусной программы. Она задействует сама себя только через месяц и только если получит соответствующий сигнал от одной из «кукол». Тогда наш вирус будет работать как вирус-компаньон. Он не нарушит порядка работы оригинальной программы, а переместит ее, то есть заставит выполнить ход по указанию антивирусной программы и, таким образом, не раскроет действия. Раскрытые пароли и содержание основной программы будут записаны и оставлены в файле. Так что ни «Ревизор», ни «Сторож» ничего не обнаружат, ведь передачи информации не произойдет. Но это означает, что примерно через два-три месяца после задействования нашего вируса придется снова войти в головной компьютер и под видом проверки снять то, что вирус «отложил» в сторону.

Слушая все это, я был ошеломлен. Ход мыслей мальчишки, манера анализа, рассуждения – все было гениально. Я впервые встретился с ребенком индиго, а то, что это именно такой мальчик, мне сказали заранее.

«Интересно, что это за дети?» – задумался я и сам себе ответил, вспомнив прочитанное: «Дети индиго приходят в этот мир со своими намерениями и талантами, которые отчетливо проявляются с момента рождения. Они могут впитывать знания, как губка, особенно если им нравится предмет, изучение которого обеспечивает им более высокий уровень развития в области их интересов. Они реагируют наилучшим образом, если вы ведете себя с ними как с уважаемыми взрослыми.

Некоторые специалисты полагают, что дети индиго несут в себе небесные послания, недоступные пока нашему пониманию. Они помогают нам в поисках истины, смысла жизни, познании мира. Таких детей можно отличить по выражению глаз, настолько ясно читается в них мудрость и осознанность.

Фактически ребенок индиго обладает новыми необычными психологическими характеристиками и моделями поведения. Родителям и учителям, да и просто взрослым людям, окружающим маленького гения, приходится учиться общаться с ним. Стандартные педагогические приемы к таким детям неприменимы, а жить с ребенком, который заведомо умнее тебя, очень непросто. К тому же таких ребятишек совершенно не интересуют обычные детские развлечения, а занятия, по-настоящему их увлекающие, порой совсем непонятны их родителям…»
Вот и я прообщался с таким чудо-ребенком всего около часа, но встреча с ним стала одной из самых познавательных за всю мою карьеру, не говоря уже о впечатлении, которое произвело на меня наше общение.
Обратный путь, как обычно, оказался намного легче, и уже на другой день я вернулся к Марине. Моей Марине. Как же не хочу я никуда от нее не уезжать! Но бездействие в моей работе исключено, да и сам я сойду с ума от ничегонеделания. Как всегда после разлуки мы почти сутки не вылезали из постели и пролежали бы там еще, но уже через день я получил указание прибыть на явочную квартиру в Тель-Авиве. Служба есть служба! И нормированный рабочий день – тоже не для меня.

А вызвали меня для ознакомления с результатами слежки за Светланой Гарт. Первая поступившая информация касалась ее привычек. Я так и не понял, почему вызов оказался срочным, но солдат не спрашивает, почему да как ему отдают приказы.

В быту Светлана оказалась обычной женщиной, привыкшей дважды в неделю делать покупки в районном супермаркете. Раз в неделю она встречалась с подругами: все они жили в престижном доме на улице Рудникова, вместе ходили в кино или играли в бридж. Еще одна привычка: перед работой, куда Светлана шла к девяти утра, она выгуливала свою любимую собачку, пуделя Машку, всегда хорошо расчесанную и вымытую. Пуделиха тоже любила свою хозяйку и постоянно, видимо из ревности, лаяла на каждого, кто к ней приближался. Обычная такая собачка, симпатичная и дурашливая, как все пудельки. Так в гавканье обычно и проходила ежедневная утренняя прогулка Светланы.

Через неделю начала поступать информация из квартиры. Я прочитывал записи всех телефонных разговоров Светланы, на каждого абонента тут же открывалось досье, и объект изучался. Света оказалась очень общительной, любила поболтать с друзьями, каковых у нее оказалось довольно много. Постепенно я узнал всех ее родственников, знакомых и коллег. Я заметил, что по телефону она никогда не говорила о своей работе, и даже если мама спрашивала, как дела на службе, Светлана умело уходила от ответа. Чувствовалась выучка. Ну, это даже к лучшему. Точно знаешь, с кем работаешь.

Через три недели поступили данные из спальни, и ничего особо интересного не оказалось. Супруги давно привыкли друг к другу, сексом занимались примерно раз в неделю, причем не очень интенсивно. Как говорится, «для галочки». Конечно, они женаты уже пятнадцать лет, и романтическая любовь, свойственная зарождающимся отношениям, давно уже эту пару покинула. Романтика движет почти всеми молодыми людьми, и никто не знает, что толкает их друг к другу – любовь или сексуальное влечение, ведь и то и другое в равной степени может быть чувством страстным и поглощающим. Провести грань в такой ситуации почти невозможно. В начале отношений влюбленные обожают и желают друг друга, но какую бы форму ни принимала романтическая любовь и какой бы силы она не была – это состояние проходящее, и большинство сексологов считают, что длительность такого периода не может превышать трех-пяти лет. И объяснение этому очень прозаическое: будучи влюблены, мы находимся в состоянии эйфории. Выделение гормональных веществ, ответственных за поддержание организма в этом состоянии, не может оставаться стабильно долгим. Уровень этих веществ после достижения пика падает и приходит к более низкому стабильному показателю. Вот тогда-то романтическая любовь переходит в любовь-дружбу, любовь товарищескую. Или же любовь уходит, размытая мелкими житейскими невзгодами, и тогда бывшие влюбленные начинают искать друг в друге несовершенства, которых прежде не замечали. Вместо прежнего интереса появляется скука и нетерпение, или же начинается борьба: кто главный, кто лидер? Это всегда кончается плохо.

Если же романтика переходит в любовь-дружбу, то недостатки никто не ищет, а продолжает их не замечать, понимая, что идеальных людей не бывает. Партнеры продолжают сексуальные отношения, как правило, уже не так часто и не столь эмоционально, но им это доставляет удовольствие и удовлетворяет. Для таких ровных отношений, конечно, надобно настоящее взаимопонимание. Как правило, это случается с людьми примерно одного социально-экономического уровня и не случается, если люди из разных прослоек общества. Любовь-дружба – чувство менее бурное и более предсказуемое, чем романтика, и поэтому считается более надежным. Подобное чувство не предполагает абсолютного собственничества, налагает меньше взаимных обязательств, что позволяет обоим жить своей жизнью, работать, растить детей. Короче говоря – эта любовь в противовес романтической, часто построенной на идеалах и фантазиях, более стабильна и реальна.

Светлана с мужем не были исключением: оба ученые, интеллектуалы, как и большинство их друзей и родных. Сначала мы заподозрили роман на стороне у ее сорокапятилетнего супруга, профессора кафедры экономики МГУ. Больно уж видный мужчина – женщины мимо таких не проходят, а устоять перед соблазном подавляющее количество мужиков не способны, особенно в этом возрасте. Как известно, миром мужчин движут женщины и деньги, причем, как правило, женщины на первом месте. Все остальное – интерпретация. Но в нашем случае постоянное наблюдение ничего не подтвердило: муж Светлане верен, привык много времени проводить на работе, а их дом, похоже, вполне его удовлетворял. Даже в дружеской компании, если заходили разговоры на тему разводов и измен, наш профессор обычно отмалчивался, изредка произнося пару фраз из вежливости. А вот Светлана – совсем другое. Любовника у нее не было, но с подружками она постоянно судачила о мужчинах и романах. У нее явно присутствовал синдром готовности к любви. Синдром этот, по объяснениям моих наставников, проявляется, когда мужчина или женщина готовы к проявлению сильных чувств. Влюбиться просто так невозможно: после закончившихся романтических отношений должно пройти по крайней мере пять-шесть лет, и только тогда организм физиологически может выдержать сильную эмоциональную нагрузку. У Светланы же сильные ощущения закончились очень давно. Словом, именно это мне и было нужно: передо мной открывалось плодотворное поле деятельности.

Так прошли два месяца постоянного наблюдения. Теперь, когда мы знали о личной жизни Светланы все до мельчайших подробностей, настала моя очередь действовать. Весь последний месяц приставленный ко мне сексолог в подробностях растолковывал суть взаимодействия полов, химии любви и ее биологической подоплеки. Оказалось, что маленькая молекула фенилэтиламина, выделяемая гипоталамусом – задней частью мозга, отвечает за наши «амурные дела». Молекула эта распространяется на расстояние пяти-шести метров вокруг нас. Эту ауру можно было бы назвать запахом, но наше обоняние его не воспринимает, хотя молекула «работает» по тому же принципу. И влечение между людьми наступает именно тогда, когда молекула одного человека химически подходит молекуле другого. Возникает химическая реакция, и люди тянутся друг к другу. А когда мужчина тянется к женщине, а она – к мужчине, то им нужно только уединение, и более ничего.
Из воздуха в непосредственной близости от Светланы ребята из группы наблюдения взяли несколько проб, а химики из них выделили состав ее феромона, затем подобрали химически согласующуюся с ним формулу и сделали для меня специальные духи. Теперь мне требовалось только приблизиться к ней на расстояние двух-трех метров, а остальное сделает химическая реакция. Ее ко мне просто потянет, причем само влечение окажется спонтанным и ничем не объяснимым. Все как в природе. Правда, мне понадобится еще одно умение: всем своим поведением вызывать у женщины только положительные эмоции, а ни в коем случае не антагонизм. Я уже продумал, как это сделать. Ведь любая женщина подсознательно чувствует, что физиологические изменения не за горами, и всеми силами пытается остановить ускользающее время или использовать его. Значит, ей нужна любовная связь. В сущности, она нужна всем, и мужчинам, и женщинам, только люди часто не отдают себе в этом отчета.

Глава 19

Москва

ул. Рудникова, 12

3 апреля 2005 г., 8:30

План был разработан, в соответствии с чем одним ясным солнечным утром я сидел в скверике. Облокотившись на спинку видавшей виды скамейки и положив ногу на ногу, я ждал, когда Светлана выйдет на прогулку со своей Машкой. Я специально сел поближе к дорожке, где они прогуливались. Светлана как обычно вышла без двадцати минут восемь. Машка весело запрыгала по дорожке и побежала проведать свою любимую скамейку. Увидев чужого, она подозрительно посмотрела на меня и разразилась оглушительным лаем. Тем самым, которым она заливалась каждое утро, если кто-то из прохожих осмеливался слишком близко подойти к ее хозяйке.

«Ага, – подумал я, – лаять не отучили, но пудель все равно изумительный!»

Отскочив в сторону, как мячик для пинг-понга, пуделиха тут же вернулась обратно и уставилась на меня круглыми агатовыми глазами, смешно наклоняя кучерявую головку то в одну, то в другую в сторону. Я встал, наклонился к собачке и стал объяснять ей, что она настоящая красавица, а ее стрижку «подо льва» изобрела французская королева Мария Антуанетта, обожавшая пуделей и пожелавшая таким образом отдать дань моде на вычурные прически и одежды придворных той поры. От неожиданности собачка остановилась, а я, глядя ей прямо в глаза-пуговки, спокойно продолжил объяснять, что она упустила из виду следующее обстоятельство: зарплата пуделя и сторожевого пса одна и та же, и ей нет никакого резона терять силы на гавканье.

Удивленная Машка перестала гавкать, ведь раньше ей никто ничего не объяснял. В лучшем случае из-за своего оглушительного лая она заслуживала только окрики и недовольство. Закончив свою вступительную речь, я замолчал, но продолжал смотреть Машке прямо в глаза. Собака в свою очередь внимательно глядела на меня своими мутноватыми пуговками, явно пытаясь понять, как себя вести. Затем присела на задние лапки и подползла ко мне.

Я услышал аплодисменты и – то, чего и добивался, – заразительный женский смех.

– Ой, не могу: чтобы моя Машка подползла на пузе? Браво-браво! Что вы ей нашептали?

Светлана смеялась. Я улыбнулся в ответ:

– Это мое маленькое открытие в отношении животных, так сказать, экспресс-дрессировка, чтобы собачка угомонилась и перестала шуметь. Не хочется слышать лая в такое прекрасное утро!

– Интересно, и часто вам приходиться использовать свое открытие?

– Да, нет, я просто много чего знаю о животных.

– И о пуделях знаете?

– Разумеется. Могу историю породы рассказать, описать стандарты, уход. У вас, кстати, прелестная собачка, но ее нужно показать врачу, мне показалось, что в левом ухе ей что-то мешает. А когда придете к ветеринару, попросите, чтобы он посмотрел ее зубы, если хотите, чтобы ваша собака прожила много больше, чем обычные пятнадцать-шестнадцать лет. Кроме того, – я начал поражать воображение Светланы своими познаниями в собачьих делах, – у нее катаракта, – и показал на правый глаз Машки, уже замутненный и не такой блестящий, как левый. – Знаете ли, почти 70 % пуделей страдают от этого недуга, они к нему генетически предрасположены.

Светлана слушала меня очень внимательно; похоже, я затронул интересующую ее тему и, судя по реакции, вызвал ее симпатию. Что ж, на первый раз достаточно. Раскланявшись, я удалился, между делом сообщив, что живу в двух кварталах отсюда и сейчас иду на работу, просто решил немного посидеть и подышать воздухом. На этом мы и расстались.

Теперь требовалось организовать следующую встречу, но уже в другом месте и по иному поводу. Впрочем, это не так уж и трудно, поскольку информации о привычках и расписании Светланы у меня было предостаточно.

Прождав четыре дня, дабы не вызвать подозрения, я «случайно» столкнулся с моим объектом разработки, когда она выходила из метро, возвращаясь с работы. Она сразу узнала меня, приветливо улыбнувшись в ответ на мое приветствие. Я подошел к ней, сказал несколько слов о том, как удачно мы встретились – ведь я нашел статью о катаракте у пуделей. Светлана искренне обрадовалась новости, ведь о ее любимой Машке, судя по всему, никто больше не заботился. Мы обменялись номерами телефонов, и я обещал позвонить через пару дней, как только немного освобожусь от служебных обязанностей.

Этого свидания я ждал с нетерпением, очень уж хотелось побыстрее закончить задание и вернуться к Марине. Мне не нравилось надолго оставлять ее одну, ведь я любил эту самую родную на свете женщину. А может, думал, что любил, ведь рабби объяснял, что закон абсолютной любви, взаимозависимости, внимания, заботы, инстинктивной, природной, неосознанной на уровне человека, не выполняется. Иначе говоря, не выполняется закон альтруизма – высший закон природы. И только если мы научимся относиться ко всем и вся в соответствии с этим законом, то есть осознаем, что все мы одинаковы, взаимосвязаны, все обладаем одним сердцем, одной душой, одними мыслями, то наше присутствие и участие в природе станет правильным, интегрированным. Сегодня нам все больше и больше открывается истина, гласящая, что мир – это маленькая (но в нашем восприятии – глобальная) деревня, где все мы зависим друг от друга. Являясь частью природы, мы своими не всегда правильными действиями наносим этой интеграции огромный вред, и он возвращается к нам в виде отрицательного воздействия природы. Взять хотя бы землетрясения, цунами, тропические ливни и прочие природные катастрофы! Биологи говорят о том, что функционирование любого организма, его существование и развитие основаны на полном интегральном взаимодействии его элементов. В соответствии с этим законом каждая клетка заботится о жизнедеятельности всего тела, о поддержании его жизнеспособности и здоровья. Все, что телу необходимо, клетка выполняет автоматически, подчиняясь даже приказу о самоуничтожении, ведь как только клетка отработала свой ресурс, отключается программа ее жизнедеятельности. Если же посмотреть на биологическую жизнь с точки зрения всеобщего закона природы, закона соединения, гомеостазиса, то мы увидим, что природа действует только исходя из самосохранения, самоподдержания и саморазвития до определенного уровня и не принимает во внимание возможность существования и развития отдельных частей. Этот закон интегрального взаимодействия, интегральных взаимосвязей между элементами определяет существование всех уровней природы. Посмотрев же на человека, мы обнаруживаем его полную противоположность этому базисному закону – основному закону природы, где частица служит целому. Я не говорю о существовании человека на уровне, где организм функционирует как животное тело и естественно подчиняется законам природы. Я имею в виду уровень духовный.

Последний год, когда мы с Мариной стали жить вместе, я понял, что не просто люблю ее. Это нечто большее. Как объяснял рабби, любовь – это не получение наслаждения от кого-то, а отдача. Евангельские слова «Возлюби ближнего, как самого себя» означают умение наполнить жизнь ближнего тем, что он желает. Так выражается чувство, которое называется любовью. А если ты получаешь эту любовь, чем делаешь приятное любимому человеку, то твое получение – ради отдачи твоей любви ему.

Любовь – очень сложное свойство, которому надо обучать. Каббала этим тоже занимается. Ведь любовь – это жизнь, а Каббала по определению есть наука о жизни. Самое главное каббалистское правило – уметь любить ближнего как себя. Достигая такого умения, мы делаем возможной нашу интеграцию в миры духовные. Это и называется истинной любовью. А мы привыкли называть любовью договор между двумя людьми, просто использующими один другого. Например, свадьба в иудействе, да и в других религиях, – экономический союз. Весь наш мир построен на эгоизме, который нужно искоренять. Ведь мы то ссоримся, то миримся, нас связывают общие дети, мы существуем, как партнеры по квартире… Это все что угодно, но только не любовь.

Настоящим мужем и женой могут стать только те, кто, духовно работая над собой, поднимается до уровня взаимной отдачи. Согласно Каббале, единица измерения любви – это единица измерения самопожертвования, самоотдачи с целью наполнить любимого счастьем. Вот и Марина вызывает у меня исключительно положительные эмоции, и все мои ощущению по отношению к ней совпадали с моими знаниями. Каббалисты утверждают, что духовно развитая женщина заметно влияет на своего мужа, желает он того или нет. Мужчины прислушиваются к таким женщинам, подсознательно чувствуя, что они направляют их на духовный путь. В такой паре жена компенсирует мужа духовно, а мужчина ее – на животном уровне, но женщина получает от их отношений и духовное наполнение. Ведь родившись в нашем мире, человек обязан изменить свои устремления, направить свое сердце с эгоистического пути на альтруистический. Это цель жизненного процесса, которую поставил перед нами Творец. Для этого Он сотворил нас и отправил сюда, в этот грешный мир – на исправление. Полная же замена эгоистических желаний на альтруистические и называется концом исправления. Достичь этого обязан каждый в отдельности и человечество в целом. И до тех пор, пока человек не достигнет такого состояния, его душа будет вновь опускаться в этот мир, а он – рождаться еще и еще раз, пока не поймет своей цели и на практике не претворит ее в жизнь. Методика этого исправления и называется Каббалой. Со Светланой же планируется только сексуальная связь, и о духовном начале тут и речи не идет… Но я на задании, и думать нужно только о его выполнении. Не до чувств.

Прошло положенных два дня, и я позвонил своей новой знакомой. Мы встретились в том же скверике напротив ее дома. Я передал ей перевод журнальной статьи о методике предотвращения катаракты у пуделей. Да, все то, чему меня учили последнее время, работало. Светлана внимательно слушала, но незаметно старалась получше разглядеть меня: я ей явно нравился. Итак, первая часть пройдена: контакт налажен. Осталось самое главное: назначить встречу наедине. Как принято в таких случаях, я рассказал ей, что развелся два года назад и с тех пор снимаю квартиру и живу один (я заметил, как блеснули ее глаза, когда она услышала, что я свободен). Уже несколько месяцев я живу в этом районе, но пока не успел обставить квартиру. Вернее, не получается как следует подобрать мебель – ни опыта по этой части, ни времени. Больше никаких подробностей рассказывать не стал: мои учителя говорили, что мужчина начинает говорить о своих чувствах примерно после сотни часов активного общения. А вдруг Светлану тоже готовили специалисты? Тогда, начав говорить лишнее, я окажусь в ее глазах болтуном или по меньшей мере подозрительным типом. Поэтому я скупо дозировал информацию о себе, а она внимательно слушала. Женщины любят одиноких мужчин, ведь в заложенный в них материнский инстинкт повелевает заботиться о ком-то, и неважно, есть у них дети или нет. Так получилось и со Светланой. Она сама предложила мне посмотреть мою квартиру и посоветовать что-то по части обстановки. Ожидать большего я не мог: наши отношения развивались по нужному сценарию.
В нашу четвертую встречу все пошло даже быстрее, чем я думал. Видимо, феромоны действовали. Кстати, в семидесятые годы французские парфюмеры добавляли фенилэтиламин в духи, но в девяностых это запретили, сочтя за вторжение в личную жизнь. Попробуй устоять против химической реакции! Как бы то ни было, в моем случае «волшебные духи» действовали эффективно. Мы договорились встретиться у меня послезавтра, а ведь прошло всего две недели после нашего знакомства. Что ж, все пока по плану!

Глава 20

Москва

ул. Рудникова, 19

17 апреля 2005 г., 17:00

Как мы и договорились, через день Светлана посетила мое убежище. Квартира действительно выглядела неухоженной. В гостиной – стол, пара кресел да телевизор, а в спальне стояла только кровать. Одежду я художественно развесил по стульям, а большая часть вещей до сих пор лежала в коробках, как и книги. Светлана тщательно и с явным удовольствием принялась составлять список всего, что нужно докупить, чтобы квартира обрела уют. Я радостно соглашался с нею, чувствуя ее желание подойти ко мне как можно ближе. Она легонько дотрагивалась до меня, якобы желая добавить аргументов своим предложениям, то и дело задевала меня, словно по квартире можно было двигаться только в тесной близости со мной. Что ж, тем лучше. На легкую победу я не рассчитывал, но и особых трудностей не предвидел, а теперь, как говорится, все само шло прямо в руки. Так мы проболтали с полчаса. Я поймал себя на мысли, что пытаюсь говорить, да и вообще вести себя в соответствии с уровнем Светланы, то есть все время стремлюсь выглядеть интеллектуалом. Именно так меня инструктировали, в психологической практике подобное поведение называется отзеркаливанием. Но все же она прежде всего женщина и наверняка ждет от меня действий. Поняв, что начинаю перебарщивать с умными разговорами, я прервал свой очередной рассказ и пригласил гостью на кухню, где заранее выставил на стол бутылку хорошего вина и немного закуски. Зайдя в кухню, Светлана понимающе посмотрела на меня и вежливо, но твердо сообщила, что сегодня остаться не может, так как располагает всего десятью минутами свободного времени из-за запланированных ранее дел. Но если я свободен послезавтра в дневные часы, она обязательно зайдет и проверит, все ли мне удалось купить. Я, конечно, не стал настаивать, и мы договорились встретиться послезавтра в три часа дня, а за оставшиеся десять минут она дала мне массу советов на тему, как превратить мое жилье в более уютное. Особенно на кухне.

Оказывается, кухня представляет собой арену, где можно наблюдать «единство и борьбу» трех противоположностей – плиты, мойки и холодильника. Каждый из этих элементов должен иметь хотя бы минимум собственного пространства, но в то же время они не должны стоять далеко друг от друга и между ними должно быть легко передвигаться, без каких-либо неудобств и преград. Сколько квартир я сменил в своей жизни, но никогда не задумывался, что оборудование обычной кухни может представлять собой такую сложную задачу!

– Надо же какая ты умница, Светлана! То-то я сегодня едва не поцеловался с полкой, когда доставал из холодильника яйца. Вместо яичницы мог бы травму получить! Ты права: убрать ее с дороги немедленно! Это правильно?

– Да. Так… Что у нас дальше, коль скоро с кухней разобрались? Ага, расстановка мебели… Ну, с этим немного подождем, пускай сначала ее доставят. А вот спальня… М-м-да, это самое непростое. Договорим в следующий раз!

И она ушла.

На следующий день мне пришлось отправиться по магазинам. Я бродил по торговым залам, выбирая и подбирая уйму вещей, перечисленных в «нашем» списке. Купил полки, кресла, стулья, даже посудомоечную машину и СВЧ-печку, причем довольно успешно, потратив на все полдня.
Но встретиться послезавтра со Светланой не удалось. Неожиданно на связь вышел мой куратор из Моссада по срочному коду вызова. Это означало только одно – необходимо вылететь на встречу. Куратор по долгу службы отвечает за мою подготовку, а потом ведет меня всю оставшуюся жизнь. Только он может подписать документ, подтверждающий мою пригодность для выполнения задания. Обычно он не в курсе того, где я нахожусь и чем занимаюсь, даже не знает моего статуса. Его обязанность – помогать мне в любой ситуации, в какую бы я ни попал, и вытаскивать из пекла, если я что-то натворил, не разбираясь, что именно. У него есть право задействовать оперативную группу для моего спасения. И самое главное – он никому не докладывает, ведь куратор – абсолютно самостоятельная административная единица. Моссад не оставляет своих людей ни в какой ситуации, даже в самой безнадежной. Конечно, бывали случаи, когда агенты Моссада творили не очень благовидные дела, но их выручали всегда. Правда, некоторых потом судили, но уже дома, и даже сажали, но в «родную» тюрьму. И вот мой куратор срочно вызывает меня на встречу! Значит, что-то случилось, и наверняка важное. Как правило, я прошу встречи с ним обычно раз в полгода, чтобы сообщить, что все в порядке. Иногда выхожу на связь чаще, если уж очень необходимо поговорить – мой куратор всегда в моем распоряжении. С моим куратором Йоси можно было говорить на любую тему – по-моему, он знает все, про себя я называю его воплощением интеллекта. В том, что он великолепно разбирается в оперативной работе, я не сомневался. Обычно на эту должность направляют неудавшегося оперативника, может, Йоси не сдал когда-то экзаменов по физической подготовке? Ведь освобождать прошедших моссадовскую подготовку специалистов неразумно, они могут принести массу пользы и без оперативной деятельности. Не зря же говорят: кто знает, что делать, тот делает; тот, кто не знает, как делать, или если его к делу не допускают, учит, как делать. И лишь тот, кто не может учить, как делать, учит, как учить, что делать. Вот такая история. Пришлось срочно через Амстердам вылететь в Австрию.

* * *

Мы встретились в Вене на одной из явочных квартир. Я был рад увидеть Йоси: как всегда, подтянут, одет с иголочки. Я ощутил знакомый аромат его изысканного одеколона: нежный, чуть ощутимый приятный запах, не вызывающий ни малейшего раздражения. В нашей профессии очень важно не инициировать отрицательных эмоций: ни запахом, ни словом, ни поведением. И этому нас учат годами, причем людей, спонтанно провоцирующих минимальный подсознательный антагонизм, на курсы просто не принимают. Мы тепло обменялись приветствиями, потом Йоси сел в кресло напротив меня, положил ногу на ногу и поглядел мне прямо в глаза. Я ответил тем же, и мы с минуту смотрели друг на друга не мигая. Он первым немного расслабился, затем собрался с мыслями и заговорил:

– Я вызвал тебя по поводу твоего давнего дела, – произнес он ровным, ничего не выражающим голосом. – Не знаю, как оценить поступившую информацию. Ты должен мне в этом помочь.

Обычно с таких вступлений начинаются самые сложные дела, когда тебя вводят в курс дела ровным, ничего не выражающим голосом. «Давнее дело? – думал я. – Интересно, какое? У меня их столько было… Хорошо, что хотя бы давнее».

Я-то боялся, что прокололся в чем-то или с Мариной что-то не так. Ведь Йоси вел и ее, и именно он подписался под нашим последним совместным заданием. А вообще Йоси как куратор в курсе всех дел, которые я проводил раньше, и продолжает отслеживать все, что касается моей прошлой деятельности. Все мои вроде бы завершенные операции находятся под его наблюдением, и если возникает движение по чему-то давно прошедшему, это может значить только одно – за мной идут. В такой ситуации куратор выходит на след, чтобы предотвратить возможные неприятности. Йоси не подозревал, что я нелегал, про которого никто не знал. Для него я был одним из оперативников, спущенных на дно и используемых в самых секретных операциях. Это тоже часть обычной шпионской игры: каждый знает только то, что необходимо для выполнения его миссии.

Словно прочтя мои мысли, он неторопливо продолжил:

– Речь идет о твоем первом и последнем деле в КГБ, когда тебя послали в Израиль искать Зусмана. Как поняли наши аналитики, вся интрига твоего задания заключалась в камне, который нашли зашитым под грудной мышцей убитого авторитета. Камень проходил по другому твоему делу – ограблению тайника графа Закревского, бывшего резидента Абвера во Львове. Так вот, тот самый бриллиант, с которого все началось, исчез из комнаты вещдоков на Лубянке.

И опять ничего не выражающий голос, словно говорит о ничего не значащих вещах.

«Тот самый знаменитый индийский бриллиант с розовым оттенком, ограненный в виде сердца, подаренный любовнице короля Карла VII Агнесс в Средние века? Он перевернул всю мою жизнь, сделал меня нелегалом, и вдруг исчез? И откуда – из здания ФСБ!» Сказать, что я удивился, – не сказать ничего. Похоже, Йоси считает, что я могу разъяснить ситуацию, но у меня самого масса вопросов к нему и ко всем, кто был замешан в этом деле.

Думаю, смятение не могло не отразиться на моей физиономии, но мой куратор сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил все так же спокойно:

– Вещественные доказательства, имеющие особую ценность, содержатся в особо сильно охраняемой комнате, а камень этот оценивался в миллионы. Обычно сохранность вещдоков проверяют раз в году, но недавняя проверка показала, что камня нет. С прошлой проверки прошел ровно год. В течение этого времени кто-то хорошо осведомленный и явно имеющий необычные возможности забрал бриллиант. ФСБ провела внутреннее расследование, но оно ничего не выявило. Конечно, первым делом подумали, что сработал кто-то свой, знавший про этот камень. Но из тех, кто служит сейчас, про камень не знал никто. Тогда проверили второй и третий круг сотрудников, которые могли хоть что-то знать даже теоретически, и с тем же итогом – ничего подозрительного. Результаты документированы. Никаких следов камня нет. Нет следов взлома, вообще ничего. Камень просто исчез. Расследование проведено группой внутренней безопасности. Это абсолютно самостоятельный отдел, не подчиняющийся никому, и у нас нет никаких причин им не доверять. Во время этой внутренней проверки и всплыло твое имя в качестве возможного подозреваемого. С нашей стороны ты – единственный, кто был связан с этим делом. Мы просмотрели результаты расследования россиян и тоже считаем, что ты на серьезном подозрении, хотя они пока не знают, где тебя найти. Но кто ищет, тот всегда находит, и когда ФСБ займется твоим поиском всерьез, твои следы наверняка определятся, что нежелательно и опасно. Как ты считаешь, кто мог быть в этом замешан? Кто вообще мог знать про этот камень? Ты – единственный след. Учитывая твое положение, мы просто обязаны его оборвать и направить россиян в другую сторону. Ну и что ты по этому поводу думаешь?

Йоси опять посмотрел мне прямо в глаза.

Кто замешан? Да это ясно как дважды два. Ни я, ни кто-либо из сотрудников спецслужб не замешан в этом деле. Самый заинтересованный в данном случае человек – отец Марины, а вот он мог бы провернуть что угодно, хоть в ФСБ, хоть на Капитолийском холме. У него достаточно и знаний, и возможностей провести такую операцию. Кроме него и меня, о камне знал только его давний подельник Змей, но тот мертв. Моя карьера оперативника началась с того, что бриллиант после автоаварии нашли зашитым под грудную мышцу бывшего уголовника. Он десять лет числился в розыске, он украл у Зусмана камень, за что и поплатился жизнью. Но папаша погиб в Париже два года назад, причем у меня на глазах. Хотя нет, мертвым я его не видел, мне удалось разглядеть только черные пластиковые мешки с телами погибших. В принципе разыграть такой спектакль он с его возможностями конечно же мог. К тому же ни Рафи, ни Альвенслебен ничего толкового про перестрелку в парижском отеле мне не рассказали. Я до сих пор не знаю, кто организовал операцию по ликвидации отца Марины, ведь ЦРУ и Моссад отмежевались от этой истории. В газетах писали про разборки между авторитетами. Теоретически это может быть правдой, ведь отец Марины не был святым и вращался в кругах, где убивали даже за подозрение. Я же считал, что операцию осуществила израильская спецслужба, чтобы отвести от меня удар моих арабских «братьев» из «Хизболлы» и списать все произошедшее в Парагвае на отца Марины. Меня-то в конечном счете раскрыли, ведь я перевозил деньги для «Хизболлы». А если раскрыли, то будут искать. А если будут искать, то могут и найти. Этого никто не хотел. Для Рафи я достаточно ценный агент, выполнял и выполняю все его самые секретные операции, где нельзя подставляться… Не думаю, что он так просто даст возможность кому-нибудь найти меня.

Так что же произошло в Москве? Неужели отец Марины жив? Вывод напрашивался сам собой, более того, мне он представлялся единственным вариантом. Но сказать об этом Йоси я не мог. Думаю, он говорит со мной, уже выяснив все возможное по обычным каналам, и наверняка обсудил ситуацию с Рафи. И если тот сделал вид, что не догадался, откуда ветер дует, зачем мне бежать впереди паровоза? Марининого отца я не боялся. Он считал, что я способен защитить его дочь, а это для него самое главное. Это единственное, о чем он меня просил перед смертью. Смертью ли? Конечно, если он узнает, что я сделал из его дочери агента Моссада, мне точно несдобровать. Но знать он этого не может, а я ему точно не расскажу. Похоже, я уже стал считать Зусмана-Гонзалеса живым. Что ж, увидим…

На этом мы с Йоси и расстались. Я, конечно, пообещал подумать и постараться припомнить что-либо, затем минут десять разглагольствовал, приводя различные, совершенно сумасшедшие, варианты развития событий. Йоси, видимо, понял, что я чего-то недоговариваю и даже не пытаюсь этого скрыть. Вообще, конечно, это нездорово: один из принципов работы такой пары, как мы, – абсолютная открытость. И неважно, какой может стать правда: наша общая цель заключается в умении выходить из ситуации, а не искать правых или виноватых, а тем более наказывать. Мы не прокуроры. Но сейчас я не мог обнародовать свои предположения, прежде нужно было кое-что проверить, а потом уж видно будет, стоит ли рассказывать. В данном случае мои личные интересы и интересы моей организации не пересекались.

Проверить же свои предположения я мог только у Альвенслебена. Этот всегда все знает. Еще с нашей первой встречи, когда он меня фактически завербовал, я понял, что меня нашли и раскрутили именно из-за камня. Ведь я нашел связь между бриллиантом, немецкой разведывательной сетью на территории СССР, а затем и отцом Марины. Вся история вокруг камня выглядела абсолютно необычной, причем в ней было еще и нечто мистическое. Я догадывался, что камень этот играл какую-то роль в чем-то, служил ключом к чему-то. Но к чему, я знать не мог. В курсе мог быть только Альвенслебен с его не менее мистическим орденом Хранителей. Я почувствовал сильнейшее желание разобраться в той давней «бриллиантовой» истории. Значит, нужно встречаться с Альвенслебеном, но сначала нужно закончить московские дела.

Глава 21

Москва

ул. Рудникова, 13

24 апреля 2005 г., 15:00

Как бы я себя ни уговаривал, но встреча с куратором меня здорово встряхнула. Волей-неволей напрашивался только один вывод – «папаша» жив. Принципиально мне это не мешало, правда, все очень осложнялось. После нашей последней встречи его нельзя было не зауважать, а его отношение к Марине меня просто восхитило. Теперь я не возражал против родства с ним, но это опасно и неправильно, ведь он все равно уголовник. Я вообще-то тоже по другую сторону закона, но все же защищаю его. Хотя именно соблюдение закона и поставило меня вне закона. Важность защиты справедливости для меня равнозначна ценности собственной жизни, такой выбор я сделал давно и отменять его не собирался. В общем, и на связь с «папашей» я решил пока не выходить, хотя и знал, как это сделать. Мне нужно было разобраться с ролью камня, а для этого необходимо повидаться с Гансом фон Альвенслебеном. Но прежде всего – задание в лаборатории. Если операция удастся, то все русские «куклы» будут поражены. Конечно, россияне решат неожиданно возникшую проблему, но не раньше, чем через несколько месяцев, а пока мы получим абсолютное преимущество. Ведь все запланировано таким образом, что вставленный мною вирус будет только накапливать информацию, а вычислить его привычным методом не удастся. Только после нескольких провалов в Афганистане СВР заподозрит неладное, и ошибку в конце концов найдут, ведь у них очень сильные специалисты. Но мы будем знать все, что сочтем нужным, и, главное, сильно нарушим переправку наркоты из Афганистана в Европу. Хоть ненадолго, но мир станет лучше. Затем мне придется отправиться в Афганистан и попытаться продать уран. Хотя я и надеялся, что эту операцию отменят, но мои боссы именно таким образом хотели выявить истинных руководителей террористических организаций в этой проклятой Богом стране. Ведь шум вокруг «Аль-Каиды» явно раздут. Нет такой организации, даже простой перевод слова «Аль-Каида» означает «база». Да, есть такие деятели, как Бен Ладен. Да, создают они тренировочные лагеря для террористов. Но сами-то они ничего не делают, за ними только идеологическая и иногда материальная поддержка. Однако само существование международного террора – факт. И то, что кто-то его постоянно поддерживает, тоже не вымысел. Вот это мне и предстояло выяснить.

С легкой руки Альвенслебена все руководители спецслужб в мире пришли к одному неутешительному выводу. Большинство терактов совершали не арабы. Масса косвенных доказательств наводила на существование тайной организации, приводившей в действие кровавую машину террора. Конечно, каждый раз после случившегося какая-нибудь экстремистская группировка заявляла о своей ответственности, но поиски никогда не приводили к успеху. И раньше или позже все задействованные службы поняли, что таких организаций нет. Несколько раз ЦРУ, МI-6 и Моссад выходили на исполнителей, но те никогда не сдавались живыми и всегда были европейцами. Когда что-то происходит трижды, это даже статистически не может оставаться случайностью. Рафи считал, что эта организация состоит из бывших сотрудников спецслужб, решивших таким образом подрабатывать на стороне. Альвенслебен же полагал, что речь идет о спецотделе «Гальбы» – этого зловещего наследника нацистской идеологии, решившего покорить мир и править им на основе разделения рас. «Гальба» действует не только для собственного обогащения, но и для дискриминации мусульманского мира, ведь их главная цель заключается в установлении арийской гегемонии в мире. Темнокожие арабы в их концепцию не входили, а считаться с арабским миром приходилось хотя бы потому, что мусульман на Земле больше миллиарда. Да и нефтедоллары со счетов не сбросишь… Как бы то ни было, мне предстояло попытаться продать уран для производства «грязной» атомной бомбы. По расчету моих боссов, афганский полевой командир не упустит редкой возможности, но сам ничего не решит и непременно обратится к тем, кто сможет купить уран. Вот тогда-то мы и узнаем все, что хотим знать. И конечно же, действовать будем соответственно.

С таким настроем я вернулся в Москву и позвонил Светлане. Три дня назад, позвонив ей сообщить, что наша встреча откладывается, я понял по ее голосу, что она на меня немного обиделась. А теперь явно обрадовалась моему звонку, и мы договорились встретиться завтра.

Похоже, Светлана теперь не собирается ставить препятствия для развития наших отношений. Например, она все время поправляет прическу. Известный прием: если женщина начинает «играть» своими волосами, отбрасывая, приглаживая их или накручивая на пальчик локон, это явный признак привлечения к себе мужского внимания. Такой подход меня только радовал. Но помня уроки сексолога, я не спешил, хотя мне не терпелось приступить к главному. Тем не менее, зная, что сексуальные реакции мужчин и женщин различны, я Светлану не торопил. У женщины всегда существует связь между сексуальным влечением и личностно-духовными ценностями. Не может она просто так запрыгнуть в постель и через несколько минут вести себя так, словно ничего не произошло. Хотя и такое бывает, и нередко, как правило, в случае, когда женщина хорошо знает своего партнера. У мужчин-то подобные приключения происходят сплошь и рядом, а у женщин – нет. В общем, я не прекращал болтать со Светланой, уделяя особое внимание всяким интеллектуальным штучкам. Особенно обширно я разглагольствовал о ее любимом писателе Акунине, цитируя его романы и блистая литературно-критическим анализом его творчества. Известная истина – женщина любит ушами! Светлана внимательно слушала меня, улыбаясь и соглашаясь со мной. Смеясь, она очень мило слегка прикусывала нижнюю губу. Ух ты, меня соблазняют! Когда женщина начинает вести себя таким образом, у мужчины появляется непреодолимое желание поцеловать ее. К еде она не притронулась, хотя вина пригубила. В ее поведении и даже в том, как она меня слушала, сквозило с трудом скрываемое вожделение. Сидя всего в полуметре от меня, она положила ладонь на мое колено, что тоже расшифровывается как желание войти в личное пространство партнера. Я понимал, точнее, чувствовал ее настрой. Глаза Светланы горели, а я продолжал развлекать ее разговорами и комплиментами, постепенно придвигаясь все ближе и ближе. Когда она в очередной раз прикусила губу, я поцеловал ее в шею, легко прикоснувшись губами к нежной коже. Светлана слегка выгнула спину и еле слышно вздохнула. Я не стал медлить, а принялся страстно целовать ее. Она не сопротивлялась, только произнесла тихонько:

– Ты с ума сошел!..

– Конечно! А разве можно быть спокойным рядом с тобой?

Светлана ничего не сказала, а резко повернулась ко мне, прижалась к груди и, обхватив мою голову ладонями, страстно поцеловала меня в губы.

Я нежно гладил ее спину, потихоньку освобождая от одежды. Так продолжалось несколько минут. Держась за руки и продолжая целоваться, мы прошли в спальню и опустились на кровать. Она придвинулась ко мне совсем близко, я же продолжал гладить ее нежную, бархатную кожу, потихоньку опускаясь все ниже и ниже…. Меня бросило в жар, Светлана тоже продолжала ласкать меня, пока я не почувствовал ее руки там, где природа доставляет нам плотские радости.

Так прошло почти полчаса, после чего любовная схватка повторилась. Наверное, я неплохо подготовился, ибо увидел неподдельную страсть своей новой возлюбленной. Но я на задании, о чем не следует забывать ни в коем случае. В таком деле важно не переборщить, не вызвать слишком сильных ощущений, способных смениться непредсказуемой реакцией. Ведь Света может влюбиться в меня, а играть с ее чувствами не хотелось. Мне было необходимо продолжить нашу связь, пока я не доберусь до лаборатории, и ничего более.

Я изобразил усталость и некоторую растерянность. Насколько мне известно, женщине нравится, когда партнер испытывает восхищение от интимной связи с нею. Уткнувшись лицом в душистые волосы Светы, я шепнул ей на ухо: «Мне очень хорошо с тобой…» Такие слова приятно услышать любому человеку.

Светлана нежно поцеловала меня в ответ, но ничего не сказала, а встала и направилась в душ.

Из ванной комнаты она вышла полностью одетая, за несколько минут приведя в порядок прическу и макияж. И не подумаешь, что всего несколько минут назад она лежала в моих объятиях, раскрасневшаяся и порядком взмокшая от наших плотских утех. Воистину женщины – существа загадочные.

Она попросила меня не провожать ее, пообещала встретиться через три дня и ушла. Все произошло так быстро, что я успел только одеться, поэтому задерживать ее не стал.

Закрыв за Светланой дверь, я встал под холодный душ. Я давно уже обзавелся привычкой мысленно прокручивать в мозгу все произошедшее, чтобы взглянуть на свои действия со стороны, оценить и проанализировать их. Только после этого можно планировать дальнейшие шаги.

Встреча прошла хорошо. Мы оба получили удовольствие от общения, да и секс вполне удался, даже с первого раза. Мы явно подходили друг другу, но развития отношений я не хотел. У меня есть Марина, и этим все сказано. Теперь, когда мы вместе, я понял, как мне раньше не хватало семьи. Рабби всегда говорил, что духовно мужчина не может развиваться без женщины. И действительно, все начинающие изучать Каббалу холостяки начинают испытывать необходимость в создании семьи, ведь изучают ее только те, в ком есть духовное начало. Такому человеку в нашем мире необходимо создать связи, аналогичные существующим в духовных мирах между двумя корнями всего мироздания – мужским и женским. Такую модель необходимо построить внутри себя и снаружи, а это и есть семья. Кроме того, рабби учил, что чем больше нашим миром управляют женщины, тем он становится лучше, надежнее. А когда мир (точнее, человечество) начнет исправляться, мужчине придется взять на себя ведущую роль: он предназначен быть предводителем.

Женским же идеалом выступает присоединение к мужскому духовному корню. Если женщина присоединяется к мужчине, она позволяет ему развиваться и расти. Все это женщина чувствует изнутри, так как близка к природе. Ее не соблазнишь всеми теми игрушками, которыми балуются мужчины: спорт, политика, биржа, война. Даже если она в этом участвует, то только под давлением обстоятельств. Женщина не измеряет бытие такими категориями, она оценивает и создает свою жизнь только на основе уверенности в сегодняшнем и завтрашнем дне для себя и своих детей. Следующий этап для нее – уверенность в духовном начале, и кроме этого ей ничего больше не нужно. Поэтому женские идеалы в нашем мире менее испорчены, чем мужские. У женщины они подсознательно правильные, а у мужчин полностью выходят за рамки соответствия с духовным корнем. Поэтому без женщин нам никуда! Представляю, как отреагировали бы на мои соображения феминистки…

Но мужская суть все равно взяла вверх. От встречи я получил удовольствие – и физическое, и моральное. Конечно, меня немного помучила совесть, но не от того, что я сделал, а потому, что почувствовал удовлетворение. Но я ведь на работе! Так, убеждая себя в том, что ничего особенного не произошло, я заснул.

А тем временем группа собирала для меня необходимые данные по лаборатории.
Мне предоставили все материалы об институте: расположение помещений, охраны, возможные способы проникновения и массу других деталей, необходимых для выполнения задачи. Но сначала необходимо было увидеть все своими глазами. И я начал готовиться к посещению профессора Моргулина, заведующего кафедрой, к которой принадлежала лаборатория профессора Стерина. Я решил в следующую встречу снять у Светланы отпечатки роговицы глаз и пальцев, ведь без биометрических данных мне все равно в лабораторию не попасть. Что-то подсказывало мне, что следует торопиться, а не испытывать судьбу.

* * *

И через три дня нам со Светланой не было скучно. Когда мы решили немного отдохнуть после первого бурного соития, я галантно предложил ей бокал вина с растворенной в нем таблеткой, которая усыпляет ровно на пятнадцать минут. За это время я успел снять отпечатки пальцев и сделать снимок роговицы глаз. Затем я растянулся рядом с ней на кровати и сделал вид, что задремал. Как и было запланировано, моя возлюбленная проснулась через пятнадцать минут, нежно поцеловала меня, взглянула на часы и, медленно встав, начала одеваться. Я тут же проснулся, притянул ее к себе, и все началось сначала.

Примерно через час Светлана ушла. Быстро приняв прохладный душ, я все обдумал, наметил следующие шаги и сел за свой суперкомпьютер. Это чудо XXI века снабдили выходом на спутники-шпионы, принадлежавшие моей маленькой сионистской стране, и я мог рассмотреть практически каждую точку на земном шаре. Сами эти спутники входят в одну систему с американскими, и в их поле обзора по определению нет «черных мест», которые нельзя просмотреть. Кроме того, в компьютер были заложены программы, позволяющие входить практически в любой банк данных, будь то метро, банки или любые другие организации и компании. Главное, чтобы компьютеры этих заведений были подключены к Интернету.

Итак, я начал готовиться к взлому лаборатории. Просмотрев всю имеющуюся информацию, я составил план. Вирус доработают в ближайшую неделю, и мне оставалось только изучить территорию института и лаборатории, для чего я решил применить старый прием, которым пользовался много раз. Под видом журналиста назначил встречу с заведующим кафедрой профессором Моргулиным. На такие случаи у меня есть несколько готовых легенд, и на этот раз я взял свою американскую версию: я – Джонатан Раш, журналист. Конечно, особый отдел института проверит меня, но Раш абсолютно реальный человек, работающий в очень известной газете. За меня даже налоги платили и два-три раза в год выписывали штраф за неправильную парковку. Так что легенда моя обычную проверку выдержит без труда.

Я отправил в институт официально оформленную просьбу об интервью, и ответ пришел достаточно быстро. Встречу с профессором мне назначили через две недели. Ну что ж, будем пока развлекаться. Как поступить со Светланой, я тоже решил: проведу сеанс наркогипноза и внушу ей, что ничего не было. Технику я знал, много раз присутствовал при таких делах и видел, насколько она эффективна. Все-таки разбудить чувства женщины и оставить ее я считал совсем некрасивым поступком. Кроме того, как говорится, от любви до ненависти – один шаг. Поди знай, что Света натворит, пытаясь меня найти и выяснить, почему я исчез. Значит, решено: наркогипноз.

Встречи наши со Светланой продолжались, круглосуточное наблюдение за ней и за институтом – тоже. Но решающий момент приближался.

Глава 22

Москва, ул. Авиаторов, 19

Московский НИИ квантовой физики РАН

Приемная завкафедрой изучения аномалий электромагнитных полей профессора Д.П. Моргулина

30 апреля 2005 г., 12:00

Такси затормозило на улице Авиаторов у многоэтажного здания с огромной вывеской «Московский научно-исследовательский институт квантовой физики РАН».

Я расплатился с водителем и медленно вышел из машины, держа в левой руке красивый кожаный портфель, в котором лежали нехитрые журналистские принадлежности: блокнот, ручка и магнитофон. Интервью я собирался проводить профессионально и тщательно к этому подготовился. Но интересовало меня не то, что скажет профессор. Что у него там делается, я знал досконально, меня же интересовало помещение, то есть входы, видеокамеры на дверях и все другие обстоятельства, с которыми мне придется справиться в ближайшую неделю. Визит к профессору стал завершающей стадией подготовки к предстоящей операции по внедрению в лабораторию Стерина. Я прошел к бюро пропусков и внимательно осмотрел все, что только можно, стараясь не упустить ни одной детали.

При входе в здание и в коридорах стояли камеры наблюдения. Но эта система – проблема нетяжелая. Ребята из группы поддержки сняли пустые коридоры и приготовили фильм для показа. Дежурному у пульта управления позвонят. На выяснение того, что звонок ошибочен, уйдет около пятнадцати секунд, после чего в камере наблюдения будет крутиться уже новый фильм с пустыми коридорами.

Получив пропуск, я неторопливо поднялся на третий этаж и начал искать кабинет профессора. Я, конечно, знал, что он находится на втором этаже, но мне было нужно зайти на третий. Именно там я увидел то, что хотел: в коридоре стояли солдаты. Получается, что перед лабораторией Стерина помимо биотермических сканеров, дающих право входа только определенным людям, стоит живой щит. Это усложняло ситуацию, но ненамного.

Желая продемонстрировать на всякий случай, что я случайно зашел не в тот коридор, я спросил проходившего мимо сотрудника института, где находится приемная профессора Моргулина, и благополучно спустился этажом ниже. Вежливая секретарша в ответ на мое представление предложила подождать немного, поскольку профессор задерживался на полчаса. Я уселся в довольно удобное кресло и принялся ждать. Дабы не терять времени и показать свой профессиональный интерес, я начал расспрашивать секретаршу обо всяких мелочах, которые хотел бы уточнить до прихода профессора. Я спрашивал в основном о кафедре. Секретарша, поддавшись соблазну поболтать с иностранцем и явно уважая мой американский акцент, за пять минут рассказала мне историю кафедры, коротко изложила биографию профессора и еще нескольких сотрудников. О Стерине – ни слова. Потом она пожаловалась на моих американских братьев, которые внесли институт в «черный» список, перекрыв таким образом доступ к международным грантам. А все из-за чего? Им, видите ли, не нравится, что на кафедру ядерной физики взяли несколько аспирантов из Ирана.

Я внимательно слушал, согласно кивая в такт ее словам, а потом добавил:

– Видимо, это после случая с Пакистаном. Возглавляющий разработки ядерной программы Пакистана доктор Хан работал в исследовательской фирме в Голландии. Впоследствии выяснилось, что он сфотографировал все чертежи, относящиеся к технологии обогащения урана и, проработав еще несколько лет, уехал на родину, где с успехом продолжил работу по созданию ядерной бомбы. И создал. А потом организовал фирму, которая продает секреты ядерных технологий всем, кто платит.

Теперь пришла очередь моей собеседницы удивиться: этой истории она не слышала. Так, взаимно обмениваясь любезностями, мы и провели полчаса, пока не приехал Моргулин.

Профессор оказался невысокого роста, чуть полноватый, седовласый, в очках с массивной коричневой оправой. Его костюм напоминал моду начала девяностых, то время, когда ученые еще считались элитой. В общем, внешне Дмитрий Петрович полностью соответствовал образу ученого. Подойдя ко мне, он извинился за опоздание, пожал мою руку и пригласил в кабинет.

Я поправил узел галстука, показывая этим легкое волнение от предстоящей встречи с ученым настолько высокого ранга, и вошел в кабинет. Там царил, что называется, творческий порядок. Посередине достаточно просторной комнаты стоял внушительных размеров старинный стол, полностью занятый книгами и папками. Вокруг стола стояли три тоже старинных стула. Около стены – книжный шкаф. Все остальное пространство оказалось пустым, не считая книг, лежавших, стопками и поодиночке повсюду.

Вообще-то я уже увидел все, что мне было нужно в здании института, но теперь требовалось закончить формальную часть. Профессор положил портфель, попросил секретаршу принести нам чаю, удобно уселся на свой огромный стул и обратился ко мне:

– Я готов, молодой человек! Что интересует серьезнейшую чикагскую газету в нашем скромном месте? Все, что знаю и могу рассказать, – расскажу.

Я быстро раскрыл свой блокнот с заранее заготовленными вопросами и спросил:

– Профессор, вам не помешает, если я запишу нашу беседу на магнитофон? Так мне будет легче работать над статьей.

– О, конечно, пожалуйста!

Я начал задавать вопросы, в основном биографического плана. Мне хотелось расположить к себе профессора, показав, что интересуюсь в большей степени личностью крупного ученого, а не институтом. У знаменитостей всегда гипертрофировано чувство собственного достоинства, хотя не все это открыто проявляют. Профессор Моргулин держался вполне скромно, с достоинством и ничем не давал понять, что знаменитость. А ведь вокруг таких людей всегда суетится свита, постоянно превознося их заслуги и напоминая об их высоком ранге. Но, похоже, профессор действительно занимался научной деятельностью, а не поддержанием собственного реноме в чужих глазах.

За чаем с шоколадными конфетами мы пробеседовали около часа. Похоже, кондитерская промышленность осталась в России на прежней высоте – конфеты оказались превосходными, что я несколько раз отметил вслух. Хозяин кабинета улыбнулся, оценив мою похвалу. Видно было, что мои слова пришлись ему по душе. В ответ он похвалил мое знание русского языка, заметив, что по акценту невозможно перепутать, из какой страны я приехал. Еще бы! Этот акцент со мной отрабатывали лучшие лингвисты Моссада!

Получив практически все ответы на свои вопросы, я спросил:

– А что за история с иранскими студентами, за обучение которых на Западе институт включили в «черный» список?

Этим вопросом я собирался рассердить профессора. Мне это было необходимо, поскольку в порыве гнева человек лучше запоминает мелкие детали. А я хотел, чтобы он запомнил меня как можно лучше. Ведь если моя операция провалится и особисты узнают, что кто-то входил в комнату с компьютером, обязательно начнется расследование. Проверят всех, кто бывал в институте последние полгода. Проверят и Джонатана Раша, но его и мое фото – два разных лица. Таким образом мне удастся сохранить личность Раша для будущих дел. Несмотря на провокационный, как мне думалось, вопрос, Дмитрий Петрович ответил не задумываясь:

– Понимаете ли, Джонатан, американского обывателя можно ввести в заблуждение этой абсолютно глупой историей. А тех, кто знает о правилах секретности, такие вещи просто смешат. Что же касается грантов… Мы их и раньше не получали, так что особенно ничего не потеряли. А не получали потому, что большинство тем, разрабатываемых в нашем институте и особенно на моей кафедре, предназначены для использования внутри страны и бюджет наш формируется из внутренних источников. Вы уж догадайтесь сами, о чем я говорю.

Он лукаво улыбнулся, встал из-за стола и протянул мне руку на прощание. Я тоже встал, крепко пожал руку профессора, поблагодарил его за интервью и, распрощавшись с ним, вышел из кабинета.
Я действительно был благодарен профессору. Поход в институт оказался весьма плодотворным: я отметил для себя много важного и интересного.

* * *

Московский НИИ квантовой физики РАН

5 мая 2005 г., глубокая ночь

После визита к профессору Моргулину мы решили не ждать и назначили взлом лаборатории уже через три дня.

Вообще-то все было готово – и вирус, и группа поддержки. Проникнуть в здание не составило никакого труда. Как и было запланировано, ребята позвонили на пункт управления, и когда через несколько секунд выяснилось, что звонок ошибочный, в систему уже были вставлены видеоролики, показывающие пустые коридоры. Возня с солдатами при входе в лабораторию Стерина тоже заняла не больше четверти минуты; мы просто отключили ребят нервно-паралитическим газом. А чтобы они не волновались, придя в себя, одного из них я втащил в туалет и усадил на унитаз. Пусть думает, что упал там в обморок!

Биометрическая система отреагировала на снимок сетчатки глаз Светланы быстро, и за пульт главного компьютера я сел через две минуты. Инструкции юного хакера оказались исчерпывающими, и я быстро снял данные, собранные американским вирусом, а затем буквально за минуту внес подготовленный вирус в программу. Пока все шло по плану. Пусть сидит себе, собирает информацию. Вернусь через два-три месяца, тогда и узнаем, что к чему. Еще минута ушла на выход. Я посмотрел на часы: вся операция заняла около пяти минут. Безупречно.
На обратном пути у входной двери я оставил на полу «жучка»: крошечный аппарат, всего в несколько миллиметров диаметром, похожий на кусочек мрамора. Нам ведь нужно было узнать, что станет делать охрана. Пожалуй, во всей операции это было самое слабое место. Трогать бойцов нельзя – никто не должен догадаться, что в лаборатории побывали посторонние. Через пять минут первый солдат, лежавший на полу, поднялся, оглянулся по сторонам. На его лице читалось некоторое замешательство, но он, очевидно, не понял, что случилось. Скорее всего, парень решил, что поскользнулся. Неплохо… Он тут же начал звонить напарнику, видимо, узнать, что все в порядке. Второй страж порядка точно в то же время проснулся, сидя на унитазе со спущенными брюками. Через минуту он вышел из туалета, не совсем понимая, как туда попал. Но не выказывать же себя идиотом! Ребята, каждый в отдельности, как и предвиделось, решили не придавать эпизоду особого значения, ведь оба ничего не видели и, самое главное, не поняли. На этом все и закончилось. Мы же, посмотрев на них, снова позвонили на контрольный пункт и за время разговора поменяли пленки. Все прошло великолепно. Оставалось только ждать.

* * *

Через несколько дней я уже рассказывал Рафи о московской операции – как всегда, в подробностях, не скупясь на жесты. Как известно, на смысл сказанного влияет только 7 % слов, еще 25–30 % дает тон повествования, остальные 60 % до собеседника доносит жестикуляция. Рафи то и дело прерывал меня, просил повторить что-либо, интересовался деталями. Я же говорил и говорил, ведь мне было что рассказать.

Данные, собранные американским вирусом, сданы в обработку. Новый вирус вставлен в центральный компьютер в московской лаборатории, и теперь оставалось только ждать. Мой следующий визит в лабораторию планировался только через два-три месяца, а пока придется готовиться к поездке в Афганистан, где мне предстояла операция по захвату генералов, на которых пало подозрение в причастности к владению «электронной куклой». Для завершения операции нам была нужна одна такая «кукла», иначе, даже получив информацию из центрального компьютера, мы не поймем, в чем дело.

Ахмед Шах, наш человек в «Хизболле», прислал из Ливана список афганских генералов, замешанных в торговле наркотиками с этой полувоенной-полуполитической организацией, слывущей в Ливане очень влиятельной силой. Фанатическая антиизраильская направленность сделала ее объектом наиболее интенсивной разработки Моссада. Мы также получили списки саудовских офицеров, занятых тем же. Информация включала не только имена конкретных людей, замешанных в этих делах, но и счета, куда Ахмед переводил деньги, а также даты переводов. Все, что он нам сообщил, подтверждалось данными, предоставленными в наше распоряжение конторой Кея, и там фигурировали одни и те же имена. Еще Ахмед сообщил, куда «Хизболла» вкладывала свободные денежные средства и имена всех брокеров, с которыми велось сотрудничество. С такой информацией допрос не составит сложности, да и нанести точечный финансовый удар не составляло труда. Эту тему я обсудил с Рафи, и мы уже выработали план действий, целью которого было лишение наших мусульманских «братьев», желающих уничтожения Израиля, всякой финансовой возможности это сделать. Ведь нет денег – нет войны. Воевать вообще очень дорого. Это станет следующим шагом в нашей борьбе с террором. В душе я поблагодарил Ахмеда за отлично выполненную работу, результатами которой решил воспользоваться.

Рафи, как обычно, передал мне папку с документами и удалился в соседнюю комнату, предложив переговорить с ним еще раз после того, как я прочту документы.

Я согласился, подумав: «Чего это он? Он ведь начальник, может говорить со мной когда хочет и сколько хочет. Похоже, он чем-то явно озабочен».

Выпив чашечку кофе, я углубился в чтение. На первых листах – повествование о группе моей поддержки. Как всегда, я должен был знать, с кем имею дело.

История оказалась интереснейшая и включала описание жизни и деятельности нашего самого важного агента в арабском мире, а также данные об интересующих нас афганских и саудовских генералах.

Глава 23

Газа

2 октября 1996 г., 7:50

Жизнь Ахмеда Шаха, человека, свободного от тяжелого груза конкретного политического направления, определялась одним мощным желанием – создать семью и обеспечить ее благосостояние. Для достижения столь простой и вместе с тем благой цели у него, казалось, было все необходимое. Природа щедро одарила его различными способностями, но прежде всего особой склонностью к языкам: в свои 28 лет он не только владел несколькими диалектами арабского, но и, что более удивительно, свободно изъяснялся на нескольких европейских языках, включая французский и немецкий. Было у него и другое, не менее удивительное свойство, слывшее большой редкостью среди соплеменников: абсолютная, иногда доходящая до курьезов, пунктуальность. Никто из друзей или родственников никогда не допытывался, почему у молодого человека проявилось столь странное тяготение к точности.

Постепенно юношеское желание отличиться, проявлявшееся в публичной демонстрации быстрого запоминания незнакомых слов и целых выражений, переросло в настоящее увлечение и в конце концов стало профессией. Помимо зарплаты учителя французского языка в старших классах средней школы в поселении городского типа Калансуа, что на севере Израиля, Ахмед имел отличную подработку в качестве переводчика при военной администрации Израиля в Газе. Такую работу принято считать находкой: за относительно небольшие усилия платили хорошие деньги.

Сегодня понедельник – день, посвященный второй, «почетной» работе. Он сел в свой маленький потрепанный «Фиат» и направился в сторону Газы. Размышления о собственном доме, куда он приведет будущую жену, занимали обычно все время его поездки до места. Приятные подсчеты суммы, необходимой для завершения строительства, создавали ощущение будущего уюта и спокойствия. Расчет, проделанный в минувший понедельник, предполагал год и восемь месяцев. Но сегодня почему-то получилось только полтора года. Конечно, чем быстрее, тем лучше, но нужно все-таки пересчитать все заново. Может быть, он не учел последних подорожаний строительных материалов? Впрочем, Аллах вознаграждает терпеливых. Главное, что дело не слишком резво и не без хлопот, но все же продвигается… И хотя подрядчик Абу Халед все настойчивее предлагает приостановить стройку и сделать все одним махом, когда денег будет достаточно, Ахмед ни за что не уступит: хоть самая малость, хоть несколько кирпичей, но зато каждый день! Он платит за это наличными, и какое ему дело до удобств или неудобств подрядчика! У него достаточно своих проблем, чтобы еще думать о чужих.

От строящегося дома мысли плавно перекатились к будущей свадьбе. О, эту свадьбу соседи и родственники запомнят надолго! Его родители смогут по-настоящему гордиться своим сыном. А какая у него прекрасная невеста Асмин! Вся округа говорит о ней только хорошие слова, никто не посмеет упрекнуть ее в чем-либо недостойном. Правда, ситуация складывается таким образом, что он поневоле заставляет ее слишком долго ждать, но ведь в конце концов и она выиграет: зачем мыкаться по чужим углам и быть кому-то обязанным? Лучше уж потерпеть, зато жить под собственной крышей…

Старенькая машина приближалась к пограничному заслону перед въездом в Газу. Ахмед притормозил, повернувшись в сторону разморенных, распаренных на солнце, одетых в бронежилеты солдат. Хорошо знавшие доброжелательного переводчика в лицо, они помахали ему в знак приветствия и пропустили без проверки документов. Подобная процедура повторилась и на следующем заслоне. Когда на заставах менялась смена, а это происходило примерно раз в три месяца, его проверяли добросовестно и тщательно, как и всякого другого. Но всякий раз повторялось одно и то же: солдаты быстро привыкали к его приветливой улыбке и пропускали как старого знакомого.

Он ехал по пустынной узкой дороге, соединявшей два квартала серой и неприветливой Газы. До поворота, примерно в километре от здания военной администрации, оставалось несколько десятков метров, как вдруг перед ним вынырнули двое солдат и энергичными жестами потребовали остановиться. Один из них встал немного впереди машины, другой подошел к правому окну.

– Документы!

Это было непривычно, но Ахмед, уважавший порядок и привыкший подчиняться властям, не любил размышлять на подобные темы: раз требуют, значит, так нужно. Мало ли что могло произойти в этом неспокойном месте! Он протянул документы в раскрытое окно, и почти в то же мгновение его охватил ужас: на плече солдата, быстро листавшего удостоверение личности, висел автомат, по бокам которого расположились коричневого цвета деревянные плашки, а дуга магазина была изогнута гораздо больше, чем у американского М-16. Это же «Калашников»! Он никогда не слышал об использовании русских автоматов в израильской армии и тем более не видел ничего подобного на улице. Забеспокоившись, он попытался вглядеться в лица солдат и увидел характерные, черные как смоль, густые усы. Он поймал себя на мысли о том, что слово «Документы» прозвучало со знакомым акцентом. Промелькнула мысль: «Неужели я во что-то влип?»

Проверявший документы «солдат» сел рядом с Ахмедом, ухватился за рычаг коробки передач и произнес по-арабски:

– На заднее сиденье, быстро!

Холодный взгляд его колючих глаз словно говорил: «Не вздумай с нами шутить!»

Ахмед покорно перебрался назад. К нему быстро придвинулся второй бандит и накинул на глаза дурно пахнущую тряпку. Перед погружением в неизвестность он успел взглянуть на часы. «Господи, уже без четверти восемь, я же опоздаю на работу! За почти пять лет работы это впервые, что обо мне подумают? Ай, как нехорошо!..» Привычные мысли о порядке и о работе, связанной не только с хорошим заработком, но и с подчеркнуто уважительным к нему отношением, еще занимали его мысли, но не успокаивали. Чем больше его возили по каким-то закоулкам (а бесконечные повороты не оставляли сомнения в том, что машина едет где-то среди трущоб), тем сильнее нарастала тревога, переходившая в омерзительный, кислый на вкус страх. Низ живота неприятно заныл.

Наконец машина остановилась, и Ахмед почувствовал толчок в плечо:

– Выходи!

Его втолкнули в какую-то заскрипевшую пружинами дверь, сразу захлопнувшуюся за ним. Запах гнили и мочи, характерный для заброшенных домов, неприятной волной накрыл Ахмеда. Повязку сняли, и он обнаружил себя на замусоренной площадке, с правой стороны которой поднималась лестница, с левой виднелась дверь, ведущая скорее всего в подвал. Усатый открыл скрипучую обитую проржавевшими железными листами дверь и пошел вниз. Ахмед почувствовал сзади легкий толчок автоматом, а грубый голос произнес: «Иди за ним!» Довольно крутая железная лестница оказалась узкой и неудобной. Огромный подвал выглядел как заброшенный ангар. Спертый запах теплого и влажного воздуха безжалостно бил в нос, через каждые полметра на высоте человеческого роста тускло светились маленькие лампочки. Спуск вниз занял около минуты. Полумрак все же позволял разглядеть обстановку подвала.

Его подвели к старому письменному столу, за которым сидел лысоватый мужчина средних лет с совершенно равнодушным выражением лица. Вблизи и поодаль от него расположились боевики с автоматами. «Аллах, будь ко мне милостив! Здесь человек тридцать, и все они вооружены! Чего они от меня хотят? Я же никому не сделал ничего плохого!» Он вновь взглянул на часы, теперь показывавшие ровно восемь. «Опаздываю», – промелькнула мысль. Несмотря на ситуацию, мысли о службе не оставляли.

Боком на старом, но еще крепком кресле сидел, по-видимому, их «главный».

– Ты человек, которого зовут Ахмед Шах? – Его лениво полуприкрытые веки не шевельнулись, направление взгляда не поддавалось расшифровке.

«Они знают мое имя, значит, это не ошибка. Чего хотят эти люди?»

– Да, это я. – Он старался держаться спокойно, но страх разрывал на части внутренности: живот напоминал о своем существовании то режущей, то ноющей болью.

– Ты работаешь под прикрытием сионистского агрессора, который безжалостно попирает нашу страну и наш народ, это так?

– Я работаю…

– Наш честный и справедливый суд признал тебя предателем народа Свободной Палестины и всей арабской нации.

– Но я ничего…

– Для предателя существует один приговор – смертная казнь. Твой случай особо серьезный, поэтому суд постановил привести приговор в исполнение немедленно.

Ноги Ахмеда подкосились, его затрясло в ознобе. В эту секунду ему страшно захотелось лечь или хотя бы сесть, но две пары рук крепко держали обмякшее тело на весу.

– Мы не кровожадные дикари, как нас описывают нечестивые сионисты, их пособники американцы и всякие там якобы свободные журналисты, а борцы за свободу и справедливость. Поэтому перед смертью тебе предоставляется право на последнее слово. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Наступила долгая бессловесная пауза, в течение которой Ахмед пытался связать в единое целое цепочку жестоких слов и событий, неожиданно обрушившихся на его бедную голову. Он догадался, что похищен бойцами радикального крыла ХАМАСа, о существовании которого ему неоднократно доводилось слышать. Рассказы об их самоотверженности и всевозможных подвигах где-то в глубине души возбуждали естественное чувство солидарности с их стремлением к национальной независимости. Но его пути никогда не пересекались с потайными тропами этих людей. Он ни за что не мог бы работать на тех, кто находится в подполье. Вот если бы они сумели победить, тогда другое дело…

В своих самых худших опасениях можно было представить все что угодно, но только не похищение, тем более не суд… Суда-то, собственно, и не было: объявление приговора выглядело ненатурально, как-то по-дурацки, больше походило на издевательство. Да еще с немедленным исполнением – фарс, да и только! А вдруг это не шутка? Ведь они могут, ни секунды не раздумывая, нажать на спусковой крючок прямо тут, в подвале… О методах их работы он тоже слышал. И пикнуть не успеешь! «Он сказал что-то про справедливость… Ах да, мне предоставлено слово, и они ждут…» Из пересохшего горла с трудом вырвались странные сдавленные звуки, звучавшие неестественно и чуждо, словно они пришли откуда-то со стороны:

– Я же работаю с французской миссией… Вы разве не знаете, что они привозят продукты и распределяют их среди бедняков?

– В этом и состоит твое преступление, – тягуче продолжил лысый. – Подачки унижают наш народ. Жалкие продукты, которые ты помогаешь раздавать, не что иное, как символ рабства! – Глаза лысого открылись, его горящий взгляд направился куда-то поверх головы Ахмеда, в сторону мрачной грязной стены. – Бедняки, о которых ты вместе со своими французишками так печешься, должны воевать за свой хлеб, воевать за свою землю, а не ждать подачек от империалистов!

«Да, значит, это не ошибка, они охотились именно за мной». Глаза Ахмеда стала заволакивать непонятная мутная пелена.

– Наиф! – Лысый обратился в сторону стоявшего неподалеку верзилы. – Тебе предоставляется честь привести приговор в исполнение. Забери его!

Ахмед невольно взглянул на часы своего палача, с трудом разглядев расположение стрелок: 8:10. Весь спектакль длился меньше получаса.

Верзила Наиф взял Ахмеда за плечо, резко развернул его и проверил, хорошо ли связаны руки за спиной. Повозившись немного с туго затянутыми узлами, он накинул на голову арестованного уже знакомую вонючую тряпку и принялся неспешно завязывать ему глаза.

Реальность превратилась в жуткий фарс, не поддающийся объяснению. Единственным предметом, способным свидетельствовать о действительности происходящего, оставались часы. Ахмед успел рассмотреть циферблат: 8:13.

И опять мысль пронзила мозг: «Я же опаздываю».

Грозный Наиф взял Ахмеда за плечо и повел в дальний угол ангара.

– Становись на колени!

Ахмед послушно опустился на колени и почти в то же мгновение после слабо различимого щелчка почувствовал прикосновение к затылку холодного ствола.

«Все, теперь действительно все… Еще только час назад все выглядело таким знакомым и спокойным: строящийся дом, невеста, которая вот-вот станет женой, наши будущие дети… – Вся его не слишком долгая жизнь удивительным образом пронеслась в голове. – Но за что? Ведь я всего-навсего помогал людям и никогда, никогда не делал зла! Видно, такова судьба, ничего не поделаешь».
Ахмед невольно дернул головой влево, чтобы в последний раз взглянуть на часы, но под непроглядную тьму грязной повязки не пробился ни один даже самый тоненький луч света. В то же мгновение он почувствовал, как холодное дуло плотно прижалось к затылку. Снова прозвучал щелчок. Вспышка тысячей тысяч искр, свидетельство о последнем мгновении принадлежности к этому миру, которого в ужасе ожидал Ахмед, не состоялась. Наиф грязно выругался и стал ковыряться в пистолете, который оказался ненадежным и дал осечку.

Глава 24

Газа

Дом военной администрации

2 октября 1988 г., 8:05

Эйтан Мизрахи, офицер связи с французской миссией на территориях, перебирал утреннюю почту. Приятный аромат свежесваренного черного кофе разгонял остатки сна. Эйтан любил эти ранние утренние часы понедельника, время подготовки к встрече с представителями французских сил ООН, на которых обсуждались детали доставки продуктов в Газу и их распределение.

Офицер военной разведки Эйтан в свои тридцать уже дослужился до майора. Конечно, пойди он в спецназ, его продвижение по службе могло бы стать более успешным, но и звание майора военной разведки в его возрасте совсем неплохо. Да и куда торопиться: до ста двадцати лет, как говорится, еще достаточно времени. Работа дельная, есть простор для фантазии и принятия собственных решений. Пойди-ка найди в армии место с подобной независимостью!

Утро не отличалось ничем особенным, все шло как обычно, не считая возникавшего без всякой видимой причины раздражения. Чего-то не хватало. Но чего? Неприятное ощущение зависло где-то в груди и время от времени напоминало о себе едва ощутимым покалыванием.

Не выпуская дымящейся сигареты, Эйтан продолжал прихлебывать ароматный напиток. Каждое утро эта большая чашка кофе возвращала его к мыслям о сексапильной Орли, сидевшей в приемной. Секретарша не поражала особенной красотой, но даже на расстоянии была заметна ее чувственность. «Надо пригласить ее куда-нибудь. Девушка симпатичная, в сложных ситуациях не теряется, такая может только разнообразить жизнь мужчины». Впрочем, внутренний голос подсказывал, что лучше этого не делать, но завтрашним утром мысли вновь потекут по давно очерченному кругу, хотя все останется по-прежнему. Работа есть работа, и это нужно уважать…

Что-то тревожное, пока что неосознанное продолжало напоминать о себе. Оторвавшись от бумаг, он взглянул на часы. Уже 8:05. А где Ахмед? Не может быть, чтобы он опоздал! За два года совместной работы переводчик не только не опаздывал, но всегда появлялся на несколько минут раньше. Французы, эти пижоны, строящие из себя знатоков жизни, особенно по части женщин, никогда не появлялись вовремя, словно считали своим долгом продемонстрировать превосходство. Хотя в чем оно состоит, наверное, и сами не знают… Но Ахмед не подводил никогда. Перед каждой встречей с французами Эйтан чувствовал, что рядом находится молчаливый, но верный друг. «Что-то наверняка случилось, и мне это не нравится», – сказал он себе, удивившись, что говорит вслух.

Схватив трубку служебного телефона, он связался с оперативным отделом.

Ответ молодого дежурного прозвучал неприятным диссонансом:

– Тревога из-за какого-то араба? Въехал в Газу – не въехал…

– Если ты, засранец, скажешь еще одно дурное слово, можешь считать, что суд чести тебе обеспечен. Я понятно излагаю?

Эйтан был настойчив и груб. Угроза подействовала, и к телефону немедленно подошел дежурный офицер. Лейтенант парашютно-десантных войск Эйяль Борович знал Ахмеда, и ему не пришлось объяснять, что опоздание переводчика не может быть случайным. Не теряя ни секунды, он связался с пропускными пунктами, где получил подтверждение: «Проезжал примерно двадцать минут назад». Часы показывали 8:10. Похоже, все признаки ЧП налицо.

После обязательного сообщения военному губернатору, подняв по тревоге все дежурные подразделения армии, в 8:15 Эйяль нажал на кнопку сирены. В ту же минуту в экстренном порядке был объявлен комендантский час.

И без того мрачный город Газа наполнился противным воющим звуком, не предвещавшим ничего хорошего. Захлопали ставни закрывающихся лавок городского рынка, заспешили еще минуту назад лениво-спокойные пешеходы… Улицы пустели на глазах.
Вскоре из-за ограждений воинских баз, словно в игре наперегонки, один за другим стали выскакивать джипы с десантниками, облаченными в полный боекомплект. С этой минуты каждый солдат, находившийся в расположении гарнизона, так или иначе принимал участие в поиске пропавшего араба-переводчика.

* * *

Наиф, поковырявшись в давшем осечку оружии, привычным движением приставил пистолет к затылку приговоренного и уже собрался было нажать на курок, как вдруг жуткий вой сирены проник в подвал и заполнил собой все пространство. Рука дрогнула и нерешительно застыла в воздухе.

Боевики, всего несколько секунд назад спокойные и самоуверенные, засуетились и по одному потянулись к своему командиру. Наиф сунул пистолет в кобуру и со злостью, выдававшей разочарование от несостоявшегося удовольствия, мрачно бросил жертве:

– Ничего, я еще вернусь! Можешь минуту подышать! – с этими словами он поспешил в сторону начальника, вокруг которого уже собрался весь отряд.

Звук сирены сбил лысого с толку. Его план показательного расстрела предателя оказался под угрозой срыва. В последнее время он все чаще стал замечать высокомерные взгляды своих товарищей по оружию, командиров других подразделений. Хотя что ж тут удивляться: на его счету числится меньше всего боевых вылазок, не говоря о серьезных терактах. Но это не значит, что он позволит кому бы то ни было смотреть на себя свысока! Он придумал серьезный и нестандартный ход – найти предателя и расстрелять его на глазах своих бойцов. Остальное доделает молва.

Выбор будущей жертвы, подготовка исполнителей – все это и многое другое потребовало времени и сил. Да и риск немалый: одеть боевиков в форму израильских солдат и выставить в точке перехвата менее чем в километре от здания военной администрации – это риск, граничащий с наглостью. Все шло на удивление гладко, и вдруг такой неожиданный поворот! Конечно, он предполагал, что поиски начнутся, как обычно, через сутки. Кто же мог предположить, что переводчика хватятся через полчаса после похищения? Нет, вряд ли… Совпадение, скорее всего!

Ему хотелось думать, что душераздирающие звуки сирены – всего лишь нелепая случайность. Однако чутье опытного разбойника, побывавшего в переделках, подсказывал, что ищут именно похищенного. Больше всего его беспокоило отсутствие запасного выхода. Ну не рыть же подкоп! Неужели он просчитался, недооценив свои силы?

Ропот бойцов становился все громче, выдавая растущее недовольство.

– Тихо! – Он не кричал, но его расслышали все. Темное мрачное лицо не предвещало ничего хорошего. – Всем молчать и сидеть тихо! За лишние разговоры пристрелю на месте. Выключить свет! Ты и ты, – он указал на двух головорезов, – к выходу. Докладывать мне о каждом шорохе снаружи!

Если догадка верна и ищут того, кого похитили его люди, то дела плохи… Единственная, хотя и призрачная, надежда состоит в том, что израильтяне не найдут их: тогда можно отсидеться здесь день-два, а затем тихо разойтись поодиночке. «Аллах, будь милостив, не дай сгинуть мне и моим людям! Все наши помыслы о тебе, мы твои верные слуги и рабы! Помоги же нам в трудную минуту, отврати проклятого врага от нашего очага!» – так он обычно молился в самые напряженные минуты, но сейчас ничем не выдал своих мыслей и страха, не на шутку схватившего за горло. Его каменное лицо оставалось неподвижным.

О расстреле предателя не могло быть и речи: хотя сирена прозвучала только что, он не желал рисковать, выдав выстрелом себя и своих боевиков. А они расползлись вдоль стен, ожидая развития событий.

Оцепеневший от недавно пережитого ужаса Ахмед оставался в той же коленопреклоненной позе, только голова незаметно опускалась все ниже и ниже к вонючему холодному полу. Он не понимал, что происходит. В голове то появлялась, то исчезала не до конца оформленная мысль, говорившая, что нелепая случайность спасла ему жизнь, но теперь это уже не имело большого значения. Ему было очень плохо, все внутри разрывалось от боли. Там, где несколько минут назад билось сердце и страдала душа, образовалась огромная, выжженная ужасом пустота.

Подошедший Наиф пнул пленника, давая понять, что нужно лежать тихо и не шевелиться. Полубезжизненное скорчившееся тело упало на холодный пол. «Аллах любит терпеливых, Аллах любит терпеливых, Аллах любит терпеливых…» – знакомая, но вмиг ставшая чужой мысль кружилась не в голове, а где-то рядом, как докучливая оса, совершая круг за кругом…

К 8:20 улицы Газы опустели совершенно. Грозные джипы с ревом врывались в жилые кварталы, не оставляя без внимания ни одной даже самой незначительной улицы. К удивлению офицеров, координировавших действия поисковых групп, машину переводчика обнаружили буквально через несколько минут; похитители Ахмеда не подумали, что погоня начнется так быстро, и не стали отгонять машину подальше.

К месту обнаружения подтянули несколько дополнительных групп спецназа, через некоторое время появились розыскные собаки, и уже к девяти утра заброшенный дом был окружен.

От серой двухэтажной коробки, стоявшей на границе квартала, веяло мраком и запустением. В маленьких прорезях окон торчали разбитые рамы и куски стекол. Два десантника встали по бокам входной двери, третий – командир – резко рванул ее на себя. Дверь, сдерживаемая тугой пружиной, открылась наполовину, но тут же вырвалась из рук и захлопнулась. Нескончаемый лай собак, рвавшихся в бой, стал еще яростнее и громче. Вторая попытка оказалась более успешной, и взвод солдат ворвался в здание. Осмотр помещений ничего не дал.

– Командир, там никого нет, – доложил сержант офицеру.

– Я так и думал, – ответил тот. – Видишь, как собаки скребут слева?

– Что это?

– Скорее всего, вход в подвал.

– Будем брать?

– Вначале послушаем, может, появятся признаки жизни.

– Ты же говорил, что дорога каждая минута.

– И сейчас говорю, но ситуация несколько иная: если он убит, значит… Сам понимаешь… Если нет – они по понятным причинам сейчас не станут стрелять. Пошли людей проверить, нет ли какого-нибудь оконца в подвал или чего-нибудь типа лаза.

В течение нескольких минут весь квартал был плотно окружен, возможные пути отступления от дома наглухо перекрыты. Убедившись, что все готово, командир десантников подал знак к штурму.

Эйтан поднял мегафон и громко, четко выговаривая каждое слово, начал говорить по-арабски:

– Вы окружены, сопротивление бесполезно! Во избежание ненужных жертв вам предлагается сдаться. На размышление десять минут. Выходить по одному, оружие держать в левой руке наверху, бросать слева по ходу движения.

После такого вступления поднявшийся в подвале шум, напоминавший базар, остановить было уже невозможно. Лысый равнодушно смотрел на грызню отчаянного меньшинства, готового принять бой, вернее смерть. Его взгляд ничего не выражал, он думал о своем: как надуть ненавистных сионистов и сделать так, чтобы под шумок признания собственного поражения сдать этих идиотов, в худшем варианте всех до единого, а самому спастись. Потеря людей, пусть даже надежных и преданных, – половина проблемы, найдутся новые… Главное – выбраться и убежать, а в сложившейся ситуации это совсем непросто, если вообще возможно. Вариант за вариантом мелькали в голове, поглощая почти все внимание, и он не сразу заметил, как некоторые его подчиненные осмелели до того, что принялись бросать обвинения в его адрес. Поняв, что ситуация выходит из-под контроля, он заорал, бешено вращая глазами:

– Молчать! Пристрелю каждого, кто посмеет приблизиться ближе чем на пять шагов!

Увидев в руке командира серебристый «Кольт» 45-го калибра, смельчаки быстро попятились назад: в его готовности шарахнуть в любого, попавшего на мушку, сомнений не возникало – в прошлом такое уже случалось. Выждав паузу, лысый продолжил:

– Товарищи и братья по оружию! Не я ли водил вас от победы к победе? Вы забыли, как мы вместе пускали кровь этим сионистским ублюдкам? Вспомни, Абу Раид, как ты и мы вместе с тобой были счастливы в день, когда один из них трепыхался, связанный, в твоих руках! Вспомни его глаза, которые превратились от страха в два спелых финика! Вспомни, как ты провел ему ножом по губам, а затем после хорошего плевка в его грязную рожу медленно перерезал его поганую глотку! Это был великий день, день искупительной жертвы, принесенной Аллаху! – От его взгляда не ускользнула смена выражения лица Абу Раида, чьи жесткие черты расправились в едва заметной улыбке. – А ты, Салех? Забыл ту девчонку, чье тело успокоило и остудило горячий зной всех товарищей, вышедших с тобой на разведку? Не об этом ли своем самом счастливом дне ты без конца рассказываешь даже тем, кто слышал эту историю уже десятки раз? – На мгновение он опустил голову и помолчал. – В эту тяжелую для всех минуту я думаю не о себе. В этой жизни я уже все испытал, ничего нового не предстанет перед глазами моими в подлунном мире. Я думаю только о вас. Вы молоды и сильны и поэтому должны жить во имя освобождения народа Палестины! Я думаю о ваших семьях и детях, о тех из вас, кто еще совсем юн и создаст семью в будущем, чтобы растить верных сыновей своего народа. – Он нервно сглотнул и продолжил: – Мы вернемся в ряды верных слуг Аллаха, и да воздастся нам по заслугам! Мы победим в священной войне против этих тварей, возомнивших себя хозяевами нашей земли! Но сейчас надо уступить.

После нескольких одобрительных криков все смолкло. Зажигательная речь сделала свое дело, и разгоряченные головы немного поостыли. Бандиты привыкли к тому, что все решения за них принимает командир.

– Наиф, ты первый…

Двадцать шесть боевиков ХАМАСа с поднятыми руками цепочкой, один за другим, потянулись на выход.

Процедура заняла около пятнадцати минут, после чего Эйтан в сопровождении солдат с собакой спустился в подвал. Увидев в углу Ахмеда, он подбежал к нему, приподнял с пола и, не мешкая, развязал ему руки.

– Это я, Ахмед, ты узнаешь меня? – Он потрепал безжизненную щеку и трижды поцеловал Ахмеда на арабский манер. – Все будет хорошо, вот увидишь, все будет хорошо…

Только сейчас Эйтан понял, насколько он, майор военной разведки Израильской армии, привязался к этому голубоглазому арабу. Оказывается, он очень сильно хотел застать переводчика живым.

Ахмед с трудом встал, отряхнулся от грязи и слабо улыбнулся. Солдаты, окружив его неплотным кольцом, дружелюбно хлопали его по спине и плечам, пытаясь подбодрить.

– Ничего, и не такое бывает, – повторяли они обычные в подобных случаях слова, – главное, что жив остался!

Ахмед вышел из подвала, посмотрел на голубеющее небо, на восходящее солнце, затем на солдат, гурьбой шедших рядом с ним. Он пытался радоваться за себя, за свое благополучное освобождение, за этих молодых ребят, ни секунды не раздумывая бросившихся его спасать, и… не мог. Внутри что-то сломалось. С этого часа он не хотел собственного дома, он уже не хотел иметь жену и детей, не хотел хорошо оплачиваемой работы. За время, проведенное в подвале, он в одночасье превратился в кого-то другого, и теперь спокойного, миролюбивого человека, ничего не желавшего кроме дома и семьи, более не существовало. Из подвала вышел другой Ахмед, все чувства которого сплавились в сильнейшей плотности сгусток, именуемый страшным словом «месть». Арабская кровь – дело нешуточное!

Он спокойно, почти равнодушно, осмотрелся. Взгляд заскользил по улыбающимся лицам солдат, пока не остановился на Эйтане. В ту же секунду улыбка стала сползать с лица майора: холодный проникающий взгляд потерявшего способность чувствовать человека прощупывал его. В спасенном переводчике с большим трудом можно было узнать прежнего добродушного малого. «Так смотрит убийца», – мелькнула в голове у майора недобрая мысль, которую он тут же принялся отгонять. Он вновь широко улыбнулся, словно ставя точку событиям этого утра. Ни в чем не повинный человек освобожден, молниеносная операция увенчалась успехом – и это главное!

Ахмед вздрогнул, словно очнувшись, и с улыбкой принялся одного за другим обнимать окруживших его солдат. Эйтан внимательно смотрел на него: «Да нет, вроде все тот же, что и прежде…» – но зародившееся странное чувство уже не покидало его.

* * *

Далее в папке лежали отчеты Моссада о проведении вербовки Ахмеда, характеристика, подписанная Эйтаном Мизрахи, и целый ряд документов, подписанных самим Ахмедом. Затем шел список выполненных заданий. Из всего этого следовало, что Моссад взял Ахмеда к себе, а Эйтан Мизрахи, тоже поменявший место службы, стал его координатором и куратором, то есть штатным сотрудником внешней разведки. После необходимой подготовки Ахмед был внедрен в «Хизболлу» под именем Махмуда Захера и с блеском выполнил в Ливане несколько невероятно трудных и опасных операций. Судя по всему, новая работа пришлась ему по душе. Далее шло описание должностей, занимаемых Ахмедом в организации, в которой он благодаря своим способностям и чрезвычайно сильной мотивации быстро продвигался. В последнее время он отвечал за перевозку и оплату наркотиков. В окружении шейха Насраллы – генерального секретаря «Хизболлы», на одной из самых высоких позиций действовал агент Моссада. Из всего этого вывод следовал только один: шейха не трогали сознательно. Он был нужен израильтянам живым.

Я закончил читать, затем взял следующую папку, оставленную Рафи, и, посмотрев на часы, углубился в чтение. Следующие страницы оказались менее интересными, но их прочитать тоже требовалось. Покончив с документами, я, как положено, оставил папки на столе и окликнул Рафи.

Он вошел в комнату немедленно, словно поджидал под дверью. Озабоченность, которую я заметил на его лице в начале нашей встречи, прошла. Передо мной стоял привычно уверенный в себе бывший начальник Моссада, такой, каким я привык его видеть. Он вскользь поинтересовался, все ли мне понятно, и, получив положительный ответ, довольно неожиданно спросил:

– Когда ты будешь у Альвенслебена?

Странный вопрос, ведь мы никогда и никому не сообщаем даты наших встреч. Рафи уловил мой удивленный взгляд и каким-то чуть ли не извиняющимся тоном добавил:

– У меня к тебе просьба. Но ты ее сможешь выполнить только когда увидишь нашего старикана. Поэтому дай мне знать, когда это предположительно случится. А пока – счастливо тебе, и удачи!

– До свидания…

Он повернулся и ушел обратно в комнату, а я поехал к себе. Меня ждала не самая простая неделя.

Глава 25

Амстердам

Квартира Гардина

25 мая 2005 г., 20:00

Сидя за компьютером, я готовился к операции в Афганистане.

Перед принятием решения о ее проведении были использованы обычные методы расследования, включая попытку получить помощь практически всех ведущих спецслужб, но выйти на владельца «электронной куклы» не удавалось. Ответы иностранных коллег на наши запросы выглядели так, словно мы решаем свою частную задачу, пытаясь найти следы злосчастной игрушки. Но это же не частный вопрос, за «куклой» кто-то кроется! И этот «кто-то» – террорист и экстремист, да еще торгует наркотой в особо крупных масштабах. Вопрос злободневен и актуален для кого угодно – и для тех, кого напрямую еще не коснулась беда, и для тех, кто ежедневно ведет борьбу с реальными террористами, наркоторговцами и экстремистами… Но в первую очередь это касалось нас, и самое главное заключалось в том, что нам нужна была «кукла», работающая на периферии. В центральный компьютер в Москве я вставил вирус, но чтобы до конца понять работу системы, был необходим выход еще на одну «куклу». Только таким образом мы могли проверить связь между ними.

Конечно, если подождать еще полгода, может, что-нибудь да появится. Но никто ждать не мог и не хотел. Слишком большая опасность исходила из Афганистана. Количество производимого там зелья росло не по дням, а по часам, и при таких темпах в скором будущем наркоманией будет поражена бо´льшая часть молодого поколения планеты. А это настоящая катастрофа, ведь наркотики разрушают физическую и психическую систему человека, снижают его интеллектуальные и энергетические ресурсы, включает в порочный круг зависимости, когда жизнь превращается в существовании от дозы до дозы. Наркоман становится преступником, ведь заработать на наркотики обычным трудом невозможно – можно только украсть. Кроме того, наркоман постепенно становится неспособным ни к какой продуктивной деятельности, превращаясь в паразита для общества. А какие круги ада проходит семья наркомана! Наркотики можно сравнить с саркомой: разрастаясь, злокачественная опухоль пожирает все больше и больше живой ткани вокруг себя, а наркотики, точнее, наркоманы заживо уничтожают психическое и физическое здоровье семьи, друзей, близких, даже соседей. Ну чем не раковая опухоль на теле человечества?

Мне хорошо запомнился последний разговор с Гансом в его кабинете. Тогда он достал из сейфа и показал мне письмо, которое я не забуду до конца дней. Это было письмо наркоманки, сумевшей переломить себя. Помню отрывок из него:

«Но как только вспоминаю о том времени, о вонючих, немытых мужиках… и свое отвратительное отражение в зеркале… Мне всегда в такие моменты вспоминается один случай. Как-то утром я зашла в ванну, посмотрела в зеркало. Стою и думаю – зачем мне это нужно? А голова такая тяжелая и хочется курнуть… ну еще один раз, ну последний раз… А потом – новая жизнь!

В этот момент заходит один из тех, кто ночевал в квартире. И я поняла, что стою голая, только когда он перегнул меня через край ванны и вогнал свой «инструмент». До этого я даже не понимала, что голая, все казалось безразличным… А тут стало настолько противно от того, что делает это немытое, нечесаное существо! Меня стошнило, а он рассмеялся и продолжил, и я тоже расхохоталась… А потом так и осталась лежать на полу в ванной. Помню, лежала и молилась Богу, чтобы он забрал у меня жизнь. Слов молитвы не знала, просто просила…»

Вот такое странное письмо дал мне как-то прочитать Ганс фон Альвенслебен. Я чувствовал, что действительно должен определить, где и в чьих руках находится эта суперсовременная игрушка, владельцы которой задумали решать судьбу человечества и этой девушки. Ведь они уверены, что могут остаться безнаказанными.

Скрупулезная проверка севера Афганистана ни к чему не привела – «куклы» ни у кого нет, но она существует! А ведь искали многие. И эти многие служили в ведущих спецслужбах мира.

Мы были уверены, что «кукла» находится в руках у кого-то из резидентов. Ведь русские умеют охранять свои секреты и вряд ли продали такую серьезную электронную машину. Значит, кто-то из ее операторов работает на наркобаронов. «Кукла» действовала, все косвенные доказательства были собраны воедино, но ее нет, а это означает, что следы ее прячут. Да так, что лучшие контрразведчики мира не могут найти. Остается уповать на то, что кто-то из этой шестерки генералов-наркобаронов, за которыми мы установили постоянную слежку, может нас на нее вывести.

И тогда Ганс фон Альвенслебен выдвинул нестандартную идею. Она заключалась в том, чтобы собрать всех шестерых афганских генералов и их саудовских коллег в одном месте, что само по себе не так просто. Каждый из этой шестерки, точнее, восьмерки, абсолютно самостоятелен и ничего не боится и каждый может прийти или не прийти на встречу сообразно своим желаниям. Не захотят – вообще не придут, и сам черт им не указ, их же не пригласишь. Альвенслебен предлагал, чтобы президент страны объявил, что хочет встретиться с руководителями своей армии для обсуждения планов борьбы с наркобаронами, а сотрудников саудовской спецслужбы пригласит в качестве наблюдателей, поскольку они отвечали за координацию действий между спецслужбами этих двух стран. Не присутствовать на совещании, где будут обсуждаться методы борьбы с ними самими? Да боже упаси! Все прибегут как миленькие, никто из них не упустит подобного шанса. Само по себе совещание должно быть вполне легитимным, не вызывающим подозрений ни по составу, ни по количеству приглашенных, порядка сорока человек, разумеется, и среди них – восьмерка подозреваемых. А вот по второй части плана Альвенслебена на меня возлагалась задача под видом террористов «Талибана» организовать захват участников этой важной сходки.
В общем, теперь я перевоплощаюсь в террориста «Талибана». Я просмотрел все материалы относительно этих «борцов» и потихоньку начал вживаться в нужный образ. Таково необходимое условие выполнения задания: быть в образе того, в кого ты играешь, а это означает, что я должен знать о нем все, что можно, и чем больше, тем лучше. Вот этим я и занимался все последние дни.

Глава 26

Афганистан, Кабул

Дворец шейха Насуры Хубара

12 июня 2005 г., 12:00

Совещание назначили на полдень. Тремя днями раньше я получил в распоряжение четверых человек. Все ребята смуглые, говорят на арабском и французском. Арабский язык как разговорный был выбран специально, ведь мы арабы-террористы. Откуда мои напарники, я не знал, да и не нужно мне было это знать. Похоже, из французского иностранного легиона, но точно не арабы, акцент не тот.

Три дня ушло на тщательную подготовку. План операции я разработал сам, но было необходимо уточнить некоторые детали, а это нужно делать вместе с помощниками. Оружие и взрывчатку получили на месте. Ребята оказались смышлеными и, судя по всему, имели неслабый опыт оперативной работы, во всяком случае, меня понимали с полуслова и недоразумений практически не возникало. Я понимал, что при проведении подобной операции очень важен грамотно спланированный отход, и уделил ему особое внимание. Убедившись, что их жизням ничего не угрожает, кроме обычной в таком деле опасности, ребята успокоились и стали работать еще слаженнее и четче. Все три дня мы тщательно готовились: раз за разом отрабатывали детали, просчитывали время чуть ли не каждого движения. Еще и еще раз проверяли работу телекамеры, в задачу которой входило убедить весь мир в серьезности наших намерений, и, разумеется, средства связи, то есть команду отключения шифрования мобильных переговоров: «Слушайте все!»

Наконец наступило 12 июня. Переодевшись в форму военной полиции Афганской армии, мы выехали к месту назначения. Дорога заняла около сорока минут, и ровно в 12:15 мы подъехали к зданию, вокруг которого увидели массу машин и более сотни солдат. Каждый участник совещания приехал с личной охраной. Наша машина остановилась прямо около входа во дворец, и мы неторопливо, один за другим, вышли из джипа.

Первые пятьдесят метров прошли спокойно, никто не обращал на нас внимания. Но охранник у главного входа, к которому мы направлялись, вдруг поднял свой АКМ и направил его прямо на нас. Мы же продолжали идти. Двое ребят впереди, я посередине, двое позади. Увидев, что мы не реагируем на поднятое оружие, страж порядка закричал. Парень с погонами сержанта, шедший впереди, посмотрел на него, быстро шагнул в его сторону и сделал совершенно незаметное движение. Вернее, оно было настолько быстрым, что мы его не заметили. Вложив всю свою силу в правую руку, он ударил охранника в кадык. Тот попытался позвать на помощь, но издал только сдавленный хрип. Выпустив из рук автомат, он схватился за горло. Медленно, с широко раскрытыми, наполненными ужасом глазами, он осел на пол. Второй охранник выскочил из-за двери и направил на нас пистолет, но тут же получил пулю в лоб. Еще три охранника с наведенным на нас оружием направились в нашу сторону. Выстрел, еще один, третий, и все трое, получив по пуле в руку, потеряли к нам всякий интерес. Но на этом бой не закончился. Еще четверо охранников, стоявших перед центральной дверью, обернулись в нашу сторону. Особенно выделялся один из них: высокий, смуглый, крепкого телосложения – он поднял автомат, явно намереваясь выстрелить, но тут же получил пулю в колено. При таком ранении даже очень хорошо тренированный человек сразу же забывает обо всем, кроме боли. Такие раны причиняют ужасные страдания, боль начинает терзать так, что ни о какой прицельной стрельбе не может быть и речи. Следующий автоматчик даже не успел поднять оружие – пуля пистолета раздробила ему плечо и отбросила наземь. К этому моменту мы уже вошли в холл дворца. Там оказалось около десятка человек, одетых в полицейскую форму, и один их них, завидев нас, тут же пошел в нашу сторону, ускоряя шаг. Мой спутник, идущий впереди меня, сделал чуть заметное движение правой рукой, и лицо полицейского «украсил» свернутый на сторону нос и кровоточащие губы: он тут же освободил нам дорогу. Еще секунда – и очередной полицейский, врезавшись в железную дверь служебного помещения, улегся с разбитой головой у порога, благоразумно решив не вставать. Парень из нашей команды, двигавшийся слева от меня, плавно прыгнул и почти неуловимым движением ударил очередного полицейского в грудь. Тот упал навзничь, но не отключился, а полез в кобуру за пистолетом. Он тут же получил нож в шею и затих на полу.

Так мы прошли пятьдесят метров от оставленной на дороге машины до лобби в здании. Я увидел в ребятах из моей группы абсолютных профессионалов, в совершенстве владеющих правилами рукопашного боя на ограниченном пространстве. Этому учат много лет, и немногие достигают таких впечатляющих результатов. Все это я знаю по собственному опыту.

Вся процедура захвата лобби заняла менее минуты. Остальные бойцы охраны, увидев, что случилось, резонно решили не вмешиваться и быстро покинули помещение. Входную дверь мы тут же закрыли изнутри и прикрепили к ней взрывчатку: так точно никто не войдет и не помешает. Через минуту, оставив в лобби двух человек, мы вошли в комнату для переговоров, где вокруг стола сидели прибывшие на совещание военные.

На хорошем арабском и английском я сообщил им, что здание захвачено, заминировано, и если в течение четырех часов афганское правительство не начнет выпускать из тюрем задержанных членов движения «Талибан», то в соответствии с заготовленным мною списком мы начнем расстреливать заложников каждые пятнадцать минут.

Реакция собравшихся на услышанное оказалась адекватной – все поняли, что происходит. Думаю, тон моего повествования не оставлял никаких сомнений в том, что произойдет в случае невыполнения предъявленных условий.

Мои помощники быстро задвинули шторы на окнах, разложили взрывчатку по периметру комнаты и аккуратно надели наручники на каждого присутствующего. Я им не помогал, а внимательно наблюдал за происходящим. В моем распоряжении было четыре часа, и я планировал за это время допросить всех восьмерых. Конечно, говорить правду мои подозреваемые были не должны. Я заранее составил план допроса так, чтобы мне отвечали только «да» или «нет». Но если четырех часов не хватит, то придется начинать переговоры, ведь пускать людей, даже этих, в расход я не собирался, помня один из каббалистических законов: «Убивать нельзя. И если ты убиваешь даже для святой цели, ты с этой цели своими действиями убираешь святость».

Буквально за полчаса ребята заминировали здание, не забыв связать руки всем участникам совещания, и я начал допрос. Конечно, первый допрашиваемый к моим подозреваемым отношения не имел. Ни один из тех, кем мы интересовались, не должен даже догадываться о наших истинных целях.

Пошли мы и еще на одну хитрость, небрежно обыскав всех присутствующих. Оружие мы, конечно, забрали, а мобильные телефоны особо не искали. Расчет прост: тот, кто имеет выход на владельца «куклы», наверняка запросит помощи, а сделать это можно только по мобильнику и только из туалета: ведь руки у всех связаны, а развяжем мы их только там. Конечно, рядом с туалетом установлена многоканальная система записи и регистрации телефонных переговоров типа SpyRecord : одно мгновение, и адресат известен, а для прослушки у меня в кармане лежала французская Nokia -6100, способная уловить появление ответа. Для самых же умных и хитрых у нас тоже был приготовлен сюрприз: «тревожная кнопка», вшитая под кожу, надежно прикрывалась зонтиком спутника-шпиона, запущенного ведомством адмирала Кея. С помощью такой кнопки человек может послать сигнал SOS по нужному адресу, не привлекая к себе внимания

В туалете мы поставили отдельный аппарат, способный зафиксировать любую радиоволну и определить, куда будет сделан звонок. Этот же аппарат выявит и волну, выходящую из маячка, что мы тоже предусмотрели. Есть же такие устройства: нажимаем на зашитую под кожей кнопку, и сигнал тревоги уходит в нужном направлении. А наш аппарат узнает, куда этот сигнал ушел. И это было не все: Кей задействовал еще несколько спутников-шпионов, покрывающих всю территорию Афганистана и соседних стран. Так что если раздастся сигнал о помощи, то мы узнаем, от кого он и кому направлен. Мы не сбрасывали со счетов и возможность нанесения ответного удара с помощью «куклы». Ну как не оценить провидческий дар Ганса, выбравшего местом проведения операции дворец шейха Насуры Хубара! Дворец представлял собой почти неприступную крепость. Кругом фортификационные сооружения: зарытые в землю танки, пушки, пулеметные доты. Единственная вьющаяся серпантином дорога к дворцу просматривалась отсюда сверху словно на ладони. Итак, все приготовления окончены, и, не желая терять времени даром, мы приступили к допросу.

На всякий случай мы захватили ампулы со специальным газообразным веществом. Поражение этим газом приводит к непроизвольному акту дефекации и мочеиспускания. Воспользоваться ампулами мы решили только в случае, если в течение первого часа никто не попросится в туалет.

Я осмотрел всех собравшихся в зале. Холеные лица, добротные костюмы, ручной работы рубашки доказывали, что передо мной сидят «хозяева жизни». Первым привели афганского генерала, довольно любопытного человека, бывшего главаря «договорной банды». На какие только ухищрения не шло в середине восьмидесятых афганское правительство, чтобы добиться национального примирения! Например, договаривались, что территории, контролируемые договорной бандой, не обстреливаются обеими сторонами – афганской и советской, но они не суют носа туда, куда не положено: это было одним из основных условий при подписании договора о примирении.

Этого генерала, тогда еще влиятельного полевого командира, назначили на руководящий государственный пост, а его подчиненные получили стабильную работу, которая ничем не отличалась от той, которой они занимались, будучи простыми бандитами. Только теперь грабежами и поборами они промышляли вполне официально, находясь на всевозможных КПП и блокпостах, которые сами же устанавливали там, где хотели. Длительное время банда безнаказанно грабила практически всех, кто передвигался по дороге, ведущей из Кандагара в пакистанский Бедабер. Поскольку банда перешла под покровительство МГБ Афганистана, главарю через пару месяцев присвоили генеральское звание. Бандиты, вернее, «государственные люди», одетые во все черное, опоясанные пулеметными лентами, с гранатометами наперевес мотались на своих лихих «Семургах» по дорогам Кандагарской провинции, наводя ужас на соплеменников.

Стычки с подразделениями государственной власти происходили у них едва ли не каждый день, но связываться с «договорной бандой» никто не хотел, чтобы не вышло себе дороже. Одна воинская команда во главе с капитаном министерства госбезопасности Афганистана, дежурившая на дороге, видимо по ошибке, все-таки решила выяснить отношения с бандитами во время небольшой аварии на трассе. Дело дошло до стрельбы, а потом об инциденте сообщили генералу. Он тут же приехал на место происшествия, и по его приказу раненых солдат добили, а оставшегося в живых капитана из местных отвели в сторону. Генерал приказал доставить его многочисленную семью вместе с детьми, поставить их всех на колени, а затем собственноручно перерезал офицеру горло. С членами семьи то же самое сотворили подчиненные. Происшествие стало показательным, и с того дня с генералом больше никто не хотел связываться. Ну а каким нарковоротилой стал наш генерал впоследствии, гадать долго не приходилось – крупным и безжалостным. И вот он передо мной… Допрос вел мой помощник по натовскому вопроснику.

Наш генерал-головорез назвал себя Мотой Маланга, командиром дивизии. Когда помощник уже не в первый раз напомнил ему о необходимости говорить только правду, иначе шансов на хороший конец не останется, генерал пообещал засунуть его поганый язык в задницу. Ответ последовал незамедлительно. Сначала мой помощник пообещал сломать ему шею, чтобы тот перестал мучиться земными желаниями.

– Смерть – лучшее лекарство от жажды и голода, – произнес он, лукаво глядя генералу в глаза. Затем он, видимо, передумал, оттолкнулся от пола, подпрыгнул, развернулся в воздухе и нанес удар кончиком ботинка в генеральское ухо. Вопль, вырвавшийся из генеральской глотки, наверное, напоминал крики невинных людей, когда он отрезал голову их мужьям и отцам. Никаких иных аргументов, кроме силы, подобные этому генералу персонажи не понимают.

Мой коллега продолжил допрос: теперь генералу следовало отвечать только «да» или «нет». И наш бравый вояка, разумно решив, что делать в данной ситуации нечего, начал отвечать.

Следующую фигуру пришлось доставлять под ручки, видимо, с ним случилось что-то неладное, и генерал (здесь других званий не было) просто обделался от страха.

На войне встречалось всякое. Бывало, что главари банды оказывались самыми настоящими садистами, которым война приносила моральное наслаждение. Их лозунг – «убивай кого и как хочешь, все равно спросу не будет». Таковых было не особенно много, но проблемы они создавали весьма серьезные.

В провинции Гильменду, наверное, только бессловесные ишаки не знали полевого командира Ралла Бихмандина. От одного упоминания имени этого монстра у людей стыла кровь в жилах. Его ненавидели не только русские, но и сами афганцы. Тридцатитрехлетний низкорослый мужичонка с кривыми ногами держал в страхе всю округу. О его садистских наклонностях в искусстве убивать людей ходили легенды, которые подчас дополнялись любовью этого злодея к животным.

Ралла Бихмандин разъезжал на скоростной «Тойоте», способной перевозить до десятка головорезов. В кузове машины постоянно лежала широкая доска, ее Бихмандин держал ее там, чтобы жертвы сами вытаскивали ее перед своей смертью. Доска пропиталась кровью неверных и тех афганцев, кого он считал изменниками. Людоедский ритуал казни Бихмандина был прописан четко, и редко кому доводилось уйти в мир иной без страшных мук. За ним долго и упорно охотились спецслужбы, его голову оценили в весьма круглую сумму, но все бесполезно: в последний момент Ралла таинственным образом исчезал. В 1986 году агентам афганского МГБ удалось вычислить место дислокации его банды, к ее уничтожению были подключены бойцы «Витязя». В ходе жестокого боя банду уничтожили, но Бихмандин вместе с телохранителем исчез. Словно недобитая гадюка, он уполз в Пакистан зализывать раны. Три месяца спустя он вновь объявился в провинции и с еще большим остервенением продолжил борьбу с «шурави». К этому времени относится и его страстное увлечение торговлей оружием против неверных – наркотиками. Такова история этого людоеда, наркобарона и генерала впридачу.

И вот эта обделавшаяся тварь, готовая отвечать на все наши вопросы, теперь тряслась от ужаса перед нами. Связывать «куклу» с таким античеловеком – все равно что присоединять Луну к Америке и объявлять ее пятьдесят третьим штатом США. Я попросил помощника окатить этого нелюдя из пожарного брандспойта и как следует заковать в наручники. Дальше на допрос привели настоящего красавца. Видно было, что он придает большое значение своей внешности. Но мой помощник и тут не оплошал и начал прямо-таки интеллектуальную беседу.

– Я вижу вы, господин генерал, поклонник здорового образа жизни… – заговорил он спокойным, тихим голосом. – Я тоже. И как бывший спортсмен я представляю себе, каких трудов стоило создать себе такое тело. Такие мышцы!.. – Он восхищенно потрогал бицепсы генерала. – Но если вы решите отвечать на мои вопросы неправильно, то вся моя любовь к здоровому образу жизни пройдет. И я начну делать дыры в вашем великолепном теле. Будет жалко, но я это сделаю. Убить не убью, но калекой станете.

У генерала мигом пропало всякое желание шутить, и он очень быстро стал отвечать.

В итоге опрос каждого участника совещания занял примерно пятнадцать минут. Большего нам и не требовалось.

Мы специально оставили на столе бутылки с водой – пускай пьют, но, видимо, стресс сработал в другую сторону, и первый попросился в туалет только через сорок минут. Туда его и проводили, освободив руки. Вообще мы вели себя показательно небрежно и внутрь вместе с заложниками не входили. Затем попросился второй, третий, десятый… Мне пришлось приставить к этому делу одного из помощников, ведь захваченных было около сорока.

А на улице, как и положено в таких случаях, был организован командный пункт во главе с начальником спецслужбы афганской армии, уполномоченным вести операцию, то есть переговоры с нами. Внутри командирской палатки находился лично сам генерал Бонаур – начальник спецслужб страны. Прошел всего час после захвата дворца, ничего экстренного пока не случилось, и в палатке царило боевое настроение. Всем было понятно – без потерь не обойтись, но и пойти навстречу террористам тоже не представлялось возможным.

Генерал сидел за большим походным столом, внимательно рассматривая план-схему дворца, доставленную десять минут назад. Судя по тому, что он видел, уйти группа захвата никуда не могла. Но если внутри смертники, то сдадутся они вряд ли, скорее взорвут себя вместе с заложниками. Однако такой исход катастрофичен: во дворце находится половина комдивов Афганистана, и их гибель оголит армию. Конечно, Бонаур был в курсе «шалостей» многих, вернее, он точно знал, где генералы покупают и куда продают наркоту, но, в общем-то, и сам не был свят. Как любой уважающий себя военный, он тоже подрабатывал на стороне.

Здание плотно окружили, снайперы заняли свои позиции по периметру в ста метрах от входа, для отряда переговорщиков поставили отдельную палатку и, как по мановению волшебной палочки, заполнили ее массой необходимого оборудования. Рядом установили антенну спутниковой связи. Примерно через полчаса появился вертолет, контролирующий воздушное пространство над дворцом. Уже через час с нами связались. Я передал наши требования: «Освободить всех арестованных талибов в Баграме, заключенного Халеда Абу Аль Русба, Дахера, отбывающих срок в Израиле, египетского шейха Омара Абдул Рахмана, отбывающего пожизненное заключение в Америке за теракт в подземном гараже ВТЦ в 1993 году, Мунира Макда, приговоренного к смертной казни в Иордании за связь с «Аль-Каидой». В случае неисполнения наших требований мы начнем расстреливать заложников через каждые полчаса!»

Со мной, конечно, начали торговаться, ведь четырех часов на выполнение требований было явно недостаточно, так как заключенные находятся в тюрьмах разных стран, часть из которых под контролем у союзных войск. Я был непреклонен и специально вел переговоры в зале, где находились заложники. Если кому-нибудь из них есть что сказать, то, поняв по тону моего разговора, к чему я клоню, он непременно разговорится. Так и получилось.

Примерно через полчаса саудовский полковник (из моего списка подозреваемых) попросил меня переговорить с ним наедине.

– Давайте, но разговор должен быть по существу, – об этом я сказал ему, пока мы выходили из зала в боковую комнату.

– Да-да, конечно… все по делу. Но вы должны меня понять: все, о чем я собираюсь рассказать, секрет многих людей, и я рискую головой, откровенничая с вами. Обещайте мне, что никто не узнает о нашем разговоре.

– Полковник, если вы мне собираетесь сообщить об очередном теракте и просите, чтобы я молчал об этом, – мы напрасно теряем время. Я – борец за свободу и хочу освободить таких же, как я.

– Ой, что вы! – Полковник вскинул руки, словно отмахиваясь от напасти. – Понимаете, моя жизнь давно принадлежит бен Ладену. Я согласен не со всем, что там происходит, но приказ есть приказ. Мы являемся одной из групп, сотрудничающих с «Аль-Каидой», и каждый месяц отправляем крупные суммы на обеспечение терактов против союзников. Я казначей нашей организации, и все финансовые вопросы лежат на мне. Меня возмущает позиция нашего руководства, и поэтому я решил посоветоваться с вами. Не подумайте, что я один такой, вот телефон моего коллеги, можете позвонить и убедиться, что я говорю правду.

– Расскажите подробнее про ячейку, к которой принадлежите!

– У нас десять человек, все – граждане ряда арабских государств, поддерживающих идеологию «Аль-Каиды». Мы боремся с неверными. В своих заявлениях мы называем миротворцев «крестоносцами» и «слугами Израиля». Группа не только финансирует, но и готовит теракты против правоохранительных органов, иногда похищает людей. Вот в основном и все.

– Ладно, я позвоню по указанному номеру и, если вы сказали правду, постараюсь облегчить ваше положение. Скажите, а ваш приятель тоже имеет отношение к «электронной кукле»? – спросил я как бы между прочим и продолжил: – Пойдемте в общий зал.

– Простите, я про нашу ячейку в «Аль-Каиде» вам рассказал. Какая же она «кукла»? Там все по-настоящему – стреляют, взрывают…

Полковник явно не понял, о чем я с ним говорю.

– Нет-нет, все нормально. Пойдемте в зал!

«Казначей группы, говоришь, – подумал я. – Очень хорошо, одним будет меньше!»

Я заверил полковника, что обязательно проверю его информацию, то есть позвоню по указанному телефону и сообщу пароль, и отвел его обратно в зал. Только для этого стоило провести операцию.

Я достал телефон и пароль группы, занимающейся финансированием исламского терроризма. Вот уж Рафи обрадуется!

Но эта неожиданность не была единственной. Находившийся при мне миниатюрный магнитофон, соединенный с аппаратом в туалете, вдруг заработал. Сначала я опешил– из динамика раздавалась чистая русская речь: краткое, но точное описание всего происходящего и просьба о помощи. Правда, слышался легкий акцент: обычно такой появляется у русских, долго живущих в восточных странах. Я прислушался:

– Подробную информацию о встрече во дворце шейха Насулы Хубара доложу позже, сейчас сообщаю коротко, что встреча президента страны с группой высокопоставленных армейских чинов по вопросу локализации наркобизнеса находится на грани срыва. Участники захвачены террористами, предположительно талибами. Существует реальная угроза физической расправы над людьми или их похищения. К себе особо интереса не почувствовал.

Ответ абонента оказался короче:

– Сообщайте о развитии ситуации, необходимые меры по обеспечению безопасности будут приняты.

Все вместе заняло секунд сорок. Я тут же побежал к туалету, и как раз вовремя: оттуда выходил генерал Молин – командир 8-й дивизии афганской армии, расположенной в провинции Хотмар. Я сфотографировал его скрытой камерой и отправил фото в свою группу поддержки. Они обработают изображение на сверхскоростном компьютере «Крэйч», проверят по базе данных десяток тысяч агентов различных спецслужб, когда-либо попадавших в поле зрения Моссада или других дружественных спецслужб, и выявят, с кем я имею дело.

Через три минуты зазвонил мой спутниковый телефон, и я узнал, что звонок был… резиденту СВР. Я вздохнул с облегчением. Абонентом оказался наш хороший знакомый, богослов Фарал Самех, он же Алексей Воронин, один из ведущих офицеров русской резидентуры в Афганистане. Все, дело сделано, сворачиваемся! Сейчас здесь будет очень жарко.

Через полчаса пришел ответ по фотографии. На ней был изображен генерал Молин, командир 83-й дивизии афганской армии, который был известным наркоторговцем, но Афганистана никогда не покидал и в России не учился. Естественно, русского языка знать не мог. Первое, что пришло на ум, – передо мной двойник. Тем не менее задание выполнено, теперь начнется круглосуточная слежка как за резидентом, так и за генералом. А там разберемся, почему афганский генерал вдруг заговорил по-русски.
Продолжать операцию не имело смысла, и я сообщил своим помощникам, что мы уходим. План отхода был хорошо продуман. Пожалуй, еще со времен Александра Македонского афганцы роют подземные туннели-водопроводы, или, как их называют, кяризы. В этой знойной, высушенной солнцем стране человек может выжить только за счет грунтовых вод, и поэтому из поколения в поколение копают колодцы, иногда глубиной до пятидесяти метров, соединяя их между собой подземными ходами. Такая система существует в любом дворце, но о ней мало кто знает, нас же предупредили о ней спецы ордена. Сами кяризы, кишащие всякими тварями, во все времена и при всех войнах служили надежным убежищем от врага. Мы планировали спускаться так: двое впереди, двое для прикрытия от возможного удара в спину, я – посередине. К ноге первого помощника на всякий случай привязали длинную прочную веревку. К вооружению обычной диверсионной группы добавлялись патроны с трассирующими пулями и сигнальные мины, которые можно было бросать как ручные гранаты, просто выдернув чеку. Короче, наш небольшой отряд в случае боестолкновения был способен перебить сотню-другую противников. Выйти на поверхность мы должны были за много километров от замка. Это была еще одна большая загадка Альвенслебена, ведь именно от него я получил подробнейшие карты подземных туннелей.

Пока прошло всего три часа. Оставался лишний час до окончания времени ультиматума. Я решил не ждать и сообщил переговорщикам, что мы не видим движения и хотим продемонстрировать серьезность наших намерений.

Помощник установил видеокамеру. Все мы надели черные маски и поставили саудовского полковника, сообщившего мне о своей связи с «Аль-Каидой», на колени перед ней. Он, видимо, не понял, почему выбрали именно его, и вопросительно посмотрел на меня. Я успокоил его легким кивком головы. Он притих, ведь, согласно его понятиям, мы с ним имели общий интерес.

Через минуту один из моих помощников зачитал заготовленное заранее письмо, где говорилось, что переговоры затягивают, у нас нет выхода, и поэтому мы подтверждаем серьезность своих намерений.

Полковник, уверенный, что мы его разыгрываем, даже стал сотрудничать. Продолжая стоять на коленях перед камерой, он опустил голову. Другой мой помощник, не мешкая не секунды и желая как можно быстрее уйти отсюда, нажал на курок.

Бездыханный офицер упал перед камерой, вокруг головы растеклась лужа крови. Он лежал на спине, длинный, какой-то нескладный, с подломленным под себя коленом. Я посмотрел на него, и мне показалось, что его глаза выражают немой укор людям, обманувшим его.

Я же, отвернувшись от неприятной картины, подумал: одним финансистом террора меньше. Только для этого факта стоило поднапрячься. Затем мы вывели пятерых участников совещания из зала и надели им на головы черные мешки с прорезанными для глаз дырками. Шокированные только что увиденным, они не сопротивлялись и даже не просили развязать им руки.

Мы включили электронный аппарат, подавляющий сигналы любого прибора в радиусе пятидесяти метров, и быстро спустились в подвал. Вход в кяриз нашелся быстро, забраться внутрь удалось минут за пять. Снаружи на неприметный лаз в пещеру мы прикрепили мины, запланировав время взрыва через два часа. Расчет был прост. Еще час до окончания ультиматума, еще час у афганцев уйдет на разминирование. Затем прогремит сильный взрыв, и они будут решать, что делать, еще около получаса. Итого в нашем распоряжении оказывается минимум два с половиной часа на отступление, больше чем достаточно. Но это минимум. Пока начнут разбор завалов, пройдет еще несколько часов.

Благодаря четкой и подробной карте Хранителей уже через полчаса мы находились далеко от дворца. Показательный расстрел сделал свое дело, отняв у заложников и у группы захвата всякое желание что-либо предпринимать без указаний с самого высшего уровня. В командной палатке царило уныние, никто не знал, что делать.

Целый час до нас пытались дозвониться, но безуспешно. А когда через два часа прозвучал сильный взрыв, начальник генштаба дал приказ атаковать. Группа захвата вошла в здание, но нашла там один труп и 39 охваченных ужасом военных.

Еще час заняло разминирование, и когда через три с половиной часа нас начали искать, мы уже сидели в самолете.

* * *

В Цюрихе наши дороги разошлись. Группа поддержки растворилась в толпе аэропорта, я же сразу вылетел в Париж, а оттуда обратно в Афганистан. Там мне предстояло организовать постоянную слежку за генералом Молиным. Он меня очень заинтересовал. Вся история казалась необычной, но, как говорится, «на свете все быть может, и лишь того не может быть, чего быть вообще не может».

Первым делом я посетил афганскую штаб-квартиру НАТО и получил всю имеющуюся информацию о генерале, а также запросил материалы о нем в конторе Кея, у Рафи и вообще у всех, кто только мог мне помочь. Теперь оставалось только ждать ответов.

Странно… Очень странно. Афганский генерал, в прошлом полевой командир, никогда не покидавший свою страну, говорит по-русски, да еще связывается с резидентом внешней разведки России. Вообще за последние три месяца возникло больше вопросов, чем появилось ответов на них. Это касалось и загадочно исчезнувшего в Москве камня, и судьбы «папаши». А если у тебя много вопросов и мало ответов, то вывод возможен только один: ситуация тупиковая.

Конец второй книги

Content

Левин Исраэль Ложный след. Шпионская сага. Книга 2

Исраэль Левин Ложный след. Шпионская сага. Книга 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26