Дэс Владимир

Дождь «Франция, Марсель»

Владимир Дэс

Дождь «Франция, Марсель»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Компания наша, летевшая во Францию, на Каннский кинофестиваль, была разношерстной: четыре киношника, помощник моего друга, композитор, продюсер и я со своей немой переводчицей. Зачем я тащил с собой немую переводчицу, объяснить трудно. А попала она ко мне благодаря моему таланту постоянно усложнять себе жизнь.

Когда я надумал ехать во Францию, то по причине отсутствия приличных знаний французского, а равно английского, немецкого и итальянского, решил подыскать себе переводчицу.

Сказано – сделано. В ИНЯЗе был объявлен конкурс. Победительница в качестве приза награждалась поездкой на Каннский фестиваль. Конкурс был сложный, и победительница определилась буквально в последний день оформления документов.

В ней мне подходило все: цвет волос и глаз, возраст, рост и знание шести языков; не знал я только того, что на одном из факультетов ИНЯЗа есть группа сурдоперевода, где готовят специалистов для перевода с иностранных языков на язык жестов. Моя спутница оказалась именно из этой группы. Сама она была искренне уверена, что именно она со своими столь специфичными знаниями необходима на этом кинофестивале.

Когда вся наша компания собралась в Ирландском пивном баре Шереметьева – 2, я, естественно, не выдержал и после двух кружек темного пива с гордостью поведал своему приятелю композитору, что моя переводчица знает шесть языков.

Он тут же спросил ее на английском, так ли это.

Она утвердительно ему кивнула, мол, «yes», и что-то записала в свой блокнот, с которым, надо заметить, не расставалась никогда.

На этом все застопорилось. На дальнейшие вопросы моего друга, заданные, как я разобрал, на других языках, она лишь что – то писала в своем блокноте, и когда нам надоело читать, мы просто махнули на всё это рукой и решили, что лучше нам выпить еще по кружке пива.

Девушке, похоже, все стало ясно. Она поняла, что я и не подозреваю, с какой переводчицей лечу, и когда мы уже взлетели, подала мне листок, исписанный на русском и все объясняющий.

Я увидел ее глаза со слезками и, чмокнув в висок, чтобы успокоить, погладил по волосам. «Ничего страшного, все будет хорошо», – написал я ей в блокнот.

И оказался прав: она отлично отрабатывала рабочие тексты на наших деловых встречах, и ее молчание не доставляло мне никаких особых неудобств. Вела она себя тихо и скромно, никому не мешала. Мой же приятель композитор вообще ничего не понял, впрочем, как и все остальные.

В самолете композитора узнал какой – то бравый генерал в форме и при полном параде, весь в звездах, пьяный и красивый. Он по – отечески обнимал композитора, и громко учил его, как надо писать музыку:

– Маэстро, орган и барабан – вот за чем в музыке будущее. Вы приезжайте ко мне домой, когда вернемся в Россию, и я вас научу, как надо писать музыку. Я бы и сам давно написал, да нот не знаю, а то бы… Орган и барабан – это гениально, согласитесь.

Маэстро не соглашался, он сладко спал.

А я, вытерев слезки у моей переводчицы, пристегнул ремни – мы начали снижаться.
Снизу к нам стремительно приближался Марсель.
До отправления поезда на Ниццу у нас было часа полтора. На улице моросил легкий дождь, и мы бесцельно слонялись по вокзалу. Переводчица, совершенно успокоившись, уткнулась в какой-то африканский журнал на немецком, композитор задумчиво пил пиво, может, переваривал то, что ему, сонному, вдолбил в голову бравый генерал. Киногруппа обсуждала свои киношные проблемы.

А я побрел в туалет мимо группы шумных новобранцев французской армии. Долго разбирался, где мужской, где женский, переходя от одной двери к другой и поочередно заглядывая внутрь. И когда я, как мне показалось, разобрался, ко мне подошел высокий симпатичный негр, давно наблюдавший за моими метаниями. Широко улыбаясь, он похлопал меня по плечу и дал банку кока-колы.

Я вообще – то в тот момент пить не хотел, скорее наоборот, но обижать аборигена, так дружески обнявшего меня своей огромной рукой, не стал, банку взял, чем очень обрадовал негра. «Может, это у них традиция такая – всем, кто в туалет ходит, колу дарить», – подумал я.

Вот так, с банкой кока – колы в руке и нежно обнявшим меня негром, я прошествовал в туалет. Уж не знаю, чем бы закончилось для меня посещение заграничного привокзального туалета, во всяком случае, похоже, не тем, для чего я туда упорно стремился, но на пути нашей интернациональной парочки неожиданно возник полицейский; он выходил из туалета.

Рука негра тут же слетела с моей талии, другая вырвала у меня банку колы, а сам негр быстро развернулся и исчез из туалета.

Я же в замешательстве застыл перед полицейским, строго смотревшим на меня. Но через полминуты, повинуясь естественному позыву, прошмыгнул мимо него к заветным писсуарам.

Полицейский последовал за мной. И пока я был занят своими делами в туалете, и потом, когда вышел из него и, плутая, искал своих, я чувствовал спиной его присутствие.

Потом у всей нашей группы проверили документы, поинтересовались, не относится, ли кто-либо из нас к сексуальным меньшинствам. Задавая этот вопрос, страж порядка очень выразительно смотрел на меня. Я даже несколько раз оглянулся, думая, что он смотрит на кого-то за моей спиной. Лишь когда все заверили его, что у нас ничего нет, кроме матрешек, он отстал.

Тут как раз объявили посадку на наш поезд, и мы поспешили к своему вагону.
Да, странные какие-то в Марселе негры и полицейские: одни слишком добрые, другие слишком злые.
В Ницце нас встречала рыжая, с кривыми ногами, разговорчивая француженка лет тридцати. С нею нам предстояло ехать в Канны. Из потока информации о городе, пляжах, муже, фестивале, мы узнали и о том, что русские не совсем ей чужие – лет пять назад она бывала в Сибири, и там у нее были два русских любовника, а что до французов, так они от нее и вовсе без ума. Мы, русские мужчины, сразу загрустили, представив в сравнении, что за французские красавицы ждут нас в Каннах.

А в Каннах нас для начала нас ждала роскошная вилла, населенная, как летний улей, земляками советского происхождения.

Все каморки, кладовки и комнаты были забиты людьми, смокингами и женскими вечерними платьями. В воздухе прочно стоял запах дорогих духов, французского одеколона и выдержанного коньяка. Земляной теннисный корт был исполосован мужскими ботинками на высоких каблуках. Бассейн был с голубой водой, трава вокруг – нежно – зеленая и ухоженная. Вся прислуга состояла из китайцев, не знающих никакого языка, кроме китайского.

Потихоньку и мы заняли свои ниши.

Вечером на огромном лимузине, с женой, другом и шофером приехал русский друг из Бельгии. Ему на вилле не понравилось все, кроме водки, и он, с трудом развернув на нашей стоянке свой лимузин, уехал в отель «Карлтон». Там он снял королевские апартаменты, заказал два ящика самого дорогого французского шампанского и два килограмма черной икры, но осилить всего этого не смог, так как литр, выпитый на вилле, сморил его прямо в ванной, где поутру мы его и нашли мирно спящим на коврике. Разбудить его мы так и не смогли.

Но вечером он появился на нашем ужине – свежий, гладко выбритый, подтянутый.

Разговаривал он со всеми подчеркнуто вежливо, к официантам обращался не иначе как «Товарищ француз, принесите, пожалуйста это и это». Вообще – то с ним всегда легко и весело – наверное, из-за того, что он знает великое множество песен и поет их на всех языках мира. Он острил, а главное – умел острить; я лично при этом от смеха падал со стула, что почему-то не нравилось его жене.

Он нипочем не хотел с нами расставаться, а когда понял, что это неизбежно, опять горько напился. Положили мы нашего приятеля в его черный лимузин, прямо на пол, где он и катался из стороны в сторону, пока его не привезли домой, на новую родину.

Иногда по вечерам, после деловых встреч и просмотров конкурсных фильмов, меня приглашали на вечерние обеды или ужины.

Для французов, впервые устраивавших такие званые обеды, они таили много неожиданностей. С самыми чистыми и благими намерениями такой вот почитатель российского искусства присылал приглашение на вечерний обед, что означало съесть какой – то там страшно дорогой суп в страшно дорогом ресторане. Естественно, я шел не один, звал с собой всех, с кем жил на вилле.

Рассуждал я так: «Чего они дома будут сидеть? Француз не обеднеет от лишней чашки супа». Словом, набиралось нас с дюжину, хотя столик был заказан на двоих.

Француз начинал суетиться, я же, засунув руки в карманы, смотрел на все это отстраненно, а мои спутники и вовсе болтали друг с другом, как будто это их ни с какой стороны не касалось.

Едва мы рассаживались, как прибегал опоздавший композитор, а с ним еще человек шесть. Француз, натянуто улыбаясь, опять суетился, звал официантов, хозяина ресторана, что-то им объяснял. Опять приставляли столы, искали стулья, а когда все рассаживались, приходил еще кто-нибудь из нашей каннской команды.

Пригласивший нас француз в конечном итоге оказывался затертым где то среди приставных столов. С бордовым лицом, полными ужаса глазами он взирал на то, как его незваные гости распоряжались официантами во фраках и белых перчатках, разносившими серебряные супницы со знаменитым супом. Никто уже не замечал хозяина застолья, да многие его и просто не знали. Все с ходу начинали вы пивать и закусывать. Выпив и закусив, начинали ругать французскую кухню. Съеденный суп называли бурдой, вспоминали щи и водку, а наиболее резвые требовали чего-нибудь посъедобнее и покрепче.

Потом почти все расходились. Оставался бедный – в самом прямом смысле, после расчета за званый обеда на двоих – француз, я и несколько моих друзей. Затягивали задушевную русскую песню, потом украинскую, а потом француз, уже хлебнувший с горя крепкого, пел, обнимая меня, свои французские песни.

Расставались все друзьями, менялись адресами и сыпали обещаниями так встретить француза в России, что всем чертям тошно станет. А он, оглядывая опустевшие столы, только тихо плакал. Я думаю, что плакал он от мечтательной возможности приехать в Россию и прийти ко мне на званый вечерний обед точно так же, как пришли к нему мы: за столик на двоих – дружеской компанией.

Лишь один раз сценарий таких вот званых обедов был поломан.

Один из самых дорогих загородных ресторанов снял для всей нашей братии какой-то берлинский русский. Сидел он во главе стола, весь обвешанный золотом, и блестел, как витрина ювелирного магазина перед новогодней распродажей. Был он молчалив и угрюм, казалось, будто он однажды ушел в себя и никак не может оттуда вернутся, так там и живет. Руки его еле двигались по столу, с трудом управляясь с едой, поскольку перстни, браслеты и часы из всех видов золота самим своим весом не давали ему производить обыденные движения. Цепи обвивали шею, как толстый зимний шарф, и своей верижной тяжестью то и дело заставляли его сгибаться в недвусмысленную позу.

Было ему тяжело, ел он только сырое мясо и пил только водку, разбавленную шотландским виски. На нас и наши сверхфантастические заказы он по обращал никакого внимания, словно это его совсем не касалось, словно не ему предстояло платить по счету.

Я надеялся, что он очнется, когда увидит счет. «И не такие валились с ног и превращались в эпилептиков, когда приходило время платить», – почему-то злорадно думал я. Но он, бросив хозяину ресторана кредитную карточку величиной с приличный золотой поднос, зашаркал к двери, при каждом шаге позвякивая и побрякивая дорогим металлом.

А мы настолько разочаровались в наших ожиданиях, что с расстройства даже не стали захватывать из ресторана сувениров в виде пепельниц, ваз и жен французских меценатов.

Вообще-то Франция радовалась нашему приезду все время, пока мы там были: светило солнце, на набережной нас рисовали художники, для нас играли шарманки и аккордеоны. Женщины – почти все – были влюблены в моего друга, подруги этих женщин – в меня.

Бывали и неожиданные встречи, тоже с соотечественниками.

Как-то раз на бульваре навстречу нам бросился мужчина лет тридцати пяти, с длинными волосами и атлетической фигурой, и стал по очереди заключать в объятья то моего друга, то меня. Потом последовала краткая, но обстоятельная беседа:

– Ну, как вы?

– Да ничего, а ты как?

– Да тоже ничего.

На этом мы расстались. На мой немой вопрос другу «Кто это?» – он вслух ответил: «Моя тень». И вправду, куда бы мы с ним после этого не приезжали, будь то Париж, Берлин, Нью-Йорк или Токио, мы непременно встречали этого волосатого человека, и всегда повторялся тот же обстоятельный диалог:

– Ну, как вы?

– Ничего, а ты как?

– Да тоже ничего.

И мы вновь расходились в разные стороны. Интересно, что в России я его ни разу не встречал.

Что двигало этим человеком, перемещающимся за моим другом по всему белу свету? И неужели лишь затем, чтобы поинтересоваться, как он чувствует себя за границей? Какая преданность таланту!

Однажды я вслух прикинул, что будет, если ему ответить, будто дела идут плохо. Что он, бедный, сделает? И решил: наверное, будет спасать или денег даст.
– Нет, – ответил мне друг. – Сообщит куда надо, что у объекта дела пошли плохо, и поедет дальше, искать другого, с кем можно будет здороваться по всему миру.
По вечерам нам приходилось надевать смокинги и, перевоплотясь в пингвинов, идти на обязательные встречи, просмотры, фуршеты. Без смокинга в этих Каннах просто не бывает светской жизни. Но некоторые представители братского теперь Запада пытались прошмыгнуть на обязательные просмотры в простых костюмах и галстуках, экономили на смокингах и «бабочках». Пытаться-то они пытались, но ничего не получалось – полиция их отлавливала и разворачивала назад – строго у них там, на фестивале, насчет смокингов, даже на фестиваль порнофильмов все шли не голышом, а в смокингах, и хотя при порно смокинг вроде бы ни к чему, ан нет – напяливай и иди.

Американцы, правда, ломали всю картину. Таких, как Де Ниро, Аль Пачино, Шварценеггер, пропускали хоть и пижамах, хоть в мятых пиджаках на голое тело. А полицейские, вместо того, чтобы их отлавливать, даже честь им отдавали. Но я не думаю о полицейских ничего плохого. Это, наверное, у них от гостеприимства: полицейские же европейцы, а те – американцы.
В Ницце, например, когда улетал Клинт Иствуд, перекрыли от людей весь аэропорт. Нам объяснили, что он публики стесняется, и я, сочувственно наблюдая с улицы за этим стеснительным американцем через витринное стекло, очень гордился, что ни один мой земляк не стесняется американцев, когда оказывается у них в Америке.
Но рано ли, поздно ли все хорошее кончается. Вот и эти майские дни закончились как-то вдруг, неожиданно и быстро. Как, впрочем, и сам Каннский кинофестиваль.

Когда мы уезжали, китайцы молчали, французы грустили, американцы просто ничего вокруг не замечали, ну, а некоторые из нас украдкой плакали.

Утренний Марсель простился с нами так же, как и встретил: свежим мелким дождиком.
А сама Франция провожала нас вечером парадом серых ушастых кроликов, весело прыгавших по взлетным полосам аэропорта имени Шарля де Голля.

Content

Дэс Владимир Дождь «Франция, Марсель»

Владимир Дэс Дождь «Франция, Марсель»