Собраніе сочиненій

Марка Твэна

Похождения Тома Соуэра

ОТЪ АВТОРА

Многое изъ разсказаннаго въ этой книгѣ происходило въ дѣйствительности; одно или два изъ описываемыхъ приключеній, — лично мои; въ прочихъ играли роль мальчики, товарищи мои по школѣ. Гекъ Финнъ списанъ съ натуры, тоже Томъ Соуеръ, только оригиналомъ для него послужило не одно лицо: въ немъ соединены черты трехъ мальчиковъ, которыхъ я зналъ, — вслѣдствіе чего, онъ принадлежитъ къ смѣшанному роду архитектуры.

Приводимыя здѣсь странныя суевѣрія были очень распространены на Западѣ среди дѣтей и невольниковъ въ то время, къ которому относится мой разсказъ, то есть, тридцать или сорокъ лѣтъ тому назадъ.

Хотя моя книга назначается преимущественно для развлеченія мальчиковъ и дѣвочекъ, но я надѣюсь, что ее не отвергнутъ изъ-за этого мужчины и женщины, потому что въ планъ мой входило отчасти и желаніе напомнить взрослымъ о томъ, чѣмъ были нѣкогда они сами, что думали и чувствовали тогда, о чемъ говорили и на какія причудливыя похожденія они отваживались порою.

ГЛАВА I

— Томъ!

Нѣтъ отвѣта…

— Томъ!

Нѣтъ отвѣта.

— Что случилось съ этимъ мальчикомъ, не понимаю!.. Томъ!

Старая лэди опустила свои очки и оглянула комнату поверхъ ихъ; потомъ вздернула ихъ кверху и посмотрѣла изъ подъ нихъ. Рѣдко, даже никогда, не разглядывала она сквозь нихъ такіе мелкіе предметы, какъ какой-нибудь мальчишка, потому что эти очки были у нея парадные, сердце ея гордилось ими и были они сооружены для «эффекта», а не для пользы: она могла бы видѣть также хорошо черезъ печную заслонку. Пробывъ съ минуту въ недоумѣніи, она произнесла не свирѣпо, но достаточно громогласно для назиданія мебели:

— Хорошо, попадись ты мнѣ только и я…

Она не договорила, потому что стояла въ это время наклонясь и тыча щеткою подъ кровать, и ей требовалось переводить духъ для отчеканиванія каждаго удара. Но она не выгребла ничего, кромѣ кота.

— Нѣтъ никакого сладу съ этимъ мальчишкой!

Подойдя къ открытой двери, она остановилась и стала всматриваться въ побѣги томатовъ и заросли ивняка, составлявшіе «садъ». Тома не было. Тогда она напрягла голосъ до высоты, разсчитанной на разстояніе, и крикнула:

— Ге-е-е-ей, Томъ!

Сзади нея послышался легкій шорохъ и она оборотилась какъ разъ во время, чтобы схватить маленькаго мальчика за полу его блузы и предупредить его бѣгство.

— Попался!.. Слѣдовало мнѣ подумать объ этомъ чуланчикѣ. Что ты тамъ дѣлалъ?

— Ничего.

— Ничего! Посмотри себѣ на руки, посмотри на ротъ. Что тутъ?

— Я не знаю, тетя.

— Ну, а я знаю. Это желе, вотъ что. Я тебѣ уже сорокъ разъ говорила, что если ты не перестанешь трогать это желе, я тебя выдеру. Подай мнѣ хлыстъ.

Хлыстъ взвился уже въ воздухѣ. Опасность была неминуема.

— Ахъ! Взгляните-ка назадъ, тетя!

Старушка быстро оборотилась, подобравъ свои юбки для избѣжанія опасности, а мальчикъ бросился опрометью прочь, мигомъ вскарабкался на высокій заборъ и исчезъ за нимъ. Тетя Полли постояла, ошеломленная на мгновеніе, а потомъ разсмѣялась добродушно.

— Прахъ его возьми этого мальчишку! Какъ это я не научусь, наконецъ? Мало еще сыгралъ онъ со мною подобныхъ штукъ для того, чтобы я такъ розыскивала его въ это время? Но старые дураки только самые большіе дураки, вотъ и все. И старую собаку можно научить новымъ фокусамъ, гласитъ поговорка. Но, Боже мой, у него, что ни день, то новое, какъ же тутъ угадать, что случится? Онъ какъ будто знаетъ, до которыхъ поръ можетъ мучить меня, прежде чѣмъ я успѣю собраться съ мыслями; знаетъ, чѣмъ можетъ озадачить меня на минуту или заставить меня расхохотаться, такъ что все и пропадетъ, и я не могу его треснуть. Не исполняю я своего долга въ отношеніи къ этому ребенку, это правда, какъ Богъ святъ! Жалѣю жезлъ и порчу ребенка, какъ говорится въ разумной книгѣ. Накопляю я грѣха и муки на насъ обоихъ, знаю это. Много въ немъ старой коросты, но, помилосердуйте! вѣдь онъ сынъ моей родной покойной сестры, бѣдняжка, и у меня не достаетъ духа высѣчь его иногда… Всякій разъ, какъ я ему спущу, совѣсть меня упрекаетъ, а всякій разъ, какъ прибью, сердце мое старое разрывается. Какъ ни какъ, а всякій человѣкъ, рожденный женщиною, живетъ немного дней и подлежитъ скорби, какъ говорится въ писаніи, и я это испытываю. Вотъ онъ будетъ играть сегодня вечеромъ въ кости и мнѣ придется заставить его работать завтра, въ наказаніе за это. Оно жестоко принудить его трудиться въ субботу, когда всѣ мальчики уже гуляютъ, но для него работа ненавистнѣе всего на свѣтѣ, а я обязана исполнять свой долгъ въ отношеніи его, иначе погибнетъ ребенокъ!

Томъ игралъ въ кости и провелъ время очень пріятно. Онъ воротился домой лишь впору для того, чтобы помочь Джиму, маленькому цвѣтному мальчугану, напилить дровъ на завтра и настругать лучинокъ передъ ужиномъ, — по крайней мѣрѣ, онъ поспѣлъ во-время, чтобы разсказать Джиму о своихъ похожденіяхъ, между тѣмъ какъ Джимъ уже исполнилъ три четверти всего дѣла. Меньшой братъ Тома (собственно сводный братъ), Сидъ, почти уже покончилъ съ своею работой, состоявшей въ подбираніи щепокъ. Онъ былъ мальчикъ смирный, безъ всякихъ удалыхъ, безпокойныхъ замашекъ. Пока Томъ ужиналъ, воруя при этомъ сахаръ въ удобныя минуты, тетя Полли задавала ему коварные и многочисленные вопросы съ цѣлью вовлечь его въ пагубныя признанія. Подобно многимъ простодушнымъ людямъ, она чванно считала себя одаренною способностями къ скрытной, таинственной дипломатіи и любовалась на свои прозрачнѣйшіе подходы какъ на чудеса низкаго лукавства. Она спросила:

— Что, Томъ, было порядочно жарко въ школѣ, я думаю?

— Да…

— Даже очень жарко, не такъ-ли?

— Да…

— Такъ что хотѣлось бы и выкупаться, Томъ?

Мимолетный страхъ пронизалъ Тома. Въ немъ шевельнулось непріятное подозрѣніе и онъ взглянулъ въ лицо тети Полли, но не прочелъ на немъ ничего и потому отвѣтилъ:

— Нѣтъ… такъ, не очень.

Старушка протянула руку, пощупала его рубашку и сказала:

— Тебѣ теперь тоже не жарко, какъ видно.

И ей было очень лестно при мысли о томъ, что ей удалось удостовѣриться въ сухости рубашки и такъ, что никому не могло въ голову придти, что ей именно только это и хотѣлось узнать. Но Томъ понялъ, куда вѣтеръ дуетъ, и потому рѣшилъ предупредить дальнѣйшее нападеніе.

— А многіе у насъ обливали себѣ голову… и моя мокра еще до сихъ поръ… Видите?

Тетѣ Полли стало досадно на то, что она упустила изъ вида такую обстоятельную улику и испортила весь подвохъ. Но на нее нашло новое вдохновеніе:

— Томъ, тебѣ незачѣмъ было распарывать ворота у своей рубашки для того только, чтобы окатить себѣ голову!.. Разстегни свою куртку!

Всякая тревога изгладилась съ лица Тома. Онъ разстегнулъ куртку. Воротничекъ у рубашки былъ зашить накрѣпко.

— Скажите!.. Ну, хорошо, или себѣ. Я была увѣрена, что ты игралъ въ кости и тоже купался. Но я прощаю тебѣ все, Томъ, я вижу, что ты вродѣ опаленной кошки, какъ говорится: исправляешься, наконецъ.

Ей было отчасти досадно оттого, что ея проницательность дала такой промахъ, отчасти пріятно отъ вступленія Тома на путь послушанія.

Но Сидней сказалъ:

— Однако, мнѣ казалось, что вы зашивали ему воротникъ бѣлою ниткой, а у него черная!

— Что?.. Да, я шила бѣлою… Томъ!

Но Томъ не сталъ дожидаться дальнѣйшаго и проговорилъ, выходя за дверь:

— Сидъ, я тебя отдую за это!

Придя въ безопасное мѣсто, Томъ оглядѣлъ двѣ большія иглы, воткнутыя въ полы его куртки и обмотанныя нитками. Въ одной иглѣ была черная, въ другой бѣлая нитка.

— Никогда не примѣтила бы она ничего, если бы не этотъ Сидъ! — сказалъ онъ. — Чтобъ его!.. Иной разъ шьетъ она бѣлой ниткой, иной черной… Чего бы ей не держаться или той, или другой… Я не могу запоминать очереди… Но даю слово искалѣчить Сида за это. Провалиться мнѣ, если нѣтъ!

Онъ не былъ образцовымъ мальчикомъ въ поселкѣ, но онъ зналъ образцоваго мальчика и ненавидѣлъ его.

Минуты черезъ двѣ или даже менѣе, онъ уже позабылъ о всѣхъ своихъ огорченіяхъ, не потому, что эти огорченія были для него менѣе тяжелы и назойливы, чѣмъ бываютъ огорченія взрослыхъ для взрослыхъ, но потому, что новое и могучее побужденіе подавило ихъ и вытѣснило на время изъ его души, подобно тому, какъ сознаніе своихъ несчастій заглушается у взрослаго человѣка пыломъ какого-нибудь его новаго предпріятія. Сказанное побужденіе заключалось въ желаніи практиковаться безъ помѣхи въ новомъ замѣчательномъ посвистываніи, перенятомъ у одного негра. Походило оно на птичье щебетанье съ переливчатой трелью, производимою прикосновеніемъ языка къ небу черезъ короткіе промежутки, посреди самой мелодіи. Читатели помнятъ, вѣроятно, какъ это дѣлается, если были когда-нибудь ребятами. При усердіи и вниманіи Томъ скоро овладѣлъ этимъ искусствомъ и шелъ вдоль по улицѣ съ ртомъ, полнымъ гармоніи, и душою, полною признательности. Онъ чувствовалъ тоже самое, что астрономъ, открывшій новую планету. И безъ сомнѣнія, въ смыслѣ силы, глубины и непосредственности удовольствія перевѣсъ былъ на сторонѣ мальчика, а не астронома.

Лѣтніе вечера длинны; было еще не темно. Томъ пересталъ свистать: передъ нимъ стоялъ незнакомецъ, — мальчикъ, чуть-чуть побольше его. Всякая новая личность, какого бы то ни было пола и возраста, была внушительною диковинкою въ бѣдномъ, маленькомъ поселкѣ С.-Питерсборгъ. Этотъ мальчикъ былъ хорошо одѣтъ… слишкомъ хорошо одѣтъ для будничнаго дня. Это было просто изумительно. Шапка у него была преизящная; наглухо застегнутая блуза изъ синяго сукна нова и чиста; такого же вида были и его панталоны. И онъ былъ въ башмакахъ, хотя была всего еще только пятница! Даже галстухъ онъ носилъ, какую-то свѣтлую ленточку! Вообще, онъ смотрѣлъ горожаниномъ, что такъ и задѣло Тома за живое. Чѣмъ долѣе глядѣлъ Томъ на великолѣяное чудо, чѣмъ болѣе вздергивалъ онъ свой носъ передъ такимъ щегольствомъ, тѣмъ дряннѣе и дряннѣе начиналъ казаться ему его собственный костюмъ. Ни который изъ мальчиковъ не произносилъ ничего. Если одинъ двигался, другой двигался тоже, но бокомъ, описывая кругъ. Они оставались лицомъ къ лицу и не спускали разъ другъ съ друга все время. Наконецъ, Томъ проговорилъ:

— Я тебя прибью.

— Посмотрю, какъ ты попробуешь!

— Что же, я могу.

— Вотъ, и не можешь.

— Нѣтъ, могу.

— Нѣтъ, не можешь

— Могу.

— Не можешь.

— Могу.

— Нѣтъ.

Наступаетъ неловкое молчаніе. Погодя, Томъ спросилъ:

— Какъ тебя звать?

— Тебѣ какое дѣло?

— А такое, что хочу на своемъ поставить.

— Ну, и поставь.

— Станешь говорить много, такъ и увидишь.

— Много… много… много! На тебѣ!

— О, ты думаешь, это очень остроумно? Да я отколочу тебя, если захочу, даже если мнѣ одну руку привяжутъ за спину!

— Такъ отчего-же ты не дѣлаешь этого? Говоришь только, что можешь.

— Смотри, сдѣлаю, если будешь дурака валять.

— А я видалъ и цѣлыя дурацкія семьи.

— Умно!.. Ты, кажется, воображаешь себя чѣмъ-то важнымъ?

— О, что, это за шапка!

— Скомкай ее, если она тебѣ не нравится. Вотъ, попробуй-ка ее сбить; кто только тронетъ, тому будетъ смазь.

— Ты лгунъ!

— Самъ такой.

— На словахъ храбришься, а самъ ни гу-гу!

— Ну, прочь, иди своей дорогой!

— Поговори еще и я тебѣ голову камнемъ размозжу.

— О, разумѣется, ты готовъ.

— Да, готовъ.

— Такъ отчего же не пробуешь? Отчего только на словахъ все?.. Отчего не хочешь?.. Оттого, что боишься!

— Не боюсь.

— Боишься.

— Нисколько.

— А боишься.

Опять молчаніе, но тоже взаимное наблюденіе и передвиженіе бокомъ. Они стоятъ теперь плечомъ къ плечу. Томъ говоритъ:

— Убирайся отсюда!

— Самъ убирайся!

— Не хочу!

— И я не хочу!

Они стояли, каждый выставя ногу подъ угломъ для опоры, сильно и яростно пихали другъ друга и такъ и пылали взаимною ненавистью. Но ни который изъ нихъ не могъ одержать верхъ. Побившись до того, что оба они раскраснѣлись и запыхались, они разступились, но съ опасливой осторожностью, и Томъ сказалъ:

— Ты трусъ и щенокъ. Я напущу на тебя моего большого брата, а онъ можетъ искалѣчить тебя однимъ мизинцемъ, и я попрошу его это сдѣлать.

— Очень боюсь я твоего большого брата! У меня братъ побольше его; онъ можетъ даже перебросить твоего черезъ этотъ заборъ. (Оба брата существовали только въ воображеніи).

— Это вранье!

— Не вранье еще оттого только, что ты такъ говоришь.

Томъ провелъ въ пыли черту большимъ пальцемъ своей ноги и сказалъ:

— Если ты осмѣлишься переступить черезъ это, я отколочу тебя такъ, что ты и не встанешь. Кто только осмѣлится, получитъ загвоздку!

Новый мальчикъ быстро шагнулъ черезъ черту.

— Ну, — сказалъ онъ, — чѣмъ похваляться, докажи-ка на дѣлѣ!

— Отстань; уходи лучше добромъ!

— Нѣтъ, ты все только обѣщаешь; зачѣмъ не дѣлаешь?

— Клянусь, что сдѣлаю за два цента!

Новый мальчикъ вынулъ изъ кармана двѣ большія мѣдныя монеты и подалъ ему ихъ насмѣшливо.

Томъ швырнулъ ихъ на землю, и въ тоже мгновеніе оба мальчика уже валялись и бились въ пыди, вцѣпившись другъ въ друга, какъ коты. Въ продолженіи минуты они тузили одинъ другого, рвали себѣ взаимно платье и волосы, щипали и царапали носы и покрыли себя грязью и славой. Наконецъ, смутная картина выяснилась, и сквозь дымъ сраженія обрисовался Томъ, сидящій верхомъ на новомъ мальчикѣ и угощавшій его кулаками.

— Говори: довольно! — сказалъ онъ.

Мальчикъ только старался освободиться. Онъ плакалъ, но болѣе отъ досады.

— Говори: довольно! — и кулаки продолжали свое дѣло. Наконецъ, пришлецъ произнесъ чуть слышно: «Довольно!» и Томъ отпустилъ его, говоря: «Это тебѣ наука; впередъ будешь знать, съ кѣмъ шутить!»

Новый мальчикъ пошелъ, отряхивая грязь съ своего платья, плача и отдуваясь; онъ оборачивался по временамъ, трясъ головою и грозился отдѣлать Тома, «когда поймаетъ его въ другой разъ», на что Томъ отвѣчалъ насмѣшками. Онъ двинулся съ мѣста побѣдоносно, но лишь только онъ повернулся спиной, новый мальчикъ схватилъ камень, пустилъ его, угодилъ Тому какъ разъ между плечами и затѣмъ «повернулъ хвостъ» и помчался, какъ антилопа. Томъ гнался за лукавцемъ до самаго дома и узналъ такимъ образомъ, гдѣ онъ живетъ. Онъ занялъ позицію у входа, вызывая въ поле врага; но врагъ только строилъ ему рожи изъ окна, а выдти отказывался. Наконецъ, появилась мать врага и обозвала Тома гадкимъ, злымъ, подлымъ ребенкомъ и велѣла ему идти прочь. Томъ пошелъ, но заявилъ, что только «отлагаетъ расправу» съ этимъ мальчишкой.

Онъ воротился домой порядочно поздно въ этотъ вечеръ и встрѣтилъ засаду въ образѣ своей тетки въ то время, какъ старался вскарабкаться къ себѣ незамѣтно черезъ окно; а она, увидавъ, въ какомъ видѣ было его платье, утвердилась непоколебимо въ своемъ рѣшеніи превратить его субботній отпускъ въ тюремное заключеніе съ принудительною работой.

ГЛАВА II

Наступило субботнее утро, и весь лѣтній міръ засіялъ свѣжестью, казался переполненнымъ жизни. Въ каждомъ сердцѣ что-то пѣло, а если сердце было молодо, то пѣсня просилась и на уста. Каждое лицо дышало весельемъ, каждый шагъ такъ и подмывало. Рожковыя деревья были въ цвѣту и наполняли благоуханіемъ воздухъ.

Кардифскій холмъ, по ту сторону поселка и высившійся надъ нимъ, утопалъ въ зелени и находился достаточно далеко, для того чтобы казаться краемъ услады, полнымъ дремы, покоя и обаянія.

Томъ появился на боковой дорожкѣ съ ведеркомъ бѣлой краски и кистью на длинной ручкѣ. Онъ посмотрѣлъ на изгородь, и весь блескъ природы померкъ передъ нимъ, и душа его преисполнилась скорби. Тридцать ярдовъ грубаго теса въ девять футовъ вышиной! Ему показалось, что вся жизнь одна пустота и существованіе одно бремя. Онъ обмокнулъ со вздохомъ свою кисть и провелъ ею по верхней доскѣ; повторилъ этотъ пріемъ, мазнулъ еще разъ, сравнилъ это ничтожное окрашенное пространство со всѣмъ объемомъ неокрашеннаго забора и опустился въ безсиліи на древесную кадку. Въ это время Джимъ направлялся къ калиткѣ, подпрыгивая съ жестянымъ ведромъ и напѣвая «Дѣвки въ Буффало». Ходить за водою къ мѣстной водокачалкѣ казалось всегда Тому самымъ ненавистнѣйшимъ дѣломь, но теперь онъ взглянулъ на это иначе. Онъ сообразилъ, что у водокачалки собиралось общество. Бѣлые, цвѣтные и черные мальчики и дѣвочки толпились здѣсь, ожидая своей очереди, сидѣли, обмѣнивались игрушками, ссорились, дрались, зѣвали по сторонамъ. Онъ вспомнилъ тоже, что, хотя водокачалка была всего въ какихъ-нибудь полутораста ярдахъ, Джимъ не возвращался никогда съ ведромъ воды раньше, чѣмъ черезъ часъ, и даже при этомъ кому-нибудь надо было сходить за нимъ. И Томъ сказалъ:

— Слушай, Джимъ, я схожу за водою вмѣсто тебя, если ты тутъ за меня немного покрасишь.

Джимъ потрясъ головою и отвѣтилъ:

— Нельзя, масса Томъ. Старая госпожа велѣла мнѣ принести воды и не останавливаться, чтобы подурачиться съ кѣмъ дорогой. Она такъ и сказала, что масса Томъ будетъ уговаривать меня покрасить за него, но я не долженъ соглашаться, а свое дѣло долженъ дѣлать. Она будетъ наблюдать за окраской.

— О, ты не смотри на то, что она говоритъ, Джимъ. Она всегда такъ толкуетъ. Дай мнѣ ведро… Я сбѣгаю въ одну минуту. Она никогда не узнаетъ.

— О, не смѣю я, масса Томъ. Старая миссисъ говоритъ, что сорветъ мнѣ голову за это. Право, обѣщается!

— Она-то? Да она никого не ударитъ… Постучитъ только тебѣ по головѣ своимъ наперсткомъ, такъ это развѣ что? Говоритъ она ужасныя вещи, но отъ словъ не больно… по крайней мѣрѣ, если она при этомъ не плачетъ. Джимъ, я дамъ тебѣ камешекъ. Я дамъ тебѣ бѣлую сплавку!

Джимъ началъ колебаться.

— Бѣлую сплавку, Джимъ. Она чего стоитъ!

— Да… Вещица славная, что говорить… Только, масса Томъ, я страшно боюсь старой миссисъ…

Но Джимъ былъ лишь человѣкъ… и искушеніе было для него слишкомъ сильно. Онъ поставилъ свое ведро и взялъ кусочекъ сплава. А черезъ мгновеніе онъ уже несся внизъ по улицѣ съ своимъ ведромъ и зудящей спиной, Томъ красилъ усердно заборъ, а тетя Полли удалялась съ поля битвы съ туфлемъ въ рукѣ и торжествомъ во взорѣ.

Весь задоръ Тома былъ непродолжителенъ. Мальчикъ сталъ размышлять о всѣхъ шалостяхъ, задуманныхъ на этотъ день, и его печаль увеличилась. Скоро всѣ мальчики разбредутся по разнымъ привлекательнымъ направленіямъ и будутъ издѣваться безъ конца надъ нимъ, приговореннымъ къ работѣ. Одна эта мысль жгла его, какъ огонь. Онъ вытащилъ все свое земное богатство и принялся его разсматривать; были тутъ игрушечные обломки, камешки, всякая дрянь. Всего было достаточно, можетъ быть, чтобы добиться обмѣна на другую работу, но слишкомъ мало для того, чтобы купить себѣ полчаса полной свободы. Онъ спряталъ снова въ карманъ эти скудныя средства и отказался вовсе отъ мысли подкупить товарищей. Но въ эту тяжелую и отчаянную минуту его осѣнило вдохновеніе, — великое, чудное вдохновеніе. Онъ поднялъ свою кисть и продолжалъ работать спокойно. Неподалеку показался Бенъ Роджерсъ, тотъ самый мальчикъ, насмѣшекъ котораго онъ боялся болѣе, чѣмъ чьихъ либо другихъ. Бенъ шелъ подпрыгивая, приплясывая, дѣлая скачки, — явное доказательство того, что на сердцѣ у него было легко, а замыслы онъ питалъ очень широкіе. Онъ грызъ яблоко, издавая по временамъ продолжительный, мелодическій вой, за которымъ слѣдовало: «Динь, динь, динь! Динь, донъ, донъ!», потому что онъ представлялъ пароходъ. По мѣрѣ своего приближенія онъ ускорялъ шагъ; занявъ середину улицы, взялъ курсъ вправо и сдѣлалъ тяжелый поворотъ со всею изысканною обстоятельностью и торжественностью, такъ какъ олицетворялъ собою «Великаго Миссури» и считалъ себя поэтому сидящимъ на девять футовъ въ водѣ. Онъ былъ одновременно пароходомъ, капитаномъ и машиннымъ колоколомъ, и ему приходилось воображать себя стоящимъ на рубкѣ, отдающимъ приказанія и исполняющимъ ихъ.

— Стопъ машина! Дерлинь-дерлинь-динь! — Онъ былъ уже на краю большой дороги и придвинулся медленно къ тротуару. — Назадъ! Дерлинь-дерлинь-динь! — Онъ выпрямилъ руки и прижалъ ихъ потомъ къ бокамъ. — Назадъ и на правый бортъ! Дерлинь-дерлинь-динь! Чшу-чшу-чшшу-чшу! — Онъ описывалъ своей правой рукою огромные круги, потому что она изображала колесо въ сорокъ футовъ. — Назадъ… теперь на лѣвый бортъ! Дерлинъ-дерлинь-динь! Чшу-чшшу-чшу!.. — Лѣвая рука стала описывать круги. — Стопъ правый бортъ! Дерлинь-динь! Стопъ лѣвый бортъ! Дерлинь-динь! Впередъ правымъ бортомъ! Стопъ машина! Поворачивай медленно носъ! Дерлинь-динь-динь! Чшу-чшу-чшу! Тяни передній канатъ! Ну, живо!.. Что стали съ канатомъ на кормѣ?.. Закидывай конецъ за эту сваю въ бухтѣ… Двинься къ помосту… Опусти!.. Машины стали, сэръ! Дерлинь-дерлинь-динь!.. Штъ!.. штъ!.. штъ! (Дѣлаютъ промѣръ).

Томъ продолжалъ красить, не обращая никакого вниманія на пароходъ. Бенъ посмотрѣлъ на него съ минуту и сказалъ:

— Ги… ги! Это ты сидишь на сваѣ-то?

Отвѣта не послѣдовало. Томъ оглядывалъ свой послѣдній мазокъ глазами художника; потомъ провелъ кистью осторожно еще разъ и также посмотрѣлъ опять. Бенъ поравнялся съ нимъ. У Тома слюнки текли при видѣ яблока, но онъ не прерывалъ работы. Бенъ окликнулъ его:

— Эй, дружище! Тебѣ приходится работать никакъ?

— Ахъ, это ты, Бенъ! А я и не вижу!

— Слушай-ка, я иду купаться. И тебѣ вѣрно хотѣлось бы? Нечего и спрашивать, разумѣется… Кабы не эта работа, которую тебѣ навалили, ты хотѣлъ бы!

Томъ посмотрѣлъ на него пристально и спросилъ:

— Ты что называешь работой?

— Какъ, что? Развѣ это у тебя не работа?

Томъ принялся опять краситъ и проговорилъ небрежно:

— Можетъ считаться работой, можетъ и нѣтъ. Я знаю только то, что Тому Соуеру она по нутру!

— Ну, послушай, неужели ты хочешь сказать, что она тебѣ нравится?

Кисть продолжала двигаться.

— Нравится?.. А почему бы она мнѣ не нравилась?.. Развѣ намъ, мальчикамъ, всякій день выпадаетъ случай красить заборы?

Это придавало новое освѣщеніе дѣлу. Бенъ пересталъ грызть свое яблоко. Томъ нѣжно проводилъ своей кистью взадъ и впередъ, отступалъ на шагъ, чтобы полюбоваться эффектомъ, подбавлялъ штрихъ тамъ и сямъ, снова оглядывалъ свое произведеніе… Бенъ слѣдилъ за каждымъ его движеніемъ, сочувствовалъ болѣе и болѣе дѣлу, увлекался имъ и сказалъ, наконецъ:

— А что, Томъ, дай-ка покрасить и мнѣ.

Томъ поразмыслилъ… былъ уже готовъ согласиться, но одумался:

— Нѣтъ, нѣтъ; я боюсь, что не справишься, а тетя Полли страхъ какъ взыскательна на счетъ этого забора… Самъ видишь, онъ прямо на улицу… Будь это тотъ другой, на задахъ, я ни слова бы не сказалъ… и она тоже. Да она такъ и дрожитъ надъ этою изгородью, требуетъ, чтобы окрашено было тщательно… Я думаю, что изъ тысячи ребятъ, — можетъ быть, изъ двухъ тысячъ, — не найдется такого, который съумѣлъ бы сдѣлать дѣло какъ слѣдуетъ.

— Ну, ужь будто бы… Пожалуйста, дай мнѣ только попробовать… Хоть чуточку… Я позволилъ бы тебѣ, будь я на твоемъ мѣстѣ, Томъ.

— Бенъ, я и радъ бы, честное слово… но тетя Полли! Джимъ брался за работу, но она его не допустила. И Сидъ хотѣлъ, но и ему не позволила… И ты видишь, какъ я примостился? А если ты станешь работать и какъ-нибудь повредишь изгородь…

— О, вздоръ какой! Я также осторожно, какъ ты… Ну, дай попробовать… а я тебѣ за то дамъ сердцевинку отъ яблока.

— Ладно… Однако, нѣтъ, Бенъ… Боюсь я…

— Я дамъ тебѣ цѣлое яблоко!

Томъ протянулъ ему кисть съ неохотою въ лицѣ и съ поспѣшностью въ сердцѣ. И пока бывшій «Великій Миссури» работалъ и потѣлъ на солнцѣ, уступившій ему дѣло художникъ сидѣлъ тутъ же на кадкѣ, въ тѣни, болталъ ногами, смаковалъ свое яблоко и задумывалъ обойти и другихъ простецовъ. Недостатка въ матеріалѣ не оказывалось: вскорѣ набѣжало еще нѣсколько мальчиковъ; пришли они, чтобы поиздѣваться, но очутились въ малярахъ. Бена скоро оттѣснили и Томъ продалъ слѣдующую очередь Билли Фишеру за бумажнаго змѣя, починеннаго исправно, а послѣ него Джонни Миллеру за мертвую крысу и съ веревкой еще, чтобы ею размахивать, и такъ далѣе, и такъ далѣе, часъ за часомъ, вслѣдствіе чего Томъ, утромъ совершенно нищій, оказался къ вечеру буквально обладателемъ сокровищъ. Сверхъ поименованныхъ выше предметовъ, у него было двѣнадцать камешковъ, часть варганчика, кусокъ бутылочнаго синяго стекла, черезъ которое можно было смотрѣть, катушка отъ нитокъ, ключъ, не способный отворить никакого замка, обломокъ мѣла, стеклянная пробка отъ графина, оловянный солдатикъ, пара головастиковъ, шесть хлопушекъ, котенокъ, у котораго былъ только одинъ глазъ, мѣдная кнопка отъ дверей, собачій ошейникъ (но безъ собаки), рукоятка отъ ножа, четыре апельсинныя корки и старое поломанное подъемное оконце. Онъ провелъ самымъ пріятнымъ, веселымъ, празднымъ образомъ время, общества было у него вдоволь и изгородь была покрыта тройнымъ слоемъ краски! Если бы эта краска не вышла вся, онъ раззорилъ бы всѣхъ мальчиковъ въ поселкѣ.

Томъ подумалъ, что на свѣтѣ, во всякомъ случаѣ, не такъ уже дурно. Онъ открылъ, самъ того не подозрѣвая, великій законъ дѣйствій людскихъ, а именно то, что ребенка или взрослаго можно заставить желать чего-нибудь, лишь устроивъ ему препятствія для доcтиженія его цѣли. Будь Томъ великимъ и мудрымъ философомъ, подобнымъ автору этой книги, онъ понялъ бы, что трудъ заключается во всемъ томъ, что человѣкъ обязанъ дѣлать, а забава въ томъ, что онъ дѣлать не обязанъ. И сознаніе этого помогло бы ему уразумѣть, почему выдѣлка искусственныхъ цвѣтовъ или ворочаніе ногами мельничнаго колеса будетъ работой, а катаніе шаровъ въ кегли или карабканье на Монбланъ — только забавой. Въ Англіи находятся богатые джентльмэны, которые проѣзжаютъ среди лѣта по двадцати — тридцати миль въ день, правя четверками лошадей, впряженныхъ въ дилижансы; они дѣлаютъ это потому, что оно стоитъ имъ большихъ денегъ; но если бы имъ, предложили жалованье за исполненіе такой службы, она обратилась бы въ работу, и они вовсе отказались бы отъ дѣла.

ГЛАВА III

Томъ явился къ тетѣ Полли, которая сидѣла у открытаго окна въ уютной задней комнатѣ, служившей спальнею, столовою и кабинетомъ, все вмѣстѣ. Благораствореніе лѣтняго воздуха, безмятежная тишина, ароматъ цвѣтовъ и убаюкивающее жужжаніе пчелъ производили свое дѣйствіе, и она дремала надъ своимъ вязаньемъ, не имѣя другихъ собесѣдниковъ, кромѣ кота, но и тотъ спалъ у нея на колѣняхъ. Очки у нея, ради безопасности, были подняты на ея сѣдую голову. Она была увѣрена, разумѣется, что Томъ сбѣжалъ уже давно, и потому изумилась тому, что онъ рѣшался предоставлять себя теперь такъ неустрашимо на ея произволъ. Онъ спрашивалъ:

— Можно уже мнѣ пойти поиграть, тетя?

— Какъ, уже? А много-ли ты отработалъ?

— Все докончено, тетя.

— Томъ, не лги! Терпѣть этого не могу.

— Я не лгу; все готово.

Тетя Полли не могла повѣрить такимъ словамъ. Она пошла, чтобы убѣдиться лично, и была бы довольна, если бы хотя двадцать процентовъ на сто въ свидѣтельствѣ Тома оказались не ложью. Увидя же, что вся изгородь была не только загрунтована, но покрыта краскою дважды и трижды очень тщательно, причемъ даже по землѣ была проведена полоса, она пришла въ изумленіе неописанное и проговорила:

— Признаюсь… не къ чему придраться. Ты можешь работать, когда захочешь, Томъ… — Но она тотчасъ же разбавила похвалу, прибавивъ:- Жаль только, что хотѣніе-то это у тебя крайне рѣдко, должна я сказать. Ну, хорошо, или себѣ, играй; но смотри, приходи домой во время, а не то, я тебя!..

Она была до того восхищена величіемъ его подвига, что повела его въ кладовую, выбрала тамъ лучшее яблоко и вручила его ему при назидательной рѣчи объ удвоенной сладости и цѣнности лакомства, получаемаго безгрѣшно и лишь путемъ добродѣтельныхъ усилій. И пока она завершала наставленіе подходящимъ текстомъ изъ Писанія, онъ успѣлъ «стянуть» орѣховый пряникъ.

Послѣ этого онъ вышелъ и увидалъ Сида, входившаго на наружную лѣстницу, которая вела во второй этажъ. Подъ рукою у Тома валялись комья грязи, и воздухъ наполнился ни въ мгновеніе ока. Они осыпали Сида, какъ градомъ, и прежде чѣмъ тетя Полли успѣла опомниться и броситься на помощь, шесть или семь комковъ произвели свое дѣйствіе, а Томъ перелѣзъ уже черезъ заборъ и скрылся. Тутъ была калитка, но Томъ обыкновенно такъ дорожилъ своимъ временемъ, что де пользовался ею. Душа его успокоилась, онъ свелъ теперь счеты съ Сидомъ за то, что тотъ привлекъ вниманіе на черную нитку и подвергъ его непріятностямъ.

Обойдя постройки, онъ очутился въ грязномъ проходѣ, который велъ задами къ коровнику тети Полли. Онъ былъ теперь внѣ предѣловъ ареста и возмездія и направился на мѣстную площадь, на которой два «военные» отряда мальчиковъ сошлись для сраженія, согласно предварительному условію. Томъ былъ главнокомандующимъ одной арміи, Джо Гарперъ (его закадычный другъ) — предводителемъ другой. Оба великіе полководца не снисходили до личнаго участія въ боѣ, - это было годно для мелюзги, а сидѣли вмѣстѣ на возвышеніи и руководили дѣйствіями черезъ посредство своихъ адьютантовъ. Армія Тома одержала блистательную побѣду послѣ долгой и упорной битвы; вслѣдъ затѣмъ пересчитали убитыхъ, произошелъ обмѣнъ плѣнныхъ, былъ придуманъ предлогъ къ будущей войнѣ и назначенъ день сраженія. Въ заключеніе обѣ арміи выстроились и отмаршировали прочь, а Томъ воротился домой въ одиночку.

Проходя мимо дома, въ которомъ жилъ Джэффъ Татшеръ, онъ увидѣлъ въ саду какую-то новую дѣвочку, — прехорошенькое голубоглазое существо съ бѣлокурыми волосами, заплетенными въ двѣ длинныя косы, въ бѣломъ лѣтнемъ платьицѣ и въ вышитыхъ панталончикахъ. Недавно увѣнчанный лаврами герой палъ безъ выстрѣла. Нѣкая Эми Лауренсъ испарилась изъ его сердца, не оставивъ въ немъ даже воспоминанія о себѣ. Ему думалось, что онъ былъ влюбленъ въ нее до безумія; онъ называлъ эту страсть свою «обожаніемъ»; оказывалось, что это было простое, мимолетное увлеченіе. Онъ ухаживалъ за нею цѣлые мѣсяцы; она всего только недѣлю назадъ призналась ему во взаимности, онъ былъ самымъ счастливымъ и возгордившимся мальчикомъ во всемъ мірѣ въ теченіе какихъ-нибудь краткихъ семи дней, — и вотъ, въ одно мгновеніе она вылетѣла изъ его сердца, какъ случайный посѣтитель, которому пора уходить.

Онъ молился теперь исподтишка на этого новаго ангела до тѣхъ поръ, пока не увидѣлъ, что дѣвочка его замѣтила; тогда онъ притворился, что не знаетъ о ее присутствіи, и началъ «выказывать себя» разными нелѣпыми мальчишескими способами, съ цѣлью принести ее въ восхищеніе. Онъ упражнялся такимъ дурацкимъ образомъ нѣсколько времени, но, взглянувъ въ ея сторону среди одного самаго опаснаго гимнастическаго фокуса, увидѣлъ, что она повернула уже къ дому. Онъ подбѣжалъ къ забору, облокотился на него, очень огорченный, но надѣясь, что она промедлитъ еще. Она пріостановилась на минуту на крыльцѣ, потомъ двинулась опять къ двери. Томъ тяжко вздохнулъ, когда она ступила на порогъ, но лицо его тотчасъ же просіяло, потому что она перебросила черезъ изгородь фіялку, прежде чѣмъ скрылась. Томъ кинулся прочь и остановился шагахъ въ двухъ отъ цвѣтка, ко тутъ поднесъ руку къ глазамъ, защищая ихъ, и сталъ смотрѣть вдоль улицы, какъ будто замѣтивъ вдали что-то любопытное. Потомъ онъ поднялъ соломинку, уставивъ ее себѣ на носу, и старался удержать въ равновѣсіи, закинувъ голову совершенно назадъ. Покачиваясъ изъ стороны въ сторону при этихъ усиліяхъ, онъ подвигался ближе и ближе къ цвѣтку до тѣхъ поръ, пока не накрылъ его своей голой ступнею; схвативъ его тогда своими гибкими ножными пальцами, онъ поскакалъ прочь на одной ногѣ съ своимъ сокровищемъ и исчезъ за угломъ, — но только на одну минуту, потребовавшуюся ему на то, чтобы прицѣпить цвѣтокъ себѣ подъ курткой у самаго сердца, или, быть можетъ, желудка, потому что онъ былъ не очень силенъ въ анатоміи и вообще не особенно точенъ. Потомъ онъ воротился къ изгороди и торчалъ у нея до сумерекъ, снова «выказывая себѣ», какъ и передъ тѣмъ; но дѣвочка не показывалась вовсе и онъ ободрялъ себя немного только надеждою на то, что она поглядываетъ на него гдѣ-нибудь изъ окна и убѣждается въ его вниманіи. Наконецъ, онъ отправился нехотя домой съ разными видѣніями въ своей бѣдной головкѣ.

Онъ былъ до того оживленъ въ продолженіи всего ужина, что тетка его думала: «Что это съ мальчикомъ?» Она его порядочно выругала за то, что онъ выпачкалъ Сида, но онъ даже нисколько не надулся за это, а когда онъ вздумалъ украсть сахару подъ самымъ носомъ у тетки и получилъ за это по рукамъ, то замѣтилъ только: — Тетя, вы никогда не бьете Сида, когда онъ воруетъ?

— Ну, Сидъ никогда не злитъ людей такъ, какъ ты. Не досмотри только за тобой и ты весь сахаръ стащишь.

Она вышла зачѣмъ-то въ кухню, а Сидъ. пользуясь своей безнаказанностью, потянулся къ сахарницѣ, что было такимъ торжествомъ надъ Томомъ, что тому стало даже не въ терпежъ, но сахарница выскользнула изъ рукъ Сида, упала и разбилась. Томъ пришелъ въ восторгъ… въ такой восторгъ, что даже прикусилъ себѣ языкъ и не вымолвилъ ни слова. Онъ рѣшилъ, что будетъ молчать, даже когда тетя воротится, и просидитъ спокойно, пока она не спроситъ, кто напроказилъ; тогда онъ разскажетъ все, и ничего въ мірѣ не будетъ ему отраднѣе, чѣмъ увидѣть, какъ тому любезному, образцовому мальчику, наконецъ, «попадетъ». Онъ былъ до того преисполненъ радости, что удержался съ трудомъ, когда старушка воротилась и остановилась надъ осколками, кидая молніеносные, гнѣвные взгляды поверхъ своихъ очковъ. «Вотъ оно, сейчасъ разразится гроза!» — думалъ онъ, а черезъ минуту уже ревѣлъ на полу! Могучая десница была снова занесена надъ нимъ, когда онъ успѣлъ крикнуть:

— Да полно же, за что бьете! Разбилъ ее Сидъ!

Тетя Полли остановилась въ недоумѣніи и Томъ ждалъ словъ любви и состраданія; но когда она пріобрѣла снова способность заговорить, то сказала только:

— Гмъ… Ты не получилъ даромъ ни одного шлепка, какъ бы тамъ ни было… Вѣрно совершилъ какую-нибудь другую отчаянную проказу у меня за спиной, это уже несомнѣнно.

Но ее все же мучила совѣсть и ей такъ и хотѣлось какъ-нибудь приголубить его, но она думала, что это будетъ своего рода сознаніемъ въ своей неправотѣ и подрывомъ всякой дисциплины. Поэтому она молчала и занялась разнымъ дѣломъ, но съ горечью въ сердцѣ. Томъ сидѣлъ, насупясь въ углу и торжествовалъ среди обиды. Онъ зналъ, что тетка готова въ душѣ встать на колѣни передъ нимъ, и былъ утѣшенъ этой мыслью, но не хотѣлъ выкидывать флага примиренія, не хотѣлъ замѣчать ничего подобнаго. Онъ чувствовалъ на себѣ заискивающій взглядъ, даже затемнявшійся, иногда слезою, но обходилъ его полнымъ невниманіемъ. Онъ воображалъ себя больнымъ и лежащимъ на смертномъ одрѣ; тетка его наклонялась надъ нимъ, умоляя о малѣйшемъ словѣ прощенія, но онъ отвертывался къ стѣнѣ и умиралъ, не произнеся этого слова… Что-то станетъ она чувствовать тогда?.. И ему представлялось, что его приносятъ съ рѣки, мертваго, съ мокрыми волосами, блѣдными рученками, уже болѣе не проказничающими, и съ успокоившимся наболѣвшимъ сердечкомъ. Какъ она бросится тогда на его тѣло, какъ потекутъ на него ручьемъ ея слезы, и какъ уста ея станутъ молить Бога возвратить ей ея мальчика, котораго она уже никогда, никогда болѣе не станетъ обижать! Но онъ будетъ лежать блѣдный и холодный, не подавая никакого знака… бѣдный, маленькій страдалецъ, муки котораго кончились. И онъ растравлялъ свои чувства драматизмомъ такихъ картинъ, которыя ему нельзя было обнаружить, и онѣ подавляли его, наполняли его глаза слезами, скатывавшимися внизъ, когда онъ моргалъ, и капавшими съ кончика его носа. Это любованіе своими горестями до того услаждало его, что онъ не хотѣлъ нарушать своего настроенія никакимъ суетнымъ весельемъ или оскорбительною утѣхою; оно было слишкомъ священно для такого вторженія, и потому, когда его кузина Мэри вбѣжала въ комнату, вся сіяя удовольствіемъ при возвращеніи домой, послѣ цѣлой «вѣчной» недѣли, которую она провела въ деревнѣ, онъ всталъ и вышелъ вонъ изъ одной двери, какъ туча и мракъ, между тѣмъ какъ Мэри вносила въ другую солнечный лучъ и пѣсню. Онъ направился вдаль отъ мѣстъ, излюбленныхъ мальчиками, избирая пустынные уголки, соотвѣтствовавшіе состоянію его духа. Длинный плотъ на рѣкѣ сманилъ его, онъ усѣлся на самомъ концѣ бревенъ и сталъ смотрѣть на печальную водную глубину, желая потонуть какъ-нибудь разомъ и безсознательно.

Потомъ онъ вспомнилъ о цвѣткѣ, вытащилъ его, уже увядшій и помятый, и это усилило его скорбное настроеніе. Ему хотѣлось угадать, будетъ-ли она жалѣть о немъ, если узнаетъ? Будетъ-ли она плакать и желать имѣть право обвить его шею руками и утѣшить его? Или же отвернется, какъ и остальной пустой свѣтъ? Эта картина преисполнила его такою смертельною, сладостной мукой, что онъ переиначивалъ ее въ душѣ такъ и сякъ, придавая ей все новое и разнообразное освѣщеніе, до тѣхъ поръ, пока не истрепалъ ее, такъ сказать, до нитки. Наконецъ, онъ поднялся съ мѣста, когда уже стемнѣло, и дошелъ въ половинѣ десятаго или около десяти до той пустынной улицы, въ которой жила его неизвѣстная возлюбленная. Онъ пріостановился на минуту; до слуха его не долетало ни малѣйшаго звука; свѣча озаряла тусклымъ свѣтомъ одно завѣшанное окно во второмъ этажѣ… Здѣсь-ли обитель святыни?.. Онъ перелѣзъ черезъ изгородь, пробрался тайкомъ среди растеній до окна и смотрѣлъ на него долго и съ чувствомъ, потомъ легъ подъ нимъ на землю, протянувшись на спинѣ, скрестивъ руки на груди и держа въ нихъ свой бѣдный завялый цвѣтокъ. И ему хотѣлось умереть такъ… одинокому въ хладномъ мірѣ, безъ крова надъ своею безпріютною головой, безъ дружеской руки, которая отерла бы смертный потъ съ его чела, безъ чьего-либо любящаго лица, склонившагося надъ нимъ въ грозную минуту агоніи… И такимъ увидала бы его она, выглянувъ изъ окна на свѣтлое утро… И что же, прольетъ-ли она хоть одну слезу на жалкое бездыханное тѣло, вздохнетъ-ли хоть разъ при видѣ столь жестоко загубленной, столь безвременно скошенной жизни?

Окно поднялось; рѣзкій голосъ какой-то служанки нарушилъ священную тишину и потокъ воды окатилъ останки распростертаго навзничь страдальца!

Захлебнувшійся герой вскочилъ, фыркая для своего облегченія; вслѣдъ затѣмъ въ воздухѣ что-то свистнуло, какъ летящій снарядъ; раздалось подавленное ругательство, какъ бы звякнуло разбитое стекло; какая-то маленькая, неопредѣленная тѣнь юркнула черезъ заборъ и скрылась въ темнотѣ…

Немного спустя, въ то время, какъ Томъ, раздѣвшись, чтобы лечь въ постель, разсматривалъ свое мокрое платье при свѣтѣ сальнаго огарка, Сидъ проснулся, но если у него зародилась хотя малѣйшая мысль дѣлать заключенія изъ уликъ, онъ подавилъ ее и промолчалъ, потому что въ глазахъ Тома свѣтился недобрый огонекъ. Томъ улегся, не утруждая себя еще прочтеніемъ молитвъ, что Сидъ начерталъ тоже въ сердцѣ своемъ.

ГЛАВА IV

Солнце поднялось надъ мирной землею и посылало свои лучи, какъ благословеніе, на спокойный поселокъ. Послѣ завтрака тетя Полли устроила домашнее богослуженіе; оно начиналось молитвою, составленною цѣликомъ изъ прочныхъ библейскихъ текстовъ, связанныхъ между собою лишь легкимъ цементомъ самостоятельнаго мышленія, а съ вершины этого сооруженія, какъ бы съ Синайской горы, она прочла грозную главу изъ Моисеева Закона.

Послѣ этого Томъ, такъ сказать, опоясалъ чресла свои, то есть принялся «долбить стихи». Сидъ выучилъ свой урокъ уже за нѣсколько дней передъ тѣмъ. Томъ напрягъ всѣ свои силы на запечатлѣніе въ своей памяти пяти стиховъ, причемъ выбралъ часть Нагорной проповѣди, потому что не могъ отыскать стиховъ покороче.

Черезъ полчаса у него составилось смутное представленіе о содержаніи урока, но и только, — вслѣдствіе того, что духъ его носился въ это время по всему пространству, обнимаемому человѣческой мыслью, а руки были заняты разными развлекающими дѣлами. Мэри взяла у него книгу, чтобы спросить урокъ, и онъ началъ пытаться проложить себѣ дорогу среди тумана.

— Блаженны… мил… мил…

— Нищіе…

— Да, нищіе. Блаженны нищіе… мил…

— Духомъ…

— Блаженны нищіе духомъ, ибо они… они…

— Ихъ…

— Ибо ихъ. Блаженны нищіе духомъ, ибо ихъ… есть Царствіе небесное. Блаженны плачущіе, ибо они… они…

— Ут…

— Ибо они… мил…

— Утѣ…

— Ибо они утѣ… О, я не знаю, что это такое!

— Утѣш…

— О, утѣш… утѣш… Плачущіе… они… Да чтоже?.. Отчего ты не скажешь, Мэри? Зачѣмъ ты дразнишься?

— О, Томъ, бѣдная ты тупица, я вовсе не дразню тебя. Вовсе этого не хочу. Поучись-ка еще. Ты не сокрушайся, ты справишься. А если ты будешь знать, я подарю тебѣ что-то хорошенькое. Ну, будь же умникомъ!

— Хорошо… Только что же это, Мэри? Скажи!..

— Не разспрашивай. Ты знаешь, что если я уже говорю, что хорошая вещь, то и будетъ хорошая.

— Смотри же, Мэри… Ну, ладно. Буду зубрить опять!

И онъ принялся «зубрить», и, благодаря двойному воздѣйствію любопытства и надежды на подарокъ, достигъ даже самаго блестящаго успѣха.

Мэри дала ему новехонькій «барлоускій» ножикъ, стоящій двѣнадцать съ половиною центовъ; и восторгъ, охватившій Тома, потрясъ до основанія все его существо. Правда, что этимъ можемъ нельзя было ничего перерѣзать, но это былъ «настоящій» барлоускій, что сообщало ему величіе недосягаемое, хотя было неизвѣстно, откуда мальчики на Западѣ почерпнули мысль о томъ, что подобные ножи могутъ подвергаться позорной поддѣлкѣ, и этотъ фактъ останется навсегда тайною, можетъ быть. Тому удалось произнести новымъ ножомъ насѣчки на шкафѣ и онъ приготовился поработать тѣмъ же порядкомъ надъ письменнымъ столомъ, но его позвали одѣваться, чтобы идти въ воскресную школу.

Мэри дала ему жестяной тазъ съ водой и кусомъ мыла; онъ вышелъ съ этимъ на крыльцо и поставилъ тазъ на скамейку, обмокнулъ мыло въ воду, отложилъ его, засучилъ себѣ рукава, вылилъ осторожно воду на землю, вошелъ опять въ кухню и сталъ усердно вытирать себѣ лицо полотенцемъ, которое висѣло за дверью. Но Мэри отняла у него полотенце и сказала:

— Не стыдно тебѣ, Томъ? Можно-ли быть такимъ нехорошимъ? Отъ воды тебѣ больно не будетъ.

Томъ былъ нѣсколько озадаченъ. Въ тазъ снова налили воды; онъ простоялъ надъ нимъ въ этотъ разъ, собираясь съ духомъ въ продолженіи нѣкотораго времени, потомъ глубоко потянулъ въ себя воздухъ и принялся за дѣло. Когда онъ воротился въ кухню, зажмуря глаза и ища ощупью полотенца, то струи воды и обмылки на его лицѣ свидѣтельствовали съ почетомъ въ его пользу. Но когда онъ выглянулъ изъ полотенца, то оказался все же въ неудовлетворительномъ видѣ: чистая территорія заканчивалась у его подбородка и скулъ, какъ маска; остальное пространство оказывалось невоздѣланной почвой, покрывавшей темнымъ слоемъ его лобъ и всю шею вплоть до затылка. Мэри принялась сама за него, и когда покончила съ нимъ, онъ сталъ похожъ на человѣка — и брата нашего, безъ цвѣтныхъ различій. Она тщательно причесала его напомаженные волоса, приведя въ красивую симметрію его короткія кудряшки. (Онъ втайнѣ старался разглаживать ихъ, трудясь надъ этимъ очень упорно и притискивая волоса къ головѣ, потому что считалъ локоны чѣмъ-то бабьимъ, и его собственная кудрявость приводила его въ отчаяніе). Потомъ Мэри вынула его платье, которое надѣвалось ему только по воскресеньямъ въ теченіе двухъ лѣтъ, — оно называлось просто «его другой костюмъ», что даетъ намъ понятіе о всемъ объемѣ его гардероба. Когда онъ одѣлся, она «привела его въ порядокъ»: застегнула его чистенькую блузу до самаго подбородка, отвернула широкій воротникъ его рубашки ему на плечи, почистила все на немъ и увѣнчала его шляпой изъ пестрой соломы. Томъ казался теперь несравненно изящнѣе, но тоже и угнетеннѣе; да и былъ онъ дѣйствительно угнетенъ, потому что вся эта одежда стѣсняла его, а опрятность ея просто его раздражала. Онъ надѣялся, что Мэри забудетъ о башмакахъ, но надежда оказалась тщетною: Мэри смазала ихъ саломъ, по обыкновенію, и подала ему. Онъ вышелъ изъ себя и сказалъ, что его всегда заставляютъ дѣлать то, что ему противно. Но Мэри проговорила убѣдительно:

— Ну, Томъ, будь умницей!

Онъ обулся, огрызаясь. Мэри собралась мигомъ, и всѣ трое дѣтей пошли въ воскресную школу, — мѣсто, ненавидимое Томомъ отъ всей души; а Сидъ и Мэри очень любили ее.

Занятія въ воскресной школѣ продолжались съ девяти до половины одиннадцатаго; затѣмъ слѣдовала церковная служба. Мэри и Сидъ оставались добровольно на проповѣдь; Томъ оставался тоже, но по причинамъ, независящимъ отъ него. Церковныя, необитыя ничѣмъ, скамьи съ высокими спинками могли вмѣщать до трехсотъ человѣкъ; самый храмъ былъ маленькое, простое зданьеце съ какою-то клѣтушкою надъ нимъ вмѣсто колокольни. При входѣ Томъ отсталъ на шагъ и спросилъ у одного товарища, одѣтаго по праздничному:

— Слушай, Билль, есть у тебя желтый билетикъ?

— Есть.

— За сколько отдашь?

— А что ты даешь?

— Кусокъ лакрицы и крючекъ на удочку.

— Покажи-ка.

Томъ показалъ. Товаръ былъ хорошъ и перешелъ изъ рукъ въ руки. Послѣ того Томъ обмѣнялъ пару бѣлыхъ «сплавокъ» на три красныхъ билетика, и отдалъ еще разную мелочь за пару синихъ. Онъ обобралъ такимъ образомъ многихъ подошедшихъ еще мальчиковъ, покупая билетики всякихъ цвѣтовъ въ продолженіи десяти или пятнадцати минутъ, послѣ чего вошелъ въ церковь съ цѣлою толпой чисто одѣтыхъ мальчиковъ и дѣвочекъ, добрался до своего мѣста и завелъ ссору съ первымъ попавшимся ему мальчикомъ. Учитель, пожилой, степенный человѣкъ, рознялъ ихъ, но лишь только повернулся къ нимъ спиной, Томъ дернулъ за волосы мальчика, сидѣвшаго на ближайшей передъ нимъ скамьѣ, представясь совершенно погруженнымъ въ свою книгу, когда тотъ обернулся; потомъ укололъ булавкой другого мальчика, чтобы услышать, какъ онъ вскрикнетъ:- «Ой!» и подвергся новому выговору отъ учителя. Вссь классъ Тома былъ на одинъ образецъ: неспокойные, шумливые, надоѣдливые ребята. Когда у нихъ спрашивали уроки, ни одинъ изъ нихъ не зналъ ни чего твердо; каждому приходилось подсказывать все время. Но, какъ никакъ, а все же они плелись и вознаграждались синими билетиками съ отпечатаннымъ на нихъ священнымъ текстомъ; каждый синій билетикъ выдавался за выученные два стиха, а десять синихъ билетиковъ равнялись одному красному и могли быть обмѣнены на него; десять красныхъ были опять равномѣрны одному желтому, а за десять желтыхъ выдавали ученику Библію въ очень простомъ переплетѣ (стоила она только сорокъ центовъ въ тѣ блаженныя времена). У многихъ-ли изъ моихъ читателей хватитъ способности и охоты выучить двѣ тысячи стиховъ, даже и Библію съ иллюстраціями Доре? И, однако же, Мэри получила двѣ Библіи такимъ образомъ, усердно трудясь два года, а одинъ мальчикъ нѣмецкаго происхожденія заработалъ себѣ даже четыре или пять. Онъ проговорилъ однажды три тысячи стиховъ безъ передышки, но такое умственное напряженіе оказалось слишкомъ сильнымъ и, съ этого самого дня онъ сталъ полуидіотомъ, что было большою потерею для школы, потому что во всѣхъ торжественныхъ случаяхъ, при публикѣ, вызывали этого мальчика и заставляли его, по выраженію Тома, «распускать хвостъ». Одни только старшіе ученики дорожили своими билетиками и корпѣли надъ своею скучною задачей съ цѣлью заполучить Библію, и потому выдача этой преміи была рѣдкимъ и достопамятнымъ событіемъ. Ученикъ, добившійся ея, такъ возвеличивался въ этотъ день, что сердца всѣхъ прочихъ загорались тутъ же живѣйшимъ соревнованіемъ, которое не потухало, зачастую, даже въ теченіе двухъ недѣль. Весьма вѣроятно, что духовный желудокъ Тома не алкалъ никогда въ дѣйствительности этой награды по существу, но несомнѣнно, что мальчикъ стремился всѣмъ существомъ своимъ къ той славѣ и блеску, которые она приносила съ собою.

Въ должное время суперинтендентъ взошелъ на каѳедру съ закрытымъ молитвенникомъ въ рукѣ и указательнымъ пальцемъ между листками. Онъ пригласилъ всѣхъ къ вниманію. Когда какой-нибудь суперинтендентъ произноситъ свою небольшую обычную проповѣдь въ воскресныхъ школахъ, то молитвенникъ у него въ рукѣ также неизбѣженъ, какъ листокъ съ нотами у солиста, поющаго на концертной эстрадѣ. Почему это неизбѣжно, — остается тайной, такъ какъ ни молитвенникъ, ни нотный листокъ вовсе не нужны исполнителямъ. Суперинтендентъ былъ худощавое созданье, лѣтъ тридцати пяти, съ рыжей бородкою и рыжими короткими волосами. На немъ былъ тугой стоячій воротникъ, верхній край котораго доставалъ ему почти до ушей, а острые концы загибались впередъ къ самому рту, что составляло родъ забора, черезъ который онъ могъ смотрѣть прямо впередъ, но принужденъ былъ поворачиваться всѣмъ тѣломъ, если приходилось взглянуть въ сторону. Подбородокъ его упирался въ разстилавшійся галстухъ, длиною и шириною въ банковый билетъ и съ бахромкою на концахъ; сапоги были по модному, съ вздернутыми носками, на подобіе лыжъ. Такой эффектъ достигается молодыми людьми, сидящими по нѣскольку часовъ сряду, терпѣливо и неустанно держа носки прижатыми къ стѣнѣ. Мистеръ Уальтерсъ былъ очень строгъ съ виду, очень прямодушный и честный; и онъ такъ чтилъ священныя мѣста и вещи, такъ отдѣлялъ ихъ отъ всего мірского, что, безсознательно для него самого, его воскресно-школьный голосъ пріобрѣлъ особую интонацію, совершенно чуждую ему въ остальные дни недѣли. Онъ началъ такъ:

— Ну, дѣти, прошу васъ сидѣть такъ прямо и смирно, какъ только можете, и слушать меня внимательно съ минуточку или двѣ. Вотъ, такъ. Именно такъ требуется отъ хорошихъ маленькихъ мальчиковъ и дѣвочекъ… Я замѣчаю, что одна маленькая дѣвочка смотритъ въ окно… Чего добраго, она думаетъ, что я гдѣ-нибудь тамъ… на какомъ-нибудь деревѣ, можетъ быть, и держу рѣчь маленькимъ птичкамъ. (Одобрительное хихиканье). Мнѣ хочется сказать вамъ, до чего я доволенъ, видя столько веселыхъ, чистенькихъ рожицъ, собранныхъ въ такомъ мѣстѣ для поученія правдѣ и добру.

И такъ далѣе, и такъ далѣе. Нѣтъ надобности приводить остальную часть рѣчи. Она была выкроена по неизмѣняемому никогда образцу и потому извѣстна всѣмъ намъ.

Послѣдняя треть рѣчи была помрачена возобновившимися драками и другими развлеченіями между нехорошими мальчиками и перешептываніемъ и всякою вознею, разлившимися по всей мѣстности, даже до подошвы такихъ одинокихъ и непоколебимыхъ утесовъ, какъ Мэри и Сидъ. Но весь шумъ стихъ при пониженіи голоса мистера Уальтерса и заключеніе рѣчи было встрѣчено всѣми порывомъ безмолвной признательности.

Перешептываніе было вызвано отчасти болѣе или менѣе рѣдкимъ событіемъ, а именно, появленіемъ новыхъ лицъ: судьи Татшера, котораго сопровождалъ какой-то очень старый, разслабленный человѣкъ, — самъ судья былъ красивый, статный джентльменъ среднихъ лѣтъ, съ просѣдью, — и представительной леди, очевидно, супруги судьи. Эта дама вела за руку дѣвочку. Томъ волновался все время, колебался, раскаивался, мучился угрызеніями совѣсти, не смѣлъ взглянуть на Эми Лауренсъ, не могъ перенести ея любовнаго взгляда. Но едва только онъ увидѣлъ вошедшую дѣвочку, душа его мгновенно переполнилась блаженствомъ, и онъ тотчасъ же началъ «выставляться», какъ только могъ, то есть мучилъ мальчиковъ, дергалъ ихъ за волосы, строилъ гримасы, словомъ, продѣлывалъ все, что только можетъ прельстить дѣвицу и вызвать ея одобреніе. Къ его восторгу примѣшивалась только одна горечь: воспоминаніе объ униженіи, испытанномъ имъ въ саду этого ангела; но и этотъ песочный наносъ смывался волнами нахлынувшаго и затоплявшаго его благополучія. Посѣтителямъ была отведена почетная скамья, и м-ръ Уальтерсъ, покончивъ свою рѣчь, тотчасъ же представилъ имъ школу. Джентльменъ среднихъ лѣтъ оказался высокопоставленною особой: онъ былъ не менѣе, какъ самъ областной судья, — самое высшее изъ существъ, когда-либо встрѣчавшихся дѣтямъ, — и они старались представить себѣ, изъ чего такіе бываютъ, и имъ почти хотѣлось, чтобы онъ зарычалъ, хотя въ тоже время они и побаивались этого. Онъ прибылъ изъ Константинополя, стало быть, изъ-за двѣнадцати миль, — поѣздилъ, повидалъ свѣтъ, значитъ, — вотъ, этими самыми глазами смотрѣлъ на областную судебную палату, у которой, разсказываютъ, крыша выложена жестью. О благоговѣніи, внушаемомъ такими мыслями, явно свидѣтельствовали выразительная тишина и ряды уставившихся глазъ. Это былъ самъ главный судья Татшеръ, братъ здѣшняго стряпчаго! Джэффъ Татшеръ выскочилъ тотчасъ впередъ, чтобы выказать свою короткость съ великимъ человѣкомъ и внушить зависть всей школѣ. Какой мелодіей прозвучали бы для него перешептыванія:

— Смотри на него, Джимъ! Онъ идетъ туда… Гляди же, говорятъ! Онъ хочетъ пожать у него руку… Вотъ и жметъ руку… Ахъ, чтобъ его!.. Хотѣлось бы тебѣ быть на его мѣстѣ?…

М-ръ Уальтерсъ сталъ «выставляться» посредствомъ всякой оффиціальной суеты и дѣятельности, дѣлалъ распоряженія, произносилъ приказанія, выстрѣливая этимъ по всѣмъ направленіямъ, туда, сюда и всюду, гдѣ только представлялась ему мишень. Библіотекарь «выставлялся», носясь во всѣ стороны съ кипами книгъ, и егозя съ обычнымъ наслажденіемъ всякаго мелкотравчатаго начальства. Молодыя учительницы «выставлялись», нѣжно склонясь надъ учениками, которыхъ трепали еще очень недавно, ласково грозили пальчикомъ непокорнымъ и гладили по головкѣ послушныхъ съ любовью. Молодые учителя «выставлялись», выражая легкими выговорами и другими признаками соблюденіе своего авторитета и точное пониманіе дисциплины. При этомъ большинству наставниковъ обоего пола вдругъ понадобилось заглядывать въ библіотеку, по сосѣдству съ каѳедрой, и даже повторять это по два и по три раза (съ явною досадою на лицѣ). Маленькія дѣвочки «выставлялись» на разные лады, а мальчики такъ, что воздухъ скоро наполнился бумажными пыжами и шумомъ возни. И превыше всего этого возсѣдалъ великій мужъ и озарялъ все помѣщеніе своею величественною судейскою улыбкой и грѣлся подъ солнцемъ своей собственной вельможности, потому что, вѣдь, и онъ самъ «выставлялся». Для полнаго блаженства м-ра Уальтерса не хватало только возможности наградить кого-нибудь Библіей-преміей и вывести на сцену чудо-ученика. У нѣкоторыхъ дѣтей были желтые билетики, но въ недостаточномъ количествѣ; онъ уже навелъ справки между перворазрядниками. Чего не далъ бы онъ теперь за того нѣмецкаго мальчика, разумѣется, не поврежденнаго еще!

И вотъ, въ эту минуту, когда всякая надежда уже пропала, Томъ Соуеръ выступилъ впередъ съ девятью желтыми билетиками, девятью красными, десятью синими и потребовалъ Библію! Это былъ громовой ударъ среди яснаго неба. Уальтерсъ не ожидалъ бы такого требованія отъ подобнаго лица въ теченіе десяти лѣтъ! Но дѣлать было нечего: предъявлялись подлинные билетики, отвѣчавшіе за себя. Томъ былъ поэтому приведенъ туда, гдѣ сидѣли судья и другіе избранники, и великая вѣсть была возвѣщена изъ этого главнаго штаба. Это было самою ошеломляющею новостью за послѣдніе десять дней и произведенное ею впечатлѣніе было такъ сильно, что оно вознесло новаго героя на одну высоту съ представителемъ правосудія, и школѣ пришлось созерцать два чуда, вмѣсто одного. Всѣ мальчики терзались завистью, причемъ испытывали наибольшую горечь тѣ, которые поняли слишкомъ поздно, что сами способствовали этой ненавистной побѣдѣ, продавъ тому свои билетики за тѣ сокровища, которыя онъ набралъ, торгуя позволеніями на окраску забора. Они презирали самихъ себя, какъ простаковъ, поддавшихся низкому обману, ковамъ змѣи подколодной!

Премія была выдана Тому со всею торжественностью, которую суперинтендентъ могъ только измыслить въ данныхъ обстоятельствахъ, но въ ней была нѣкоторая натянутость, потому что бѣдняга чувствовалъ инстинктивно, что тутъ было что-то неладно, какая-то тайна, которая, быть можетъ, и не вынесла бы свѣта. Было просто немыслимо предположить, чтобы этотъ мальчикъ могъ собрать двѣ тысячи сноповъ библейской мудрости въ свою житницу… ему не управиться бы и съ одною дюжиной, это было внѣ сомнѣнія. Эми Лауренсъ радовалась и гордилась, и старалась, чтобы Томъ замѣтилъ это у нея на лицѣ; но онъ не смотрѣлъ на нее. Она изумлялась, потомъ смутилась… въ душу ей закралось легкое подозрѣніе; оно изгладилось… появилось снова… Она стала наблюдать… одинъ мимолетный взглядъ открылъ ей многое… и тогда сердце у нея надорвалось, она почувствовала ревность, злобу, слезы выступили у нея, она возненавидѣла всѣхъ, и Тома въ особенноcти, какъ ей казалось.

Томъ былъ представленъ судьѣ, но языкъ прилипъ у него къ гортани, дыханіе захватило, сердце замирало… частью по причинѣ подавляющаго величія этого человѣка, главнымъ же образомъ потому, что это былъ «ея» отецъ. Онъ былъ готовъ упасть ницъ передъ нимъ и поклоняться ему, какъ божеству, будь только это незамѣтно. А судья положилъ ему руку на голову, назвалъ его славнымъ мальчуганомъ и спросилъ какъ его зовутъ? Онъ запнулся, подавился и выговорилъ насилу:

— Томъ.

— О, нѣтъ, не Томъ… какъ надо?..

— Томасъ.

— Вотъ, это такъ. Но къ этому еще что-нибудь, думаю я? Оно хорошо, но есть же у тебя еще названіе и ты скажешь его мнѣ, не такъ-ли?

— Скажи свою фамилію, Томасъ, и говори этому джентльмену «сэръ», — сказалъ Уальтерсъ. — Не забывай приличія.

— Томасъ Соуеръ… сэръ.

— Вотъ оно! Ты хорошій мальчикъ. Прекрасный мальчикъ. Настоящій молодчина. Двѣ тысячи стиховъ, это не шутка; это даже очень, очень много. Но тебѣ никогда не придется раскаяваться въ томъ, что ты трудился ихъ заучивать, потому что знаніе дороже всего на свѣтѣ; только оно создаетъ великихъ людей и добрыхъ людей, и ты самъ будешь когда-нибудь великимъ и добрымъ человѣкомъ, Томасъ, и тогда ты оглянешься на прошлое и скажешь: «Я обязанъ всѣмъ этимъ моей дорогой воскресной школѣ въ моемъ дѣтствѣ; моимъ любезнымъ наставникамъ, которые пріохотѣли меня къ ученью; моему доброму суперинтенденту, ободрявшему меня и надзиравшему за мной, и подарившему мнѣ прекрасную Библію, роскошную и изящную Библію въ мое полное употребленіе и мою личную собственность. Да, я обязанъ всѣмъ данному мнѣ правильному направленію!  Вотъ, что ты скажешь, Томасъ, и ты не промѣняешь этихъ двухъ тысячъ стиховъ ни на какія деньги… нѣтъ, никакъ не захочешь!.. — Ну, а теперь ты не откажешься разсказать мнѣ и этой леди что-нибудь изъ того, чему ты учился?… — Я знаю, что не откажешься… потому что мы радуемся на маленькихъ мальчиковъ, которые хорошо учатся. Такъ, вотъ: ты знаешь, разумѣется, имена всѣхъ двѣнадцати апостоловъ. Можешь ты мнѣ назвать двухъ, избранныхъ первыми?

Томъ тормошилъ себѣ пуговицу и стоялъ насупясь. Онъ краснѣлъ и уставился въ полъ. Сердце м-ра Уальтерса дрогнуло; онъ думалъ:- Этотъ мальчикъ не способенъ отвѣтить на малѣйшій вопросъ. Что это судьѣ вздумалось экзаменовать его?.. — Онъ сознавалъ, однако, что ему надобно что-нибудь сказать, и проговорилъ:

— Отвѣчай же джентльмену, Томасъ… Не бойся.

Томъ продолжалъ только горѣть.

— Ну, я знаю, что онъ отвѣтитъ мнѣ, - сказала леди.

— Первыхъ двухъ учениковъ звали…

— Давидъ и Голіафъ!

Опустимъ завѣсу милосердія на остальную часть сцены.

ГЛАВА V

Около половины одиннадцатаго, надтреснутый церковный колоколъ сталъ звонить, и народъ началъ собираться на утреннюю проповѣдь. Дѣти, посѣщавшія воскресную школу, разошлись по церкви, размѣщаясь съ своими родителями, чтобы быть подъ ихъ надзоромъ. Пришла тетя Полли, и Томъ, Сидъ и Мэри сѣли съ ней. Томъ былъ посаженъ у прохода съ цѣлью удалить его, по возможности, отъ окна и обаятельныхъ внѣшнихъ сценъ лѣтней поры. Толпа наполняла проходы; были тутъ: престарѣлый, обѣднѣвшій почтмейстеръ, видавшій когда-то лучшіе дни; мэръ съ женою, — потому что въ мѣстечкѣ былъ заведенъ и мэръ вмѣстѣ съ другими ненужностями; мировой судья; вдова Дугласъ, красивая, ловкая сорокалѣтняя женщина, добрѣйшая, щедрая душа и съ хорошимъ состояніемъ; ея домъ на холмѣ былъ единственнымъ палаццо въ мѣстечкѣ, притомъ самымъ гостепріимнымъ и самымъ роскошнымъ въ отношеніи празднествъ во всемъ Питерсборгѣ; согбенный и почтенный маіоръ и мистриссъ Уардъ; нотаріусъ Риверсонъ, — новая достопримѣчательность изъ сосѣдства, наконецъ, мѣстная красавица въ сопровожденіи стаи облеченныхъ въ батистъ и обвѣшанныхъ ленточками юныхъ покорительницъ сердецъ; вслѣдъ за ними вошли цѣлымъ отрядомъ всѣ мѣстные молодые клерки, пока стоявшіе въ притворѣ, посасывая набалдашники у своихъ тросточекъ и образуя окружную стѣну изъ припомаженныхъ и осклабляющихся вздыхателей, до тѣхъ поръ пока не прошла передъ ними сквозь строй послѣдняя дѣвушка, Подъ самый конецъ явился образцовый подростокъ, Вилли Іофферсонъ, который ухаживалъ всегда такъ за своею матерью, какъ будто она была изъ стекла. Онъ всегда провожалъ свою мать въ церковь и всѣ матери семействъ любили его. Зато всѣ мальчики терпѣть его не могли, онъ былъ слишкомъ хорошъ и притомъ ихъ «попрекали имъ» до крайности. Изъ каждаго кармана у него торчалъ бѣлый носовой платокъ, «случайно», какъ это бывало съ нимъ всегда по воскресеньямъ. У Тома не бывало платковъ и онъ считалъ «хлыщомъ» всякаго мальчика, имѣющаго ихъ. Такъ какъ вся конгрегація была на лицо, то колоколъ прозвонилъ еще разъ, чтобы оповѣстить запоздалыхъ и разбредшихся по сторонамъ, потомъ въ храмѣ водворилась торжественная тишина, нарушаемая лишь шептаньемъ и хихиканьемъ на хорахъ и въ галлереѣ. На хорахъ происходило всегда шептанье и хихиканье во время службы. Были гдѣ-то благовоспитанные хоры, но гдѣ именно, я позабылъ уже это теперь. Давно это было и я лишь смутно вспоминаю тутъ кое-что, но только кажется мнѣ, что было то въ чужой сторонѣ.

Пасторъ назвалъ гимнъ и прочелъ его съ возгласомъ, съ особой манерой, весьма нравившейся въ этихъ мѣстностяхъ. Онъ начиналъ съ средняго діапазона, все возвышая голосъ до извѣстной точки, дѣлалъ сильную фермату на послѣднемъ словѣ и потомъ вдругъ ниспадалъ, точно прыгнувъ съ трамплина:

«Могу-ль на небо вознестись, покоясь межъ цвѣтами,

Когда другимъ дается то кровавыми борьбами?»

Онъ считался великолѣпнымъ чтецомъ. На церковныхъ «вечерахъ» его всегда просили почитать стихи, и когда онъ кончалъ, дамы поднимали руки и потомъ безпомощно опускали ихъ себѣ на грудь, закатывали глаза и трясли головой, какъ бы желая тѣмъ сказать: «Словами не выразишь; это слишкомъ хорошо, слишкомъ хорошо для нашей смертной земли».

Послѣ того, какъ гимнъ былъ пропѣтъ, достопочтенный м-ръ Спрэгъ обратился въ страницу объявленій и прочелъ рядъ извѣщеній объ имѣющихъ быть митингахъ, собраніяхъ обществъ и о прочемъ, читалъ долго, такъ что отъ перечня этого должны были раздаться, казалось, самыя стѣны. Этотъ нелѣпый обычай существуетъ и до сихъ поръ въ Америкѣ, даже въ городахъ, несмотря на крайнее распространеніе газетъ въ наше время. Но весьма часто, чѣмъ менѣе оправдывается какой-нибудь старинный обычай, тѣмъ труднѣе искореняется онъ.

Вслѣдъ затѣмъ пасторъ сталъ читать молитву. Хорошая была молитва, великодушная и исполненная подробностей: онъ просилъ милости на эту церковь и ея малыхъ дѣтей, молился за прочія церкви въ поселкѣ, за самый поселокъ, за область, за государство, за служащихъ въ государствѣ, за Соединенные Штаты, за церкви въ Соединенныхъ Штатахъ, за конгрессъ, за президента, за правительственныхъ лицъ, за бѣдныхъ моряковъ, подвергающихся бурямъ на морѣ, за милліоны угнетаемыхъ пятою европейскихъ государствъ и деспотизмомъ Востока, за тѣхъ, которымъ дается свѣтъ и благая вѣсть, но у которыхъ очи не видятъ и уши не слышатъ, за язычниковъ на отдаленныхъ морскихъ островахъ; въ заключеніе онъ вознесъ молитву о томъ, чтобы слова, которыя онъ готовился еще произнести, были бы осѣнены благодатью и пали бы сѣменами на плодородную почву, принеся со временемъ добрую жатву. Аминь!

Раздалось шуршаніе платьевъ, и стоявшіе прихожане сѣли. Мальчикъ, исторія котораго разсказывается въ этой книгѣ, не проникся молитвой, онъ только вытерпѣлъ ее, — да и то едва-ли можно сказать. Онъ не могъ угомониться все время; подмѣчая безсознательно всѣ подробноcти молитвы, — потому что, хотя онъ и не слушалъ, но зналъ издавна эту, однажды проложенную, колею пасторской рѣчи, — онъ улавливалъ ухомъ всякое малѣйшее въ ней нововведеніе и возмущался тогда всѣмъ существомъ своимъ. Эти прибавленія казались ему нечестными, подлыми. А въ самой серединѣ молитвы муха усѣлась на спинку скамьи, стоявшей передъ нимъ, и стала его подзадоривать, перебирая спокойно своими лапками; она заносила ихъ себѣ на голову и терла ее ими такъ сильно, что была готова какъ будто оторвать ее вовсе отъ туловища; при этомъ тоненькая ея шейка такъ и выставлялась на видъ. Муха отряхала себѣ и крылья своими задними лапками, потомъ прижимала ихъ къ тѣлу, какъ фрачныя фалды; вообще, занималась своимъ туалетомъ такъ безмятежно, какъ будто считала себя въ полнѣйшей безопасности. И она не ошибалась, потому что, хотя у Тома руки чесались, но онъ не осмѣливался ее схватить, будучи убѣжденъ, что душа его мгновенно погибнетъ, если онъ сдѣлаетъ такую вещь во время молитвы. Но при окончательной фразѣ, рука его стала сгибаться и вытягиваться впередъ, и лишь только было произнесено «аминь», муха оказалась военноплѣнной. Но тетя Полли замѣтила этотъ маневръ и приказала выпустить муху.

Пасторъ вычиталъ текстъ и принялся истолковывать его, но размазывалъ такъ свои доказательства, что многія головы стали, мало по малу, кивать, — между тѣмъ, въ рѣчи затрогивался весьма жгучій вопросъ, отъ котораго вѣяло сѣрой и пламенемъ, и число предназначенныхъ къ спасенію сокращалось до того, что почти и не стоило стараться спастись. Томъ пересчитывалъ, сколько страницъ въ проповѣди; онъ всегда зналъ, послѣ службы, сколько ихъ было, но рѣдко помнилъ что-нибудь другое въ отношеніи рѣчи. Впрочемъ, въ этотъ разъ, онъ дѣйствительно немного заинтересовался. Пасторъ нарисовалъ большую и внушительную картину той минуты, когда исполнятся времена, всѣ полчища людскія стекутся во едино, левъ и ягненокъ будутъ лежать рядомъ и поведетъ ихъ малое дитя. Но величіе, смыслъ, поучительность подобнаго зрѣлища оставались мертвою буквой для мальчика; его манило только выдающееся положеніе главнаго лица въ этомъ собраніи народовъ, глядящихъ на него. Онъ такъ и просіялъ при мысли, что хорошо было бы ему самому быть тѣмъ ребенкомъ, разумѣется, если левъ будетъ ручной.

Ему стало тоскливо опять, когда возобновились сухія истолкованія. Но тутъ онъ вспомнилъ объ одномъ своемъ сокровищѣ и вытащилъ его. Это былъ большой черный жукъ съ громадными челюстями, — «кусалка», какъ называлъ его Томъ. Жукъ хранился въ коробкѣ отъ хлопушки. Первымъ дѣломъ его было ухватить Тома за палецъ, послѣдствіемъ чего былъ естественно щелчокъ, благодаря которому жукъ отлетѣлъ на полъ въ проходѣ и упалъ тамъ на спину, а укушенный палецъ очутился у Тома во рту. Жукъ лежалъ, безпомощно перебирая лапками, чтобы встать. Томъ смотрѣлъ на него и ему очень хотѣлось его снова взять, но ему нельзя было дотянуться до него; многіе другіе, наскучивъ проповѣдью, обрадовались жуку и тоже смотрѣли…

Въ это самое время забрелъ сюда праздный, тоскующій пудель, разнѣженный лѣтнею тишиною и сладостью, утомленный заключеніемъ и искавшій какого-нибудь развлеченія. Онъ замѣтилъ жука; обошелъ кругомъ его: принюхался къ нему на безопасномъ разстояніи, снова обошелъ, осмѣлился немного и сталъ нюхать уже поближе; приподнялъ губу и осторожно приноровился схватить жука, но промахнулся, повторилъ тотъ же пріемъ разъ, другой, видимо забавляясь игрою, припадалъ къ полу съ жукомъ между лапами и возился такъ нѣсколько времени; потомъ это ему надоѣло и онъ впалъ въ равнодушіе и разсѣянность, причемъ опустилъ мало по малу голову, такъ что коснулся мордой жука, а тотъ и вцѣпился въ нее… Раздался рѣзкій взвизгъ, пудель тряхнулъ головой и жукъ отлетѣлъ на два ярда въ сторону, упавъ снова на спинку. Сосѣдніе зрители тряслись отъ внутренняго удовольствія, многія лица прятались за вѣерами и платками, Томъ былъ совершенно счастливъ. Пудель смотрѣлъ дуракомъ и, вѣроятно, сознавалъ это, но чувствовалъ обиду и горѣлъ желаніемъ отомстить. Поэтому онъ снова подошелъ къ жуку и повелъ осторожно атаку, прыгая на него съ каждой точки круга и попадая передними лапами на одинъ дюймъ отъ животнаго, скалилъ на него зубы, приближался еще и закидывалъ голову опять назадъ, такъ что уши хлестали. Но ему это снова скоро наскучило и онъ занялся погоней за мухой; это его тоже не развлекло, и тогда онъ началъ слѣдить, носомъ къ полу, за какимъ-то муравьемъ, но утомился и этимъ, сталъ зѣвать, вздыхать, совершенно забылъ о жукѣ… и сѣлъ на него! Тутъ уже раздался дикій, смертельный вой и раненый заметался по проходу; вой становился все бѣшенѣе, какъ и самъ пудель; онъ промчался передъ самымъ алтаремъ, потомъ кинулся къ другому проходу, мимо дверей, наполняя воплемъ все пространство. Испугъ его возросталъ по мѣрѣ его скачки, такъ что, наконецъ, видна была только какая-то всклокоченная комета, вращавшаяся по своей орбитѣ съ быстротою и мельканіемъ свѣтила. Наконецъ, обезумѣвшій страдалецъ свернулъ съ своего пути и прыгнулъ на колѣни къ своему хозяину; тотъ вышвырнулъ его за окно, и жалобный вой скоро ослабѣлъ и заглохъ въ отдаленіи.

Въ продолженіи всего этого времени присутствовавшіе краснѣли и давились отъ сдерживаемаго смѣха, а проповѣдь смолкла. Она возобновилась тотчасъ же, но пошла уже вяло, съ заминкой, потому что пропала всякая возможность придать ей внушительность. Самыя суровыя назиданія встрѣчались подавленнымъ кощунственнымъ смѣхомъ, срывавшимся съ какой-нибудь отдаленной скамейки, точно бѣдный пасторъ сказалъ дѣйствительно что-то очень забавное. И всѣ искренно вздохнули свободнѣе, когда мука кончилась и было произнесено напутственное благословеніе.

Томъ Соуеръ шелъ весело домой, размышляя о томъ, что и церковная служба можетъ быть занимательна, если въ нее вносится нѣкоторое разнообразіе. Одно только смущало его: онъ охотно позволялъ пуделю играть съ «кусалкой», но честно-ли было то, что онъ и унесъ ее съ собою?

ГЛАВА VI

Утромъ въ понедѣльникъ Томъ оказался несчастнымъ. Такъ было всегда до понедѣльникамъ, потому что этимъ днемъ начиналась новая недѣля медленнаго мученія въ школѣ. Онъ всегда встрѣчалъ понедѣльникъ даже желаніемъ того, чтобы передъ нимъ не было воскресенья, которое только усугубляло ужасъ новаго тюремнаго заключенія и оковъ.

Онъ лежалъ и раздумывалъ. Ему приходило на мысль, что было бы хорошо заболѣть; тогда не послали бы въ школу. Являлась смутная возможность… Онъ подвергъ себя изслѣдованію. Никакихъ недуговъ не оказывалось; осмотрѣлся снова… какъ будто рѣзь въ животѣ… Это поселило въ немъ большую надежду. Но сказанное ощущеніе скоро ослабѣло и совсѣмъ исчезло. Надо было подумать… Вотъ оно! одинъ верхній зубъ шатается. Это было счастье! Томъ хотѣлъ уже начать выть, какъ «погонщикъ», но его выраженію, но подумалъ, что если онъ выступитъ съ такимъ аргументомъ, то тетя Полли просто выдернетъ зубъ, а это будетъ больно. Поэтому онъ рѣшилъ оставить зубъ про запасъ, а теперь поискать чего-нибудь другого. Ничего не придумывалось сначала, но потомъ онъ сталъ припоминать, что докторъ разсказывалъ что-то объ одномъ паціентѣ, котораго пришлось уложить недѣли на три изъ-за пальца, и палецъ этотъ чуть не пришлось отнять… Томъ выставилъ поспѣшно свой «больной» палецъ изъ подъ одѣяла и принялся его разсматривать. Но какіе признаки требовались, онъ этого не зналъ. Все же можно было попытать наудачу, и онъ началъ усердно стонать.

Но Сидъ спалъ, не слыша ничего.

Томъ застоналъ громче и ему стало казаться, что палецъ начинаетъ болѣть.

Сидъ все не шевелился.

Томъ даже запыхался отъ своихъ усилій. Онъ отдохнулъ, потомъ понатужился опять и испустилъ цѣлый рядъ превосходнѣйшихъ стоновъ.

Сидъ только похрапывалъ.

Тома брала уже злость. Онъ крикнулъ: «Сидъ!.. Сидъ!» и встряхнулъ его. Это помогло, и Томъ сталъ снова стонать. Сидъ зѣвнулъ, потянулся, приподнялся на одинъ локоть, покряхтѣлъ и уставился на Тома. Томъ продолжалъ стонать. Сидъ окликнулъ его:

— Томъ!.. Что ты, Томъ?

Отвѣта нѣтъ.

— Слышишь, Томъ!.. Томь! Что такое съ тобою, Томъ? — И онъ потрогалъ его, смотря со страхомъ ему въ лицо.

Томъ простоналъ:

— Не тронь, Сидъ… Не толкай меня.

— Но что съ тобою, Томъ? Я позову тетю.

— Нѣтъ, не надо… Пройдетъ какъ-нибудь… Не зови никого.

— Какъ не позвать! Да перестань стонать такъ, Томъ; это страшно… Давно тебя схватило?

— Давненько… Охъ!.. Да не возись такъ, Сидъ… Ты уморишь меня.

— Томъ, отчего ты не разбудилъ меня раньше?.. О, Томъ, перестань же! Меня морозъ по кожѣ подираетъ, слушая тебя… Но что же болитъ?

— Я прощаю тебѣ все, Сидъ… (Стонъ). Все, что ты мнѣ дѣлалъ… Когда меня не будетъ…

— О, Томъ, развѣ ты умираешь?.. Нѣтъ, Томъ, не надо, не надо… Если когда…

— Я прощаю всѣмъ, Сидъ… (Стонъ). Такъ и скажи всѣмъ, Сидъ. И вотъ что, Сидъ: рамку отъ оконца и котенка моего съ однимъ глазомъ отдай ты той новой дѣвочкѣ, что сюда пріѣхала, и скажи ты ей…

Но Сидъ набросилъ на себя платье и убѣжалъ. Томъ страдалъ теперь въ самомъ дѣлѣ, до того было у него живо воображеніе, такъ что стонъ его становился почти естественнымъ.

Сидъ сбѣжалъ съ лѣстницы и крикнулъ:

— Тетя Полли, идите! Томъ умираетъ!

— Умираетъ!

— Да… Не мѣшкайте, поскорѣе идите!

— Вздоръ какой! Не вѣрю ничему!

Она побѣжала, однако, наверхъ; Сидъ и Мэри слѣдовали за нею по пятамъ. И она вся поблѣднѣла, губы у нея тряслись. Очутясь у постели Тома, она едва выговорила:

— Томъ! Что тамъ такое съ тобою?

— О, тетя, я…

— Говори, что такое? Что съ тобою, мое дитя?

— О, тетя, у меня гангрена на пальцѣ!

Старушка опустилась на стулъ и стала смѣяться, потомъ плакать, а потомъ то и другое вмѣстѣ. Это облегчило ее, и она сказала:

— О, Томъ, какъ ты меня напугалъ! Ну, а теперь довольно тебѣ глупить; вставай-ка.

Стонъ прекратился и палецъ пересталъ болѣть. Мальчикъ былъ немного пристыженъ и проговорилъ:

— Тетя Полли, мнѣ казалось, что онъ у меня въ гангренѣ: его такъ дергало, что я и о зубѣ позабылъ.

— О зубѣ, скажите! Что еще съ твоимъ зубомъ?

— Онъ у меня шатается и страшно болитъ.

— Ну, ну, хорошо, только не начинай стонать снова. Открой-ка ротъ. Да, зубъ у тебя шатается, но отъ этого не умрешь. Мэри, подай мнѣ шелковую нитку и принеси головешку изъ кухни.

Томъ сталъ просить:

— О, тетя, не выдергивайте его. Вотъ, онъ ужь и пересталъ болѣть. Никогда и виду не покажу, если онъ и станетъ болѣть. Пожалуйста, не дергайте его, тетя. Я вовсе не хочу оставаться дома и не идти въ школу.

— А, ты не хочешь?.. Стало быть, вся эта суматоха была поднята ради того, чтобы остаться и не идти въ школу, а отправиться удить? О, Томъ. Томъ! Я такъ люблю тебя, а ты все наровишь, какъ бы уязвить мое сердце своимъ безобразнымъ поведеніемъ!

Тѣмъ временемъ орудія для зубной операціи были приготовлены. Старушка прикрѣпила одинъ конецъ шелковой нитки къ зубу Тома, а другой привязала къ кроватному столбику. Потомъ она схватила горящую головешку и сунула ее почти въ самое лицо мальчику. Зубъ повисъ, качаясь, на ниткѣ у столбика.

По всѣ печали имѣютъ въ себѣ и вознагражденіе. Томъ, отправляясь въ школу послѣ завтрака, служилъ предметомъ зависти для всякаго встрѣчнаго мальчика, потому что пустота, образовавшаяся среди верхняго ряда его зубовъ, позволяла ему плевать совершенно новымъ, чудеснымъ образомъ. Онъ собралъ вокругъ себя даже цѣлую свиту ребятишекъ, привлеченныхъ зрѣлищемъ, и одинъ изъ нихъ, который поранилъ себѣ палецъ и былъ средоточіемъ общаго поклоненія и восторга до этого времени, оказался теперь безъ малѣйшаго приверженца и съ померкшею славой. Онъ былъ страшно огорченъ и сказалъ съ притворнымъ пренебреженіемъ, что ничего не стоитъ плеваться такъ, какъ Томъ Соуеръ, но другой мальчикъ сказалъ ему: «Зеленъ виноградъ!» и онъ пошелъ, какъ развѣнчанный герой.

Вскорѣ Томъ повстрѣчалъ молодого мѣстнаго парію, Гекльберри Финна, сына одного городского пьяницы. Этого Гекльберри ненавидѣли отъ всей души и боялись всѣ здѣшнія матери, какъ лѣнтяя, бездѣльника, грубіяна, испорченнаго малаго, ненавидѣли и боялись еще потому, что дѣти ихъ восхищались имъ, находили удовольствіе въ запретномъ общеніи съ нимъ и хотѣли бы походить на него, если бы только смѣли. Томъ не отставалъ отъ своихъ почтенныхъ товарищей въ этомъ; онъ завидовалъ отверженному, но праздному существованію Гекльберри, и ему тоже было строжайше запрещено играть съ нимъ. Понятно, что онъ именно игралъ, когда только находилъ къ тому случай. Гекльберри былъ всегда облаченъ въ никуда негодныя вещи съ плечъ болѣе взрослыхъ людей, и всѣ части этой одежды цвѣли у него постоянно всякими пятнами и развѣвались лохмотьями. Шляпа у него была сущей развалиной съ проваломъ, въ видѣ полумѣсяца, на поляхъ; сюртукъ достигалъ ему до пятъ, пуговицы на немъ сзади приходились ниже спины; штаны поддерживались только одною подтяжкой, и ихъ обтрепанные концы волочились по грязи, если не были подвернуты; сзади они висѣли мѣшкомъ. Гекльберри былъ совершенно вольная птица. Онъ ночевалъ гдѣ-нибудь на крыльцѣ въ хорошую погоду и въ пустыхъ бочкахъ, если шелъ дождь; онъ не былъ принужденъ ходить въ школу или въ церковь, называть кого-нибудь учителемъ, повиноваться кому-нибудь; онъ могъ удить рыбу или купаться, гдѣ и когда хотѣлъ, и оставаться вездѣ, сколько разсудится; могъ ложиться спать такъ поздно, какъ пожелаетъ; никто не запрещалъ ему драться; онъ всегда первый начиналъ ходить босикомъ весною и позднѣе всѣхъ другихъ надѣвалъ обувь осенью; онъ могъ никогда не умываться, не надѣвать чистаго платья; умѣлъ великолѣпно ругаться. Словомъ, онъ пользовался всѣмъ, что составляетъ радость въ жизни. Такъ думалъ всякій задерганный, замуштрованный, приличный мальчикъ въ Питерсборгѣ. Томъ окликнулъ романтичнаго бродягу:

— Сюда, Гекльберри!

— Самъ сюда, если тебѣ нравится.

— Что это у тебя?

— Дохлая кошка.

— Покажи, Гекъ. Совсѣмъ окоченѣлая! Гдѣ это ты добылъ?

— Купилъ у одного мальчика.

— Что далъ за нее?

— Далъ синій билетикъ и пузырь, который досталъ на бойнѣ.

— А откуда у тебя явился синій билетикъ?

— Я купилъ его еще двѣ недѣли тому назадъ у Бена Роджерса за хлыстикъ.

— Но, скажи, куда годится дохлая кошка?

— Куда? Да ею сводятъ бородавки.

— Неужто? Такъ-ли?.. Я знаю кое-что получше для этого.

— Бьюсь объ закладъ, что не знаешь. Ну, что?

— А гнилая вода.

— Гнилая вода! Не дамъ и соринки за гнилую воду.

— Не дашь?.. Не дашь?.. А пробовалъ ты ее?

— Нѣтъ, я не пробовалъ. А Бобъ Таннеръ пытался.

— Кто сказалъ это тебѣ?

— Да онъ разсказывалъ Джэффу Татшеру, а Джэффъ — Джонни Бэкеру, а Джонни — Джиму Голлису, а Джимъ — Бену Роджерсу, а Бенъ — одному негру, а негръ — мнѣ. Довольно тебѣ?

— Что изъ всего этого? Всѣ они лгутъ. По крайней мѣрѣ, всѣ, кромѣ негра, котораго я не знаю. Но тоже не видывалъ я еще ни одного негра, который не лгалъ бы!.. Все вранье!.. А ты разскажи мнѣ, Гекъ, какъ же продѣлывалъ это Бобъ Таннеръ?

— Да просто взялъ да и обмокнулъ руку въ воду, которая застоялась въ гниломъ пнѣ послѣ дождя.

— Днемъ?

— Разумѣется,

— И лицомъ къ пню?

— Да. По крайней мѣрѣ, полагаю, что такъ.

— И произносилъ что-нибудь?

— Не думаю… Почему мнѣ знать?..

— То-то и есть! Хотятъ свести бородавки гнилою водою, когда не знаютъ, какъ взяться! Нѣтъ, такъ ничего не добьешься, конечно. Надо пойти одному въ самый лѣсъ, гдѣ уже знаешь, что есть гнилая вода въ какомъ-нибудь пнѣ; потомъ, ровно въ полночь, надо стать спиною къ этому пню, обмокнуть руку и говорить:

«Ячмень — зерно, ячмень — зерно, мука спянная,

Вода — гниль, вода — гниль, проглоти бородавки»,

потомъ пройти скоро, скоро, одиннадцать шаговъ, зажмуря глаза, потомъ перевернуться на мѣстѣ три раза и пойти домой, не говоря ни слова ни съ кѣмъ, потому что если ты заговоришь, весь тотъ заговоръ и пропалъ.

— Что же, это похоже на дѣло, но Бобъ Таннеръ вѣрно не такъ…

— Можете объ закладъ побиться, что не такъ, сэръ! Вѣдь онъ самый бородавистый у насъ здѣсь изъ всѣхъ мальчиковъ, а если бы онъ зналъ по настоящему, какъ надо продѣлать съ гнилою водой, у него не было бы ни одной бородавки. Я свелъ у себя съ рукъ тысячи бородавокъ такимъ образомъ, Гекъ. Я вожусь съ лягушками такъ часто, что у меня вѣчно пропасть бородавокъ. Иногда свожу ихъ бобами.

— Да, бобы хорошо. Я это испыталъ.

— Да? Какъ же ты дѣлаешь?

— А надо взять бобъ и расколоть его пополамъ, потомъ подрѣзать бородавку такъ, чтобы кровь показалась, капнуть ею на одну половинку боба, вырыть ямку на какомъ-нибудь перекресткѣ и зарыть туда эту половинку въ полночь и въ новолуніе, а другую половинку сжечь. Ты понимаешь, что та половинка, что съ кровью, будетъ все тянуться, тянуться, чтобы соединиться опять съ другою, а это помогаетъ крови стягивать прочь бородавку, и та, взаправду, скорехонько отпадетъ.

— Вѣрно, Гекъ, все это такъ, только, когда ты зарываешь, ты долженъ приговаривать: «Прочь, бобъ, сгинь бородавка! Не переди меня впередъ!» Такъ лучше, и такъ дѣлаетъ всегда Джо Гарперъ, а онъ ѣздилъ до самаго Конвилля, былъ и въ разныхъ мѣстахъ. Но разскажи, какъ ты-то лечишь дохлыми кошками?

— А вотъ: возьми ты кошку и иди съ нею задолго до полуночи на кладбище, туда, гдѣ схороненъ былъ какой-нибудь злодѣй. Какъ пробьетъ полночь, явится бѣсъ, можетъ быть, даже два или три бѣса, но ты ихъ не можешь видѣть, слышишь только какъ бы вѣтеръ, а случается, и разговоръ слышишь… А когда они станутъ тащить того молодца, ты швырнешь кошку имъ вслѣдъ и проговоришь: «Бѣсы за мертвецомъ, кошка за бѣсами, бородавки за кошкою, пропадай всѣ вы!» Это сведетъ всякую бородавку.

— Должно быть, дѣйствуетъ. Ты пробовалъ, Гекъ?

— Нѣтъ, но старуха Гопкинсъ сказывала.

— Если такъ, то навѣрное, потому что она слыветъ за колдунью.

— Слыветъ! Я-то знаю навѣрняка, что оно такъ. Она заколдовала моего отца. Онъ самъ говорить. Идетъ это онъ одинъ разъ и видитъ, что она на него «напускаетъ»; онъ и схватилъ камень и попалъ бы въ нее, если бы она не успѣла увернуться. Что же, въ ту самую ночь онъ и скатился съ навѣса, на которомъ спалъ, напившись, и сломалъ себѣ руку.

— Страсти какія!.. Но почему онъ зналъ, что она «напускаетъ?»

— О, онъ говоритъ, что это легко узнать. Если кто смотритъ на васъ очень пристально, это значитъ, что «напускаютъ», особенно, если при этомъ бормочутъ. Если бормочутъ, то это они говорятъ «Отче нашъ» на выворотъ.

— Слушай, Гекъ, когда ты пойдешь продѣлать это съ кошкою?

— Да въ эту же ночь. Я увѣренъ, что тѣ явятся за старымъ Госсъ Уильямсомъ сегодня ночью.

— Но его схоронили еще въ субботу, Гекъ. Отчего они не пришли за нимъ въ ту же ночь?

— Вотъ сказалъ! Вѣдь бѣсъ властенъ только съ полуночи, а въ полночь-то было уже и воскресенье. Бѣсамъ въ воскресенье не очень-то привольно, я полагаю.

— Мнѣ это въ голову не приходило. Разумѣется, такъ. Можно мнѣ съ тобой?

— Отчего же не такъ, если ты не боишься.

— Я боюсь?… Похоже на меня!.. Ты мяукнешь?

— Хорошо, а ты мяукни тоже тотчасъ въ отвѣтъ, если можно. Послѣдній разъ ты заставилъ меня мяукать до того, что старикъ Гэйсъ принялся швырять каменьями въ меня, приговаривая: «Чтобъ ихъ разорвало, этихъ котовъ!..» За это я пустилъ ему кирпичемъ въ окно… Ты это не разсказывай.

— Не буду. Я не могъ мяукнуть въ ту ночь, потому что тетя меня стерегла. Но теперь мяукну. А это что у тебя, Гекъ?

— Такъ себѣ, клещъ.

— Гдѣ ты взялъ?

— Въ лѣсу.

— На что обмѣняешь?

— Не знаю… Да и вовсе обмѣнивать не желаю.

— Какъ хочешь. Клещъ-то маленькій.

— О, конечно, всегда можно охаить чужого клеща. А по мнѣ, онъ хорошъ. Будетъ съ меня и этого.

— Да ихъ пропасть! Могу набрать тысячу, если захочу.

— Отчего же не наберешь?.. Оттого, что отлично знаешь, что не набрать тебѣ. Этотъ клещъ изъ очень раннихъ. Первый, котораго я увидѣлъ въ этомъ году.

— Слушай, Гекъ, я дамъ тебѣ мой зубъ за него.

— Покажи-ка.

Томъ вытащилъ клочекъ бумажки и вывернулъ изъ нея осторожно свой зубъ. Гекльберри осмотрѣлъ его внимательно. Искушеніе было велико.

— Настоящій? — спросилъ онъ, наконецъ.

Томъ приподнялъ свою губу и показалъ недостачу.

— Ладно, — сказалъ Гекльберри. — По рукамъ.

Томъ посадилъ клеща въ коробку отъ хлопушки, служившую еще недавно тюрьмою для жука, и мальчики разстались, причемъ каждый чувствовалъ себя богаче прежняго,

Дойдя до небольшого, одиноко стоявшаго барака, въ которомъ была школа, Томъ вступилъ въ нее быстро, какъ ученикъ, честно торопившійся поспѣть! Онъ повѣсилъ свою шляпу на гвоздь и кинулся на свое мѣсто съ дѣловитой готовностью. Учитель, возсѣдавшій на своемъ громадномъ, просиженномъ креслѣ, дремалъ подъ убаюкивающее гудѣнье твердившихъ уроки. Перерывъ этого гудѣнья разбудилъ его.

— Томасъ Соуеръ!

Томъ зналъ, что если его называли полнымъ именемъ, то это уже предвѣщало бѣду.

— Сэръ?..

— Подойдите сюда. Ну, сэръ, по какой причинѣ опоздали вы и сегодня, по своему обыкновенію?

Томъ хотѣлъ вывернуться, солгавъ что-нибудь, но замѣтилъ въ это мгновеніе двѣ бѣлокурыя косы, висѣвшія на спинѣ, которую онъ тотчасъ призналъ, благодаря электрической силѣ любви. И рядомъ съ этимъ обликомъ виднѣлось единственное незанятое мѣсто на скамьяхъ дѣвочекъ. Онъ отвѣтилъ въ ту же минуту:

— Я заболтался дорогой съ Гекльберри Финномъ!

У учителя кровь остановилась въ жилахъ; онъ растерянно вытаращилъ глаза; въ школѣ все затихло; дѣти думали, не сошелъ-ли съ ума этотъ смѣльчакъ?.. Учитель спросилъ:

— Ты… что ты?..

— Я заболтался съ Гекльберри Финномъ!

Ошибаться было невозможно.

— Томасъ Соуеръ, это самое поразительное изъ всѣхъ признаній, которыя мнѣ только приходилось слышать! За такой проступокъ мало удара линейкой. Снимай свою куртку.

И рука учителя заработала до тѣхъ поръ, пока не утомилась и пукъ хлыстовъ не уменьшился значительно. Тогда послѣдовалъ приказъ:

— А теперь, сэръ, идите и садитесь съ дѣвочками! Да послужитъ это вамъ урокомъ на другой разъ!

Раздавшееся кругомъ хихиканье смутило Тозна, повидимому; на дѣлѣ, если онъ и былъ смущенъ, то только вслѣдствіе полноты своего благоговѣнія передъ обожаемой незнакомкой и страшнаго счастія, доставшагося ему такъ удачно. Онъ сѣлъ на кончикъ сосновой скамьи, а дѣвочка отодвинулась отъ него, мотнувъ головою. По всей комнатѣ начались киванья, знаки, перешептыванья, но Томъ сидѣлъ смирно, вытянувъ впередъ руки на длинномъ низенькомъ столѣ и казался погруженнымъ въ свою книгу. Понемногу на него перестали обращать вниманіе, и обычное школьное гудѣнье поднялось снова въ уныломъ воздухѣ. Тогда Томъ началъ поглядывать искоса на дѣвочку. Она замѣтила это, «сдѣлала ему рожу» и повернулась къ нему затылкомъ на минуту. Когда же она оглянулась осторожно назадъ, то передъ нею лежалъ персикъ. Она толкнула его прочь; Томъ тихо пододвинулъ его опять; она опять оттолкнула, но уже не такъ сердито. Томъ терпѣливо положилъ его опять на то же мѣсто; она не сдвигала его болѣе. Томъ нацарапалъ на своей аспидной доскѣ: «Прошу васъ, возьмите его: у меня еще есть». Дѣвочка прочла эти слова, но осталась безучастной. Тогда Томъ началъ рисовать что-то на доскѣ, закрывая свое произведеніе лѣвой рукою. Сначала дѣвочка притворялась, что не замѣчаетъ ничего, но скоро стала выдавать свое людское любопытство чуть замѣтными признаками. Томъ продолжалъ рисовать совершенно равнодушно, повидимому; дѣвочка рѣшилась бросить такой взглядъ, который собственно не обличалъ ее еще; Томъ работалъ, какъ будто не замѣтилъ и этого. Наконецъ, она сдалась и шепнула нерѣшительно:

— Дайте мнѣ посмотрѣть.

Томъ открылъ наполовину ужасно уродливый домикъ съ двухскатною крышею и съ дымомъ, въ видѣ пробочника, надъ трубою. Дѣвочка стала слѣдить съ такимъ увлеченіемъ за работой, что забыла обо всемъ остальномъ. Когда онъ окончилъ, она посмотрѣла съ минуту и прошептала:

— Это красиво… Нарисуйте человѣка.

Художникъ изобразилъ на переднемъ планѣ человѣка, походившаго на кувшинъ и такого рослаго, что онъ могъ бы перешагнуть черезъ домъ. Но дѣвочка была невзыскательна, она осталась довольна уродомъ и прошептала снова:

— Это красивый человѣкъ… А теперь нарисуйте меня.

Томъ нарисовалъ песочные часы съ полною луною наверху и соломенными ножками, а въ растопыренные пальцы этой фигуры вложилъ громаднѣйшій вѣеръ. Дѣвочка сказала:

— И это какъ красиво!.. Хотѣлось бы мнѣ умѣть рисовать,

— Это такъ легко, — отвѣтилъ Томъ шепотомъ. — Я васъ научу.

— Въ самомъ дѣлѣ?.. Когда?

— Въ полдень. Или вы ходите обѣдать домой?

— Я могу остаться, если хотите.

— Отлично… Это дѣло! А какъ васъ зовутъ?

— Бекки Татшеръ. А васъ?.. О, я знаю: Томасъ Соуеръ.

— Меня зовутъ такъ, когда хотятъ отдуть. А когда я хорошо себя веду, тогда: Томъ. Вы будете меня звать Томъ, не такъ-ли?

— Хорошо.

Томъ началъ опять царапать что-то на аспидной доскѣ, пряча это отъ дѣвочки. Но въ этотъ разъ она не стала оттягивать, а прямо попросила показать. Томъ возразилъ:

— О, ничего нѣтъ.

— Нѣтъ, есть.

— Ничего нѣтъ… Вамъ и не любопытно.

— Нѣтъ, любопытно. Право же!.. Ну, покажите!

— А вы станете разсказывать?..

— Не стану… Даю слово, вѣрное слово, даю два, что никому не скажу.

— Никогда никому на свѣтѣ? И во всю свою жизнь?

— Никогда и никому! Только покажите!

— Да, вѣдь, вамъ вовсе не любопытно, я говорю…

— Ну, Томъ, если вы такъ со мной, то я уже отъ васъ требую, — сказала она, трогая своею крошечной ручкою его руку. Завязалась легкая борьба; Томъ притворялся, будто серьезно сопротивляется, но, мало по малу, отвелъ свою руку, и тогда открылись три слова: «Я васъ люблю».

— Ахъ, вы дрянной мальчишка! — И она порядочно шлепнула его по рукѣ, но зарумянилась и казалась довольной, несмотря на это.

Въ этотъ самый моментъ Томъ почувствовалъ на своемъ ухѣ чью-то подкравшуюся роковую пясть, былъ твердо ею приподнятъ и проведенъ черезъ всю комнату до своего обычнаго мѣста подъ бѣглымъ огнемъ хихиканья всей школы. Послѣ этого учитель простоялъ надъ нимъ нѣсколько минутъ и двинулся обратно къ своему трону, не промолвивъ ни слова. Но хотя ухо у Тома такъ и горѣло, душа его ликовала.

Когда все опять успокоилось въ школѣ, Томъ сдѣлалъ честное усиліе надъ собой, чтобы приняться за ученіе, но онъ былъ слишкомъ взволнованъ для этого. За урокомъ чтенія онъ сбивался; за урокомъ географіи обращалъ озера въ горы, горы въ рѣки и рѣки въ материки, возвращая землю къ хаосу; а въ классѣ правописанія, «провалясь» на цѣломъ рядѣ простѣйшихъ дѣтскихъ словъ, спустился внизъ и долженъ былъ уступить другому жестяную медальку, которую носилъ съ такою гордостью въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ.

ГЛАВА VII

И чѣмъ старательнѣе усиливался Томъ не думать ни о чемъ, кромѣ своего учебника, тѣмъ болѣе разсѣевались его мысли, такъ что, наконецъ, вздохнувъ и зѣвнувъ, онъ пересталъ и стараться. Ему казалось, что полуденный перерывъ никогда не настанетъ. Въ воздухѣ все какъ бы замерло; казалось, ничто и не дышетъ. Это былъ самый дремотный изъ дремотныхъ дней. Усыпительное бормотанье двадцати пяти школьниковъ убаюкивало душу, подобно чародѣйственному гудѣнію пчелъ. Склоны Кардифскаго холма зеленѣли подъ палящими солнечными лучами, подергиваясь дымкой раскаленнаго воздуха, отливавшаго багрянцемъ вдали. Нѣсколько птицъ парило лѣниво въ высотѣ; не виднѣлось болѣе ни одного живого существа, кромѣ кое-какихъ коровъ, — и тѣ спали.

Томъ рвался всѣмъ сердцемъ на свободу или къ чему-либо, что помогло бы ему пережить это скучное время. Онъ опустилъ себѣ руку въ карманъ, и лицо его озарилось признательностью, равносильною молитвѣ, хотя онъ и не сознавалъ этого. Онъ вытащилъ потихоньку свою коробку отъ хлопушки и выпустилъ оттуда клеща на ровную поверхность стола. Насѣкомое почувствовало, вѣроятно, въ эту минуту тоже приливъ молитвенной благодарности, но это было съ его стороны преждевременно, потому что лишь только оно пустилось радостно прочь, Томъ повернулъ его булавкою и заставилъ идти по новому направленію.

Рядомъ съ Томомъ сидѣлъ закадычный другъ его, изнывавшій тоже и теперь глубоко признательный ему за доставляемое развлеченіе. Звали этого закадычнаго друга: Джо Гарперъ. Они были неразлучными пріятелями въ теченіе недѣли, превращаясь по субботамъ въ предводителей двухъ вражескихъ становъ. Джо вытащилъ булавку изъ полы своей куртки и сталъ гонятъ плѣнника. Увлеченіе мальчиковъ этой игрою возростало съ каждой минутой, но Томъ нашелъ скоро, что они другъ другу мѣшаютъ, потому что ни одинъ изъ нихъ не пользовался клещемъ вполнѣ. Онъ положилъ аспидную доску Джо на столъ, провелъ по серединѣ ея черту сверху до низу и сказалъ:

— Вотъ, пока онъ будетъ на твоей сторонѣ, ты можешь дразнить его, какъ хочешь, и я вмѣшиваться не буду; но лишь только онъ ко мнѣ перейдетъ, ты долженъ будешь оставить его въ покоѣ до тѣхъ поръ, пока онъ снова не переползетъ за черту, къ тебѣ.

— Ладно, начинай… Выпусти его.

Клещъ убѣжалъ скоро отъ Тома и перебрался за экваторъ. Джо гонялъ его долго, пока онъ не улизнулъ отъ него снова назадъ. Поле мѣнялось, такимъ образомъ, нѣсколько разъ. И въ то время, когда одинъ изъ мальчиковъ усердно гонялъ клеща, другой слѣдилъ за дѣйствіями съ неменьшимъ вниманіемъ. Головы ихъ обоихъ тѣсно наклонялись надъ аспидною доскою и души обоихъ были нечувствительны ко всему остальному. Наконецъ, счастье какъ бы перевалило къ Джо. Клещъ метался туда и сюда, волнуясь и заботясь не менѣе самихъ мальчиковъ, но лишь только онъ, такъ сказать, хотѣлъ уже праздновать побѣду, а у Тома руки чесались, чтобы заняться имъ, булавка Джо поворачивала ловко клеща назадъ и удерживала его въ томъ же полѣ. Тому стало, наконецъ, не втерпежъ. Искушеніе было слишкомъ сильно. Онъ потянулся и помогъ клещу своею булавкой. Джо разозлился и сказалъ:

— Томъ, оставь его!

— Мнѣ только немного погонять его, Джо!

— Нѣтъ, сэръ, это нечестно. Оставьте его!

— Да я недолго буду возиться съ нимъ.

— Говорятъ: оставь!

— Не оставлю!

— Ты долженъ; онъ на моей сторонѣ.

— Послушай-ка, Джо Гарперъ, чей это клещъ?

— Дѣла мнѣ нѣтъ до того, чей онъ… Онъ на моей сторонѣ и ты его трогать не смѣй.

— Такъ нѣтъ же, знай это! Мой клещъ и я буду дѣлать съ нимъ, что хочу, умереть мнѣ!

На плечи Тома обрушился здоровенный ударъ; тоже досталось и Джо, и въ теченіе двухъ минутъ пыль не переставала летѣть изъ обѣихъ куртокъ къ вящему удовольствію всей школы. Оба мальчика были такъ поглощены своимъ занятіемъ, что не замѣтили тишины, наступившей передъ тѣмъ въ комнатѣ, въ то время какъ учитель подкрадывался къ нимъ на цыпочкахъ и остановился позади ихъ. Онъ довольно долго смотрѣлъ на представленіе, пока не внесъ въ него разнообразія съ своей стороны.

Въ полдень, когда занятія кончились, Томъ бросился къ Бекки Татшеръ и шепнулъ ей на ухо:

— Надѣньте свою шляпку и представьтесь, что идете домой, а за угломъ отстаньте отъ другихъ, спуститесь черезъ лугъ и воротитесь назадъ. Я пойду другою дорогой, обгоню всѣхъ и тоже ворочусь.

Она пошла съ одною частью учениковъ, онъ съ другою. Скоро они встрѣтились въ концѣ луга и когда воротились въ школу, то были въ ней совершенно одни. Они усѣлись рядомъ, съ аспидной доской передъ ними, Томъ далъ Бекки грифель и сталъ водить ея рукою, причемъ создалъ новый домъ еще удивительнѣе прежняго. Когда ихъ увлеченіе искусствомъ немного ослабѣло, они принялись бесѣдовать. Томъ утопалъ въ блаженствѣ. Онъ спросилъ:

— Любите вы крысъ?

— Я ихъ терпѣть не могу!

— И я тоже… то есть живыхъ. Но я спрашиваю о дохлыхъ, которыхъ можно привязать на веревку и размахивать ими вокругъ головы.

— Нѣтъ, я не расположена къ крысамъ, вообще… А что я люблю, такъ это жевать резинку.

— О, и я тоже! Мнѣ такъ хотѣлось бы добыть кусочекъ!

— Хотите? У меня есть. Вы можете пожевать немножко, но только отдайте опять мнѣ.

Это было очень занимательно и они жевали поочереди, болтая ногами по скамейкѣ отъ избытка удовольствія.

— Бывали вы въ циркѣ? — спросилъ Тонъ.

— Да, и папаша обѣщалъ взять меня опять, если я буду умница.

— Я бывалъ въ циркѣ раза три или четыре… очень много разъ. Церковь нельзя сравнить съ циркомъ. Въ циркѣ представленіе идетъ все время. Когда я выросту, то поступлю въ клоуны.

— Въ самомъ дѣлѣ? Вотъ славно будетъ! Они всегда такіе пестрые, это мило!

— Да, точно. И какъ они деньги загребаютъ… по доллару въ день, Бенъ Роджерсъ разсказываетъ… А что, Бекки, вы бывали помолвлены?

— Это что же?..

— Помолвлены, чтобы жениться.

— Нѣтъ.

— А хотѣлось бы?

— Пожалуй… Не знаю, впрочемъ. На что оно походитъ?

— На что?.. Да ни на что другое… Вы только скажете мальчику, что ни за кого не хотите, кромѣ его, ни за кого и никогда, никогда; потомъ поцѣлуете его, вотъ и все. Это всякій можетъ.

— Поцѣловать… Зачѣмъ надо поцѣловать?..

— Да за тѣмъ, что… Словомъ, всегда такъ дѣлаютъ.

— Всѣ?

— Всѣ, которые влюблены другъ въ друга. Вы помните, что я написалъ на доскѣ?

— Да… да.

— Что же тамъ было?

— Я не могу сказать…

— Хотите, я скажу?

— Хо… хочу… но въ другой разъ.

— Нѣтъ, теперь.

— Нѣтъ, нѣтъ, не теперь… завтра.

— О, нѣтъ, теперь, прошу васъ, Бекки. Я только шепну это, шепну тихонько.

Бекки колебалась, Томъ принялъ молчаніе за согласіе, обвилъ рукою ея талію и нѣжно шепнулъ ей на ухо, приложивъ ротъ къ самому ея уху; потомъ онъ прибавилъ:

— А теперь шепните вы мнѣ то же самое.

Она не соглашалась сначала, потомъ сказала:

— Только вы отвернитесь такъ, чтобы не видать меня, и тогда я скажу. Но вы не должны разсказывать никому, слышите, Томъ? Вы дадите мнѣ слово?

— Никому не скажу; право, право, не скажу. Ну, Бекки!

Онъ отвернулся, она робко нагнулась къ нему такъ, что ея дыханіе шевельнуло ему кудри, и прошептала:

— Я… васъ… люблю!

Потомъ она вскочила и принялась бѣгать кругомъ столовъ и скамеекъ, спасаясь отъ Тома, и забилась, наконецъ, въ уголъ, закрывъ себѣ лицо своимъ бѣлымъ передничкомъ. Томъ обнялъ ее за шейку и сталъ ее уговаривать:

— Ну, Бекки, теперь уже все покончено… только еще поцѣловать. Ты не бойся этого… Это уже пустяки. Прошу тебя, Бекки!

Онъ дергалъ ее за передникъ и за руки; она сдавалась мало по малу и опустила руки. Личико ея, раскраснѣвшееся отъ борьбы, выглянуло и не сопротивлялось болѣе. Томъ поцѣловалъ ее въ алыя губки и сказалъ:

— Теперь все, Бетти, но послѣ этого, ты знаешь, ты уже никогда не должна любить никого, кромѣ меня, и ни за кого другого не выходить замужъ, никогда, никогда, никогда. Ты готова на это?…

— Никогда не буду любить никого, кромѣ тебя, Томъ, и ни за кого другого не пойду. Но и ты не долженъ жениться ни на комъ, кромѣ меня.

— Разумѣется. Самой собой. Это уже обоюдно. И всегда, когда мы будемъ идти въ школу или домой, ты пойдешь со мной, если на насъ никто не смотритъ… И въ играхъ ты выбирай меня, а я тебя. Которые помолвлены, всегда такъ дѣлаютъ.

— Какъ это весело! А я и не слыхивала объ этомъ.

— Да, это очень весело. Мы съ Эми Лауренсъ…

Взглядъ большихъ глазокъ сказалъ ему тотчасъ, что онъ далъ маху, и онъ запнулся въ смущеніи.

— О, Томъ, Томъ! Я уже не первая, которой ты даешь слово!

Дѣвочка начала плакать; Томъ говорилъ:

— О, Бекки, не плачь! Я и знать ее болѣе не хочу!

— Нѣтъ, Томъ, нѣтъ… Ты ее любишь…

Томъ хотѣлъ обвить рукой ея шейку, но она оттолкнула его, отвернулась къ стѣнѣ и продолжала плакать. Томъ повторилъ свою попытку, произнося всякія утѣшительныя слова, но былъ снова отвергнутъ. Тогда гордость его проснулась, онъ отступилъ и вышелъ на улицу, постоялъ тутъ въ безпокойствѣ, недовольный собой, и поглядывалъ временами назадъ, на дверь, надѣясь, что Бекки раскается и выйдетъ къ нему. Но она не являлась. Ему стало совсѣмъ не по себѣ; онъ сталъ думать, что былъ виноватъ только онъ. Трудно было ему побороть себя и пойти снова упрашивать, но онъ рѣшился и пошелъ. Она все стояла въ углу и рыдала, лицомъ къ стѣнѣ. У Тома защемило сердце. Онъ подошелъ къ ней и простоялъ съ минутку, не зная, какъ приступиться. Потомъ сказалъ нерѣшительно:

— Бекки, я… я никого не люблю, кромѣ тебя.

Нѣтъ отвѣта; одни только рыданія.

— Бекки… — жалкимъ голосомъ.

— Бекки… скажи словечко!

Рыданія усиливаются.

Томъ вытащилъ свою главную драгоцѣнность, мѣдную кнопку съ каминной рѣшетки и просунулъ ее такъ, что Бекки могла видѣть ее.

— Хочешь, Бекки, я тебѣ подарю?

Она швырнула кнопку на полъ. Тогда Томъ вышелъ вонъ и отправился далеко, за холмы, съ тѣмъ, чтобы не возвращаться уже въ школу въ этотъ день. Бекки догадалась, что дѣло плохо. Она бросилась къ дверямъ, Тома не было видно, побѣжала на рекреаціонный дворъ, и тамъ нѣтъ! Она стала звать:

— Томъ!.. Вернись, Томъ!

Но какъ она ни прислушивалась, отвѣта не было. Ее окружали только одиночество и безмолвіе, она присѣла и снова расплакалась, упрекая себя; между тѣмъ школьники опять уже собирались и ей надо было скрыть свое горе, усмирить свое разбитое сердце и нести свой крестъ въ продолженіи всѣхъ послѣполуденныхъ, медленно тянувшихся, тоскливыхъ часовъ, и не имѣя никого среди этихъ чужихъ, съ кѣмъ бы раздѣлить свое огорченіе.

ГЛАВА VIII

Томъ крался разными направленіями черезъ поля, пока не очутился совершенно въ сторонѣ отъ тѣхъ дорогъ, по которымъ могли возвращаться школьники, и впалъ здѣсь въ яростное настроеніе. На пути ему попался узенькій ручеекъ, и онъ перескочилъ черезъ него три раза, слѣдуя господствующему между ребятами повѣрью о томъ, что, скакнувъ черезъ воду, избѣгаешь погони. Черезъ полчаса онъ былъ уже за домомъ м-съ Дугласъ на Кардифскомъ холмѣ, откуда едва виднѣлся вдали школьный домикъ, стоявшій въ долинѣ. Томъ вошелъ въ густую рощу, пробрался помимо всякой тропинки въ самую чащу и усѣлся тамъ на мшистомъ мѣстечкѣ подъ раскидистымъ дубомъ. Въ воздухѣ не было ни малѣйшаго вѣтерка; даже птицы замолкли подъ гнетомъ полуденнаго зноя; вся природа замерла въ тишинѣ, нарушаемой лишь изрѣдка дятломъ, долбившимъ гдѣ-то вдалекѣ, и этотъ звукъ какъ бы оттѣнялъ еще болѣе господствующую тишину и пустынность. Душа Тома была преисполнена грусти и все, что его окружало, соотвѣтствовало вполнѣ его настроенію. Онъ просидѣлъ долго въ раздумьи, опершись локтями въ колѣни и подбородкомъ въ руки. Ему казалось, что жизнь, въ лучшемъ случаѣ, одна тягота, и онъ почти завидовалъ Джимми Годжсу, недавно умершему. Должно быть пріятно, думалось ему, лежать, спать и грезить, вѣчно и вѣчно, подъ вѣтеркомъ, который шелеститъ въ деревьяхъ и колышетъ травкою и цвѣточками на могилѣ, - и не знать ничего, и не мучиться ни о чемъ, никогда, никогда уже болѣе. Достать бы только хорошій аттестатъ изъ воскресной школы, и тогда отчего не помереть, развязаться со всѣмъ… Вотъ, эта дѣвчонка. Что онъ ей сдѣлалъ? Онъ всею душою къ ней, а она его, какъ собаку… право, какъ собаку. Когда-нибудь пожалѣетъ сама… да уже поздно будетъ, быть можетъ. О, если бы ему можно было умереть не надолго!

Но юное, упругое сердце не можетъ оставаться подавленнымъ на слишкомъ продолжительное время. Томъ сталъ понемногу переходить къ размышленіямъ о житейскихъ дѣлахъ. Что, если бы теперь удрать и исчезнуть таинственно? Что, если бы отправиться далеко… очень, очень далеко, въ невѣдомыя заморскія земли… и не возвращаться сюда уже болѣе никогда! Какъ восчувствуетъ она это?.. Онъ вспомнилъ о своемъ намѣреніи сдѣлаться клоуномъ, но такая карьера показалась ему теперь уже противной. Кривлянья, паясничанье и пестрые штаны представлялись лишь чѣмъ-то позорнымъ для духа, парившаго въ смутной, но величественной области романтизма. Нѣтъ, онъ будетъ военнымъ и возвратится черезъ долгіе годы, послѣ боевыхъ трудовъ и покрытый славою. А то, еще лучше, примкнетъ къ индѣйцамъ, будетъ охотиться съ ними за бизонами, пробираться по дикимъ тропинкамъ среди горныхъ хребтовъ и по безпредѣльнымъ равнинамъ далекаго Запада, и потомъ, черезъ долгое время, воротится уже великимъ вождемъ, украшеннымъ перьями, страшно размалеваннымъ, и ввалится такъ въ воскресную школу, какимъ-нибудь скучнымъ лѣтнимъ утромъ, испуская боевой кличъ, отъ котораго кровь стынетъ въ жилахъ… То-то всѣ товарищи глаза себѣ выѣдятъ отъ зависти! Но, нѣтъ, можно придумать еще что-нибудь повыше: онъ будетъ морскимъ разбойникомъ. Вотъ оно! Онъ теперь ясно усматривалъ свою будущность, и она озарялась невыразимымъ блескомъ. Имя его прогремитъ по вселенной и заставитъ трепетать всѣ народы! Какъ славно будетъ рыскать по волнующемуся морю на длинномъ, низкомъ, быстроходномъ, черномъ суднѣ, которое будетъ называться «Духъ Бурь» и выкинетъ свой грозный флагъ на фокъ-мачтѣ! И, достигнувъ верха своей славы, Томъ появится на родинѣ и войдетъ въ церковь весь загорѣлый, загрубѣлый отъ непогоды, въ своемъ черномъ бархатномъ колетѣ и такихъ же шароварахъ, въ большихъ ботфортахъ и съ малиновой перевязью, съ блестящими громадными пистолетами за поясомъ, съ заржавѣвшимъ въ крови ножомъ на боку, и въ мягкой шляпѣ съ развѣвающимися перьями, и распустивъ черный флагъ, на которомъ будетъ вышитъ черепъ съ скрещенными подъ нимъ костями! И кругомъ будетъ раздаваться шепотъ: «Это Томъ Соуеръ, пиратъ! Черный мститель испанской рати!»

Да, было рѣшено; карьера его избрана. Онъ бѣжитъ съ родины и потомъ вступитъ въ нее… Надо пуститься въ путь завтра же по утру и начать готовиться тотчасъ же къ этому. Прежде всего собрать свои средства. Онъ подошелъ къ одному сосѣднему павшему дереву и началъ ковырять землю у одного изъ его концовъ своимъ «барлоускимъ» ножомъ. Вскорѣ ножъ ударился о что-то деревянное, пустое, судя по звуку; Томъ сунулъ руку въ ямку и произнесъ съ удареніемъ слѣдующій заговоръ:

— Чего нѣтъ еще тутъ — явись! Что есть — оставайся!

Послѣ этого онъ порылся въ грязи и среди нея показалось что-то изъ сосновой дранки. Онъ открылъ этотъ коробокъ — хорошенькую маленькую копилку, стѣнки и дно которой были изъ дранокъ. Въ ней лежалъ камешекъ. Томъ пришелъ въ неописанное изумленіе. Онъ почесалъ у себя въ головѣ съ самымъ озадаченнымъ видомъ и проговорилъ:

— Это что-то непостижимое!

Потомъ онъ сердито швырнулъ прочь камешекъ и принялся размышлять. Дѣло было въ томъ, что его постигало разочарованіе въ одномъ повѣрьѣ, которое всегда считалось имъ и его товарищами за непреложную истину. Стоило зарыть камешекъ съ извѣстными заговорными пріемами, оставить его въ землѣ на двѣ недѣли и потомъ вырыть, произнося тѣ слова, которыя Томъ тотчасъ произнесъ, и всѣ камешки, когда-либо утраченные вами, должны были оказаться тутъ на лицо, какъ бы далеко они ни были разсѣяны передъ тѣмъ. Но теперь вся штука оказывалась явно и безповоротно несостоятельной. Всѣ вѣрованія Тома были потрясены до самаго основанія. Онъ слыхалъ даже часто объ удачѣ подобнаго колдовства, но ни разу еще не слыхивалъ, чтобы оно обмануло чьи-либо ожиданія. Ему не приходило, однако, въ голову, что онъ продѣлывалъ это уже не разъ, но только никакъ не успѣвалъ потомъ найти то мѣсто, въ которомъ схоронилъ камешекъ. Онъ долго раздумывалъ о случившемся и рѣшилъ, наконецъ, что какая-нибудь вѣдьма вмѣшалась тугъ и нарушила заговоръ. Ему захотѣлось убѣдиться въ этомъ и онъ сталъ оглядываться, пока не нашелъ песчанаго мѣстечка съ виднѣвшимся на немъ небольшимъ, воронкообразнымъ углубленіемъ. Онъ прилегъ на землю лицомъ къ самому углубленію и сталъ взывать:

Клопъ-копутонъ, клопъ-копотунъ, скажи мнѣ, что надо?

Клопъ-копутонъ, клопъ-копотунъ, скажи мнѣ, что надо?

Въ пескѣ что-то закопошилось, маленькій черный клопъ выглянулъ оттуда и опять испуганно скрылся.

— Онъ не смѣетъ сказать! Ясно, что вѣдьма тутъ напортила; я такъ и зналъ.

Ему было извѣстно, что съ вѣдьмами не поспоришь, и потому онъ бросилъ это дѣло, упавъ духомъ, однако разсудилъ, что не мѣшало найти хотя тотъ камешекъ, который онъ отшвырнулъ. Онъ принялся старательно его розыскивать, но не могъ найти. Тогда онъ воротился къ своему помѣщенію для сокровищъ, постарался встать ровно такъ, какъ тогда, когда бросилъ камешекъ, вынулъ другой такой же изъ кармана и кинулъ по тому же направленію, говоря: — Братецъ, ступай за своимъ братцемъ!

Замѣтивъ, куда онъ упалъ, онъ началъ тамъ искать, но камешекъ не долетѣлъ, или перелетѣлъ; пришлось бросить еще два раза. Послѣдняя попытка удалась: оба камешка лежали въ одномъ футѣ одинъ отъ другого.

Въ эту минуту вдали, среди зеленой чащи, раздался слабый звукъ жестяного игрушечнаго рожка. Томъ мгновенно сдернулъ съ себя куртку и штаны, обратилъ одну подтяжку въ поясъ, разбросалъ кучку хвороста за повалившимся деревомъ, вытащилъ изъ подъ нея корявый лукъ и стрѣлу, деревянный мечъ и жестяной рожокъ, и кинулся впередъ, вооружась всѣмъ этимъ, съ голыми ногами и развѣвающейся рубашкой. Остановясь подъ большимъ вязомъ, онъ подалъ рожкомъ отвѣтный сигналъ, потомъ сталъ подкрадываться и высматривать осторожно по сторонамъ, скомандовавъ предусмотрительно воображаемому отряду:

— Стойте, молодцы! Притаитесь, пока я не протрублю.

Впереди показался Джо Гарперъ, въ такомъ же воздушномъ одѣяніи и такъ же тщательно вооруженный, какъ и Томъ. Томъ крикнулъ:

— Стой! Кто идетъ здѣсь, по Шервудскому лѣсу, безъ моего разрѣшенія?

— Гвидо Гисборнъ не нуждается ни въ чьемъ разрѣшеніи! Кто самъ ты, который… который…

— Осмѣливаешься держать подобную рѣчь, — подсказалъ Томъ, потому что они говорили «по книжкѣ», на память.

— Кто самъ ты, который осмѣливаешься держатъ подобную рѣчь?

— Кто я? Я Робинъ Гудъ, какъ скоро убѣдится въ томъ твой подлый трупъ!

— Такъ это ты, знаменитый разбойникъ? Я радъ помѣриться съ тобою изъ-за дорогъ въ этомъ чудномъ лѣсу. Становись!

Они выхватили свои деревянные мечи, бросили на землло свою остальную сбрую, стали въ фехтовальную позицію, ногой объ ногу, и вступили въ степенный, правильный бой: «два взмаха вверхъ, два внизъ». Томъ сказалъ:

— Теперь, когда наладилось, можно живѣе.

И они начали «живѣе», пыхтя и потѣя. Томъ кричалъ по временамъ:

— Да падай же, падай!.. Отчего ты не падаешь?

— Зачѣмъ? Отчего самъ не падаешь? Вѣдь тебѣ хуже!

— Не въ томъ дѣло, кому хуже. Я не могу упасть. Въ книгѣ не такъ. Тамъ сказано: «И онъ поразилъ бѣднаго Гвидо Гисборна ударомъ въ спину». Ты долженъ повернуться ко мнѣ спиной, чтобы я могъ ударить тебя въ спину.

Спорить съ авторитетами не полагается, поэтому Джо повернулся, получилъ ударъ и упалъ.

— А теперь, — сказалъ онъ, поднимаясь, — давай, я убью тебя. Это будетъ правильно.

— Какъ же можно? Это не по книгѣ.

— Ну, такъ это подло. Вотъ и все.

— Нѣтъ, Джо, а ты можешь быть монахомъ Текомъ, или Мючемъ, сыномъ мельника, и оглушить меня дубиной, или же я буду ноттингенскимъ шерифомъ, а ты Робинъ Гудомъ, и тогда ты можешь меня убить.

Это разрѣшало споръ, и всѣ предложенныя приключенія были разыграны, какъ то подобало. Далѣе Томъ сталъ снова Робинъ Гудомъ и погибъ, истекая кровью, вслѣдствіе предательства монахини, не перевязавшей его раны. Наконецъ, Джо, олицетворяя въ себѣ цѣлую шайку плачущихъ разбойниковъ, оттащилъ его скорбно въ сторону, далъ ему въ его слабѣющія руки лукъ, и Томъ проговорилъ: «Тамъ, гдѣ упадетъ эта стрѣла, тамъ и схороните бѣднаго Робинъ Гуда, подъ зеленой дубравой!» Онъ выпустилъ стрѣлу, упалъ навзничь и долженъ былъ скончаться, но угодилъ въ крапиву и потому вскочилъ, — слишкомъ бойко для мертвеца.

Оба мальчика одѣлись, запрятали свои доспѣхи и пошли, сожалѣя о томъ, что теперь уже не водится разбойниковъ, и рѣшительно не понимая, чѣмъ же могла новѣйшая цивилизація похвастаться взамѣнъ ихъ. Они говорили, что предпочли бы лучше пробыть хотя бы одинъ годъ разбойниками въ Шервудскомъ лѣсу, чѣмъ быть президентами Соединенныхъ Штатовъ всю свою жизнь.

ГЛАВА IX

Въ половинѣ десятаго Томъ и Сидъ должны были лечь въ постель, по обыкновенію. Они прочли свои молитвы, и Сидъ скоро заснулъ, Томъ не сдалъ и ждалъ съ жгучимъ нетерпѣніемъ. Когда ему стало казаться, что разсвѣтъ уже близокъ, пробило только десять! Было отчего придти въ отчаяніе. Онъ былъ готовъ ругаться и швырять, чѣмъ попало, чтобы облегчить себѣ нервы, но боялся разбудить Сида. И онъ лежалъ смирно, вперивъ глаза въ темноту. Всюду господствовала томительная тишина. Но мало помалу изъ этого безмолвія стали выдѣляться едва уловимые звуки. Слышалось тиканье часовъ; старыя балки покрякивали тихонько, на лѣстницѣ что-то скрипнуло. Ясно было, что духи разгуливаются. Изъ комнаты тети Полли доносился ровный, подавленный храпъ. Началось надоѣдливое стрекотанье кузнечиковъ, не поддающихся никакому человѣческому обузданію, а вслѣдъ затѣмъ, въ стѣнѣ, у самаго изголовья кроватей, стѣнной сверчокъ сталъ отбивать свою страшную дробь, заставившую Тома вздрогнуть: вѣдь это отсчитывались чьи-нибудь дни на землѣ! Потомъ гдѣ-то далеко завыла собака и ей отвѣтилъ другой, еще болѣе отдаленный вой. Томъ погибалъ. Наконецъ, ему стало легче; времена кончились, наступала вѣчность; онъ сталъ засыпать противъ воли… Часы пробили одиннадцать, но онъ уже не слыхалъ этого. И тогда, примѣшиваясь къ его полу-возникающимъ сновидѣніямъ, пронеслось самое меланхолическое кошачье мяуканье. Оно было прервано стукомъ сосѣдняго отворившагося окна, чьимъ-то окрикомъ: «Брысь!.. Дьяволъ!» и звономъ пустой бутылки, ударившейся въ дровяной сарай тети Полли. Все это совершенно разбудило Тома, и черезъ какую-нибудь минуту онъ былъ уже одѣть, вылѣзъ изъ окна и пробирался на четверенькахъ по крышѣ своей темницы… Во время этого путешествія, онъ тоже мяукнулъ раза два осторожно, потомъ спрыгнулъ на крышу сарайчика, а съ него и на землю. Гекльберри Финнъ ждалъ его здѣсь съ своею дохлою кошкой. Мальчики пустились въ путь и скрылись во мглѣ. Черезъ полчаса, они шагали уже по высокой травѣ кладбища.

Кладбище было устроено на старинный западный ладъ. Оно было расположено на холмѣ, въ полутора мили отъ поселка, и обнесено ветхою изгородью, мѣстами нагнувшеюся внутрь, а на остальномъ протяженіи наружу, но не державшуюся прямо нигдѣ. Травы и всякія заросли заполонили его повсюду; всѣ старыя могилы провалились; памятниковъ вовсе не было; надъ могилами торчали только деревянныя, источенныя червями тумбы, просившія себѣ тщетно опоры. Когда-то на всѣхъ ихъ было начертано: «Здѣсь покоится…», но ничего нельзя было прочесть на большинствѣ изъ нихъ далѣе, даже при дневномъ свѣтѣ.

Легкій вѣтеръ стоналъ между деревьями и Томъ думалъ со страхомъ, что это, можетъ быть, души умершихъ жалуются на то, что ихъ тревожатъ. Мальчики мало разговаривали, да и то шепотомъ, подъ впечатлѣніемъ ночного времени, мѣста и внушительной тишины, окружавшей ихъ. Они скоро нашли выдававшуюся новую насыпь, которая имъ требовалась, и пріютились подъ тремя высокими вязами, которые росли купой въ нѣсколькихъ шагахъ отъ могилы. Потомъ они стали ждать молча, и ждали очень долго, какъ имъ казалось. Гуканье филина вдалекѣ было единственнымъ звукомъ, нарушавшимъ мертвую тишину. Мысли Тома угнетали его. Онъ долженъ былъ сдѣлать усиліе, чтобы заговорить.

— Гекки, — прошепталъ онъ, — какъ ты думаешь, нравится это покойникамъ, что мы здѣсь?

Гекльберри отвѣтилъ тоже шепотомъ:

— Почему знать… А очень страшно, не правда-ли?

— Еще бы!

Наступило продолжительное молчаніе; мальчики обдумывали дѣло молча. Томъ шепнулъ снова:

— Слушай, Гекки… Какъ ты полагаешь, Госсъ Уильямсъ слышитъ нашъ разговоръ?

— Разумѣется. По крайней мѣрѣ, духъ его слышитъ.

Томъ замѣтилъ, помолчавъ:

— Лучше мнѣ было бы сказать: мистеръ Уильямсъ. Но я обидѣть его не хотѣлъ. Всѣ звали его Госсъ Уильямсъ.

— Слѣдуетъ быть разборчивымъ, когда говоришь о покойникахъ, Томъ.

Это было нахлобучкой, и разговоръ снова затихъ. Но Томъ схватилъ вдругъ своего товарища за руку и произнесъ:

— Шшъ!..

— Что такое, Томъ?.. — И оба они съ бьющимся сердцемъ прижались другъ къ другу.

— Шшъ!.. Вотъ, опять!.. — Развѣ не слышишь?

— Я…

— Ну вотъ, теперь ты услыхалъ…

— Господи, Томъ, это они являются!.. — Являются въ самомъ дѣлѣ!.. Какъ намъ теперь?..

— Не знаю. Увидятъ они насъ?

— О, Томъ, да они видятъ въ темнотѣ не хуже кошекъ. Зачѣмъ только мы пришли!

— Ну, не бойся. Врядъ-ли они тронутъ насъ. Мы ничего худого не дѣлаемъ. И если мы будемъ сидѣть смирно, они и не замѣтятъ насъ, можетъ быть.

— Постараюсь не бояться, Томъ, но, Господь мой, я такъ дрожу.

— Слушай…

Они пригнули вмѣстѣ головы, почти затаивъ вовсе дыханіе. Съ конца кладбища доносился глухой звукъ голосовъ.

— Смотри-ка, смотри сюда! — шепнулъ Томъ. — Это что?

— Это чортовъ огонь. О, Томъ, страхъ какой!

Какія-то неясныя фигуры обрисовались во мракѣ; онѣ размахивали стариннымъ жестянымъ фонаремъ, разсыпавшимъ по землѣ точно искорки свѣта. Гекльберри прошепталъ съ трепетомъ:

— Это бѣсы, нечего сомнѣваться. И ихъ трое! Господи, Томъ, мы пропали! Сможешь ты молитву прочесть?

— Постараюсь. Но ты не пугайся такъ. Они насъ не тронутъ. «Отходя ко сну…»

— Шшъ!..

— Что ты, Гекъ?

— Это люди!.. Одинъ изъ нихъ, во всякомъ случаѣ. Я узнаю голосъ стараго Меффа Поттера.

— Такъ-ли?.. Не ошибаешься?

— Я увѣренъ. Только притихни, не шевелись. Онъ не такой шустрый, чтобы насъ замѣтить. И вѣрно пьянъ, по обыкновенію своему, старый хрѣнъ!

— Хорошо, я буду молчать. Вотъ они втупикъ стали. Не найдутъ, чего ищутъ. Опять пошли. Горитъ!.. Опять холодно… Опять горитъ… Такъ и пышетъ!.. Теперь пошли прямо. Знаешь, Гекъ, я узналъ по голосу и другого. Это Инджэнъ Джо.

— Вѣрно… это онъ, каторжный метисъ! Сказать правду, лучше повстрѣчаться съ бѣсами. Но зачѣмъ ихъ тоже сюда принесло?

Шепотъ умолкъ совершенно, потому что трое пришедшихъ стояли у могилъ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ притаившихся мальчиковъ.

— Вотъ, здѣсь, — произнесъ третій голосъ, и тотъ, кому онъ принадлежалъ, поднялъ фонарь и освѣтилъ себѣ лицо. Это былъ молодой врачъ Робинсонъ.

Поттеръ и Инджэнъ Джо тащили носилки, въ которыхъ лежали пара лопатъ и веревка. Они сбросили свою ношу на землю и принялись разрывать могилу. Докторъ поставилъ фонарь въ головахъ у нея, потомъ пошелъ и сѣлъ подъ однимъ изъ вязовъ, прислонясь спиною къ нему. Онъ былъ такъ близко отъ мальчиковъ, что они могли бы тронуть его.

— Поторопитесь, ребята! — сказалъ онъ тихо. — Мѣсяцъ можетъ взойти тотчасъ.

Они проворчали что-то въ отвѣтъ и продолжали рыть. Нѣсколько времени не было слышно ничего, кромѣ шуршанья лопатъ, выбрасывавшихъ кучки земли и песку. Это звучало очень однообразно, но, наконецъ, одна лопата ударилась о гробъ съ глухимъ, деревяннымъ стукомъ; прошла еще минута, и работавшіе вытащили этотъ гробъ наверхъ. Они приподняли крышку его тѣми же лопатами, вынули трупъ и грубо свалили его на землю. Мѣсяцъ выглянулъ изъ-за тучъ и освѣтилъ блѣдное лицо. Подставивъ носилки, люди положили на него мертвое тѣло, прикрыли его одѣяломъ и привязали веревкой. Поттеръ вынулъ большой выдвижной ножъ, отрѣзалъ лишній кусокъ веревки и сказалъ:

— Проклятая работа готова, такъ вы, мастеръ кости пилить, выкладывайте еще пять монетъ; не то, дѣло стало!

— Умныя рѣчи! — подтвердилъ Инджэнъ Джо.

— Это что значитъ? — проговорилъ докторъ. — Вы просили заплатить вамъ впередъ и я заплатилъ.

— Да, и вы еще кое-что сдѣлали, — сказалъ Инджэнъ Джо, подходя къ доктору, который уже поднялся съ мѣста.

— Пять лѣтъ тому назадъ вы вытолкали меня изъ кухни вашего отца разъ ночью, когда я пришелъ просить чего-нибудь поѣсть, и говорили, что я не за добромъ явился; а когда я поклялся, что я отплачу вамъ за это, хотя черезъ сотню лѣтъ, вашъ отецъ засадилъ меня въ тюрьму, какъ бродягу. Думали-ли вы, что я это забуду? Во мнѣ не даромъ индѣйская кровь!.. [1]. И теперь, когда вы мнѣ попались, мы счеты сведемъ, знайте это!

Онъ грозилъ доктору, поднося ему кулакъ къ самому лицу. Робинсонъ размахнулся и ударилъ его такъ, что тотъ повалился на землю. Поттеръ выронилъ свой ножъ съ крикомъ:

— Моего пріятеля не бить! — И въ ту же минуту кинулся на доктора. Они схватились и стали бороться, напрягая всѣ силы, топча траву, взбивая землю ногами. Инджэнъ Джо вскочилъ въ это время; глаза у него горѣли яростью, онъ поднялъ ножъ Поттера и сталъ приближаться осторожно, крадучись, какъ кошка, изгибаясь позади боровшихся и выжидая удобной минуты. Доктору какъ-то удалось вырваться, онъ схватилъ тяжелую доску съ могилы Уильямса и оглушилъ ею Поттера. Метисъ воспользовался этимъ мгновеніемъ и всадилъ ножъ по самую рукоять въ грудь молодого человѣка. Докторъ пошатнулся и упалъ частью на Поттера, обливая его своей кровью. Тучи надвинулись въ это время, окутали мракомъ ужасное зрѣлище, и оба перепуганные мальчика бросились бѣжать среди темноты.

Мѣсяцъ, выглянувъ снова, освѣтилъ Инджэна Джо, стоявшаго надъ двумя тѣлами и поглядывавшаго на нихъ. Докторъ пробормоталъ что-то невнятно, вздохнулъ раза два и остался неподвиженъ. Метисъ проговорилъ:

— Счеты покончены… будь ты проклятъ!

Онъ обобралъ убитаго, потомъ вложилъ ножъ въ правую открытую руку Поттера и усѣлся на разбитомъ гробу. Прошло три… четыре минуты… пять… и лишь тогда Поттеръ сталъ шевелиться и стонать. Рука его сжала ножикъ; онъ поднялъ его, оглядѣлъ и выронилъ съ ужасомъ. Потомъ, онъ поднялся, сѣлъ, столкнулъ съ себя трупъ, посмотрѣлъ на него и обвелъ все кругомъ мутнымъ взоромъ. Глаза его встрѣтились съ глазами метиса.

— Господи, что тутъ такое, Джо? — проговорилъ онъ.

— Дѣло дрянь, — отрѣзалъ Джо, не двигаясь съ мѣста. — Зачѣмъ ты его хватилъ?

— Я!.. Никогда въ жизни!

— Разсказывай! Словами дѣла не смоешь.

Поттеръ задрожалъ и поблѣднѣлъ.

— Я зналъ, что надо быть трезвымъ… Не слѣдовало болѣе пить сегодня вечеромъ. Но теперь у меня шумитъ въ головѣ… хуже, чѣмъ когда мы сюда шли. Все такъ и путается… не могу припомнить ничего хорошенько. Скажи мнѣ, Джо… но, по чести скажи, старый другъ… неужели я это сдѣлалъ? Я никогда не думалъ… Клянусь душою и честью, никакъ не думалъ, Джо!.. разскажи все, какъ было. О, это ужасно!.. И такой онъ молодой, способный…

— Видишь-ли, вы дрались и онъ повалилъ тебя, ударивъ доскою… Потомъ ты поднялся и пошелъ, шатаясь и спотыкаясь… выхватилъ ножъ, да и всадилъ въ него въ ту самую минуту, какъ онъ снова огорошилъ тебя по головѣ… И ты пролежалъ до сихъ поръ послѣ этого, какъ чурбанъ.

— Я не понималъ, что дѣлаю. Умереть мнѣ сію минуту, если я понималъ. Все это отъ виски и въ запальчивости, не иначе. Я и оружія-то не бралъ въ руки во всю мою жизнь, Джо. Дрался я, да, но безъ оружія. Всѣ это скажутъ… Джо, ты не разсказывай никому. Обѣщай, что не разскажешь, будь другъ. Я всегда любилъ тебя, Джо, всегда стоялъ за тебя. Ты не разскажешь, Джо?

И бѣдняга упалъ на колѣни передъ закаленнымъ убійцей и сложилъ руки съ умоляющимъ видомъ.

— Нѣтъ, ты былъ всегда добръ и прямъ со мною, Меффъ Поттеръ, и я не хочу отстать отъ тебя. Это по всей справедливости; больше чего же?

— О, Джо, ангелъ ты! Благословляю тебя до послѣдняго дня моего. — И Поттеръ началъ плакать.

— Ну, ну, будетъ объ этомъ. Некогда рюмить-то. Отправляйся ты этой дорогой, а я пойду тою. Бѣги же, да слѣдовъ за собою не оставляй.

Поттеръ пустился рысью, перешедшею скоро и въ карьеръ. Метисъ стоялъ, глядя ему вслѣдъ, и проговорилъ:

— Если онъ такъ ошеломленъ ударомъ и нагруженъ ромомъ, какъ оно кажется, то онъ и не вспомнитъ о поясѣ, прежде чѣмъ забѣжитъ уже такъ далеко, что побоится воротиться одинешенекъ на такое мѣсто, какъ здѣшнее… Сердце цыплячье!

Черезъ двѣ или три минуты на убитаго, на завернутый въ одѣяло трупъ и на разбитый гробъ смотрѣлъ одинъ только мѣсяцъ. Кругомъ царила снова полная тишина.

ГЛАВА X

Мальчишки мчались къ поселку, онѣмѣвъ отъ ужаса. Они оглядывались только по временамъ опасливо назадъ, какъ бы боясь погони. Всякій пень на дорогѣ казался имъ человѣкомъ и врагомъ; дыханіе у нихъ такъ и спиралось; а когда они поровнялись съ коттэджами, лежавшими ближе къ селу, то лай проснувшихся сторожевыхъ собакъ заставилъ ихъ летѣть, какъ на крыльяхъ.

— Если бы намъ только добѣжать до стараго кожевеннаго завода, прежде чѣмъ я упаду! — шепталъ Томъ отрывисто, едва переводя духъ. — Я выбиваюсь изъ силъ.

Гекльберри только тяжело отдувался въ отвѣтъ, и оба они не сводили глазъ съ цѣли своихъ надеждъ, напрягая послѣднія силы для ея достиженія. Но вотъ она уже близко, и оба они разомъ, плечо съ плечомъ, ринулись въ открытую дверь и упали, признательные и изнеможенные, среди покровительствующей имъ тьмы. Мало по малу пульсъ ихъ сталъ биться спокойнѣе, и Томъ проговорилъ:

— Гекльберри, какъ ты думаешь, что выйдетъ изъ этого?

— Если докторъ Робинсонъ умретъ, то выйдетъ висѣлица, я думаю.

— Что ты, неужели?

— Я знаю, повѣрь.

Томъ поразсмыслилъ немного и спросилъ:

— А кто разскажетъ? мы?

— Что ты бредишь? Представь себѣ, что если оно такъ повернется, что Инджэна Джо не повѣсятъ, ты думаешь, онъ не убьетъ насъ когда-нибудь? Это уже такъ же вѣрно, какъ то, что мы здѣсь лежимъ.

— Я именно это и думалъ, Гекъ.

— Если уже кому надо разсказывать, такъ пусть Меффъ Поттеръ это дѣлаетъ, коли онъ до такой степени глупъ. Это ему, вѣчно пьяному, впору.

Томъ помолчалъ, продолжая раздумывать, потомъ прошепталъ:

— Гекъ, Поттеръ не знаетъ. Какже онъ разскажетъ?

— По какой причинѣ не знаетъ?

— Потому, что его оглушило ударомъ въ ту минуту, какъ Инджэнъ Джо и убилъ. Подумай, какъ могъ онъ видѣть?.. Подумай, какъ ему знать?..

— Правда твоя, Томъ!

— И потомъ… этимъ ударомъ его, можетъ быть, и совсѣмъ покончило!

— Нѣтъ, Томъ, это невѣроятно. Онъ былъ наспиртовавшись, я это хорошо видѣлъ; да притомъ, когда же онъ безъ этого и бываетъ? А я знаю, что когда мой отецъ налижется, то его хоть церковью по головѣ дуй, его не пройметъ. Онъ самъ это говоритъ. Такъ должно быть и съ Меффъ Поттеромъ, разумѣется. Но если человѣкъ совершенно трезвъ, то отправится на тотъ свѣтъ отъ такой колотушки, не спорю.

Послѣ новаго молчаливаго раздумья Томъ спросилъ:

— Гекки, ты готовъ держать языкъ за зубами?

— Томъ, намъ слѣдуетъ держать языкъ за зубами. Этотъ индѣйскій дьяволъ не задумается утопить насъ, какъ пару котятъ, если мы выболтаемъ все, а его не повѣсятъ. Слушай, Томъ, намъ надо поклясться другъ другу… это мы должны сдѣлать… поклясться, что будемъ молчать.

— Я согласенъ, Гекъ. Это самое лучшее. Возьмемся за руки и произнесемъ клятву въ томъ, что…

— О, нѣтъ, этого мало для такого случая. Это годится въ пустыхъ, обыденныхъ вещахъ… особенно съ дѣвочками, потому что онѣ все равно какъ-нибудь да выдадутъ васъ и выболтаютъ все, если расхорохорятся… Но въ такомъ важномъ дѣлѣ, какъ это, надо, чтобы было написано, и кровью.

Томъ одобрилъ такую мысль всей душою. Кругомъ было глухо, темно, страшно; время, обстоятельства, все окружающее соотвѣтствовало дѣлу. Онъ нашелъ чистую щепочку, лежавшую въ полосѣ луннаго свѣта, досталъ кусочекъ сурика изъ кармана, подсѣлъ такъ, чтобы свѣтъ падалъ на его работу, и съ усиліемъ вывелъ слѣдующія строки, прикусывая себѣ языкъ при каждой чертѣ внизъ и разжимая зубы, когда велъ черту кверху:

Гекъ Финнъ и

Томъ Соуеръ клянутся,

что будутъ молчать

на счетъ этого, и пусть

они погибнутъ безъ пути,

если когда-нибудь вздумаютъ.

Гекльберри пришелъ въ восхищеніе отъ графическаго искусства Тома и возвышенности его слога. Онъ вытащилъ булавку у себя изъ полы и хотѣлъ уколоть себѣ палецъ, но Томъ воскликнулъ:

— Стой! Не дѣлай этого. Тутъ можетъ быть зелень.

— Какая такая зелень?

— Ядовитая. Вотъ какая. Попробуй-ка проглотить ее, и тогда увидишь.

Онъ развернулъ послѣ этого нитку съ одной изъ своихъ иголокъ, и оба мальчика надкололи себѣ ею большой палецъ и выдавили изъ него по капелькѣ крови. Потомъ, долго налаживаясь, Томъ успѣлъ начертить начальныя буквы своего имени, употребляя мизинецъ вмѣсто пера, научилъ Гекльберри какъ вывести «Г» и «Ф», и дѣло съ клятвой было покончено. Они зарыли щепку у самой стѣны, съ какими-то очень страшными обрядами и заговорами, и стали увѣрены, что уста ихъ отнынѣ скованы и ключъ отъ этихъ оковъ заброшенъ.

Какая-то тѣнь проскользнула черезъ проломъ на другомъ концѣ полуразрушеннаго зданія, но мальчики не замѣтили ея.

— Томъ, — спросилъ шепотомъ Гекльберри, — что же, благодаря этому, мы уже должны никогда не проговориться?

— Разумѣется, что бы тамъ ни случилось, мы должны держать языкъ за зубами; иначе погибнемъ, развѣ не знаешь?

— Да… понимаю, что такъ.

Они перешептывались еще нѣсколько времени. Вдругъ какая-то собака завыла протяжно и страшно, близехонько, шагахъ въ десяти отъ нихъ. Мальчики прижались другъ къ другу, цѣпенѣя отъ ужаса.

— На котораго это изъ насъ она? — едва могъ выговорить Гекльберри.

— Не знаю… Выгляни въ щель… Поскорѣе!

— Нѣтъ, Томъ, ты самъ!

— Не могу… не могу я, Гекъ!

— Пожалуйста… Вотъ она опять!

— О, слава Богу, я радъ! — прошепталъ Томъ. — Это Буль Гарбизонъ [2].

— Ну, это хорошо… А то я уже перепугался до смерти, Томъ. Я думалъ, что это бродячій песъ.

Собака завыла опять. Сердце у мальчиковъ снова упало.

— Слушай, это не Буль Гарбизонъ! — шепнулъ Гекльберри. — Взгляни, Томъ!

Томъ, дрожа отъ страха, согласился и приложилъ глазъ къ щели. Онъ проговорилъ едва слышнымъ шепотомъ:

— О, Гекъ! Это бродячая собака!

— Скорѣе, скорѣе, Томъ! На кого она?

— Гекъ, на обоихъ насъ! Вѣдь мы совсѣмъ рядомъ.

— О, Томъ, не сдобровать намъ, значитъ! И я знаю, про себя-то, куда попаду. Я такой дурной.

— Ахъ, что дѣлать! Все это отъ игры въ карты, да оттого, что дѣлаешь то, что запрещаютъ именно дѣлать. Я могъ бы быть такимъ хорошимъ, какъ Сидъ, если бы только захотѣлъ… Да нѣтъ, не могло мнѣ захотѣться, разумѣется. Но если это только пронесетъ теперь мимо меня, обѣщаюсь начать такъ долбить въ воскресной школѣ…

И Томъ принялся слегка всхлипывать.

— Ты себя считаешь дурнымъ! — сказалъ Гекльберри, тоже начиная всхлипывать. — Да ты, Томъ Соуеръ, передо мной одна сласть! О, Боже мой, Боже, хотѣлъ бы я хотя на половину имѣть. столько хорошаго за свой счетъ…

Томъ отступилъ назадъ и прошепталъ:

— Смотри, смотри, Гекъ! Она стоитъ къ намъ задомъ!

Гекъ взглянулъ съ радостью на душѣ.

— И вправду! Ахъ, дьявольщина! А прежде какъ?

— Да и прежде. Только я, дуракъ, не подумалъ объ этомъ. Ну, это отлично, ты знаешь. Но на кого же она?

Вой прекратился, но Томъ навострилъ уши.

— Шшъ!.. — прошепталъ онъ. — Что такое?

— Какъ будто… свинья хрюкаетъ… Нѣтъ, это кто-то храпитъ… Томъ.

— Да?… Но откуда это слышится, Гекъ?

— А съ того конца, кажется. Оттуда доносится, будто… Отецъ захаживалъ, бывало, сюда ночевать съ свиньями, но только, прахъ побери, если уже онъ храпитъ, то вещи съ мѣста сдвигаетъ. Къ тому же, я знаю, онъ не воротится въ нашъ городокъ никогда.

Духъ предпріятій снова воскресъ въ душѣ мальчиковъ.

— Гекъ, ты рѣшишься пойти, если я тебя поведу?

— Не очень-то хочется, Томъ. Что если это Инджэнъ Джо?

Томъ поколебался. Но искушеніе усиливалось и мальчишки рѣшились пойти съ условіемъ, что пустятся бѣжать, если храпъ замолкнетъ. Они стали красться на ципочкахъ, слѣдуя одинъ за другмъ. Въ пяти шагахъ отъ храпѣвшаго, Томъ наступилъ на дощечку и она переломилась съ трескомъ. Спавшій простоналъ, поежился и повернулъ лицо такъ, что луна его освѣтила. Это былъ Меффъ Поттеръ. Когда онъ зашевелился, у мальчиковъ замерло сердце, ноги приросли къ полу, но теперь они успокоились, выбрались на ципочкахъ вонъ, черезъ проломъ въ досчатой стѣнѣ и остановились, немного отойдя, чтобы распроститься. Въ ночномъ воздухѣ пронесся снова протяжный, жалобный вой. Они оборотились и увидали, что бродячая собака стоитъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Поттера, прямо къ нему своей мордой, вздернутой кверху.

— О, Господи, это она ему предвѣщаетъ! — воскликнули разомъ оба мальчика.

— Однако, Томъ, — сказалъ Гекъ, — бродячая собака выла въ полночь у дома Джонни Миллера, недѣли двѣ тому назадъ уже будетъ, и въ тотъ же самый вечеръ на перила къ нему сѣлъ блудящій огонекъ и жужжалъ, а до сихъ поръ никто у нихъ не умеръ!

— Знаю это. А что еще будетъ? Притомъ развѣ Грэси Миллеръ не споткнулась объ очагъ и не обгорѣла страшно въ слѣдующую же субботу?

— Да, а все же не умерла. Теперь она выздоравливаетъ.

— Такъ-то оно такъ, но подожди еще, посмотри, что будетъ. Повѣрь, это уже покойница, какъ и Меффъ Поттеръ покойникъ. Такъ говорятъ негры, а они все знаютъ на счетъ этихъ вещей, Гекъ!

Они разстались въ раздумьи.

Когда Томъ взобрался снова въ свою спальню, ночь была уже почти на исходѣ. Онъ раздѣлся очень осторожно и заснулъ, радуясь тому, что никто не замѣтилъ его отсутствія. Онъ не зналъ, что слегка похрапывавшій Сидъ не спалъ и лежалъ такъ, проснувшись, уже около часа.

Когда Томъ проснулся, то Сидъ успѣлъ уже одѣться и уйти. Судя по свѣту, по всей атмосферѣ, было уже поздненько. Томъ изумился. Почему его не разбудили, не тормошили, по обыкновенію, чтобы онъ всталъ? Это не предвѣщало хорошаго. Онъ одѣлся въ какія-нибудь пять минутъ и сошелъ внизъ, чувствуя себя изломаннымъ, соннымъ. Вся семья сидѣла еще за столомъ, но уже отзавтракавъ. Никто не возвысилъ голоса для упрека, но всѣ глаза отворачивались отъ Тома, господствовало молчаніе и на всемъ лежала печать торжественности, наполнявшая страхомъ душу виновнаго. Онъ сѣлъ и старался весело болтать. Но это былъ тщетный трудъ; никто не промолвилъ ничего, не улыбнулся ему въ отвѣтъ, такъ что онъ самъ умолкъ, и сердце у него совсѣмъ замерло.

Послѣ завтрака тетка увела его къ себѣ, и онъ почти обрадовался при мысли, что его высѣкутъ. Но вышло иное. Тетка стала плакать надъ нимъ и спрашивать, какъ могъ онъ поступать такъ и не щадить ея бѣднаго стараго сердца; она сказала въ заключеніе, что пусть же онъ такъ и продолжаетъ, губитъ себя и ея сѣдую голову вгоняетъ въ могилу; уговаривать его болѣе не стоитъ. Это было хуже тысячи розогъ, и душа у Тома заныла сильнѣе его тѣла. Онъ плакалъ, просилъ прощенія, обѣщалъ исправиться, повторялъ эту клятву, и былъ, наконецъ, отпущенъ, чувствуя, что простили его лишь на половину и что ему удалось внушить лишь небольшое довѣріе.

Онъ вышелъ въ такомъ угнетенномъ состояніи духа, что не думалъ даже объ отмщеніи Сиду, поэтому тотъ совершенно напрасно поспѣшилъ улизнуть черезъ заднюю калитку. Грустно и угрюмо побрелъ онъ въ школу и позволилъ высѣчь себя, совмѣстно съ Джо Гарперомъ (за то, что играли въ карты еще наканунѣ), съ равнодушіемъ человѣка, душа котораго обременена слишкомъ большими горестями для того, чтобы обращать вниманіе на бездѣлицы. Потомъ онъ сѣлъ на свое мѣсто, поставилъ локти на столъ и уперся подбородкомъ въ ладони, устремивъ на стѣну неподвижный взглядъ мученика, страданія котораго достигли предѣла и стали невыносимыми. Локоть его упирался во что-то твердое. Просидѣвъ долго въ томъ же положеніи, онъ сдвинулся, наконецъ, медленно, неохотно, и взялъ, вздыхая, этотъ предметъ. Это было что-то, завернутое въ бумажку. Онъ развернулъ, и у него вырвался протяжный, исполинскій вздохъ. Сердце его надорвалось: въ бумажкѣ была мѣдная кнопка отъ каминной рѣшетки!.. Это было тѣмъ послѣднимъ перышкомъ, которое надломило спину верблюда.

ГЛАВА XI

Около полудня роковая вѣсть взбудоражила внезапно весь поселокъ. Не было никакой надобности въ телеграфѣ, - о которомъ и теперь тамъ еще не мечтаютъ, — новость перелетала изъ устъ въ уста, отъ одной кучки людей къ другой, изъ дома въ домъ, почти съ быстротой телеграммы. Понятно, что и учитель освободилъ всю школу отъ послѣобѣденныхъ занятій; обыватели нашли бы очень страннымъ, если бы онъ того не сдѣлалъ. Возлѣ убитаго подняли окровавленный ножъ и кто-то призналъ его за принадлежащій Меффу Поттеру, — такъ разсказывали. Говорили тоже, что одинъ запоздалый мѣстный житель засталъ Поттера мывшимся у ручья въ часъ или около двухъ часовъ ночи, и что Поттеръ поспѣшилъ скрыться отъ него;- это было очень подозрительно, особенно самое мытье, не входившее въ привычки Поттера. Толковали тоже, что обыскали весь поселокъ, чтобы найти этого «убійцу» (публика быстро находитъ улики и постановляетъ приговоры), но его нигдѣ не оказывалось. Повсюду были разосланы конные сыщики, и шерифъ былъ увѣренъ, что его поймаютъ еще до вечера.

Всѣ такъ и валили къ кладбищу. Томъ забылъ свои огорченія и присоединился къ шествію, не потому, чтобы ему не желалось въ тысячу разъ лучше идти во всякое другое мѣсто, но потому, что его влекло туда какое-то неизъяснимое, страшное очарованіе. Добравшись до роковой могилы, онъ протиснулся своимъ маленькимъ тѣломъ сквозь толпу и увидѣлъ ужасную картину. Ему казалось, что онъ былъ здѣсь когда-то давно… Кто-то ущипнулъ его за руку. Онъ повернулся и встрѣтилъ на себѣ взглядъ Гекльберри. Оба мальчика разомъ осмотрѣлись кругомъ, наблюдая, не подмѣтилъ-ли кто чего-нибудь въ этимъ взаимномъ взглядѣ, но всѣ разговаривали и были слишкомъ заняты страшнымъ зрѣлищемъ.

— Бѣдный малый! Бѣдный малый!.. А все же урокъ тѣмъ, которые грабятъ могилы!.. Не миновать Поттеру висѣлицы, если только изловятъ его!..

Таково было содержаніе толковъ, а пасторъ произнесъ: Судъ Божій. Господняя рука здѣсь!

Томъ содрогнулся съ головы до ногъ, потому что увидѣлъ нечаянно угрюмое лицо Инджэна Джо. Въ эту самую минуту толпа заколебалась, стала тѣсниться, и раздались голоса:

— Вотъ и онъ!.. Онъ!.. Самъ идетъ!..

— Кто?.. Кто?.. — спрашивало десятка два другихъ голосовъ.

— Меффъ Поттеръ!

— Смотрите, остановился!.. Смотрите же, поворачиваетъ!.. Не выпускайте его!

Сидѣвшіе на деревьяхъ, надъ головами Тома, говорили, что Поттеръ и не думаетъ уходить; онъ только какъ будто въ нерѣшительности и смутился.

— Адская наглость! — проговорилъ одинъ изъ присутствовавшихъ. — Пришелъ полюбоваться на свое дѣло… только не ждалъ встрѣтить здѣсь столько народа!

Толпа разступилась: шелъ шерифъ очень важно и ведя Поттера за руку. Лицо бѣдняги было искажено, въ глазахъ выражался испугъ. Дойдя до убитаго, онъ пошатнулся, какъ пораженный ударомъ, закрылъ лицо руками и зарыдалъ.

— Не я это сдѣлалъ, други мои! — проговорилъ онъ сквозь слезы. — Честное слово, не я!

— Развѣ тебя уже обвиняютъ? — крикнулъ кто-то.

Эти слова попали въ цѣль. Поттеръ открылъ лицо и безпомощно оглянулъ всѣхъ. Увидя Джо, онъ воскликнулъ:

— О, Инджэнъ Джо, ты обѣщалъ мнѣ, что никогда…

— Это твой ножъ? — сказалъ шерифъ, бросая ножъ передъ нимъ.

Поттеръ готовъ былъ упасть, если бы его не подхватили и не посадили на землю. Онъ бормоталъ:

— Что-то мнѣ говорило, что не надо возвращаться и…

Онъ остановился, дрожа, потомъ помахалъ ослабѣвшей рукою съ видомъ побѣжденнаго человѣка и сказалъ:- Говори, Джо… разсказывай все… нечего уже тутъ болѣе…

Гекльберри и Томъ стояли, молча и оцѣпенѣвъ, и слушали, какъ закоренѣлый лжецъ излагалъ по своему, спокойно, событія, и ждали, что ясное небо разверзнется и изъ него вылетятъ молніи на голову Джо; они дивились только тому, что кара такъ медлитъ. А когда онъ закончилъ разсказъ и все же остался цѣлъ и невредимъ, ихъ нерѣшительное желаніе нарушить свою клятву и спасти жизнь бѣдному, обманутому арестанту ослабѣло и исчезло окончательно, потому что имъ было ясно, что этотъ разбойникъ продалъ душу свою дьяволу, а бороться съ тѣмъ, кто принадлежитъ нечистой силѣ, было бы просто гибельно.

— Отчего ты не бѣжалъ?.. Что тебя принудило идти сюда? — спросилъ кто-то.

— Меня тянуло… такъ и тянуло, — простоналъ Поттеръ. — Я хотѣлъ убѣжать… но меня повело только сюда… И онъ зарыдалъ снова.

Инджэнъ Джо повторилъ черезъ нѣсколько минутъ передъ слѣдователемъ и подъ присягою также спокойно свое показаніе, и мальчики, видя, что громы небесные все же не разражаются, утвердились вполнѣ въ той мысли, что Джо продалъ себя сатанѣ. Онъ сдѣлался для нихъ съ этого времени самымъ любопытнымъ изъ видѣнныхъ ими когда-либо зловредныхъ предметовъ, и они не могли свести съ него своихъ зачарованныхъ глазъ. Они втайнѣ рѣшились наблюдать за нимъ по ночамъ, если случай представится, въ надеждѣ лицезрѣть и его страшнаго владыку.

Инджэнъ Джо помогъ другимъ поднять мертвое тѣло и уложить его на повозку, причемъ иные въ трепетной толпѣ прошептали, будто изъ раны кровь посочилась немного!.. Мальчики понадѣялись, что это обстоятельство обратитъ подозрѣнія на должную дорогу, но ошиблись въ своемъ ожиданіи, потому что многіе тотчасъ замѣтили:

— Еще бы, трупъ былъ тогда въ трехъ шагахъ отъ Поттера.

Страшная тайна и угрызенія совѣсти тревожили Тома съ недѣлю, и Сидъ сказалъ однажды за завтракомъ:

— Томъ, ты такъ ворочаешься и говоришь во снѣ, что я половину ночи не сплю.

Томъ поблѣднѣлъ и потупился.

— Это знакъ нехорошій, — строго произнесла тетя Полли. — Что у тебя на душѣ, Томъ?

— Ничего. Ничего нѣтъ у меня, — отвѣтилъ мальчикъ, но рука у него дрогнула такъ, что онъ разбрызгалъ свой кофе.

— И о такомъ вздорѣ толкуешь! — продолжалъ Сидъ. — Въ прошлую ночь ты повторялъ: «Это кровь, это кровь, вотъ что!» И нѣсколько разъ все тоже говорилъ. А потомъ: «Не мучьте меня… я разскажу». Что разскажешь? Хотѣлось бы знать, что ты хочешь разсказывать?

Все кругомъ Тома точно закружилось. И неизвѣстно, что могло бы произойти, если бы лицо тети Полли не прояснилось и она сама безсознательно не пришла бы на помощь мальчику.

— Перестань! — сказала она. — Это все слѣдствіе того ужаснаго убійства. Мнѣ самой оно снится чуть не каждую ночь. Иной разъ даже грезится, что я это совершила.

Мэри замѣтила, что и на нее также подѣйствовало это происшествіе. Сидъ удовлетворился, повидимому. Томъ выскользнулъ изъ комнаты при первой возможности и цѣлую недѣлю жаловался на зубную боль, ради которой завязывалъ себѣ ротъ на ночь. Онъ не догадывался, что Сидъ не спитъ по ночамъ, подстерегая его, и распускаетъ ему повязку, прислушивается, опершись на локоть, и потомъ опять налаживаетъ ее на мѣсто. Понемногу, душевная тревога Тома стихла, зубная боль ему надоѣла и была брошена. Если Сидъ намѣревался извлечь что-нибудь изъ отрывочныхъ рѣчей Тома, то не выдавалъ этого ничѣмъ. Самому Тому казалось, что его товарищамъ по школѣ не мѣшало бы и перестать вѣчно разспрашивать о дохлыхъ кошкахъ; эти толки возобновляли его безпокойство. Сидъ замѣчалъ, что Томъ рѣшительно пересталъ брать на себя роль слѣдователя при освидѣтельствованіи этихъ труповъ, между тѣмъ какъ прежде онъ былъ всегда во главѣ всякаго новаго похожденія; онъ замѣтилъ тоже, что Томъ не бралъ на себя и роли свидѣтеля, что было странно. Не укрылось отъ взгляда Сида и то, что Томъ выказывалъ вообще отвращеніе къ производству этихъ слѣдствій и избѣгалъ ихъ, какъ могъ. Сидъ удивлялся, но не говорилъ ничего. Впрочемъ, и слѣдствія скоро вышли изъ моды у школьниковъ и перестали растравлять сердце Тома. Ежедневно, или хотя черезъ день, въ это печальное время, Томъ выжидалъ удобнаго случая, чтобы пробраться къ маленькому рѣшетчатому тюремному окну и просунуть въ него что-нибудь въ утѣшеніе «убійцѣ». Тюрьма состояла изъ крошечной кирпичной клѣтушки, стоявшей на болотѣ, въ самомъ концѣ деревни. При ней не было сторожа; да правду сказать, рѣдко кто и сиживалъ въ ней. Приношенія Тома облегчали ему совѣсть. Обывателямъ очень желалось вымазать дегтемъ Инджэна Джо, вывалять въ перьяхъ, навязать ему рогожку и выгнать его за то, что онъ доносчикъ, но онъ наводилъ такой страхъ на всѣхъ, что никто не рѣшался первый наложить на него руку, и дѣло такъ и не выгорѣло. При обоихъ своихъ показаніяхъ онъ осторожно начиналъ разсказъ прямо съ драки, не упоминая вовсе о предшествовавшемъ тому разрытіи могилы; поэтому было рѣшено и не начинать дѣла о томъ въ судѣ.

ГЛАВА XII

Одною изъ причинъ, заглушившихъ въ душѣ Тома его тайныя мученія, было то, что у него явилась новая забота: Бекки Татшеръ перестала ходить въ школу. Томъ боролся съ своимъ чувствомъ нѣсколько дней, гордо надѣясь «завить горе веревочкой». Но это ему не удалось, и онъ невольно сталъ бродить по вечерамъ около дома Татшеровъ, чувствуя себя несчастнымъ до крайности. Она была больна. Что, если она умретъ? Можно было лишиться разсудка отъ этой мысли. Ни сраженія, мы даже корсарство не занимали болѣе мальчика. Онъ забросилъ свой обручъ, свою летучую мышь. Вся отрада жизни померкла; кругомъ — одна тоска. Тетка начала безпокоиться и принялась испытывать надъ нимъ всякія леченья. Она принадлежала къ числу тѣхъ людей, которые увлекаются патентованными средствами и всѣми вновь изобрѣтаемыми способами для созданія или возстановленія здоровья, и неуклонно примѣняла ихъ къ дѣлу. Едва только появлялась какая-нибудь новинка въ этомъ родѣ, она лихорадочно стремилась провѣрить ея чудодѣйственную силу, — не на себѣ, потому что никогда не хворала, но на всякомъ, кто случался у нея подъ рукою. Она подписывалась на всевозможные «Будьте здоровы!» и френологическія ловушки, и выспреннее невѣжество, которымъ были пропитаны эти изданія, насыщало ее, какъ вдыхаемый воздухъ. Весь вздоръ, который проповѣдывался тутъ относительно вентиляціи, правилъ при укладываніи въ постель и при вставаніи съ нея, или насчетъ того, что надо ѣсть и что надо пить, сколько дѣлать движенія, какое расположеніе духа поддерживать и во что одѣваться, — все это было свято для нея, какъ Библія, и она не замѣчала, что ея журналы, посвященные «здравію», обыкновенно опровергали въ текущемъ мѣсяцѣ то, что совѣтовали въ прошедшемъ. Она была простодушна и чиста во всю свою жизнь, почему легко становилась жертвой. Собравъ свои щарлатанскія изданія и шарлатанскія средства, она мчалась съ этимъ смертоноснымъ оружіемъ на своемъ призрачномъ конѣ, выражаясь метафорически, и «въ сопровожденіи самихъ адскихъ силъ». Ей и въ голову не приходило, что она не олицетворяетъ собою ангела-цѣлителя, снисшедшаго въ образѣ человѣческомъ для врачеванія страдающихъ обывателей бальзамомъ гилейскимъ.

Въ то время было совершенно вновѣ леченіе водою, и нездоровье Тома было ей какъ разъ на руку. Она выводила его ежедневно на разсвѣтѣ въ дровяной сарайчикъ, окачивала его цѣлымъ потокомъ холодной воды, терла его полотенцами, жесткими, какъ скребница, приводила его этимъ въ себя, потомъ завертывала въ мокрую простыню и зарывала въ постель подъ множество одѣялъ, выдерживая до тѣхъ поръ, пока онъ не потѣлъ «всею душою», причемъ, какъ разсказывалъ Томъ, «душа выходила у него желтыми капельками изъ всѣхъ поръ».

Однако, несмотря на эти мѣры, мальчикъ становился все грустнѣе, блѣднѣлъ и хирѣлъ. Она приступила къ горячимъ ваннамъ, пояснымъ ваннамъ, обливанію, погруженію въ воду; мальчикъ оставался унылымъ, какъ погребальныя дроги. Тетя Полли попробовала усилить леченіе легкой овсяной діэтой и нарывнымъ пластыремъ. Она смотрѣла на Тома въ отношеніи его емкости, какъ на какой-нибудь кувшинъ, и наполняла его ежедневно своими универсальными средствами.

Онъ сталъ уже совершенно равнодушенъ къ этимъ пыткамъ съ теченіемъ времени, и такое состояніе духа приводило ее въ отчаяніе. надо было сломить это безучастіе ко всему. Именно въ эту пору она услышала въ первый разъ о «Отнынѣ нѣтъ боли». Она тотчасъ же выписала себѣ цѣлую провизію этого зелья, попробовала его и преисполнилась благодарности. Это былъ, можно сказать, огонь, только въ жидкомъ образѣ. Она тотчасъ же бросила водяное леченіе, равно какъ и всякое другое, и возложила все свое упованіе на «Отнынѣ нѣтъ боли». Заставивъ Тома выпить чайную ложечку этого лекарства, она стала ждать съ глубочайшей тревогой его дѣйствія и успокоилась разомъ; душа ея обрѣла снова миръ, потому что «безучастіе» какъ рукой сняло: мальчикъ не оказалъ бы болѣе сердечнаго, порывистаго участія къ эксперименту, если бы подъ нимъ разложили огонь.

Томъ почувствовалъ дѣйствительно необходимость очнуться. Вести подобную жизнь могло быть достаточно романтичнымъ при его сокрушенныхъ надеждахъ, но она начинала лишаться всякой мягкости и пріобрѣтала слишкомъ угрожающее разнообразіе. Онъ сталъ придумывать разные выходы изъ такого положенія и рѣшилъ, что лучше всего будетъ представиться охотникомъ до «Отнынѣ». Онъ просилъ этого снадобья такъ часто, что надоѣдалъ, и тетка его кончила тѣмъ, что велѣла ему принимать самому, а ее оставить въ покоѣ. Если бы дѣло касалось Сида, восторгъ ея былъ бы безъ всякой примѣси подозрѣнія, но Томъ заставлялъ ее наблюдать тайкомъ за стклянкой. Количество снадобья дѣйствительно уменьшалось, но она не догадывалась, что мальчикъ лечилъ имъ щель въ полу гостиной.

Однажды, когда Томъ былъ занятъ именно отмѣриваніемъ пріема для щели, въ комнату вошелъ тетинъ рыжій котъ. Мурлыкая и поглядывая жадно на ложечку, онъ точно просилъ попробовать. Томъ сказалъ ему:

— Не проси, если не хочешь въ самомъ дѣлѣ, Питеръ. Но Питеръ выразилъ, что хочетъ въ самомъ дѣлѣ.

— Подумай-ка, надо-ли тебѣ.

Питеръ зналъ, что надо.

— Если ты такъ просишь, я дамъ тебѣ, потому что я не скряга, но если тебѣ не понравится, пеняй только на себя.

Питеръ соглашался на все. Тогда Томъ открылъ ему ротъ и влилъ туда «Отнынѣ нѣтъ боли». Питеръ подпрыгнулъ на два ярда отъ пола, испустилъ воинственный вопль и сталъ метаться вокругъ комнаты, колотясь о мебель, опрокидывая цвѣточные горшки и производя общее разрушеніе. Наконецъ, поднявшись на заднія лапы, онъ сталъ плясать въ видимомъ упоеніи, закинувъ голову назадъ и выражая громогласно свое неисчерпаемое блаженство. Потомъ онъ принялся снова кидаться по комнатѣ, водворяя хаосъ и запустѣніе на своемъ пути. Тетя Полли вошла какъ разъ въ ту минуту, когда онъ, совершивъ двойное сальто-мортале, провозгласилъ громкое: «Ура!» и вылетѣлъ въ открытое окно, увлекая за собою остальные цвѣточные горшки. Старушка стояла, окаменѣвъ отъ изумленія и смотря поверхъ своихъ очковъ; Томъ валялся по-полу, задыхаясь отъ хохота.

— Томъ, что приключилось такое съ котомъ?

— Не знаю, тетя, — едва могъ выговорить мальчикъ.

— Помилуй, я его никогда такимъ не видала. Съ чего это онъ?

— Право, не понимаю, тетя. Кажется, что коты всегда поступаютъ такъ, если они довольны…

— Да?.. Именно такъ? — Въ голосѣ ея было что-то неутѣшительное для Тома.

— Да, тетя… По крайней мѣрѣ, я такъ думаю.

— Ты думаешь?

— Д… да.

Старушка нагнулась; Томъ слѣдилъ за ея движеніями съ любопытствомъ, подстрекаемымъ страхомъ. Онъ догадался слишкомъ поздно о томъ, что она «пронюхала». Обличительная ручка чайной ложки торчала изъ подъ подзора у кровати. Тетя Полли взяла ложку, подняла ее кверху. Томъ смутился и потупилъ глаза. Тетя Полли заставила его встать своимъ обычнымъ способомъ, — взявъ за ухо, — и сильно застучала по его головѣ наперсткомъ.

— Отвѣчай теперь, за что ты поступилъ такъ съ бѣднымъ безсловеснымъ животнымъ?

— Да мнѣ жаль его было… У него тетки нѣтъ.

— Тетки у него нѣтъ! Дурацкая твоя голова! Какое тутъ отношеніе?

— Очень большое. Будь у него тетка, она сама выжгла бы ему всѣ внутренности… не чувствуя къ нему никакого состраданія, какъ не чувствуютъ его къ человѣку!

Тетя Полли ощутила внезапно угрызенія совѣсти. Дѣло получало новое освѣщеніе: то, что было жестокостью въ отношеніи кота, могло быть жестокимъ и въ отношеніи къ мальчику. Она стала смягчаться; ей было жаль его, на глазахъ ея мелькнули даже слезы, она погладила Тома по головѣ и сказала мягко:

— Томъ, я старалась къ лучшему… И вѣдь лекарство приносило тебѣ пользу.

Томъ взглянулъ ей въ лицо съ самымъ серьезнымъ видомъ, сквозь который едва свѣтилась насмѣшка.

— Я знаю, что вы желали мнѣ добра, тетя, какъ и я Питеру. И оно принесло ему пользу. Я не видывалъ его еще никогда въ такомъ миломъ…

— О, Томъ, перестань, не огорчай меня снова! Попытайся лучше стать, однажды и навсегда, добрымъ мальчикомъ, и тебѣ не придется болѣе принимать никакого лекарства!

Томъ пришелъ въ школу еще задолго до времени. Всѣ замѣчали за нимъ эту странность за послѣдніе дни. И тоже, какъ это стало у него привычнымъ теперь, онъ торчалъ у калитки, которая вела на школьный дворикъ, вмѣсто того, чтобы играть съ товарищами. Онъ отговаривался тѣмъ, что ему нездоровится, да оно и было похоже на то. Онъ притворялся, что смотритъ въ разныя стороны, кромѣ той, въ которую онъ дѣйствительно смотрѣлъ: вдоль улицы. Наконецъ, онъ завидѣлъ Джэффа Татшера, и лицо у него просвѣтлѣло. Когда тотъ подошелъ, Томъ заговорилъ съ нимъ, искусно «наводя» его на возможность сказать что-нибудь о Бекки, но безтолковый мальчишка пропускалъ все мимо ушей. Томъ продолжалъ поджидать, воспрядывая духомъ каждый разъ, когда вдали начинало мелькать какое-нибудь платьице, и чувствуя ненависть къ каждой, наряженной въ него, если она была не тою, которую онъ ожидалъ. Наконецъ, платьица перестали показываться, и онъ снова погрузился въ безнадежныя думы, вошелъ въ пустую классную комнату и опустился на свое мѣсто, страдая. Вдругъ еще одно платьице промелькнуло черезъ калитку, и сердце у Тома такъ и екнуло. Черезъ мгновеніе онъ былъ уже на дворѣ и «расходился», какъ настоящій индѣецъ: визжалъ, хохоталъ, гонялся за другими мальчиками, прыгалъ черезъ заборъ, рискуя искалѣчить себя и лишиться самой жизни, ходилъ колесомъ, стоялъ на головѣ, - словомъ, продѣлывалъ всякіе геройскіе подвиги, наблюдая тоже втайнѣ за тѣмъ, видитъ-ли все это Бекки Татшеръ. Но она казалась совершенно безучастною, не обращала на него никакого вниманія. Возможно-ли было, чтобы она не замѣчала его присутствія?.. Онъ сталъ дѣйствовать въ непосредственномъ сосѣдствѣ отъ нея, сталъ бѣгать кругомъ, испуская боевой кличъ, сорвалъ шапку съ одного школьника и забросилъ ее на крышу школы, вторгся въ кучку мальчиковъ, расшвыривая ихъ во всѣ стороны, и покатился самъ на землю подъ самымъ носомъ у Бекки, чуть не сваливъ ее съ ногъ. Она отвернулась, вздернувъ носикъ, и онъ разслышалъ, какъ она произнесла: «Ффъ! Иные думаютъ, что очень милы… Все выставляются!»

Щеки у Тома такъ и вспыхнули. Онъ поднялся и ускользнулъ прочь, униженный и оскорбленный.

ГЛАВА XIII

Томъ рѣшился теперь. Онъ былъ доведенъ до унынія и отчаянія. Бѣдный онъ, оставленный всѣми мальчикъ, котораго никто не любилъ! Впослѣдствіи, когда они узнаютъ, до чего они его довели, они пожалѣютъ, быть можетъ; онъ хотѣлъ идти правильно, выбиться въ люди, но его не допустили; если имъ хочется только отвязаться отъ него, пусть такъ и будетъ, и пусть они его же винятъ за все… Отчего не винить? Какое право на жалобу у отверженца?.. Да, они принуждаютъ его вступить на этотъ путь: онъ станетъ преступникомъ. Выбора больше не было… Во время этихъ размышленій онъ находился далеко, въ «Лугахъ», и школьный колокольчикъ, призывавшій «къ сбору», доносился до него слабымъ отзвукомъ. Томъ заплакалъ, подумавъ о томъ, что уже никогда, никогда болѣе не услышитъ этого знакомаго звона… Грустно было это, но его вынуждали къ тому; если его гнали въ суровый міръ, надо было покориться… Но онъ прощалъ имъ… И онъ зарыдалъ пуще прежняго.

Въ эту самую минуту ему попался навстрѣчу его закадычный другъ, Джо Гарперъ. Взглядъ у Джо былъ свирѣпый, выдававшій какую-то великую и отчаянную рѣшимость. Въ сущности, были тутъ «двѣ души, но питавшія одну мысль». Томъ, утирая себѣ слезы рукавомъ, началъ мямлить что-то о своемъ намѣреніи бѣжать отъ гоненій и недостатка сочувствія, пойти бродить по бѣлому свѣту и никогда уже не возвращаться назадъ. Онъ закончилъ рѣчь выраженіемъ надежды на то, что Джо его не забудетъ.

Но оказалось, что Джо хотѣлъ просить Тома объ этомъ самомъ и отправился искать его именно съ этою цѣлью. Мать только что выдрала его за то, что онъ будто бы выпилъ сливки, до которыхъ онъ вовсе и не дотрогивался, даже не зналъ, гдѣ они. Было ясно, что онъ ей надоѣлъ и она хотѣла избавиться отъ него. Если же она пришла къ этому, то ему не оставалось болѣе ничего, какъ исполнить такое желаніе. Онъ надѣялся, что она проживетъ счастливо и не раскается никогда въ томъ, что выгнала бѣднаго мальчика въ безчувственный міръ, на страданія и смерть!

Они стали ходить, повѣдывая другъ другу свои печали и заключая новый договоръ стоять другъ за друга, быть братьями и не разлучаться до тѣхъ поръ, пока смерть не положитъ конецъ всѣмъ ихъ мукамъ. Потомъ они принялись излагать свои планы. Джо полагалъ сдѣлаться отшельникомъ, питаться кореньями въ какой-нибудь глухой пещерѣ, умирая, пожалуй, отъ холода, нужды и горя; но, выслушавъ Тома, онъ нашелъ, что вести преступную жизнь несравненно выгоднѣе, и согласился быть морскимъ разбойникомъ.

Въ трехъ миляхъ ниже Сентъ-Питерсборга, тамъ, гдѣ Миссиссипи не многимъ шире одной мили, находятся длинный и узкій лѣсистый островъ съ песчаною отмелью у своего верховья. Это было отличное мѣсто для притона: островъ былъ необитаемъ, тянулся далеко къ противоположному берегу, лежалъ рядомъ съ густымъ, почти дѣвственнымъ лѣсомъ. По всему этому выборъ остановился на островѣ Джэксонѣ. Кто долженъ былъ подвергаться нападеніямъ морскихъ разбойниковъ, объ этомъ мальчики не думали; они только завербовали къ себѣ Гекльберри Финн, который изъявилъ полную готовность къ новому роду жизни: всѣ карьеры были для него безразличны. Послѣ этого они разстались, условившись встрѣтиться въ пустынномъ мѣстѣ на берегу рѣки, въ двухъ миляхъ отъ поселка и въ излюбленный часъ: полночь. Они подмѣтили уже небольшой брусчатый плотъ, которымъ намѣревались овладѣть. Каждый соучастникъ долженъ былъ принести удочекъ и крючковъ, и столько продовольственныхъ припасовъ, сколько съумѣетъ добыть самымъ злодѣйскимъ и таинственнымъ способомъ, — какъ подобало разбойникамъ. И прежде чѣмъ истекъ вечеръ, всѣ они насладились удовольствіемъ распространить вѣсть о томъ, что вскорѣ жители услышатъ «кое-что». При этомъ всѣ тѣ, которымъ былъ заброшенъ этотъ намекъ, приглашались «молчать и ждать».

Около полуночи Томъ явился съ вареною ветчиной и еще нѣкоторою мелочью и залѣзъ въ глухую заросль на небольшимъ косогорѣ, возвышавшемся надъ условленнымъ мѣстомъ. Была звѣздная, тихая ночь. Широкая рѣка разстилалась, какъ дремлющій океанъ. Томъ прислушался съ минуту, но тишина не нарушалась никакимъ звукомъ. Тогда онъ свистнулъ протяжно и громко. Ему отвѣтили тѣмъ же изъ подъ косогора. Онъ свистнулъ еще два раза, и на эти сигналы послѣдовалъ подобный же отвѣтъ. Потомъ тихій голосъ окликнулъ:

— Кто идетъ?

— Томъ Соуеръ, Черный мститель за испанскую рать. Ваши имена!

— Гекъ Финнъ «Красная рука» и Джо Гарперъ «Гроза морей». — Названія были почерпнуты Томомъ изъ его любимой литературы.

— Хорошо. Теперь пароль!

Два хриплые голоса произнесли разомъ среди осѣнявшей ихъ ночи одно страшное слово:

— Кровь!

Послѣ этого Томъ швырнулъ свою ветчину внизъ съ косогора и скатился съ него самъ, причемъ пострадали и его платье, и кожа на окорокѣ. Можно было сойти съ пригорка очень удобной тропинкой, но такой путь не представлялъ трудностей и опасностей, столь дорогихъ всякому пирату.

Гроза морей принесъ съ собой цѣлый бокъ отъ провѣсной свиной туши, который едва дотащилъ до мѣста. Финнъ Красная рука успѣлъ стянуть гдѣ-то котелокъ и пучекъ полувысохшихъ табачныхъ листьевъ, присоединивъ къ этому нѣсколько тростинокъ для превращенія ихъ въ трубки. Но, кромѣ его, никто изъ пиратовъ не курилъ и не умѣлъ жевать табакъ. Черный мститель за испанскую рать заявилъ, что нельзя было отплыть вовсе безъ огня. Это была дѣльная мысль. Въ тѣ времена спички еще были мало извѣстны, но въ ста ярдахъ ниже, на большой рѣчной гонкѣ, свѣтилась гниль; пираты отправились за нею и добрались, крадучись, до желаемаго куска дерева. Они придали внушительный характеръ этой экспедиціи, произнося: «тише!», по временамъ прикладывали палецъ къ губамъ, дотрогиваясь руками до воображаемыхъ ножей, и отдавали вполголоса приказанія «вонзить эти ножи по самую рукоять въ грудь „враговъ“, если они только шелохнутся, потому что „мертвый не донесетъ“. Они знали отлично, что гоньщики были всѣ въ это время въ поселкѣ, гдѣ складывали лѣсъ въ штабели, или погуливали, но это не могло служить извиненіемъ тому, чтобы не соблюсти всѣхъ разбойничьихъ пріемовъ.

Наконецъ, они отплыли; Томъ командовалъ, Гекъ гребъ на кормѣ, Джо на носу. Томъ стоялъ посерединѣ плота, нахмуривъ брови и скрестивъ руки. Онъ отдавалъ приказанія тихимъ, суровымъ шепотомъ:

— Впередъ… По вѣтру!

— Есть, сэръ!

— Прямо держи… Пр…я…мо!

— Прямо, сэръ!

— Отпусти немного!

— Есть, сэръ!

Такъ какъ мальчики гребли не переставая и не измѣняя направленія къ серединѣ рѣки, то было очевидно, что всѣ эти команды отдавались лишь „для эффекта“ и не означали въ частности рѣшительно ничего.

— Какіе подняты паруса?

— Марсель и фокъ-зейль, сэръ!

— Всѣ на авралъ!.. Берись сюда, гей! Полдюжины молодцовъ на форъ-бомъ-брамсель!.. Живо!

— Есть, сэръ!

— Отпусти большой парусъ!.. На ванты!.. Брасопить!.. Работай, ребята!

— Есть, сэръ!

— Держи къ вѣтру… На бакбордъ!.. Гляди въ оба на поворотѣ!.. Бакбордъ! Бери на бакбордъ!.. Ну, ребята! Разомъ! Пр…я…мо!

— Есть, сэръ!

Плотъ былъ уже въ самой струѣ; мальчики выпрямились и положили весла. Вода была невысока и теченіе не превышало двухъ-трехъ миль въ часъ. Въ продолженіи слѣдующихъ трехъ четвертей часа не было произнесено почти ни одного слова. Плотъ плылъ уже мимо поселка, лежавшаго въ отдаленіи. Три или четыре мерцавшіе огонька указывали, гдѣ онъ находится, покоясь въ мирномъ снѣ, опоясанный мглистою водною ширью съ отражавшимися въ ней звѣздами, и не вѣдая ничего о совершающемся роковомъ дѣлѣ… Черный мститель все еще стоялъ съ скрещеными руками, „бросая послѣдній взглядъ“ на мѣста своихъ первыхъ упоеній и послѣднихъ терзаній и желая, чтобы „она“ могла видѣть его, плывущаго прочь отъ нея по бурнымъ волнамъ, презирающаго опасности и самую смерть, идущаго къ гибели съ одною горькою усмѣшкою на устахъ! Ему ничего не стоило вообразить, что островъ Джэксонъ лежитъ внѣ видимаго горизонта, и потому онъ бросалъ на поселокъ свой „послѣдній взглядъ“ съ вполнѣ сокрушеннымъ и удовлетвореннымъ тоже сердцемъ. Другіе два пирата взирали тоже „въ послѣдній разъ“ и такъ зазѣвались, что ихъ едва не пронесло мимо острова. Но они замѣтили опасность во время и успѣли принять свои мѣры. Въ два часа по полуночи плотъ врѣзался въ мель, ярдахъ въ двухъ стахъ выше самаго матераго острова, и имъ пришлось переходить въ бродъ туда и обратно, пока они не перетащили весь свой грузъ. Въ числѣ разныхъ принадлежностей, найденныхъ ими на плотѣ, былъ старый парусъ; они натянули его между кустами для защиты своихъ припасовъ; сами они рѣшили спать въ хорошую погоду на открытомъ воздухѣ, какъ слѣдовало разбойникамъ.

Они развели костеръ у большого павшаго дерева въ мрачной глубинѣ лѣса, то есть въ двадцати или тридцати шагахъ отъ его опушки, и поджарили въ своемъ котелкѣ часть свинины себѣ на ужинъ, за которымъ съѣли тоже почти половину взятыхъ про запасъ булокъ. Было восхитительно трапезовать такъ, подобно свободнымъ дикарямъ, въ дѣвственномъ лѣсу, на неизслѣдованномъ, необитаемомъ островѣ, вдали отъ людскихъ жилищъ, и они говорили, что никогда не вернутся въ цивилизованное общество. Вспыхивавшій огонь озарялъ ихъ лица и бросалъ красноватый отблескъ на древесные стволы, — колонны ихъ лѣсного храма, — на блестящую листву и на вьющіяся лозы. Когда исчезъ послѣдній ломтикъ поджареннаго мяса и была проглочена послѣдняя булочная порція, мальчики растянулись на травѣ, испытывая полнѣйшее удовольствіе. Они могли бы найти мѣстечко попрохладнѣе, но они не хотѣли лишить себя такой романтической обстановки, какъ походный костеръ.

— Не весело-ли это? — спросилъ Джо.

— Просто, сласть! — отвѣтилъ Томъ.

— Что сказали бы мальчики, если бы могли видѣть насъ?

— Что сказали бы? Да имъ смерть какъ хотѣлось бы быть съ нами. Не такъ-ли, Гекки?

— Полагаю, — сказалъ Гекльберри. — во всякомъ случаѣ, я очень доволенъ. Ничего лучшаго не желаю. Мнѣ рѣдко достается ѣсть до-сыта… сюда не придетъ никто, чтобы меня колотить, издѣваясь всячески.

— Такая жизнь какъ разъ по мнѣ, - проговорилъ Томъ. — Тугъ незачѣмъ подниматься каждое утро, тащиться въ школу, мыться, продѣлывать всѣ эти нелѣпости… Ты видишь, Джо, что пиратъ можетъ рѣшительно ничего не дѣлать, когда онъ на сушѣ; а отшельникъ обязанъ молиться, и подолгу; а потомъ, во всякомъ случаѣ, ему должно быть невесело, такъ какъ онъ вѣчно одинъ.

— Это вѣрно, — сказалъ Джо. — Правду сказать, я вовсе не обсудилъ хорошенько этого дѣла! Теперь, испытавъ уже на себѣ, какъ живутъ морскіе разбойники, я, разумѣется, не хочу быть ничѣмъ другимъ.

— И ты можешь замѣтить, — продолжалъ Томъ, — что отшельники теперь уже вовсе не въ такомъ почетѣ, какъ бывали въ старину, между тѣмъ какъ пирата всякій уважаетъ. И еще: отшельнику надо спать, на чемъ онъ только пожестче найдетъ, одѣваться въ рубище, посыпать голову пепломъ, становиться подъ дождь и…

— Зачѣмъ это ему надо одѣваться въ рубище и посыпать голову пепломъ? — перебилъ Гекъ.

— Я не знаю. Но только они должны. Отшельникъ иначе не дѣлаетъ, и ты долженъ былъ бы дѣлать, если бы сталъ отшельникомъ.

— Вотъ, ни за что! — возразилъ Гекъ.

— Что же ты дѣлалъ бы?

— Почемъ я знаю! Только не это.

— Нѣтъ, Гекъ, это ужь обязанность. Какъ же ты могъ бы не исполнить ея?

— Да просто не хочу себя мучить. И убѣжалъ бы.

— Убѣжалъ! Хорошъ же былъ бы лежебокъ-отшельникъ! Позоръ для всѣхъ только!

Красная рука не отвѣтилъ ничего, занимаясь лучшимъ дѣломъ. Онъ выдолбилъ что-то вродѣ чашечки, насадилъ на нее тростинку, набилъ это подобіе трубки табакомъ, на который положилъ уголокъ, и выпустилъ цѣлое облако благовоннаго дыма. Наслажденіе его было до того очевидно, что остальные два пирата почувствовали завистливое желаніе усвоить себѣ его величественную порочную наклонность, — и въ возможно скорѣйшемъ времени, какъ они втайнѣ рѣшили. Гекъ спросилъ между тѣмъ:

— А какія занятія у пиратовъ?

— О, всякія страшныя, — сказалъ Томъ. — Они ловятъ суда, жгутъ ихъ, грабятъ деньги, которыя зарываютъ потомъ въ самыхъ глухихъ мѣстахъ у себя на островѣ, гдѣ привидѣнія и разныя другія штуки ихъ должны охранять. Они убиваютъ тоже всѣхъ людей на тѣхъ судахъ. Заставляютъ прыгать черезъ бортъ.

— И утаскиваютъ женщинъ къ себѣ на островъ, — прибавилъ Джо. — Только ихъ не убиваютъ.

— Нѣтъ, не убиваютъ, — подтвердилъ Томъ. — Они слишкомъ благородны для этого. И всѣ эти женщины непремѣнно красивы.

— И что у нихъ за одежда! — воскликнулъ Джо съ восторгомъ. — Одно золото, серебро, брилліанты…

— У кого это? — спросилъ Гекъ.

— Да у пиратовъ!

Гекъ посмотрѣлъ грустно на свою собственную одежду.

— Вижу я, что я одѣтъ вовсе не по пиратски, — проговорилъ онъ съ жалобнымъ выраженіемъ въ голосѣ. — Но у меня нѣтъ ничего другого.

Товарищи стали его утѣшать тѣмъ, что у него будетъ скоро чудный нарядъ: только бы имъ начать свои похожденія. А для начала, толковали они ему, очень хорошо можно ходить и въ лохмотьяхъ, хотя, разумѣется, богатые пираты пускаются въ походъ съ надлежащимъ гардеробомъ.

Мало по малу говоръ между ними затихъ. Дремота начинала смыкать глаза маленькихъ бѣглецовъ. Трубка выскользнула изъ пальцевъ Красной руки, и онъ заснулъ сномъ праведнаго и усталаго человѣка. Гроза морей и Черный мститель успокоились не такъ легко. Они прочитали свои молитвы про себя и лежа, потому что не было возлѣ нихъ никого, кто заставилъ бы ихъ встать на колѣни и читать вслухъ; у нихъ было даже поползновеніе и вовсе не прочесть, но они боялись шагнуть такъ далеко сразу и вызвать тѣмъ особенный внезапный громовой ударъ съ неба. Потомъ, когда они начали уже совсѣмъ впадать въ забытье, что-то стало подниматься въ ихъ душѣ и не хотѣло улечься. Это была совѣсть. Имъ начало смутно казаться, что, можетъ быть, они поступили нехорошо, убѣжавъ изъ дома; потомъ они вспомнили объ украденныхъ съѣстныхъ припасахъ, и тогда уже началось истинное мученье. Они старались подкупить эту совѣсть, напоминая ей, что вѣдь и прежде же они воровали лакомства и яблоки десятки разъ; но совѣсть не подкупается такими увертками. Наконецъ, они пришли къ сознанію непреложнаго факта: брать лакомства, значило только «стащить», не болѣе; но взять ветчину или вяленую свинину и тому подобныя цѣнности было прямое, неоспоримое воровство, — а противъ него говорится изъ заповѣди. Вслѣдствіе этого, они рѣшили въ душѣ, что пока они будутъ пиратами, они не осквернятъ своего занятія воровствомъ. Съ совѣстью было заключено такимъ образомъ перемиріе, и замѣчательно непослѣдовательные морскіе разбойники спокойно уснули.

ГЛАВА XIV

Проснувшись на слѣдующее утро, Томъ не понялъ сразу, гдѣ онъ находился. Онъ привсталъ, протеръ себѣ глаза, осмотрѣлся и тогда сообразилъ все. Былъ прохладный, еще мглистый разсвѣтъ и отъ глубокой тишины и покоя лѣсной чащи вѣяло чудной, обаятельной нѣгой. Ни одинъ листикъ не шевелился, никакой звукъ не нарушалъ величавой думы природы. Травки и листья были унизаны каплями росы, какъ бисеромъ. Зола покрывала бѣлымъ налетомъ костеръ, и съ него подымалась лишь струйка голубоватаго дыма. Джо и Гекъ еще спали. Но, вотъ, гдѣ-то вдали чирикнула птичка, другая ей отвѣтила; задолбилъ тоже дятелъ. Мало по малу мгла стала проясняться; вмѣстѣ съ тѣмъ постепенно умножались и звуки; жизнь начинала заявлять о себѣ. Чудная картина просыпающейся природы, готовой уже на дѣятельность, развертывалась передъ глазами удивленнаго мальчика. Маленькій зеленый червякъ поползъ по росистому листу, подымая по временамъ двѣ трети своего тѣльца на воздухъ, «понюхивая кругомъ», потомъ шелъ далѣе, все «отмѣривая», какъ говорилъ Томъ. И когда червякъ подползъ къ нему безъ понужденія съ его стороны, Томъ не шелохнулся, какъ вкопанный, чувствуя то приливъ, то отливъ надежды, смотря по тому, какъ червякъ приближался еще или хотѣлъ принять другое направленіе. Наконецъ, послѣ тяжелаго раздумья въ приподнятомъ положеніи, червякъ перешелъ съ рѣшимостью на ногу Тома и продолжалъ по ней свое странствованіе, что наполнило радостью сердце мальчика, потому что это значило, что задуманное имъ исполнится: у него будетъ новое платье, — безъ всякаго сомнѣнія, полный, красивый пиратскій костюмъ. Потомъ показалась цѣлая вереница муравьевъ изъ разныхъ мѣстъ и принялась за работу: одинъ муравей храбро тащилъ дохлаго паука, который былъ впятеро больше его самого, и поднялся съ нимъ прямо черезъ пень. Темно-пятнистая божья коровка взобралась на головокружительную вершину одной травки; Томъ нагнулся прямо къ ней и проговорилъ:

«Божья коровка, божья коровка, лети ты домой,

Домъ твой горитъ, а дѣтки одни!»

Божья коровка тотчасъ же расправила крылышки и полетѣла посмотрѣть, что тамъ дѣлается, чему Томъ нисколько не удивился. Онъ зналъ издавна, до чего эта букашка легковѣрна насчетъ пожаровъ, и онъ обманывалъ ее уже не разъ. Показался навозный жукъ, тяжело таща свое туловище, и Томъ нарочно тронулъ его, чтобы увидѣть, какъ онъ прижметъ свои лапки къ тѣлу и притворится мертвымъ. Птицы подняли уже страшную возню, пересмѣшникъ, — сѣверный дроздъ, — усѣлся на деревѣ, надъ головой Тома, и выводилъ съ восторгомъ свои подражанія чужому пѣнію; визгливая соя юркнула сверху, какъ голубой огонекъ, усѣлась на вѣткѣ почти подъ рукою у мальчика и стала разглядывать пришлецовъ съ жаднымъ любопытствомъ; сѣрая векша и какой-то большой звѣрь изъ лисьей породы пробѣжали мимо, ворча дорогой и останавливаясь по временамъ, чтобы присѣсть и сказать что-то мальчикамъ, наблюдая за ими, потому что, живя тутъ въ глуши, они и не видывали, быть можетъ, людей и не знали, бояться имъ или нѣтъ. Вся природа проснулась и оживилась теперь, длинные солнечные лучи пронизывали густую листву; нѣсколько мотыльковъ порхало кругомъ.

Томъ растолкалъ прочихъ пиратовъ; они вскочили, пустились бѣжать съ громкимъ крикомъ и черезъ минуту, сбросивъ съ себя все, уже барахтались и гонялись другъ за другомъ въ теплой, прозрачной водѣ у бѣлой песчаной косы. Имъ вовсе не хотѣлось туда, въ маленькій поселокъ, спавшій вдали, за величественною ширью рѣки. Плотъ ихъ унесло куда-то теченіемъ или слегка прибывшей водою, но они были даже довольны этимъ, потому что такимъ образомъ какъ бы сжигался всякій мостъ между ними и цивилизованнымъ міромъ.

Они воротились въ свой лагерь, удивительно освѣжившись, съ весельемъ на душѣ, въ полномъ восторгѣ. Первымъ ихъ дѣломъ было развести снова костеръ. Гекъ отыскалъ по близости ключъ съ чистой, холодной водою; они устроили себѣ черпаки изъ большихъ дубовыхъ или орѣшниковыхъ листьевъ, и находили, что вода, подправляемая прелестью дикой жизни, можетъ отлично замѣнить кофе. Когда Джо сталъ нарѣзывать ломтики ветчины къ завтраку, Томъ и Гекъ сказали ему, чтобы онъ обождалъ немного; они пошли въ одно мѣстечко на берегу, сулившее имъ удачу, закинули свои удочки и были скоро вознаграждены. Джо не успѣлъ еще выдти изъ терпѣнія, когда они уже воротились, притащивъ нѣсколько хорошихъ губанчиковъ, пару окуней и маленькаго сомика, — такой провизіи хватило бы на цѣлую семью. Они поджарили рыбу съ свининой и просто изумились: никогда еще рыбное кушанье не казалось имъ такимъ вкуснымъ. Они не знали, что чѣмъ скорѣе попадаетъ рѣчная рыба изъ воды на огонь, тѣмъ она вкуснѣе; не разсуждали они тоже о томъ, какою приправою служитъ сонъ на чистомъ воздухѣ, упражненіе тоже на воздухѣ, купанье и, вдобавокъ ко всему, еще голодъ.

Послѣ завтрака они полежали въ тѣни, пока Гекъ курилъ, а потомъ пустились въ лѣсъ на рекогносцировку. Весело шагали они, перелѣзая черезъ павшія деревья, пробиваясь сквозь густой кустарникъ и минуя величавыхъ царей лѣсовъ, облаченныхъ, съ самой короны своей и до подошвы, въ порфиру изъ ниспадающихъ виноградныхъ лозъ. Мѣстами имъ попадались уютные уголки, устланные травою и испещренные цвѣточками.

Они нашли, вообще, много очень занимательнаго, хотя ничего, что было бы уже изумительно. Островъ, какъ они убѣдились, былъ мили въ три длиною, а шириною всего въ четверть мили и отдѣлялся отъ ближайшаго къ нему берега только узкимъ проливомъ, едва ярдовъ въ двѣсти. Такъ какъ они купались чуть не каждый часъ, то уже вечерѣло, когда они воротились въ свой лагерь. Слишкомъ проголодавшись для того, чтобы заняться еще ужиномъ, они роскошно пообѣдали холодною ветчиной и потомъ прилегли въ тѣни и стали бесѣдовать. Но разговоръ не вязался и скоро затихъ совершенно. Тишина, торжественность лѣсной глуши и чувство одиночества начали производить сильное впечатлѣніе на мальчиковъ. Имъ думалось… и какое-то неопредѣленное ощущеніе закрадывалось имъ въ сердце. Мало по малу оно выяснялось: это былъ зачатокъ тоски по дому. Даже Финнъ, Красная рука, начиналъ тосковать по крыльцамъ и пустымъ хлѣвамъ… Но всѣ они стыдились своей слабости и ни у котораго изъ нихъ не хватало смѣлости высказать свои мысли.

Но уже нѣсколько времени всѣмъ имъ смутно слышался какой-то особый, глухой звукъ въ отдаленіи, похожій на тиканье часовъ, но который нельзя было вполнѣ разобрать. Понемногу звукъ сталъ отчетливѣе; требовалось выяснить, что это такое. Мальчики встрепенулись, взглянули другъ на друга и насторожились. Наступило продолжительное, глубокое, ненарушаемое молчаніе, потомъ что-то глухо рявкнуло въ отдаленіи.

— Это что? — тихо воскликнулъ Джо.

— Не понимаю, — прошепталъ Томъ.

— Это, я вамъ скажу, громъ, — произнесъ Гекльберри со страхомъ, — потому что громъ…

— Молчи! — остановилъ его Томъ. — Слушай только, не говори.

Они ждали нѣсколько минутъ, которыя показались имъ вѣкомъ. Снова раздалось то же глухое рычанье.

— Надо пойти посмотрѣть.

Они вскочили и бросились на берегъ, обращенный къ поселку, раздвинули кусты и стали глядѣть на рѣку. Въ милѣ пониже селенія работалъ маленькій паровой паромъ, борясь съ теченіемъ. На немъ толпилась куча народа, а кругомъ его или повинуясь струѣ, шныряло множество лодокъ; но мальчики не могли угадать, что дѣлаютъ люди, сидящіе въ этихъ лодкахъ. Изъ бока парового парома вырвалось вдругъ облако бѣлаго пара, и когда оно поднялось и развѣялось медленно въ воздухѣ, раздалось вновь уже слышанное мальчиками рычанье.

— А знаете что! — воскликнулъ Томъ. — Кто-нибудь утонулъ!

— И вправду, — сказалъ Гекъ. — Точно такъ возились прошлымъ лѣтомъ, когда утопился Билль Тернеръ. Палили изъ пушки, и онъ всплылъ изъ воды. Да еще берутъ ломти хлѣба, засовываютъ туда ртуть и пускаютъ ихъ на воду, они поплывутъ прямо къ тому мѣсту, гдѣ утопленникъ, и остановятся надъ нимъ.

— И я слыхалъ, что это дѣлаютъ, — замѣтилъ Джо, но зачѣмъ тутъ хлѣбъ?

— Я думаю, что дѣло не столько въ хлѣбѣ, сколько въ заговорѣ, который надъ нимъ шепчутъ, прежде чѣмъ его спустить, — сказалъ Томъ.

— Никакого заговора не дѣлаютъ, — возразилъ Гекъ. — Я видалъ самъ, ничего не говорятъ.

— Странно, — сказалъ Томъ. — Но, можетъ быть, говорятъ про себя?.. Навѣрное такъ! Понятное дѣло!

Гекъ и Джо согласились, что Томъ могъ быть правъ, потому что иначе, какъ могъ безсмысленный кусокъ хлѣба безъ заговорнаго внушенія дѣйствовать такъ разумно и въ столь важномъ дѣлѣ?

— Ахъ, прахъ возьми, хотѣлось бы мнѣ быть тамъ со всѣми! — сказалъ Джо.

— И мнѣ тоже! — воскликнулъ Гекъ. — Чего бы я не далъ, чтобы узнать, кто утонулъ!

Мальчики продолжали наблюдать и прислушиваться. Внезапная мысль осѣнила вдругъ Тома, и онъ крикнулъ:

— Ребята, я знаю, кто утопъ! Это мы!

Они тотчасъ же почувствовали себя героями. Торжество ихъ было полное: ихъ искали, по нимъ горевали, нѣкоторыя сердца разрывались изъ-за нихъ, слезы лились! Возникали угрызенія совѣсти по поводу дурного обращенія съ бѣдными погибшими малыми, позднія сожалѣнія, душевные упреки! Но, главное, они были теперь предметомъ разговора у всѣхъ жителей, всѣ мальчики имъ завидовали, всюду, куда только проникала поразительная вѣсть! Вотъ это было славно! Что ни говори, а стоило стать пиратами!

Съ наступленіемъ сумерекъ паровой паромъ воротился къ мѣсту своего обычнаго служенія, и лодки скрылись. Пираты воротились въ свой лагерь. Они ликовали, восторгаясь своимъ новымъ величіемъ и возбужденнымъ дома переполохомъ, наудили рыбы, сварили себѣ ужинъ, съѣли его и стали угадывать, что теперь о нихъ думается и говорится въ поселкѣ. И представленіе объ общей скорби по отношенію къ ихъ участи было такъ лестно… съ ихъ точки зрѣнія. Но съ наступленіемъ ночной темноты они смолкли постепенно и сидѣли, устремивъ глаза на огонь, а мыслью блуждая гдѣ-то подальше. Возбужденіе улеглось, и Томъ, равно какъ и Джо, не могъ не вспоминать о нѣкоторыхъ лицахъ, оставленныхъ дома и не столь осчастливленныхъ ихъ бѣгствомъ, какъ они сами. Пробуждалось сожалѣніе; мальчикамъ было какъ-то непріятно и жутко; у нихъ вырвались два-три невольные вздоха, и Джо спросилъ, наконецъ, нерѣшительно общаго мнѣнія относительно того, чтобы… разумѣется, не сейчасъ, а когда-нибудь… возвратиться въ цивилизованный міръ…

Томъ презрительно заставилъ его замолчать. Гекъ, не скомпрометировавшій себя еще ничѣмъ, присоединился къ Тому, и поколебавшійся пиратъ тотчасъ же «объяснился» и былъ радъ выбраться изъ бѣды, лишь оставшись въ подозрѣніи насчетъ трусливаго цыплячьяго влеченія къ своему насѣсту. Дѣлу о возмущеніи не было придано хода на этотъ разъ.

По мѣрѣ того, какъ густѣла ночь, Гекомъ овладѣвала дремота, наконецъ, онъ захрапѣлъ, и Джо скоро послѣдовалъ его примѣру. Томъ лежалъ неподвижно нѣсколько времени, опершись на локоть и наблюдая за ними обоими. Потомъ онъ приподнялся осторожно на колѣни и сталъ шарить въ травѣ при мерцающемъ свѣтѣ догоравшаго костра. Найдя нѣсколько полуцилиндрическихъ кусковъ бѣлой коры отъ смоковницы, онъ выбралъ изъ нихъ два, показавшіеся ему годными, послѣ чего присѣлъ къ огню и съ усиліемъ нацарапалъ на каждомъ изъ нихъ что-то своимъ сурикомъ, положилъ одинъ кусокъ коры себѣ въ карманъ, а другой въ шапку Джо, которую отодвинулъ отъ него подальше. Туда же опустилъ онъ нѣсколько драгоцѣнныхъ для школяра предметовъ: кусочекъ мѣла, резиновый мячикъ, три крючка на удочку и камешекъ, изъ тѣхъ, которые слывутъ за «неподдѣльный» хрусталь. Послѣ всего этого онъ прокрался на ципочкахъ черезъ чащу, остерегаясь до тѣхъ поръ, пока не сталъ увѣренъ, что его не могутъ услышать, и тутъ уже пустился во всю прыть по направленію къ песчаной косѣ.

ГЛАВА XV

Черезъ нѣсколько минутъ Томъ шелъ уже по мелководью, въбродъ, къ иллинойскому берегу, и добрался до полпути, прежде чѣмъ вода достигла ему до пояса; но тутъ теченіе уже не дозволяло идти, и онъ пустился смѣло вплавь на остальные сто ярдовъ. Онъ взялъ на перекосъ струи; однако, его все относило скорѣе, чѣмъ онъ разсчитывалъ. Наконецъ, онъ все же добрался до берега и поплылъ уже вдоль его, пока не нашелъ мѣста низменнѣе, чтобы выйти. Онъ ощупалъ себѣ карманъ, удостовѣрился, что кусокъ коры цѣлъ, и пустился берегомъ черезъ лѣсокъ. Съ платья его такъ и струилась вода. Незадолго до десяти часовъ онъ вышелъ на открытое мѣсто, прямо противъ поселка, и увидѣлъ паромъ, стоявшій въ тѣни деревьевъ, у высокаго берега. Все было тихо подъ мерцающимъ небосклономъ. Томъ спустился ползкомъ съ обрыва, присматриваясь внимательно, юркнулъ въ воду, проплылъ три-четыре сажени и влѣзъ въ яликъ, который привязывался на случай къ кормѣ парома. Забившись тутъ подъ скамейку, Томъ сталъ ждать съ замирающимъ сердцемъ. Но скоро звякнулъ надтреснутый колокольчикъ и раздалась команда: «Отпускай!»

Черезъ минуту еще носъ ялика уже приподняло за кормою парома, и переправа началась. Томъ радовался своей удачѣ, потому что, какъ ему было извѣстно, паромъ совершалъ уже свой послѣдній рейсъ на этотъ день. Черезъ очень долгія двѣнадцать или пятнадцать минутъ колеса остановились, Томъ выскользнулъ изъ лодки и поплылъ въ темнотѣ къ берегу, на который вылѣзъ ярдахъ въ пятидесяти ниже, внѣ опасности быть замѣченнымъ какими-нибудь прохожими. Онъ побѣжалъ пустынными закоулками и скоро очутился позади забора, окружавшаго дворъ тети Полли, перелѣзъ черезъ него, подбѣжалъ къ такъ называвшемуся имъ «аду» и сталъ смотрѣть въ окно комнаты, въ которой горѣла свѣча. Тутъ сидѣли: тетя Полли, Сидъ, Мэри и мать Джо Гарпера, и разговаривали между собою. Они всѣ находились по ту сторону кровати, которая стояла между ними и дверью. Томъ пробрался къ этой двери и сталъ приподнимать тихонько щеколду; онъ надавилъ еще и дверь сдвинулась немножко; онъ продолжалъ осторожно увеличивать щель, замирая при каждомъ скрипѣ двери; наконецъ, ему показалось возможнымъ проползти въ комнату на колѣнкахъ; онъ просунулъ голову и началъ двигаться…

— Что это такъ задуваетъ свѣчку? — проговорила тетя Полли. Томъ поползъ скорѣе. — Да никакъ дверь открыта!.. Такъ и есть… Теперь все такое странное происходитъ. Поди, Сидъ, запри дверь.

Томъ успѣлъ юркнуть подъ кровать какъ разъ во время. Онъ замеръ, насилу «отошелъ» черезъ нѣсколько минутъ, и тогда подползъ ближе, такъ что чуть не касался ногъ тети Долли.

— Какъ я вамъ говорила, — сказала она, — онъ былъ не злой мальчикъ, а только шаловливый. Любилъ подурачиться, на головѣ ходить. Съ него взыскивать, что съ жеребенка! Худаго никому онъ не наровилъ никогда, потому что сердце у него было предоброе… — И она залилась слезами.

— Вотъ такъ и мой Джо… Вѣчно бы бѣситься, придумывать всякія шалости… Но самый несебялюбивый мальчикъ и такой добрый… И, Господи Боже, когда я подумаю, что задала ему такую встряску за выпитыя сливки, совсѣмъ позабывъ, что сама выплеснула ихъ, потому что онѣ прогоркли… Думать это и то, что я не увижу болѣе никогда на этомъ свѣтѣ его, моего бѣднаго, обиженнаго мальчика… Никогда, никогда! — И мистриссъ Гарперъ зарыдала такъ, что сердце у нея было готово разорваться.

— Я надѣюсь, что Тому теперь лучше тамъ, гдѣ онъ находится, — сказалъ Сидъ. — Хотя, конечно, еслибы онъ лучше велъ себя…

— Сидъ!! — Томъ почувствовалъ, какъ заблистали глаза у тети, хотя видѣть ихъ не могъ. — Сидъ, ни слова противъ моего Тома. Теперь, когда его уже нѣтъ! Господь призритъ его… Вамъ нечего безпокоиться, сэръ!.. О, мистриссъ Гарперъ, я не знаю, какъ мнѣ перестать томиться по немъ, какъ перестать! Онъ былъ такимъ утѣшеніемъ мнѣ, хотя и вѣчно мучилъ мое сердце!

— Господь далъ, Господь и взялъ. Да будетъ благословенно имя Его!.. Но тяжело это, отъ, какъ тяжело!.. Не дальше, какъ въ прошлую субботу, онъ выстрѣлилъ хлопушкою прямо мнѣ подъ носъ, и я шлепнула его такъ, что онъ повалился. Думала-ли я тогда, что такъ скоро… О, если бы онъ это сдѣлалъ опять теперь, я расцѣловала бы его и благословила бы за это!

— Да, да, да, я раздѣляю вполнѣ ваши чувства, мистриссъ Гарперъ, раздѣляю вполнѣ! Не дальше, какъ вчера въ полдень, мой Томъ влилъ пропасть «Отнынѣ нѣтъ боли» моему коту, и я думала, право, что Питеръ весь домъ разнесетъ. И, Господи, прости мнѣ! я поколотила наперсткомъ по головѣ моего бѣднаго мальчика… бѣднаго, бѣднаго и котораго уже нѣтъ болѣе въ живыхъ!.. Но теперь уже покончены всѣ его огорченія. И послѣднія слова, которыя я отъ него слышала…

Но это воспоминаніе такъ взволновало старушку, что слезы помѣшали ей продолжать. Томъ всхлипывалъ самъ, — болѣе изъ сожалѣнія къ самому себѣ, чѣмъ къ кому либо другому. Онъ слышалъ, что Мэри тоже плакала, вставляя въ разговоръ и свое доброе слово за него, Тома, такъ что онъ началъ питать о самомъ себѣ гораздо лучшее мнѣніе, нежели прежде. Однако, печаль тетки трогала его тоже до того, что ему хотѣлось выскочить изъ подъ кровати и доставить старушкѣ самую блаженную радость. Самъ театральный эффектъ подобной развязки плѣнялъ его воображеніе, но онъ сдержалъ свой порывъ и продолжалъ лежать, притаясь. Изъ отрывковъ дальнѣйшаго разговора онъ узналъ, что сначала было предположено, что мальчики утонули во время купанья; потомъ стало извѣстно о пропажѣ маленькаго плота; нѣкоторые школьники разсказывали, что Томъ и его два товарища намекали многимъ о томъ, что «кое-что скоро будетъ слышно»; соображая все это, умныя головы среди обывателей порѣшили, что мальчики отправились на плоту и пристанутъ къ ближайшему городу, тутъ, на рѣкѣ; но когда плотъ нашелся въ пяти или шести миляхъ ниже, у миссурійскаго берега, гдѣ онъ завязъ въ пескѣ, всякая надежда исчезла: они навѣрное утонули, иначе голодъ заставилъ бы ихъ вернуться домой къ ночи или еще ранѣе. Всѣ полагали, что тѣлъ не удалось найти потому, что крушеніе произошло въ самой стремнинѣ, посрединѣ рѣки; будь это иначе, несчастные успѣли бы спастись, такъ какъ всѣ они хорошо плавали, и добрались бы до берега. Была теперь среда; если утопленники не нашлись бы до воскресенья, то надѣяться уже было нечего и слѣдовало отслужить по нимъ въ церкви, какъ по покойникамъ. Томъ содрогнулся.

Мистриссъ Гарперъ пожелала всѣмъ доброй ночи, рыдая, и собралась уходить. Обѣ, убитыя горемъ, женщины бросились другъ другу въ объятія, облегчили себя новыми слезами и потомъ разстались. Тетя Полли простилась съ Мэри и Сидомъ нѣжнѣе обыкновеннаго. Сидъ всхлипнулъ немножко, а Мэри ушла, рыдая отъ всего сердца.

Тетя Подли стала на колѣни, молясь за Тома такъ трогательно, съ такимъ жаромъ, съ такою безконечною любовію въ каждомъ словѣ, въ каждомъ звукѣ своего старческаго, дрожащаго голоса, что мальчикъ залился слезами, не дождавшись и конца этой горячей молитвы. Ему пришлось лежать смирно еще долго спустя послѣ того, какъ старушка легла въ постель, потому что она произносила по временамъ отрывистыя, горькія восклицанія, металась, поворачивалась съ боку набокъ. Но, наконецъ, она стихла и лишь тихонько стонала во снѣ. Томъ вылѣзъ изъ подъ кровати, выпрямился возлѣ нея, закрылъ рукою свѣчу и стоялъ, глядя на спавшую. Сердце его ныло отъ состраданія къ ней. Онъ вытащилъ свой кусокъ коры отъ смоковницы и положилъ его возлѣ подсвѣчника. Но что-то пришло ему на умъ, и онъ задумался; потомъ лицо его озарилось видимо счастливымъ разрѣшеніемъ колебанія: онъ положилъ кору обратно себѣ въ карманъ, нагнулся къ постели, поцѣловалъ выцвѣтшія губы и поспѣшилъ осторожно вонъ, заперевъ за собою дверь на щеколду.

Добравшись до того мѣста, гдѣ былъ причаленъ паромъ, и не видя кругомъ ни души, онъ вошелъ на него очень смѣло, зная хорошо, что на немъ могъ находиться лишь сторожъ, а тотъ имѣлъ обыкновеніе забиваться въ уголъ и спать, какъ похоронная статуя. Томъ отвязалъ яликъ, спустился въ него и сталъ осторожно подниматься вверхъ по рѣкѣ. Успѣвъ добраться такъ на милю выше поселка, онъ сталъ пересѣкать рѣку, усердно работая веслами, и счастливо присталъ къ противоположному берегу, потому что такое дѣло было ему въ новость. Онъ похитилъ лодку по тому побужденію, что она могла нѣкоторымъ образомъ считаться кораблемъ и, слѣдовательно, законною добычею для морскаго разбойника; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ понималъ, что ее будутъ розыскивать, и это можетъ повести къ разоблаченіямъ. Выйдя на берегъ и вступивъ въ лѣсъ, онъ присѣлъ, чтобы отдохнуть, и отдыхалъ долго, всячески мучая себя, чтобы какъ-нибудь не заснуть, потомъ всталъ и побрелъ къ своему становищу. Ночь была уже на исходѣ, и уже совсѣмъ разсвѣтало, когда онъ поровнялся съ косою у острова. Здѣсь онъ снова отдохнулъ, а когда солнце уже поднялось и позолотило своими лучами широкую рѣку, бросился въ воду и поплылъ. Немного спустя, онъ уже стоялъ весь мокрый у входа въ лагерь и слышалъ, какъ Джо говорилъ:

— Нѣтъ, Гекъ, Томъ честная душа и воротится. Онъ не сбѣжитъ. Онъ знаетъ, что это было бы позоромъ для пирата, а Томъ слишкомъ гордъ для того. Онъ ушелъ съ какой-нибудь цѣлью. Но съ какой, хотѣлось бы знать?

— Во всякомъ случаѣ вещи-то намъ достанутся?

— Разумѣется, только еще не теперь, Гекъ. Въ запискѣ сказано, что онѣ наши, если онъ не воротится къ завтраку.

— Вотъ и онъ, я! — провозгласилъ Томъ съ превосходною драматической интонаціей, выступая величаво впередъ.

Тотчасъ же былъ изготовленъ великолѣпный завтракъ изъ рыбы и свинины, и когда мальчики принялись за него, Томъ сталъ разсказывать о своихъ похожденіяхъ (съ прикрасами). Когда повѣствованіе окончилось, они стали самыми кичливыми и хвастливыми изъ всѣхъ героевъ; Томъ улегся въ тѣнь и проспалъ до полудня, а два другіе пирата занялись уженьемъ и изслѣдованіемъ мѣстности.

ГЛАВА XVI

Послѣ обѣда всѣ они отправились къ мели на охоту за черепашьими яйцами. Они постукивали палками въ песокъ и тамъ, гдѣ онъ оказывался рыхлымъ, становились на колѣни и разрывали его руками. Иногда въ одномъ гнѣздѣ лежало до пятидесяти или шестидесяти яицъ. Они были совершенно круглыя, бѣлыя и немного поменьше англійскаго «грецкаго» орѣха. Мальчики устроили себѣ въ тотъ же вечеръ великолѣпную яичницу и другую, такую же, въ пятницу утромъ. Послѣ завтрака они принялись бѣгать съ визгомъ и крикомъ по мели, гонялись другъ за другомъ, сбрасывая съ себя на ходу платье, пока не остались совсѣмъ голые, и продолжали проказничать въ мелкой водѣ, мчась противъ теченія, которое сбивало ихъ съ ногъ иногда, что, разумѣется, увеличивало еще болѣе забаву. Они собирались тоже въ кучку и плескали одинъ другому воду въ лицо пригоршнями; каждый подступалъ, отвернувшись, чтобы избѣжать самому такого окачиванія; кончалось это тѣмъ, что они вцѣплялись другъ въ друга и боролись; тотъ, который одолѣвалъ, совалъ побѣжденнаго въ воду. потомъ всѣ трое падали и барахтались, какъ одинъ клубокъ изъ бѣлыхъ рукъ и ногъ, пока не начинали всѣ разомъ отдуваться и отплевываться, хохоча и едва переводя духъ.

Утомившись въ конецъ, они выскакивали изъ воды и растягивались на сухомъ, горячемъ пескѣ, зарывались въ него, потомъ опять бросались въ воду и принимались за прежнія упражненія. Въ заключеніе имъ показалось, что голое тѣло очень походитъ на трико тѣлеснаго цвѣта, вслѣдствіе чего они начертили на пескѣ кругъ и назвали его циркомъ, въ которомъ изображали трехъ клоуновъ, потому что ни одинъ изъ нихъ не хотѣлъ уступить этого почетнаго званія другому.

Затѣмъ они взялись за свои камешки, стали играть въ «крѣпкія», въ «поддавки», въ другія игры, пока и это не надоѣло. Тогда Джо и Гекъ отправились снова купаться, но Томъ не рѣшился на это: онъ увидѣлъ, что, сбрасывая съ себя штаны, онъ сбросилъ и свою колѣнную повязку изъ «гремушекъ гремучей змѣи», такъ что даже дивился, какимъ образомъ уже не подвергся судорогамъ, находясь въ водѣ безъ этого таинственнаго амулета. Онъ не соглашался пойти ни за что, прежде чѣмъ не найдетъ этой вещи, а тѣмъ временемъ товарищи его уже устали и хотѣли отдохнуть. Они разошлись по сторонамъ, впадая въ задумчивость и поглядывая черезъ широкую рѣку туда, гдѣ лежалъ поселокъ, нѣжившійся подъ солнечными лучами. Томъ поймалъ себя на томъ, что писалъ въ пескѣ «Бекки» своимъ большимъ ножнымъ пальцемъ. Онъ стеръ тотчасъ это слово, злясь на себя за свою слабость; однако, написалъ его опять, какъ бы невольно. Тутъ уже онъ стеръ его окончательно и, чтобы не поддаваться новому искушенію, окликнулъ товарищей и присоединился къ нимъ.

Но Джо уже упалъ духомъ такъ, что его и воскресить нельзя было. Онъ тосковалъ по дому до-нельзя; слезы такъ и выступали у него. Гекъ былъ тоже въ уныломъ настроеніи. Томъ грустилъ не менѣе ихъ, но крѣпился и не выказывалъ ничего. У него была тайна, которую онъ не хотѣлъ повѣдать еще, но онъ понималъ, что ему придется ее выдать, если онъ не подавитъ мятежнаго унынія прочихъ пиратовъ. И онъ проговорилъ, выказывая крайнюю беззаботность:

— Я готовъ биться объ закладъ, ребята, что и до насъ водились разбойники на этомъ островѣ. Надо намъ его хорошенько изслѣдовать. Они навѣрное зарыли здѣсь кладъ гдѣ-нибудь. Какъ полагаете, не худо было бы намъ вырыть сгнившій сундучекъ, набитый золотомъ и серебромъ?

Эта рѣчь вызвала лишь весьма слабый восторгъ и осталась безъ отвѣта. Томъ сдѣлалъ еще одно или два соблазнительныя предложенія, но съ такимъ же неуспѣхомъ. Ничто не выгорало. Джо сидѣлъ, постукивая палкою по песку и нахмурясь. Онъ проговорилъ, наконецъ;

— Нѣтъ, ребята, бросимъ-ка это. Я домой хочу… Здѣсь такая пустыня.

— О, нѣтъ, Джо, ты привыкнешь со временемъ! — возразилъ Томъ. — Подумай только, какая здѣсь рыбная ловля!

— А, ну ее! Я домой хочу.

— Но гдѣ же такое купанье, какъ здѣсь, Джо?

— Что въ купаньи хорошаго? По мнѣ, хоть не будь! Я его люблю только, когда кто-нибудь меня не пускаетъ. Домой хочу и пойду.

— Стыдъ какой! Дитятко! Просто къ мамашѣ захотѣлось, вотъ оно что!

— Ну, да, захотѣлось, и тебѣ захотѣлось бы, если бы у тебя мать была. А я «дитятко» не болѣе, чѣмъ ты самъ! И Джо всхлипнулъ при этомъ.

— Ладно, ладно, пусть малюточка идетъ домой, мы отпустимъ его, Гекъ, не такъ-ли? Бѣдняжка, не можетъ безъ мамаши! Ну, и пусть!.. Но тебѣ, Гекъ, нравится здѣсь? Ты остаешься, конечно?

Гекъ проговорилъ: «Д…да…» безъ всякаго увлеченія.

— А съ тобою я въ жизнь не скажу ни слова! — сказалъ Джо, вставая. — Вотъ тебѣ! И онъ грустно отошелъ въ сторону и сталъ одѣваться.

— Очень мнѣ нужно! — возразилъ ему Томъ. — Нисколько и не нуждаюсь. Ступай себѣ домой, чтобы всѣ надъ тобой посмѣялись. Хорошъ пиратъ, нечего сказать! Мы съ Гекомъ не малюточки-плаксы. Мы остаемся, Гекъ, не правда-ли? Пускай онъ отправляется. Полагаю, что съумѣемъ прожить и безъ него.

Но Томъ былъ смущенъ и даже тревожился, видя, какъ Джо мрачно натягиваетъ на себя одежду. Безпокоился и Гекъ, слѣдившій такъ внимательно за сборами товарища, храня при этомъ такое многознаменательное молчаніе. Джо, не произнеся ни одного прощальнаго слова, пошелъ въ бродъ къ иллинойскому берегу. Сердце сжалось у Тома и онъ взглянулъ на Гека. Тотъ не вынесъ этого взгляда и потупился, потомъ проговорилъ:

— Я тоже хотѣлъ бы пойти, Томъ. Уже было жутко, а теперь еще хуже будетъ. Пойдемъ оба, Томъ!

— Я не пойду. Всѣ вы можете убираться, если желаете, но я останусь.

— Томъ, лучше пойти.

— Такъ иди себѣ… Кто держитъ?

Гекъ сталъ собирать свою раскиданную одежду, но снова сказалъ:

— Томъ, мнѣ хотѣлось бы, чтобы и ты пошелъ… Ты подумай еще… Мы подождемъ тебя на берегу.

— Долго ждать придется… напрасно будетъ!

Гекъ грустно побрелъ одинъ. Томъ стоялъ, глядя ему вслѣдъ, и въ сердцѣ его загоралось желаніе побѣдить свою гордость и послѣдовать за ними. Онъ надѣялся, что они воротятся, но мальчики продолжали медленно идти бродомъ. Тому показалось, что все вокругъ стало вдругъ какъ-то пустынно и безмолвно. Онъ поборолъ окончательно свое самолюбіе и кинулся вслѣдъ за товарищами, крича во все горло:

— Подождите! Подождите! Я вамъ что-то скажу!

Они тотчасъ же остановились и оборотились назадъ. Подбѣжавъ къ нимъ, онъ сталъ открывать свою тайну; они слушали его сначала угрюмо, но когда поняли «штуку», къ которой онъ велъ, то испустили одобрительный визгъ и воскликнули, что штука была «знатная»! И если бы онъ имъ заранѣе все сообщилъ, то они и не подумали бы уходить. Онъ привелъ что-то въ свое оправданіе, но настоящей причиной его умалчиванія было то, что онъ боялся, какъ бы они не захотѣли уйти, соскучившись, несмотря даже на эту тайну, и потому онъ приберегалъ ее, какъ послѣднее средство обольщенія.

Всѣ трое воротились на прежнее мѣсто и занялись разнымъ препровожденіемъ времени, ие переставая толковать объ изумительномъ планѣ Тома и восхищаясь его изобрѣтательностью. Послѣ обѣда, состоявшаго изъ вкусной яичницы и рыбы, Томъ заявилъ, что ему хотѣлось бы теперь научиться курить. Джо подхватилъ эту мысли и сказалъ, что и онъ былъ бы не прочь. Гекъ тотчасъ же изготовилъ трубки и набилъ ихъ. Новички не курили до этого времени ничего, кромѣ сигаръ изъ виноградныхъ стеблей, которые царапали имъ языкъ, да и не считались «мущинскими».

Теперь они растянулись на землѣ, опершись на локти, и начали тянуть дымъ осторожно, безъ особеннаго довѣрія къ нему. Онъ былъ довольно противенъ на вкусъ, они имъ давились немного, но Томъ сказалъ:

— Какъ это просто! Если бы я зналъ, что курить такъ легко, я научился бы уже давно!

— И я, — сказалъ Джо. — Плевое дѣло!

— Сколько разъ смотрѣлъ я, какъ люди курятъ, и думалъ: хотѣлось бы и мнѣ, если бы я съумѣлъ, но я всегда думалъ, что не съумѣю, — продолжалъ Томъ. — Вѣдь я уже такой, неправда-ли, Гекъ? Не говорилъ-ли я тебѣ тѣхъ словъ много разъ?… Вотъ, пусть онъ скажетъ. Говорилъ я?

— Даже цѣлую кучу разъ, — отозвался Гекъ.

— Видишь? Дѣйствительно, сотни разъ, — продолжалъ Томъ. — Вотъ, хотя бы тамъ у бойни… помнишь, Гекъ? Бобъ Таннеръ былъ еще съ нами, и Джонни Миллеръ, и Джэффъ Татшеръ; всѣ они были, когда я говорилъ. Ты припомни хорошенько, Гекъ, какъ именно я говорилъ, припомни все.

— Что же, помню, — подтвердилъ Гекъ. — Это было на другой день послѣ того, какъ я потерялъ бѣлую сплавку… Или нѣтъ, наканунѣ.

— Ну, вотъ, моя правда, значитъ, — сказалъ Томъ. — Гекъ помнитъ все.

— Я готовъ курить трубку хоть каждый день! — произнесъ Джо. — Вовсе не тошнитъ.

— И меня не тошнитъ, — сказалъ Томъ. — Я могъ бы курить даже цѣлый день сряду. А вотъ Джэффъ Татшеръ не справился бы, даю слово.

— Джэффъ Татшеръ! Куда ему! Два раза потянетъ… и шабашъ. Пусть попробуетъ и увидитъ!

— Непремѣнно. Да и Джонни Миллеръ тоже. Хотѣлось бы посмотрѣть, какъ онъ станетъ налаживаться!

— Хотѣлъ бы и я, — сказалъ Джо. — Гдѣ уже ему, Джонни Миллеру! Затянется разъ, тутъ и конецъ ему.

— И говорить нечего, Джо. А славно было бы, если бы мальчики насъ теперь увидали!

— Да, славно бы.

— Слушайте, ребята, вы молчокъ обо всемъ этомъ, а когда-нибудь, когда всѣ сойдутся, я подбѣгу и скажу: «Джо, нѣтъ-ли съ тобою трубки? Хочется затянуться»! А ты скажешь такъ, какъ будто тебѣ нипочемъ: «Да, моя старая трубка со мной, да и новую я завелъ, только табакъ у меня не то чтобы очень хорошъ…» А я отвѣчу: «Не бѣда, былъ бы только крѣпокъ». И тогда ты вытащишь трубки, и мы закуримъ, а они-то глаза выпучатъ!

— Отлично будетъ, Томъ! Жаль, что это не теперь уже!

— Да, жаль. А когда мы еще разскажемъ имъ, что научились курить, когда были пиратами, то-то имъ будетъ завидно, что и ихъ съ нами не было!

— Еще бы! Можно объ закладъ биться!

Разговоръ продолжался такимъ образомъ, но скоро онъ сталъ слабѣе, какъ-то отрывистѣе, Перерывы въ немъ увеличивались, съ чѣмъ вмѣстѣ усиливалась и необходимость отплевываться; каждая пора на внутренней сторонѣ щекъ у мальчиковъ превратилась въ извергающійся фонтанъ; они едва могли оградить отъ наводненія подвалъ подъ своимъ языкомъ; въ горлѣ у нихъ уже выступала вода, какъ изъ подъ земли въ трубахъ, сопровождаясь каждый разъ внезапной икотой. Оба мальчика были блѣдны и жалки на видъ; Джо выронилъ, наконецъ, трубку изъ своихъ ослабѣвшихъ рукъ; вслѣдъ за нимъ и Томъ. Оба фонтана напружались болѣе и болѣе, помпы откачивали воду, какъ могли… Наконецъ, Джо проговорилъ слабымъ голосомъ:

— Я потерялъ свой ножичекъ. Лучше мнѣ его поискать.

Томъ замѣтилъ на это, едва выговаривая слова и съ дрожащими губами:

— Я тебѣ помогу искать. Иди этой дорогой, а я кругомъ, черезъ ручей… Нѣтъ, Гекъ, ты оставайся… мы сами найдемъ.

Гекъ усѣлся опять на мѣсто и прождалъ цѣлый часъ. Соскучившись, онъ пошелъ розыскивать товарищей. Оба они были въ разныхъ концахъ рощи, оба очень блѣдны и въ какомъ-то полуснѣ. Но кое-что удостовѣрило Гека, что если имъ было не по себѣ, то они уже нашли облегченіе, и Джо, и Томъ, были не разговорчивы за ужиномъ; оба они точно чего-то стыдились; а когда Гекъ послѣ ѣды набилъ себѣ трубку и хотѣлъ услужить тѣмъ же имъ, они отклонили это, говоря, что чувствуютъ себя не совсѣмъ хорошо: что-то, съѣденное еще за обѣдомъ, разстроило ихъ немного…

ГЛАВА XVII

Около полуночи Джо проснулся и окликнулъ товарищей. Въ воздухѣ было что-то томительное, зловѣщее. Мальчики поднялись и подсѣли тѣснѣе къ привѣтливому огоньку, несмотря на удушливый зной атмосферы. Они сидѣли молча, прислушиваясь и выжидая. Свѣтился только костеръ, все кругомъ было погружено въ полную темноту. Вдругъ, что-то слабо сверкнуло, освѣтивъ на мгновеніе листву, и снова пропало. Потомъ заблестѣло опять, уже посильнѣе; потомъ, опять и опять. Что-то слабо прогудѣло въ лѣсной чащѣ, провѣяло мимо мальчиковъ и они дрогнули, подумавъ, что это пронесся самъ духъ ночи, Наступила опять тишина. Вдругъ все освѣтило, какъ днемъ, такъ что можно было разглядѣть всякую былинку, которая росла у ногъ мальчиковъ, — можно было тоже увидѣть три блѣдныя, испуганныя лица. Сильный ударъ грома раздался въ небѣ, раскатился и замеръ глухимъ рокотомъ вдали. Холодный вѣтерокъ пронесся по чащѣ, порывисто разметая листья и пепелъ возлѣ костра, новый страшный пламень озарилъ лѣсъ и въ тоже мгновеніе грянуло такъ оглушительно, что, казалось, вершины деревьевъ пригнулись къ самымъ головамъ мальчиковъ. Они прижались другъ къ другу, объятые ужасомъ. Крупныя, отдѣльныя капли дождя зашуршали по листьямъ.

— Скорѣе въ палатку, ребята! — крикнулъ Томъ.

Они бросились бѣжать, спотыкаясь о пни и кусты въ темнотѣ, въ разсыпную. Страшный вихрь бушевалъ среди чащи, заставляя ее гнуться со свистомъ. Одна ослѣпительная молнія слѣдовала за другою, одинъ громовой раскатъ за другимъ. Наконецъ, дождь полилъ, какъ изъ ведра, а поднявшійся ураганъ разносилъ его и гналъ цѣлыми потоками по землѣ. Мальчики перекликались между собой, но вой вѣтра и грохотъ ударовъ заглушали ихъ голоса. Всѣ трое успѣли, однако, добраться до палатки и пріютились подъ ней, продрогшіе, испуганные, промокшіе насквозь. Но терпѣть не въ одиночку было все же большимъ утѣшеніемъ. Разговаривать они не могли, старымъ парусомъ такъ и хлестало; одно это уже заглушало голоса, если бы не было всякаго другого шума. Буря усиливалась и однимъ новымъ порывомъ вѣтра сорвало парусъ съ закрѣпъ и унесло его прочь. Мальчики схватились за руки и побѣжали, падая нѣсколько разъ и ушибаясь, подъ защиту большого дуба, стоявшаго на берегу рѣки. Наступилъ самый разгаръ стихійной битвы. Молніи блистали въ небѣ непрерывнымъ пожаромъ, и подъ заревомъ ихъ каждый предметъ вырѣзывался ясно и отчетливо; деревья, пригибавшіяся къ землѣ, рѣка, вся покрытая бѣлою пѣною волнъ, всплески потоковъ, образовавшихся на землѣ, смутныя очертанія холмовъ на другомъ берегу, все это выступало сквозь тучи, гонимыя вѣтромъ, и косую завѣсу дождя. Временами, какой-нибудь лѣсной исполинъ не выдерживалъ натиска и падалъ съ трескомъ на окружавшія его молодыя поросли, а неумолчные громовые удары раздавались теперь, какъ пушечные выстрѣлы, коротко, рѣзко, страшные и раздирающіе слухъ. Гроза разразилась съ невыразимою силой, готовою, казалось, и разнести весь островъ, и спалить его, и потопить до вершины деревьевъ, стереть съ лица земли и оглушить все на немъ живущее. Не хорошо было юнымъ безпріютнымъ головкамъ быть не подъ кровомъ въ такую ночь!

Но битва прекратилась, наконецъ, арміи разошлись съ затихающимъ ропотомъ и угрозами, и миръ былъ водворенъ снова. Мальчики воротились въ свой лагерь, порядочно перепуганные, но увидѣли, что имъ можно было еще быть благодарными, потому что большая смоковница, осѣнявшая ихъ ложе, была разбита громовымъ ударомъ; они успѣли на свое счастье выдти изъ подъ нея раньше, чѣмъ ее сразило.

Все въ ихъ становищѣ было залито; съ тѣмъ вмѣстѣ, разумѣется, и костеръ, а они, подобно всему ихъ поколѣнію, были легкомысленны и не припрятали нигдѣ дровъ на случай дождя. Это было очень непріятно, потому что они промокли до нитки и перезябли. Изливая краснорѣчиво свои жалобы на это, они примѣтили, однако, что огонь пробрался такъ далеко подъ большой пень, у котораго онъ былъ разложенъ (найдя себѣ проходъ тамъ, гдѣ этотъ пень изогнулся и отсталъ отъ земли), что чуточка его осталась незалитой; терпѣливо стали они трудиться и, наконецъ, съ помощью бересты и хвороста, вытащенныхъ изъ подъ лежавшихъ деревьевъ, имъ удалось развести снова костеръ. Они натащили еще хвороста, сколько могли, и у нихъ запылалъ скоро такой огонь, который ободрилъ ихъ снова. Высушивъ на немъ свою вареную свинину, они задали себѣ пиръ и просидѣли потомъ у костра, расписывая на всѣ лады свое ночное приключеніе, до самаго разсвѣта, потому что не было кругомъ ни одного сухого мѣстечка, на которомъ можно было бы лечь спать.

Но когда солнце взошло, сонъ сталъ ихъ одолѣвать, они вышли на песчаную косу и прилегли тамъ. Проснувшись, почувствовали себя изломанными и занялись очень уныло приготовленіемъ своего завтрака. Но и послѣ ѣды они не могли придти въ себя, ощущали вездѣ ломоту и снова тоску по дому. Томъ подмѣчалъ эти признаки и старался воодушевить пиратовъ. Но имъ ничего не хотѣлось: ни игры въ камешки, ни цирка, ни купанья, рѣшительно ничего. Тогда онъ напомнилъ имъ о знаменитой тайнѣ и вызвалъ нѣкоторый проблескъ веселости. Пользуясь этимъ, онъ предложилъ имъ новое развлеченіе. Можно было перестать быть на время пиратами и стать индѣйцами для перемѣны. Эта мысль понравилась; черезъ нѣсколько минутъ всѣ они были уже раскрашены съ головы до ногъ черной грязью, проведенною въ видѣ полосъ, что дѣлало ихъ очень похожими на зебръ. Всѣ трое, разумѣется, были вождями и отправились, въ такомъ видѣ, на раззореніе англійскаго поста.

Потомъ они раздѣлились на три враждебныя племени, кидались другъ на друга изъ засадъ съ дикимъ боевымъ кличемъ, убивались и скальнировались взаимно цѣлыми тысячами. День былъ очень кровопролитный, слѣдовательно, и весьма утѣшительный.

Они собрались къ ужину въ лагерь, счастливые и голодные. Но тутъ возникло затрудненіе: враждующіе индѣйцы не могутъ преломить хлѣба мира, не помирясь сначала, а помириться имъ невозможно, не выкуривъ трубки мира. О другомъ порядкѣ вещей и не слыхано. Двое изъ дикарей почти пожалѣли о томъ, что не остались пиратами. Однако, другого пути не было; они изъявили, насколько могли, самую пріятную готовность къ обряду, потребовали трубку и пыхнули изъ нея, въ свою очередь, какъ то слѣдовало.

Оказалось, что они выиграли кое-что, впавъ въ дикое состояніе: они увидѣли, что могутъ уже немного затягиваться безъ необходимости ходить за потеряннымъ ножомъ, потому что ихъ тошнило уже не до такой степени. Понятно, что они не были настолько глупы, чтобы пренебречь такимъ залогомъ для будущаго. О, нѣтъ, напротивъ того, они стали осторожно практиковаться послѣ ужина и провели такимъ образомъ самый веселый вечеръ. Они испытывали большую гордость и блаженство по поводу пріобрѣтенія этого новаго таланта, чѣмъ оскальпировавъ и уничтоживъ всѣ шесть главныхъ индѣйскихъ племенъ. Оставимъ ихъ среди куренья, болтовни и хвастливости, пока намъ не придется заняться ими снова.

ГЛАВА XVIII

Но въ маленькомъ поселкѣ не царило веселье въ мирные послѣобѣденные часы въ ту субботу. Гарперамъ и семьѣ тети Полли приходилось облекаться въ трауръ, среди великаго горя и слезъ. Въ обывательскихъ домахъ господствовала непривычная тишина, хотя и безъ того тутъ шумно никогда не бывало. Всѣ занимались своимъ дѣломъ разсѣянно, говорили мало, за то часто вздыхали. Дѣти точно тяготились субботнимъ отдыхомъ; они играли между собой неохотно, а скоро перестали и совсѣмъ.

Послѣ обѣда Бекки Татшеръ ходила грустно одна по опустѣлому школьному двору. Она чувствовала крайнее уныніе и не находила себѣ никакого утѣшенія.

— О, — говорила она себѣ, - если бы у меня была опять хотя бы только та мѣдная кнопка отъ рѣшетки! Нѣтъ у меня теперь ничего, чѣмъ бы его вспомнить!

И она подавила легонькое рыданіе; потомъ остановилась и продолжала:

— Вотъ, это было на этомъ самомъ мѣстѣ. О, будь все снова, я ни за что не сказала бы этого… не сказала бы ни за что на свѣтѣ!.. Но его нѣтъ болѣе въ живыхъ и я не увижу его болѣе никогда… Никогда, никогда!

Эта мысль ее угнетала до-нельзя и она пошла прочь, а слезы такъ и текли у нея по щекамъ. Появилось нѣсколько мальчиковъ и дѣвочекъ, — товарищей Тома и Джо. Они стали смотрѣть черезъ рѣшетчатый заборчикъ и толковали почтительно о томъ, какъ поступалъ Томъ, такъ или этакъ, въ послѣдній разъ, когда они его видѣли; что сказалъ Джо, то или это, при какихъ-нибудь пустякахъ (въ которыхъ заключалось, однако, страшное пророчество, какъ теперь было ясно видно!) и всѣ говорившіе указывали въ точности на то мѣсто, на которомъ стояли погибшіе мальчики, прибавляя: «…а я стою тогда такъ… вотъ, совершенно такъ, какъ теперь… а онъ тамъ, гдѣ ты…» Или: «я совсѣмъ рядомъ съ нимъ, а онъ засмѣялся… только меня что-то такъ и кольнуло… даже жутко стало, знаете… Тогда я не понялъ, что это значитъ, а теперь вижу!»

Потомъ начался споръ о томъ, кто былъ самымъ послѣднимъ, видѣвшимъ погибшихъ мальчиковъ; очень многіе отстаивали за собой это печальное преимущество, болѣе или менѣе опровергавшееся свидѣтельскими показаніями; и когда было окончательно установлено, кто именно видѣлъ и обмѣнялся съ ними послѣдними словами позднѣе прочихъ школьниковъ, эти счастливцы пріобрѣли какое-то священное значеніе и всѣ прочіе смотрѣли на нихъ съ уваженіемъ и завистью. Одинъ бѣдняжка, не имѣя за собою ничего другого, чѣмъ бы похвастаться, сказалъ, очевидно, гордясь этимъ воспоминаніемъ:

— А меня Томъ Соуеръ отдулъ одинъ разъ!

Но это поползновеніе прославить себя совершенно не удалось: очень многіе мальчики могли сказать тоже про себя и это весьма удешевляло отличіе. Дѣти скоро разошлись, продолжая благоговѣйно припоминать все, касавшееся пропавшихъ героевъ.

На слѣдующее утро, по окончаніи занятій въ воскресной школѣ, церковный колоколъ не зазвонилъ, какъ всегда, а началъ отбивать протяжные удары. Погода была тихая и печальный звонъ соотвѣтствовалъ грустной тишинѣ природы. Прихожане начали собираться, останавливаясь не надолго въ притворѣ, чтобы побесѣдовать о печальномъ событіи. Но въ самомъ храмѣ не было говора; молчаніе нарушалось однимъ похороннымъ шуршаньемъ платьевъ женщинъ, пробиравшихся къ своимъ мѣстамъ. Ни на чьей памяти еще маленькая церковь не бывала такъ биткомъ набита. Потомъ все стихло окончательно въ ожиданіи, и вошла тетя Полли съ Сидомъ и Мэри; слѣдомъ за ними шла семья Гарперовъ; всѣ они были въ глубокомъ траурѣ. При входѣ ихъ, все собраніе, съ самимъ старымъ пасторомъ во главѣ, поднялось почтительно и стояло, пока они не заняли своихъ мѣстъ. Снова наступила тишина, прерываемая лишь изрѣдка подавленными рыданіями; потомъ пасторъ простеръ руки и прочелъ молитву. Былъ пропѣтъ трогательный гимнъ и за нимъ провозглашенъ текстъ:

«Я есмь воскресеніе и жизнь».

Во время проповѣди пасторъ описалъ такими живыми красками всю прелесть, симпатичность и рѣдкія, много обѣщавшія способности погибшихъ мальчиковъ, что многіе, соглашаясь съ правдивостью картины, упрекнули себя въ томъ, что были такъ слѣпы къ этимъ качествамъ и видѣли постоянно лишь одни недостатки въ бѣдняжкахъ. Пасторъ привелъ нѣсколько трогательныхъ эпизодовъ изъ жизни покойныхъ, явно свидѣтельствовавшихъ о ихъ прирожденномъ великодушіи и нѣжности, и слушатели должны были убѣждаться, сколько умилительнаго было въ упоминаемыхъ случаяхъ, и терзаться той мыслью, что они, въ упоминаемое время, считали именно эти самыя дѣянія за мерзкія выходки, достойныя плетки. По мѣрѣ продолженія трогательной рѣчи, всѣ чувствовали большее и большее умиленіе, такъ что, наконецъ, не выдержали и присоединились къ рыданіямъ осиротѣлыхъ семей; самъ пасторъ, изнемогая подъ бременемъ чувствъ, плакалъ тоже на своей каѳедрѣ.

Что-то шелохнулось въ притворѣ, но это не было замѣчено; потомъ церковная дверь скрипнула; пасторъ отнялъ носовой платокъ отъ своихъ глазъ, залитыхъ слезами, и оцѣпенѣлъ! Сначала одинъ человѣкъ, потомъ два-три другихъ взглянули по направленію глазъ пастора; потомъ, какъ-то разомъ, все собраніе поднялось и стало смотрѣть: три умершіе мальчика подвигались по приходу, впереди всѣхъ Томъ, за нимъ Джо, въ хвостѣ угрюмо плелся Гекъ въ своихъ жалкихъ лохмотьяхъ. Они находились въ пустомъ притворѣ, слушая свое надгробное слово!

Тетя Полли, Мэри и всѣ Гарперы бросились ко вновь обрѣтеннымъ чадамъ своимъ, осыпая ихъ поцѣлуями и благодарственными возгласами, между тѣмъ какъ бѣдный Гекъ стоялъ въ смущеніи, стыдясь и желая провалиться сквозь землю, чтобы уйти отъ непріязненныхъ взглядовъ. Онъ поколебался немного еще и хотѣлъ уже скрыться тихонько, по Томъ удержалъ его и сказалъ:

— Тетя Полли, это нечестно! Это-нибудь долженъ радоваться и тому, что видитъ Гека.

— И вправду! Я рада, что вижу его, бѣднаго сироту безъ матери! — Но ласки, которыми тетя Полли осыпала Гека, были единственной вещью, которая могла еще болѣе усилить его желаніе провалиться.

Но пасторъ громогласно провозгласилъ:

— Восхвалимъ Господа Подателя всѣхъ благъ!.. Пойте! Отъ всего сердца вашего пойте!

Запѣли. И пока мощный гимнъ вылеталъ торжественно изъ груди бывшей «Старой Сотни», потрясая кровельныя стропила, пиратъ Томъ Соуеръ поглядывалъ на завидовавшихъ ему ребятъ и сознавалъ, въ душѣ своей, что это было самымъ величественнымъ моментомъ въ его жизни.

Выходя изъ церкви, люди солидные толковали между собою, что они готовы, пожалуй, позволить одурачить себя еще разъ, лишь бы послушать опять такое пѣніе «Старой Сотни».

Тому досталось въ этотъ день болѣе поцѣлуевъ и щелчковъ, — смотря по перемѣнѣ въ настроеній тети Полли, — чѣмъ оно выпадало ему на долю въ теченіе цѣлаго года; и онъ не зналъ хорошенько, которое изъ этихъ двухъ дѣйствій выражало болѣе благодарности тети Богу и ея привязанности къ нему самому.

ГЛАВА XIX

Вотъ въ чемъ и состояла великая тайна Тома: пираты должны были воротиться на родину и выслушать надъ собою надгробную рѣчь. Они переплыли черезъ рѣку на бревнѣ, въ субботу, когда стемнѣло, вышли на беретъ въ пяти или шести миляхъ отъ поселка, переночевали въ сосѣднемъ съ нимъ лѣсу, а на разсвѣтѣ, пробрались разными закоулками въ церковный притворъ и поспали тамъ еще среди нагроможденныхъ въ немъ старыхъ скамеекъ.

Утромъ въ понедѣльникъ, за завтракомъ, тетя Полли и Мэри были очень ласковы съ Томомъ, предупреждали всѣ его желанія. Разговоръ не прекращался. Между прочимъ, тетя Полли сказала:

— Я не скажу, Томъ, чтобы это была уже такая дурная выходка съ вашей стороны, пропадать цѣлую недѣлю и заставлять всѣхъ тревожиться, если уже вамъ самимъ было весело… Но мнѣ больно, что ты такой жестокосердный и не жалѣлъ меня… Если ты съумѣешь переплыть на бревнѣ, чтобы послушать свою надгробную рѣчь, то могъ бы тоже подать мнѣ какую-нибудь вѣсточку о себѣ, чтобы я знала, что ты не погибъ, а только сбѣжалъ.

— Да, тебѣ не помѣшало бы сдѣлать это, Томъ, — прибавила Мэри. — И я знаю, что ты сдѣлалъ бы это, если бы тебѣ только пришло на умъ.

— Такъ-ли, Томъ? — спросила тетя Полли и все лицо ея оживилось вниманіемъ. — Скажи, готовъ-ли былъ бы ты сдѣлать это, если бы тебѣ пришло на умъ?…

— Я… не знаю. Это испортило бы всю штуку.

— А я надѣялась, что ты любишь меня немножко, Томъ, — произнесла тетя Полли печальнымъ голосомъ, который смутилъ мальчика. — Мнѣ было бы пріятно хотя только то, что ты желалъ бы меня утѣшить… если даже и не сдѣлалъ самъ этого.

— Ну, тетя, — заступилась Мэри, — вы знаете, какой Томъ вѣтрогонъ. Онъ вѣчно такъ мечется, что ему некогда о чемъ-нибудь и подумать.

— Тѣмъ хуже. Сидъ подумалъ бы, навѣрное. И подумалъ бы, и сдѣлалъ. Да, Томъ, оглянешься когда-нибудь, да поздно уже будетъ, и тогда пожалѣешь, что не относился ко мнѣ съ большей любовью, и когда это тебѣ стоило бы такъ мало!

— Тетя, вы знаете, что я васъ люблю, — отвѣчалъ Томъ.

— По твоимъ дѣламъ не замѣтно.

— Ну, я теперь очень жалѣю, что не подумалъ, — сказалъ Томъ кающимся голосомъ, — Но, какъ бы тамъ ни было, а я видалъ васъ во снѣ. Вѣдь и это что-нибудь значитъ?

— Немного… Кошки тоже видятъ сны… Но все же это лучше, чѣмъ ничего. Что же тебѣ снилось?

— Вотъ, въ среду ночью, вижу я, что вы сидите по ту сторону кровати, и Сидъ у ящика съ дровами, и Мэри возлѣ него.

— Да, мы такъ сидѣли. Да и всегда сидимъ. Я рада, что хотя твои сны потрудились напомнить тебѣ о насъ.

— И еще, сидитъ у васъ мать Джо Гарпера.

— Она была у насъ, въ самомъ дѣлѣ! Снилось еще что-нибудь?

— О, много… Только все уже такъ смутно теперь.

— Попытайся припомнить… Можешь?

— Кажется мнѣ, что вѣтеръ сталъ задувать…

— Постарайся хорошенько, Томъ! вѣтеръ сталъ задувать… Задувать, что?..

Томъ прижалъ пальцы ко лбу, напрягая память въ теченіе минуты и воскликнулъ:

— Припомнилъ! Припомнилъ! Онъ задувалъ свѣчку!

— Господи помилуй!.. Дальше, Томъ!

— Дайте мнѣ собраться съ мысляни… минуточку только… одну минуту. Мнѣ кажется, вы сказали: «Что это, какъ будто дверь»…

— Говори дальше, Томъ!

— Да, вы сказали: какъ будто дверь не заперта.

— Такъ вѣрно, какъ я здѣсь сижу, я это сказала! Не такъ-ли, Мэри?.. Говори дальше, Томъ!

— И тогда… тогда… не помню въ точности, но вы какъ будто приказали Сиду пойти и… и…

— Что же?.. Что же?.. Что я ему приказала?.. Говори. Томъ, что я велѣла сдѣлать?..

— Велѣли… да, да! — велѣли ему запереть дверь.

— Ну, что вы скажете! Во всю жизнь мою не слыхивала я подобнаго! И говорите, послѣ этого, что вѣщихъ сновъ не бываетъ! Побѣгу сообщить это тотчасъ-же Сиринѣ Гарперъ. Посмотрю, понесетъ-ли она теперь свою чепуху о суевѣріяхъ! Говори еще, Томъ.

— О, теперь я ясно припоминаю все остальное. Вы стали говорить, что я не злой, только шалить люблю и готовъ на головѣ ходить; только взыскивать съ меня, все равно что… что… кажется, все равно, что съ жеребенка… или что-то въ этомъ родѣ.

— Именно такъ. Господи, милостивый!.. Еще что, Томъ?

— И вы стали плакать.

— Да, заплакала. Заплакала, это точно. И не въ первый разъ!.. А потомъ?..

— А потомъ и мистриссъ Гарперъ начала плакать и говорить, что и ея Джо такой же, и она жалѣетъ, что выдрала его за сливки, тогда какъ сама выплеснула ихъ…

— Томъ, это духъ сошелъ на тебя! Ты пророчествовалъ, вотъ, что ты дѣлалъ!.. Господи!.. Разсказывай еще, Томъ!

— Потомъ, Сидъ сказалъ… онъ сказалъ…

— Я ничего не говорилъ, кажется, — перебилъ Сидъ.

— Нѣтъ, Сидъ, ты сказалъ… — начала Мэри.

— Заткните себѣ ротъ и дайте разсказывать Тому! Что онъ сказалъ, Томъ?

— Онъ сказалъ, помнится, что мнѣ теперь лучше тамъ, гдѣ я, но если бы я велъ себя получше…

— Слышите, слышите? Вѣдь это слово въ слово, что онъ говорилъ!

— И вы его перебили очень строго…

— Вѣрно это!.. О, какой-то ангелъ былъ тутъ!.. Ангелъ передалъ ему!..

— И мистриссъ Гарперъ говорила, какъ Джо испугалъ ее хлопушкой, а вы разсказали про Питера и лекарство…

— Вѣрно, какъ то, что я живой человѣкъ!

— А потомъ, всѣ вы много толковали о томъ, какъ надо искать насъ въ рѣкѣ… и какъ будутъ читать намъ надгробное слово въ воскресенье… А потомъ вы съ мистриссъ Гарперъ обнялись и она пошла домой.

— Какъ разъ, какъ разъ, все совершенно какъ было!.. Вѣрно какъ то, что я здѣсь на мѣстѣ! Томъ, ты не могъ бы разсказать этого лучше, если бы присутствовалъ здѣсь! Но послѣ что, Томъ? Разсказывай!

— Потомъ, вы стали молиться… И я могъ видѣть васъ и слышать каждое ваше слово. Вы легли въ постель и мнѣ стало такъ грустно, что я написалъ на кусочкѣ коры: «Мы не умерли, — мы только убѣжали, чтобы сдѣлаться пиратами», и я положилъ эту кору подлѣ вашей свѣчи… И вы мнѣ показались такою добренькою, когда лежали и спали, что я подошелъ, нагнулся къ вамъ и поцѣловалъ васъ въ губы.

— Въ самомъ дѣлѣ, Томъ? Въ самомъ дѣлѣ? Прощаю тебѣ все за это одно! — Она схватила Тома и стиснула его въ своихъ объятіяхъ, что заставило его почувствовать себя презрѣннѣйшимъ негодяемъ.

— Это было очень добропорядочно… хотя только во снѣ…- сказалъ Сидъ вполголоса, какъ бы разсуждая съ собою.

— Молчи, Сидъ! Человѣкъ совершаетъ во снѣ то, что хотѣлъ бы сдѣлать на яву. Вотъ большое душистое яблоко, которое я отложила для тебя, Томъ, на случай, если найдешься. А теперь, пора въ школу!.. Я благодарна Отцу Небесному за то, что ты возвращенъ мнѣ опять, Томъ. Онъ посылаетъ намъ страданія, но и милостивъ къ тѣмъ, кто вѣруетъ въ Него и живетъ по Его слову… хотя я, грѣшная, и мало достойна Его благости… Но если бы милость Божія простиралась на однихъ праведныхъ и ихъ однихъ защищала бы Его десница, то очень не велико было бы число утѣшенныхъ здѣсь и почивающихъ на лонѣ Его, тамъ, послѣ того какъ долгая ночь смежитъ имъ очи!.. Ну, Сидъ, Мэри, Томъ! убирайтесь же!.. Довольно мнѣ надоѣли!

Дѣти пошли въ школу, а тетя Полли бросилась къ мистриссъ Гарперъ, въ надеждѣ сломить ея реализмъ чудеснымъ сномъ, привидѣвшемся Тому. Сидъ былъ слишкомъ разсудителенъ, для того чтобы высказать свою мысль объ этомъ предметѣ. Но онъ думалъ, выходя изъ дома:

— Отличная штука… Такой длинный сонъ и безъ малѣйшей ошибочки!

Въ какого героя обратился теперь Томъ! Онъ теперь не кривлялся, не прыгалъ, но шелъ съ гордою осанкой, какъ приличествовало пирату, на котораго были обращены взоры всего общества. И, дѣйствительно, было такъ, только онъ представлялся, что не замѣчаетъ, какъ всѣ на него смотрятъ, и не слышитъ, что про него говорятъ. На дѣлѣ, однако, онъ упивался этими взглядами и этими толками. Мальчики, которые были поменьше его, такъ и слѣдовали за нимъ, гордясь тѣмъ, что онъ терпитъ ихъ и всѣ видятъ ихъ въ такой близости съ нимъ; имъ это было такъ же лестно, какъ если бы онъ былъ барабанщикомъ при какой-нибудь процессіи, или слономъ во главѣ звѣринца, въѣзжающаго въ городъ. Мальчики одного роста съ нимъ притворялись, что и не знали, будто онъ такъ пропадалъ, но, въ сущности, умирали отъ зависти. Чего не дали бы они за такую загорѣлую, черноватую кожу, какъ у него, и за его громкую извѣстность! И самъ Томъ не отдалъ бы ни того, ни другого, даже за циркъ.

Въ школѣ ученики до того ухаживали за нимъ и за Джо, и поглядывали на нихъ съ такимъ краснорѣчивымъ восхищеніемъ, что оба героя скоро нестерпимо «зазнались». Они принялись разсказывать свои похожденія жаднымъ слушателямъ, но не шли дальше начала, потому что разсказы эти конца имѣть не могли, въ виду неисчерпаемаго воображенія обоихъ повѣствователей. А когда они довершили эффектность своего изложенія, вытащивъ трубки и принявшись равнодушно курить, слава ихъ достигла своего апогея.

Томъ рѣшилъ, что можетъ обойтись теперь и безъ Бекки Татшеръ. Ему было достаточно славы. Для нея одной будетъ онъ жить! Можетъ быть, видя его отличіе, Бекки сама захочетъ передъ нимъ «выставляться». Пусть! Увидитъ, что и онъ можетъ оставаться равнодушнымъ, какъ другіе. Бекки вошла въ это время. Онъ притворился, что не замѣчаетъ ее, подошелъ къ кучкѣ мальчиковъ и дѣвочекъ и сталъ разговаривать; между тѣмъ, онъ видѣлъ, что она скоро принялась бѣгать взадъ и впередъ, вся раскраснѣвшись и съ блестящими глазками, «дѣлала видъ», что ей весело ловить подругъ и взвизгивала отъ хохота, когда ей удавалось кого-нибудь поймать. Онъ замѣчалъ, что и эти поимки происходили всегда у него по сосѣдству, причемъ она бросала въ его сторону увѣренный взглядъ. Это льстило всему его мелкому тщеславію, но не только не трогало его, а, напротивъ, лишь заставляло больше «задирать носъ» и представляться совершенно не замѣчавшимъ ея присутствія. Тогда она прекратила свою возню и стала ходить нерѣшительно, вздыхая, по временамъ, и поглядывая исподтишка на Тома, но примѣтила, что онъ обращается съ своимъ разговоромъ къ Эми Лауренсъ, чаще, чѣмъ къ кому-нибудь другому. Сердце у нея сжалось, она сразу почувствовала тоску и тревогу, попыталась уйти прочь, но ноги ей не повиновались и сдвинули ее, напротивъ того, опять къ той же группѣ. Она обратилась, съ поддѣльною живостью, къ одной дѣвочкѣ, стоявшей почти о локоть съ Томомъ:

— Ахъ, Мэри Аустинъ, дрянь ты такая! — зачѣмъ ты не была въ воскресной школѣ?

— Я была… Развѣ ты не видала?

— Нѣтъ! Неужели ты была? Гдѣ же ты сидѣла?

— Да въ классѣ миссъ Петерсъ, какъ и всегда. Я тебя видѣла.

— Въ самомъ дѣлѣ? Забавно, что я тебя не замѣтила. А мнѣ хотѣлось поговорить съ тобою о пикникѣ.

— Это весело, пикникъ! Но кто же его затѣваетъ?

— Мама собирается мнѣ устроить.

— Вотъ хорошо-то! Надѣюсь, она позволитъ мнѣ быть?

— Разумѣется. Вѣдь пикникъ для меня. Она позволяетъ всѣмъ, кого я захочу. А я тебя хочу.

— Это мило съ твоей стороны. А когда будетъ?

— Еще не назначено. Вѣрно во время каникулъ.

— Весело-то будетъ! Ты всѣхъ мальчиковъ и дѣвочекъ позовешь?

— Да, всѣхъ, кто со мной друженъ… или захочетъ быть… Она взглянула украдкой на Тома, но онъ разсказывалъ Эми Лауренсъ очень пространно о страшной бурѣ на островѣ и о томъ, какъ молніей сразило большую смоковницу, которая такъ и «разлетѣлась на щепки», въ то самое время, когда онъ стоялъ въ трехъ шагахъ отъ нея.

— О, могу и я быть? — спрашивала Грэсъ Миллеръ.

— Разумѣется.

— А я? — спрашивала Салли Роджэрсъ.

— Да.

— А я? — приставала Сюзи Гарперъ. — И Джо?

— Да.

И такъ продолжали всѣ, хлопая въ ладоши отъ радости, пока не напросилась такъ вся кучка, за исключеніемъ Тома и Эми. Но Томъ хладнокровно ушелъ, все разговаривая, и уводя Эми съ собою. У Бекки дрогнули губы и глаза застлались слезами, но она скрыла свое волненіе подъ притворной веселостью и продолжала болтать; только пикникъ потерялъ для нея всякую прелесть, да и все другое померкло. Она скрылась отъ подругъ, какъ могла скорѣе, забилась куда-то и тамъ «хорошенько выплакалась», какъ выражаются особы ея пола. Она просидѣла тамъ въ уныніи, съ уязвленнымъ самолюбіемъ, до самаго звонка; тутъ, она встала съ мщеніемъ въ глазахъ, отбросила назадъ свои заплетенныя косы и сказала себѣ, что знаетъ теперь, что ей дѣлать.

Во время перерыва уроковъ Томъ продолжалъ свой флиртъ съ Эми, ликуя отъ удовольствія, и пошелъ нарочно отыскивать Бекки, чтобы пронзить душу ей этимъ зрѣлищемъ. Онъ скоро увидѣлъ ее, но тутъ барометръ его опустился внезапно. Она примостилась уютно на скамеечкѣ за школой и разглядывала книжку съ картинками вмѣстѣ съ Альфредомъ Тэмпль; и оба они были такъ заняты этимъ, такъ тѣсно склоняли свои головы надъ книгой, что, повидимому оставались безучастны ко всему остальному въ мірѣ. Ревность пронеслась раскаленною стрѣлою по жиламъ Тома. Онъ возненавидѣлъ самого себя за то, что отвергъ возможность помириться съ Бекки, когда она сама давала ему случай къ тому: называлъ себя дуракомъ и другими бранными именами, какія только могъ придумать; ему хотѣлось даже плакать съ досады. Эми весело продолжала болтать, потому что сердечко у нея такъ и пѣло, но у Тома языкъ отказывался служить. Онъ и не слушалъ, что Эми говорила, а когда она умолкала, ожидая, что онъ скажетъ, онъ бормоталъ, что попало въ отвѣтъ, иной разъ совсѣмъ невпопадъ. И онъ все поворачивалъ за уголъ школы, чтобы терзать свои взоры ненавистною сценой; его такъ и тянуло туда, хотя онъ приходилъ въ ярость, видя, что Бекки какъ будто даже не подозрѣваетъ его существованія въ этомъ мірѣ! Такъ казалось ему, по крайней мѣрѣ, но она видѣла его и торжествовала, сознавая, что побѣда за нею и что онъ страдаетъ теперь, какъ она страдала. Беззаботная болтовня Эми становилась Тому невыносимой; онъ сталъ намекать на неотложныя дѣла; время было ему дорого… Но это не дѣйствовало, дѣвочка продолжала стрекотать. Томъ думалъ про себя: «О, чтобъ ее!.. Неужели никогда не отвяжется?» Наконецъ, онъ заявилъ, что ему нельзя болѣе мѣшкать съ тѣми дѣлами, прибавивъ коварно, что онъ будетъ «поджидать» ее послѣ школы. Вслѣдъ за этимъ онъ убѣжалъ, ненавидя ее за все.

— Пусть бы еще другого мальчишку выбрала! — размышлялъ онъ, скрежеща зубами. — Всякаго другого, лишь бы не этого фигляра изъ Сентъ-Льюиса, который воображаетъ о себѣ, что онъ щеголь и аристократъ!.. Прекрасно!.. Я отдулъ васъ, сэръ, въ первый же день, когда вы здѣсь показались, и отдую опять!.. Подождите только, я уже васъ поймаю и тогда… Вотъ!

И онъ сталъ облегчать себѣ душу, колотя воображаемаго мальчика, размахивая по воздуху кулакомъ, топча и подбрасывая кого-то.

— Вотъ тебѣ, вотъ тебѣ!.. Будетъ съ тебя?.. Знай впередъ!

Воображаемая расправа кончилась къ его удовольствію, но онъ убѣжалъ домой въ полдень. Совѣсть не дозволяла ему выносить болѣе выраженія счастія и признательности со стороны Эми, а ревность гнала прочь отъ другого нестерпимаго зрѣлища. Бекки принялась снова за разсматриваніе картинокъ съ Альфредомъ, но, по мѣрѣ того, какъ минуты проходили, а Томъ не являлся на муку, торжество дѣвочки стало блекнуть и картинки перестали ее занимать; она стала задумчива, разсѣянна и тосклива; два или три-раза настораживала уши, заслышавъ чьи-то шаги, но Томъ не показывался; она почувствовала себя, наконецъ, совершенно несчастной и сожалѣла, что зашла слишкомъ далеко. И когда бѣдный Альфредъ, видя, что она ему измѣняетъ по неизвѣстной причинѣ, попытался сказать:- О, вотъ прелестная картинка! Взгляните… — она вышла изъ терпѣнія к воскликнула:

— Ахъ, не надоѣдайте! Что мнѣ въ картинкахъ! — залилась слезами, вскочила и пошла прочь.

Альфредъ зашагалъ возлѣ нея и началъ было ее утѣшать, но она крикнула:

— Убирайтесь и оставьте меня въ покоѣ! Я васъ ненавижу! мальчикъ остановился, не понимая, чѣмъ онъ могъ ее разсердить. Сама она говорила, что будетъ смотрѣть картинки все время въ продолженіи рекреаціи. Между тѣмъ, она шла прочь, все плача… Альфредъ вошелъ въ пустую школу, раздумывая. Онъ былъ раздосадованъ, оскорбленъ и скоро догадался, въ чемъ было дѣло: дѣвочка выбрала его просто какъ средство для отмщенія Тому Соуеру. Ненависть его къ Тому нисколько не уменьшилась при этомъ открытіи и онъ сталъ придумывать, какъ бы насолить врагу, безъ риска для самого себя. Взглядъ его упалъ на учебникъ Тома; вотъ было кстати! Онъ открылъ книгу съ радостью на заданномъ къ вечернему классу урокѣ, и залилъ эту страницу чернилами. Бекки, заглянувшая въ окно въ эту минуту, видѣла эту продѣлку, но отбѣжала, не выдавъ себя. Она пошла домой съ намѣреніемъ найти Тома и разсказать ему все: онъ будетъ благодаренъ ей и всѣ недоразумѣнія кончатся. Но она передумала еще на полдорогѣ. Ей вспомнилось, какъ велъ себя Томъ во время ея рѣчи о пикникѣ, ей стало стыдно и она рѣшила, что допуститъ высѣчь его за испорченную книгу и будетъ еще ненавидѣть его во всю жизнь, сверхъ того!

ГЛАВА XX

Томъ пришелъ домой въ самомъ уныломъ расположеніи духа, а первыя слова, услышанныя имъ отъ тетки, показали ему, что онъ принесъ свое горе не туда, гдѣ могъ бы найти себѣ утѣшеніе.

— Томъ, я съ тебя живого готова шкуру спустить!

— Тетя, что я такое сдѣлалъ?

— Сдѣлалъ не мало. Я-то, старая дура, бѣгу къ Сиринѣ Гарперъ, думаю, что заставлю ее повѣрить всему этому вздору насчетъ сна, а, смотрите! Она уже знаетъ отъ Джо, что ты былъ здѣсь и подслушалъ всѣ наши разговоры. Не знаю, Томъ, что можетъ выдти изъ мальчика, который такъ поступаетъ. Больно мнѣ видѣть, что ты могъ пустить меня къ Сиринѣ Гарперъ, выставить меня передъ нею такою глупой, и слова невымолвилъ, чтобы меня удержать!

Это придавало новый оборотъ дѣлу. Утромъ Томъ восхищался своею находчивостью, находилъ шутку весьма остроумной; теперь она казалась ему низкой и подлой. Онъ потупился и не зналъ даже сначала, что сказать; наконецъ, проговорилъ:

— Тетя, мнѣ очень жаль, что я это сдѣлалъ… Но я никакъ не думалъ…

— Да, дитя мое, ты никогда не думаешь. Не думаешь ни о чемъ, кромѣ угодливости самому себѣ. Ты придумалъ, какъ добраться сюда съ острова Джэксона, чтобы посмѣяться надъ нашимъ гореваньемъ, придумалъ, какъ одурачить меня своимъ сномъ; но тебѣ не пришло въ голову пожалѣть насъ и избавить отъ безпокойства.

— Тетя, я вижу теперь, что это было подло, но, право же, я не хотѣлъ дѣлать подлости. И я явился сюда въ ту ночь вовсе ни для насмѣшки надъ вами.

— А для чего же?

— Мнѣ хотѣлось дать вамъ знать, что вы напрасно тревожитесь и что мы не утонули.

— Томъ, Томъ, не было бы конца моей душевной радости, если бы я могла вѣрить тому, что у тебя была такая добрая мысль" но я знаю, что ея не было… и самъ ты это знаешь.

— Право же, тетя, я хотѣлъ… Прирости мнѣ къ этому мѣсту, если я не хотѣлъ!

— О, Томъ, не лги… не лги. Ложь ухудшаетъ дѣло во сто разъ!

— Это не ложь, тетя, а сущая правда. Мнѣ хотѣлось успокоить васъ, я затѣмъ и пришелъ.

— Я отдала бы все на свѣтѣ, чтобы повѣрить тебѣ; это загладило бы тебѣ кучу грѣховъ, Томъ. Я обрадовалась бы тогда даже тому, что ты сбѣжалъ и продѣлалъ все дурное еще! Но это непослѣдовательно, Томъ: если за тѣмъ пришелъ, то отчего же ты не сказалъ, дитя мое?

— Видите-ли, тетя, когда зашла у васъ рѣчь о похоронной службѣ, мнѣ вдругъ пришло на мысль, что намъ славно будетъ придти въ церковь и притаиться, и мнѣ не хотѣлось такой штуки испортить. Вотъ почему я спряталъ кору опять въ карманъ и смолчалъ.

— Какую кору?

— А ту, на которой я вамъ написалъ, что мы отправились, чтобы стать пиратами. Я жалѣю, что вы тогда не проснулись, когда я поцѣловалъ васъ… честное слово, жалѣю!

Нахмуренное лицо тети Полли разгладилось и во взглядѣ ея промелькнула внезапная нѣжность.

— Ты поцѣловалъ меня, Томъ?

— Да, тетя.

— Въ самомъ дѣлѣ, Томъ?

— Въ самомъ дѣлѣ, тетя… Повѣрьте.

— Почему же тебѣ вздумалось поцѣловать, Томъ?

— Потому, что я люблю васъ, а вы такъ стонали и мнѣ было такъ грустно…

Слова звучали правдивостью. У старушки невольно дрогнулъ голосъ, когда она проговорила:

— Поцѣлуй меня опять, Томъ… А теперь, маршъ въ школу! Не надоѣдай мнѣ больше!

Лишь только онъ ушелъ, она бросилась къ шкафу и вынула изъ него изорванную куртку, въ которой Томъ воротился изъ своихъ похожденій. Но она остановилась, держа ее въ рукахъ.

— Нѣтъ, — говорила она себѣ, - не смѣю. Бѣдняжка, я знаю, что онъ солгалъ… но ложь-то благая, она такъ утѣшительна. Я надѣюсь, что Господь… я убѣждена, что Господь проститъ ему, что онъ солгалъ, потому что это сдѣлано отъ доброты сердечной. Но я не хочу удостовѣряться въ его лжи… не буду смотрѣть.

Она повѣсила куртку на мѣсто и постояла въ раздумьѣ съ минуту. Два раза протягивала она руку, чтобы снять вещь опять, и два раза отступала назадъ. Наконецъ, въ третій разъ, она рѣшилась, одобряя себя такой мыслью:

— Солгалъ съ доброй цѣлью… съ доброй цѣлью… и такая ложь не можетъ меня огорчить. — Она отыскала карманъ… Черезъ мгновеніе, она уже читала, сквозь слезы, написанные Томомъ на корѣ, и говорила:

— Я готова теперь простить мальчику цѣлый милліонъ грѣховъ!

ГЛАВА XX

Въ послѣднемъ поцѣлуѣ тети Полли было что-то смывшее съ души Тома всякую печаль; онъ былъ снова бодръ и веселъ. По дорогѣ въ школу, на лугу, ему посчастливилось встрѣтить Бекки Татшеръ. При своемъ новомъ настроеніи, онъ подбѣжалъ къ ней безъ всякаго колебанія и сказалъ:

— Я велъ себя очень подло сегодня, Бекки, и мнѣ досадно на это. Я уже болѣе никогда, никогда въ жизни, не буду поступать такъ. Помиримся, прошу васъ… Согласны?

Дѣвочка остановилась и взглянула ему въ лицо презрительно:

— Я буду вамъ очень благодарна, м-ръ Томасъ Соуеръ, если вы оставите меня въ покоѣ. Я не намѣрена разговаривать съ вами болѣе никогда!

Она отвернулась и прошла далѣе. Томъ былъ такъ пораженъ, что не нашелся даже отвѣтить ей: «Очень нуждаются въ васъ, мссъ Задери-носъ!», а потомъ подходящая для этого минута уже прошла. Онъ пошелъ въ школу, нахмурясь и очень сожалѣя о томъ, что Бекки не мальчикъ: задалъ бы онъ ей трепку! Она снова попалась ему на встрѣчу и онъ отпустилъ колкое замѣчаніе на ея счетъ. Она отвѣтила ему такимъ же порядкомъ и разрывъ сталъ окончательнымъ. Бекки была такъ озлоблена, что не могла дождаться, когда же «засядутъ» опять и Тому достанется за испорченный учебникъ. Если у нея было малѣйшее намѣреніе выдать Альфреда Тэмпля, то оно пропало послѣ обидныхъ словъ Тома.

Бѣдная дѣвочка не знала, какъ ее самое подстерегала бѣда. Учитель, м-ръ Доббинсъ, дожилъ до среднихъ лѣтъ, не удовлетворивъ своего честолюбія. Задушевною его мечтою было сдѣлаться докторомъ, но бѣдность присуждала его оставаться на всю жизнь учителемъ въ сельской школѣ. Онъ вынималъ, ежедневно, изъ своего письменнаго стола какую-то таинственную книгу и погружался весь въ ея чтеніе, когда не спрашивалъ учениковъ. Онъ держалъ эту книгу всегда подъ замкомъ. Не было ни одного школьника, который не томился бы желаніемъ заглянуть въ эту книгу, но это не удавалось никому. Каждый мальчикъ и каждая дѣвочка составляли свое представленіе о ней, но, при этомъ, не было и двухъ мнѣній схожихъ, а фактически добраться до истины было немыслимо, Въ этотъ разъ, проходя мимо учительскаго стола, Бекки замѣтила, что ключъ торчитъ въ замкѣ! Минута была драгоцѣнна. Бекки осмотрѣлась кругомъ, увидѣла, что она одна, и выхватила книгу. Заглавіе на оберткѣ: «Анатомія», какого-то профессора, не объясняло ей ровно ничего, и потому она стала перелистывать книгу. На первой же страницѣ ей представилась красивая раскрашенная гравюра, изображавшая человѣка. Въ это самое время какая-то тѣмъ заслонила свѣтъ: Томъ Соуеръ стоялъ на порогѣ и смотрѣлъ… Бекки быстро захлопнула «Анатомію», чтобы спрятать ее, но, второпяхъ, разорвала гравюру чуть не до половины. Она сунула книгу въ ящикъ, повернула ключъ, залилась слезами и крикнула съ яростью:

— Томъ Соуеръ, это болѣе чѣмъ низко съ вашей стороны, шпіонить за другими и смотрѣть на то, что они смотрятъ!

— Почему мнѣ было знать, что вы здѣсь что-то смотрите?

— Стыдитесь, Томъ Соуеръ!.. Вы хотите донести на меня!.. О, я несчастная, что мнѣ дѣлать!.. Меня высѣкутъ, а я никогда еще не была бита въ школѣ!

Она топнула своей маленькой ножкой и продолжала:

— Будьте такъ подлы, если желаете!.. А я знаю, что еще прежде случится. Подождите и увидите!.. Противный, противный, противный!.. — она выскочила изъ комнаты и убѣжала, зарыдавъ снова.

Томъ стоялъ неподвижно, ошеломленный такой бурной выходкой. Онъ думалъ:

— Что за глупый народъ эти дѣвочки! Никогда ее не били въ школѣ! Невидаль какая битье!.. Извѣстно, бабы; кожа нѣжна и сердце, что у курицы. Я-то, разумѣется, не донесу старику Доббинсу на эту дурочку, потому что могу ей отплатить чѣмъ-нибудь другимъ, безъ такой низости, но, все-таки, что же выйдетъ? Старикъ Доббинсъ станетъ спрашивать, кто разорвалъ книгу? Всѣ промолчатъ. Тогда онъ примется своимъ обычнымъ путемъ спрашивать всѣхъ по-очереди; и когда дойдетъ до настоящей виноватой, то угадаетъ и безъ ея словъ. У дѣвочекъ всегда можно узнать по лицу. Онѣ не умѣютъ себя выгородить. Быть ей битой. Да, плохо приходится Бекки Татшеръ, не отвертѣться ей… — Онъ поразмыслилъ еще, потомъ прибавилъ:- Ну и подѣломъ. Она порадовалась бы, если бы я такъ попался, пусть же сама отвѣдаетъ!

Онъ присоединился къ толпѣ школьниковъ, зѣвавшихъ по сторонамъ на дворѣ, но скоро учитель явился и всѣ «засѣли». Томъ не чувствовалъ особаго призванія къ занятіямъ и все поглядывалъ въ сторону дѣвочекъ; личико Бекки смущало его. Судя по всему, ему нечего было жалѣть ее, но далѣе этого безчувствія онъ не могъ идти; онъ не чувствовалъ ни малѣйшаго торжества. Когда же открылось, что учебникъ Тома испорченъ, мальчику стало уже не до чужихъ дѣлъ. Бекки какъ бы очнулась при этомъ изъ своей мрачной задумчивости и выразила большое участіе къ тому, что происходило. Она была увѣрена, что Тому никакъ не удастся оправдаться, если онъ и станетъ клясться, что не проливалъ чернилъ на свою книгу. И она не ошибалась: запирательство только ухудшило дѣло. Бекки полагала, что это ее порадуетъ, до вышло какъ-то не такъ. Въ самую роковую минуту, она чуть не вскочила, чтобы разсказать про Альфреда Тэмпль, но сдѣлала надъ собою усиліе и промолчала, «потому, — говорила она себѣ, - что онъ же хочетъ донести на меня, скажетъ, что это я разорвала гравюру. Такъ не промолвлю я ни слова, будь то даже для спасенія его жизни!»

Томъ перенесъ наказаніе и воротился на свое мѣсто безъ особеннаго унынія, думая, что, можетъ быть, онъ въ самомъ дѣлѣ самъ опрокинулъ чернильницу на свою книгу, какъ-нибудь зазѣвавшись. Если онъ отпирался, то лишь по формѣ, для соблюденія обычая, и не поступился своимъ отрицаніемъ, такъ сказать, изъ принципа.

Прошелъ цѣлый часъ, учитель дремалъ, сидя на своемъ тронѣ, въ воздухѣ стояло усыпляющее гудѣнье; но мало по малу м-ръ Доббинсъ началъ потягиваться, зѣвнулъ, потомъ отперъ свой столъ, запустилъ въ него руку, но только долго, какъ бы не рѣшался, вынуть-ли книгу или нѣтъ? Ученики поглядывали на него безучастно, но были среди ихъ двое, которые зорко слѣдили за всѣми его движеніями. М-ръ Доббнисъ повертѣлъ разсѣянно свою «Анатомію»; наконецъ, вытащилъ ее и усѣлся читать.

Томъ бросилъ взглядъ на Бекки. Ему вспомнился беззащитный, загнанный зайчикъ, на котораго нацѣливалось ружье. Въ эту же минуту всякое воспоминаніе о разрывѣ съ Бекки исчезло изъ его головы. Надо было придумать что-нибудь, сейчасъ же, въ это мгновеніе! По самая настоятельность этого лишала его возможности собраться съ мыслями… Вотъ! Придумалъ! Надо броситься къ Доббину, вырвать у него книгу и убѣжать!.. Но онъ поколебался съ минуту, потому время было уже потеряно: учитель раскрылъ книгу. О, если бы можно было воротить случай назадъ! Нѣтъ, было уже поздно и всякій путь спасенія для Бекки былъ отрѣзанъ. Еще мгновеніе и м-ръ Доббинсъ обвелъ глазами всю школу…и передъ этимъ взглядомъ потупились всѣ ученики, потому что въ немъ было нѣчто, наполнявшее страхомъ и сердца невинныхъ. Натступило молчаніе, въ продолженіи котораго можно было счесть до десяти; учитель насыщалъ себя гнѣвомъ; потомъ онъ прогремѣлъ:

— Кто изорвалъ эту книгу?

Все замерло. Можно было бы разслышать паденіе иголки. Молчаніе длилось и тогда онъ началъ всматриваться въ каждое лицо, ища въ немъ улики.

— Бенджаминъ Роджерсъ, ты разорвалъ книгу?

Отрицаніе. Новое молчаніе.

— Джозефъ Гарперъ, ты?

Опять отрицаніе. Волненіе Тома росло подъ медленною пыткою этого розыска. Перебравъ ряды мальчиковъ, учитель подумалъ съ минуту, потомъ обратился къ дѣвочкамъ:

— Эми Лауренсъ?.

Она трясетъ головою.

— Грэси Миллеръ?..

Тотъ же знакъ.

— Сюзаннъ Гарперъ, вы разорвали книгу?

Снова отрицаніе. Слѣдующей ученицей была Бекки Татшеръ. Томъ дрожалъ съ головы до ногъ отъ ожиданія, сознавая безвыходность положенія…

— Ребекка Татшеръ… (Томъ взглянулъ ей въ лицо: оно было блѣдно отъ ужаса) вы изорвали… Нѣтъ, глядите мнѣ прямо въ глаза. (Она подняла руки съ мольбою). Вы изорвали эту книгу?..

Въ головѣ Тома пронеслось молніей вдохновеніе. Онъ вскочилъ на ноги и крикнулъ:

— Изорвалъ я!..

Вся школа оцѣпенѣла при такомъ безуміи. Томъ простоялъ съ минуту, стараясь придти въ себя, а потомъ, когда онъ выступилъ впередъ для перенесенія наказанія, то благодарность и обожаніе, которое онъ прочелъ въ глазахъ бѣдной Бекки, показались ему достаточнымъ вознагражденіемъ и за сотню «дранья». Вдохновляясь величіемъ своего собственнаго подвига, онъ вытерпѣлъ, безъ малѣйшаго крика, самую безпощадную изъ всѣхъ расправъ, къ которымъ когда-либо прибѣгалъ м-ръ Доббинсъ; выслушалъ съ равнодушіемъ и добавочный жестокій приказъ: оставаться еще два часа въ школѣ послѣ окончанія классовъ. Онъ зналъ, кто будетъ ждать у порога конца его «высидки» и не будетъ считать этого потерею времени!

Ложась спать въ этотъ вечеръ, Томъ обдумывалъ планъ отмщенія Альфреду Тэмпль, потому что Бекки съ стыдомъ и раскаяніемъ разсказала ему все, не утаивъ и своего собственнаго предательства. Но даже мстительныя мысли заслонились у Тома болѣе пріятными, и онъ заснулъ, какъ бы слыша надъ собою послѣднія слова Бекки:

— О, Томъ, какъ могъ ты быть великодушенъ до такой степени!

ГЛАВА XXI

Приближались каникулы. Учитель, всегда очень строгій, становился еще строже и придирчивѣе, потому что хотѣлъ, чтобы его школа отличилась въ день экзамена. Его линейка и розга рѣдко оставались теперь въ бездѣйствіи, — по крайней мѣрѣ, среди младшаго класса. Только самые взрослые ученики и молодыя особы, восемнадцати или девятнадцати лѣтъ, избѣгали «дранья». А дранье м-ра Доббинса было очень чувствительное, потому что, хотя подъ его парикомъ и скрывалась совершенно безволосая, блестящая лысина, но самъ онъ былъ человѣкъ средняго возраста, нисколько еще не утратившій своей мускульной силы. По мѣрѣ приближенія знаменательнаго дня, Доббинсъ обнаруживалъ всѣ свои тираническія наклонности, находя какое-то мстительное удовольствіе въ наложеніи наказаній за малѣйшія провинности. Слѣдствіемъ этого было то, что самые маленькіе ребята проводили дни въ страхѣ и мученіяхъ, а ночи въ изобрѣтеніи средствъ къ отплатѣ за это. Они не пропускали ни одного случая насолить учителю. Но онъ стоялъ за себя и возмездіе за каждую удавшуюся продѣлку было такъ чувствительно и грозно, что мальчики оказывались всегда побѣжденными въ битвѣ. Наконецъ, они составили общій заговоръ, выработали планъ, обѣщавшій блестящій успѣхъ, и привлекли къ участію въ немъ сына живописца, рисовавшаго вывѣски. Онъ обѣщалъ имъ съ большимъ удовольствіемъ свое содѣйствіе, потому что учитель, столовавшійся въ его семьѣ, успѣлъ внушить ему уже немало поводовъ къ злѣйшей ненависти. Жена учителя должна была уѣхать къ кому-то на дачу на-дняхъ, такъ что ничто не могло помѣшать выполненію плана. М-ръ Доббинсъ всегда «накачивался» передъ какими-нибудь торжественными случаями, и мальчикъ завѣрялъ, что успѣетъ «продѣлать штуку» вечеркомъ, наканунѣ экзаменовъ, когда его милость возведетъ себя до настоящей точки и задрыхнетъ у себя въ креслѣ. Потомъ онъ его разбудитъ, какъ разъ въ ту минуту, когда уже пора идти экзаменовать, а самъ убѣжитъ въ школу.

Многообѣщающій вечеръ наступилъ. Ровно въ восемь часовъ, школьное зданіе, украшенное цвѣточными вѣнками и гирляндами, роскошно засвѣтилось огнями. Учитель возсѣдалъ на своемъ тронѣ, поставленномъ на высокую эстраду, вмѣстѣ съ его чернымъ письменнымъ столикомъ. Онъ казался въ порядочномъ градусѣ. Прямо передъ эстрадою стояло шесть скамеекъ, по сторонамъ еще по три; на всѣхъ ихъ сидѣли почетные мѣстные жители и родственники учениковъ. Слѣва, за толпою обывателей, былъ воздвигнутый временный помостъ, на которомъ находились ученики, подлежавшіе публичному испытанію: кучка маленькихъ ребятъ, вымытыхъ и пріодѣтыхъ до нестерпимаго для нихъ благоприличія; за ними толкались неуклюжіе подростки и красовались, бѣлоснѣжными рядами, отроковицы и дѣвы въ батистовыхъ и кисейныхъ платьяхъ, замѣтно чванившіяся своими голыми руками въ старинныхъ бабушкиныхъ браслетахъ, розовыми и голубыми бантиками и цвѣтами, приколотыми къ ихъ волосамъ. Остальное пространство въ комнатѣ было занято учениками, не принимавшими участія въ состязаніи.

Представленіе началось. Крошечный мальчуганъ выступилъ впередъ и началъ робко бормотать: «Не ждали вы, что малютка такой выступить смѣло передъ толпой» и пр., сопровождая эту декламацію такими же однообразными и, вмѣстѣ съ тѣмъ, судорожными движеніями, которыя могла бы дѣлать машина, — нѣсколько попорченная, разумѣется. Онъ пробрался, однако, благополучно до конца, хотя прострадалъ ужасно, и удостоился единодушныхъ рукоплесканій, когда отвѣсилъ деревянный поклонъ и удалился.

Маленькая, зардѣвшаяся отъ стыда дѣвочка пролепетала: «У Мэри была овечка» и пр., сдѣлала внушающій состраданіе реверансъ, получила свою долю апплодисментовъ и усѣлась на мѣсто, сконфуженная и счастливая.

Томъ Соуеръ выступилъ съ заносчивою самоувѣренностью и началъ декламировать высокопарно на неистощимую и непоколебимую тему «Свободу ищу я одну или смерть», размахивая руками съ великолѣпнѣйшимъ бѣшенствомъ, но вдругъ запнулся на половинѣ. Смертельный ужасъ, — ужасъ забывшаго роль актера, — охватилъ его; ноги у него подкосились, онъ былъ готовъ упасть. Состраданіе зрителей къ нему выражалось ясно, это была правда, — но также ясно выражалось и ихъ безмолвіе, а оно было ему еще тяжелѣе ихъ состраданія. Учитель нахмурился и это довершило пораженіе: Томъ поборолся еще немного и потомъ отступилъ, проигравъ битву окончательно. Слабая попытка къ рукоплесканію замерла тотчасъ же.

Затѣмъ послѣдовали: «На пылающей палубѣ судна», потомъ «Спѣшатъ ассиріяне на бой», и другіе декламаторскіе перлы. Далѣе наступили упражненія въ чтеніи и въ диктовкѣ. Немногочисленный латинскій классъ вышелъ съ честью изъ испытанія. Но главнымъ «гвоздемъ» вечера были оригинальныя «сочиненія» молодыхъ особъ. Каждая изъ нихъ выступала на край помоста, прокашливалась, расправляла свою рукопись (перевязанную красивою ленточкой) и начинала читать, обращая особое вниманіе на «выразительность» и знаки препинанія. Темы, заданныя имъ, были тѣ же, которыя задавались нѣкогда ихъ матерямъ, бабушкамъ, даже, по всей вѣроятности, всѣмъ ихъ предкамъ женскаго пола, восходя такъ до Крестовыхъ походовъ, — напримѣръ: «Дружба», «Воспоминаніе о минувшемъ», «Религія по отношенію къ исторіи», «Страна грезъ», «Преимущества образованія», «Различныя формы государственности въ ихъ сходствахъ и различіяхъ», «Меланхолія», «Дѣтская любовь». «Стремленіе моего сердца», и пр. и проч.

Отличительными чертами всѣхъ сочиненій были: умилительная, задушевная грусть; самое крайнее злоупотребленіе «красивыми оборотами»; притягиваніе за уши особенно излюбленныхъ словечекъ и фразъ, подъ конецъ пріѣдавшихся до-нельзя; сверхъ того, замѣчательною принадлежностью всѣхъ этихъ произведеній было неизбѣжное и несносное нравоученіе, помахивающее своимъ закрученнымъ хвостикомъ въ концѣ каждаго изъ нихъ. Несмотря ни на какое содержаніе, сочиненіе пригонялось посредствомъ мучительнаго мозгового усилія къ тому или другому выводу, способному воздѣйствовать на душу въ моральномъ и религіозномъ смыслѣ, Бьющая въ глаза фальшь этихъ назиданій была недостаточной для изгнанія такой системы изъ школъ; недостаточна она и понынѣ, да и останется такою, вѣроятно, до скончанія вѣковъ. Во всей Америкѣ нѣтъ ни одного училища, въ которомъ молодыя особы не считали бы себя обязанными заканчивать нравоученіемъ своихъ сочиненій, причемъ можно замѣтить, что самая легкомысленная и наименѣе набожная дѣвушка изъ всей школы преподноситъ самое длинное и самое безжалостно-благочестивое нравоученіе. Но, довольно объ этомъ! Правда глаза колетъ. Возвратимся къ экзамену. Первое изъ прочитанныхъ сочиненій было озаглавлено: «Такъ это-то жизнь?» Можетъ быть, читатель будетъ въ состояніи «вынести» отрывокъ изъ этого произведенія:

«При обыкновенномъ теченіи жизни, съ какимъ только упоеніемъ ни всматривается юный умъ въ грядущее, предвкушая въ немъ одно ликованіе! Воображеніе рисуетъ картины веселья, подернутыя однимъ розовымъ отблескомъ. Преданная поклонница свѣта видить себя въ мечтахъ своихъ, среди пышнаго празднества, на которомъ „ею, любующеюся, любуются всѣ“. Ея прелестный станъ, облеченный въ бѣлыя ткани, носится въ вихрѣ веселаго танца; ея глаза свѣтятъ ярче, ея поступь воздушнѣе, чѣмъ у кого бы то ни было въ этомъ собраніи. Время быстро летитъ среди этихъ грезъ; наступаетъ, наконецъ, и желанный часъ ея вступленія въ эти Елисейскія поля, въ которыя до сихъ поръ она уносилась только на крыльяхъ фантазіи. Какими волшебными видѣніями кажется ей теперь все, представляющееся ея очарованному взору! Каждая новая картина кажется ей лучше прежней! Но она скоро замѣчаетъ, что подъ этою блестящей наружностью скрывается одна суета; лесть, которою она недавно еще упивалась, рѣжетъ ей теперь слухъ; и она, съ утраченнымъ здоровьемъ и горечью въ сердцѣ, удаляется прочь, сознавая, что земныя удовольствія не могутъ удовлетворять стремленій души!..»

И такъ далѣе, и такъ далѣе. Во время чтеній, слышался одобрительный шепотъ и прорывавшіяся вполголоса восклицанія: «Какъ мило!..» «Какъ краснорѣчиво!..» «Какъ вѣрно!» и пр. И когда авторша прочла заключительное, особенно удручительное нравоученіе, ее наградили восторженными рукоплесканіями.

Потомъ поднялась худощавая, унылая дѣвушка, лицо которой отличалось «интересною» блѣдностью, производимою пилюлями и диспепсіею, и прочла «поэму». Изъ нея достаточно принести два станса:

Прощаніе миссурійсной дѣвушки съ Алабамой.

«Алабама, прости! тебя я люблю,

Но должна я разстаться съ почвой твоею!

Несказанную муку при этомъ терплю;

Вспомню все, — и отъ жгучей боли нѣмѣю!

Вѣдь въ твоихъ я бродила цвѣтистыхъ лѣсахъ,

И мечтала, читала у Талапузы,

И внимала волнамъ въ Таласайскихъ водахъ,

И встрѣчала зарю на вершинахъ Коузы.

* * *

Но тоска моя мнѣ не станетъ въ позоръ,

Не чужимъ я свой вздохъ посвящаю!

Не печаль по чужбинѣ туманитъ мой взоръ,

Не чужой, вѣдь, я штатъ покидаю!

Вамъ, мѣстамъ дорогимъ, мой прощальный привѣтъ,

Тѣмъ, позади, что какъ бы тонутъ въ пучину…

Да остынутъ мои сердце, очи и tête,

Если я къ Алабамѣ остыну!»

Изъ присутствующихъ, лишь очень немногіе могли знать, что это такое: tête? но это не помѣшало поэмѣ заслужить общее одобреніе.

Вслѣдъ за поэтессой выступила очень смуглая дѣвица, черноглазая и черноволосая. Она внушительно промолчала съ минуту, придала себѣ трагическое выраженіе и начала читать ровнымъ голосомъ:

«ВИДѢНІЕ.

„Ночь была мрачная, бурная. Ни одна звѣзда не блистала на небосклонѣ, но глухіе раскаты грома неумолкаемо потрясали воздухъ, а страшныя молніи полосовали тучи, застилавшія небесныя пространства, и какъ бы издѣвались надъ тою силою, которою обуздалъ ихъ свирѣпость знаменитый Франклинъ! И яростные вѣтры вырывались тоже изъ своихъ таинственныхъ притоновъ, и бушевали кругомъ, какъ бы желая усилить весь ужасъ грозной картины. Въ эту минуту, столь мрачную, столь унылую, вся моя душа ныла по человѣческому сочувствію… и вотъ,

„Мой дорогой другъ, совѣтникъ, утѣшеніе и опора,

Моя отрада въ горѣ, моя сугубая радость въ горѣ, она пришла ко мнѣ…

"Она двигалась подобно одному изъ тѣхъ свѣтлыхъ существъ, которыя грезятся юнымъ романтическимъ душахъ въ ихъ мечтахъ о залитыхъ солнцемъ вѣсяхъ фантастическаго Эдема. То была царица красоты, не украшенная ничѣмъ, кромѣ одной своей лучезарной прелести. Ея поступь была такъ легка, такъ неслышна, что появленіе этой красавицы прошло бы незамѣченнымъ, не подозрѣваемымъ, — какъ и многихъ другихъ, — если бы ея благотворное прикосновеніе не порождало таинственнаго трепета. Но въ чертахъ ея была напечатлѣна грусть, — подобная ледянымъ слезамъ на одѣяніи декабря. Она указала мнѣ на стихіи, бушевавшія извнѣ, и на двухъ предстоящихъ лицъ…"

Этотъ кошмаръ тянулся на цѣлыхъ десяти рукописныхъ страницахъ и заключился нравоученіемъ, до того уничтожающимъ всякія упованія лицъ, не принадлежащихъ къ пресвитеріанской церкви, что именно этому сочиненію была присуждена первая награда, какъ увѣнчивающему все, что слышалось въ этотъ вечеръ. Мѣстный мэръ, вручая награду авторшѣ, сказалъ, что она была краснорѣчивѣе всѣхъ, кого ему только приходилось слышать, и что самъ Даніель Уэбстеръ могъ бы похвалиться такимъ произведеніемъ.

Послѣ всего этого, мистеръ Доббинсъ, въ упоеніи радости, отодвинулъ свой стулъ, оборотился спиною къ публикѣ и началъ чертить на черной доскѣ карту Америки, съ цѣлью проэкзаменовать учениковъ изъ географіи. Но рука ему плохо повиновалась и въ комнатѣ раздалось глухое хихиканье. Онъ понималъ, что дѣло идетъ плохо и сталъ поправлять чертежъ, стеръ нѣкоторыя линіи, провелъ снова, но онѣ вышли еще уродливѣе и смѣхъ усилился; онъ сталъ водить рукою усерднѣе, рѣшившись не смущаться насмѣшками; онъ чувствовалъ, что всѣ глаза устремлены на него и ему казалось, что, дѣйствительно, чертежъ выходитъ теперь правильнѣе. Однако, въ классѣ продолжали пересмѣиваться, и все громче и громче. На это была своя причина. Подъ кровлею школы былъ чердакъ съ подъемною дверью надъ самою головою мистера Доббинса; эта дверца была открыта и изъ нея спускалась кошка, посредствомъ веревки, подвязанной ей подъ мышки; морда у нея была обмотана тряпкой на глухо, такъ что она мяукнуть не могла. Медленно опускаясь, она то перегибала все тѣло кверху, ухватываясь когтями за веревку, то отпрядывала внизъ и перебирала безпомощно лапами въ воздухѣ. Смѣхъ усиливался: кошка была уже въ шести дюймахъ отъ головы учителя, погруженнаго въ свою работу; еще ниже, ниже, и она ухватилась съ отчаяніямъ за его парикъ… причемъ въ то же мгновеніе, была вздернута снова на чердакъ съ пріобрѣтеннымъ ею трофеемъ!.. А обнаженный черепъ мистера Доббинса показался какъ бы окруженный сіяніемъ: сынъ живописца позолотилъ плѣшь!»

Засѣданіе было прервано. Мальчики отомстили за себя. Наступили каникулы [3].

ГЛАВА XXIII

Томъ примкнулъ къ обществу «Юныхъ трезвенниковъ», его привлекала декоративность ихъ костюма. Онъ далъ обѣтъ не курить, не жевать табаку, не сквернословить, пока онъ будетъ состоять братчикомъ. Но онъ узналъ тутъ нѣчто новое, а именно то, что стоитъ пообѣщать не дѣлать чего-нибудь, чтобы захотѣлось сдѣлать именно это. Его стало страшно мучить желаніе напиться и поругаться, и оно усилилось до того, что лишь надежда покрасоваться гдѣ-нибудь съ своимъ пупсовымъ шарфомъ удержала его отъ выхода изъ общества. Скоро наступало «Четвертое іюля», но онъ пересталъ думать объ этомъ днѣ, не проносивъ своихъ путъ еще и двухъ сутокъ, а возложилъ свои надежды на стараго Фразера, мирового судью, который лежалъ уже на смертномъ одрѣ, и котораго должны были, разумѣется, хоронить съ большой церемоніей, согласно его высокому званію. Въ теченіе трехъ дней, Томъ очень интересовался здоровьемъ мистера Фразера, старался разузнавать, каково ему? Иногда надежды его такъ повышались, что онъ вынималъ всѣ свои мундирныя отличія и примѣрялъ ихъ передъ зеркаломъ. Но старому судьѣ было то лучше, то хуже, что выводило Тома изъ себя. Наконецъ, стало извѣстно, что ему гораздо лучше, онъ поправляется. Тому было досадно, онъ чувствовалъ даже что-то вродѣ обиды. Онъ подалъ въ отставку тотчасъ же, а въ ту же самую ночь старику стало вдругъ хуже и онъ умеръ. Томъ рѣшилъ не довѣрять болѣе никогда и никому въ подобныхъ случаяхъ. Похороны были очень пышныя и братчики парадировали на нихъ съ величіемъ, разсчитаннымъ на то, чтобы уморить завистью покинувшаго ихъ сочлена.

Но Томъ былъ теперь человѣкъ свободный; это тоже что-нибудь значило. Онъ могъ пить и сквернословить, если пожелаетъ, но, къ его удивленію, ему вовсе этого не хотѣлось. Простая возможность дѣлать все это невозбранно отнимала у него всякую охоту къ тому, лишало дѣло его прелести.

Онъ сталъ замѣчать, что вакаціи, которыхъ онъ ждалъ такъ страстно, начинали его тяготить. Онъ вздумалъ было вести дневникъ, но не случалось рѣшительно ничего въ эти дни, и потому онъ отбросилъ эту затѣю.

Первоклассный изъ всѣхъ черныхъ менестрелей явился въ мѣстечко и произвелъ впечатлѣніе. Томъ и Джо Гарперъ образовали тотчасъ оркестръ и это тѣшило ихъ вътеченіе двухъ сутокъ.

Даже празднованіе знаменитаго «Четвертаго іюля», такъ сказать, оплошало, потому что въ этотъ день былъ ливень, и самый большой человѣкъ въ свѣтѣ (какъ предполагалъ Томъ), мистеръ Бентонъ, членъ сѣверо-американскаго сената, рѣшительно не оправдалъ ожиданій: онъ не былъ двадцатипятифутоваго роста, даже близко къ тому не подходилъ.

Прибылъ циркъ. Мальчики играли потомъ въ циркъ три дня, устроивъ палатки изъ драныхъ ковровъ. Плата за входъ была: три булавки съ мальчика, двѣ съ дѣвочки. Потомъ и эта забава была оставлена.

Было нѣсколько «баловъ» у мальчиковъ и у дѣвочекъ, но на нихъ было уже до того весело, что въ скучныхъ промежуткахъ между ними было еще скучнѣе.

Бекки Татшеръ уѣхала на вакаціи къ родителямъ, жившимъ въ Константинополѣ, слѣдовательно, не оставалось ничего свѣтлаго въ жизни! А тайна, касавшаяся убійства, оставалась хронической мукой Тома. Это была истинная язва по своей неотступной боли.

А тутъ онъ заболѣлъ корью.

И въ теченіе двухъ длинныхъ недѣль, онъ пролежалъ въ заключеніи, умирая для міра и всего происходившаго въ немъ. Онъ проболѣлъ очень тяжко, оставался безучастнымъ ко всему, а когда поднялся снова на ноги и сталъ слабо бродить по мѣстечку, то замѣтилъ, что на всемъ и на всѣхъ лежала печать унынія. Какъ онъ узналъ, здѣсь было совершено много «обращеній» и не только взрослые, но всѣ дѣвочки и мальчики «поняли религію». Томъ розыскивалъ, все еще не теряя надежды, хотя одну грѣшную физіономію, но разочаровывался повсюду. Джо Гарперъ сидѣлъ надъ Библіей; Томъ отвернулся отъ печальнаго зрѣлища и пошелъ къ Бену Роджерсу, но встрѣтилъ его на пути: Бенъ занимался посѣщеніемъ бѣдныхъ и шелъ съ корзиною, наполненною душеспасительными брошюрками. Томъ поймалъ Джима Голлиса; тотъ обратилъ его вниманіе на перенесенную имъ корь, какъ на предостереженіе свыше. Словомъ, всякій мальчикъ, встрѣченный имъ, прибавлялъ лишнюю тяжесть къ его угнетенности и, когда въ отчаяніи онъ бросился за утѣшеніемъ къ своему закадычному другу, Гекльберри Финну, и тотъ встрѣтилъ его какимъ-то текстомъ, ему стало жутко, онъ воротился домой и залѣзъ въ постель, убѣждаясь въ томъ, что онъ одинъ во всемъ поселкѣ былъ осужденъ на вѣчную, вѣчную погибель.

Ночью разразилась страшная гроза съ проливнымъ дождемъ, грозными раскатами громаи ослѣпительными, непрерывными молніями. Томъ зарылся съ головою подъ одѣяло и ждалъ съ трепетомъ своей гибели, будучи твердо увѣренъ, что вся эта суматоха совершается ради него. Онъ думалъ, что искушалъ уже терпѣніе высшихъ силъ до послѣднихъ предѣловъ и что теперь начинается и расправа. Ему показалось бы, можетъ быть, что для умерщвленія клопа не стоитъ вывозить цѣлую батарею и тратить артиллерійскіе снаряды, но онъ не находилъ вовсе страннымъ, что понадобилась такая страшная гроза для того, чтобы выдернуть землю изъ подъ ногъ такого мелкаго насѣкомаго, какъ онъ самъ…

Мало по малу, буря стихла, не исполнивъ своего назначенія. Первымъ порывомъ мальчика было выраженіе признательности за то и обѣщаніе исправиться. Но вторымъ, — обождать еще, потому что второй бури могло и не бытъ…

Но на слѣдующій день доктору пришлось явиться опять: Тому снова стало плохо. Въ этотъ разъ, онъ пролежалъ три недѣли, которыя показались ему цѣлою вѣчностью. Когда онъ снова всталъ на ноги, то былъ едва благодаренъ за свое спасеніе, вспомнивъ, до чего онъ сдѣлался одинокъ, до чего отстали отъ него и покинули его всѣ товарищи. Но когда онъ пошелъ печально по улицѣ, то увидѣлъ собраніе: Джимъ Голлисъ изображалъ предсѣдателя палаты, въ которой онъ и другіе его юные сочлены судили кошку, обвиняемую въ убійствѣ, причемъ и жертва преступленія, птица, была на лицо. Далѣе, Тому попались Джо Гарперъ и Гекъ Финнъ, кушавшіе украденную дыню. Со всѣми ими, бѣдняжками, случился рецидивъ, какъ и съ Томомъ.

ГЛАВА XXIV

Наконецъ, сонливая атмосфера встряхнулась, и очень сильно. Дѣло объ убійствѣ было назначено въ судѣ и стало предметомъ неисчерпаемыхъ толковъ въ мѣстечкѣ. Томъ натыкался всюду на эти разговоры; между тѣмъ, при всякомъ намекѣ на это злодѣйство, морозъ пробѣгалъ у него по кожѣ. неспокойная совѣсть и страхъ заставляли его думать, что всѣ эти рѣчи произносятся въ его присутствіи «не спроста»; онъ не уяснялъ себѣ, именно, какимъ образомъ можно было бы подозрѣвать, что ему извѣстно что-нибудь объ убійствѣ, но все же не могъ оставаться спокойнымъ среди этихъ толковъ. У него постоянно бѣгали мурашки по тѣлу. Онъ вызвалъ, наконецъ, Гека въ укромное мѣсто, чтобы побесѣдовать съ нимъ, снять съ себя печать молчанія, хотя на время, раздѣлить бремя страданія съ другимъ мученикомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ хотѣлъ удостовѣриться, сохранилъ-ли Гекъ дѣло втайнѣ.

— Гекъ, говорилъ ты кому-нибудь о томъ?

— О чемъ это?

— Ну, ты знаешь.

— Разумѣется, не говорилъ.

— Ни словечка?

— Ни единаго, Боже упаси. Съ чего ты вздумалъ спрашивать?

— Ну, я боялся…

— О, Томъ Соуеръ, да намъ и двухъ дней не прожить, если станетъ извѣстно. Это я знаю.

Томъ успокоился немного. Помолчавъ, онъ спросилъ опять:

— И никто не съумѣетъ вывѣдать у тебя, Гекъ?

— Вывѣдать? Вотъ, если мнѣ захочется, чтобы этотъ чортъ метисъ меня утопилъ, тогда я позволю у себя вывѣдать. Иначе не случится.

— Ну, тогда хорошо. Я понимаю, что мы цѣлы, пока держимъ языкъ за зубами. Но поклянемся еще разъ. Вѣрнѣе будетъ!

— Идетъ!

Они произнесли снова обѣтъ, при самыхъ страшныхъ заклинаніяхъ.

— А что толкуютъ, Гекъ? Я пропасть слышалъ.

— Что толкуютъ? Да все одно: Меффъ Поттеръ, Меффъ Поттеръ… Все одно и тоже. Меня даже въ потъ бросаетъ, такъ что я и убѣгу иной разъ, не вытерплю.

— Вотъ, и со мной тоже, все одно только и приходится слышать… Да, конецъ ему. А не жалко тебѣ его иногда?

— Да, почти постоянно… почти постоянно. Конечно, уважать его не за что, но онъ никогда никому зла не дѣлалъ. Наудитъ себѣ рыбки, чтобы было на что напиться, вотъ и все… Ну, и пошумитъ… Но, Боже мой, кто же изъ насъ этого не дѣлаетъ… большая часть, по крайней мѣрѣ… сами проповѣдники и другіе въ этомъ родѣ. Но онъ былъ предобрый… далъ мнѣ разъ половинку рыбы, когда на двоихъ-то и маловато было… Да и не однажды выводилъ онъ меня изъ бѣды.

— А мнѣ онъ налаживалъ бумажнаго змѣя, Гекъ, и крючки на удочку садилъ. Если бы мы могли его выручить!

— Какъ выручишь-то, Томъ? Если выпустимъ, поймаютъ его опять.

— Да… поймаютъ. Но мнѣ отвратительно слушать, какъ всѣ его дьявольски ругаютъ за то… чего онъ не дѣлалъ.

— И мнѣ больно это, Томъ. Боже мой, вѣдь увѣряютъ же, что это самый кровожадный злодѣй во всемъ округѣ, и что удивительно, какъ еще-онъ не угодилъ на висѣлицу до сихъ поръ.

— Да, все такъ и толкуютъ. Я слышалъ даже, что они обѣщаютъ расправиться съ нимъ по суду Линча, если въ палатѣ его оправдаютъ.

— И расправятся, повѣрь!

Мальчики долго бесѣдовали еще, но это ихъ мало успокоило. Съ наступленіемъ сумерекъ, они очутились неподалеку отъ маленькой уединенной тюрьмы, — можетъ быть, съ смутной надеждой на что-то случайное, способное уничтожить всѣ затрудненія. Но не произошло ничего: не оказалось ни ангеловъ, ни волшебницъ, готовыхъ принять участіе въ судьбѣ бѣднаго заключеннаго.

Мальчики могли сдѣлать только то, что дѣлали уже и не разъ: они просунули Поттеру сквозь оконную рѣшетку немного табаку и нѣсколько сѣрныхъ спичекъ. Келья была въ уровень съ землею и сторожа при тюрьмѣ не водилось.

Благодарность Поттера за эти приношенія облегчала всегда совѣсть мальчикамъ; теперь же она еще сильнѣе рѣзала имъ сердца. Они почувствовали всю свою подлость и предательство, когда Поттеръ сталъ говорить:

— Очень добры вы ко мнѣ, ребята; добрѣе всѣхъ въ этихъ мѣстахъ. Не забуду я этого никогда… нѣтъ, не забуду. Я часто такъ думаю. Сколько разъ я налаживалъ бумажные змѣи и всякія другія штуки всѣмъ ребятишкамъ, и указывалъ имъ, гдѣ рыбы болѣе водится, и всячески угождалъ, а позабыли же они всѣ стараго Меффа, когда онъ попался въ бѣду. Только Гекъ, да Томъ, не забыли… не забуду же ихъ ни!..Да, дѣти, совершилъ я страшное дѣло… надо полагать, былъ пьянъ, и внѣ себя совсѣмъ, иначе не могу себѣ этого объяснить… И буду за это повѣшенъ; оно и по дѣломъ. Подѣломъ, и даже лучше, такъ я разсуждаю… Надѣюсь, по крайней мѣрѣ. Ну, не будемъ толковать объ этомъ. Я не хочу васъ огорчать, вы такіе ласковые ко мнѣ. Одно скажу вамъ: не пьянствуйте и не попадетесь въ такое мѣсто, какъ я! Отойдите-ка немножко въ сторону… вотъ, такъ… Очень отрадно человѣку смотрѣть на привѣтливыя лица, когда онъ въ горѣ и никто навѣстить его не приходитъ… кромѣ васъ. Добрыя у васъ рожицы… добрыя, ласковыя рожицы. Влѣзьте-ка одинъ другому на спину, дайте дотронуться до васъ. Вотъ, такъ! Пожмемъ руки… ваши-то пролѣзутъ сквозь рѣшетку, моя слишкомъ толста… Ручки у васъ маленькія, слабыя, но онѣ помогали Меффу Поттеру, какъ умѣли… и помогли бы еще болѣе, будь онѣ въ силахъ!

Томъ воротился домой съ отчаяніемъ въ душѣ и видѣлъ ужасные сны въ эту ночь. На слѣдующій день и опять на слѣдующій, онъ все бродилъ вокругъ дома, въ которомъ засѣдалъ судъ. Его влекло что-то почти неудержимо туда, онъ долженъ былъ дѣлать усиліе надъ собою, чтобы не войти. Гекъ испытывалъ тоже самое. Они старательно избѣгали другъ друга при этомъ, оба отрывались отъ этого мѣста на время, но какое-то страшное очарованіе приводило ихъ снова сюда. Томъ прислушивался къ говору зѣвакъ, выходившихъ изъ залы засѣданія, но до него долетали лишь самыя безнадежныя вѣсти, надъ головой Поттера собирались болѣе и болѣе грозныя тучи. Вечеромъ, на второй день, говорили особенно много о томъ, что твердое и непоколебимое заявленіе Инджэна Джо производило сильное впечатлѣніе и что нечего было уже сомнѣваться, какой присяжные вынесутъ приговоръ.

Томъ пропадалъ въ этотъ вечеръ до поздняго часа и воротился домой черезъ окно, въ крайне взволнованномъ состояніи, и долго не могъ заснуть. На утро всѣ обыватели хлынули къ суду, потому что это былъ роковой день. Зала была биткомъ набита мужчинами и женщинами. Довольно долго спустя, показались присяжные и заняли свои мѣста; вскорѣ затѣмъ былъ введенъ Поттеръ въ цѣпяхъ, блѣдный, растерянный, озиравшійся робко и безпомощно; его помѣстили такъ, что всѣ любопытствующіе глаза могли впиваться въ него; также на виду у всѣхъ сидѣлъ и Инджэнъ Джо, угрюмый, какъ всегда. Потомъ, прошло еще нѣсколько времени, прежде чѣмъ прибылъ судъ и шерифъ объявилъ о началѣ засѣданія. Затѣмъ послѣдовало обычное перешептываніе между членами и разборка бумагъ. Всѣ эти подробности и проволочки насыщали воздухъ ожиданіемъ, полнымъ внушительности, тяжелымъ…

Былъ допрошенъ свидѣтель, видѣвшій, какъ Меффъ Поттеръ обмывался у ручья, на разсвѣтѣ, въ ту самую ночь, когда совершилось убійство, и поспѣшилъ скрыться, замѣтивъ его, свидѣтеля. Послѣ нѣсколькихъ дальнѣйшихъ вопросовъ, прокуроръ произнесъ:

— Предложите свои вопросы свидѣтелю.

Подсудимый вскинулъ глаза на минуту, но потупился тотчасъ опять, когда его адвокатъ отвѣтилъ:

— Мнѣ нечего его переспрашивать.

Другой свидѣтель подтвердилъ, что ножъ былъ найденъ возлѣ трупа. Прокуроръ сказалъ снова:

— Предложите вопросъ свидѣтелю.

Адвокатъ Поттера отвѣчалъ:

— Не нахожу это нужнымъ.

Третій свидѣтель присягнулъ въ томъ, что видалъ не разъ этотъ ножъ у Поттера.

— Предложите вопросъ свидѣтелю.

Но адвокатъ Поттера опять отказался. На лицахъ присутствовавшихъ изобразилась досада. Неужели этотъ защитникъ намѣренъ пожертвовать жизнью своего кліента, не дѣлая даже усилія въ его пользу?.. Нѣсколько лицъ еще засвидѣтельствовали, что Поттеръ самъ обличалъ себя своимъ поведеніемъ при тѣлѣ убитаго. Но и эти свидѣтели были отпущены адвокатомъ безъ перекрестнаго допроса.

Новыя достовѣрнѣйшія свидѣтельства относительно мельчайшихъ подробностей происходившаго въ то утро, на кладбищѣ, были изложены передъ судомъ, но защитникъ не счелъ нужнымъ усомниться въ какомъ-либо и изъ этихъ показаній. Общее удивленіе и негодованіе росло, выражаясь ропотомъ, который былъ остановленъ предсѣдателемъ, прокуроръ произнесъ:

— Свидѣтели, одно простое слово которыхъ можетъ стоять внѣ всякаго подозрѣнія, подтвердили здѣсь, подъ присягою, такіе факты, которые устраняютъ всякое дальнѣйшѣе сомнѣніе въ личности совершившаго преступленія. Намъ нечего болѣе прибавить.

Изъ груди Поттера вырвался стонъ. Несчастный закрылъ себѣ лицо руками и сталъ тихо покачиваться изъ стороны въ сторону. Въ залѣ господствовало тягостное молчаніе. Многимъ было жаль Поттера; нѣкоторыя женщины даже плакали. Защитникъ подсудимаго всталъ и проговорилъ:

— Ваша честь! Приступая къ защитѣ, мы хотѣли построить ее на томъ, что нашъ кліентъ совершилъ ужасное дѣло лишь въ состояніи невмѣняемости, именно въ припадкѣ безумія, вызваннаго излишнимъ употребленіемъ спиртныхъ напитковъ. Но мы думаемъ теперь иначе и послушаемъ его оправданія инымъ путемъ. (Къ приставу): Вызовите Тома Соуера!

На лицѣ всѣхъ, не исключая самого Поттера, выразилось полнѣйшее недоумѣніе. Всѣ глаза обратились на Тома, который всталъ и подошелъ къ рѣшеткѣ. Онъ казался готовымъ на все, но тоже и порядочно перепуганнымъ. Его привели къ присягѣ.

— Томасъ Соуеръ, гдѣ были вы семнадцатаго іюня, около двѣнадцати часовъ ночи?

Томъ взглянулъ на Инджэна Джо и онѣмѣлъ. Присутствовавшіе ждали, затаивъ дыханіе, а онъ не могъ выговорить ни слова. Однако, черезъ нѣсколько минутъ, онъ ободрился настолько, что могъ сказать, такъ что часть залы слышала:

— На кладбищѣ!

— Немного погромче, прошу васъ… Не бойтесь. Вы были?..

— На кладбищѣ.

По лицу Инджэна Джо промелькнула презрительная усмѣшка.

— Были вы неподалеку отъ могилы Горса Уильямса?

— Да, сэръ.

— Говорите же немного погромче. Какъ близко были вы отъ могилы?

— Какъ я теперь отъ васъ.

— Вы прятались или нѣтъ?

— Да, я запрятался.

— Куда?

— За тѣ вязы, которые въ головахъ у могилы.

Инджэнъ Джо сдѣлалъ едва замѣтное движеніе.

— Былъ кто-нибудь съ вами?

— Да, сэръ. Мы пошли съ…

— Обождите… обождите съ минуту. Вамъ незачѣмъ называть своего товарища. Мы его позовемъ, когда будетъ нужно. А вы скажите, брали вы съ собой что-нибудь?

Томъ запнулся и казался смущеннымъ.

— Говорите, мой милый… не сомнѣвайтесь. Правда всегда достойна уваженія. Что вы брали съ собой?

— Только… только дохлую кошку.

Въ залѣ раздался смѣхъ, прекращенный тотчасъ же предсѣдателемъ.

— Мы представимъ скелетъ этой кошки. А вы, милый мой, разскажите обо всемъ, что случилось… Разсказывайте, какъ умѣете; и не скрывайте ничего, не бойтесь.

Томъ началъ говорить… сначала нерѣшительно, потомъ, увлекаясь самимъ предметомъ разсказа, сталъ овладѣвать рѣчью. Скоро все въ залѣ стихло, слышался одинъ его голосъ. Всѣ присутствовавшіе не сводили съ него глазъ; полураскрывъ ротъ, притаивъ дыханіе, прислушивались къ его словамъ и не замѣчали теченія времени подъ страшнымъ обаяніемъ разсказа.

Общее напряженіе достигло высшей точки, когда Томъ сталъ говорить:-…И докторъ хватилъ Меффа Поттера доскою по головѣ, тотъ и свалился; въ эту самую минуту, Инджэнъ Джо бросился съ ножомъ и…

Трахъ! Быстрѣе молніи, метисъ кинулся къ окну, растолкалъ стоявшихъ тутъ, выпрыгнулъ вонъ и былъ таковъ!

ГЛАВА XXV

Томъ сдѣлался снова блистательнѣйшимъ героемъ, — баловнемъ взрослыхъ, предметомъ зависти для молодыхъ. Имя его было обезсмертено печатью, потому что мѣстная газета прославляла его на всѣ лады. Нѣкоторыя лица предугадывали даже, что онъ будетъ, когда-нибудь, президентомъ, если только не угодитъ на висѣлицу.

Какъ всегда бываетъ; измѣнчивая, не разсуждающая толпа стала теперь нянчиться съ Поттеромъ, осыпая его ласками также щедро, какъ прежде ругала. Но такое поведеніе можетъ еще идти въ хорошій счетъ обществу; поэтому не будемъ его осуждать.

Томъ проводилъ дни среди славы и упоенія, за то ночи его были ужасны. Инджэнъ Джо отравлялъ всѣ его сновидѣнія, являясь въ нихъ постоянно и съ угрозой въ очахъ. Рѣдкія искушенія могли заставлять мальчика выйти изъ дома, когда уже темнѣло. Бѣдный Гекъ страдалъ не меньшимъ упадкомъ духа, потому что Томъ разсказалъ все очень подробно адвокату наканунѣ суда, и Гекъ страшно боялся, что его участіе въ дѣлѣ выплыветъ наружу, хотя бѣгство метиса и избавило его, Гека, отъ муки давать показаніе на судѣ. Бѣдняга заручился обѣщаніемъ адвоката молчать, но что же было изъ этого? Если уже угрызенія совѣсти могли заставить Тома побѣжать ночью къ защитнику Поттера и вырвали съ его устъ такое признаніе, которое охранялось самыми ужасными, грозными клятвами, то развѣ могъ Гекъ довѣрять долѣе роду людскому?.. Выслушивая благодаренія Поттера днемъ, онъ радовался тому, что сдѣлалъ свое заявленіе, но, по ночамъ, раскаявался въ томъ. Половину времени, онъ боялся, что метиса не поймаютъ, а другую — пугался этой самой поимки: онъ чувствовалъ, что не вздохнетъ свободно, пока не услышитъ, что этотъ человѣкъ умеръ, и не увидитъ его трупа своими глазами.

Но, несмотря на обѣщанную награду и на тщательный розыскъ, Инджэнъ Джо не былъ найденъ. Одинъ изъ тѣхъ всевѣдущихъ, внушающихъ благоговѣніе чудодѣевъ, которые именуются сыщиками, прибылъ изъ Сентъ-Льюиса, понюхалъ вездѣ, тряхнулъ головой, принялъ на себя догадливый видъ. Онъ достигъ того изумительнаго результата, который подъ силу только членамъ этой корпораціи, а именно: онъ «напалъ на слѣдъ». Но повѣсить «слѣдъ» за убійство нельзя и потому тревога Тома не уменьшилась, послѣ того какъ сыщикъ продѣлалъ все, что требовалось, и уѣхалъ обратно.

Но дни шли за днями и каждый изъ нихъ отметалъ слегка тяжесть съ души Тома.

ГЛАВА XXVI

Въ каждой, правильно слагающейся жизни мальчика наступаетъ моментъ, въ который ему пламенно хочется отправиться куда-нибудь и вырыть изъ земли кладъ. Такое желаніе внезапно осѣнило Тома. Онъ пошелъ за Джо Гарперомъ, но не нашелъ его: отправился къ Бену Роджерсу; оказалось, что тотъ удитъ гдѣ-то рыбу. Тогда онъ натолкнулся на Гекъ Фиина, Красную руку. Чего было лучше! Томъ отвелъ его въ сторону и открылъ ему дѣло, подъ секретомъ. Гекъ былъ согласенъ. Гекъ былъ всегда согласенъ принять участіе въ каждомъ предпріятіи, которое доставляло удовольствіе и не требовало капиталовъ, потому что онъ владѣлъ съ излишкомъ тѣмъ временемъ, которое не-деньги.

— А гдѣ будемъ рыть? — спросилъ онъ.

— О, въ разныхъ мѣстахъ.

— Какъ, развѣ вездѣ позарыто?

— Нѣтъ, этого нельзя сказать. Зарываютъ въ особыхъ уголкахъ, Гекъ!.. Иногда на островахъ, иногда опустятъ въ землю такой старый сундучекъ подъ оконечностью сука стараго дерева, именно на самомъ томъ мѣстѣ, куда падаетъ тѣнь въ полночь; большею же частью, въ такихъ домахъ, гдѣ «водится».

— А кто же это прячетъ такъ?

— Кто! Разумѣется, воръ… неужели не понимаешь? Вѣдь, не суперинтенденты же воскресныхъ школъ!

— Почему же мнѣ знать? Будь у меня деньги, я не зарывалъ бы ихъ, а растратилъ бы, чтобы весело время пронести.

— И я тоже, но воры поступаютъ не такъ; они всегда зароютъ, да и оставятъ тутъ.

— А не придутъ сами опять, чтобы взять?

— Они и хотятъ придти, только почти всегда забудутъ поставленные знаки; а не то умираютъ. Какъ бы тамъ ни было, а сундукъ лежитъ долго въ землѣ и заржавѣетъ; потомъ, кто-нибудь находитъ старую, пожелтѣлую бумажку, на которой указано, какъ найти знаки… Бумажку приходится разбирать цѣлую недѣлю, потому что написано, обыкновенно шифромъ и ги…роглификами.

— Гиро… что такое?

— Гироглифики, это такіе разные рисуночки и штучки, которые будто такъ себѣ, ничего не значатъ.

— И у тебя есть такая бумажка, Томъ?

— Нѣтъ.

— Такъ какъ же мы знаки отыщемъ?

— Безъ нихъ обойдемся. Кладъ всегда зарытъ или въ такомъ домѣ, гдѣ «нечисто», или на какомъ-нибудь островѣ, или подъ высохшимъ деревомъ, у котораго одинъ сукъ торчитъ. Мы, вѣдь, уже порядочно изслѣдовали островъ Джэксонъ; можемъ и еще по немъ походить. А за ручьемъ «Тихой Сѣнью» есть старый домъ, въ которомъ «водится»… Въ тѣхъ же мѣстахъ пропасть сухихъ деревьевъ… очень ихъ много.

— И подъ каждымъ изъ нихъ кладъ?

— Ахъ, что онъ говоритъ! Нѣтъ!

— Такъ какъ же ты узнаешь, подъ которымъ рыть?

— Поищемъ у всѣхъ.

— Помилуй, Томъ, да это все лѣто займетъ!

— Что же изъ этого? Ты подумай только, что если тебѣ попадется мѣдный котелокъ и въ немъ сотня долларовъ, и ржавыхъ, и свѣтлыхъ, или прогнившая шкатулочка, набитая брилліантами? Что скажешь на это?

Глаза у Гека такъ и загорѣлись.

— О, всего для меня даже много, слишкомъ много! Дай мнѣ только эту сотню долларовъ, а брилліанты бери себѣ!

— Ладно. Только я брилліантами не пренебрегаю. За иной изъ нихъ дадутъ и двадцать долларовъ. Между ними не бываетъ ни одного, который стоилъ бы менѣе шести битовъ [4] или цѣлаго доллара.

— Не врешь?

— Вѣрно говорю; спроси кого хочешь. Ты не видывалъ никогда брилліанта, Гекъ?

— Не помню что-то.

— Вотъ короли ими такъ и осыпаны.

— Я не знаю ни одного короля, Томъ.

— Понятно. Но если бы ты въ Европу поѣхалъ, то увидалъ бы тамъ, какъ они скачутъ цѣлымъ роемъ.

— Они скачутъ, Томъ?

— Скачутъ?.. Вотъ башка!.. Разумѣется, нѣтъ.

— Зачѣмъ же ты тогда говоришь?

— Ахъ, чтобъ тебя!.. Я хотѣлъ только сказать, что ты увидѣлъ бы тамъ ихъ… не за скаканьемъ, разумѣется… чего имъ скакать?.. а такъ какъ они, вообще, разгуливаютъ… въ родѣ стараго горбуна, Ричарда.

— Ричарда! А какъ по фамиліи?

— Онъ безъ фамиліи. У королей только собственное имя.

— Можетъ-ли быть?

— Да, одно имя.

— Если имъ такъ нравится, то пусть ихъ, но только я не захотѣлъ бы быть королемъ и съ одною только кличкою!.. Но ты скажи, гдѣ мы начнемъ рыть?

— Не знаю самъ. Хочешь, попытаемся у того суковатаго засохшаго дерева, что лежитъ по ту сторону ручья «Тихой Сѣни»?

— Согласенъ.

Они достали погнутую кирку и заступъ, и отправились въ намѣченное мѣсто, до котораго приходилось отмахать три мили. Добравшись туда, усталые и едва переводя духъ, оба они прилегли отдохнуть подъ тѣнью сосѣдняго вяза, и стали курить.

— Мнѣ это весело, — сказалъ Томъ.

— И мнѣ тоже.

— Скажи, Гекъ, если мы найдемъ здѣсь кладъ, что ты станешь дѣлать съ своей долей?

— Будутъ у меня пряники и стаканъ содовой воды каждый день, и я буду ходить во всѣ цирки, которые только покажутся здѣсь. Жить буду весело.

— И не будешь откладывать ничего?

— Откладывать?.. Это зачѣмъ?

— Ну, на всякій случай…

— Нѣтъ, мнѣ не стоитъ. Отецъ вернется же когда-нибудь сюда и запуститъ свою лапу въ мои денежки, если я ихъ раньше не употреблю. И я тебѣ скажу, что онъ-то прочиститъ имъ глаза очень скоро. Но что ты будешь дѣлать съ своею долею, Томъ?

— Я куплю себѣ новый барабанъ и настоящую саблю… Потомъ еще красный галстухъ, щенка бульдога и женюсь.

— Женишься!

— Женюсь.

— Томъ, ты… ты не въ своемъ умѣ!

— Подожди и увидишь.

— Томъ, да это самое безумное, что ты можешь сдѣлать, Томъ! Посмотрѣлъ бы на моего отца и мать. Драка! Ничего, бывало, кромѣ какъ вѣчная драка. Я помню это очень хорошо!

— Это еще ничего не доказываетъ. Дѣвушка, на которой я женюсь, драться не будетъ.

— Вѣрь, Томъ, что всѣ онѣ одинаковы. Каждая готова человѣка заѣсть. Поразмысли объ этомъ хорошенько. Я тебѣ добра желаю. Какъ звать дѣвчонку-то?

— Она вовсе не дѣвчонка. Она дѣвица.

— Это все едино; одни говорятъ: «дѣвчонка», другіе: «дѣвица». Но все же зовутъ ее какъ-нибудь? Скажи, Томъ.

— Я скажу тебѣ, только послѣ; не теперь.

— Ну, ладно, пусть такъ. Только, если ты женишься, я буду уже совсѣмъ одинокъ, больше прежняго!

— Нѣтъ, Гекъ, ты будешь жить у меня. А теперь не думай объ этомъ и давай рыть.

Они трудились и потѣли цѣлые полчаса. Ничего не показывалось. Поработали еще полчаса. Никакого результата.

— Да что они всегда такъ глубоко зарываютъ? — спросилъ Гекъ.

— Иной разъ… не всегда. Вообще, нѣтъ. Я думаю только, что мы попали не на то мѣсто.

Они перешли далѣе и начали рыть опять. Работа шла не скоро, однако, все же подвигалась впередъ; оба молчали нѣсколько времени, потомъ Гекъ оперся о свой заступъ, отеръ рукавомъ капли пота, выступившія у него на лбу, и спросилъ:

— А когда мы тутъ выкопаемъ кладъ, гдѣ будемъ искать потомъ?

— Я думаю, что лучше всего подъ тѣмъ старымъ деревомъ, которое на Кардифскомъ холмѣ, за домомъ вдовы.

— Мѣсто хорошее, не спорю, а только не отняла бы она у насъ эту находку, Томъ? Вѣдь земля-то ея.

— Не отняла бы! Пусть попробуетъ. Кладъ всегда принадлежитъ тому, кто его нашелъ. На чьей землѣ, это все равно.

Завѣреніе было утѣшительно. Они снова принялись рыть, но Гекъ замѣтилъ черезъ нѣсколько времени:

— А что, какъ мы опять не тамъ роемъ? Какъ ты полагаешь?

— Это странно, Гекъ… Я просто не понимаю. Но иной разъ вѣдьмы мѣшаютъ дѣлу. Я думаю, что и тутъ какая-нибудь замѣшалась.

— О, вздоръ! Онѣ днемъ никакой силы не имѣютъ.

— Это правда; я не подумалъ объ этомъ… Ахъ, теперь понимаю! Что мы за дураки! Вѣдь надо найти мѣсто, на которое тѣнь отъ сука падаетъ въ полночь, и рыть тамъ!

— Такъ, прахъ побери, мы работали все время напрасно! Но, ничего не подѣлаешь, надо намъ придти сюда опять ночью. Далеконько оно… Тебѣ удастся улизнуть?

— Улизну непремѣнно, потому что, если кто придетъ сюда, да увидитъ эти ямы, то догадается тотчасъ, что тутъ надо искать кладовъ и найдетъ.

— Ну, хорошо, я приду и стану мяукать ночью.

— Прекрасно. Инструментъ нашъ оставимъ здѣсь.

Мальчики прибыли на мѣсто въ условленное время и усѣлись въ темнотѣ, выжидая. Кругомъ было пусто, а наступавшій часъ имѣлъ всегда, съ древнихъ временъ, свое грозное значеніе. Духи перешептывались въ шуршавшей листвѣ, привидѣнія выглядывали изъ мрачной чащи, издали донеслось глухое собачье рычаніе, филинъ отвѣтилъ на него своимъ гробовымъ гуканьемъ. Все наводило страхъ на мальчиковъ и разговоръ у нихъ не вязался. Наконецъ, по ихъ разсчету, наступила полночь, они замѣтили, куда падала тѣнь отъ сука, и начали рыть. Надежда ихъ возрастала, любопытство усиливалось, вмѣстѣ съ тѣмъ шла успѣшнѣе и работа. Яма была уже порядочно глубока, но каждый разъ, когда сердца ихъ вздрагивали отъ радости, при ударѣ заступа о что нибудь твердое, имъ приходилось тотчасъ разочаровываться: въ ямѣ оказывался только камень или обрубокъ дерева. Томъ проговорилъ, наконецъ:

— Нечего и продолжать, Гекъ. Опять промахнулись.

— Вотъ еще! Ошибки не можетъ быть: мы отмѣтили тѣнь, точка въ точку.

— Да, но дѣло въ другомъ.

— Въ чемъ же?

— Мы опредѣлили время на-угадъ. Можетъ быть, чуть-чуть позже, или чуть-чуть раньше полуночи.

Гекъ выронилъ изъ рукъ заступъ.

— Вотъ оно что! — сказалъ онъ. — Въ этомъ вся бѣда и намъ придется это дѣло совсѣмъ оставить. Мы никогда не сможемъ опредѣлить часъ совсѣмъ точно; притомъ, все это слишкомъ страшно: и время такое, въ которое снуютъ вѣдьмы и всякіе духи. Мнѣ все чудилось, что за мною кто-то стоить, и я не смѣлъ оборотиться: думаю, а что какъ столкнусь съ кѣмъ-нибудь, кто тоже своего счастія ищетъ? Съ тѣхъ поръ какъ мы здѣсь, меня все морозъ по кожѣ подираетъ.

— И со мною тоже самое, Гекъ. И ты знаешь, что они всегда зарываютъ мертвеца подлѣ своего клада, для того чтобы онъ его сторожилъ?

— Страсти какія!

— Да, это такъ. Мнѣ всегда говорили.

— Томъ, мнѣ совсѣмъ не понутру возня тамъ, гдѣ мертвецы. Съ ними только въ бѣду попадешь.

— И мнѣ оно непріятно, Гекъ. И представь себѣ, вдругъ онъ выставитъ свой черепъ и скажетъ что-нибудь!

— Перестань, Томъ, это страшно.

— Страшно, Гекъ. Мнѣ такъ не по себѣ…

— Слушай, Томъ, бросимъ мы это мѣсто и выберемъ другое,

— Хорошо, это лучше будетъ.

— Куда же направимся?

Томъ подумалъ немного и рѣшилъ:

— Въ тотъ домъ, гдѣ «нечисто». Самое лучшее.

— Не скажи! Я не люблю домовъ, гдѣ «нечисто», Томъ. Въ нихъ еще хуже, чѣмъ съ мертвецами. Мертвецъ скажетъ тебѣ что-нибудь, можетъ быть, но наврядъ-ли станетъ онъ подкрадываться въ саванѣ, совсѣмъ незамѣтно, чтобы вдругъ выглянуть тебѣ изъ-за плеча и заскрипѣть зубами, какъ это дѣлаютъ привидѣнія. А такой штуки я не выдержу, Томъ; да и не выдержать никому.

— Такъ оно, Гекъ, но привидѣнія расхаживаютъ только по ночамъ; они не помѣшаютъ намъ работать днемъ.

— Вѣрно; однако, какъ ты самъ знаешь отлично, никто не любитъ ходить къ этому дому, не только ночью, но и днемъ.

— Это потому, что люди избѣгаютъ всегда тѣхъ мѣстъ, гдѣ было убійство. Я тебѣ скажу тоже, что даже и ночью никто не видывалъ тамъ привидѣнія; только синіе огоньки выскакиваютъ иногда изъ оконъ, вотъ и все; настоящихъ привидѣній нѣтъ.

— Ты развѣ не знаешь, Томъ, что если гдѣ порхаетъ такой огонекъ, то позади его идетъ призракъ? Это ясно, потому что, какъ извѣстно, эти огоньки употребляются одними призраками, больше никѣмъ.

— Совершенная правда, но если привидѣнія не бродятъ днемъ, то чего же намъ бояться?

— Ну, ладно. Если тебѣ такъ хочется, поищемъ въ томъ домѣ; но, повторяю, дѣло рискованное.

Они спускались съ холма въ это время. Посерединѣ освѣщенной луною долины стоялъ заколдованный домъ. Онъ возвышался совершенно особнякомъ; ограда его давно разрушилась, крыльцо заросло ползучими растеніями, трубы осыпались, рамы были выбиты, одинъ уголъ въ крышѣ совсѣмъ провалился. Мальчики постояли немного, поджидая, не вылетитъ-ли изъ котораго-нибудь окна синій огонекъ; потомъ, разговаривая вполголоса, какъ то требовалось часомъ и обстоятельствами, они повернули круто направо, сторонясь подалѣе отъ нечистаго мѣста, и пустились домой въ обходъ Кардифскаго холма.

ГЛАВА XXVII

На слѣдующій день, около полудня, они воротились къ засохшему дереву, чтобы взять свои инструменты. Тома такъ и подмывало пойти скорѣе въ заколдованный домъ; Гекъ былъ тоже вовсе не прочь, но остановился вдругъ и сказалъ:

— Постой-ка, Томъ; можешь ты сказать, что у насъ за день сегодня?

Томъ перечислилъ въ умѣ истекшіе дни недѣли и вскинулъ быстро на Гека растерянный взглядъ.

— Вотъ тебѣ разъ! Я и не подумалъ объ этомъ, Гекъ!

— И я не думалъ. Только теперь, вотъ, вспомнилось мнѣ: вѣдь у насъ пятница!

— Да. Хорошо, что сообразили во время. Въ какую передрягу могли бы попасть, начавъ такое дѣло въ пятницу!

— Могли бы! Скажи лучше, навѣрное влопались бы. Есть иные счастливые дни, только уже никакъ не пятница.

— Это всякій дуракъ знаетъ. Не ты эту штуку открылъ, Гекъ, могу тебя увѣрить.

— Развѣ я говорю, что я?.. Да это еще не все, что сегодня пятница. Я видѣлъ очень дурной сонъ этой ночью: крысы все чудились.

— Да?.. Это худое предвѣщаетъ. Дрались онѣ?

— Нѣтъ!

— Ну, это еще хорошо. Когда онѣ не дерутся, это значитъ, что только угрожаетъ опасность и надо быть на-сторожѣ, держать ухо востро, вотъ и все. Оставимъ дѣло на сегодня и будемъ играть. Ты слыхалъ о Робинъ Гудѣ, Гекъ?

— Нѣтъ. Это кто еще, Робинъ Гудъ?

— Это одинъ изъ самыхъ великихъ людей, которые только были въ Англіи… И самый лучшій. Разбойникъ онъ былъ.

— Эхъ, хотѣлось бы и мнѣ быть! Кого онъ грабилъ?

— Только шерифовъ, епископовъ, богачей, королей и тому подобный народъ. Бѣдныхъ не трогалъ. Онъ ихъ любилъ. И всю добычу дѣлилъ съ ними поровну.

— Славный малый былъ, какъ видно.

— Да, ужь нечего говорить, Гекъ. Это былъ самый благородный человѣкъ на свѣтѣ. Такихъ уже и нѣтъ теперь, можно сказать. Онъ могъ побороть всякаго въ Англіи, даже привязавъ себѣ одну руку назадъ. Или возьметъ онъ свой тисовый лукъ и попадетъ, за цѣлыя полторы мили, въ десятицентовую монетку.

— Какой это тисовый лукъ?

— Я не знаю. Какой-нибудь родъ лука, вѣроятно. И если попадетъ не въ самую десятицентовку, а только задѣнетъ ее за край, то опустится онъ на землю и зарыдаетъ… и заругается. Будемъ играть въ Робинъ Гуда. Игра благородная. Я тебя научу.

— Давай!

Они проиграли въ Робинъ Гуда все время послѣ полудня, бросая, изрѣдка, тоскливые взгляды на заколдованный домъ и перекидываясь замѣчаніями о своихъ завтрашнихъ планахъ и возможныхъ случайностяхъ. Потомъ, когда солнце стало клониться къ западу, они направились домой, пересѣкая длинныя тѣни, ложившіяся отъ деревьевъ, и скоро исчезли за чащами Кардифскаго холма.

Въ субботу, вскорѣ послѣ полудня, мальчики были снова у павшаго дерева. Они покурили и поболтали въ тѣни, а потомъ принялись рыть опять свою послѣднюю яму, безъ особой надежды, но единственно потому, что, по словамъ Тома, случалось такъ, что люди бросали работу, не дойдя только дюймовъ на шесть до клада, а являлся посторонній человѣкъ и открывалъ сокровище однимъ ударомъ лопаты. Дѣло не удалось имъ, однако; тогда они взвалили себѣ инструменты на плечи и пошли прочь въ томъ сознаніи, что они не шутили съ судьбою, а исполнили, по крайней мѣрѣ, рѣшительно все, что требуется при правильномъ исканіи кладовъ.

Когда они добрались до заколдованнаго дома, то мертвая тишина, господствовавшая здѣсь среди палящаго зноя, показалась имъ до того страшной и тягостной, пустынность и разрушеніе до того полными всякихъ ужасовъ, что они не осмѣливались, сначала, вступить въ домъ. Потомъ, пробравшись къ крыльцу, они пугливо заглянули внутрь… Глазамъ ихъ представились обширныя сѣни съ землянымъ поломъ, старая печь, окна безъ рамъ, и все это было покрыто лохматою, запыленною паутиной, висѣвшею клочьями; полуразрушенная лѣстница вела отсюда вверхъ. Мальчики вошли осторожно, съ бьющимся сердцемъ, говорили лишь шепотомъ, прислушивались къ малѣйшему шороху, напрягали всѣ свои нервы, готовясь къ поспѣшному бѣгству въ случаѣ опасности.

Но мало по малу они ободрились, свыкаясь съ своимъ положеніемъ и разбирая его критически: они гордились своею смѣлостью, сами удивляясь ей въ то же время. Потомъ, имъ захотѣлось взобраться наверхъ. Это могло отрѣзать имъ путь отступленія, но они подзадоривали другъ друга, что привело, разумѣется, къ тому, что они бросили свои инструменты въ уголъ и стали подниматься по лѣстницѣ. Вверху лежала тоже на всемъ печать разрушенія. Въ одномъ углу оказался шкафъ, обѣщавшій нѣчто таинственное, но онъ обманулъ ожиданія: въ немъ не было ничего. Они теперь уже совсѣмъ разошлись, были готовы приняться за дѣло, и хотѣли спуститься внизъ, чтобы начать работу, какъ вдругъ…

— Тсъ! — шепнулъ Томъ.

— Что такое? — проговорилъ Гекъ, блѣднѣя отъ страха.

— Тсъ!.. Вотъ опять… Слышишь ты?

— Да!.. Пропали мы… Убѣжимъ!

— Молчи!.. Не шелохнись!.. Идетъ кто-то прямо къ двери…

Они прилегли на полъ, приложивъ глаза къ щелямъ въ полу и замирая отъ ужаса.

— Остановились… Нѣтъ, идутъ… Не дохни, Гекъ… Господи Боже, зачѣмъ насъ сюда принесло!

Въ домъ вошли два человѣка. Оба мальчика подумали разомъ: «Одинъ изъ нихъ — тотъ глухонѣмой испанецъ, который толкался недавно тутъ, въ нашемъ мѣстечкѣ… но другой совсѣмъ чужой».

«Другой» былъ очень оборванное, всклокоченное существо съ крайне непріятной наружностью. Испанецъ былъ въ своемъ плащѣ, широкополой шляпѣ, изъ подъ которой вились его длинные сѣдые волосы, и въ зеленыхъ очкахъ. Бакенбарды у него были тоже сѣдыя, густыя. Входя, «другой» говорилъ что-то вполголоса; они сѣли оба на полъ, лицомъ къ дверямъ, спиною къ стѣнѣ, и «другой» продолжалъ говорить. Онъ теперь уже менѣе остерегался и возвышалъ голосъ по мѣрѣ развитія своей рѣчи.

— Нѣтъ, — говорилъ онъ, — какъ я ни думалъ, а не хочется мнѣ. Дѣло опасное.

— Опасное! — проворчалъ «глухонѣмой» къ крайнему изумленію мальчиковъ, — квашня ты!

При этомъ голосѣ, мальчики содрогнулись и замерли. Это былъ голосъ Инджэна Джо!.. Наступило молчаніе, потомъ Джо сказалъ:

— Почему это опаснѣе, чѣмъ то, прошлое?.. А сошло же.

— Это разница, То было за рѣкой, вдали отъ всякаго жилья.

Никому и не догадаться, что мы тамъ старались, пока своего не добьемся.

— Ну, а скажи ты мнѣ, что опаснѣе того, что мы пробираемся сюда такъ, среди бѣлаго дня? Всякій насъ можетъ увидѣть и заподозрить.

— Вѣрно, только не было подъ рукою у насъ другого мѣстечка, чтобы укрыться послѣ той глупой штуки. Я и не хочу оставаться долѣе въ этихъ прекрасныхъ мѣстахъ! Ушелъ бы и вчера, да мѣшали эти проклятые мальчишки, которые играли тутъ на холмѣ, прямо напротивъ…

«Проклятые мальчишки» снова замерли при этомъ благосклонномъ отзывѣ о нихъ и благодарили судьбу за то, что «пятница» заставила ихъ отложить свое предпріятіе до слѣдующаго дня. Зачѣмъ, думалось имъ, не отложили мы его и на годъ!.. Джо и его товарищъ вынули, между тѣмъ, какую-то провизію и стали закусывать. Послѣ долгаго, задумчиваго молчанія, Джо произнесъ:

— Слушай, пріятель. Ты отправишься вверхъ по рѣкѣ въ свое мѣсто; но обожди тамъ, пока я не подамъ тебѣ вѣсть о себѣ… Я изловчусь побывать еще разъ въ этомъ поселкѣ, чтобы высмотрѣть… и мы сыграемъ ту «опасную» штуку, когда я увижу, что есть случай благопріятный… А потомъ, мы въ Техасъ! Отмахаемъ вмѣстѣ дорогу!

«Другой» согласился. Оба они стали зѣвать и Инджэнъ Джо сказалъ:

— Смерть спать хочу! Твоя очередь сторожить.

Онъ свернулся среди заросли и скоро захрапѣлъ. Товарищъ толкнулъ его раза два, и онъ замолкъ. Но тогда и сторожившій началъ кивать головою; она опускалась у него все ниже и ниже; наконецъ, раздался двойной храпъ.

Мальчики вздохнули свободнѣе. Томъ шепнулъ:

— Надо воспользоваться этой минутой… Идемъ!

— Ни за что! — возразилъ Гекъ. — Я умру, если они проснутся!

Томъ сталъ настаивать, но Гекъ не соглашался. Наконецъ, Томъ поднялся осторожно и двинулся съ мѣста одинъ. Но, при первомъ же его шагѣ, старыя половицы скрипнули такъ, что онъ присѣлъ, полумертвый отъ страха. Онъ не рѣшился на вторую попытку и оба мальчика продолжали лежать, считая медленно ползшія минуты и думая, что времена уже кончились и занимается заря вѣчности. Имъ стало легче, когда они замѣтили, что солнце заходитъ.

Одинъ храпъ замолкъ. Инджэнъ Джо приподнялся… поглядѣлъ съ угрюмой усмѣшкою на своего товарища, уронившаго себѣ голову на колѣна, растолкалъ его ногой и спросилъ: — Это ты такъ сторожишь?

— Я?.. Все благополучно, кажется… Неужели я уснулъ?

— О, немножечко… Но время и въ путь, пріятель. Но какъ намъ быть съ тѣмъ запасцемъ, что у насъ тутъ хранится?

— Но знаю… Полагаю, что лучше всего не трогать его. Зачѣмъ намъ тащить съ собою, прежде мы пустимся на югъ? Шестьсотъ пятьдесятъ серебряною монетою не малый грузъ.

— Твоя правда. Оставимъ здѣсь… Зайти взять потомъ будетъ немудрено.

— Разумѣется… только придемъ тогда ночью, какъ всегда дѣлали; оно вѣрнѣе.

— Хорошо, но, вотъ что: я найду, можетъ быть, еще не скоро подходящій случай для той штуки. Мало-ли что встрѣтится… а деньги то не въ совсѣмъ надежномъ мѣстѣ лежатъ. Лучше зароемъ ихъ по настоящему, да поглубже…

— Умно разсудилъ, — сказалъ другой, переходя въ другой конецъ комнаты. Онъ опустился здѣсь на колѣни, приподнялъ одинъ изъ заднихъ кирпичей въ печкѣ и вытащилъ оттуда мѣшокъ, позвякивавшій очень привѣтливо. Взявъ изъ него двадцать или тридцать долларовъ для себя и столько же для Инджэна Джо, онъ передалъ мѣшокъ ему. Джо стоялъ на колѣняхъ въ другомъ углу и рылъ землю своимъ большимъ ножомъ.

Мальчики забыли, въ одно мгновеніе, всѣ свои страхи, все, что уже вытерпѣли. Они слѣдили загорѣвшимся взглядомъ за всѣмъ, что происходило. Вотъ счастье-то, оно превосходило всѣ ихъ ожиданія. Шестьсотъ долларовъ!.. Этого было достаточно, что бы обогатить полдюжины ребятъ! Кладъ давался самъ въ руки, нечего будетъ угадывать мѣсто, гдѣ онъ зарытъ. Они подталкивали другъ друга въ бокъ каждую минуту; толчки были краснорѣчивы и означали: «Не доволенъ-ли ты теперь тѣмъ, что мы здѣсь?»

Ножъ Инджэна Джо ударился о что-то.

— Слушай-ка! — проговорилъ метисъ.

— Что тебѣ? — отозвался его товарищъ.

— Полусгнившая доска… нѣтъ, шкатулка. Подойди, засунь руку; надо узнать, что такое… Суй прямо, я пробилъ дыру.

Тотъ засунулъ руку и вытащилъ ее назадъ.

— Пріятель, вѣдь деньги!

Оба они стали разсматривать вытащенную пригоршню монетъ. Оказывалось золото. Мальчики были въ не меньшемъ волненіи и восторгѣ, нежели Джо и его товарищъ. Этотъ послѣдній сказалъ:

— Мы скоро добудемъ шкатулку. Я видѣлъ тутъ, въ углу, среди заросли, какой-то заржавленный ломъ… тамъ, по ту сторону печки… за минуту передъ этимъ видѣлъ.

Онъ побѣжалъ и принесъ домъ и заступъ, оставленные мальчиками. Инджэнъ Джо взялъ ломъ, осмотрѣлъ его внимательно, проворчалъ что-то и потомъ принялся за работу.

Шкатулка была скоро вырыта изъ земли. Она была не особенно велика, окована желѣзомъ и порядочно прочна, повидимому вначалѣ, но попортилась отъ времени. Товарищи смотрѣли на нее въ блаженномъ молчаніи.

— Знаешь, тутъ не одна тысяча долларовъ будетъ! — сказалъ Джо.

— Толковали, что въ здѣшнихъ мѣстахъ сильно работала, однимъ лѣтомъ, шайка Морреля, — замѣтилъ ему товарищъ.

— Слышалъ я, — сказалъ Джо, — и можно предполагать, что это ими запрятано…

— Ну, теперь тебѣ нѣтъ надобности въ этой продѣлкѣ.

Метисъ нахмурился и возразилъ:

— Ты меня не знаешь:.. По крайней мѣрѣ, не понимаешь всего въ этомъ дѣлѣ… Тутъ не просто разбой… это месть! — Въ глазахъ его блеснулъ зловѣщій огонекъ. — Ты поможешь мнѣ въ въ этомъ дѣлѣ… А когда повершимъ его, тогда и въ Техасъ. Иди теперь съ своей Нанси и малышамъ, и жди, пока не дамъ тебѣ знать о себѣ.

— Хорошо, если такъ рѣшаешь. А что съ этимъ сдѣлать? Зарыть опять?

— Я думаю… (Восторгъ наверху). Нѣтъ, клянусь великимъ Сахемомъ, нѣтъ! (Глубокое уныніе тамъ же). Я чуть было не забылъ: на ломѣ-то свѣжая земля была! (Мальчики едва не лишились чувствъ отъ ужаса). Какъ могли появиться здѣсь этотъ ломъ и этотъ заступъ?.. Кто занесъ ихъ сюда и куда дѣвался?.. Нe слышалъ ты ничего?.. Не видѣлъ кого-нибудь? Мы зароемъ деньги опять, а тѣ придутъ и замѣтятъ, что земля была взрыта?.. Нѣтъ, это не годится, никакъ не годится!.. Мы уберемъ все въ мою берлогу.

— Дѣло! Не подумалъ я прежде объ этомъ. Ты разумѣешь нумеръ первый?

— Нѣтъ… нумеръ второй… подъ крестомъ. Первое мѣсто не годится; слишкомъ людно.

— Правда. Идемъ, что-ли? Уже довольно стемнѣло.

Инджэнъ Джо сталъ переходить отъ одного окна къ другому, осторожно выглядывая наружу, потомъ сказалъ:

— Кто же могъ принести сюда эти инструменты, однако? Нѣтъ-ли уже кого наверху?

У мальчиковъ перехватило дыханіе. Инджэнъ Джо взялся за рукоять своего ножа, постоялъ съ минуту въ нерѣшительности, потомъ поворотился къ лѣстницѣ. Мальчики вспомнили о шкафѣ, но силы уже имъ измѣнили. Ступени на лѣстницѣ заскрипѣли… Невыносимое сознаніе опасности оживило Тома и Гека, они уже приподнялись, чтобы броситься въ шкафъ, но въ это мгновеніе раздался трескъ и Джо полетѣлъ на полъ, вмѣстѣ съ обломками обрушившейся лѣстницы. Онъ поднялся, ругаясь, а товарищъ его сказалъ:

— Полно тебѣ! Если тамъ и сидитъ кто наверху, пусть и сидитъ себѣ… Намъ-то что? А угодно имъ спрыгнуть и покалѣчить себя… милости просимъ!.. Но черезъ четверть часа совершенно стемнѣетъ, и если они даже соберутся тогда гнаться за нами, то что же, сдѣлайте одолженіе! Но, по моему мнѣнію, тотъ, кто занесъ эти инструменты сюда, подмѣтилъ насъ послѣ, принялъ за привидѣнія, чертей или тому подобное, и удралъ поскорѣе!

Джо поворчалъ, но согласился съ товарищемъ въ томъ, что надо было воспользоваться остатками дневного свѣта, чтобы собраться къ уходу. Черезъ нѣсколько минутъ они выюркнули изъ дома и направились, среди сгущавшихся сумерекъ, съ своею драгоцѣнною шкатулкой къ рѣкѣ.

Гекъ и Томъ поднялись, измученные, но чувствуя, что гора свалилась у нихъ съ плечъ, и стали слѣдить за уходившими, сквозь щели въ стѣнахъ. Гнаться? Не до того было имъ: они были рады, что выбрались съ верхняго этажа, не сломавъ себѣ шеи, и могли пуститься домой проселочною дорогою, черезъ холмъ. Они мало разговаривали между собою, были слишкомъ поглощены злобою на самихъ себя: дернуло же ихъ притащить сюда заступъ и ломъ! Не будь этого, Инджэнъ Джо не заподозрилъ бы ничего. Онъ не воротился бы за своимъ золотомъ и серебромъ, пока не «отмстилъ» бы тамъ кому-то, а когда явился бы за сокровищемъ, то уже и не нашелъ бы его. Что за несчастье изъ-за этихъ инструментовъ, принесенныхъ ими сюда!.. Они порѣшили, что будутъ подсматривать за этимъ испанцемъ, когда онъ явится опять въ мѣстечкѣ, ища случая для своего мщенія, и потомъ прослѣдятъ за нимъ до его нумера второго. Вдругъ, страшная мысль озарила Тома…

— Мщеніе?.. Что, если это касается насъ, Гекъ?

— О, замолчи ты! — проговорилъ Гекъ, чуть не падая въ обморокъ.

Они стали обдумывать дѣло, а когда вошли въ поселокъ, то рѣшили, что Джо можетъ разумѣть тутъ и кого-нибудь посторонняго; или же, по крайней мѣрѣ, одного Тома, потому что одинъ только Томъ свидѣтельствовалъ противъ него.

Но плохо, очень плохо утѣшала Тома та мысль, что подвергается опасности онъ одинъ! Ему думалось, что терпѣть за компанію съ другими гораздо отраднѣе…

ГЛАВА XXVIII

Происшедшее въ этотъ день страшно отозвалось на сновидѣніяхъ Тома въ ту же ночь. Четыре раза ему снилось, что сокровища уже у него въ рукахъ, и четыре раза они обращались въ ничто, когда сонъ отъ него отлеталъ, возвращая его къ горькой дѣйствительности. Лежа рано по утру и вспоминая всѣ подробности знаменательнаго дня, онъ замѣтилъ, что онѣ странно стушевывались, стали какъ-то далекими, точно происходили гдѣ-то въ иномъ мірѣ и въ давно прошедшее время. Ему подумалось вдругъ, что и все великое приключеніе могло быть только сномъ! Одно обстоятельство говорило даже очень сильно въ пользу такого предположенія: количество монетъ было слишкомъ велико для дѣйствительности. Томъ не видывалъ никогда болѣе пятидесяти долларовъ въ одной кучкѣ и, подобно всѣмъ ребятамъ его возраста и положенія въ обществѣ, полагалъ, что «сотни» и «тысячи» были только украшеніемъ слога; въ сущности же, такія суммы существовать не могли. Онъ не могъ и представить себѣ, чтобы кто-нибудь обладалъ, не шутя, цѣлою сотнею долларовъ. Если бы можно было разобрать вполнѣ его представленіе о кладахъ, лежащихъ въ землѣ, то вышло бы, что ему мерещится пригоршня настоящей мелкой серебряной монеты, и, затѣмъ, цѣлый боченокъ другихъ, неопредѣленныхъ, великолѣпныхъ и недоступныхъ для осязанія.

Потомъ, все стало опять представляться ему яснѣе, по мѣрѣ того, какъ онъ перебиралъ въ умѣ всѣ подробности. Онъ началъ склоняться къ той мысли, что это могъ быть и не сонъ… Надо было разрѣшить окончательно такое сомнѣніе; съ этою цѣлью онъ проглотилъ наскоро свой завтракъ и отправился къ Геку.

Гекъ сидѣлъ на шкафутѣ плоскодоннаго судна, болтая безучастно ногами въ водѣ, и казался очень грустнымъ. Томъ рѣшилъ, что предоставитъ ему заговорить первому о данномъ предметѣ. Если онъ не заговоритъ, это будетъ значить, что все было не болѣе какъ сонъ.

— Ау, Гекъ!

— Ау, самъ ты!

Минута безмолвія.

— Томъ, если бы мы оставили эти противные инструменты тамъ, у засохшаго дерева, денежки были бы наши. Не ужасно-ли это?

— Такъ это былъ не сонъ, значитъ! Не сонъ!.. Мнѣ даже хотѣлось, чтобы все это былъ сонъ! Провалиться мнѣ, если не хотѣлось!

— Что было бы сонъ?

— Да все вчерашнее. Я уже почти былъ увѣренъ.

— Сонъ! Если бы не обрушилась лѣстница кстати, ты увидѣлъ бы, какой это сонъ!.. Но мнѣ чего только не мерещилось въ эту ночь… все лѣзъ на меня этотъ чортовъ испанецъ съ своими буркалами… чтобъ ему околѣть!

— Нѣтъ, зачѣмъ ему околѣвать… надо намъ найти его прежде… выслѣдить, гдѣ деньги…

— Не найти намъ его, Томъ. Человѣку только разъ лѣзетъ въ руки такое счастье, какъ намъ, а мы его упустили. И я тебѣ скажу, что мнѣ страшно теперь встрѣтиться съ этимъ Джо.

— И мнѣ страшно; а все же, я хотѣлъ бы увидать его, выслѣдить до самаго его нумера второго…

— Нумеръ второй, такъ. Я много раздумывалъ объ этомъ нумерѣ. Что онъ означаетъ, по твоему?

— Не знаю. Загадочно. Послушай, не нумеръ-ли дома?

— Вотъ тебѣ разъ! Нѣтъ, Томъ, не то. Во всякомъ случаѣ, не годится по нашему захолустью: здѣсь и нумеровъ-то на домахъ нѣтъ.

— Это правда. Дай мнѣ подумать съ минуту… Вотъ! не нумеръ-ли комнаты при харчевнѣ?

— А и вправду! И харчевень здѣсь всего двѣ. Можно легко разузнать.

— Ты обожди меня здѣсь, Гекъ, пока я не ворочусь.

Томъ пустился во всю прыть; онъ не любилъ показываться вмѣстѣ съ Гекомъ въ публичныхъ мѣстахъ. Отсутствіе его продолжалось полчаса, но онъ успѣлъ узнать, что въ одной харчевнѣ, наиболѣе приличной, второй нумеръ былъ уже издавна занятъ однимъ молодымъ юристомъ. Но въ другомъ заведеніи, поплоше, нумеръ второй представлялъ что-то таинственное. Сынокъ содержателя этой харчевни разсказывалъ, что эта комната заперта цѣлый день и что онъ не видывалъ, чтобы кто-нибудь входилъ въ нее или выходилъ оттуда иначе, какъ ночью. Причины такой странности были ему неизвѣстны; хотѣлъ было разузнать, но любопытствовалъ не особенно сильно; вообще же, склонялся болѣе къ той мысли, что тутъ было «нечисто». Въ прошедшую ночь въ этой комнатѣ свѣтился огонекъ.

— Вотъ все, что я успѣлъ разузнать, Гекъ. Я полагаю, что это и есть нумеръ второй, который мы ищемъ.

— И я такъ полагаю, Томъ. Что же будемъ дѣлать теперь?

— Дай подумать.

Томъ раздумывалъ долго. Наконецъ, онъ сказалъ:

— Вотъ что. Задняя дверь этого нумера второго, это та самая, которая выходитъ на узенькій закоулочекъ между харчевней и старымъ входомъ въ кирпичный складъ. Ты соберешь всякіе дверные ключи, которые только можешь достать; я достану тоже всѣ тетины, и мы пойдемъ подбирать ихъ къ той двери въ первую же темную ночь. А ты все же подстерегай Инджэна Джо: вѣдь онъ говорилъ, что явится сюда, чтобы выбрать случай для мщенія. Если увидишь его, то и поди за нимъ слѣдомъ. Если онъ отправится не въ этотъ нумеръ второй, то, значитъ, мѣсто не то.

— Ну, ужь нѣтъ! Мнѣ нѣтъ охоты идти за нимъ!

— Послушай, вѣдь это будетъ, навѣрное, въ темнотѣ. Онъ и не увидитъ тебя… а если и увидитъ, то ничего не подумаегъ.

— Хорошо, если будетъ очень темно, я пойду, выслѣжу его… Да нѣтъ… не удастся… Попытаюсь…

— Повѣрь, что я-то непремѣнно буду тоже слѣдить за нимъ, если только будетъ совершенно темно. Ты представь себѣ, что онъ можетъ вовсе не найти случая для своего мщенія, и пойдетъ прямо за деньгами.

— Вѣрно, Томъ, вѣрно. Я буду слѣдить, клянусь!

— Вотъ это рѣчь! Смотри же, не раскисни опять, Гекъ! А я-то ужь нѣтъ!

ГЛАВА XXIX

Томъ и Гекъ приготовились къ своему ночному похожденію. Они бродили въ окрестностяхъ харчевни до десятаго часа вечера; одинъ изъ нихъ наблюдалъ издали за закоулкомъ, другой за входомъ въ харчевню. Погода обѣщала быть ясною во всю ночь. Томъ отправился домой, условившись такъ съ Гекомъ: если станетъ помрачнѣе, то Гекъ придетъ и «помяучитъ»; тогда Томъ захватитъ ключи и выскользнетъ изъ дома, чтобы ихъ попробовать. Но ночь оставалась свѣтлою; Гекъ пересталъ караулить и завалился спать въ пустую бочку изъ подъ сахара, послѣ полуночи.

Во вторникъ мальчиковъ постигла такая же неудача. Тоже было и въ среду, но четвергъ казался болѣе благопріятнымъ. Томъ выбрался изъ дома въ свое время, съ старымъ жестянымъ фонаремъ тети Полли и большимъ полотенцемъ для его укутыванія. Запрятавъ этотъ фонарь въ бочку Гека, мальчики стали «на часы». Незадолго до полуночи харчевня закрылась и огни въ ней (единственные еще во всемъ мѣстечкѣ) были потушены. Никакого испанца не показывалось. Никто не входилъ въ закоулокъ и не выходилъ изъ него. Все было подозрительно. Кругомъ было темно, хоть глазъ выколи; полная тишина нарушалась лишь отдаленными раскатами грома.

Томъ взялъ свой фонарь, зажегъ его въ бочкѣ, завернулъ въ полотенце, и оба заговорщика стали прокрадываться ближе къ харчевнѣ. Гекъ остался «на часахъ», а Томъ пробрался въ закоулокъ. Наступили минуты ожиданія, которыя повисли тяжелою горою на душѣ Гека. Ему хотѣлось, чтобы изъ фонаря вырвался лучъ свѣта; это перепугало бы его, но онъ зналъ бы, по крайней мѣрѣ, что Томъ живъ…

Казалось, что прошли уже цѣлые часы съ тѣхъ поръ, какъ Томъ скрылся. Можетъ быть, ему сдѣлалось дурно?.. Можетъ быть, онъ умеръ уже?.. Сердце его разрывалось отъ волненія и страха?.. Въ тревогѣ своей. Гекъ приближался, все болѣе и болѣе, къ закоулку, представляя себѣ всякаго рода ужасы и ожидая, каждую минуту, такой катастрофы, которая отниметъ послѣдній вздохъ у него. Немного уже и требовалось для этого: онъ едва дышалъ, а сердце у него билось такъ, что не могло долго выдержать. Вдругъ, совсѣмъ подлѣ Гека, сверкнулъ огонь и Томъ пронесся мимо, крича:

— Бѣги… Бѣги, спасайся!

Повторять было незачѣмъ; довольно было и одного возгласа: Гекъ мчался уже со скоростью тридцати или сорока миль въ часъ, прежде чѣмъ Томъ произнесъ вторично свое слово. Мальчики остановились, лишь добѣжавъ до покинутой бойни, въ противоположномъ концѣ деревни. Едва успѣли они укрыться въ это убѣжище, буря разразилась и полилъ дождь. Переведя духъ немного, Томъ сталъ разсказывать:

— Гекъ, это было страсть что такое! Я перепробовалъ два ключа, тихохонько, какъ только могъ тише, но они звякали такъ, что я едва могъ передохнуть, до того меня это пугало. А въ замкѣ они не поворачивались, что ты хочешь! Между тѣмъ, самъ того не замѣчая, я какъ-то надавилъ дверную ручку… глядь, дверь-то и отворяется! Она не была заперта!.. Я сунулся въ комнату, уронилъ съ фонаря полотенце и… великій духъ Цезаря!..

— Что, что ты увидѣлъ, Томъ?

— Гекъ! Я ввалился въ пасть самому Инджэну Джо!

— Ну!..

— Да. Онъ лежалъ тутъ на полу, крѣпко спалъ… Старые очки на немъ, руки раскинуты…

— Господи, что же ты?.. Проснулся онъ?

— Нѣтъ, и не шелохнулся. Нализавшись лежитъ. Я поднялъ скорѣе полотенце и, давай Богъ ноги!

— Признаюсь, я и не вспомнилъ бы о полотенцѣ!

— Ну, а я вспомнилъ. Досталось бы мнѣ отъ тетки, если бы оно потерялось.

— Говори же, Томъ, ты видѣлъ шкатулку?

— Гекъ, я не могъ стоять, да осматриваться. Не видалъ я ни шкатулки, ни креста. Не видалъ я ничего, кромѣ бутылки и жестяного стакана на полу, возлѣ Джо!.. Да, примѣтилъ я еще два боченка и множество бутылокъ въ этой комнатѣ. Теперь понимаешь, что «водится» въ этой комнатѣ?

— Что?

— Тутъ «водятся» тѣ духи, что въ водкѣ. Можетъ бытъ, во всѣхъ харчевняхъ «Общества Трезвости» бываютъ такія комнаты, какъ думаешь, Гекъ?

— Очень можетъ быть. Кому придетъ это въ голову!.. А вотъ что, Томъ: теперь, когда Инджэнъ Джо такъ пьянъ, самое лучшее время похитить шкатулку.

— Именно. Ты и попытайся.

Гекъ содрогнулся.

— Нѣтъ… я не согласенъ.

— И я тоже. Одна только бутылка возлѣ Инджэна Джо, этого мало. Будь три, тогда онъ былъ бы достаточно пьянъ, и я рѣшился бы пойти.

Они просидѣли долго въ раздумьи, потомъ Томъ сказалъ:

— Слушай, Гекъ, оставимъ дѣло до тѣхъ поръ, пока Инджэна Джо тамъ не будетъ. При немъ слишкомъ страшно. Мы будемъ караулить каждую ночь, и когда увидимъ, что онъ ушелъ, и навѣрняка въ томъ убѣдимся, тогда и похитимъ мигомъ шкатулку.

— Ладно. И я готовъ дежурить насквозь цѣлую ночь, такъ-таки каждую ночь, если ты возьмешь на себя остальную половину дѣла.

— Согласенъ. Ты тогда пробѣги по Гуперъ-Стриту до конца и начни мяукать; а если я буду спать, то швырни мелкими камешками въ окно, это меня разбудитъ.

— Хорошо… По рукамъ!

— А теперь, Гекъ, буря прошла и я отправлюсь домой; часа черезъ два уже разсвѣтетъ… Ты пойдешь и посторожишь до тѣхъ поръ?

— Сказано, Томъ, и будетъ сдѣлано. Я не спущу глазъ съ этой харчевни по ночамъ, будь то цѣлый годъ. Днемъ буду высыпаться, а ночью стоять на часахъ.

— Отлично будетъ. Гдѣ ты будешь ложиться?

— А на сѣновалѣ у Бена Роджерса. Онъ позволяетъ, и негръ его отца, дядя Джэкъ, тоже. Я таскаю воду для Джэка, когда ему требуется, а онъ и накормитъ меня, когда попрошу, если что достанетъ. Это очень добрый негръ, Томъ. Онъ любитъ меня, потому что я никогда не показываю, что я выше его, иной разъ я даже присяду и ѣмъ вмѣстѣ съ нимъ. Только ты этого не разсказывай. Мало-ли на что рѣшаешься. когда голоденъ; нельзя же считать этого за принятое правило.

— Хорошо, Гекъ, если ты мнѣ не будешь нуженъ днемъ, то я тебя и будить не буду. Не стану ничѣмъ мѣшать. А когда ты замѣтишь что ночью, то бѣги однимъ махомъ ко мнѣ и начинай мяукать.

ГЛАВА XXX

Первою новостью, долетѣвшею до Тома въ пятницу утромъ, было нѣчто очень пріятное: семья судьи Татшера воротилась въ мѣстечко наканунѣ вечеромъ. Въ первую минуту Инджэнъ Джо съ его сокровищами отодвинулся для Тома на второй планъ и Бекки заняла главное мѣсто въ его помыслахъ. Онъ повидался съ нею и потомъ провелъ время въ неописанномъ удовольствіи, играя съ нею и съ цѣлою ватагою другихъ дѣтей въ «прятки» и въ «пятнашки». День завершился и увѣнчался особеннымъ счастьемъ Бекки приставала къ своей матери, прося ее устроить на завтрашній же день давно обѣщанный и все откладываемый пикникъ, и мистриссъ Татшеръ согласилась. Восторгъ Бекки былъ безграниченъ; Томъ не отставалъ отъ нея въ этомъ случаѣ. Приглашенія были разосланы еще до захода солнца, и вся мѣстная дѣтвора погрузилась тотчасъ же въ лихорадочныя приготовленія, предвкушая будущее удовольствіе. Возбужденіе Тома помогло ему не засыпать до поздняго часа и онъ очень надѣялся, что заслышитъ мяуканье Гека, добудетъ шкатулку, а завтра поразитъ Бекки и прочихъ участниковъ пикника видомъ своихъ сокровищъ. Но ожиданія его не сбылись. Никакого сигнала не было подано въ эту ночь.

Утро наступило въ свое время и, часу въ одиннадцатомъ, въ домѣ судьи Татшера собралось веселое шумное общество, готовое въ путь. Пожилые люди, по обычаю, никогда не портили пикниковъ своимъ присутствіемъ. Дѣти считались вполнѣ безопасными подъ крылышками нѣсколькихъ молодыхъ восемнадцатилѣтнихъ особъ и молодыхъ джентльменовъ лѣтъ двадцати трехъ или около того. Для переправы всѣхъ былъ нанятъ старый паровой паромъ и скоро оживленная толпа двинулась по улицѣ, неся съ собою корзиночки съ провизіей. Сидъ былъ боленъ и не могъ участвовать въ удовольствіи; Мэри осталась дома, чтобы ухаживать за нимъ.

На прощанье мистриссъ Татшеръ сказала Бекки:

— Вамъ придется возвращаться уже поздно, не лучше-ли тебѣ, дитя мое, остаться переночевать у кого-нибудь изъ живущихъ близь паромной пристани?

— Я могу остаться у Сюзи Гарперъ, мама.

— И хорошо. Смотри же, веди себя, какъ слѣдуетъ, не шали.

Лишь только всѣ пошли, Томъ сказалъ Бекки:

— Знаете, что надо сдѣлать? Вмѣсто того, чтобы вамъ идти къ Гарперамъ, мы взберемся на холмъ и зайдемъ къ вдовѣ Дугласъ. У нея сливочное мороженое!.. Всякій день это мороженое… и сколько, цѣлыя груды!.. А она будетъ очень рада намъ.

— Что же, это превосходно!

Потомъ Бекки подумала съ минуту и проговорила:

— А что скажетъ мама?

— Какъ же она узнаетъ?

Дѣвочка призадумалась опять и произнесла нерѣшительно:

— Оно не хорошо… хотя…

— О, вздоръ все! Если мать ваша ничего не будетъ знать, то въ чемъ же горе? Заботится она только о томъ, чтобы съ вами не случилось худого, и я увѣренъ, что если бы ей самой только пришла въ голову мистриссъ Дугласъ, она посовѣтовала бы вамъ идти къ ней. Я знаю, что такъ!

Роскошное гостепріимство мистриссъ Дугласъ было соблазнительною приманкой, которая, вмѣстѣ съ уговорами Тома, взяла верхъ надъ всѣмъ прочимъ. Но было рѣшено не говорить никому о ночной затѣѣ.

Но Тому пришло на мысль, что именно въ эту ночь Гекъ могъ явиться и подать сигналъ. Это весьма расхолаживало его ожиданія, но онъ все же не могъ отказаться отъ удовольствія побывать у вдовы Дугласъ. «И зачѣмъ лишать себя этого?» — разсуждалъ онъ. — Въ эту ночь сигнала не было, почему же будетъ непремѣнно теперь? Задуманная продѣлка не подлежала сомнѣнію; зачѣмъ было жертвовать ею ради невѣрной надежды на кладъ? Подобно всякому мальчику, онъ рѣшилъ дѣло въ пользу большаго соблазна, отложивъ на этотъ день всякую дальнѣйшую думу о шкатулкѣ съ деньгами.

Паровой паромъ остановился въ трехъ миляхъ ниже отъ поселка, у входа въ лѣсистую долину, и причалилъ здѣсь. Веселая толпа высыпала на берегъ и скоро вся лѣсная чаща и всѣ обрывистыя высоты огласились крикомъ и хохотомъ. Были переиспытаны всевозможные способы раскраснѣться и добѣгаться до устали, но мало по малу всѣ рѣзвившіеся стали возвращаться къ мѣсту стоянки, вооружась страшнымъ аппетитомъ. Началось истребленіе вкусныхъ яствъ, затѣмъ послѣдовалъ пріятный отдыхъ и болтовня подъ тѣнью развѣсистыхъ дубовъ. Наконецъ, кто-то крикнулъ:

— Кто хочетъ въ пещеру?

Всѣ хотѣли. Тотчасъ вынута была пачка свѣчей и началось общее карабканье въ гору. Входъ въ пещеру находился на вершинѣ холма, образуя отверстіе въ видѣ буквы А. Дубовая дверь въ него была не заперта. За нею находилось небольшое помѣщеніе, холодное, какъ ледникъ, и выложенное самою природой крѣпкимъ известнякомъ, съ котораго сочилась сырость. Было что-то романтическое и таинственное въ противуположности глубокаго мрака, окружавшаго находившихся здѣсь, и зеленой долины, разстилавшейся подъ ними и позлащенной солнечными лучами. Но впечатлѣніе отъ этой картины было непродолжительно и возня началась снова. Лишь только кто-нибудь зажигалъ свѣчу, всѣ кидались на него, аттака и оборона продолжались нѣсколько времени, скоро свѣча задувалась или вырывалась изъ рукъ, и тогда поднимался хохотъ и новая охота за одержавшимъ побѣду. Но всему наступаетъ конецъ. Всѣ двинулись теперь внизъ по лѣстницѣ въ главную галлерею и мерцающій рядъ свѣчей тускло освѣтилъ высокіе скалистые своды, почти вплоть до самой вершины ихъ въ шестидееяти футахъ отъ пола. Эта главная галлерея была шириною не болѣе, какъ въ восемь-десять футовъ. Черезъ каждые нѣсколько шаговъ по обѣимъ ея сторонамъ виднѣлись тоже высокіе, но съуживающіеся переходы. Вся эта Макъ-Дугласовская пещера была не что иное, какъ громадный лабиринтъ извивающихся переходовъ, которые переплетались между собою и не приводили никуда. Говорили, что человѣкъ могъ плутать здѣсь цѣлые дни и ночи среди этой перепутанной сѣти расщелинъ и проваловъ и все же не найти конца этому подземелью; можно было спускаться ниже и ниже, совсѣмъ подъ землю, но находить все то же, одинъ лабиринтъ подъ другимъ и ни одного изъ нихъ съ выходомъ. Не было никого, кто зналъ бы вполнѣ это подземелье. Это была невозможная вещь. Большинство молодыхъ людей изучило часть его, но рѣдко кто рѣшался переступить за это изслѣдованное пространство. Томъ Соуеръ зналъ не больше другихъ.

Общество прошло около трехъ четвертей мили по главной галлереѣ, потомъ нѣсколько паръ и группъ ускользнули въ боковые проходы, пробѣгая по мрачнымъ расщелинамъ и нагоняя врасплохъ товарищей въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ проходы перекрещивались. Можно было прятаться тутъ другъ отъ друга въ теченіе получаса, не выходя изъ «извѣстной» части пещеры.

Мало по малу, одна кучка за другой возвращались къ выходу. Всѣ запыхались, смѣялись, были обкапаны саломъ съ головы до ногъ, выпачканы глиной и въ полномъ восхищеніи отъ удавшейся прогулки. И всѣхъ поразило, что никто не замѣтилъ, какъ пролетѣло время: уже совершенно смеркалосъ, паромный колоколъ звонилъ уже съ полчаса, призывая къ отъѣзду. Но такой конецъ дневныхъ похожденій былъ очень романиченъ и понравился, такъ что, когда паромъ отчалилъ, унося съ собою веселый грузъ, никто, кромѣ шкипера, не сожалѣлъ ни крошки о потерянномъ времени.

Гекъ стоялъ «на часахъ», когда паромные фонари промелькнули мимо пристани. Шума на бортѣ вовсе не было, потому что молодежь сидѣла смирно, какъ сидитъ обыкновенно всякій утомившійся до смерти. Гекъ не могъ угадать, что это за судно прошло и почему оно не остановилось у общей пристани, но скоро пересталъ думать объ этомъ, сосредоточивъ вниманіе на своемъ собственномъ дѣлѣ. Ночь была темная, небо заволакивалось тучами. Пробило десять часовъ, шумъ отъ повозокъ стихъ, мелькавшіе огоньки стали гаснуть, бродившіе пѣшеходы скрылись, весь поселокъ погрузился въ сонъ, предоставляя одному сторожившему мальчугану вѣдаться съ безмолвіемъ и призраками. Пробило и одиннадцать; огни погасли и въ харчевнѣ; наступила полная темнота. Гекъ ждалъ… и это ожиданіе казалось ему очень долгимъ, очень томительнымъ. Ничего не происходило. Онъ начиналъ колебаться. Стоило-ли ждать?.. Былъ-ли какой-нибудь толкъ въ этомъ?… Не бросить-ли все и уйти?

Раздался какой-то шорохъ. Онъ насторожился въ тоже мгновеніе. Дверь, выходившая въ закоулокъ, отворилась тихонько. Гекъ кинулся тотчасъ за-уголъ кирпичнаго склада. Черезъ минуту двое какихъ-то людей прошмыгнули мимо него и одинъ изъ нихъ, какъ будто несъ что-то подъ мышкой. Это была шкатулка, навѣрное! Такъ они уносили сокровища! Звать теперь Тома? Эта было бы нелѣпо: пока сбѣгаешь за нимъ, они уйдутъ уже далеко и ихъ никогда не найдешь. Нѣтъ, лучше не отставать отъ нихъ, идти за ними слѣдомъ; благодаря темнотѣ, они ничего не замѣтятъ… Разсудивъ такимъ образомъ, Гекъ вышелъ изъ своего уголка и пустился за уходившими. Онъ крался босыми ногами тихо, какъ кошка, выпуская «тѣхъ» впередъ лишь настолько, чтобы не потерять ихъ изъ вида.

«Тѣ» прошли вдоль рѣки на протяженіи трехъ кварталовъ, потомъ повернули влѣво, на поперечную улицу, и пустились прямо по ней, вплоть до дорожки, поднимавшейся по Кардифскому холму. Вступивъ на нее, они миновали домикъ стараго валлійца, стоявшій на полдорогѣ, и стали, не колеблясь, подниматься все выше. «Вотъ оно что, — думалъ Гекъ. — они хотять зарыть шкатулку въ старой каменоломнѣ». Но они миновали и каменоломню, добрались до самой вершины холма, юркнули тутъ въ кусты кожевеннаго дерева и исчезли въ темнотѣ. Гекъ послѣдовалъ за ними, сокращая свое разстояніе отъ нихъ, въ надеждѣ на то, что теперь его не увидятъ. Онъ сдѣлалъ такъ нѣсколько шаговъ, потомъ пріостановился немного, боясь, что зашелъ уже слишкомъ далеко; двинулся снова, снова остановился… прислушался… ни звука… только, казалось ему, слышитъ онъ біеніе своего собственнаго сердца… Изъ-за холма раздалось гуканье филина… худое предзнаменованіе!.. Господи, неужели все было потеряно?.. Онъ хотѣлъ уже бѣжать прочь очертя голову; вдругъ, шагахъ въ четырехъ отъ него, кто-то прокашлялся. Сердце у Гека чуть не выпрыгнуло, но онъ проглотилъ его назадъ, только трясся такъ, какъ будто его схватила разомъ дюжина лихорадокъ, и ослабѣлъ почти до невозможности держаться на ногахъ. Онъ зналъ, гдѣ находится: въ пяти шагахъ отъ лѣстницы, которая вела во дворъ дома мистриссъ Дугласъ.

— Хорошо, — подумалъ онъ, — пусть они зароютъ здѣсь, не трудно будетъ найти.

Раздался тихій голосъ, очень тихій голосъ, голосъ Инджэна Джо.

— Чтобъ ее дьяволъ взялъ! У нея гости, должно быть… видишь огни, хотя уже и поздно.

— Я не вижу.

Это былъ голосъ незнакомца того, который былъ съ Джо въ заколдованномъ домѣ. Смертельный ужасъ сжалъ сердце Геку; такъ вотъ куда было направлено «мщеніе!» Онъ хотѣлъ бѣжать, но ему вспомнилось, что вдова Дугласъ оказывала ему добро не одинъ разъ, а эти люди собирались ее убить, можетъ быть! Онъ желалъ, чтобы ему хватило смѣлости пойти предостеречь ее, но онъ зналъ, что не хватитъ: они могли подмѣтить его и придушить. Все это и еще многое пронеслось у него въ умѣ въ теченіе той минуты, которая протекла между замѣчаніемъ незнакомца и возраженіемъ Джо:

— Не видишь, потому что тебѣ кустъ заслоняетъ… Становись сюда… Видишь теперь?

— Вижу… Да, тамъ кто-то въ гостяхъ… Лучше бросимъ дѣло.

— Бросить, когда я навсегда ухожу изъ этихъ мѣстъ! Бросить… и не найти потомъ уже никогда, можетъ быть, подобнаго случая! Я говорю тебѣ опять, какъ уже прежде говорилъ! мнѣ ея мошны не надо… бери ее себѣ! Но ея мужъ меня оскорблялъ… былъ жестокъ со мною не разъ… Главное, онъ былъ тѣмъ судьею, который осудилъ меня за бродяжничество. И это еще не все! Это только милліонная часть обиды! Онъ выпоролъ меня… выпоролъ на глазахъ у всей тюрьмы, какъ какого-нибудь негра!.. И весь городъ могъ смотрѣть на это! Выпоролъ!.. понимаешь ты это?.. Онъ натѣшился надо мною, но умеръ. Я отплачу теперь ей.

— О, не убивай ее!.. Не дѣлай ты этого!

— Убивать?.. Кто тебѣ говоритъ объ убійствѣ?… Его я убилъ бы, будь онъ тутъ. Но если хочешь мстить женщинѣ, убивать ее не зачѣмъ… это вздоръ! Надо только попортить ей личико: вырвать ноздри или оторвать уши, какъ свиньѣ!

— Послушай, это…

— Свое мнѣніе оставь при себѣ! Это и для тебя будетъ побезопаснѣе. Если она изойдетъ кровью при этомъ, такъ уже не моя вина. И плакать я тоже не буду. И ты, любезный, поможешь мнѣ… изъ дружбы… для этого ты и здѣсь; одинъ я не справлюсь. А если ты вздумаешь вилять… я тебя убью! Понялъ?.. А если тебя убью, то и ее вслѣдъ за тобой… и тогда уже некому будетъ разсказывать, кто тутъ орудовалъ.

— Хорошо, если уже рѣшено, пусть будетъ… Только уже чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше… Меня дрожь пронимаетъ.

— Развѣ можно тотчасъ, когда тамъ гости? Но ты смотри у меня! Я за тобой наблюдаю… А торопиться нечего; обождемъ, пока потушатъ огни.

Гекъ зналъ, что теперь наступитъ молчаніе… болѣе ужасное, чѣмъ всякіе разбойничьи толки. Онъ затаилъ дыханіе и сталъ отступать осторожно назадъ: упирался твердо и осмотрительно всей ступенью, качаясь сперва долго, изъ стороны въ сторону, на одной ногѣ и чуть не падая туда или сюда; потомъ повторялъ тоже упражненіе на другой ногѣ, чтобы отступитъ еще на шагъ. Вдругъ, подъ нимъ хрустнула какая-то вѣтка. Онъ замеръ на мѣстъ и сталъ прислушиваться, но ничто не шелохнулось; господствовала прежняя тишина. Онъ былъ безконечно благодаренъ судьбѣ и добрался такъ, пятясь, до кустовъ кожевеннаго дерева. Здѣсь онъ повернулся съ такими же предосторожностями, какъ при поворотѣ корабля, и тутъ уже пошелъ скорымъ шагомъ, хотя все еще съ опаской. Только у каменоломни уже, переставъ бояться, онъ пустился во всю свою молодецкую прыть внизъ съ холма, къ домику валлійца, и принялся колотить къ нему въ дверь. Изъ оконъ высунулись головы старика и его двухъ дюжихъ сыновей.

— Что за шумъ?.. Кто стучитъ?.. Чего надо?

— Впустите скорѣе!.. Я долженъ сказать…

— Да кто будешь?

— Гекльберри Финнъ… Скорѣе впустите!

— Гекльберри Финнъ, вотъ тебѣ разъ! Имячко-то не такое, передъ которымъ отворяются всѣ двери!.. Но впустите его, ребята… Пусть скажетъ, что тамъ такое.

— Прошу васъ только, не сказывайте никому, что это я донесъ вамъ… — проговорилъ Гекъ прежде всего, вступивъ въ комнату. — Прошу васъ, не сказывайте… не то, меня убьютъ… Но вдова была ласкова ко мнѣ, и не разъ… и я хочу вамъ сообщить… Только вы ни слова обо мнѣ… Я все скажу, если вы пообѣщаете не упоминать, что это я…

— Клянусь св. Георгіемъ! У него что-то важное, иначе онъ не посмѣлъ бы такъ явиться! — воскликнулъ старикъ. — Говори же, малый, мы тебя не выдадимъ.

Черезъ нѣсколько минутъ, старикъ и его сыновья, захвативъ оружіе, крались уже по вершинѣ холма и вступили, на ципочкахъ, въ кусты кожевенника, держа ружья въ рукахъ. Гекъ сопровождалъ ихъ только до этого мѣста. Онъ притаился тутъ за большимъ камнемъ и сталъ прислушиваться. Прошло нѣсколько времени въ томительной, полной ужаса, тишинѣ; потомъ, внезапно, раздались выстрѣлы, крикъ… Гекъ не сталъ дожидаться разъясненій, вскочилъ на ноги и пустился внизъ съ холма, сломя голову.

ГЛАВА XXXI

Съ первымъ проблескомъ разсвѣта въ воскресенье, Гекъ пробирался уже снова на холмъ и постучался тихонько въ домикъ старика валлійца. Всѣ тамъ еще спали, но это былъ сонъ, какъ говорится, висѣвшій только на волоскѣ, вслѣдствіе волненія, пережитаго этими людьми ночью. Изъ окна раздался окликъ:

— Кто тутъ?

Гекъ отвѣтилъ тихмъ, испуганнымъ голосомъ:

— Пустите меня, прошу васъ! Это я, только Гекъ Финнъ!

— Передъ такимъ именемъ, эта дверь можетъ отворяться всегда, днемъ и ночью, мой лалецъ!.. Милости просимъ!

Нова была такая рѣчь для мальчугана-бродяги. И не слыхивалъ онъ никогда болѣе пріятной. Онъ не могъ даже припомнить, чтобы кто-нибудь встрѣтилъ его, хотя разъ, тѣми двумя словами, которыми заключилъ свое привѣтствіе этотъ старикъ.

Дверь быстро отворилась и мальчикъ вошелъ. Его пригласили сѣсть, а хозяинъ и его два молодца-сына поспѣшили одѣться.

— Я думаю, ты порядкомъ голоденъ, дружокъ, — сказалъ старикъ, — но завтракъ у насъ поспѣетъ къ восходу солнышка, и горяченькій, съ пыла будетъ. Ты обожди… А я съ дѣтьми думалъ, что ты придешь переночевать у насъ.

— Я такъ испугался, что убѣжалъ, — отвѣтилъ Гекъ. — Я пустился на утекъ, какъ только заслышалъ выстрѣлы, и не останавливался, пока миль трехъ не отмѣрилъ. А теперь, я пришелъ, чтобы разузнать, что было… А забрался такъ рано потому, что боялся наткнуться на тѣхъ дьяволовъ… даже если они уже и не живы!

— Ну, бѣдняга, видно, что эта ночь тебѣ даромъ не обошлась… Но, вотъ тебѣ постель, отдохнешь на ней, когда позавтракаешь. Нѣтъ, милый мой, тѣ живы остались… о чемъ мы отъ души сожалѣемъ. Видишь-ли, мы знали отлично, гдѣ ихъ схватить, ты намъ разсказалъ; мы и стали подкрадываться къ нимъ, пока были уже всего въ пятнадцати шагахъ отъ нихъ… въ этой тропѣ среди кожевника, было темно, какъ въ погребѣ… тутъ, какъ разъ, чувствую я, что чихну. Могло-ли быть что подлѣе! Удерживался я, сколько могъ, но ничего не подѣлаешь! Приходилось чихнуть… и чихнулъ! Я шелъ впереди, поднявъ пистолетъ, и когда чихнулъ, эти мошенники шарахнулись въ сторону. Я крикнулъ: «Пали ребята!» и самъ выпалилъ туда, гдѣ заслышался шелестъ. Сынки тоже самое. Но разбойники уже кинулись прочь, мы за ними лѣсомъ. Я полагаю, что мы ихъ не задѣли. Они тоже выпустили по одной пулѣ въ насъ, но тоже не попали ни въ кого. А когда уже не стало болѣе слышно, гдѣ они бѣгутъ, мы перестали гнаться за ними, а пошли подняли на ноги констэблей. Тѣ нарядили караулъ на берегъ, а когда совсѣмъ разсвѣтетъ, то самъ шерифъ поведетъ облаву въ лѣсу. Мои сыновья пойдутъ туда же съ другими… Мнѣ хотѣлось бы, чтобы ты описалъ намъ этихъ злодѣевъ; это будетъ большою подмогой. Но ты не могъ разглядѣть ихъ въ темнотѣ, я думаю?

— О, я видѣлъ ихъ, потому что шелъ за ними изъ самаго нашего поселка.

— Отличью! Опиши же ихъ, дружокъ, опиши!

— Одинъ изъ нихъ глухонѣмой испанецъ, котораго видали, разъ или два, въ нашихъ мѣстахъ, а другой, оборванецъ…

— Довольно и этого, мальчикъ, мы знаемъ, о комъ ты говоришь! Они попались мнѣ, на-дняхъ, тутъ же, въ лѣсу, за домомъ вдовы, и поспѣшили улизнуть поскорѣе… Идите скорѣе, ребята, передайте шерифу… а позавтракаете уже завтра утромъ!

Молодые люди отправились тотчасъ же. Гекъ бросился имъ вслѣдъ, восклицая:

— О, Бога ради, не говорите никому, что это я донесъ! Не говорите, прошу васъ!

— Хорошо, Гекъ, если ты такль просишь. Но тебя только похвалили бы за это.

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Не говорите, прошу!

Когда они ушли, старикъ сказалъ:

— Они не скажутъ… и я не скажу. Но отчего ты не хочешь, чтобы это знали?

Гекъ, не желая объяснять всего, сказалъ только, что ему было извѣстно слишкомъ многое объ одномъ изъ этихъ людей, и что онъ не хотѣлъ, чтобы этотъ человѣкъ узналъ, что онъ такъ многое знаетъ… За это знаніе его, Гека, убьютъ; въ этомъ и сомнѣнія нѣтъ.

Старикъ пообѣщалъ ему еще разъ сохранить тайну, но спросилъ:

— Съ чего же это ты вздумалъ идти за итти слѣдомъ, мой милый?.. Подозрительны они тебѣ показались?

Гекъ помолчалъ немного, сочиняя осторожный отвѣтъ.

— Видите-ли, — началъ онъ, — я никуда не годящій… По крайней мѣрѣ, всѣ такъ говорятъ и я не могу тутъ перечить… Вотъ, иной разъ я даже спать не могу, все раздумываю, что же это будетъ и нельзя-ли мнѣ начать жить по другому… Такъ я не спалъ и въ эту ночь… никакъ не могъ заснуть и пошелъ, около полуночи, все въ тѣхъ же мысляхъ, по улицѣ, къ тому старому кирпичному складу, что близь «Харчевни Трезвости»… и присѣлъ тутъ, чтобы подумать еще, все о томъ же. Вдругъ, проходятъ эти два человѣка украдкою, совсѣмъ близко отъ меня и несутъ что-то. Я догадался, что краденое. Одинъ изъ нихъ курилъ, другой спросилъ у него огня: они остановились, какъ разъ противъ меня, и пока тотъ раскуривалъ свою сигару, я разсмотрѣлъ… при свѣтѣ отъ сигаръ… ихъ лица… и узналъ въ томъ, который былъ повыше, того глухонѣмого испанца… Я узналъ его по сѣдымъ бакенбардамъ и пятну надъ глазомъ… А другой былъ такой грубый оборванецъ въ лохмотьяхъ…

— Ты могъ разсмотрѣть, что онъ въ лохмотьяхъ, при одномъ свѣтѣ отъ сигаръ?

Гекъ запнулся на минуту, но отвѣтилъ:

— Право, не знаю… только мнѣ показалось, въ лохмотьяхъ.

— Ну, и они пошли, а ты…

— А я за ними… да. Такъ оно было. Мнѣ хотѣлось знать, что они замышляютъ… Они крались все, крались… я слѣдомъ за ними до самой той лѣстницы къ вдовѣ, а тутъ притаился въ темнотѣ и услышалъ все… Оборванецъ просилъ пощадить вдову, а испанецъ клялся, что изуродуетъ ее, какъ я уже разсказывалъ вамъ и вашимъ…

— Какъ! это все глухонѣмой говорилъ?..

Гекъ проврался опять страшнымъ образомъ! Онъ всячески старался не подать старику ни малѣйшаго намека на дѣйствительную личность испанца, но его языкъ рѣшился, должно быть, подвести его, во чтобы то ни стало!.. Надо было какъ-нибудь выпутаться, по старикъ не сводилъ съ него своихъ глазъ, и бѣдный Гекъ «втюриваіся» все больше и больше. Валліецъ перебилъ его, говоря:

— Дружокъ мой, не бойся меня; я не трону и волоса съ твоей головы, ни за что на свѣтѣ! Нѣтъ… и я защищу тебя… да, защищу. Этотъ испанецъ не глухъ и не нѣмъ; ты проговорился объ этомъ нечаянно и теперь ужь назадъ словъ не воротишь. Я вижу, что ты знаешь кое-что на счетъ этого человѣка, но хочешь скрывать почему-то… Довѣрься же мнѣ, скажи всю правду; ты можешь положиться на меня, я тебя не выдамъ.

Гекъ взглянулъ на честные глаза старика, потомъ нагнулся и шепнулъ ему на ухо:

— Это не испанецъ… Это Инджэнъ Джо!

Старикъ чуть не спрыгнулъ съ своего кресла и проговорилъ, немного погодя:

— Теперь понятно. Когда ты толковалъ объ отрѣзанныхъ ушахъ и разорванныхъ носахъ, я счелъ это за твои прибавки, потому что бѣлый народъ не мститъ такимъ образомъ. Но индѣецъ, дѣло другое!

Въ продолженіи завтрака, разговоръ шелъ все о томъ-же предметѣ и старикъ сказалъ, между прочимъ, что онъ прежде, нежели лечь спать, взялъ фонарь и пошелъ вмѣстѣ съ своими сыновьями осмотрѣть лѣстницу и сосѣднее съ нею мѣсто, чтобы отыскать слѣды крови. Ея не оказалось, но они нашли большую связку…

— Чего?..

Будь это слово молніей, оно не вылетѣло бы съ болѣе поразительною быстротою изъ побѣлѣвшихъ губъ Гека. Онъ ждалъ отвѣта, вытаращивъ глаза и затаивъ дыханіе. Старикъ остолбенѣлъ въ свою очередь… на три секунды… пять… десять секундъ… потомъ проговорилъ:

— Разбойничьихъ инструментовъ… Но, что съ тобой?..

Гекъ опустился на мѣсто, тихо, но глубоко переводя дыханіе, и чувствуя неизмѣримое счастье. Валліецъ смотрѣлъ на него серьезно, съ любопытствомъ, и повторилъ:

— Да, связку разбойничьихъ инструментовъ. Это тебя успокоиваетъ, повидимому. Но чего ты такъ перетрусилъ?.. Что же могли мы найти, по твоему мнѣнію?

Гекъ былъ припертъ къ стѣнѣ. Надъ нимъ тяготѣлъ вопросительный взглядъ… Чего не далъ бы мальчикъ въ эту минуту за подходящій матеріалъ для отвѣта! Но ничего не оказывалось, а тотъ взглядъ все глубже и глубже буравилъ его… Въ головѣ Гека промелькнулъ нелѣпѣйшій отвѣтъ, но взвѣшивать его было некогда, и онъ пробормоталъ чуть слышно, такъ ужь, наудачу:

— Учебники изъ воскресной школы, молжетъ статься…

Бѣдный Гекъ былъ слишкомъ разстроенъ для того, чтобы улыбнуться, но старикъ залился громкимъ, веселымъ хохотомъ, — такъ, что все внутри у него колыхалось, съ головы и до ногъ, и сказалъ потомъ, успокоясь, что посмѣяться такимъ образомъ, все равно, что деньги въ карманъ положить, потому что это избавляетъ отъ траты на доктора. Онъ прибавилъ:

— Бѣдняжка, какой ты блѣдный, измученный; ты совсѣмъ ни на что не похожъ. Не мудрено, что и завираешься; сбился ты съ толку. Но это пройдетъ, отдохнешь и выспишься, и все какъ рукой сниметъ, я надѣюсь.

Гекъ злился на себя за то, что такъ опростоволосился и обнаружилъ такое волненіе. Вслушиваясь въ разговоръ у лѣстницы, онъ уже переставалъ думать, что предметъ, вынесенный разбойниками изъ харчевни, былъ непремѣнно той драгоцѣнной шкатулкой; но, все же, онъ только предполагалъ, что это не она, полнаго убѣжденія его въ томъ еще не было, и потому извѣстіе о найденной связкѣ лишило его всякаго самообладанія. Но, въ общей сложности, онъ былъ доволенъ этимъ маленькимъ случаемъ, доставившимъ ему возможность удостовѣриться вполнѣ, что найденное было не «тѣмъ», и душа его весьма успокоилась. Въ сущности, все шло отлично: сокровища оставались въ «нумерѣ второмъ», разбойниковъ поймаютъ и засадятъ въ этотъ же день, и Гекъ съ Томомъ добудутъ деньги этой же ночью, безъ всякаго затрудненія и помѣхи.

Едва успѣлъ кончиться завтракъ, какъ раздался стукъ въ дверь. Гекъ спрятался тотчасъ же, потому что не хотѣлъ, чтобы заподозрили хотя малѣйшее его отношеніе къ ночнымъ происшествіямъ. Старикъ впустилъ въ комнату нѣсколькихъ джентльменовъ и дамъ, между которыми находилась и сама вдова Дугласъ. Въ то же время, цѣлыя толпы народа направлялись къ вершинѣ холма, чтобы оглядѣть лѣстницу. Было очевидно, что слухи обо всемъ уже разошлись.

Валлійцу пришлось разсказывать пришедшимъ всю ночную исторію, но когда мистриссъ Дугласъ стала горячо выражать ему свою благодарность, онъ сказалъ ей:

— Ни слова объ этомъ, сударыня. Есть другое лицо, которому вы, можетъ быть, болѣе обязаны, нежели мнѣ и моимъ сыновьямъ, но это лицо не позволяетъ мнѣ назвать его. Только благодаря ему, сами-то мы тамъ очутились.

Понятнымъ образомъ, такія слова возбудили столь сильное любопытетво, что оно почти затмило собою главный предметъ. Но старикъ не смутился тѣмъ, что оно разъѣдало все нутро прибывшихъ и заразило потомъ, черезъ нихъ, и всѣхъ обывателей въ мѣстечкѣ; онъ своей тайны не выдалъ. Разузнавъ все остальное, мистриссъ Дугласъ сказала:

— Я легла въ постель, почитала передъ сномъ, а потомъ такъ крѣпко заснула, что и не слыхала всего этого шума. Отчего вы не разбудили меня?

— Мы сочли это лишнимъ. Нельзя было ожидать, что эти молодцы воротятся снова; при этомъ, мы подобрали ихъ рабочіе инструменты. Зачѣмъ же было васъ будить и пугать до смерти? Мои три негра просторожили у вашего дома во всю остальную часть ночи. Они только что воротились теперь.

Явились новые посѣтители и старику пришлось повторять тотъ же разсказъ, и еще не однажды въ продолженіи двухъ часовъ.

Во время вакацій закрывалась и воскресная школа, но церковь вся наполнилась спозаранку въ это воскресенье. Всѣ толковали объ ужасномъ дѣлѣ, но, по доходившимъ вѣстямъ, разбойниковъ и слѣдъ простылъ. По окончаніи проповѣди, жена судьи Татшера подошла къ мистриссъ Гарперъ, выходившей изъ церкви вмѣстѣ съ прочей толпою, и сказала ей:

— Неужели моя Бекки все еще спитъ? Я такъ и думала, что она совсѣмъ уморится.

— Ваша Бекки?..

— Ну, да… (Она посмотрѣла съ удивленіемъ). Развѣ она не ночевала у васъ?

— Нѣтъ…

Мистриссъ Татшеръ поблѣднѣла и присѣла на скамью, какъ разъ въ ту минуту, когда тетя Полли, весело болтая съ одною пріятельницей, поравнялась съ говорившими.

— Добраго утра, мистриссъ Татшеръ! — сказала она. — Добраго утра, мистриссъ Гарперъ! А я одного мальчугана не досчитываюсь. Вѣрно мой Томъ ночевалъ у которой-нибудь изъ васъ?.. А теперь и побоялся придти въ церковь. Достанется ему за то отъ меня!

Мистриссъ Татшеръ слабо покачала отрицательно головой и поблѣднѣла еще болѣе.

— Онъ у насъ не былъ… — проговорила мистриссъ Гарперъ съ видимымъ смущеніемъ. На лицѣ тети Полли выразилось замѣтное безпокойство.

— Джо Гарперъ, ты видѣлъ моего Тома сегодня по утру?

— Нѣтъ…

— Когда же ты видѣлъ его въ послѣдній разъ?

Джо постарался припомнить, но не могъ сказать навѣрное. Выходившіе изъ церкви пріостановились, стали перешептываться и всѣми овладѣла затаенная тревога. Дѣтей и молодыхъ учителей и учительницъ подвергли допросамъ. Всѣ они говорили, что не замѣтили, были-ли Бекки и Томъ на паромѣ при возвращеніи съ прогулки: было совершенно темно и никому въ голову не приходило справляться, всѣ-ли на лицо. Наконецъ, одинъ молодой человѣкъ брякнулъ въ испугѣ, что дѣти вѣрно остались въ пещерѣ! Мистриссъ Татшеръ упала безъ чувствъ, тетя Полли зарыдала, ломая себѣ руки.

Тревога распространилась изъ устъ въ уста, изъ одной толпы въ другую, изъ улицы въ улицу; черезъ минуту, раздался набатъ и всѣ жители поднялись на ноги. Происшествіе на Кардифскомъ холмѣ потеряло значеніе, разбойники были забыты, лошади осѣдланы, лодки снабжены гребцами, паромъ готовъ къ отплытію и, прежде, нежели протекло полчаса со времени страшной вѣсти, двѣсти человѣкъ уже спѣшили къ пещерѣ, водою и сухопутьемъ.

Въ продолженіи всего длиннаго послѣобѣденнаго времени мѣстечко оставалось опустѣлымъ, какъ бы вымершимъ. Многія женщины навѣщали тетю Полли и мистриссъ Татшеръ, стараясь утѣшить ихъ. Онѣ плакали вмѣстѣ съ ними, и это было лучше всякихъ словъ. Томительная ночь прошла въ ожиданіи извѣстій, но, когда разсвѣло, получился только приказъ: «Присылайте еще свѣчей и съѣстного!» Мистриссъ Татшеръ была какъ помѣшанная; тетя Полли не лучше. Судья Татшеръ присылалъ изъ пещеры посланцевъ съ обнадеживаніями и ободреніями, но эти рѣчи не производили настоящаго впечатлѣнія.

Старый валліецъ воротился домой на разсвѣтѣ, весь обкапанный саломъ, вымаранный землею и почти выбившись изъ силъ. Онъ нашелъ Гека на той же постели, но въ горячечномъ бреду. Всѣ доктора были въ пещерѣ и потому мистриссъ Дугласъ взяла уже на себя попеченіе о больномъ. Она говорила, что сдѣлаетъ для него все, что можетъ: ей было безразлично, былъ-ли онъ хорошъ, дуренъ, или ни то, ни се; во всякомъ случаѣ, онъ былъ Божіе творенье, а всѣмъ, что только отъ Бога, пренебрегать нельзя. Старикъ сказалъ, что въ Гекѣ было кое-что и хорошее; она отвѣчала:

— Это несомнѣнно. Въ этомъ и печать Господа, которую Онъ не снимаетъ… и ни съ кого. Она наложена Имъ хотя гдѣ-нибудь на каждое созданіе Его рукъ.

Раннимъ еще утромъ, нѣкоторые изъ уставшихъ людей воротились въ мѣстечко, но тѣ, что были покрѣпче, продолжали свои розыски. Пришедшіе могли сообщить только то, что пещера была обыскана до предѣловъ, никому еще неизвѣстныхъ до сихъ поръ; что всякій доступный уголокъ, всякая расщелина будутъ осмотрѣны тщательно; если бы кто бродилъ въ этой сѣти переходовъ, то долженъ былъ замѣтять мерцаніе огней, услышать возгласы и пистолетные выстрѣлы, повторяемые эхомъ подъ пустыми, мрачными сводами. Въ одномъ мѣстѣ, вдалекѣ отъ части пещеры, обыкновенно посѣщаемой туристами, на скалѣ были начертаны сажей отъ свѣчи имена «Бекки» и «Томъ»; тутъ же, вблизи, валялась засаленная ленточка. Мистриссъ Татшеръ узнала ленточку и зарыдала надъ нею, говоря, что это послѣднее, что ей осталось на память отъ дочери, и что оно будетъ ей дороже всякой другой памятной вещи, потому что это было послѣднимъ, что спало съ живой еще дѣвочки, прежде чѣмъ постигла ее страшная смерть. Разсказывали, что, порою, вдали показывался лучъ свѣта и тогда раздавался громкій радостный возгласъ и десятка два людей бѣжала въ ту сторону подъ гудѣвшими сводами… но, вслѣдъ за тѣмъ, наступало горькое разочарованіе: дѣтей не оказывалось, а мерцавшій огонекъ принадлежалъ только кому-нибудь изъ тѣхъ же искателей.

Три ужасные дня съ ихъ ночами проволокли свои томительные часы, — и мѣстечко впало въ тупое уныніе. Всѣ стали безучастными ко всему. Случайное открытіе того, что содержатель харчевни «Общества трезвости» укрываетъ у себя водочный складъ, прошло почти незамѣченнымъ, несмотря на поразительность подобнаго факта. Въ одинъ изъ своихъ свѣтлыхъ промежутковъ, Гекъ разслышалъ что-то насчетъ харчевенъ и спросилъ, смутно опасаясь несчастія, не нашли-ли чего въ харчевнѣ «Общества трезвости?»

— Нашли, — отвѣчала мистриссъ Дугласъ.

Гекъ приподнялся на постели; глаза его дико горѣли.

— Что нашли?.. Что?

— Водку… и харчевню закрыли. Ну, ложись, милый мой… Какъ ты меня испугалъ!

— Скажите мнѣ одно… только одно, прошу васъ!.. Нашелъ это Томъ Соуеръ?

Вдова залилась слезами.

— Замолчи, мое дитя, замолчи! Тебѣ сказано и прежде, что ты не долженъ разговаривать! Ты боленъ, очень боленъ!..

Тамъ ничего не нашли, кромѣ водки… Не такой бы шумъ поднялся, если бы открылось золото… И такъ, кладъ пропалъ… пропалъ навсегда… Но, о чемъ она такъ плачетъ?.. Странно… Съ чего это, въ самомъ дѣлѣ?.

Эти мысли смутно проносились въ умѣ Гека и такъ утомили его, что онъ заснулъ, а мистриссъ Дугласъ думала въ это время: «Задремалъ, кажется, бѣдняжка. Спрашиваетъ: не Томъ-ли Соуеръ нашелъ?.. Дай Богъ, чтобы самого Тома нашли!.. Теперь уже мало у кого остается еще надежды, — пожалуй, и силы, — на то чтобы продолжать еще поиски!»

ГЛАВА XXXII

Намъ надо вернуться къ участію Тома и Бекки въ пикникѣ. Они расхаживали вмѣстѣ съ остальнымъ обществомъ по мрачнымъ галлереямъ пещеры, оглядывая уже знакомыя части ея, носившія слишкомъ высокопарныя названія: «Пріемная зала», «Соборъ», «Дворецъ Аладина» и т. п. Потомъ началась общая игра въ прятки и Томъ съ Бекки приняли въ ней самое живое участіе, пока это имъ не прискучило; тогда они пошли вдоль извилистой галлереи, держа высоко свѣчи, чтобы прочитывать всевозможныя имена, числа, почтовыя адресы и прибаутки, которыми были исписаны скалистыя стѣны (сажею отъ свѣчъ). Все идя далѣе и болтая между собою, они не замѣтили, какъ очутились уже въ такой части пещеры, въ которой не было болѣе надписей нигдѣ. Тогда они написали свои имена, тоже сажей, подъ нависшей скалою, и пошли опять; наконецъ, они добрались до такого мѣста, гдѣ небольшая струйка воды, падая на плиту и оставляя на ней известковый осадокъ, образовала, съ теченіемъ вѣковъ, блестящее и незыблемое каменное подобіе извилистой, бушующей Ніагары. Томъ просунулся за нее своимъ маленькимъ тѣльцемъ, съ цѣлью освѣтить картину для удовольствія Бекки. Онъ увидѣлъ, что Ніагара заслоняла собой родъ естественной, опускавшейся, крутой лѣстницы, спертой двумя тѣсными стѣнками, и имъ тотчасъ же овладѣла жажда открытій. Бекки откликнулась на его призывъ; они сдѣлали тутъ сажею знакъ для своего позднѣйшаго руководства и отправились на розыски. Они стали спускаться, слѣдуя разными направленіями, углубляясь все болѣе въ нѣдра пещеры, дѣлая, по временамъ, знаки на скалахъ и ища чего-нибудь новаго, о чемъ стоило бы потомъ разсказать внѣшнему міру. Въ одномъ мѣстѣ имъ попалась обширная пещера, съ сводовъ которой свѣшивались блестящіе сталактиты, длиною съ человѣческую ногу; Томъ и Бекки обошли ее кругомъ, дивясь и любуясь, и вышли изъ нея опять однимъ изъ примыкавшихъ къ ней переходовъ. Онъ скоро привелъ ихъ къ очаровательному озерку, окруженному какъ бы хрустальною рѣшеткою изъ блестящихъ льдинокъ и находившемуся по серединѣ подземелья, стѣны котораго поддерживались фантастическими колоннами, — созданіемъ соединившихся сталактитовъ и сталагмитовъ, созданныхъ, въ свою очередь, вѣковымъ просачиваніемъ воды. Но подъ сводами этой залы гнѣздились летучія мыши, тысячами слѣпившіяся въ одну кучу. Появившійся свѣтъ спугнулъ ихъ и онѣ принялись метаться цѣлыми сотнями, пища и налетая на свѣчи. Томъ зналъ ихъ обычай и понималъ, чѣмъ все это грозить. Онъ схватилъ Бекки за руку и втолкнулъ ее въ первый попавшійся проходъ и сдѣлалъ это едва во время, потому что одна мышь погасила своимъ крыломъ свѣчу Бекки, уже переступавшей за порогъ пещеры. Летучія мыши гнались за дѣтьми еще нѣсколько времени, но тѣ поворачивали изъ прохода въ проходъ и, наконецъ, отвязались отъ опаснаго преслѣдованія. Томъ скоро нашелъ другое подземное озеро, которое тянулось куда-то далеко, теряясь во мракѣ. Ему очень хотѣлось изслѣдовать его берега, но надо было отдохнуть сначала. Они присѣли и глубокая тишина, господствовавшая въ подземельи, наложила только теперь свою тяжелую руку на ихъ настроеніе. Бекки проговорила:

— Я не примѣтила хорошенько, но, мнѣ кажется, что мы уже давно не слышимъ другихъ.

— Понятно, Бекки: мы далеко подъ ними внизу… и я не знаю, къ сѣверу отъ нихъ, югу, востоку или западу, мы отдалились… Слышать ихъ намъ невозможно.

Бекки стало немного жутко.

— И неизвѣстно, Томъ, сколько времени мы уже здѣсь… На пойти-ли назадъ?

— Я самъ думаю, что лучше воротиться.

— А ты найдешь дорогу, Томъ? Для меня, все это такая путаница…

— Я нашелъ бы, навѣрное, только эти летучія мыши! Если онѣ загасятъ обѣ наши свѣчи… бѣда! Попытаемся лучше воротиться другимъ путемъ, такъ, чтобы уже не проходить болѣе тамъ…

— Хорошо… Я надѣюсь, что мы не заблудимся… Это было бы ужасно!..

И дѣвочка содрогнулась при одной мысли о подобной возможности.

Они завернули въ какой-то проходъ и шли молча нѣкоторое время, заглядывая въ каждое новое отверстіе, въ надеждѣ встрѣтить что-либо уже знакомое; но все было ново для нихъ. И всякій разъ, когда Томъ разсматривалъ окружающее, Бекки вглядывалась ему въ лицо, ища на немъ ободрительнаго признака, а онъ говорилъ безпечно:

— О, все отлично… Это еще не тотъ поворотъ, но мы дойдемъ тотчасъ…

Но онъ самъ терялъ надежду болѣе и болѣе, и сталъ ужь идти безъ всякаго соображенія, просто на удачу, въ отчаянномъ разсчетѣ на то, что попадетъ таки на правильную дорогу. Онъ все еще повторялъ: «Отлично!» но на сердцѣ у него былъ такой свинцовый гнетъ, что слова его звучали странно, какъ будто выражая; «Все кончено!» Бекки прижалась къ нему въ смертельномъ страхѣ, удерживаясь отъ слезъ изъ всѣхъ силъ, но чувствуя, что онѣ тотчасъ польются. Она сказала, наконецъ:

— О, Томъ, не будемъ заботиться о летучихъ мышахъ, воротимся назадъ! Мнѣ кажется, что мы заходимъ все дальше и дальше!

Томъ остановился.

— Слышишь? — проговорилъ онъ.

Полная тишина кругомъ; такая тишина, что ихъ собственное дыханіе становилось слышнымъ среди нея. Томъ крикулъ. Эхо понесло этотъ звукъ по пустымъ переходамъ и онъ замеръ вдали дробью, похожею на насмѣшливый хохотъ.

— О, Томъ, не повторяй этого! Слишкомъ ужасно! — сказала Бекни.

— Ужасно, Бекки, но все же хорошо: они могутъ насъ услышать.

Это «могутъ» заключало въ себѣ еще нѣчто болѣе ужасное, нежели тотъ странный хохотъ: оно указывало на исчезающую надежду. Дѣти стояли, не шевелясь, и прислушивались, но это было тщетно. Томъ повернулъ назадъ и пошелъ быстрѣе, но скоро въ его движеніяхъ обнаружилась какая-то нерѣшительность, слишкомъ ясно открывшая передъ Бекки грозную истину: онъ не могъ найти прежней дороги!

— О, Томъ, ты не поставилъ никакихъ знаковъ!

— Я былъ глупъ, Бекки!.. Такъ глупъ!.. Я не думалъ, что намъ придется возвращаться назадъ!.. Нѣтъ, я не могу найти дороги. Все у меня перепуталось.

— Томъ, Томъ, мы погибли!.. Мы погибли!.. Намъ не выбраться никогда изъ этого ужаснаго мѣста!.. О, зачѣмъ мы отстали отъ другихъ!

Она упала на землю и принялась такъ рыдать, что Томъ сталъ бояться, что она умретъ или сойдетъ съума. Онъ сѣлъ возлѣ нея, обнялъ ее; она спрятала свое лицо у него на груди, прижалась къ нему, начала выражать весь свой страхъ, свои безплодныя сожалѣнія, а отдаленное эхо отвѣчало обиднымъ смѣхомъ на эти громкія жалобы. Томъ умолялъ ее не терять надежды, она отвѣчала, что не можетъ уже… Онъ сталъ ругать себя, обвинять, за то что вовлекъ ее въ такое бѣдственное положеніе, — и это подѣйствовало лучше. Она сказала, что попытается опять не терять надежды, встанетъ и пойдетъ, куда онъ захочетъ, лишь бы только онъ прекратилъ подобныя рѣчи. Онъ былъ виноватъ не болѣе, чѣмъ она сама, увѣряла она.

И они пошли снова, безцѣльно, на-угадъ; имъ нечего было болѣе дѣлать: они могли только ходить, потому и ходили. Надежда воскресла въ нихъ вновь на нѣсколько времени, безъ всякаго основанія на то, впрочемъ, а единственно въ силу того, что она способна оживать, когда источникъ ея не изсякъ еще подъ вліяніемъ лѣтъ и знакомства съ неудачами.

Вскорѣ, Томъ взялъ у Бекки свѣчу и задулъ ее. Это бережливое соображеніе было очень знаменательно. Оно не нуждалось въ объясненіи. Бекки поняла, что это могло значить, и ея надежда снова исчезла. Она знала, что у Тома еще въ запасѣ цѣлая свѣча и три или четыре огарка… и, однако, онъ считалъ нужнымъ приберегать…

Мало по малу, усталость начала брать свое; они старались ее превозмочь, потому что было страшно сидѣть и отдыхать, когда время было такъ драгоцѣнно… Двигаться, въ какомъ-нибудь направленіи, хотя бы даже во всѣхъ направленіяхъ, значило, все же, дѣлать что-то, способное принести плоды. Но сидѣть, оставаться на мѣстѣ, значило призывать смерть и ускорить ея появленіе.

Однако, слабыя ножки Бекки отказались идти далѣе. Томъ сѣлъ рядомъ съ нею и они стали говорить о домѣ, о своихъ родныхъ, объ удобной постели и, главное, о дневномъ свѣтѣ. Бекки плакала, Томъ придумывалъ, чѣмъ бы ее успокоить, но всѣ его утѣшенія поизносились и походили на насмѣшку. Наконецъ, Бекки задремала отъ усталости; Томъ обрадовался этому. Онъ сидѣлъ, глядя на ея поникшее личико и видѣлъ, какъ оно смягчалось и принимало обычное выраженіе подъ вліяніемъ пріятныхъ сновидѣній; на немъ появилась улыбка и уже не сходила съ него. Одушевленныя миромъ черты навѣвали цѣлительный покой и на душу мальчика; онъ унесся въ своихъ мечтахъ къ прошлому, полузабытому… Онъ сидѣлъ, погрузясь въ эти думы, когда Бекки проснулась, весело посмѣиваясь, но этотъ смѣхъ замеръ на ея губахъ и смѣнился стономъ.

— О, какъ могла я заснуть!.. И лучше бы мнѣ уже вовсе не просыпаться!.. Нѣтъ, нѣтъ, Томъ! Не смотри такъ на меня! Я не стану болѣе говорить этого!

— Я былъ радъ, что ты уснула, Бекки. Ты отдохнула теперь и мы можемъ отыскать дорогу.

— Попытаемся, Томъ. Но что за чудную страну видѣла я во снѣ!.. Мы туда попадемъ.

— Можетъ быть; можетъ быть, и нѣтъ! Ободрись, Бекки, и пойдемъ искать снова.

Они встали и начали бродить, взявшись за руки; надежды у нихъ было мало. Сколько времени уже были они здѣсь? Они не могли этого разсчитать; имъ казалось, что протекли уже дни и недѣли, но этого не могло быть, потому что свѣчи ихъ еще не сгорѣли.

Спустя долго послѣ этого, — какъ долго? они не знали, — Томъ сказалъ, что имъ надо идти не стуча, и прислушиваться къ журчанью воды; было необходимо отыскать ключъ. Это имъ посчастливилось и Томъ рѣшилъ, что тутъ надо опять отдохнуть. Оба они страшно устали, но Бекки была готова идти еще немного далѣе и удивилась, когда Томъ не согласился на это! Она не понимала, что съ нимъ. Онъ прилѣпилъ свѣчу къ стѣнѣ глиной, потомъ оня сѣли и замолчали; только думали. Наконецъ, Бекки прервала молчаніе:

— Томъ, я такъ голодна!

Томъ вынулъ что-то у себя изъ кармана.

— Помнишь это? — спросилъ онъ.

Бекки почти засмѣялась:- Это нашъ свадебный пирогъ, Томъ!

— Да… и я жалѣю, что онъ величиною не съ бочку, потому что у насъ нѣтъ ничего болѣе съ собой.

— Я спрятала его за пикникомъ, чтобы положить себѣ подъ подушку, Томъ, какъ дѣлаютъ большіе съ своимъ свадебнымъ пирогомъ… а теперь, онъ…

Она не договорила. Томъ раздѣлилъ кусокъ на двѣ части и Бекки принялась ѣсть свою половину съ большимъ аппетитомъ, пока Томъ грызъ тоже свою. Холодной воды, чтобы запить эту трапезу, было вдоволь. Бекки стала опять предлагать Тому пойти далѣе. Онъ помолчалъ съ минуту, потомъ сказалъ:

— Бекки, въ состояніи ты вынести то, что я скажу?

Она поблѣднѣла, но увѣрила его, что перенесетъ все.

— Такъ, вотъ что, Бекки: мы должны остаться тутъ, гдѣ есть вода для питья… У насъ нѣтъ болѣе свѣчей, кромѣ этого огарочка!

Бекки разразилась слезами и жалобами. Томъ всячески старался ее утѣшить, но почти безуспѣшно. Вдругъ, она проговорила:

— Томъ!

— Что, Бекки?

— Должны же замѣтить наше отсутствіе и искать насъ!

— Замѣтятъ, разумѣется, и будутъ искать!

— Можетъ быть, уже и ищутъ, Томъ?

— Очень можетъ быть. Я надѣюсь, что такъ,

— А когда они могли схватиться насъ, Томъ?

— Я думаю, когда садились на паромъ.

— Но, Томъ, тогда могло быть уже темно… могли и не замѣтить, тутъ-ли мы.

— Не знаю… Но, во всякомъ случаѣ, твоя мама хватится же тебя, если ты не вернешься.

Испуганный взглядъ Бекки заставилъ его опомниться. Мать не ожидала ее домой въ эту ночь!.. Они умолкли и задумались. Черезъ минуту, новый взрывъ плача у Бекки доказалъ Тому, что и ее поразила та же мысль, что мучила и его: половина утра въ воскресенье могла пройти, прежде чѣмъ мистриссъ Татшеръ узнала бы о томъ, что ея дочь не ночевала у мистриссъ Гарперъ. Дѣти устремили глаза на свой свѣчной огарокъ, наблюдая за его тихимъ, безжалостнымъ таяніемъ; они увидали, какъ отъ него осталась уже только одна свѣтильня; потомъ слабый огонекъ сталъ вспыхивать порывами, взлѣзъ на вершину тонкой дымной спирали, сверкнулъ тутъ на мгновеніе… и потомъ наступила грозная тьма…

Черезъ сколько времени Бекки пришла, мало по малу, въ себя и поняла, что плачетъ на рукахъ у Тома, этого никто изъ обоихъ не умѣлъ бы сказать. Они знали только, что послѣ какого-то промежутка времени, — должно быть очень долгаго, — оба они очнулись, выйдя изъ тяжелаго соннаго оцѣпенѣнія, и тотчасъ же сознали весь ужасъ своего положенія здѣсь. Томъ говорилъ, что могло быть еще воскресенье… но могъ наступить уже и понедѣльникъ. Онъ старался разговорить Бекки, но она была въ слишкомъ угнетенномъ состояніи, утративъ всякую надежду. Томъ увѣрялъ ее, что теперь должны были знать всѣ, что ихъ нѣтъ, и пустились уже на розыски, безъ всякаго сомнѣнія. Онъ принялся кричать, надѣясь, что кто-нибудь услышитъ, но эхо отвѣчало такъ страшно среди темноты, что онъ прекратилъ эти попытки.

Время проходило и заключенныхъ сталъ мучить опять голодъ. Томъ сберегъ половину своей доли отъ пирога; они раздѣлили ее опять пополамъ и съѣли. Но имъ показалось, что они стали еще голоднѣе прежняго: жалкій кусочекъ только расшевелилъ ихъ аппетитъ. По временамъ Томъ говорилъ:

— Шшъ! Слышишь?

Оба затаивали свое дыханіе и прислушивались… И, вотъ, вдали раздался возгласъ, какъ будто… Томъ крикнулъ въ свою очередь, въ ту же минуту, взялъ Бекки за руку и сталъ пробираться по направленію звука. Послышался еще возгласъ и уже немного ближе, казалось…

— Это за нами! — воскликнулъ Томъ. — Они здѣсь!.. Иди же, Бекки… теперь мы спасены!..

Они почти изнемогали отъ радости. Однако, идти можно было лишь очень медленно, остерегаясь проваловъ, которые попадались нерѣдко. У одного изъ нихъ имъ пришлось остановиться: онъ могъ быть глубиной въ три фута, — можетъ быть, и въ сто футовъ. Томъ рѣшился спуститься въ него немного ползкомъ… Дна не ощупывалась. Надо было обождать тутъ, пока не придутъ тѣ, которые ихъ отыскиваютъ… Они снова стали слушать… Сомнѣнія не было: отдаленные возгласы становились еще отдаленнѣе! Еще минута или двѣ и они умолкли совсѣмъ… Ужасъ, сжимающій сердце!.. Томъ кричалъ изъ всѣхъ силъ, пока не охрипъ, но все было напрасно. Онъ старался обнадеживать Бекки, но прошла цѣлая вѣчность въ томительномъ ожиданіи, а никакого отклика не было.

Они пошли ощупью назадъ, къ источнику. Унылое время тянулось по прежнему; они заснули снова и проснулись голодные, уже совершенно упавшіе духомъ. Томъ полагалъ, что былъ уже вторникъ.

Ему пришло на мысль, что лучше было бы заняться изслѣдованіемъ боковыхъ проходовъ, которые были тутъ, по сторонамъ, чѣмъ сидѣть праздно, подъ гнетомъ медленно проходящаго времени. Онъ вытащилъ у себя изъ кармана веревку отъ бумажнаго змѣя, привязалъ ее къ выступу и пошелъ, ведя за собою Бекки и развивая, понемногу, веревку. Шаговъ черезъ двадцать проходъ заканчивался крутымъ подъемомъ; Томъ всталъ на колѣни, принялся ощупывать землю руками, насколько могъ безопасно, потомъ попытался вытянуться еще немного правѣе и, въ эту самую минуту, въ менѣе нежели двадцати ярдахъ передъ нимъ, высунулась, изъ-за выступа, чья-то рука со свѣчею! Томъ вскрикнулъ громко отъ радости, но за рукою послѣдовала вся человѣческая фигура… и это былъ Инджэнъ Джо!.. Томъ окаменѣлъ на мѣстѣ; онъ не могъ двинуться и пришелъ въ себя лишь увидя что «испанецъ» бросился, въ то же мгновеніе, прочь и исчезъ вовсе изъ глазъ. Томъ дивился тому, что Джо не узналъ его по голосу и не кинулся на него, чтобы убить его за показаніе на судѣ. Вѣроятно, эхо искажало голосъ, думалъ онъ, но такъ ослабѣлъ отъ испуга, что рѣшилъ, если только хватитъ ему еще силы добраться назадъ, къ ключу, не трогаться оттуда уже никуда болѣе, чтобы не встрѣтиться съ метисомъ. Онъ скрылъ отъ Бекки то, что видѣлъ, говоря, что закричалъ только «на счастье».

Но голодъ и сознаніе гибели преодолѣли самый его страхъ съ теченіемъ времени. Новое томительное выжиданіе у ключа и новый продолжительный сонъ произвели перемѣну въ настроеніи Тома. Проснувшись, онъ почувствовалъ, какъ и Бекки, страшныя мученія голода, думалъ, что наступила уже среда или четвергъ, даже пятница или суббота, вслѣдствіе чего, розыски были уже прекращены, и рѣшилъ идти снова на удачу, хотя бы рискуя встрѣчею съ Инджэномъ Джо и всѣми другими ужасами… Но Бекки была очень слаба; она впала въ страшную апатію и ничто не могло ее расшевелить. Она говорила, что не двинется съ мѣста, будетъ ждать и умретъ… до этого уже не долго. Томъ могъ пойти съ веревкою отъ змѣя и искать дороги, если ему хотѣлось; она только просила его возвращаться по временамъ, чтобы перекинуться съ ней словечкомъ. А онъ долженъ былъ пообѣщать ей еще одно: когда наступитъ страшная минута, онъ будетъ стоять возлѣ своей Бекки и держать ее за руку, пока все не кончится. Томъ поцѣловалъ ее, чувствуя, что что-то подступаетъ ему къ горлу, постарался казаться увѣреннымъ въ томъ, что встрѣтится съ посланными на ихъ поиски, или найдетъ самъ выходъ изъ пещеры, взялъ конецъ веревки себѣ въ руки и поползъ на четверенькахъ по одному изъ переходовъ, изнемогая отъ голода и ожиданія страшной участи.

ГЛАВА XXXIII

Наступилъ вторникъ и сумерки стали уже сгущаться, а С.-Питерсборгъ былъ все еще подъ гнетомъ горя. Пропавшія дѣти не были найдены. За спасеніе ихъ назначались общественныя моленія; возносилось много и частныхъ, задушевныхъ молитвъ, но изъ пещеры все не приходило хорошихъ вѣстей. Большинство искавшихъ отказалось отъ дальнѣйшихъ попытокъ и воротилось къ обыденнымъ занятіямъ, говоря, что нечего и трудиться, было ясно, что дѣтей не найдешь. Мистриссъ Татшеръ была очень больна, большую часть времени лежала безъ памяти. Сердце раздиралось, глядя на то, какъ она призывала свою дочь, поднимала голову, прислушивалась съ минуту и опускалась опять назадъ, со стономъ. Тетя Полли впала въ тупое уныніе и ея сѣдые волосы совсѣмъ побѣлѣли. Грустно и безнадежно отошло ко сну маленькое мѣстечко въ ночь съ вторника на среду.

Вдругъ, уже за полночь, раздался оглушительный звонъ колоколовъ; черезъ минуту на улицу высыпала куча полуодѣтыхъ жителей, кричавшихъ бѣшено: «Выходите!.. выходите!.. нашлись! нашлись!..» Рожки и жестяные тазы присоединились къ колоколамъ, все населеніе двинулось толпою къ рѣкѣ и встрѣтило здѣсь дѣтей, которыхъ везли уже на себѣ, въ открытой повозкѣ, нѣкоторые изъ обывателей. Прибѣжавшіе окружили экипажъ, умножили собою обратное шествіе и огласили главную улицу, при торжественномъ въѣздѣ, громогласнѣйшими: «ура! ура!»

Зажглась тотчасъ иллюминація; никто уже не думалъ ложиться снова въ постель: это была самая великая изъ всѣхъ ночей, когда-либо пережитыхъ мѣстечкомъ! Въ теченіе перваго получаса черезъ домъ судьи Татшера прослѣдовали всѣ обыватели, хватая на руки спасенныхъ, цѣлуя ихъ, поглаживая руку мистриссъ Татшеръ, пытаясь сказать что-нибудь, не находя силъ на это и затопляя все помѣщеніе слезами.

Томъ лежалъ на диванѣ, окруженный жадно выслушивающей его аудиторіей, и разсказывалъ о своихъ чудныхъ похожденіяхъ, прибавляя сюда, ради красы, нѣсколько фіоритуръ. Въ заключеніе онъ передалъ, какъ оставилъ Бекки и отправился на новые поиски, прошелъ два поворота, держась за свою веревку отъ змѣя, повернулъ въ третій, идя до тѣхъ поръ, пока хватило веревки. Онъ хотѣлъ уже воротиться, но вдали что-то промелькнуло, точно клочечекъ дневного свѣта. Онъ опустилъ веревку и поползъ далѣе, просунулся съ головой и плечами сквозь небольшое отверстіе и увидалъ передъ собою широкую Миссисшіи. Что, если бы дѣло было ночью и сквозь это отверстіе не проникало бы свѣта! Онъ покинулъ бы этотъ проходъ и не сталъ бы его изслѣдовать въ другой разъ! Томъ разсказалъ далѣе, какъ онъ вернулся съ доброю вѣстью къ Бекки, какъ она просила его не надоѣдать ей такимъ вздоромъ, потому что она теряла уже силы, знала, что умретъ, да и желала смерти. Онъ говорилъ, что ему пришлось долго ее уговаривать и что она въ самомъ дѣлѣ, чуть не умерла отъ радости, когда дотащилась до того мѣста, съ котораго увидала голубой отрывочекъ дневного свѣта. Потомъ онъ выкарабкался наружу и помогъ вылѣзть и ей; они сѣли тутъ и расплакались отъ счастья; въ это время какіе-то люди плыли въ лодкѣ; Томъ окликнулъ ихъ, разсказалъ имъ о своемъ положеніи съ Бекки, о томъ, что оба они страшно голодны. Люди не повѣрили сначала такому разсказу, «потому что, — говорили они, — вы въ пяти миляхъ, ниже по рѣкѣ отъ долины, въ которой пещера», но потомъ приняли ихъ въ лодку, довезли до какого-то домика, дали имъ тугъ поѣсть, уложили отдохнуть и вечеромъ, часа черезъ два или три послѣ того какъ смерклось, повезли ихъ въ поселокъ.

Еще до разсвѣта, судья Татшеръ и горсть людей, остававшихся съ нимъ въ пещерѣ, узнали о счастливомъ событіи черезъ посланцевъ, которые скоро отыскали ихъ всѣхъ, благодаря оставленнымъ ими за собою веревкамъ.

Трое сутокъ, проведенныхъ въ страхѣ я голодѣ, не могли не оставить слѣда по себѣ, какъ то вскорѣ почувствовали Томъ и Бекки. Они пролежали въ постели всю среду и весь четвергъ, точно слабѣя еще болѣе съ каждымъ днемъ. Впрочемъ, Тому стало немного лучше въ четвергъ; въ пятницу онъ вышелъ на улицу, а въ субботу поправился уже почти совершенно; но Бекки не выходила изъ своей комнаты до воскресенья и тогда еще походила на выдержавшую опасную болѣзнь.

Узнавъ о болѣзни Гека, Томъ пошелъ его навѣстить еще въ пятницу, но его не допустили въ этотъ день къ больному; тоже было въ субботу и воскресенье. Послѣ того, его пускали уже ежедневно, но запретили разсказывать о своихъ приключеніяхъ и, вообще, заводить разговоры, способные волновать. Мистриссъ Дугласъ наблюдала сама за его подчиненіемъ этому приказанію. Дома у себя Томъ узналъ о происшедшемъ на Кардифскомъ холмѣ, и также о томъ, что въ рѣкѣ, близъ паромной пристани, было найдено тѣло «оборванца»; онъ утонулъ, вѣроятно, въ то время, когда бѣжалъ отъ преслѣдованія.

Недѣли черезъ двѣ послѣ своего спасенія изъ пещеры, Томъ пошелъ къ Геку, который поправился уже такъ, что могъ слушать и волнующіе разговоры, а у Тома было много чего поразсказать, очень любопытнаго для Гека, какъ онъ думалъ. Проходя мимо дома Татшера, онъ зашелъ повидаться съ Бекки. Судья былъ у себя съ нѣсколькими пріятелями; они заговорили съ Томомъ и одинъ изъ нихъ спросилъ у него насмѣшливо, не хотѣлъ-ли бы онъ пойти снова въ пещеру? — Томъ отвѣтилъ, что да; онъ пошелъ бы охотно.

Судья замѣтилъ на это:

— Найдутся и другіе, похожіе на тебя, Томъ, я въ этомъ увѣренъ. Но мы приняли мѣры противъ этого. Никому уже не придется снова заблудиться въ этой пещерѣ.

— Почему?

— Потому что я распорядился, еще двѣ недѣли тому назадъ, запереть большую входную дверь въ нее желѣзными засовами и заперъ ее тройнымъ замкомъ; а ключи у меня.

Томъ поблѣднѣлъ, какъ полотно.

— Что съ тобою, дружокъ?.. Гей, скорѣе, кто-нибудь! Подайте стаканъ воды!

Воду принесли и плеснули ею въ лицо мальчику.

— Ну, пришелъ въ себя… Но, что это съ тобою, Томъ?

— О, м-ръ Татшеръ, Инджэнъ Джо тамъ, въ пещерѣ!

ГЛАВА XXXIV

Вѣсть разнеслась въ нѣсколько минутъ по мѣстечку и полдюжины лодокъ, нагруженныхъ людями, плыло уже къ Макъ-Дугласской пещерѣ; вскорѣ за ними послѣдовалъ и паровой паромъ, тоже переполненный пассажирами. Томъ Соуеръ находился въ одной лодкѣ съ судьей Татшеромъ. Когда дверь въ пещеру была отперта, въ полумракѣ представилось печальное зрѣлище. Инджэнъ Джо лежалъ распростертый на землѣ, мертвый, приставя лицо къ щели у двери, какъ будто его потухавшій взоръ искалъ, до послѣдней минуты, свѣта и радости внѣшняго міра. Томъ былъ тронутъ: онъ понималъ, по своему собственному опыту, тѣ мученія, которыя перенесъ этотъ несчастный. Но это состраданіе не мѣшало Тому тоже испытывать сильное облегченіе, и это чувство обезпеченности выяснилось теперь, лучше, чѣмъ когда-либо, какъ велико было бремя страха, тяготѣвшее на его душѣ съ того самаго дня, въ который онъ возвысилъ свой голосъ противъ кровожаднаго злодѣя.

Большой ножъ метиса лежалъ тутъ же, съ сломаннымъ пополамъ лезвіемъ. Толстая нижняя балка у двери была изрублена и исщеплена въ одномъ мѣстѣ старательно, но безполезенъ былъ этотъ трудъ, потому что природный камень выступалъ тутъ порогомъ и ножъ былъ немощенъ противъ несокрушимаго матеріала: онъ самъ оказался его жертвою. Но если бы даже не было здѣсь каменнаго препятствія, то и тогда работа метиса пропала бы даромъ: выпиливъ прочь даже всю балку, Инджэнъ Джо былъ бы не въ состояній пролѣзть въ эту скважину подъ дверью. Онъ не могъ не понимать этого и если пробивалъ своимъ ножомъ балку, то лишь, чтобы дѣлать хотя что-нибудь, — чѣмъ-нибудь наполнить томительные часы, — отвлекать себя чѣмъ-нибудь отъ мучительныхъ мыслей… Обыкновенно, у входа въ пещеру, въ стѣнныхъ расщелинахъ, торчало съ полдюжины огарковъ, оставляемыхъ здѣсь туристами; теперь не было ни одного: заключенный отыскалъ ихъ и съѣлъ. Онъ тоже поймалъ, какъ было видно, нѣсколько летучихъ мышей и тоже употребилъ ихъ въ пищу, оставляя одни только ихъ когти. Несчастный погибъ голодною смертью. Около него, въ одномъ мѣстѣ, возвышался сталагмитъ, медленно вырощенный каплями воды, стекавшими съ висѣвшаго надъ нимъ сталактита. Узникъ обломалъ вверху этотъ сталагмитъ и поставилъ на немъ камень, въ которомъ выскоблилъ углубленіе для собиранія драгоцѣнной влаги, падавшей сюда, по одной каплѣ, черезъ каждыя двадцать минутъ… Дессертная ложка воды въ сутки! Эта капля падала и въ то время, когда были вновѣ еще пирамиды; падала при разрушеніи Трои; при заложеніи города Рима; при распятіи Христа; при основаніи Британской монархіи Завоевателемъ; при отплытіи Колумба; падала, когда лексингтонское избіеніе было «новостью». Она падаетъ и понынѣ; будетъ падать и въ тѣ времена, когда все это погрузится въ вечерѣющій день исторіи, въ сумерки преданія и въ полную, глубокую мглу забвенія. Все ли имѣетъ свою цѣль, свое назначеніе? Падала-ли терпѣливо эта капля въ теченіе пяти тысячъ лѣтъ, ради того, чтобы быть наготовѣ для потребности этой эѳемерной человѣческой мошки, и предназначено-ли ей совершить другое важное дѣло черезъ другія десять тысячъ лѣтъ?.. Какъ бы то ни было, но, хотя прошло много лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ злополучный метисъ выскребъ это углубленіе въ камнѣ съ цѣлью собирать драгоцѣнныя капли, всякій туристъ, пріѣзжающій для обозрѣнія диковинокъ Макъ-Дугласской пещеры, останавливается подолгу передъ скорбнымъ камнемъ съ падающею на него каплею воды. И «Чаша Инджэна Джо» занимаетъ теперь первое мѣсто между достопримѣчательностями пещеры; съ нею не можетъ соперничать самъ «Аладиновъ дворецъ».

Инджэнъ Джо былъ схороненъ у входа въ пещеру, и на погребеніе его собралось множество народа, пріѣхавшаго въ экипажахъ и въ лодкахъ изъ мѣстечка и изъ разныхъ деревень и фермъ, расположенныхъ на семь миль въ окружности; всѣ прибыли съ семьями и со всякой провизіей, и разсказывали потомъ, что провели также пріятно время на похоронахъ метиса, какъ оно могло бы быть и при его повѣшеніи.

Это погребеніе остановило лишь развитіе одного дѣла: подачи губернатору петиціи о помилованіи Инджэна Джо. Эта петиція была снабжена многочисленными. подписями, плодомъ многихъ слезныхъ и краснорѣчивыхъ митинговъ. Комитетъ изъ недоумковъ женскаго пола порѣшилъ: одѣться въ глубокій трауръ, пойти къ губернатору и завывать передъ нимъ, умоляя его стать мягкосердечнымъ осломъ и попрать правосудіе своими ногами. Инджэнъ Джо былъ грѣшенъ въ убійствѣ пяти мѣстныхъ обывателей, но это ничего не значило. Если бы онъ былъ даже самимъ сатаною, всегда нашлась бы цѣлая куча скудоумныхъ, готовыхъ — нацарапать свое имя подъ петиціею о прощеніи, и пролить слезу изъ своихъ постоянно разстроенныхъ, страдающихъ течью, водохранилищъ.

На другой день послѣ погребенія, утромъ, Томъ повелъ Гека въ укромное мѣсто для важной бесѣды. Гекъ зналъ уже все о похожденіяхъ Тома со словъ валлійца и мистриссъ Дугласъ, но Томъ сказалъ ему, что они не говорили объ одномъ, — и объ этомъ-то, именно, онъ и хотѣлъ потолковать теперь съ нимъ. Физіономія Гека омрачилась.

— Я знаю въ чемъ дѣло, — сказалъ онъ. — Ты ходилъ въ нумеръ второй и не нашелъ тамъ ничего, кромѣ водки. Никто не говорилъ мнѣ, что это ходилъ ты, но я о томъ догадался, лишь только при мнѣ заикнулись насчетъ найденнаго тамъ водочнаго склада. И я понималъ, что деньги тебѣ не попались, потому что, будь иначе, ты уже далъ бы мнѣ знать, тѣмъ или другимъ путемъ, хотя и не открывался бы никому… Мнѣ и всегда казалось, Томъ, что не завладѣть намъ этой мошною!

— Позволь, Гекъ, я ничего не могъ доносить на хозяина харчевни. Тебѣ извѣстно, что въ ней торговали, какъ всегда, въ субботу, когда я отправился на пикникъ. Не помнишь ты развѣ, что ты долженъ былъ караулить у нея въ ту же ночь?

— Да, да!.. Но все кажется мнѣ теперь какъ бы происходившиимъ за годъ назадъ. Въ эту ночь я и покрался за Инджэномъ Джо.

— Ты покрался за нимъ?

— Да, только ты объ этомъ молчи. Я думаю, что у него остались тутъ пріятели и вовсе не желаю, чтобы они насолили мнѣ, сдѣлали какую-нибудь гадкую штуку. Вѣдь не будь я, онъ былъ бы теперь преотлично въ Техасѣ.

И онъ разсказалъ другу подробно о всемъ событіи, изъ котораго тому было извѣстно лишь касавшееся участія старика въ этомъ дѣлѣ. «А теперь, — сказалъ онъ въ заключеніе, возвращаясь къ главному вопросу, — я думаю, что тѣ, что лакали водку въ нумерѣ второмъ, тѣ вылакали и деньги… Во всякомъ случаѣ, надо намъ проститься съ ними!»

— Гекъ, деньги были не въ нумерѣ второмъ!

— Что?.. — Гекъ такъ и воззрился въ лицо товарища. — Томъ, ты напалъ опять на ихъ слѣдъ?

— Гекъ, онѣ въ пещерѣ!

Глаза у Гека разгорѣлись.

— Повтори это, Томъ!

— Деньги въ пещерѣ!

— Томъ… по истинѣ… ты шутишь или серьезно?

— Серьезно, Гекъ… такъ серьезно, какъ никогда еще въ жизни! Согласенъ ты пойти со мною и добыть ихъ?

— Еще бы не согласенъ! Только, чтобы намъ можно было идти такъ, чтобы отмѣчать дорогу и не заплутаться.

— Гекъ, мы можемъ продѣлать все безъ малѣйшаго затрудненія на свѣтѣ!

— Великолѣпно! А почему ты знаешь, что деньги…

— Гекъ, потерпи, пока мы туда не войдемъ. Если мы ихъ не найдемъ, бери мой барабанъ и все, что у меня только есть. Обѣщаю, клянусь!

— Хорошо, какъ сказано. Когда же мы?

— Да сейчасъ, если ты согласишься. Ты довольно окрѣпъ?

— Далеко-ли тамъ-то идти, въ пещерѣ? Я теперь опять подвинтился, вотъ уже дня три или четыре, но я все еще не пройду болѣе одной мили… такъ кажется мнѣ, по крайней мѣрѣ.

— Всякому, кромѣ меня, пришлось бы пройти пять миль, Гекъ, но я знаю гораздо болѣе короткій путь, я онъ извѣстенъ одному мнѣ. Я довезу тебя туда въ лодкѣ, Гекъ; туда поплывемъ по теченію, а назадъ я буду грести. Тебѣ не придется и руки приложить.

— Отправимся тотчасъ же, Томъ.

— Прекрасно. Возьмемъ съ собою хлѣба и мяса, и наши трубки, и еще небольшой мѣшокъ или пару ихъ, да двѣ или три веревки отъ воздушныхъ змѣевъ, да еще этихъ новыхъ штучекъ, что зовутся фосфорными спичками. Я тебѣ скажу, до чего я жалѣлъ, что нѣтъ ихъ у меня, когда тамъ сидѣлъ!

Черезъ нѣсколько времени послѣ полудня, мальчики взяли небольшую лодку, хозяина котораго не было дома, и отправились тотчасъ же въ путь. Спустясь на нѣсколько миль ниже «Пещерной лощины», Томъ сказалъ:

— Посмотри: вся эта крутизна отъ верха и до лощины кажется одинаковой. Ни строеній, ни купъ деревьевъ, одинъ кустарникъ вездѣ. Но ты замѣчаешь это бѣлесоватое пятно тамъ, гдѣ земля сползла? Это одна изъ моихъ отмѣтокъ. Пристанемъ теперь!

Они вышли на берегъ.

— Вотъ, Гекъ, съ того мѣста, гдѣ мы стоимъ, ты могъ бы тронуть этотъ входъ въ пещеру, закинувъ свою удочку. Попробуй его найти.

Гекъ оглядѣлъ все кругомъ, но отверстія не увидѣлъ. Томъ гордо шагнулъ впередъ, въ самую гущину кожевеннаго кустарника, и сказалъ:

— Вотъ оно! Взгляни, Гекъ! Это самая удобная лазейка во всемъ округѣ! Только, молчокъ! Все время хотѣлось мнѣ быть разбойникомъ, но я понималъ, что для этого нуженъ пріютъ вродѣ этого и на который другимъ было бы мудрено натолкнуться. Теперь найдено, что нужно и мы никому не скажемъ, кромѣ Джо Гарпера и Бена Роджерса, потому что надо же набрать шайку. Безъ шайки, гдѣ же краса? Но «Шайка Тома Соуера»… Хорошо это звучитъ, неправда-ли, Гекъ?

— Очень даже, Томъ. А кого мы будемъ грабить?

— О, кого попало. Будемъ подстерегать… Обыкновенно такъ дѣлаютъ.

— А убивать будемъ?

— Нѣтъ… не всегда. Лучше заточать въ пещеру и требовать выкупъ.

— Это что: выкупъ?

— Деньги. Взятые въ плѣнъ просятъ своихъ друзей собрать такую сумму, какую вы требуете, и если пройдетъ годъ, а денегъ не выслано, тогда уже вы убиваете этихъ плѣнниковъ. Это обыкновенный порядокъ. Только женщинъ не убиваютъ. Ихъ посадятъ въ заточеніе, но не убиваютъ. Онѣ всегда очень красивыя, богатыя и страшно боятся. Вы обираете у нихъ часы и драгоцѣнности, но разговариваете всегда вѣжливо, снявъ шляпу. Болѣе вѣжливыхъ людей, чѣмъ разбойники, даже нѣтъ; это можно видѣть изъ любой книги. Кончается тѣмъ, что эти женщины влюбляются въ васъ. Посидятъ недѣлю или двѣ въ пещерѣ и перестанутъ плакать; и тутъ ихъ уже и не выживешь. Выгоните ихъ, а онѣ опять возвращаются. Такъ оно во всѣхъ книгахъ.

— Это преотлично, Томъ. Мнѣ кажется, что это даже превосходнѣе, чѣмъ быть пиратомъ.

— Да, во многихъ отношеніяхъ. Остаешься ближе къ дому, къ циркамъ, и все такое…

Они приготовили, между тѣмъ, все нужное и влѣзли въ пещеру. Томъ шелъ впереди. Добравшись до конца прямого прохода, они прочно укрѣпили здѣсь свои веревки и двинулись впередъ. Черезъ нѣсколько шаговъ, они были уже у ключа и Томъ содрогнулся невольно. Онъ указалъ Геку на свѣтильню, все еще державшуюся на комкѣ глины у стѣны, и разсказалъ, какъ они сидѣли здѣсь вдвоемъ съ Бекки и смотрѣли, какъ пламень трепеталъ и угасъ.

Разговоръ мальчиковъ перешелъ въ шепотъ; тишина и мракъ мѣста дѣйствовали на нихъ. Они пошли далѣе и вступили въ новый проходъ, заканчивавшійся «проваломъ». Но при зажженныхъ свѣчахъ можно было убѣдиться, что тутъ не пропасть какая-нибудь, а только крутой глинистый спускъ въ двадцать или тридцать футовъ. Томъ прошепталъ:

— Я покажу тебѣ теперь кое-что, Гекъ.

Онъ поднялъ свою свѣчу вверхъ и сказалъ:

— Смотри туда, за уголъ, какъ можешь дальше. Что ты видишь?.. Тамъ, на томъ большомъ утесѣ… Что начертано тамъ сажей?

— Томъ, это крестъ!

— Ну, гдѣ же твой нумеръ второй? Подъ крестомъ! Именно тамъ, гдѣ я увидѣлъ Инджзна Джо съ его свѣчкой, Гекъ!

Гекъ постоялъ, не сводя глазъ съ таинственнаго знака, потомъ проговорилъ дрожащимъ голосомъ:

— Томъ, уберемся отсюда!

— Какъ? Не забравши денегъ?

— Да… бросимъ ихъ. Тѣнь Инджэна Джо бродитъ здѣсь, навѣрное.

— Нѣтъ, нѣтъ, Гекъ. Она можетъ бродить тамъ, гдѣ онъ умеръ… у входа въ пещеру… а это въ пяти миляхъ отсюда.

— Не можетъ быть, Томъ. Навѣрное она у его денегъ. Я знаю обычай у привидѣній; да и ты знаешь хорошо.

Тому стало казаться, что Гекъ могъ быть и правъ. Онъ сталъ колебаться, но его осѣнила внезапная мысль.

— О, Гекъ, что мы съ тобою за дураки! Можетъ-ли тѣнь Инджэна Джо шататься тамъ, гдѣ крестъ!

Возраженіе было основательно и оно подѣйствовало.

— Томъ, я и не подумалъ объ этомъ. Но твоя правда. Это счастье для насъ, что тутъ крестъ. Я согласенъ спуститься внизъ и поискать шкатулки.

Томъ пошелъ впередъ, вырубая грубыя ступеньки въ глинистомъ спускѣ, по мѣрѣ того какъ сходилъ. Гекъ слѣдовалъ за нимъ. Изъ небольшого подземелья, въ которомъ высился утесъ, выходили четыре дороги. Мальчики осмотрѣли три изъ нихъ понапрасну. Но въ одномъ изъ этихъ проходовъ, ближайшемъ къ утесу, они увидѣли небольшую пещерку, въ которой лежала на землѣ подстилка, стоялъ старый котелокъ, валялась кожа отъ окорока и до чиста обглоданныя кости какихъ-то птицъ. Но шкатулки не было видно. Какъ ни обыскивали мальчики этотъ уголъ, все было напрасно. Томъ сказалъ:

— Онъ говорилъ «подъ крестомъ». А вѣдь это ближе всего къ такому мѣсту: подъ самымъ утесомъ не можетъ быть, потому что утесъ этотъ вросъ въ землю.

Они принялись искать снова, потомъ сѣли, совершенно упавъ духомъ. Гекъ не могъ ничего придумать. Томъ сказалъ, черезъ нѣсколько времени:

— Погляди-ка сюда, Гекъ. Тутъ по одной сторонѣ утеса видны на землѣ слѣды отъ ногъ и накапано свѣчнымъ саломъ, а въ другихъ мѣстахъ ничего этого нѣтъ. Что это можетъ значить? Понятно, что деньги тутъ, подъ утесомъ. Я стану рыть землю.

— Это не дурная догадка, Томъ! — воскликнулъ Гекъ съ одушевленіемъ.

Томъ вытащилъ тотчасъ же свой «неподдѣльный» барлоусскій ножъ и не успѣлъ расковырять имъ землю на четыре дюйма въ глубину, какъ попалъ во что-то деревянное.

— Слышь, Гекъ?..

Гекъ принялся тоже рыть и разгребать землю. Вскорѣ обнаружились какія-то доски; мальчики сдвинули ихъ и увидѣли, что онѣ закрывали естественную расщелину, проходившую подъ скалу. Томъ спустился въ это отверстіе, вытянувъ руку со свѣчою впередъ, насколько могъ, но объявилъ, что конца углубленія все же не видно, и надо пойти на развѣдки. Онъ полѣзъ внизъ; узенькій проходъ спускался постепенно, извиваясь, то вправо, то влѣво. Гекъ слѣдовалъ за товарищемъ по пятамъ. Томъ повернулъ круто куда-то и вскрикнулъ:

— Господи Боже!.. Смотри, Гекъ!

Это была она, шкатулка съ деньгами! она стояла въ небольшой пещеркѣ, рядомъ съ пустымъ боченкомъ изъ подъ пороха, парою ружей въ кожаныхъ чехлахъ, двумя или тремя парами старыхъ охотничьихъ сапогъ, кожанымъ поясомъ и разнымъ хламомъ, смокшимъ отъ просачивавшейся воды.

— Добыли, наконецъ! — проговорилъ Гекъ, вороша рукою загрязненныя монеты. — Мы богаты теперь, Томъ!

— Гекъ, я былъ всегда увѣренъ, что не уйдутъ эти деньги отъ насъ. И хотя глазамъ не вѣрится, а вотъ онѣ, наши!.. Ну, не будемъ валандаться здѣсь, вытащимъ ихъ скорѣе. Дай-ка, я попробую, могу-ли поднять шкатулку.

Она вѣсила фунтовъ пятьдесятъ. Томъ могъ приподнять ее кое-какъ, но пронести далѣе былъ не въ силахъ.

— Я такъ и полагалъ, — сказалъ онъ. — Они тащили ее тогда изъ заколдованнаго дома съ трудомъ; я это замѣтилъ. Хорошо, что мы захватили съ собою мѣшечки.

Они пересыпали монеты въ мѣшки и вынесли ихъ наверхъ, къ утесу съ крестомъ.

— А теперь надо вытащить ружья и прочее, — сказалъ Гекъ.

— Нѣтъ, Гекъ, это мы здѣсь оставимъ. Оно какъ разъ пригодится намъ, когда мы будемъ разбойничать. Мы тутъ и будемъ сохранять ихъ все время; тутъ же будутъ происходить наши оргіи. Это чудное мѣстечко для оргіи.

— Это что же будетъ: оргіи?

— Я не знаю. Но у разбойниковъ всегда бываютъ оргіи, надо же это и намъ, разумѣется. Поторопимся, однако, Гекъ; мы здѣсь уже не малое время; становится поздно, кажется мнѣ. Да и проголодался я. Мы поѣдимъ и покуримъ въ лодкѣ.

Они скоро показались уже въ чащѣ кожевеннаго кустарника, оглядѣлись осторожно, увѣрились, что на берегу никого нѣтъ, и стали закусывать и курить, сидя въ лодкѣ. Когда солнце склонилось уже къ горизонту, они отчалили и пустились въ путь. Томъ гребъ вдоль берега, весело болтая съ Гекомъ среди сгущавшихся сумерекъ; когда они доѣхали, было уже темно.

— Вотъ что, Гекъ, — сказалъ Томъ. — Мы спрячемъ деньги на чердакѣ, надъ дровянымъ сараемъ мистриссъ Дугласъ, а завтра утромъ придемъ за ними, подѣлимся, и тогда уже отыщемъ для нихъ безопасное мѣстечко въ лѣсу. А теперь, обожди меня здѣсь и стереги добро, пока я сбѣгаю и стяну тачку Бэнни Тэйлора. Я мигомъ вернусь.

Онъ скрылся, но скоро явился опять съ тачкою, положилъ въ нее оба мѣшечка, прикрылъ ихъ старой рогожкой и повезъ свой грузъ. Добравшись до домика валлійца, мальчики присѣли отдохнуть; но лишь только они собрались тронуться снова въ путь, старикъ вышелъ и окликнулъ ихъ:

— Кто вы будете?

— Гекъ и Томъ Соуеръ.

— Очень кстати! Пойдемте со мною, ребята, васъ давно всѣ ждутъ. Ну, маршъ впередъ! я повезу тачку за васъ. Она тяжеленька… Что у васъ тамъ, кирпичи или металлъ какой, ломъ?

— Да, старый металлъ, — отвѣтилъ Томъ.

— Я такъ и думалъ. Здѣшніе мальчишки готовы болѣе потрудиться и истратить болѣе времени на добывку стараго лома, за который имъ дадутъ какіе-нибудь шесть битовъ на заводѣ, нежели взяться за дѣльную работу, которая принесетъ имъ вдвое болѣе того. Но такова уже натура у человѣка. Ну, шевелитесь, шевелитесь!

Мальчики пожелали узнать, куда онъ ихъ такъ торопитъ.

— Нечего разспрашивать. Узнаете, когда придемъ къ вдовѣ Дугласъ.

Гекъ проговорилъ съ нѣкоторою робостью, потому что привыкъ къ ложно взводимымъ на него обвиненіямъ:

— М-ръ Джонсъ, мы ничего худаго не дѣлали.

Старикъ расхохотался.

— Да я ничего и не знаю, дружокъ! Ничего о вашихъ дѣлахъ знать не знаю. Но вѣдь ты въ ладахъ съ мистриссъ Дугласъ?

— Да, она всегда со мной хороша…

— Ну, и прекрасно. Чего же тебѣ бояться тогда?

Гекъ былъ тупъ на соображеніе и потому не успѣлъ еще разрѣшить вполнѣ самому себѣ этого вопроса, какъ уже очутился, вмѣстѣ съ Томомъ, въ гостиной мистриссъ Дугласъ. Втолкнувъ ихъ туда, м-ръ Джонсъ вошелъ тоже, оставя тачку за дверью.

Гостиная была ярко освѣщена и всѣ почетнѣйшіе изъ мѣстныхъ обывателей были тутъ на лицо: Гарперы, Роджерсы, тетя Полли съ Сидомъ и Мэри, пасторъ, издатель газеты и еще многіе другіе, всѣ очень разряженные. Мистриссъ Дугласъ встрѣтила мальчиковъ такъ привѣтливо, какъ только это было можно въ отношеніи существъ въ такомъ видѣ: они были вымазаны грязью и свѣчнымъ саломъ. Тетя Полли вся сгорѣла отъ стыда, нахмурилась и потрясла головой, глядя на Тома. Но никто не страдалъ и на половину такъ, какъ сами мальчики. М-ръ Джонсъ сказалъ:

— Тома не было дома и я не зналъ, гдѣ его искать, но они съ Гекомъ попались мнѣ у самой моей двери и потому я и привелъ ихъ прямехонько сюда.

— И отлично сдѣлали, — отвѣтила вдова. — Вы, дѣти, пойдемте со мною.

Она провела ихъ въ одну изъ спальныхъ комнатъ и сказала:

— Умойтесь тутъ и одѣньтесь. Вотъ двѣ пары полной одежды для васъ: тутъ рубашки, чулки, все, что требуется. Собственно эти обѣ перемѣны для Гека… нѣтъ, нѣтъ, Гекъ, нечего благодарить… одну перемѣну купила я, другую м-ръ Джонсъ. Но все это будетъ впору вамъ обоимъ, Одѣньтесь же, а мы васъ обождемъ. Приходите тотчасъ какъ будете готовы.

И она ушла прочь.

ГЛАВА XXXV

Гекъ промолвилъ:

— Томъ, мы могли бы улизнуть отсюда, если только найдемъ веревку. Окно не слишкомъ высоко отъ земли!

— Что за вздоръ! Зачѣмъ намъ улизнуть?

— Я не привыкъ къ такимъ собраніямъ. Я не выношу этого. Ни за что не пойду внизъ.

— Не дури. Что тутъ особеннаго? Я не стѣсняюсь нисколько. И я тебя поддержу.

Появился Сидъ.

— Томъ, — началъ онъ, — тетя ждала тебя все время послѣ обѣда, Мэри приготовила тебѣ твое праздничное платье и никто не понималъ, куда ты запропастился… Это у тебя все грязь и сало, кажется, на твоихъ вещахъ?

— М-ръ Сидди, сдѣлайте одолженіе, знайте только свое дѣло… Скажите лучше, по какой причинѣ весь этотъ парадъ?

— Да это одно изъ такихъ празднованій, что эта вдова всегда затѣваетъ. Въ этотъ разъ, это въ честь старика и его сыновей, по случаю того, что они спасли ее отъ опасности тогда ночью. И, знаете, я могу вамъ сообщить кое-что, если желаете.

— Ну, что такое?

— Вотъ что: м-ръ Джонсъ собирается поразить все общество здѣсь одной штукой, но я подслушалъ этотъ секретъ сегодня, когда онъ сообщалъ его тетѣ. И теперь, полагаю, это уже не секретъ ни для кого! Всѣ рѣшительно знаютъ… и сама вдова тоже, хотя вида не показываетъ. О, м-ръ Джонсъ такъ и хлопоталъ о томъ, чтобы Гекъ былъ здѣсь… Безъ Гека ничего и не выйдетъ изъ его секрета, понимаете?

— Какой секретъ, о чемъ секретъ, Сидъ?

— О томъ, что это Гекъ выслѣдилъ разбойниковъ, которые крались къ мистриссъ Дугласъ. О, м-ръ Джонсъ хочетъ произнести удивительный эффектъ; такъ и носится съ своимъ секретомъ, а дѣло-то и не выгоритъ!

Сидъ захихикалъ съ весьма довольнымъ видомъ.

— Сидъ, это ты всѣмъ разсказалъ?

— О, кто бы тамъ ни разсказывалъ! Стало уже извѣстнымъ, вотъ и все.

— Сидъ, во всемъ нашемъ поселкѣ находится только одинъ человѣкъ, способный на такую подлость, и это ты! Будь ты на мѣстѣ Гека, ты улизнулъ бы поскорѣе съ холма и не увѣдомилъ бы никого о разбойникахъ. Ты не можешь дѣлать ничего, кромѣ подлостей, и не можешь переносить когда кого-нибудь хвалятъ за хорошее дѣло. А теперь… нѣтъ, нечего благодарить, какъ говоритъ мистриссъ Дугласъ. — При этихъ словахъ, Томъ ухватилъ Сида за уши и выпроводилъ его пинками за дверь.

— Иди и пожалуйся тетѣ, если посмѣешь! А завтра я съ тобой за то разсчитаюсь!

Черезъ нѣсколько минутъ, гости мистриссъ Дугласъ сѣли ужинать за одинъ большой столъ, а для дюжины ребятъ были накрыты, по сторонамъ его, маленькіе столики, по мѣстному обычаю въ тѣ года. Въ надлежащій моментъ, м-ръ Джонсъ произнесъ свой маленькій спичъ, въ которомъ выразилъ свою благодарность хозяйкѣ за честь, оказываемую ею ему и его сыновьямъ, но пояснилъ, что былъ другой еще, по своей скромности не желавшій…

И такъ далѣе, и такъ далѣе. Ораторъ раскрылъ тайну участія Гека въ данномъ происшествіи со всѣмъ драматическимъ паѳосомъ, на который только былъ способенъ, но изумленіе, вызванное такимъ открытіемъ, было значительно напускнымъ, и выразилось не столь шумно и единодушно, какъ-то могло бы произойти при болѣе благопріятствующихъ обстоятельствахъ. Однако, мистриссъ Дугласъ разыграла довольно удачно роль особы, пораженной изумленіемъ до крайности, и осыпала Гека столькими похвалами и выраженіями признательноcти, что онъ почти позабылъ о страшной пыткѣ, наносимой ему новымъ платьемъ, претерпѣвая теперь еще горьшую подъ устремленными на него со всѣхъ сторонъ взглядами и потокомъ всеобщаго славословія.

Мистриссъ Дугласъ объявила, что принимаетъ Гека, отнынѣ, въ свой домъ и дастъ ему воспитаніе. А потомъ, когда скопитъ нужную сумму, то поможетъ ему начать какое-нибудь скромное дѣло. Настала удачная минута для Тома. Онъ произнесъ:

— Гекъ не нуждается въ этомъ. Гекъ богатъ.

Одно только строгое чувство благоприличія удержало общество отъ надлежащаго, одобрительнаго хохота, который вызывался такою милою остротою. Но наступившее молчаніе было, отчасти, неловко. Томъ прервалъ его:

— Да, у Гека есть деньги. Вы не вѣрите этому, можетъ быть, но у него цѣлая куча ихъ. О, нечего улыбаться! Я вамъ докажу. Обождите съ минуту.

Онъ выбѣжалъ за дверь. Присутствующіе переглядывались между собою съ недоумѣніемъ и любопытствомъ, смотрѣли вопросительно на Гека, но тотъ былъ нѣмъ.

— Сидъ, какая муха укусила Тома? — спросила тетя Полли. — Онъ… впрочемъ, этого мальчика совсѣмъ не понять. Я еще никогда…

Томъ вошелъ, едва таща свои мѣшки и тетя Полли не успѣла докончить рѣчи, Томъ высыпалъ золотыя монеты на столъ, говоря:

— Вотъ оно… что я говорилъ? Половина принадлежитъ Геку, а другая мнѣ.

Всѣ замерли при такомъ зрѣлищѣ. Смотрѣли только и не говорили ни слова. Такъ продолжалось съ минуту, потомъ всѣ единогласно стали требовать объясненій. Томъ отвѣтилъ, что за этимъ дѣло не станетъ, и началъ объяснять. Разсказъ былъ длиненъ и исполненъ жгучаго интереса. Рѣдко кто позволялъ себѣ прерывать производимое имъ обаяніе, и когда Томъ замолчалъ, м-ръ Джонсъ произнесъ:

— Я думалъ, что мнѣ удастся удивить общество въ этомъ случаѣ, но вижу, что мой сюрпризъ ничего не значитъ передъ этимъ. Да, куда моему до этого, самъ признаю!

Деньги пересчитали. Оказалось, что тутъ нѣсколько болѣе, чѣмъ двѣнадцать тысячъ долларовъ. Никто изъ присутствовавшихъ не видывалъ такой массы денегъ заразъ, хотя многіе имѣли состояніе, превосходившее ее въ значительной степени.

ГЛАВА XXXVI

Читатели поймутъ, что счастье, привалившее Геку и Тому, должно было произнести крайній переполохъ въ такомъ маленькомъ бѣдномъ поселкѣ, какъ С.-Питерсборгъ. Такая громадная сумма, вся наличными деньгами, казалась чѣмъ-то даже невѣроятнымъ. Всѣ толковали о ней, разсуждали, дивились, до тѣхъ поръ, пока разумъ нѣкоторыхъ обывателей не помутился подъ такимъ вреднымъ напряженіемъ. Всѣ «заколдованные» дома въ самомъ Питерсборгѣ и сосѣднихъ мѣстечкахъ были обысканы, разобраны по дощечкамъ, подрыты подъ фундаментъ, ради надежды найти въ нихъ кладъ. И занимались этимъ не дѣти, но взрослые, степенные, неувлекающіеся люди; по крайней мѣрѣ, нѣкоторые изъ нихъ. Гдѣ бы ни появлялись Томъ и Гекъ, за ними ухаживали, хвалили ихъ и глазѣли на нихъ. Оба они что-то не помнили, чтобы ихъ мнѣнія имѣли какой-нибудь вѣсъ до сихъ поръ, а теперь всѣ ихъ слова запоминались и повторялись; все, что они ни дѣлали, выходило очень замѣчательнымъ почему-то; повидимому, они совершенно утратили способность дѣлать или говорить незамѣтныя вещи, и даже все ихъ прошлое было взвѣшено и въ немъ открылись черты поразительнѣйшей оригинальности. Мѣстная газета напечатала у себя біографіи обоихъ мальчиковъ.

Вдова Дугласъ помѣстила деньги Гека въ шестипроцентныя бумаги, а судья Татшеръ, по просьбѣ тети Полли, сдѣлалъ тоже самое и для Тома. Каждый изъ мальчиковъ обладалъ теперь просто изумительнымъ доходомъ: по доллару на каждый будничный день въ году, и на половину изъ воскресеній. Это выходило равно то, что получалъ самъ пасторъ, — вѣрнѣе сказать, то, на что онъ разсчитывалъ, потому что ему никогда не удавалось собрать всю сумму сполна. А въ это старое, безхитростное время, за долларъ съ четвертью въ недѣлю, брались содержать мальчика, поить, кормить его, — пожалуй, еще одѣвать и обмывать.

Судья Татшеръ былъ высокаго мнѣнія о Томѣ. Онъ говорилъ, что не всякій мальчикъ высвободилъ бы Бекки изъ пещеры. А когда дѣвочка, подъ величайшимъ секретомъ, разсказала отцу, какъ Томъ перенесъ за нее розги въ школѣ, судья былъ видимо тронутъ, а когда она стала умолять его не осуждать Тома за то, что онъ такъ страшно солгалъ съ цѣлью отвлечь наказаніе съ ея плечъ на свои, судья сказалъ съ задушевнымъ порывомъ, что это была благородная, великодушная, возвышенная ложь, — такая ложь, которая могла гордо поднять голову и шествовать въ исторіи на ряду съ знаменитою «Истиною о топорѣ» Джорджа Уашингтона! Бекки думалось, что ея отецъ никогда еще не казался ей такимъ рослымъ и такимъ величественнымъ, какъ въ эту минуту, когда онъ произнесъ эти слова, шагая по комнатѣ и топнувъ ногою. Она тотчасъ же побѣжала передать это Тому.

Судья Татшеръ надѣялся, что изъ Тома выйдетъ великій юристъ и тоже великій воинъ. Онъ обѣщалъ постараться объ опредѣленіи мальчика въ національную военную академію, изъ которой онъ могъ бы потомъ поступить въ лучшую изъ школъ юриспруденціи въ Штатахъ, такъ что онъ подготовился бы для каждаго изъ этихъ поприщъ, или же для обоихъ за-разъ.

Богатство Гека Финна, да еще при томъ обстоятельствѣ, что онъ находился подъ покровительствомъ вдовы Дугласъ, открыло передъ нимъ двери общества, — вѣрнѣе сказать, втащило, втолкнуло его туда, — и его мученія стали ему, наконецъ, нестерпимы. Прислуга мистриссъ Дугласъ наблюдала за его чистоплотностью, причесывала его, обчищала, укладывала на ночь въ противныя простыни, на которыхъ не было ни малѣйшаго пятнышка, такъ что нечего было прижать себѣ къ сердцу и назвать своимъ, роднымъ. Надо было ѣсть съ помощью ножа и вилки, употреблять салфетки, чашку, тарелку; учиться по книгѣ, ходить въ церковь, говорить такъ прилично, что скучно и ротъ открывать! Вообще, куда ни повертывался Гекъ, всюду ставила передъ нимъ заставы и препятствія цивилизація, всюду опутывала она его по рукамъ и ногамъ. Онъ твердо выносилъ эти испытанія въ продолженіи трехъ недѣль, но пропалъ безъ вѣсти въ одно прекрасное утро. Мистриссъ Дугласъ розыскивала его повсюду цѣлыя сутки. Всѣ жители были глубоко озабочены; они обшарили каждый уголокъ, искали трупа въ рѣкѣ. На третій день по утру, Томъ Соуеръ отправился очень разумно къ пустымъ бочкамъ, валявшимся за старою, заброшенной бойней, и нашелъ тутъ бѣглеца. Гекъ спалъ здѣсь, только что позавтракавъ кое-какими крадеными кусочками и объѣдками, и предавался теперь отдохновенію, лежа рядомъ съ своею трубкою. Онъ былъ не умытъ, не чесанъ и облаченъ въ тѣ старыя лохмотья, которыя придавали ему такую живописность въ былые дни свободы и счастья. Томъ растолкалъ его, объяснилъ ему, сколько онъ надѣлалъ тревоги, и убѣждалъ его воротиться. Лицо Гека утратило тотчасъ свое довольное выраженіе и подернулось грустью. Онъ произнесъ:

— Не говори ты мнѣ этого, Томъ. Я принуждалъ себя, но не налаживается оно, Томъ, не налаживается. Не для меня эта штука; не привыкъ я къ ней. Эта вдова очень добра ко мнѣ, очень ласкова; но я ея порядковъ вынести не могу. Она заставляетъ меня дѣлать одно и тоже каждое утро; я долженъ умываться; причесываютъ меня, хотъ пропадай; не позволяется мнѣ спать въ дровяномъ сараѣ. И я обязанъ носить это противное платье, которое душитъ меня, Томъ; въ него нисколько не продуваетъ и оно такъ дьявольски чисто, что я не смѣю въ немъ ни сѣсть, ни лечь, ни поваляться гдѣ-нибудь; мнѣ чудится, что я уже годы какъ не катался по скользкому льду передъ погребами… Вмѣсто того, ходи въ церковь, потѣй тамъ, потѣй… терпѣть не могу этихъ размазанныхъ проповѣдей! И мухъ не велятъ ловить, и жевать табакъ нельзя, и носи еще башмаки цѣлый день въ воскресенье. Вдова ѣстъ по звонку, ложится спать по звонку, встаеть по звонку… Да что уже тутъ! Все до того правильно, что выдержать невозможно.

— Гекъ, вѣдь и у другихъ это такъ.

— Это все единственно, Томъ. Я не «другіе» и не могу выдержать. Слишкомъ ужасно быть такъ связаннымъ. Не мудрено и въ могилу угодить; я никакого вкуса въ ѣдѣ уже не нахожу. Чтобы идти поудить, надо спроситься; чтобы искупаться, тоже. Что ни задумалъ, спрашивайся всегда. И говорить надо до того красиво, что противно становится. Знаешь, я даже забирался каждый день, тамъ у нея, въ мезонинъ, чтобы поорать немножко и прочистить себѣ языкъ. Иначе, я умеръ бы, Томъ. Вдова не позволяла мнѣ курить, не позволяла кричать, зѣвать, вытягивать ноги или почесываться при комъ-нибудь. — И Гекъ прибавилъ съ особеннымъ негодованіемъ и чувствомъ обиды:- И, чтобы мнѣ провалиться, она молится постоянно! Я никогда не видывалъ такой женщины! И я долженъ былъ вторить ей, Томъ, долженъ былъ! Прибавь еще, что она школу тутъ открываетъ и меня принудятъ туда ходить. Я этого не могу вынести всего, Томъ! Слушай, неужели стоитъ разбогатѣть для того, чтобы такъ изводиться? А мнѣ приходится, именно, только скучать, да скучать, чахнуть, да чахнуть, и желать себѣ смерти. Вотъ эта одежда, что на мнѣ, нравится мнѣ, и эта бочка нравится мнѣ, и я съ ними никогда не разстанусь. Да, Томъ, я никакъ не попалъ бы во всю эту бѣду, не будь этихъ денегъ; такъ вотъ теперь что: бери ты себѣ и мою долю и давай мнѣ только кое-когда какіе-нибудь десять центовъ… и не часто, потому что я только тогда и прошу, когда уже до зарѣза придется… но ты, за то, ты долженъ пойти къ мистриссъ Дугласъ и отпросить меня у нея.

— Гекъ, ты долженъ понять, что это невозможно. Вѣдь оно нечестно будетъ. Притомъ, когда попривыкнешь ко всему, тебѣ даже слюбится.

— Слюбится! Да какъ можетъ слюбиться и горячая плита, когда дольше посидишь на ней. Нѣтъ, Томъ, не хочу я богатства, не хочу сидѣть въ ихъ проклятыхъ роскошныхъ домахъ. Я люблю лѣса, рѣку, бочки, и не разстанусь съ ними. Провались тамъ все! И надо же такъ, что стряслась вся эта глупость именно теперь, когда у насъ есть и ружья, и пещеры, и все, что надо для того, чтобы разбойничать!

Томъ воспользовался случаемъ для своихъ цѣлей.

— Слушай, Гекъ, если я разбогатѣлъ, это вовсе не значитъ, что я не хочу стать разбойникомъ.

— Неужели?.. И ты это не шутя, совершенно взаправду, Томъ?

— Такъ взаправду, какъ то, что я сижу здѣсь, Гекъ. Но, Гекъ, мы не можемъ принять тебя въ свою шайку, если ты не будешь пообтесаннѣе.

Радость Гека значительно ослабѣла.

— Не можете принять? Однако, приняли же въ пираты.

— Да, но это разница. Разбойникъ стоить въ обществѣ выше, чѣмъ пиратъ. Это всегда такъ. Въ нѣкоторыхъ странахъ разбойники — что ни есть высшіе дворяне… герцоги тамъ и тому подобное.

— Послушай, Томъ, ты былъ всегда такимъ пріятелемъ мнѣ. Неужели ты захочешь меня отогнать? Скажи, Томъ? Неужели сдѣлаешь это, Томъ?

— Гекъ, я вовсе не желаю этого и не радъ тому, но что скажутъ люди? Они скажутъ. «Фуй! Шайка Тома Соуера! Хорошъ сбродъ у него!» Вотъ какъ станутъ отзываться о тебѣ, Гекъ. Я думаю, тебѣ не понравится, да и мнѣ тоже.

Гекъ просидѣлъ молча нѣкоторое время, очевидно, переживая душевную борьбу. — Хорошо, — сказалъ онъ, наконецъ, — я пойду, поживу еще съ мѣсяцъ у вдовы, буду тянуть лямку, можетъ бытъ, и вынесу, но ты примешь меня въ свою шайку, Томъ?

— Сказано, Гекъ, рѣшено! А теперь, пріятель, идемъ! И я попрошу мистриссъ Дугласъ не налегать уже такъ на тебя, Гекъ.

— Попросишь, Томъ, попросишь? Это отлично. Если она только самое трудное-то поотпуститъ, я буду и курить, и ругаться только въ сторонкѣ; стѣсню себя уже совсѣмъ или хотя на половину. А когда же мы наберемъ шайку и станемъ разбойничать?

— О, какъ разъ! Соберемъ мальчиковъ и посвященіе можетъ произойти въ эту же ночь.

— Произойдетъ что?

— Посвященіе.

— Это что такое?

— Это значитъ, что всѣ клянутся стоять другъ за друга, не выдавать никогда общихъ тайнъ, даже если изрубятъ тебя въ куски, и убивать всякаго, кто обидитъ кого-нибудь изъ шайки; и убивать не только того, но и весь его родъ!

— Это весело… страсть какъ весело, Томъ!

— Еще бы! И клятва такая приносится всегда въ полночь, въ самомъ уединенномъ мѣстѣ, въ самомъ страшномъ, какое только можно найти… Въ какомъ-нибудь заколдованномъ домѣ всего лучше, но они всѣ разворочены теперь.

— Во всякомъ случаѣ, хорошо что въ полночь, Томъ!

— Да. И клятву приносятъ на гробу, и подписываются кровью.

— Вотъ это на что-нибудь похоже! Куда лучше, чѣмъ быть пиратомъ. Я буду выдерживать у вдовы, хотя бы сгнить мнѣ пришлось. И когда я вышколюсь такъ, что буду настоящимъ, правильнымъ разбойникомъ, и всѣ станутъ толковать о томъ, ей можно будетъ гордиться тѣмъ, что она вытащила меня изъ грязи.

ЗАКЛЮЧЕНІЕ

Этимъ кончается моя хроника. Въ ней изложена исторія мальчика, и потому она должна окончиться здѣсь; далѣе она стала бы уже исторіей взрослаго. Когда пишется повѣсть о взрослыхъ людяхъ, то авторъ знаетъ, чѣмъ закончить, — именно бракомъ. Но когда пишешь объ отрокахъ, то надо покончить тамъ, гдѣ покажется лучше.

1876

Примечания

1

Инджэнъ (Injun) испорченное слово Indian (индѣецъ).

2

Еслибы у м-ра Гарбизона былъ невольникъ, по имени «Буль», то Томъ назвалъ бы его «Гарбизоновъ Буль». Но, говоря о сынѣ или собакѣ какого-нибудь лица, можно было сказать «Буль Гарбизонъ» и т. п.

3

Приводимыя выше сочиненія заимствованы мною дословно изъ книги «Проза и Поэзія. Соч. Западной жительницы», но они могутъ служить типомъ школьныхъ литературныхъ упражненій, лучше всего, что только можно было бы придумать. (Прим. автора).

4

Мелкая серебряная индѣйская монета на Западѣ, равная 7 1/2 пенсовъ.

Content

Собраніе сочиненій
Марка Твэна
Похождения Тома Соуэра

ОТЪ АВТОРА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА XXXII

ГЛАВА XXXIII

ГЛАВА XXXIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ЗАКЛЮЧЕНІЕ

Примечания