НАСТОЯЩАЯ ФАНТАСТИКА — 2009

ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ

Владимир Васильев

ХИРУРГИ

0.

Что может быть обиднее? Судите сами: 31 декабря, время — 23.45, вас ждут у новогоднего стола, правда на другом конце города, куда на тачке пилить не менее получаса, а все машины, редкие, как оазисы в Сахаре (не психи же они — праздник!), проскакивают мимо, обдав морозным ветром и выхлопом.

На город валились рыхлые хлопья белого до умопомрачения снега. Окна унылых девятиэтажек освещались бликами елочной иллюминации или просто тривиальными лампочками малопочитаемого ныне Ильича. Отовсюду доносились обрывки музыки, смех и, казалось, даже звон бокалов.

Мимо на бешеной скорости промчался приземистый «жигуленок». Отчаянно махавшую рукой Ольшу водитель проигнорировал. Можно было обругать его, но смысл?

Ольша зло подышала на ладонь, замерзшую, несмотря на двойную варежку, Риткин подарок. Все, пропал праздник…

В тот же миг с проспекта, разгоняя мутную полутьму новогодней ночи, вывернула еще одна машина. Ольша без особой надежды воздела руку.

Гляди-ка, притормозил!

Ольша рванулась к машине. Странная тачка, вместо фар — сплошная светящаяся полоса над бампером. Иномарка, наверное. Ольша пригляделась.

Точно, иномарка. Отдаленно смахивает на сорок первый «москвич», но не более, чем этот же «москвич» на пристойный автомобиль.

Дверь уползла вверх, на крышу, но Ольше уже некогда было удивляться. Мало ли чего напридумают проклятые буржуи!

— Шеф, на Намыв, полста, если за полчаса докатишь!

За рулем сидел невыразительный парень в зеркальных очках. Это зимой-то!

«Сейчас он заявит, что ему в Соляные!» — решила Ольша. Но парень качнул головой: «Залезай, мол!» Ольша, взглянув на часики — 23.45 — уселась рядом. Шофер тронул что-то справа от руля и дверь тихо встала на место. Приборов и циферблатов в машине было больше, чем привык бывший советский человек.

Автомобиль мягко скользнул вперед.

— Пристегнись, — негромко попросил парень.

Ольша насмешливо уставилась на него. Зеркальные очки раздражали.

— Что, автоинспекции боишься? Они уже пьяные давно…

— Пристегнись, — не меняя тона, повторил парень.

Ольша решила не спорить — еще упрется и высадит. Ремень безопасности сухо щелкнул, сам собой выбрал слабину, принайтовав ее к креслу, удобному, как и все заграничное.

А парень вдруг развернулся и, утопив акселератор, погнал машину совсем в другую сторону.

— Э! Нам не туда! — сказала Ольша.

Стало страшно. «Вляпалась!» — решила она.

Парень, не глядя на нее, ответил:

— Помалкивай.

Ольшу вдавило в кресло. Машина почему-то задрала капот, потом завалилась набок, скользнула меж троллейбусных проводов и взмыла, словно самолет. Земные огни провалились вниз.

Ольша вцепилась в дверную ручку. Мысли расползлись и попрятались. Так ведь не бывает!

Плавно развернувшись, парень повел машину (или что там?) прямо на Намыв, над рекой. Ольша затравленно глянула назад — за стеклом плясало неистовое малиновое пламя. И было очень тихо, ни гудения, ни рокота, словно двигатель вообще не работал.

«Ракета? — подумала она, чувствуя себя полной идиоткой. — Бред ведь собачий!!»

Справа и внизу угадывались очертания порта. Город сверху напоминал рой разноцветных светляков. Плясавшие за стеклами снежинки придавали ощущение сказки.

На Намыв (точнее — над Намыв) они ворвались спустя семь минут.

— Какой дом? — спросил парень вполне буднично, что-то переключая на панели управления.

Неким непостижимым образом Ольше удалось объяснить. Парень кивнул, взявшись за руль обеими руками — до сих пор он руля вообще минуты две не трогал.

— Седьмой этаж, — добавила Ольша неизвестно зачем. Наверное, вспомнила старый новогодний фильм.

— Подать к балкону? — ехидно осведомился шофер (или пилот?).

Пришлось указать и балкон. Чудо-машина зависла вровень с перилами. Снова сама собой отворилась дверца.

Ольша медлила.

— Слушай, — сказала она, — ты, часом, не Новый Год?

В голове имела место совершеннейшая каша.

— Нет, — ответил парень серьезно. — Вытряхивайся. Денег не надо.

Кое-как Ольша перебралась на балкон, уже там сообразив, что забыла отстегнуться. Но удивляться не осталось сил. Тряхнув головой, в последний раз заглянула в машину.

— Я тебя еще увижу? — спросила зачем-то.

Парень долго, секунд пять, глядел на нее, потом вдруг снял очки.

— Возможно.

Лицо его Ольша запомнила накрепко.

Дверь плавно встала на место, чудо-машина, слегка накренившись, отвалила от балкона и рванулась ввысь, задирая капот к звездам. Казалось, она так и уйдет, затеряется среди мерцающих небесных огней и пропадет из вида. Колеса у нее были почему-то горизонтально, под днищем.

«Бек ту зе фьюче…» — пробормотала Ольша.

Приди после такого в себя!

Сверху сыпал и сыпал пушистый новогодний снег. На балконе было холодно и неуютно; Ольша легонько постучала в заиндевевшее стекло. Дверь отворилась.

Компания за столом дружно отвесила челюсти.

— Ольша? — не своим голосом спросил Юра-Панкрат. — Ты откуда?

— С неба, — вздохнула Ольша и вошла одновременно с первым ударом курантов. — Это ничего, что я не в дверь?

Невзирая на общее замешательство, шампанское все же откупорили, и Ольша, как была, в пальто и варежках, опустошила бокал.

— С Новым Годом!

1.

Июнь поливал морское побережье плотным изнуряющим зноем. Песок накалился до того, что обжигал босые ноги. Нескончаемый коблевский пляж кишел загорелыми телами, надувной резиной, цветастой материей над ажурными металлическими грибками. Все, кто еще не одурел от солнца, плавились у прибоя или мокли в горько-соленом месиве среди посиневших от долгого купания детишек и сизых от рождения медуз. Большинство пряталось в тень. Над морем плясали призраки: до того прогрелся воздух.

Ольша томно потянулась и ойкнула, ненароком коснувшись песка. Глеб с Юрой-Панкратом как по команде подняли головы.

— Граждане! — сказала Ольша. — Я кипю, шипю и пузырюсь.

Фраза была ритуальной. Перед купанием ее обязательно кто-нибудь произносил.

Море не принесло желанного облегчения. Возникла весьма здравая идея сходить за пивом. Тут же и выступили.

За первой шеренгой пансионатов, старых, еще старорежимных, тянулась асфальтовая лента дороги, рассекая надвое узкую полоску сосновой посадки. По дороге сновали курортники и редкие автомобили. Навстречу попалось несколько счастливых компаний, бережно несущих полные бутыли (канистры, фляги, графины…) Значит, пиво наличествовало. У первой же компании выяснили где именно — у «Ракеты». В принципе, баночное пиво постоянно водилось в любой кафешке, но большинство отдыхающих предпочитало бочковое, потому как изрядно дешевле.

На Ольшу и Ритку все пялились — мужики голодно, женщины — с завистью. Девчонки давно привыкли. Нельзя сказать, что Глеб с Юриком особо радовались этому, однако вид оба сохраняли гордый и снисходительный. Кому не станет приятно, когда рядом шагает симпатичная девчонка с лицом и фигурой голливудской кинозвезды, загорелая до бронзы, а ты еще вдобавок точно знаешь, что она не полная дура, как большинство красавиц, но и не дремучая интеллектуалка, скучная и занудливая? Пока ребята, пристроившись в очередь, ожидали живительной пенной влаги, Ольша с Риткой сунулись в кафе-стекляшку здесь же, у «Ракеты». Посетителей было немного, всего с десяток. Последнее время подобных стекляшек развелось по всему побережью без счета, не то что пять лет назад. Несмотря на внушительное количество курортников очереди у стоек кафе и баров как-то сами собой рассосались. Да и цены многих устрашали: мороженное — пятерка, стакан «Массандры» — двадцатник, а банка паршивого баварского пива — сорок гривен!

Ольша скользнула глазами по уставленным разноцветными и разнокалиберными бутылочками полкам. Кола, оранж, лайм, «Траминер», «Гратиешты», красная «Варна», мускат «Ливадия», «Южное игристое»… Еще сухенькое что-то, кажется, феодосийский «Сильванер». Четыре сорта пива плюс николаевское бутылочное. Ритка рылась в сумочке-ксивнике, носимой на поясе.

И тут что-то заставило Ольшу обернуться, странный зуд между лопатками, словно в спину ей уперся тяжелый внимательный взгляд. Открытая дверь сияла в полутьме стекляшки ослепительным восклицательным знаком. Подкатила серо-зеленая иномарка, поблескивая и искрясь в лучах солнца. Мутные тонированные стекла не позволяли разглядеть сидящих в салоне.

Закругленная дверца машины знакомо уползла вверх, на крышу. У Ольши захватило дух. Дальнейшее происходило, словно в замедленном кино.

Вышли двое — одинаково рослые, загорелые, в сланцах-вьетнамках, истертых шортах, легкомысленных майках с трафаретными ухмыляющимися рожами, озорных панамках-колокольчиках вызывающе красного цвета и одинаковых зеркальных очках.

Ритка, застывшая у стойки, машинально посторонилась. Бармен угодливо заулыбался:

— Привет, ребята! Как обычно?

— Ага… — отозвался один из парней, поправив очки, и осекся. — О! Мускат! Ящик!

Бармен свистнул подручным; ящик вина и две упаковки пива тут же вынесли и погрузили в машину.

— Ну, и здесь по бутылочке… — вздохнул второй.

Две запотевших «Дак Гессер» вкрадчиво возникли на стойке.

— Три шестьсот, — объявил бармен.

На стойку шлепнулись восемь кредиток по пятьсот гривен с лихим гетманом Петром Сагайдачным. Бармен сгреб все и рассыпался в благодарностях. О сдаче речь, видимо, не шла.

Второй парень стянул очки, и Ольша убедилась, что именно он подвозил ее к Глебу в новогоднюю ночь.

— Привет, — сказала Ольша улыбнувшись и шагнула вперед. — Ты меня помнишь?

Парень прищурился и посмотрел в ее сторону.

— Ну, привет…

На стойку легла еще одна кредитка.

— Хью, выдай им чего попросят…

Одинаковым движением парни вернули пустые бутылки на стойку, переглянулись и вышли из кафе. Дверцы машины плавно встали на место и серо-зеленое искрящееся чудо унеслось в сторону молдавских баз.

Ольша потерянно глядела вслед. Зато Ритка не растерялась.

— Два муската и по мороженому!

Бармен мигом соорудил в белых пластиковых вазочках две маленьких зимы с сиропом и шоколадом, а бутылки с вином заботливо упаковал в плетеную корзинку с затейливой ручкой. Сдачу требовать не решилась даже Ритка.

Девушки заняли дальний столик. Ольша не могла прийти в себя.

— Кто это, Оль? — любопытство Ритки нетрудно было понять. Но вот попробуй ответь на этот простой вопрос!

Ольша вздохнула:

— Еще не знаю. Помнишь Новый Год? Когда я с балкона заявилась?

Ритка кивнула. Ольшиной истории с летающей машиной никто, конечно же, не поверил. А придумать она ничего не смогла. Да и не пыталась.

Ольша сонно ковырялась в мороженом. Узнал ее тот парень? Или просто кинул кредитку, чтоб отвязаться?

Этот вопрос мучил ее два последующих дня.

Чудо-машину она снова увидела ранним утром. На «Черноморце», у телефонов межгорода. Большинство курортников еще спали, несколько жаворонков торопливо похмелялись в буфете. Жестяные ведра громкоговорителей уныло разразились новостями.

Ольшин знакомый стоял, привалившись плечом к окрашенной в бодро-зеленый цвет будке; его приятель звонил, нервно постукивая свободной монеткой по стеклу.

Сердце почему-то заколотилось сильнее, Ольша удивилась и рассердилась одновременно. Вскинула голову, подошла поближе.

— Привет!

Парень склонил голову. Выражение его глаз осталось невыясненным: очки он, видимо, снимал лишь в исключительных случаях.

— Ты помнишь новогоднюю ночь? Машину, поданную к балкону?

Две зеркальных капли продолжали отражать Ольшу.

— Ну?

— Я верила, что мы еще встретимся.

Парень пожал плечами без следов выражения на лице. Это было до жути странно, лицо вообще без выражения!

— Это та самая машина? — спросила Ольша, чтобы не молчать.

Парень ответить не успел; его дружок повесил трубку и обернулся, оценивающе разглядывая Ольшу. Впрочем, смотрел он вполне дружелюбно, без цинизма.

Ольша смутилась; смутилась до того, что уронила книгу, которую читала с утра. Ветер зашелестел страницами, мягкой лапой вытащил закладку — мгновенную фотографию. С неделю назад пристал к Ольше какой-то заезжий монстр-воротила. В ресторан водил, сфотографироваться вместе заставил. Насилу отвязалась. А потом вместо закладки фотка эта под руку подвернулась.

Ольша присела одновременно с парнем. Тот подобрал книгу, мельком взглянул на фотку…

И замер.

— Ты его знаешь?

Ольша растерялась.

— Немного…

— Где живет?

— В «Лазурном»…

— Поехали!

Ольшу бережно взяли за локоть.

В салоне было прохладно, пахло перегретой пластмассой и ландышами. Днем панель управления выглядела не менее загадочно, чем в ту памятную ночь.

— Как тебя зовут?

— Ольша…

Бесшумно развернувшись, машина устремилась к воротам по узкой аллее.

Ольша набралась храбрости:

— А вас как?

Знакомый парень с готовностью ответил:

— Я — Сеня. Сеня Бисмарк. А это — Енот.

— Енот? — не поняла Ольша.

Сеня рассмеялся.

— Это прозвище. Вообще его Олегом кличут.

За окном шелестел горячий ветер, мелькали сосны и курортники.

Ворота в «Лазурный» охранялись заржавленным амбарным замком. Сеня притормозил и выскользнул наружу. Ольше помог выйти Енот. Дверцы, слабо клацнув, опустились и закупорили машину.

— Пошли!

Енот тащил Ольшу за руку, Сеня нетерпеливо семенил рядом.

— Какой корпус?

Ольша все больше терялась.

— Вон тот…

— Как этот тип себя назвал?

— Боря… Борис Завгородний…

Войдя в корпус, Сеня с Енотом вмиг утратили суетливость: ни дать, ни взять — два лентяя забрели в гости к знакомой девушке. Даже настырная сухопарая кастелянша лишь едва повела носом в их сторону.

Завгороднего в номере не было. На стук никто не ответил, зато за спинами возникли двое гориллоподобных шестерок Завгороднего — Ольша часто их замечала, когда ее обхаживал этот деляга.

— Кого ищем?

В голосах сквозила ленивая надменность. Сеня и Енот явно уступали гориллам в силе.

Дальнейшее произошло очень быстро. Енот по-медвежьи переступил с ноги на ногу: «Топ-топ!» Движение было совершенно не боевым, Ольша даже назвала бы его уютным. Однако один из громил с размаху въехал в стену и затих, рухнув на линолеум. Второй принял красивую стойку.

«Х-хех!»

Нога, словно пушечное ядро, летела Еноту прямо в грудь. «Топ-топ!» — Енот снова потоптался на месте. Он не бил и не отбивал удар! Тем не менее второй оппонент-каратист головой вперед улетел вдоль по коридору, причем ноги его болтались существенно выше головы. Он тоже так и не поднялся.

Сеня за это время открыл номер Завгороднего — именно открыл, а не взломал. Ольша застыла на пороге, Сеня с Енотом быстро и профессионально обшарили обе комнаты, ванную. Если они чего и искали, в этот раз не нашли.

Дверь Сеня за собой запер. Чем — Ольша не рассмотрела. Она ощущала себя втянутой в какую-то чудовищную игру.

Немного отошла она только в машине. За руль сел Енот. Ее привезли в уютный маленький коттедж на самой границе молдавских баз. На веранде спал еще один парень — если не близнец Сени с Енотом, то, по крайней мере, двоюродный брат.

— Это Паха Толстый. С ним лучше не заговаривать, ясно?

Парень был совсем не толстый. Наоборот, поджарый и подтянутый, как Енот или Сеня.

В комнате хозяйничала благодатная прохлада. Виной этому служил небольшой импортный кондиционер.

— Пить будешь? — спросил Енот вполне буднично, кивая одновременно на просторное заманчивое кресло.

— Буду! — храбро ответила Ольша и ухнула в податливую бараканную глубину. Кресло и она, похоже, создавались специально друг для друга. Ребят этих она бояться перестала. Если что — все равно ведь достанут. Из-под земли. Да и вообще — интерес к ней возник, только когда выяснилось, что она знакома с Завгородним, чисто деловой интерес. А пить согласилась, памятуя о ящике муската — вчера они приговорили обе бутылки с Глебом, Юриком и Риткой и нашли сей напиток весьма замечательным.

Впрочем, Енот извлек на свет божий бутылку «Еким Кара». Рубиновая жидкость темнела в старомодной пыльной посудине.

— Солнечная долина, урожай пятьдесят седьмого года. Цени!

На дне бутылки скопился слой похожего на рыжий лишайник осадка. «Ну их, эти проблемы!» — зло подумала Ольша и взяла протянутый бокал.

2.

Следующий фокус компания Сени Бисмарка выкинула наутро. Ольшу никто пальцем не тронул, хотя сначала она полагала, что ее пытаются напоить, ибо за «Черным доктором» последовали не менее пыльные и выдержанные бутылки южнобережного «Токая» и «Кагора», а потом казахского фиолетового муската какого-то особого элитного разлива.

Ольша проснулась в том самом чудном кресле — оно незаметно трансформировалось в диван, — укрытая пушистым клетчатым пледом. В углу на голом матрасе посапывал Енот.

На улице буянило июньское солнце; с каждым часом укорачивались и без того куцые тени. Сеня в позе лотоса сидел на капоте машины.

— Доброе утро, мистер йог! Вам не горячо на железе-то?

Сеня не шевелился, уставившись в пустоту. На веранде бессовестно дрых Паха Толстый. Кажется, он так и не просыпался со вчерашнего дня. В винопитии он тоже не участвовал, а когда Ольша спросила почему, Сеня с Енотом рассмеялись и сказали: «Ему не нужно…»

Когда наконец все проснулись, ни о чем, кроме завтрака, поговорить не удавалось. Сеня заикнулся о корейском ресторанчике на «Дельфине», за что и был посажен на место шофера.

Ольша устроилась рядом. Странно: раньше она не замечала, что не только буквы, но и цифры на шкалах приборов были чужими. Даже не римскими. Ольша никогда прежде не встречала таких знаков.

Спидометр, например, делился на шесть секторов, каждый сектор — на шесть делений. Что означали угловатые символы у каждого сектора оставалось только догадываться. Километры? Мили? Лиги?

— Сеня, просвети меня, темную. Это чья машина? Штатовская? Или японческая?

— Гианская, — ответил Сеня совершенно серьезно. — Называется «Аз-Б’ат». «Северный ветер» по-вашему.

— Гианская? — Ольша наморщила лоб. — Это в Африке, небось?

— В созвездии Змееносца.

— Шутить изволите?

Сеня пожал плечами:

— Отнюдь…

Завизжали тормоза. На дороге, вытянув руку вперед, стоял один из громил Завгороднего. Ольша, притянутая ремнями к креслу, слабо ойкнула.

Автомобиль врос в асфальт у самого колена громилы, бампер едва не касался «вареной» штанины.

— Толстый, разберись, — поморщился Сеня.

Паха неторопливо вылез из машины и достал винчестер. Знаете, такая пушка, ствол калибром со средний огурец, а затвор там, где цевье.

Ольша такие только по видикам знала. Где Паха прятал эдакую махину, осталось загадкой. Не под футболкой же?

Громила, увидев винчестер, смутился. Курортники, которых угораздило именно в этот момент проходить мимо, торопливо рассасывались кто куда.

На лице Пахи красноречиво цвел единственный вопрос: «Ну?»

Сзади подъехали две «Самары», из них полезли угрюмые плечистые субъекты. Шестеро. Еще трое показались из ворот ближайшей базы. Для вящей солидности им очень не хватало бейсбольных бит.

Ольше стало весьма неуютно.

— Гм! — сказал Сеня несколько озадаченно. — Болваны.

И выбрался наружу. Енот — тоже. В руке его зачернел большой пистолет а-ля «Кольт-Магнум».

«Боже мой! — похолодела Ольша. — Куда же я, дура, влезла?»

Вид оружия оппонентов слегка охладил, однако вряд ли испугал.

— Где Завгородний? — жестко спросил Сеня, видимо, не желая упускать инициативу.

Громилы переглянулись.

— Спрячь пушку, — предложил один. — Потолкуем.

— Толкуй, — согласился Сеня, но пушку не спрятал.

Их взяли в кольцо. Счет десять-три внушал Ольше серьезные опасения насчет исхода конфликта. Очень хотелось стать прозрачной. Впрочем, оставалось только крепче вжиматься в кресло.

— Кто вы такие? Кому служите?

— Не твое собачье дело, — чуть ли не беспечно ответил Сеня.

— Хамишь, — констатировал громила-предводитель. — Накажем.

Сеня неожиданно легко согласился:

— Валяй, наказывай.

И шепнул негромко Еноту:

— Гэр орми?

— Туу, — был ответ.

В ту же секунду трое из оцепления сноровисто извлекли оружие, но сделать ничего не успели: сверкнуло ярче солнца и все трое рассыпались черным бархатистым пеплом, а пистолеты багровыми раскаленными комками медленно вязли в асфальте, окутываясь едким дымом.

Уцелевшие громилы ошалело переглядывались. Их осталось семеро. Ольша испуганно хлопала глазами. Она могла поклясться: ни Сеня, ни Паха, ни Енот не применяли своего оружия. Сияние обрушилось на громил сверху, из выцветшей голубизны неба.

— Ну их к дьяволу, — снова по-русски сказал Енот. — Поехали.

Сеня тут же спрятал свой пистолет и сел за руль. Енот полез на заднее сидение.

— Э-э! — запротестовал громила-предводитель. — Постойте!

Паха Толстый хладнокровно поднял винчестер.

«Ду-дут!»

Громилу швырнуло на пыльный асфальт. Вместо головы у него стало сплошное кровавое месиво. Ольша схватилась за щеки, чувствуя, как к горлу подступает противный ком.

С хрустом передернув затвор, Паха сел в машину и захлопнул дверцу резким, сверху вниз, движением. Винчестера у него в руках уже не было — спрятал. Куда — непонятно.

Верзилы застыли, кто где стоял, словно дожидались звона прыгающей по асфальту гильзы — логического завершения эпизода, которого действительно не хватало.

В этот день коблевский асфальт впитал в себя много: кровь, пепел и три куска железа, бывшие некогда пистолетами. Впрочем, пепел быстро развеялся на ветру.

3.

Завтрак в ресторанчике совершенно не отложился у Ольши в памяти. Сеня и Енот жевали куксу как ни в чем не бывало. Паха почему-то остался в машине — его товарищи сказали, что «ему не обязательно».

Насытившись, заказали вина и долго сидели в полутьме зала. Сеня с Енотом явно не торопились, потягивая коллекционный херес и тихо беседовали, кажется не по-русски. Ольша помалкивала. А что оставалось? Спутники ее церемониться не привыкли, если судить по последним часам…

Негромко наигрывала музыка, сначала старенький «Спейс», потом Крис Ри. Ближе к обеду налегли на что-то модно-танцевальное, Ольша поморщилась: не любила она слюнявые песенки прилизанных мальчиков-шоуменов. И чего народ с них так млеет?

Она даже не заметила, что произошло: Енот вдруг вскочил и произнес отрывистую фразу, словно коротко ругнулся. Сеня оказался на ногах лишь секундой позже. Оба они мельком глянули в окно; Сеня подхватил Ольшу под локоть и потащил к выходу. Енот на ходу сунул официанту веер кредиток и поспешил вослед.

У машины стояли четверо парней, один заглядывал в полуоткрытое окно и что-то втолковывал Пахе. Паха, соответственно, молчал, видимо уже довольно давно. Парни злились.

— Эй, ребята, — с неподдельной ленцой протянул Енот. — Чего к немому пристали?

Сеня успокаивающе поглаживал ольшину ладонь, но хотелось сжаться или исчезнуть, потому что скорее всего сейчас снова все начнут хвататься за пистолеты и палить друг в друга.

— Клевая у вас тачка, — с нехорошей улыбочкой протянул один из парней, худощавый и длинноносый, как тапир. — Наверное, жалко будет, если кто-нить стекло раскокает. А?

— А кому мешает наше стекло? — Енот являл собой само благодушие, разве что не зевал в лицо длинноносому.

Длинноносый оскалился:

— Пойдем-ка потолкуем, умник…

— Пойдем! — даже обрадовался Енот. — Куда?

— Да вон, в тир хотя бы…

Невдалеке стоял крашенный в зеленое автобус, переделанный в пневматический тир еще при совке. Енот немедленно зашагал к полуоткрытой двери.

— И ты иди, чего уж там… — предложил длинноносый Сене. — Вместе с телкой своей…

«Гад!» — подумала Ольша и вдруг поймала себя на мысли, что злорадствует. Ибо не без оснований полагала, что ее новые знакомые сейчас разнесут автобус в клочья — и это еще в лучшем случае.

Сеня невозмутимо двинулся к тиру, по-прежнему придерживая ее за руку.

— Не бойся, — шепнул он. — Ничего они нам не сделают. Это лохи какие-то…

В тире покуривали еще двое типов, таких же неприятных, как и те, что приставали к Пахе.

— Постреляем? — предложил длинноносый, переламывая винтовку. — Кто лучше стреляет, того и тачка. Идет?

Енот молчал, выжидая чего-то. Длинноносый тем временем зарядил все пять ружей и выложил их в ряд на стойку.

— Ну, так что? — повторил он. — Постреляем?

Вскинув ближайшую к себе винтовку, он выстрелил. Сухо клацнула пулька и первая мишень — душманистого вида всадник на верблюде — закачалась, перевернутая. Второй выстрел — и из пузатой бочки с надписью «Пиво» вылез рогатый черт, сжимая трезубец.

Стрелял длинноносый неплохо: пять выстрелов, пять попаданий. Притом, что он почти не целился.

— Твоя очередь, — пододвинул он жестяную коробочку из-под ваксы, наполненную пульками. — Стреляй!

— Из этих пукалок, что ли? Ну уж нет! — ответил Енот и добавил: — Паха!

Длинноносого снесло в сторону — в тир вошел Толстый и мрачно достал винчестер, со скрежетом передернув затвор. Ребята несколько присмирели.

«Ду-дут!»

Первый выстрел проделал в задней стене автобуса изрядную дыру.

«Ду-дут! Ду-дут!»

Сеня и Енот синхронно палили по мишеням из своих чудовищных пистолетов, не целясь и не меняя обойм — словно в рукоятках прятались миниатюрные фабрики патронов.

Внезапно повисшая тишина ткнулась в барабанные перепонки. Парни боязливо жались к металлическим бортам. Длинноносый, казалось, стал даже ниже ростом.

Вместо стенда с мишенями наблюдалась сплошная дыра с неровными краями, словно в злополучном автобусе разорвалась граната.

— Мы выиграли, — удовлетворенно, даже нет — радостно сказал Енот. — Пока ребята.

И вышел. Сеня вывел истерически хохочущую Ольшу на улицу, следом шагал Паха. Ольша продолжала хохотать даже в машине, успокоившись только когда Сеня заговорил с кем-то по радио.

После Сениного разговора все веселье мигом улетучилось — Ольша уловила это безошибочно. Что-то произошло.

Енот направил «Аз-Б’Ат» к почте и долго звонил по межгороду; Ольша ждала в машине вместе с Пахой. Сеня разгуливал вокруг, наверное, высматривал нежелательные хвосты.

Потом они вернулись в коттедж, где ночевали. Паха тотчас же повалился спать на веранде. Сеня и Енот, оба мрачные, как ночная тайга, сели друг против друга в комнате. Ольша боязливо забилась в кресло.

— Что со мной будет? — спросила она тихо. — Я даже не спрашиваю, кто вы, лучше не знать. Но со мной-то что?

Сеня часто-часто закивал.

— Собственно, можешь не бояться. Найдем Завгороднего — и гуляй себе.

— А если не найдете?

— Найдем, — уверенно сказал Сеня. — Никуда он не денется. А тебя-то защитить мы сумеем, не сомневайся. Раз втравили, придется защищать. А это мы можем…

Ольша вздохнула:

— Я видела…

Последствия пахиной стрельбы до сих пор стояли перед глазами.

— Ты поспи лучше, — посоветовал Сеня мягко.

Ольша замотала головой — заснешь после такого, как же! Но Сеня вдруг протянул руку, заговорил о чем-то теплом и знакомом…

…и проснулась она только следующим утром. Ни Сени, ни Енота в комнате не было; Паха валялся на своей любимой веранде, словно манекен. Со вчерашнего дня он не двигался и, вроде бы, даже не дышал.

Потянувшись так, что хрустнул позвоночник, Ольша прислушалась к себе. Голова была легкой и свежей, а еще зверски хотелось есть. И не мармеладу какого-нибудь, а желательно мяса. Жареного. И побольше.

К коттеджу, жалобно скрипнув протекторами, подкатила иномарка, но не Сенина. Выскочила она из-за угла совершенно неожиданно, Ольша даже вздрогнула. Дверца уползла вверх точно так же, как и на «Северном ветре».

Взору явился парень — высокий, поджарый, естественно — в темных очках.

— Доброе утро, — поздоровался он приветливо. — Ты — Ольша, да?

Ольша кивнула.

— Где Сеня?

Ответить она не успела: Бисмарк и Енот рысцой вырвались из-за другого угла. На лицах их читалось выражение близкое к легкой панике.

Незнакомец открыл было рот, но его перебили.

— Проблема, Артур. Они сковырнули спутника-сторожа.

Вероятно, это было нехорошо. Ольша вспомнила, как вчера нечто из поднебесья поджаривало особо ретивых боевиков, и сообразила, что лучше иметь над головой такого сторожа, чем не иметь.

— Не кипи, Сеня. А ты чего ждал — что они петь и плясать станут? Я бы на их месте точно так же поступил.

— Но это же война! Неприкрытая!

Говорили почему-то по-русски.

— Пойдем-ка в дом…

«Разведка! — решила Ольша. — Это западная разведка. Созвездие Змееносца, как же… Морочат голову. Вот нарвалась!»

Каким образом удрать Ольша даже боялась представить. Да и найдут ведь наверняка — вчера Сеня так солидно обещал найти скользкого и неуловимого Завгороднего. Отыскать перепуганную девчонку не составит для подобных спецов никакого труда. Документы ее давно уже изучены — идиоты они, что ли?

Хотелось выть от страха. Ранняя смерть совсем не входила в Ольшины планы.

Тем временем эта контора совещалась, даже не пытаясь скрыть что-нибудь от Ольши.

— Завгороднего нужно брать. Перебить этих его подручных, засаду устроить…

— Не клюнет он. Да и куда мы без сторожа? Пуля-то дура, как здесь говорят.

Енот нервно барабанил пальцами по столу.

— Пахе пули не страшны.

«Это почему же? — подумала Ольша. — Железный он, что ли?»

— А может, плюнуть на соглашение? Вызовем модуль, пусть сядут, оцепят все вокруг. А? — предложил Енот, но особой уверенности в его голосе не чувствовалось.

— Не мели ерунды, — прервал его Сеня. — Настоящей войны хочешь?

— Пусти Паху с Хасаном, — не то попросил, не то приказал Артур. — Они уж отровняют всех как следует, невзирая на туземные пукалки…

«Хасану ихнему пули, по всей видимости, тоже до фени…» — растерянно решила Ольша.

— Я за Хасаном. У «Лазурного», минут через десять.

Артур тут же выскользнул.

— Пошли, — велел Сеня Ольше.

Она послушно встала, потому что перечить на ее месте осмелилась бы либо Мата Хари, либо полная дура.

— Я есть хочу… — жалобно вздохнула она.

— Пошли, пошли…

Енот взял ее за руку. Ладонь его была твердая и странно сухая. Паха вышел последним, заперев домик на ключ.

Они свернули за угол; у сениной машины топтались двое полицейских и трое в штатском. Поодаль виднелся желто-голубой джип с мигалкой.

«Нашли убитого и кто-то вспомнил машину, благо таких здесь больше нет», — догадалась Ольша. Почему-то казалось, что на этот раз убийств не будет.

Сеня сокрушенно вздохнул:

— Тьфу ты! Полиции как раз и не хватало…

Он нагнул голову и упрямо и независимо пошел к «Северному ветру».

Ладонь легла на ручку двери.

— Минуточку, — сказал один из полицейских.

Сеня с неудовольствием обернулся. Енот невозмутимо открыл заднюю дверцу и запихнул Ольшу внутрь.

— Инспектор, у меня мало времени, — тон Сени был вполне миролюбивым и в меру неприветливым. — Мы поедем.

— Не раньше, чем мы вас отпустим, — столь же миролюбиво и неприветливо ответствовал полицейский.

Сеня полез на рожон:

— Вот уж не собираюсь с вами трепаться.

— Ты потише, — вмешался вдруг штатский, с виду — начальник. — Ты в убийстве замешан, понял?

— Да пошел ты, — процедил Сеня с таким презрением, словно перед ним был последний подонок. — Фраер хренов! Да-да, это оскорбление при исполнении…

Штатский вспыхнул:

— Взять!

Полицейские шелохнулись, но тут Енот дважды выстрелил в полуоткрытое окно; штатский и один из полисов тяжко осели на выгоревшую траву. Сеня тем временем зарядил второму штатскому в лицо, да так, что кровь брызнула, и тут же еще одному, вроде бы ногой. И опять: Ольша готова была поклясться — так не дерутся! Движение скорее напоминало попытку устоять, сохранить равновесие.

Оставшийся полис схватился за кобуру, но Сеня потряс у его носа невесть откуда возникшим пистолетом с большим черным глушителем.

— Умолкни, приятель!

Приятель умолк, как ошпаренный. В ворота базы на полном ходу ворвался автомобиль Артура. Скрипнула резина, взвыли тормоза. Артур и еще один парень восточной наружности мигом выскочили, хлопнув дверцами.

— Перед «Лазурным» кордон, не проехать…

— Здесь тоже, — проворчал Сеня. — Зашевелились, работнички… Ладно, поехали, поглядим.

Артур обозрел валяющиеся тела блюстителей порядка; уцелевший полицейский, подняв руки, опасливо переминался с ноги на ногу у джипа.

— Толстый, — распорядился Сеня, — испорть им машину. И рацию не забудь.

Паха мрачно достал винчестер.

«Ду-дут!»

Хруст затвора.

«Ду-дут!»

Хруст затвора.

И так несколько раз. Он прострелил колеса и разворотил панель управления. Напоследок ткнул полицейского, что с ужасом взирал на этот беспредел, в бок, и тот безвольно улегся рядом с разгромленным джипом.

Винчестер исчез, словно ледышка в пламени. Паха его сунул вроде бы в карман брюк. Эдакую махину — и в карман, р-раз! И все. А карманов на брюках у него просто не было, это Ольша знала точно. Несколько раз присматривалась.

Они съехали на дорогу и скользнули за ворота. У «Лазурного» и впрямь хватало полиции. Сеня с Артуром припарковались неподалеку, наблюдая за суетой у корпуса.

— Толстый, — скомандовал Сеня и Паха послушно толкнул дверцу вверх. Вылез. Хасан тоже выбрался из машины.

Ольша вытаращила глаза. Только что Паха сидел перед ней в своих коричневых брюках, футболке и кедах, а когда ступил на асфальт, на нем уже красовалась форма лейтенанта полиции — новенькая, хрустящая, от ладных туфель до лихой кепки с кокардой-трезубцем.

Хасан был в форме сержанта.

«Дьявольщина!» — Ольша до боли прикусила губу. Эдак и впрямь придется поверить в созвездие Змееносца. Никакие шпионы-американцы не смогут переодеться быстрее чем за секунду. И потом — летающая машина. Для Земли это тоже чересчур круто.

«Неужели действительно чужаки?»

Вот теперь стало по-настоящему жутко. Ольша сжалась в комок и забилась в угол, подальше от Енота. Тот на нее даже не глянул.

В спину ей впилась какая-то рукоятка на дверце, но Ольша словно вознамерилась вжаться в тесную щель между сиденьем и обшивкой.

Спустя минуту-другую донеслись, вроде бы, приглушенные выстрелы.

Сеня, не оборачиваясь, спросил:

— Кажется, взяли кого-то?

Енот сжал виски, посидел секунду и утвердительно замычал.

Вскоре показались Паха с Хасаном; заломив руки за спину одному из громил Завгороднего, они вели его к машинам. Полицейский из оцепления сунулся к ним, но Хасан потряс у него перед глазами блеснувшим на солнце жетоном, и тот мигом отстал, козырнул даже напоследок.

Громилу усадили в автомобиль Артура. Ольша полагала, что Сеня пожелает убраться подальше от кордона; так и произошло. Правда, Ольша ждала спешки, а отъехали спустя минуту и без излишней суеты.

Прокатили почти до причала и остановились в тени у парка аттракционов. Сеня с Енотом пересели к Артуру, с Ольшей остался только Паха. Он вновь нарядился в обычные свои брюки, футболку и кеды. Шорты, как Сеня и Енот, носить он почему-то не желал. Теперь она не пропустила момент переодевания: когда Паха садился в машину полицейский мундир на мгновение приобрел зеркально-стальной цвет и в две секунды «перетек», став футболкой и брюками. Кепка словно бы расползлась и впиталась в голову, что поразило Ольшу больше всего.

Пока в машине Артура совещались, Паха молча сидел впереди, изредка тихонько постукивая ногтями по лобовому стеклу. Ольшу он начисто игнорировал.

Сеня и Енот вернулись минут через семь, ведя пленного громилу.

— Ольша, сядь вперед, — приказал Сеня и она послушно пересела.

Вообще, она старательно разыгрывала паиньку, хотя подмывало рвануть от «Северного ветра» с оной же скоростью, благо место людное. Но — не решилась.

Артур с Хасаном уехали вглубь молдавской зоны; Сеня повернул назад к кордону. Но у «Лазурного» они не задержались, покатили дальше. За «Кристаллом» Сеня притормозил.

— Проводи его, Толстый, — велел он негромко.

Паха вылез, извлек из машины громилу и мрачно достал винчестер. Как всегда — непонятно откуда. Выразительно мотнул головой. Громила неохотно углубился в посадку; сосенки, вымахавшие за три десятка лет, поглотили их, заслонив от глаз бронзовой колоннадой стволов.

Вернулся Паха один, с пустыми руками. Буквально через минуту. Спокойно сел рядом с Енотом.

— Все? — осведомился Сеня.

Паха без выражения кивнул.

Сеня нажал на газ. Асфальт, истертый тысячами босых и обутых ног, стелился под колеса; горячий полуденный воздух пел в раскрытых окнах.

— Сеня, — робко спросила Ольша, — а где тот тип?

— Паха его пристрелил, — равнодушно ответил Бисмарк. И взглянул из-под очков на Ольшу. — А что?

Ольша втянула голову в плечи.

Притормозили у «Черноморца». Ольшино сердце замерло — ее очередь? Или решили отпустить?

Нет. Сеня заглушил двигатель и повернулся к ней.

— Сейчас ты пойдешь к себе. Успокоишь Риту, ну, и Глеба с Юрием, если встретишь. Бери все свои вещи и возвращайся. Понятно?

Они все про Ольшу знали. Где живет, друзей и прочее. Ну, конечно, профессионалы… Стоит ли удивляться?

— Зачем? — не надеясь на ответ, спросила она.

Но Сеня с готовностью объяснил:

— Завгородний ночью удрал. В Крым — в Ялту. Мы едем туда же. Немедленно.

«Так-так. Одиссея продолжается».

Ольшу провожали Енот и Паха. Ритки в домике не оказалось, но дверь была не заперта. Ольша вошла; провожатые уселись на лавочку неподалеку от входа. Енот непринужденно плел Пахе какие-то небылицы об Антарктиде.

Она почти уже собралась, когда Енот умолк на полуслове, а спустя секунду в домик ворвалась Ритка.

— Где тебя носит? — без обиняков начала она. — Что за приколы — два дня черте-где непонятно с кем? Я тут с ума схожу… — в голосе Ритки звучало праведное, ничем не прикрытое возмущение.

— Я еду в Ялту, — тихо сказала Ольша.

Ритка вмиг почуяла неладное.

— Кто эти двое, на лавочке? — понизив до предела голос, спросила она.

Ольша промолчала. Не говорить же — инопланетяне?

— Да объясни ты, — не унималась подруга.

— Они обещали меня отпустить.

В стену деликатно постучали, занавеска отодвинулась и в щель просунулась, поблескивая очками, голова Енота.

— Время!

Ольша взяла сумку и, на секунду встретившись взглядом с Риткой, вышла.

Не успели они отойти и тридцати шагов, как из-за домиков показался десяток парней; Глеб и Юра-Панкрат, понятно, сию процессию возглавляли. Этого Ольша и боялась.

— Минуточку…

Еноту и Пахе преградили путь. Кое-кого из «спасательного отряда» Ольша знала — волейболистов с НКИ, Максима Саенко, Боцмана, Вовку Наумова… Внутри что-то оборвалось; двое из созвездия Змееносца просто не умели останавливаться. Язык прилип к гортани, Ольша хотела вмешаться, но навалившееся оцепенение сковало ее, словно смирительная рубашка.

Поправив очки, Енот кивнул Пахе. Тот мрачно достал винчестер. Два негромких выстрела, заглушенных истошным Риткиным криком; с Юры-Панкрата и одного из волейболистов сорвало одинаковые желтые кепки с «кэмелом». Ольша смертельно побледнела; но никто не падал, все продолжали стоять.

Паха наступил ногой на гильзы и спрятал свое оружие. Енот подхватил Ольшину сумку.

Ее друзей почему-то пощадили. До сих пор валили всех неугодных направо и налево, а тут — припугнули, и все. Она никак не могла понять — почему? Не из-за нее же?

Когда Паха двинулся прочь, Ольша заметила, что гильз на асфальте уже не было.

До машины она дошла как в тумане.

4.

— Если тебе что-нибудь нужно — скажи, мы купим.

Сеня небрежно вел машину и говорил с Ольшей; Енот читал свежий «Спорт-экспресс». Паха по обыкновению спал.

Ольша вяло кивнула. Ее спутники были мрачны, как Черное море в бурную зимнюю ночь. За исключением всегда безмятежного Пахи.

После стрельбы по кепкам они ненадолго заскочили в свой коттедж, Енот принес откуда-то две исполинские пиццы, а когда с ними расправились, сразу же стартовали в Ялту. Днем летать команда Бисмарка не решилась, поэтому поехали как все, по дороге. Правда, на редкость быстро, обгоняя даже прилизанные «Мерседесы» с одесскими номерами.

Неприятности начались уже на полпути к основной трассе: слева, уткнувшись смятым капотом в штабель бетонных плит, неловко приткнулась красная машина Артура. Внутри никого не было. Сеня, связавшись с каким-то Сластом, сказал, что Артур тяжело ранен, его унес Хасан на реабилитацию. Автомобиль кто-то повредил. Грешили, конечно, на Завгороднего и его боевиков.

С этой минуты Сеня и Енот сцепили зубы и погрузились в непонятный транс — лишь за Нечаянным к Ольше впервые обратились. А она все еще видела белое, как костюм теннисиста, лицо Юры-Панкрата, уставившегося на ствол пахиного винчестера. Самым парадоксальным было то, что она отказывалась воспринимать эту троицу как врагов, хотя они уже убили нескольких человек — ее, Ольшиных соотечественников. И сопланетников. Наиболее неприятен ей был Паха Толстый. Скала, закрытая книга, запертая наглухо дверь, а ключ выброшен много лет назад неизвестно куда. От него веяло холодом и бездной. Иногда ей казалось, что это вообще не человек, а манипулятор Сени, бездушный и исполнительный. Толстый сделай то, Толстый убери это. Не ест, не разговаривает… Сеня с Енотом выглядели совсем обычно, как сотни и тысячи людей вокруг, если бы не их фокусы. Впрочем, это как раз неудивительно: агент не должен выделяться из толпы, иначе это мертвый агент. Закон, единый для всех планет.

— Ты что, испугалась? — спросил Сеня странно родительским тоном. С заботой, участием, что ли? Сыграть такое не всякий актер сумел бы. Ольша вопросительно уставилась на него.

— А чего вы ждали?

— Не нужно нас бояться. Мы не приносим зла людям.

Ольша зябко поежилась.

— Как же… Я видела.

Положили человек десять, и бровью никто не повел. И это называется «не приносим зла!»

— Если ты имеешь в виду боевиков Завгороднего, то их мы к людям не относим. Поднявший руку на себе подобного заслуживает лишь смерти.

— А полицейские? Они что, тоже не люди?

Сеня усмехнулся:

— Можешь не продолжать. Мол, семьи у них, жены, дети, родители… Я знаю. Но полицейских-то мы не убивали!

Он ловко добыл из-под тонкой джинсовой рубашки знакомый пистолет с набалдашником глушителя. Все-таки прятать оружие они были великие мастера.

— Это биопарализатор. Он не убивает, только обездвиживает на некоторое время. Полицейские около нашего домика давно очухались и, наверное, горюют у обломков своего джипа.

Сеня помолчал.

— Настоящее оружие только у Пахи.

— Этот его винчестер? — спросила Ольша.

Сеня уточнил, вновь делая непроницаемое лицо:

— Если ты имеешь в виду его пушку, то она выглядит под «снайдер», а не под истинный «винчестер».

— Какая разница! — перебила Ольша. — Стреляет что снайдер, что винчестер одинаково — насмерть!

Сеня вновь умолк.

— Послушай, девочка, — сказал он после минутного раздумья. — Ваше общество больно. А когда болезнь вцепится в организм, наступает время скальпеля. Никто не плачет, когда сталь вырезает пораженные ткани. И никто не смеет называть хирурга убийцей.

Ольша в упор глядела на Сеню.

— Ваша хирургия больше смахивает на ампутацию.

— Нет, — Сеня покачал головой. — Ампутация делает человека инвалидом. А если мы пристрелим нескольких подонков, нескольких бандитов и убийц, обществу будет только лучше. Мы не собираемся оздоравливать все ваше общество — тут у вас такая помойка, что, боюсь, уже поздно. Но тем, кого эти уже не ограбят, не убьют, не унизят — им будет лучше.

— Круто, — констатировала Ольша. — Вселенские судьи. Но вас сюда никто не звал, между прочим, на нашу помойку.

Сеня поморщился:

— Только не говори, что мы не имеем права, и так далее. Имеем. Уничтожать тех, кто строит свое благополучие за счет других, считается долгом. Это закон всего космоса. Поэтому мы и впредь будем их уничтожать.

В голосе Сени не было злости, и это Ольша сочла главным. В чем-то он был, пожалуй, даже прав.

— А остальные? Если у вас на пути случайно встанет совершенно посторонний человек? Как мои друзья час назад?

Сеня пожал плечами:

— Сегодня ты уже могла воочию убедиться в нашей реакции на подобную ситуацию. Припугнем… В крайнем случае, — он потряс парализатором, — это. Малоприятно, конечно, зато никакого ущерба. Гарантия.

Теперь задумалась Ольша. Ловко это у вас получается, господа хирурги! Но с другой стороны, эта шваль, эти молодчики с тупыми взглядами, но с тугими мускулами получают как раз то, чего заслуживают. Диалог ведется на их языке, и пусть, черт возьми, они хоть раз, хоть перед смертью узнают, каково приходится их жертвам.

Если только Сеня не врет.

Но Ольше казалось, что он говорит правду.

— Скажи, понизив голос, спросила она. — А почему Паха не ест и не разговаривает?

Позади деликатно захихикал Енот, шелестя газетой. Сеня тоже усмехнулся:

— Разговаривать он не может, потому что он не человек. Ну а питается он по-своему.

— Не человек? — спросила Ольша с недоумением. — Неужели робот?

— Нет. Колония кристаллических микроорганизмов, дружественных нам. Точнее крохотная часть колонии. Они удерживают форму, подобную человеку, сохраняют видимость одежды, стреляют из «снайдера», но на самом деле все это, вплоть до пули, вылетающей из ствола, плоть. Они могут принять вид чего угодно — хоть куста, хоть автомобиля. Когда придет время, эта часть сольется с остальной колонией. Здесь Паха всего лишь посол. Как и Хасан, кстати.

Вот они, ответы, разгадка многих тайн и нелепиц. Неуязвимость для пуль, переодевание в рекордные сроки, неведомо откуда возникающий винчестер. Или, как его там — снайдер…

Сеня обогнал колону румынских грузовиков и вновь повернулся к Ольше, в глазах которой застыл вполне закономерный вопрос.

— Ну, а мы с Енотом — обыкновенные люди. Правда, разных рас. И для нас, как и для тебя, огнестрельное оружие смертельно.

— Люди? Из созвездия Змееносца?

— Я — да, Енот — со звезды, которая имеет пока только номер в ваших астрономических каталогах. С Земли ее не видно. Это в созвездии Рыб.

— Со звезды?

— С одной из планет, конечно, — фыркнул Сеня. — Так говорят только, что со звезды. Когда ты говоришь, что ты с Украины, это не значит ведь, что ты живешь и в Киеве, и во Львове, и в Донецке?

Ольша вздохнула. Почему-то она воспринимала это как должное — словно друзья-иностранцы рассказывают о своей далекой Америке. Все равно ведь глупая девчонка там никогда не была и не будет, и не отличит правду от заурядных баек.

— Что же вас сюда привело?

— На Землю? Или в Коблево?

— На Землю.

Сеня пожал плечами:

— За всеми населенными планетами ведется наблюдение. Вы не исключение.

— И везде вы занимаетесь подобной… хирургией?

Сеня с уважением взглянул ни нее — совершенно непонятно почему, словно она сама дошла до некоей скрытой истины.

— Нет. Только там, где приходится вмешиваться.

— Разве у нас что-нибудь не так? — поинтересовалась Ольша с ревностью в голосе.

— Да все у вас не так! — раздраженно стукнул по баранке Сеня. — Вы стали опасны. Природу губите, себя не щадите… А оружия сколько накопили — это ж рехнуться можно! И это притом, что треть населения голодает, а еще треть едва сводит концы с концами.

Ольша жадно слушала. Наверное, она была первой из землян, кто слушал мнение о себе со стороны.

— И ведь вместе с тем удивительно способная раса! За каких-то шесть тысяч лет подняться из грязи, из дикости в космос. Но в то же время во многом так и остаться в грязи. Ваши ученые на ощупь, по наитию постигли то, до чего нам пришлось доходить столетиями, набивая без счета шишек. Мы уже устали вам поражаться. Вы начисто убили в себе экстрасенсорику — средние века, инквизиция — и тем не менее сплошь и рядом ставите наших специалистов в тупик.

Сеня умолк. Но Ольше было мало.

— Что же заставило вас вмешаться?

Сеня, не отрываясь, глядел на дорогу. Миновали Половинки — до Николаева оставалось минут десять езды.

— Погибло два наших агента. В Коблево. Двенадцать дней назад. Как раз когда «сторож» находился в тени вашего метеоспутника, в течение всего полутора минут.

— Завгородний?

— Не лично, конечно. Но, похоже, он за этим стоит.

— А кто он? Тоже ваш? Из созвездия?

Сеня снова глянул на нее с уважением.

— Догадалась? Молодец. Нет, он не имеет отношения к нашей службе. Земля, безусловно, заинтересует любую высокоразвитую цивилизацию. Похоже, мы столкнулись с конкурентами, о которых до сих пор не подозревали. Причем, ребятам пальца в рот не клади. И уступить мы не можем просто так, и на рожон не полезешь… Иди-знай, кто они? А нам объявили войну, пока тихую: «сторожа» сковырнули, Артура пытались устранить. Короче — незавидное положение.

— Значит, Завгородний не землянин?

— Наверное. Хотя, может и землянин. Его могли завербовать.

— А почему вы решили, что он имеет отношение к смерти ваших агентов?

Сеня покосился на Енота.

— У одного из них сработал аварийный прибор для фиксации изображений. Вроде фотоаппарата, только миниатюрный. На последнем снимке Завгородний и один из его громил. За секунду до смерти.

Сеня тяжело вздохнул.

— Он был соотечественником Енота. Они готовились в одном центре…

Некоторое время слышался только шелест покрышек по асфальту, сильно сдобренному гудроном.

«Почему они мне все это рассказывают? — подумала Ольша и сама же себе ответила: — А чего им бояться? Мне и стукнуть-то некуда. Але, это управа безпеки? Тринадцатый отдел по борьбе с нечистой силой? У меня тут инопланетяне-разведчики. Люди — две штуки и колония кристаллических микроорганизмов — одна штука… Заикнешься ведь — в психушку упекут. Мне даже Ритка, лучшая подруга — и та не поверит. Отец — не поверит. Не тащить же с собой Паху с винчестером в качестве доказательства?»

Прерывая ее мысли замигал тревожный красный огонек на пульте. Сама собой выскочила короткая трубочка антенны и зазвучала незнакомая речь. Сеня ответил на том же языке. Наверное, это был его родной язык. Ольша никогда не слышала ничего подобного.

Уже через минуту Сеня, не прекращая слушать, свернул с трассы и поехал пыльным проселком вдоль куцей полоски не то высокого кустарника, не то деревьев-недорослей.

Голос не умолкал ни на секунду; было в нем что-то от скороговорки темпераментного футбольного комментатора-итальянца. Непременно итальянца — никто так не захлебывается, не глотает окончаний и не тараторит, пытаясь спрессовать информацию, как горячие жители Аппенинского сапога.

Вскоре Сеня остановил машину. Антенна втянулась в приборную доску, голос умолк. Енот распахнул дверцу, выбрался и немедленно полез в багажник. Паха помогал ему доставать содержимое — несколько небольших чемоданчиков, два ящика вина да Ольшину сумку. Сеня опустошал бардачок.

— Что случилось-то? — спросила Ольша на всякий случай.

Сеня выгреб стопку тысячегривенных банкнот толщиной с кирпич, в карман даже не лезла. Еще две таких же он отдал Еноту.

— Ищут нас, — просветил он. — Полиция, отдел по борьбе с терроризмом. Машину срисовали, надо сменить.

«Ага, — догадалась Ольша. — Эту бросят, а на шоссе кого-нибудь тормознут. Убить не убьют, наверное, но оставят посреди дороги с разинутыми ртами, это точно».

Но, поразмыслив, решила: нет. Не станут они этого делать. Нельзя, добытая таким образом машина очень быстро станет «горячей», ибо пострадавшие немедленно сообщат в полицию. А Сене энд компании подобная реклама ни к чему. Как они умудрятся выкрутиться, Ольша даже не представляла.

Тем временем Енот с Пахой отнесли немногочисленные пожитки метров на двадцать в сторону.

— Пошли, — сказал Сеня. В руках его чернел предмет, напоминавший пульт дистанционки от видика.

Отошли к вещам; Паха уселся на ящики, Енот, скрестив руки на груди, приготовился наблюдать. Сеня открыл капот, покопался внутри и извлек черный плоский ящичек размером с дипломат. На верхней его плоскости красноречиво скалился череп с костями.

Сеня присоединился к остальным, бережно водрузив ящичек на чемоданы. Ольша нервно переминалась с ноги на ногу. Наконец на машину был направлен пульт и надавлена одна из кнопок. Сначала ничего не менялось. Потом послышался негромкий хруст и корпус «Северного ветра» стал медленно сминаться, словно его со всех сторон сдавливал гигантский пресс. Металл обшивки пошел складками, машина сворачивалась в ком, в округлый морщинистый ком, быстро уменьшаясь в размерах, словно проваливалась внутрь себя. Последними скукожились покрышки колес.

Минут через десять все было кончено: вместо машины на укатанной дороге покоился изъеденный каньонами извилистых впадинок шарик, похожий на грецкий орех, только покрупнее. Раза в два. Пульт тихонько пискнул и высветил неяркий в свете дня красный огонек.

Спустя какое-то время пульт пискнул вторично и огонек изменил цвет на зеленый.

Енот немедленно подобрал шарик и присел у одного из чемоданов. Ольша вытянула шею, вглядываясь: в чемодане в специальных нишах таких шариков насчитывалось больше десятка.

— Что возьмем? — спросил Енот, оглянувшись на Бисмарка.

— Ммм… «Оксо», пожалуй.

Енот вынул другой шарик, неотличимый от прежнего, и отнес его на дорогу, закрыв предварительно чемодан.

Все повторилось в обратном порядке: шарик распух и превратился в новенький, сверкающий лаком автомобиль. Другой модели. Цвета «мокрый асфальт».

Писк, красный огонек.

Ольша завороженно шагнула к этому четырехколесному диву.

— Куда! — схватил ее за локти Енот. — Спятила, что ли? Там же излучение!

Ольша вздрогнула.

— А здесь?

— Здесь экран… — пояснил Енот.

Вскоре на пульте зазеленел веселый разрешающий огонек. Енот сразу схватился за чемоданы, Паха — за ящики. Сеня взял «дипломат» с черепом и откинул крышку капота. Ольша подошла и глянула: никакого двигателя там не было. И в помине. Пустота, словно у старорежимного «Запорожца». Но двигатель не мог располагаться и сзади, как у того же «Запорожца», — Енот с Пахой как раз грузили пожитки в багажник.

А Сеня ловко закрепил «дипломат» в специальных зажимах и подсоединил единственный разъем. Черная вязь проводков терялась в недрах корпуса.

«Эта коробка, небось, и есть двигатель», — решила Ольша. Паха с Енотом уже уселись внутрь.

Земля рядом с новорожденной машиной была теплой, Ольша чувствовала это даже сквозь пластмассовые подошвы туфелек-мыльниц.

— Прошу, — пригласил Сеня, распахивая дверцу. Ольша не без удовольствия уселась: машина ей нравилась и вселяла какой-то смутный восторг. Казалось, под искрящимся металлом дремлет тугая, но покорная водителю мощь.

Сеня взялся за руль, приборы ожили, «Оксо» едва ощутимо завибрировал и приподнялся над почвой, одновременно разворачиваясь. А потом земля разом провалилась вниз, и в кабину ворвалось неистовое солнце — до сих пор они стояли в жиденькой тени. Они уходили в неощутимую голубизну неба, оставляя под собой и проселок, и асфальтовую трассу, и близкий уже Николаев.

Сеня брал курс на Крым, на Ялту. Наверное, он спешил.

— Скажи, — обратилась к нему Ольша, — а что значит «Оксо»?

Сеня, оставив руль, зевнул, прикрываясь ладонью. За него ответил Енот:

— Птица такая. Вроде орла.

5.

Горы околдовывали: сплошь покрытые лесом они напоминали уснувших ежей. С высоты на них можно было глядеть бесконечно. Впрочем, «Оксо» летел совсем низко. Внизу причудливым серпантином вилась ниточка дороги.

Сеня выбрал момент, когда на коротком участке, зажатом между двумя крутыми поворотами, не оказалось ни одной машины, снизился, сел и как ни в чем не бывало покатил к Ялте. При этом он очень ловко поднырнул под троллейбусные провода, царапнув днищем о макушки кипарисов. Гурзуф и Медведь-гора уже лежали позади, вскоре проехали ботанический сад и Массандру с ее новыми многоэтажками. Впереди раскинулась Ялта — шумная многоцветная Мекка курортников-толстосумов. О здешней дороговизне ходили легенды, но Ольша не смущалась: хирурги-разведчики явно не испытывали недостатка в средствах. Так что, глядишь, еще и удастся кутнуть на халяву.

Город встретил их пестрыми нарядами тысяч отдыхающих, скупо разбавленных деловитыми аборигенами. Сеня уверенно обогнул автовокзал и повел машину по Киевской, словно бывал здесь сотни раз. Енот лениво пялился в окно.

— Да-а-а… — протянул он многозначительно.

Перед площадью Сеня свернул направо и проскочил бывшую улицу Маркса, ныне Платановую, потом вырулил на Садовую, проехал под канаткой, мимо собора Александра Невского, и почти сразу снова свернул направо, на улицу Манагарова. «Оксо» шел в гору легко, без надрыва.

Они остановились у серой девятиэтажки времен горбачевской перестройки. Рядом возвышалась еще одна. Дорога, извиваясь, уходила вверх, взбираясь по склону горы. На следующем «витке» она проходила уже на уровне четвертого этажа. У единственного подъезда стояла пара «жигулей» и одна иномарка. Ольше показалось, что она тоже гианская (надо же, запомнила!). Чувствовался некий единый стиль, неповторимый и своеобразный — и в «Северном ветре», и в машине Артура, ныне разбитой, и в «Оксо», и в этой, цветом походившей на перезрелый лимон.

— Ага, Хасан уже тут, — с удовлетворением заметил Сеня. — Прекрасно.

Ольша вышла и сладко потянулась, — тело жаждало движения. Захлопнула дверцу с видимым сожалением и погладила «Оксо» по выпуклой крыше. Идеально ровная поверхность приятно холодила руку.

— Да, замечательные у вас тачки! И что радует, при случае легко помещаются в чемодан. По нескольку штук.

Сеня серьезно кивнул:

— Мне тоже нравятся. У вас, увы, эмбриомеханика еще только зарождается как наука. Полагаю, вы быстро нас обставите, если только не передеретесь к тому времени.

Вошли в подъезд.

— Какая квартира? — спросил Енот деловито.

— Шестнадцатая. Это на четвертом.

Гудящий и скрежещущий лифт вознес их на нужный этаж. Квартира была трехкомнатная.

Их встретил высокий голубоглазый блондин — вылитый швед в представлении среднего обывателя. Первый из ЭТИХ, увиденный без очков с самого начала.

— До нэзи…

Он осекся, увидев Ольшу, и заговорил по-русски:

— Добрый день.

Сеня и Енот обменялись с ним хитрым, с зацепом, рукопожатием, Паха сдержанно кивнул и сразу ушел в комнату. В щель Ольша углядела валяющегося на диване Хасана.

«Швед» с ходу принялся докладывать, не дожидаясь пока Сеня начнет его теребить.

— Клиент осел в гостинице «Ореанда», это недалеко, на набережной. Прибыл в девять утра.

— Чем занимался?

— Сидел в кабаке и клеился ко всем девицам напропалую. Не без успеха, должен заметить.

«Конечно, с такими бабками… Шампанского извел, поди, не один ящик…» — подумала Ольша. Впрочем, одних только денег лично ей всегда было мало. Даже под шампанское.

Сеня вздохнул.

— Как здесь вообще?

«Швед» улыбнулся:

— Как у нас на Саните. Но в целом спокойно.

Паха с Хасаном тем временем спустились за вещами. Сеня представил голубоглазого:

— Ольша, это наш человек, зовут Римас. О тебе он все знает.

«Так уж и все», — фыркнула про себя Ольша.

«Швед», косивший под прибалта, с достоинством кивнул.

— Вот твоя комната, — продолжал Сеня, распахивая одну из дверей. — Напоминаю: если что-нибудь понадобится, тут же говори.

Паха, неслышно возникший за спинами, поставил ее сумку у кровати и вышел.

Комната Ольше понравилась. Небольшая, уютная, вся завешенная коврами, толстыми, как пуховое одеяло. Обширная, на вид весьма соблазнительная кровать в углу. Огромное зеркало. Окно, выходящее как раз на склон — за стеклом величаво покачивались зеленые лапищи кипариса.

Пока Ольша устраивалась, в соседней комнате совещались. Из-за полуоткрытой двери отчетливо доносился густой голос Римаса.

— …дважды проявлялся один фрукт по имени Сергей Затока. Кто такой — неясно. Трется среди серферов у Фороса, там какой-то волногон в прошлом году запустили, они туда и сползлись со всего побережья. Приехал с дружком на «Полосе» зеленого цвета.

— С Завгородним встречался? — Сенин голос.

— В первый раз — нет, не застал. Отсиделся в подвальчике, знаешь, рядом с канаткой, в проулке? Внизу?

— Знаю.

— Потом снова в «Ореанду» сунулся. К этому моменту Завгородний уже основательно надрался. Затока получил дипломат и тут же уехал. Содержимое — все, что угодно, кроме металлических предметов. Полагаю, деньги.

— Куда он делся дальше?

— Вернулся к Форосу. За ним Кейси присматривает.

— Хорошо. Сегодня ничего не предпринимаем. Сходим в ресторан, развеемся. Вина тут неплохие, говорят, — Сеня чем-то звякал все время, должно быть ключами.

«Интересно, меня возьмут?» — подумала Ольша. Хотелось бы. Ялта, лето, ресторан…

Ее взяли. Ужин вышел на славу — уютный зал, ненавязчивый тапер на крохотной сцене, потрясающая кухня. Сеня, Енот и Римас устроили форменную дегустацию: заказали все двадцать шесть сортов вин, имевшихся в ресторанчике. Кажется, Сеня с Енотом всерьез интересовались виноделием — официанта они просто запытали узкоспециальными вопросами. Тот вскоре прослезился и довольно дешево выкатил пыльную бутылку «Алеатико Партенит» тридцать какого-то года из личных запасов.

— Запомните, господа, это вино не делают уже полвека…

Ольша по очереди танцевала со всеми; наконец она поняла, почему Енот не снимает темных очков — у него были совершенно нечеловеческие глаза. Темно-пурпурного цвета, больше, чем у землян и вдобавок необычного разреза. Щелевидные, как у кошки, зрачки, но не вертикальные, а чуть наклонные, как буква V. Увидев это, Ольша вздрогнула, и снова надела на Енота его зеркалки. Как она осмелилась их снять, и сама не поняла. Танец, наверное, сблизил. Енот не противился, только поправил прическу, скрывающую уши.

Без очков он выглядел чужим, но не отталкивающим, в облике его чувствовалась своя неповторимая гармония.

Танцевал он лучше всех — спустя полчаса Ольша и Енот сбацали такой рок-н-ролл, что за остальными столиками дружно зааплодировали, подвыпившая парочка в углу зала все хваталась за видеокамеру, хотя, что они там наснимали в полумраке, Ольша не понимала, а кто-то даже прислал бутылку новосветовского брюта.

К полуночи все заметно захмелели — дегустация выдалась обильная, да и реликтовое вино оказалось на редкость коварным. Ольша смутно запомнила обратную дорогу. За руль сел, кажется, Римас, но сразу же, вроде бы, задремал, сунув руки в карманы.

Утром ее разбудил Сеня.

— Едем на пляж, — сообщил он. — Не забудь купальник.

Ольша заметила, что голова, несмотря на вчерашнее, удивительно ясная.

На кухне шкворчала исполинская яичница — ребята-хирурги с удивительным спокойствием меняли изысканность ресторанов на домашнюю холостяцкую неприхотливость. Ольшу к стряпне они не привлекали, видимо из принципа. А может, и еще почему-то.

Людные городские пляжи их не интересовали. Сеня гнал «Оксо» на юго-запад, вдоль побережья. Дорога петляла, как напуганный муравей. Зелень, скалы, море — все это сменялось с калейдоскопической быстротой. Ухоженные ряды виноградников, свечки кипарисов, серые башенки Ласточкиного Гнезда… Ливадия, Гаспра, Мисхор, Алупка, Симеиз…

Сеня притормозил, когда взгляду открылась совершенно необычная для южного Крыма картина: прямая береговая линия. Желтоватый песок устилал длинный, добрых два километра, пляж. Горы величаво застыли в отдалении. Несмотря на достаточно спокойное море на берег обрушивались крутые метровые волны; темная синь воды цвела белопенными барашками. И стоял нескончаемый гул — это пело море, как пело оно уже миллионы лет. Каждая волна имела свой голос, вела свою партию в извечном концерте природы.

Машину они оставили прямо на обочине. Ольша справедливо решила, что украсть ее, скорее всего, непросто. И свинтить что-нибудь типа зеркальца — тоже. Гвардия Сени, во всяком случае, нимало не беспокоилась, оставляя «Оксо» у трассы.

На бесконечной ленте пляжа группками загорали люди. Свободного места хватило бы, чтобы разместить еще не одну сотню курортников. Наверное, сюда могли добраться лишь те, кто имел собственные колеса. И деньги на бензин. Или друзей с колесами и деньгами на бензин. Вдоль пляжа тянулась пыльная дорога, там и сям торчали, как грибы-дождевики, зачехленные автомобили. Ольша знала, что на Южный берег частный транспорт из-за пределов Крыма не пускали уже лет восемь. Сеня объяснил, когда менял номерные знаки на «Оксо».

Почти никто не купался, зато на гребне волны скользили несколько серферов, окутанные радужным ореолом брызг и клочьями пены. Зеваки на берегу подбадривали их нестройными криками и разбойничьим свистом, но вероятно — зря, потому что море шумело громче.

Едва они ступили на желтый, как масло, явно привозной песок, Сеню окликнул стройный мускулистый парень в пестрых плавках и темных очках. Казалось, он только-только слез с доски и сияющие в лучах солнца брызги так и остались у него на плавках.

«Их человек», — немедленно решила Ольша и не ошиблась. Звали его Кейси.

Не прошло и пяти минут как Ольша, Сеня, Римас, Енот и Кейси в компании десятка серферов и их подружек — просоленных, загорелых до синеватого блеска парней и девушек — уже хохотали, общались, пили коблевский мускат и пиво, которого Енот принес целую сумку, купались, играли в волейбол, обсуждали какие-то внутренние, малопонятные посторонним серферовские проблемы — одним словом, вели себя как любая нормальная молодежная компания на пляже. Ольша плюнула на все земные и космические неприятности и откровенно развлекалась, тем более, что за ней немедленно стали ухаживать сразу трое аборигенов. Постепенно тусовка росла и ширилась, подходили новые люди, все больше с портвейном; то и дело кто-нибудь хватал ярко раскрашенную пластиковую доску, бежал к морю и скользил на виду у всех вдоль пляжа. Асы демонстрировали прыжки. Народ радовался с берега. Ольшу пытались научить держаться на доске — в результате она раз пятнадцать сверзилась в воду и нахохоталась на несколько лет вперед. Потом их вызвали на состязание соседи, расположившиеся в полумиле левее. На макушке волны состоялось такое представление, что Ольша на час с небольшим забыла кто она и где она. К этому времени ветер с моря окреп, и волны выросли еще на полметра, что серферов весьма обрадовало. Проигравших выявить не удалось, посему дело спрыснули очередной дозой пива.

Приближался вечер, когда Кейси и Римас обратили внимание Сени на светловолосого парня с доской в руках. Он шел, увязая в песке, со стороны Фороса.

— Это дружок Сергея Затоки, — шепнул Римас.

Сеня неторопливо и словно бы даже нехотя обернулся. Ольша, сидевшая так близко, что расслышала слова Римаса, тоже.

Енот встал и вразвалку пошел навстречу. Смуглая кожа, драные джинсы, усохшие от долгой и тяжелой жизни до шорт с бахромой внизу, и длинная, скрывающая уши шевелюра делали его похожим на завсегдатая дикого пляжа.

Увидев его, незнакомец с доской замер.

— Эй, Куня! — крикнул кто-то. — Где тебя носило весь день? Мы чуть понизовским не продули!

Тот, кого назвали Куней, настороженно попятился, потом стал бочком отступать к морю. Сеня вскочил, Енот прибавил шагу, а справа, от дороги, появился Паха, успешно скрывавшийся с самого утра.

Куня со всех ног кинулся к прибою, плашмя рухнул на-доску и что есть духу погреб от берега. Енот, затормозивший у самой кромки мокрого песка, обернулся к Пахе.

— Корса-а отра-а! — крикнул он протяжно.

Беглец отгреб уже метров на сорок.

Паха метнул Еноту что-то вроде короткой трости.

— Быстрее! — тихо процедил Сеня, косясь то на Енота, то на Куню. Тот уже успел встать на доску и невероятно быстро заскользил прочь, в сторону Симеиза и Ялты.

«Трость» в руках Енота раскрылась на манер веера, превратившись в незамкнутый диск-полубублик. Не хватало сектора градусов в сорок-сорок пять. Енот швырнул его плашмя под ноги; раскрытый веер странным образом завис в двадцати сантиметрах над мокрым песком. Под весом Енота он просел еще сантиметров на пять.

Серферы со всего пляжа давно уже стояли на ногах, превратившись в зрителей. Встала и Ольша. Римас и Кейси, ни во что не вмешиваясь, застыли поодаль.

Енот, являя собой нечто среднее между серфером и скейтбордером, несся над волнами. Пенные макушки хлестали веер, рассыпаясь светлыми брызгами, отчего он плясал под ступнями Енота, словно норовистый конь.

— Ч-черт! — тихо ругнулся Римас. Ольша перехватила его взгляд — вдали стоял человек с видеокамерой и снимал погоню на пленку. Наверняка с самого ее начала. Секундой позже его заметил и Сеня, и пронзительно свистнул.

Человек с камерой прекратил съемку и кинулся наутек. Сеня, Паха и Енот, заскользивший наперерез к берегу (видимо, камера была важнее сбежавшего Куни), попытались догнать его, но тщетно: невдалеке стояла зеленая «Полоса», машина, как известно, мощная и быстроходная. Человек с камерой молниеносно прыгнул за руль и был таков. Благополучно удравшего Куню вместе с доской он подобрал спустя пару минут у всех на виду.

Лица у Сени и Енота стали непроницаемыми (у Пахи оно другим не бывало). Компания серферов как-то вдруг сразу вытянулась полукольцом, медленно надвигаясь.

— Что вы с ними не поделили, ребята? — не без угрозы прозвучал первый вопрос.

Первый и последний. Других не возникло. Паха мрачно достал винчестер. Хруст затвора имел свойство мгновенно отрезвлять.

Сеня взял Ольшу за руку, Енот подхватил одежду и опустевшие сумки. Ни на Римаса, ни на Кейси никто даже не глянул, видимо им незачем было раскрываться.

Ольша обернулась и беспомощно глянула на загорелую пеструю толпу. Так и не удалось стать частью ее. А хотелось.

Еще издали стало заметно, что «Оксо» изуродован до неузнаваемости. Стекла и фары, правда, лишь покрылись мелкой сетью трещин, но уцелели, зато по корпусу словно кувалдами молотили. И шины изрезали в клочья.

— Так! Замечательно… — процедил Сеня. — Минут на двадцать, не меньше. Теперь их точно не догнать.

Спешить хирурги сразу перестали. Вообще, даже совершив ошибку, Сеня с Енотом никогда не злились и не сетовали. Старались исправить по возможности быстрее и прилагали к этому все силы.

Увечную дверцу совместными усилиями удалось немного приоткрыть, вернее приподнять. Внутрь просочился Паха, сделавшись плоским, как доска. Он тронул что-то на пульте и поспешно покинул машину.

Раненая «Оксо» ожила. Мутными пленками «потекли» стекла, с покрышек лохмотьями начала отваливаться поврежденная резина, захрустел, выпрямляясь, металл. Вмятины пропадали. Автомобиль восстанавливался на глазах.

— Что это Паха там сотворил? — буднично спросила Ольша. Удивление на этот раз не пришло.

Сеня пояснил:

— Задействовал программу машинной регенерации…

Вот так. Машинная регенерация. Будто у ящерицы: оттоптали хвост, да и хрен с ним. Новый вырастет.

Ольша вздохнула. Ведь на самом деле перед ней стояла воплощенная смерть всех станций техобслуживания. В виде кнопки на панели управления и какой-нибудь крохотной коробочки в недрах инопланетного автомобиля.

Сеня не ошибся со временем: спустя двадцать две минуты «Оксо» вновь стал как новенький.

— Поехали…

Невзирая на кажущееся спокойствие и невозмутимость, настроение у хирургов было на редкость отвратительное.

— Скажи, Сеня, — спросила Ольша, глядя прямо в его очки, — почему из «ореха» машина вырастает целиком за десять минут, а регенерирует вдвое медленнее?

Сеня помолчал, потом буркнул:

— Это к Еноту. Он спец…

— Программы разные, — вздохнул Енот. Наверное, он не мог взять в толк, как можно не знать таких простых вещей. — Разный уровень сложности: или расти по готовой программе с форсажерами, или отслеживать повреждения и заново создавать программу. Да и энергии на регенерацию раз в семь больше уходит…

Ольша вздохнула. Эмбриомеханика… Слово какое-то неживое.

Зеленую «Полосу» по дороге они так и не нагнали. Что, собственно и ожидалось.

В Ялту въехали уже затемно. Ночное небо атаковали мириады огней по всему побережью, тьма висела только сверху, над горами, а в городе потоки электрического света захлестывали каждую улицу.

— К «Ореанде»? — спросил Енот. Сеня кивнул.

«Оксо» свернул на улицу Гоголя и покатил вдоль канала, куда люди упрятали шуструю горную речушку Учансу.

Они припарковались на стоянке между «Фордом-Венера» и низенькой пальмой у тротуара. Пальма очень походила на детскую игрушку.

— Толстый! Проверь номер и ресторан. Потом возвращайся.

Ольше Сенин приказ напомнил школьные задачки по программированию. «Взять шар из полосатой урны…»

Паха безмолвно ушел к шикарному порталу, по пути «переодевшись» в денди-стилягу, вплоть до хризантемы в петлице. Швейцар в дверях поклонился ему словно арабскому шейху, набитому нефтедолларами. Ольша хихикнула: если Паха сотворил кредитку из собственной ткани, швейцар останется в дураках, ибо Паха тканями не разбрасывался, даже гильзы после пальбы втягивал в себя.

Вернулся он очень быстро. Покачал головой — мол, нет нигде.

Енот тронул машину. Эмоции они с Сеней сдерживали.

Площадку перед домом на Манагарова освещал старинный фонарь на металлическом столбе а-ля Лондон, девятнадцатый век. Только не газовый, а электрический. И яркий, словно галогенная фара.

Едва они покинули «Оксо», не успев даже опустить двери, сбоку, из-за деревьев, кто-то прокричал:

— Руки! Вы окружены. Стреляем без…

— Фонарь! — шепнул Сеня. Паха мрачно достал винчестер. Тихое «пок!» вместо обычного «ду-дут!» утонуло в грохоте трех выстрелов из огнестрелки. Фонарь брызнул осколками матового стекла, и сразу навалилась полутьма, едва рассеиваемая светом в нескольких окнах.

Ольшу мгновенно и бережно уложили на асфальт. «Не шевелись», — прошептала ей на ухо смутная тень голосом Сени и исчезла. Словно по волшебству. Только что была рядом, а в следующую секунду уже никого не осталось.

«Пок, пок», — раздалось справа. Потом глухо и очень громко заговорили земные пистолеты. Шум драки, ругательства (тоже земные), и вдруг — тишина. Долго-долго. Еще шум драки, и снова тишина. На этот раз насовсем.

Голову от асфальта Ольша еще долго не решалась оторвать. Наконец, осмелилась, подняла и увидела торопливо идущих от соседней девятиэтажки Сеню и Енота. С другой стороны приближался Паха.

Сеня поставил ее на ноги, словно весила она не больше плюшевого медведя. Потянулся к своим очкам, поправил. Два зеркальца отражали испуганную Ольшу.

— Кто это был?

Сеня вздохнул:

— Поехали… Не бойся, все уже в порядке.

«Оксо» так и стоял с поднятыми дверьми и сейчас очень напоминал птицу, воздевшую на взлете крылья.

Ольша подумала, что дела у хирургов неожиданно усложнились. Наркоз перестал действовать и пациент опасно зашевелился.

Ночевали они в гостинице «Южная» напротив морвокзала.

6.

Утром Сеня с Енотом получили по связи взбучку и выглядели соответственно. Заказали завтрак прямо в номер (Ольше, живущей в одноместном за стеной — тоже) и безрадостно поглощали «Пино Гри Ай-Даниль», купленный в вестибюле.

Часам к десяти явился Хасан. Если он и сообщил нечто новое, он прибег к чему-то иному, нежели речь. Сеня с Енотом сразу оживились, допили «Пино Гри» и велели Ольше собираться «гулять на набережной».

Паха с Хасаном тут же удалились. Минут через пять спустились и они втроем. На этот раз Сеня решил пешком, да и ходьбы-то до набережной было всего около минуты.

Едва они показались из вестибюля, невесть откуда появился полицейский из отдела регулировки движения. Пришлось задержаться. Ольша заметила, что Енот втихомолку взялся за парализатор. Вряд ли это предвещало что-либо хорошее.

— Простите, господа, не вам ли принадлежит во-он та машина, хэтчбек, темно-серого цвета?

Сеня, сохраняя каменное лицо, согласился:

— Да, это моя машина.

— Прекрасная модель! Как, кстати, называется? Что-то не припомню такой, хотя регулярно просматриваю европейские, американские и японские каталоги.

— «Кондор Кордильера», — без запинки ответил Сеня. — Мне тоже очень нравится.

Ольша еле сдержала улыбку. Ведь «Оксо» действительно был птицей «вроде орла».

— Первый раз слышу! Чья сборка?

— Южноамериканская. Перу. Дочернее предприятие австралийской фирмы «Бас-роллс». Экзотика, знаете ли… А что не так, офицер? Страховка…

— Видите ли, — перебил полис, — вчера эту машину, сильно поврежденную, видели недалеко от Фороса…

Сеня очень натурально рассмеялся:

— Что вы! Моя в полном порядке, можете взглянуть, — он приглашающе повел рукой.

Енот предупредительно придержал Ольшу за локоть.

— Стой на месте… он сам разберется.

«Не сомневаюсь», — мысленно фыркнула Ольша.

Полицейский некоторое время бродил подле «Оксо», взирая на нее то с одной стороны, то с другой, потом долго пялился в бумаги, слушая объяснения Сени, и, козырнув напоследок, величаво удалился.

— Болван, — констатировал Сеня, вернувшись. — Однако, оперативно работают, этого не отнимешь. Хорошо, что вчера номера сменить не поленились…

Ольша покачала головой, глядя на Сеню: «не поленились»! Да там всего-то и делов, что нажать кнопку на пульте. Точнее, несколько: набрать на компе команду и ввести данные. Вот шланги!

Енот вздохнул:

— Ладно, потопали…

Свернули направо. Сеня мельком глянул на вывеску с многообещающей надписью «Таверна» и твердо направился мимо. На набережную они попали, миновав гостиницу «Крым», дом моряка и крохотный чуть выгнутый мостик с ажурными зелеными перилами. Перед памятником Ленину трюкачила пацанва на скейтах. Позади Ленина синел щедро сдобренный медным купоросом бассейн; казалось, что вождь большевиков только что вынырнул и взошел на гранитный пьедестал, потому что сам памятник весь был покрыт зеленоватым налетом. Время никого не щадило. Убирать Ленина, похоже, никто не собирался.

«И правильно, — решила Ольша. — Пусть себе стоит. Мешает он, что ли? В конце концов, он тоже история. Я вот даже не помню имени последнего русского царя. Не то Николай, не то Александр, не то второй, не то третий — вовек не вспомнить. Может, и знала бы, не смети мятежный октябрь всех героев прошлого с постаментов».

Море синело слева неподдельной (некупоросной) краской. Набережная кишела гуляющими, торговцами, фотографами, попрошайками, лотошниками… Глаз ловил беспрерывное движение. Пальмы, ели и кипарисы шелестели о чем-то своем, растительном. Надувные куклы и звери фотографов ярчайшими кляксами пестрели на фоне серого асфальта, размягченного неистовым ялтинским солнцем. Громадный, сверкающий белизной лайнер являл взору необъятный, в оспинах иллюминаторов, бок.

Чуть дальше расположились художники, оккупировав все лавочки. Похоже, проходила какая-то выставка. Вдалеке кто-то гнусно орал под гитару, зеваки ошибочно принимали эти немилосердные вопли за пение. Поглазеть на выставку решили попозже и свернули в «Штурман». Там подавали двенадцать сортов мороженного. Ольша наугад заказала три. Енот не сводил глаз (точнее очков) со входа. Удивительно, но Сеня с Енотом не стали пить — обыкновенно они не упускали случая попробовать что-нибудь им еще незнакомое.

— Помнится, за «русалкой» пивная была, «Парус», — вздохнул Сеня мечтательно. — Бармен сидел еще такой пузатый… не помню, как звали. Жонглер, ей-богу, бокалы так у него и порхали… В девяностом, кажется…

Ольша в девяностом еще в школу бегала. Бантики, фартучек белый. И — уже сережки, предмет особой гордости.

После «Штурмана» спустились в подвальчик, похожий на подземелья рыцарского замка. Внутри прятались два крохотных зала. Енот с порога вслушался в музыку.

— Здорово, — прошептал он. — Что это?

— «Пинк Флойд», — Ольша села за столик. — Семьдесят пятый год. «Wish you were here», самое начало.

Енот завороженно внимая магическому действу английской четверки, скорбящей по Сиду Баррету, опустился на стул.

Пришел Сеня с заказом.

— В их мире подобная музыка в большом почете, — пояснил он Ольше. — Кстати, может, ты не знаешь: Енот слышит гораздо лучше нас с тобой. И в более широком спектре.

Ольша глядела ему в очки.

— А у вас что в почете?

Сеня усмехнулся:

— Все понемножку. Пожалуй, нечто вроде вашего кантри, только потяжелее — это наиболее популярно. Вроде «Криденса» или «Зет Зет Топ». Ритм плюс мелодия. Стравинского у нас вряд ли оценили бы. Хотя я лично очень люблю ваш «Дип Перпл» и «Металлику».

«„Перпл“ и „Металлику“ только ленивый не любит», — подумала Ольша и покосилась на Енота — тот даже дышать перестал.

— Надо будет подарить ему компакт, — решила она. — Хотя, найдете ли на чем прослушать?

Сеня покачал головой:

— Не стоит… В архиве наверняка есть.

Ольша глянула на него с уважением. Если архив инопланетной разведки содержит «Флойд», «Перпл» и «Криденс», значит они не просто балбесы с рефлексами зеленых беретов. Значит они готовы не просто размахивать скальпелем, но и попытаться понять нас. Понять!

Потому что резать может и обезьяна, а понять — лишь Человек.

Но разве может Человек убить другого человека, даже если тот — негодяй? Кто ответит? Кто вразумит?

Ольша сжала кулаки. Эти двое и, наверное, их соотечественники на двух планетах решили вопрос в пользу скальпеля, раз и навсегда. Ольша еще не решила — для себя. И еще она радовалась, что оказалась среди тех, кого хирурги пытаются понять, а не сразу из винчестера…

Значит, операция имеет шанс пройти успешно.

Полдень лежал на остроконечных маковках кипарисов. Очень не хотелось из прохлады подвальчика выходить на душную свободу летнего дня. Однако Сеня с Енотом неумолимо влекли к известной лишь им цели.

Народу на набережной поубавилось. В тень, наверное, попрятались, в кофейни. Лишь фотографы стоически торчали под своими цветастыми зонтиками, терпеливые, словно пауки в сетях. Каждый норовил нацелиться в Ольшу заморским объективом.

Прошли мимо художников; Завгороднего Ольша увидела только после того, как Сеня легонько двинул ее локтем.

— Гляди! Он?

— Он…

«Будто и сам не знаешь…» — подумала.

— Подойди, поздоровайся, — велел Сеня. — Поговори. Хотя бы полминуты.

Ольша на миг растерялась. Сеня и Енот шмыгнули в стороны, будто в воздухе растаяли.

Завгородний фланировал чуть впереди двоих громил. Ни шагу он не ступал без охраны — Ольша еще в Коблево это заметила.

Ну что же, задержать, так задержать. Вскинула голову, заставила себя улыбнуться, хотя и без особого энтузиазма.

Завгородний ее узнал, расцвел, руки растопырил, даже его бульдоги от неожиданности дернулись.

— Ба! Старая знакомая!

— Здравствуй, Боря!

Ольша говорила нараспев, чтоб потянуть время.

Завгородний продолжал цвести:

— Ты какими судьбами в Ялте?

Ольша неопределенно пожала плечами:

— Да вот, занесло… Ветер попутный.

Завгородний оценивающе взглянул на ее наряд. Несмотря на некоторую эфемерность (летний ведь), он стоил Сене немереных баксов в валютном отделе гостиничного шопа. Ольша выглядела как удравшая из дому дочь миллиардера, прихватившая с собой кредитную карточку папаши.

Краем глаза Ольша заметила, что Сеня и Енот положили двоих телохранителей, следовавших несколько в отдалении. Как Римас с напарником кладут еще двоих совсем уж в отдалении, не заметил бы с ее места и Аргус, даже будь у него подзорная труба: дело происходило за углом, на Черноморском переулке, выходящем на набережную.

— Может… — начал было Завгородний, но тут громилы за его спиной рухнули навзничь, не издав ни звука, а их босса аккуратно взяли под локотки возникшие прямо из асфальта Паха с Хасаном.

Упаковали его в секунду.

Тут на грех себе показались двое полицейских. Оба растерянно потянулись за оружием.

Хасан покрепче ухватил Завгороднего и повел его в сторону, Паха мрачно достал винчестер.

«Пок!» — так говорило его ружье, когда Паха не хотел никого пугать, а старался, напротив, действовать потише и по возможности незаметнее.

Пистолет одного полиса вышибло из рук; второй, повинуясь жесту Пахи, сам бросил свой на землю.

Из переулка задним ходом вынырнула машина; Хасан втолкнул Завгороднего в салон и нырнул следом. За рулем сидел, вроде бы, Римас.

Ольшу дернули за руку — это оказался Сеня.

— Шевелись!

Прямо на набережной стояла еще машина. Ее появление Ольша прозевала напрочь. Енот держал ногу на акселераторе и рванул с места, едва Сеня захлопнул дверцу. Дороги Енот не разбирал: набережная, лавочка, клумба, кусты — все ныряло под капот, под днище. Потом колеса коснулись асфальта; Ольша отстраненно глядела в окно. Улица Екатерининская, памятник Лесе Украинке, дом-музей с шикарным резным балконом… Леся осталась слева. Улица Кирова, поворот.

— Цвет! — нервно напомнил Сеня. Енот кивнул.

Капот, до сих пор отчетливо белевший за лобовым стеклом, вдруг налился красным, словно застеснялся. Енот обращался с компом со сверхъестественной скоростью.

Минут сорок они катались по городу без определенной системы. «Наверное, обрубают хвосты», — решила Ольша. О Пахе спрашивать она не стала. Уж этому уйти от полиции проще простого: свернул за угол, обернулся собакой, скажем, или стаей воробьев, и тю-тю. Или того проще — в воду, и поминай как звали. Дышать ему, вроде бы, не обязательно.

В гостиницу они вошли со служебного входа, отсидевшись с часок в «Чарде». Швейцар, попивавший кофе на страже, при виде крупной купюры подобострастно заулыбался. Купюра перекочевала в его карман. Отныне здесь никогда не проходили двое молодых людей в темных очках и девушка в потрясающем наряде.

— Переоденься и приходи к нам, — сказал Сеня, отпирая номера.

Он дождался Ольшу в коридоре, скользнул в ее комнату и закатил что-то размером с горошину под кровать. Потом вышел и запер дверь.

Паха валялся на кушетке, напоминая как всегда, мумию. Енот разговаривал по-гиански с кем-то прячущимся в дипломате. Сеня стал рядом, чуть повернув стол; теперь Ольша видела в зеркале отражение внутренностей того, что внешне выглядело как обычный дипломат. Почти всю стоящую вертикально крышку занимал плоский экран. На экране наличествовало лицо пожилого мужчины с печатью начальственности на лице. Одежду его было не рассмотреть.

«Небось, их шеф, — подумала Ольша и налила себе вина из стоящей на столе початой бутылки. — Вещает из поднебесья. Со спутника, например…»

Взглянула на этикетку, прежде чем пригубить: десертное, «Золотое поле».

Любят эти монстры хорошие вина, трам-тарарам!

Монстры, то бишь Сеня с Енотом, смиренно внимали начальству. Вероятно, их снова ругали.

Наконец начальство угомонилось, и лже-дипломат был закрыт.

— Фу! — вздохнул Сеня и немедленно потянулся за бутылкой. Темно-рубиновая жидкость полилась в хрустальные фужеры, подводя черту под незапланированной одиссеей Ольши.

Сеня с Енотом расслаблялись. Сделал, как говорится, дело…

Ближе к вечеру передавали местные новости по каналу «Южный Крым». Енот заранее включил телевизор. Обещали сногсшибательный репортаж взошедшей недавно звезды тележурналистики Сергея Градового. Здесь он успел снискать популярность, какая и не снилась в свое время Политковскому. А сногсшибательный репортаж не мог не иметь отношения к сегодняшним событиям на набережной.

Ольша равнодушно ждала, удобно устроившись в кресле и слушая вполуха Сеню с Енотом. Те болтали на винные темы, планируя, что они здесь закупят, чтоб увезти «к себе».

Ее обещали отпустить, как только поймают Завгороднего. Вроде бы, теперь пора. Она ждала, не решаясь напомнить о себе. Бормотание телевизора пролетало мимо сознания.

Вдруг Сеня с Енотом умолкли на полуслове. Ольша уставилась на экран.

Крупный план: вид Ялты с гор. Солнце, море, зелень.

Хорошо поставленный голос:

— «…кого только не увидишь у нас в Крыму. Стекаются отовсюду, были бы деньги».

Ряд лотков с трех-четырехзначными ценами. Лениво-наглые лоточники в фирме, беспрестанно жующие какой-нибудь «Орбит» или «Стиморол».

— «Приходят…»

Экзотического вида ребята — хайрастые, с гитарами и пухлыми рюкзаками — бредут вдоль дороги.

— «Прибывают морем…»

Теплоход у причала. Чайки. Флаг треплется на ветру.

— «Приезжают… кто на чем».

Троллейбус из Симферополя. Двери с шипением открываются, выходит разномастный народ с поклажей и без; на заднем плане мелькает шикарный «мерс», камера несколько секунд провожает его.

— «А иногда даже прилетают…»

Ольша чуть не выпала из кресла.

«Оксо» над дорогой. Парит; сзади почти невидимое в свете дня пламя. Колеса горизонтально под днищем. Вот «Оксо» заваливается набок, ныряет под троллейбусные провода, колеса становятся, как положено, и касаются покрытия дороги.

— «Те, кто прибыл в Ялту таким непривычным способом свое появление не афишировали…»

Пустынная дорога, «Оксо» долго катит в одиночестве.

— «Наверное, им есть что скрывать…»

Крупным планом — Сеня с Енотом. Оба в зеркальных очках, похожи не то на легкомысленно одетых дипломатов, не то на контрразведчиков из приключенческого фильма.

Невозмутимый Паха, смахивающий на манекен. Полностью неподвижный, хотя хорошо видно, что вокруг него вьются несколько пчел.

Смеющаяся Ольша — ее сняли вчера на пляже.

Сеня тихо выругался по-гиански. Ольша ни слова не поняла, но интонацию вполне уловила. Да, от такой рекламы добра не жди…

— «Сия симпатичная команда весьма небезразлична к еще одному гостю Ялты. Тоже не особо желанному…»

Завгородний крупным планом.

— «Завгородний Борис Александрович, 1952 года рождения, гражданин России, житель города Волгограда. Замешан в громком деле двухгодичной давности, связанном с торговлей редкоземельными металлами, а также в ряде более мелких махинаций. Благополучно скрывается от правоохранительных органов уже несколько лет…»

— «А это… — камера скользит по лицам громил-телохранителей, — это его руки. Точнее, кулаки. Железные кулаки…»

Набережная, прогуливающийся народ.

— «Но вернемся к более симпатичной команде…»

Сеня, Енот и Ольша. Гуляют. В толпе мелькает лицо Пахи, с ним рядом — Хасан, но на Хасана оператор внимания не обращает. Это снято уже сегодня. Незадолго до того, как взяли Завгороднего.

— «Никто из них не числится в розыске ни в нашей, ни в какой-либо из соседних стран. Личности их установить пока не удаюсь. Однако, это лихие ребята…»

Сеня кладет громилу Завгороднего. Ловко, почти без движений. Енот стреляет из парализатора, кто-то падает.

Енот на лету ловит «трость», раскрывает ее «веером» и мчит сначала над песком, потом над водой.

Паха прямо из тела достает винчестер и стреляет в полицейского. Точнее, в его пистолет. Рука полицейского дергается, самого его разворачивает, пистолет, лязгая, прыгает по асфальту.

— «Это не монтаж и не спецэффекты. Все снималось на обычную видеокамеру за один раз…»

Замедленный повтор: «веер» падает и замирает над песком, повиснув в воздухе. Без всякой опоры. Енот прыгает на него, отталкивается и скользит к морю.

Паха тянется к боку. Посреди ладони его набухает бугорок — рукоятка винчестера. Из локтя другой руки и прямо из футболки тянутся, текут два потока податливой плоти, сливаясь в один. Хорошо видно, где футболка меняет цвет и становится винчестером. Все это стыкуется с рукояткой, течет, пока не отделяется от тела. Выстрел. Вылетевшая гильза отскакивает к Пахе, касается правой руки и впитывается кожей, не оставив ни малейшего следа.

Паха у гостиницы «Ореанда». В хорошо сшитой паре и стильных «саламандровских» штиблетах. Вдруг вся его одежда начинает оплывать и в несколько секунд превращается в брюки, футболку и кеды.

— «Они дерзки и отважны. Полиции совершенно не боятся…»

Сцена на набережной. Охрана перебита, Завгороднего, заломив руки за спину, уводит Хасан, обезоруженные полицейские хмуро взирают перед собой.

— «Трое из „железных кулаков“ убиты на месте. Один скончался по дороге в больницу. Один полицейский отделался вывихом кисти, второй не пострадал вовсе. Замечу, что несмотря на стрельбу, не пострадали и случайные свидетели…»

Летящая над тротуаром машина, сигающая через кусты и лавочки, словно скаковая лошадь. Колеса под днищем. Это не «Оксо», это та, на которой они кружили по городу, еще белая.

— Двумя камерами снимали, — угрюмо заметил Енот. Сеня молчал.

— «Кстати, об их машинах. Вот одна из них…»

«Оксо» перед гостиницей «Южная».

— «Если поверите мне на слово: вчера она подверглась нападению банды хаммеров в районе Фороса. Стекла, как ни странно, не поддались. Зато остальное…»

«Оксо» вчера. Вид плачевный. Номерной знак крупным планом.

— «А это она же сегодня утром…»

«Оксо» в добром здравии. Номерной знак, не имеющий ничего общего со вчерашним.

— «Она же вчера вечером…»

«Оксо» на стоянке у «Ореанды». Паха удаляется. Видно, что машина цела. Номер вчерашний.

— «Кстати, так и не удалось узнать, что это за автомобиль. Ни один каталог не дает ответа, а наш эксперт просто озадачен. Такое впечатление, что на старушке-Земле его не делали. Ау, может, кто подскажет?..»

«Эк он ловко на межпланетные темы свернул!» — подумала Ольша.

— «А вот еще один…»

Машина Римаса, оранжево-желтая, словно впитавшая летнее солнце.

— «И еще…»

«Северный ветер», на котором сегодня увезли Завгороднего.

— «Эти автомобили тоже не значатся в каталогах. Не встречались ранее и подобные товарные знаки…»

Крупным планом — птица на «Оксо», потом два переплетенных символа на «Ветре» и машине Римаса.

— «Добавлю еще кое-что, — продолжал вещать голос. — Позавчера утром в зоне отдыха Коблево (это между Одессой и Николаевом) полиция и служба безопасности пытались арестовать четырех человек по подозрению в совершенном накануне убийстве с применением огнестрельного оружия. Девушку и трех парней. Им удалось скрыться на иномарке неустановленной модели. Убитый, а также трое без вести пропавших по странному стечению обстоятельств оказались жителями Волгограда и области и в Коблево прибыли вместе с Завгородним. Днем позже найден труп еще одного волгоградца из охраны Завгороднего. Смерть наступила в результате выстрела из крупнокалиберного ружья незадолго до полудня того самого дня, когда таинственные обладатели странных автомобилей покинули Коблево.

Полиция, совершавшая арест, подверглась действию оружия, не имеющего земных аналогов. Справедливости ради стоит отметить, что жизнь и здоровье полицейских не ставилась под угрозу — все уцелели, несколько часов пробыв в полной неподвижности. Зато служебной машине досталось сполна…»

Черно-белая картинка: фотография разгромленного Пахой джипа.

— «Из Коблево они исчезли около часа дня. В Ялте объявились уже в три двенадцать. Неплохо для расстояния в полтыщи километров. По-моему, за два с небольшим часа преодолеть его можно единственным способом: вот так…»

«Оксо» в небе. Полет его стремителен и неудержим.

— «Наверное, они люди, — вел дальше голос, — во всяком случае ничто человеческое им не чуждо…»

Кадр: Сеня покупает вино в гостинице.

Енот с Ольшей танцуют. Здорово танцуют. И снято здорово: полумрак, цветные блики.

— Это те, за угловым столиком, с камерой! — черным голосом сказал Енот. Ольшу даже передернуло.

— «Почему-то они прячут лица…»

Несколько кадров подряд: Сеня в очках. Енот в очках. Римас в очках. Снова Сеня, но уже вечером, в полутьме. Енот. Ольша. Енот.

— «Впрочем, однажды нам удалось заглянуть под очки. И увидеть, что там прячут…»

Замедленная съемка: Ольша и Енот танцуют что-то явно блюзовое. Рука Ольши тянется к лицу Енота, берет за дужку очки и плавно снимает их. Рывком укрупняется план, освещение улучшается.

Снимая очки, Ольша задела длинные пряди волос Енота, сама не заметив этого. Хорошо видно открывшееся ухо Енота — остроконечное, а не закругленное, как у землян или Сени. Енот машинально прячет его под прической. Теперь акцент переносится на его глаза. Красноватые, огромные, с наклонными щелевидными зрачками.

Рука Ольши возвращает очки на место и опускается Еноту на плечо. Танец продолжается.

Многозначительная пауза.

Панорама Ялты.

— «Понятия не имею, чем завершится эта история, поскольку в дело вступили работники службы безопасности. Но на вашем месте, господа телезрители, даже если вы и не верите в летающие тарелки, и межзвездную экспансию, и прочую чушь, повстречав этих ребят…»

Снова лица Сени, Енота, Ольши и Пахи.

— «…я бы спросил у них: „Откуда вы?“…»

Последние кадры репортажа растаяли на телеэкране, канал давно уже разразился рекламой, а Ольша все пялилась на светящийся прямоугольник. В ушах звучал чуть хрипловатый голос Сергея Градового.

— Это Затока с дружком, — угрюмо сказал Сеня. — Они журналисты, оказывается. Бог мой, я же предупреждал — это великая раса!

Ольша взглянула на него с сочувствием.

— Да. Засветили вас талантливо.

Енот уже общался с раскрытым «дипломатом». Спустя минуту Паха встал, превратился в… Ритку, точно скопировав одежду Ольши, и вышел из номера. Ольша подняла брови.

Сеня выглянул в окно сквозь занавесь.

— Дьявол! — сказал он и взялся за парализатор. Наверное, внизу творилось что-то нехорошее.

Ольша встала и приблизилась к светлому проему окна. На стоянке у «Оксо», совершенно не кроясь, стояли несколько типов в штатском, все как на подбор плечистые и крепкие.

Сеня вышел на балкон, прямо у них на виду выдавил стекло в номере Ольши, проник внутрь и вынес ее вещи. Типы внизу забеспокоились, не обращая внимания на приближающуюся Ритку, то бишь Паху.

Спустя минуту (а может, и меньше — Ольше казалось, что все происходит на удивление медленно) у балкона завис «Оксо». В дверце и стекле зияли быстро затягивающиеся пулевые отверстия. Вещи как попало побросали в салон. Енот подсадил Ольшу и влез следом. Последним сел взъерошенный Сеня. Он уже захлопывал дверцу, когда в дверь номера громко и требовательно постучали.

— Жми! — скомандовал он.

«Оксо» стремительно вгрызся в прогретый летом воздух. Вдалеке урчали вертолетные двигатели.

Но летающая машина оставила их безнадежно позади.

— До свидания, Ялта! — прошептала Ольша с непонятным сожалением. Внизу умопомрачительно синело море.

— Знаешь, Сеня, — серьезно протянул Енот. — А мы ведь не заплатили по счету в гостинице…

6,81.

Ольшу высадили в Николаеве. На пустынной улочке недалеко от центра.

— Уж извини, до дому придется добираться самой.

Ольша кивнула.

— На вот… — Енот порылся в объемистом бардачке и выгреб толстенную пачку тысячегривенок.

Сеня пошарил в дипломате и добавил столько же.

— Мы все равно уходим… Купишь себе что-нибудь. Не бойся, кстати, они настоящие.

Ольша как попало свалила деньги в сумку, взглянула на часы, потом — по сторонам.

— Извини, что пришлось тебя… гм… задержать. Ты нам очень помогла. Кстати, Завгородний, похоже, совсем невиновен в смерти наших. Просто волею случая оказался рядом. А спутника-сторожа сбил шальной метеорит. Представляешь, угодил в единственное уязвимое место и под нужным углом. Вероятность — один к пятнадцати миллиардам. В ближайший галактический год такого больше не случится. Но все равно, спасибо тебе.

Даже не верилось, что придется расстаться с этими ребятами. Похожими на ее друзей, и непохожими. Добрыми и безжалостными.

— Вы… к себе? Домой?

Сеня пожал плечами:

— Сначала на базу. За головомойкой. Тысяча чертей, нигде мы так не проваливались!

— Не зарежьте Землю, хирурги, — попросила Ольша серьезно.

— Постараемся, — пообещал он и вздохнул.

— Ну, давай лапу…

Ладонь Ольше легонько сжали — сначала Енот, потом Сеня, а потом (к несказанному удивлению Ольши) и Паха. Рука у него была горячая и чуть-чуть влажная. На лице сохранялась все та же непрошибаемость. Пожав руку, он показал Ольше раскрытую ладонь, ставшую матовой, как экран «ноутбука». Под «кожей» медленно возникали буквы, складываясь в короткое предложение: «Ты очень привлекательная самка своего вида».

Ольша смутилась, Сеня с Енотом заржали на всю улицу. Паха невозмутимо «погасил» надпись и вернулся в машину.

— Эй, Толстый! Когда-нибудь я научу тебя делать комплименты гуманоидам, — пообещал Енот, усаживаясь за руль. Ольше он сделал ручкой.

Сеня задержался, заглядывая ей в глаза. На секунду показалось, что сейчас он ее поцелует. Но Сеня только снял очки и протянул ей.

— Возьми. На память.

Ольша приняла подарок обеими руками. Взгляды их встретились.

— Я еще увижу тебя?

Сеня усмехнулся:

— Однажды ты уже задавала этот вопрос.

Он резко повернулся и шагнул к машине. Сухо клацнула дверца, опускаясь на место.

«Оксо», подобрав колеса под днище, круто ушел в зенит. Ольша провожала его глазами, пока темную точку не поглотило небо. Осталась лишь самая обычная улочка, каких в Николаеве десятки. Чудеса закончились, вернулась обыденная серость, но остались еще воспоминания и неожиданное ощущение минувшего праздника.

Вздохнула. Надела подаренные очки.

Сеня, Сеня, разведчик-гианец. Растворился, исчез из ее жизни, как предутренний сон.

«А ведь ему бы очень пошел белый халат», — подумала Ольша, подхватила сумку и зашагала домой, зная наверняка, что ее путь гораздо короче, чем у троицы там, наверху.

Сергей Васильев

КАМИЛЛА

Камилла прекрасно знала, что сердиться на родителей глупо. Но как же не сердиться, если им говоришь, а они не понимают? Вот вчера до обеда только и делала, что твердила им: «Хочу слимпа, хочу слимпа!», а они фрусс приготовили. А он такой невкусный! Бе-е-е-е!..

Не слышат ее. Нет, так-то слышат, если выдохами говорить. Но ведь этими выдохами неудобно, просто до жути! Пока воздуха наберешь, пока подумаешь, сколько его потратить надо на каждое слово, уже и забудешь, что сказать собиралась. Нет, прямой речью гораздо удобнее. И чего они ее не понимают, это ж так просто!

Камилла представила, как папа-Ольза, вместо того чтобы невнятно бормотать, как он всегда это делает, скажет ясно и четко прямой речью: «Камилла, ты такая славная девочка, так хорошо говоришь!» Не скажет. Картинки они еще понимают, а просто слова — нет. И ответить не могут. И еще недовольны, что она всех слов не выговаривает. Попробуй тут выговорить. Язык не поворачивается, как нужно, и губы не слушаются — бахрома мешает. Вот и получается всякая ерунда. Она скажет им с горем пополам, а Ользы подсмеиваются над ней потихоньку…

Включился экран оповещения, и по нему со средней скоростью, чтобы даже Камилла могла прочитать, побежала надпись: «Около станции совершает маневры сближения грузовик без опознавательных знаков на корпусе. Настоятельно рекомендую занять места согласно штатному расписанию…»

«Ура!» — настроение у Камиллы сразу же исправилось — грузовики появлялись настолько редко, что воспринимались, как подарок судьбы. Пока папа-Ольза и мама-Ольза о чем-то там судачили с пришельцами, можно было вволю бездельничать, подглядывать за пилотами, вышедшими из кораблей, и играть в прятки. Камилла сама придумала такую игру — чтобы никто из прилетавших ее не замечал. Она еще ни разу не попалась и про себя гордилась этим. Но, чем дальше, тем становилось скучнее — Камилла уже всерьез подумывала, чтобы слегка изменить правила.

По мнению Виктора, сломалось все, даже то, что ломаться ну никак не могло. Хорошо, что автомат выкинул рядом с какой-то станцией. Судя по внешнему виду — старье-старьем, а судя по излучаемым сигналам, которые всё же удалось расшифровать бортовому компу, — редко посещаемое старье.

Но в любом случае, наличие станции резко облегчало жизнь. Теперь бы только нормально состыковаться. Виктор был почти уверен, что страховка покроет непредвиденные расходы: поломка произошла совсем не по его вине.

А формальности все равно необходимо выполнять. Тяжело вздохнув, Виктор — пилот, суперкарго, навигатор и механик-ремонтник в одном лице — включил транскодер и внятно сказал:

— Запрос на причаливание. Грузовик «Цоизит». Порт приписки — Фэйхо. Необходимо тестирование внутренних систем… — Виктор скривился, представив, что придется вручную перебирать систему ориентации, и понадеялся, что владельцы станции не видят его в данный момент.

Корабль почти не слушался команд. Вернее, исполнял их совсем не так, как Виктор хотел. Приходилось быть все время начеку, предугадывая действия капризного механизма. Возможно, страховка и покрывала собственные неполадки, но оплачивать повреждения чужой станции из своего кармана Виктор не хотел. К тому же за использование чужих причальных систем наверняка тоже полагалось платить, а Виктор уже две недели субъективного времени был на нуле, не в силах закупить вообще ничего и питаясь сублимированными продуктами из старых запасов.

Станция молчала. Нет, голос автомата, твердившего на галактическом, чтобы он был осторожен в выполняемых маневрах, присутствовал. Но обычно ждешь живого радостного слова: «Привет, парень!», пусть и сказанного на очередном непонятном языке.

Видимо, сложности Виктора никак не впечатлили обитателей станции. Может быть, они даже и не оторвали своих частей тела от насиженных мест, предоставляя ему самому выкручиваться. Либо логика инопланетников сильно отличалась от человеческой. Виктор еще немного поколебался и включил сигнальный маячок, означающий, что сам с неполадками он справиться не может и просит задействовать автоматику станции. Платить, так платить! Пусть его хоть догола разденут…

Не удалось спрятаться, как следует: папа-Ольза позвал. Камилла вздохнула и пошла к нему — все же для себя она решила быть послушной девочкой. Не хотелось сильно и нарочно огорчать ни маму-Ользу, ни папу-Ользу: им и так с ней было тяжело. Все равно успеет развлечься: наверняка Ользы скажут ей пару слов и побегут встречать пилота. А она — по своим делам. Весело будет.

Ользы ждали ее в главной рубке, где на большом экране было в подробностях видно, как корабль неловко разворачивается, промахивается и мешает захватам станции аккуратно взять его и принять на борт.

— Ламер! — вынесла вердикт Камилла.

— У него неисправность на борту: двигатели ориентации не синхронно работают, — мягко поправила мама-Ольза. — Мы не должны ущемлять его гордость предложениями помощи.

— Вот как врежется в станцию, да пробьет борт… — Камилла представила этот ужас, и все вздрогнули. Ну, вот. Опять она не сдержалась.

— Пока он пристыковывается, у нас есть время поговорить, — папа-Ольза не стал ругать Камиллу за прямую речь, словно и не заметил ее, и Камиллу это слегка насторожило.

— Я слушаю, — осторожно сказала она.

— Ты уже большая девочка, Камилла, — папа-Ольза поерзал, никак не решаясь начать серьезный разговор, который назревал уже давно, — и, наверно, понимаешь, что мы совсем на тебя не похожи.

— А что, похожесть — основное качество разумных?

— Вовсе нет! — возмутился Ольза. — Все разумные различны. Я именно об этом и говорю. Просто удобнее жить с теми, кто такой же, как ты. Понимаешь?

— Понимаю… — Камилле уже наскучил этот странный разговор, который непонятно куда вел и выводил. Гораздо интереснее было пытаться что-нибудь сказать неслышное маме-Ользе, а потом прятаться в свою скорлупку. Мама недоуменно озиралась, прислушивалась, но никак не понимала, что это Камилла шалит.

— В общем, — папа-Ольза сплел пальцы, а потом с трудом расплел их, — мы подобрали тебя в аварийной капсуле.

У Камиллы в ушах эхом отдалось: «Подобрали… в аварийной… капсуле…»

— Что?! — только и выговорила она.

— Я же тебя предупреждала, — с осуждением выговорила мама-Ольза супругу, — нельзя же так неожиданно. Посмотри, девочка в стрессовом состоянии. А пилот уже просит задействовать нашу автоматику. Решай быстрее!

Папа-Ольза сделал жест, чтобы она помолчала, и добавил, словно добивая:

— А еще мы не знаем, где находится твой дом…

— Это-то зачем?! — в сердцах возмутилась мама-Ольза. — Ты совершенно бездушный тип!

— Надо сказать ей всё. А пилот может что-нибудь знать — он же из этих, людей. Такие где только не бывают. Девочке будет лучше среди сородичей. Мы не сможем ее дальше воспитывать — она нас уже на две головы переросла! А что дальше будет?! Наступит случайно — и всё!

— Прекрати ругань! Стыкуй корабль, он же врежется! — мама-Ольза тоже повысила голос, но тут же сказала спокойно и участливо, уж в интонациях Камилла разбиралась хорошо. — Девочка, родная. Папа-Ольза в чем-то прав. Но мы ни на чем не настаиваем…

Новости были слишком неожиданными, чтобы адекватно на них отреагировать: заплакать, засмеяться, обидеться, загордиться.

Камилла встала, слегка покачиваясь, и сказала:

— Мне нужно пойти подумать.

Почему-то раньше внешним отличиям от Ольз Камилла не придавала значения. Видела, но пропускала мимо глаз. Инопланетники, изредка появляющиеся на станции, выглядели еще чудаковатее. Вот, например, этот, который вышел из своего корабля и направляется по коридору вслед за светящейся стрелкой. Совсем не похож на папу-Ользу. Ни размером, ни осевой симметрией тела, ни количеством конечностей — по паре сверху и снизу, ни круглым выростом наверху, в котором наверняка находятся органы скачивания информации.

Или о живых существах принято по-другому говорить? Камилла всегда терялась в точном описании одушевленных и неодушевленных предметов — кому какое определение давать. Если честно, то и в выборе самой одушевленности она плавала. «Если предмет на вопрос „что ты такое?“ ответит любым понятным образом, следует ему задать вопрос „кто ты такой?“ — вспомнила Камилла правило по языку, — если же не ответит, вопрос был задан правильно».

Ну, вот это, идущее, — Камилла предпочла использовать средний полужизненный род, чтобы невзначай его не обидеть, — оно одушевленное? На кого-то похоже. Камилла не могла вспомнить, и это немного отвлекло ее от проблемы, которую ей задал папа-Ольза. Но на кого же?..

И тут она с ужасом убедилась, что на нее саму! Вот так сюрприз! Этого просто не могло быть! Да ни за что! Ни за какие слимпы! Они же не только ужасны, но и смешны!

Увидев на экране связи, как разумный снимает верхний покровный костюм, Камилла немного успокоилась: похож, да не он. Вот, скажем, волосяной покров наверху — у нее он почти совсем отсутствует, за исключением маленькой прядки. А у пилота — густые лохмы на голове. Да и вообще. Никакой прямой речи от него не слышно. Прямо, как с Ользами. Они-то хоть ей всё разрешают, даже внутренней закрытой сетью пользоваться. Сеть по станции свободно проходит, подключайся где и когда хочешь и смотри что угодно — никаких запретов. Однажды Камилла увидела такое, что до сих пор не могла уяснить для себя. Наверное, какое-то специфическое общение Ользов.

Нет, с Ользами хорошо… Но как же весело ей будет среди таких же, как она! Где все друг друга понимают, где не надо мучиться, выдыхая дурацкие слова, где никто не раздражается, что ты не такая, как они! А вдруг она им не понравится? Если это она уже не такая? Камилле как по заказу вспомнился тот урок биологии, на котором мама-Ольза, качая головой, говорила, что среда очень сильно влияет на формирование организма. И что организмы одного вида в разных условиях могут формироваться по-разному. Если она провела на станции всю жизнь, то что из нее теперь получилось? Даже страшно попасть туда, где что-либо привычное для тамошних обитателей для Камиллы обернется палкой, через которую не перепрыгнуть.

Камилла потрясла головой, чтобы прогнать дурные мысли, которые всё возвращались и возвращались и никак не хотели уходить. Мама-Ольза всегда в таком случае говорила: «Камилла, твоя голова — это твоя голова. Ты сама ей хозяйка. Поэтому, займись уборкой — это самое полезное дело для тех, кто чересчур много думает о разной ерунде».

Камилла улыбнулась, вспомнив чудесный голос мамы-Ользы. И как их с папой-Ользой бросить одних на станции? Пусть они и не всегда ее понимают, но ведь они стараются! А если она их покинет, они наверняка обидятся. Точно. Обидятся.

Камилла встала с мягкого ворсистого пола, надела ботинки и, привычно шаркая магнитными подошвами, направилась в главную рубку.

По закону подлости со скафандром тоже не заладилось: Виктор его еле стащил в шлюзе и с трудом запихнул в маленький ящичек, годный разве что для дисфад. Хотел уже пнуть ногой по дверце, чтобы лучше влезало, или плюнуть на пол, но остановился.

Это — нервы. Успокоиться, и все будет нормально. Поговорить с хозяевами. Разъяснить ситуацию. В крайнем случае, выдать долговую расписку: если они с людьми раньше не встречались — прокатит.

Внутренняя дверь шлюза сдвинулась, и Виктор затопал, повинуясь указаниям безмолвной радужной стрелки «иди за мной». Привела она его в рубку, если судить по экранам и многочисленным узкоспециальным приборам.

Виктор огляделся, заметил нечто непонятное и движущееся и спросил с долей неловкости:

— Здравствуйте. Это вы владельцы станции?

На Виктора глядели в четыре глаза два существа, напоминающих треножники. На вершине, там, где соединялись три гибких мохнатых ножки, находилась конусовидная голова с ротовым отверстием и глазами на стебельках. Таких инопланетников Виктор раньше вообще не видел — ни в каталогах разумных существ, ни, тем более, живьем. Может, он зря к ним обратился? Вдруг это всего лишь домашние любимцы хозяев? Конфуз выйдет.

Обошлось. Треножники резво подошли к Виктору и просвистели в разной тональности. Переводчик хрюкнул, настраиваясь, и что-то просвистел в ответ. Дожили. Даже техника его игнорирует. Нет, швырять на пол переводчик нельзя. Даже кулаком стучать не рекомендуется — слишком хрупкая вещь. Об этом даже на корпусе написано — чтобы расстроенные люди не забывали.

Инопланетники посвистели еще, переводчик откликнулся и все же соблаговолил выполнить работу, для которой предназначался.

— Мы — Ользы, — с присвистом донеслось из динамика на корпусе.

Виктор не совсем понял — видовое ли это самоназвание или их личные имена, но поспешил представиться, надеясь, что дотошный прибор не будет дословно переводить его имя:

— Человек. Виктор.

— У вас имеются некоторые повреждения? В какой области? — по-деловому начали разговор Ользы.

— В области корабля, — съязвил Виктор.

— Вы желаете какой-либо от нас помощи?

— Желаю, — с вызовом сказал пилот и посмотрел сверху вниз на треножников.

— Известны ли вам действующие расценки на предоставляемые услуги? — просвистели Ользы.

Виктора аж передернуло от этой фразы. Никакой разумный так говорить не станет. Наверняка, выходка вредной техники.

— Расценки — неизвестны. Могу выдать заемное свидетельство на требуемую сумму.

Ользы повернули головы друг к другу и быстро засвистели. Переводчик молчал. Виктор занервничал.

Не доверяют. Вышвырнут обратно со станции без ремонта, или отрабатывать заставят. А груз — срочный. За каждый час просрочки такое пени набегает! На неделю позже прилетишь — грузовика можно лишиться — спишут в счет оплаты долга.

Наконец, когда Виктор уже вконец изнервничался и уже начал подумывать, чтобы самому распрощаться со станцией, Ользы ответили.

— Хотели задать мы вопрос. От результатов ответа будет строиться дальнейшее развитие отношений между нами.

— Слушаю, — кисло сказал Виктор.

— Посмотрите на изображение и скажите, что вы думаете о нем, — Ольза включил настольный голографический проектор. — Мы хотели бы узнать, где может существовать данное существо? Его родственники? Координаты планеты — самый лучший ответ.

Появилось изображение. На Виктора, чуть исподлобья, смотрело разумное существо. Невысокое, пухленькое, с большой, почти лысой головой и с щупальцеподобными выростами ниже глаз; в платьице. И совершенно неуместное здесь, на станции. За разумным находилась стена небольшой детской комнаты, о чем можно было судить по некоторому беспорядку и нефункциональным предметам на полу.

— Ну, я примерно знаю, где планета каралангов, — с сомнением начал Виктор. — А откуда у вас их ребенок?

— Вы даже в курсе их видового наименования? — расцвели Ользы, не отвечая на вопрос Виктора. — Пожалуйста. Большая неограниченная просьба. Любезны вы будьте. Нам уже тяжело воспитывать инопланетного ребенка с чужой биологией. У нее всё не так. Мы все время боимся, что сделаем ей какой-нибудь вред. А она задает вопросы, на которые ответа нет у нас. Ваша любезность наверняка будет простираться на то, чтобы доставить Камиллу к ее родичам? Так?

Виктор выслушал этот бурный монолог, который он понимал на две трети, с открытым ртом. Единственной реакцией, которую он смог выжать из себя, было:

— Ну, я не зна-а-аю…

— Да-да! Мы были уверены, что согласитесь вы. Позовем Камиллу и расскажем, что ей делать дальше. Вы — хороший сапиенс. В — компенсацию ваших трудозатрат вам будет предоставлена безвозмездная помощь в ремонте вашего транспортного средства.

Ользы отвернулись от Виктора и засвистели в коммуникатор. О чем — непонятно: стандартно настроенный переводчик издевательски отказывался переводить слова, не предназначенные лично его владельцу.

Почти тут же отъехала дверь в рубку, и на пороге появилось существо с картинки.

Виктор с живым интересом разглядывал девочку-караланга: когда еще удастся так близко рассмотреть представителя одной из самых скрытных рас Галактики. Потом понял, что поступает не совсем вежливо, и повернул голову, продолжая наблюдать краем глаза.

Хотя, если Ользы уговорят Камиллу, то ей с Виктором придется провести вместе недели две. За себя пилот был спокоен — волшебные слова о компенсации сразу решили дело в пользу пассажира на борту.

— Я сама пришла! — заявила Камилла на похвалу папы-Ользы о том, как она быстро откликнулась на его просьбу, не то, что всегда.

— Что ты решила? — спросила мама-Ольза.

Камилла посмотрела на пилота, безуспешно старающегося скрыть свое любопытство, на привычную обстановку главной рубки, куда папа-Ольза на время своего дежурства приводил ее, на маму-Ользу, научившую ее всему-всему. Тяжелый выбор.

Внезапно Камилла осознала, что это будет ее первый взрослый поступок. Именно он определит всю ее будущую жизнь. И как бы она не поступила, все равно потом жалеть будет. Ну и пусть. Легче выбрать уже знакомое и понятное, чем заманчивое, но неизвестное.

— Я с вами останусь! — безапелляционно провозгласила Камилла и топнула ногой по палубе, лязгнув подошвой. — Никуда не полечу!

Ользы вздрогнули от удара по металлу.

— Камилла! Мы рады остаться с тобой. Но, боюсь, мы уже не в силах заботиться о тебе. Такой удобный случай. Сапиенс обещал вернуть тебя на родную планету.

— И вы ему верите?! — раздельно просвистела Камилла.

— У нас взаимовыгодное сотрудничество, — с достоинством ответил папа-Ольза.

— Вы меня выгоняете? — чуть слышно спросила Камилла.

Как же ей вдруг захотелось заплакать! Горько-горько, чтобы не стало противного октапода, дергающего ниточки внутри нее и собирающего в маленькую зеленую кружечку все ее скрытые печали. Нет. Она уже взрослая. И непременно решит эту непростую задачу.

Сапиенс неожиданно поднялся, положил ей руку на плечо и сказал через аппарат:

— Камилла, я обещаю, что приложу все усилия, чтобы доставить тебя домой. В тот дом, который ты сама изберешь для себя. А к Ользам ты сможешь иногда приезжать. Например, на каникулы. Правда?

Она посмотрела на лицо сапиенса, неподдельно участливое. Да и мысли его, хоть и читались смутно, но никакой враждебности, злобы или отвращения не содержали. Хорошие мысли. А милые родные Ользы ничего, кроме радости, надежды и веры в хорошее, не излучали. Они в нее верили, в Камиллу. И надо было оправдывать их веру.

— Я полечу. Сколько можно взять груза? Я быстро собираюсь. Скоро отлет? Запущено тестирование? Нет, это все неважно-неважно-неважно!.. Вы будете меня вспоминать? Ведь, правда, будете? Тогда я пойду. Правда, ведь, надо идти…

И Камилла быстро убежала.

Папа-Ольза привстал на ножках и закачался из стороны в сторону, прощаясь.

Странная девочка. Всё, что Виктор нашел о каралангах в общей сети, никак не соответствовало тому, что он видел. Это веселое, задорное, любящее играть в бурные игры и шутить по всякому поводу существо и есть караланг? В реестре разумных рас про них было сказано так: «Мрачные, предпочитающие одиночество, замкнутые, подозрительные, не желающие контактировать… Ведут изоляционистскую политику… Вместе с тем, обладают высокими техническими достижениями, которыми предпочитают ни с кем не делиться…»

А Камилле нравились биология, планетарная история, сравнительное языкознание. В общем, то, о чем Виктор знал лишь понаслышке и поэтому с трудом мог ответить на настырные вопросы инопланетной девочки. Приходилось образовываться самому. Заодно готовить всякую странную еду, бегать за Камиллой, чтобы она поела, и упрашивать поесть. Камилла кривилась, но ела: она не хотела слишком сильно огорчать человека, который старался изо всех сил ей угодить.

Виктор был совсем не строгим. Конечно, он делал вид, что сердится, когда Камилла слишком сильно хулиганила, но внутри лишь растерянно разводил руками, не зная, как на самом деле реагировать на ее шалости. Она прекрасно читала Виктора, а тот даже не догадывался. Тем приятнее для Камиллы было его отношение к ней.

Основные сведения о воспитании Виктор добывал в сети. И если б источники придерживались одной концепции, все было бы хорошо. Но как среди тысяч методик выбрать одну — самую верную и наиболее реальную в данном случае?

«Отвлеките вашего ребенка от недостойных занятий занятием достойным…» Уборкой помещений, например. «Предоставьте ребенку выбор — чем бы ему хотелось заняться…» Баловством, конечно. «Повышайте образованность ребенка любым интересным для него способом…» Копанием в общей сети.

Для Виктора проблемой было то, что в Камилле он видел земного ребенка, пусть и необычного, и пытался общаться с ней, как с человеком. Это давало странные результаты, которых он сам не понимал. Пришлось советоваться с самой Камиллой — как ее воспитывать.

— Да никак, — отозвалась девочка, — я и сама умная.

— Ну, какая связь между умом и воспитанием? — занервничал Виктор.

— Прямая. Я же понимаю, что ты меня собираешься воспитывать и противодействую этому.

Виктор отбросил в сторону распечатку с ценной информацией по запросу. Про такое никто не написал. Ничего из того, что он узнал в сети, для Камиллы не подходило. Ну, и ладно. Пусть караланги сами головы ломают. Потом. А пока можно заняться чем угодно. Все равно свободного времени завались: автоматика справляется и без вмешательства человека.

Виктора остановили на дальних подступах, не дав даже выйти на орбиту изначальной планеты. Последовал недвусмысленный приказ лечь в дрейф, был послан запрос о цели посещения системы, и когда Виктор честно ответил, что имеет на борту пассажира-караланга, ему приказали ожидать.

— Мы высылаем катер, — почти тут же прозвучало из динамика.

— Ну, вот, Камилла, ты и дома, — Виктор был рад за девочку. Щупальца на ее лице так топорщились в ликующем ожидании, что хотелось самому пуститься в пляс, подпрыгивая и выкрикивая разные непонятные «эх!» да «ах!».

— Я их слышу! — восторженно прошептала Камилла. — Действительно слышу… Как здорово! Виктор, представляешь?!

Пилот представлял. Наконец-то девочка среди тех, кто сможет ею нормально заняться и дать все необходимое, что требуется каралангу. Нет, время, проведенное в ее обществе, не казалось Виктору потерянным. Кое-чему он и сам научился. Даже привык к вечным вопросам и розыгрышам.

Корабельный комп предупредил, что приближается катер, и порекомендовал принять меры к обеспечению стыковки. Виктор послушался и включил автоматику. Мягкое содрогание от коррекционных двигателей, и универсальные связи зафиксировались в гнездах. Скоро на борту появятся гости. Или гость.

— Сколько их? — спросил Виктор.

— Двое, — отрывисто бросила Камилла. — Один — пилот… а другой… мой родственник. Ой, как здорово! — Камилла обернулась к пилоту.

Виктор видел, как ей не терпится увидеть родича, и жестом разрешил делать, что хочется.

Шлюз открылся, и в грузовик вступил инопланетник. Такой же, как Камилла, только высокий — ростом с Виктора.

Камилла рванулась вперед. Потом приостановилась на секунду. И быстро-быстро подбежала к взрослому каралангу, который положил ей руку на плечо. О чем шел разговор, Виктор, не владеющий телепатической речью, не понимал. Да, собственно, его не особо волновало. Уже было понятно, что он привез девочку именно туда, куда нужно. А с грузом и заказчиком он непременно разберется. Позже.

Караланг кивнул Виктору, и двое инопланетников пошли на выход. Уже выходя, Камилла приостановилась и крикнула напоследок:

— До свидания, Виктор!

Виктор кивнул. Слова были излишни. Дверь шлюза закрылась. Прошел сигнал о расстыковке. Катер отвалил от «Цоизита», и Виктору пришла команда на то, чтобы он незамедлительно покинул систему. Ну, да, что еще можно ожидать от личностей, не желающих контактировать? Не предъявили санкций — уже хорошо. Ну, какая благодарность может быть от каралангов? Спасибо и на том, что Камилла что-то сказала, уходя.

Прощание всегда грустно. Особенно, когда осознаешь, что вы больше никогда не встретитесь.

Неизвестно, что заставило Виктора на обратном пути заскочить в звездную систему каралангов. Предчувствия? Скорей всего, желание вспомнить то, что он здесь оставил. Ничего необычного в системе не было: желтый карлик с девятью планетами, одна из которых — газовый гигант. Стандартная реперная станция у точки. Обычные трудовые будни системных кораблей и транзитных грузовиков. Посмотрел, и давай обратно.

Но первым же сигналом, который пилот «Цоизита» получил при выходе из реперной точки, был тонкий голосок, повторяющий сквозь всхлипы: «Забери меня… Забери меня отсюда…»

Шлюпка дрейфовала в открытом космосе. Виктор проверил ближнее пространство и не обнаружил ни кораблей, ни других искусственных сооружений. Систему будто метелкой вымели. Полное впечатление, что кораблик забыли преднамеренно. Кто угодно мог потерять шлюпку, только не караланги, с их дотошностью. Следовательно, это ловушка. Стоит приблизиться, и точно напорешься на какую-нибудь неприятность. Однако, голос до жути знакомый. Неужели капкан расставлен лично на Виктора?

Не проверишь — не узнаешь. И Виктор начал маневр сближения, чтобы состыковаться с чьим-то временным домиком, летящим в неизвестность. В этот раз все прошло штатно, без неожиданностей: Ользы прекрасно настроили и откалибровали все системы.

Едва стал возможен выход из шлюпки, как шлюз раскрылся, и к Виктору выскочила Камилла. Растрепанная, но живая. Увидев Виктора, она радостно запрыгала и бросилась к пилоту, надеясь заключить его в объятия.

Он не стал уворачиваться. Было приятно, что хоть кто-то ему радуется. И на мгновение отступили дела и заботы, такие ненужные в эту секунду. Забылось всё: и груз, и владелец груза, и долги, и техническое обслуживание, и силы усмирения, так и норовящие хоть как-то прищучить свободного пилота.

Виктор с трудом высвободился из объятий, усадил Камиллу в рабочее кресло и дрогнувшим голосом спросил:

— Ты как здесь оказалась?

— Выбросилась из прогулочного крейсера, неужели непонятно?

— Зачем? — изумился Виктор.

— С тобой встретиться, конечно. Ты же обещал.

— Да?

— Я же сказала — «до свидания». До встречи, значит. А ты не возразил.

И на это Виктор не смог возразить.

— Как же ты узнала, что именно сейчас я прибуду сюда? — Виктор все же хотел выяснить некоторые несообразности.

— Почувствовала. Я тебя слышала! — Камилла высунула остренький язычок. — Знала, что скоро ты будешь здесь.

Виктор посмотрел на личико Камиллы и понял, что вся ее бравада напускная. И что у нее неприятности, иначе ее бы здесь не было.

— Что случилось? — спросил он тихо, приседая перед девочкой так, чтобы встретиться с ней взглядами.

Камилла некоторое время смотрела в пол, не решаясь начать разговор, ради которого и прилетела, но все же сумела себя побороть. Она взяла Виктора за руки, крепко сжала и вдруг заговорила, быстро-быстро, так что переводчик чуть не захлебнулся скороговоркой:

— Они не могут со мной жить! Ты представляешь! Просто не могут! Конечно, мы прекрасно слышим друг друга, не то, что ты и я, — Камилла вымученно улыбнулась, — но это совсем не то. Я думала, это хорошо — понимать. Оказалось — нет. Я действительно думаю о чем попало, и многим это неприятно. Представляешь, они ставят себе искусственные блоки, чтобы не думать о чем-то, что может помешать соседу. А я не могу! — Камилла вдруг заревела, уткнувшись в ладошки.

Она плакала и вслух, что прекрасно имитировал переводчик, и телепатически. Вот от последнего и невозможно было закрыться. Слишком уж он был горьким, этот плач.

«До чего ребенка довели!» — в сердцах подумал Виктор. Он не представлял, как утешают детей. Ни человеческих, ни инопланетных. Но что-то же надо было с этим делать. Например, уместиться рядом с ней в кресло, и попытаться взять на себя ее боль.

— Ты непременно научишься, — Виктор гладил Камиллу по голове, задевая локон, который старался все время убежать из-под чужой руки.

— Не научусь! Ы-ы-ы!..

— Но почему? Все караланги это умеют.

— Потому что я не хочу этому учиться! Понимаешь, не хочу!.. — Камилла внезапно прекратила плакать и трезво спросила: — Ты ведь не отправишь меня назад?

И человеку ничего не осталось, как сказать «да».

Он развернул грузовик и попытался как можно быстрее вернуться к реперной точке. Разумеется, это были бессмысленные действия — даже Камилла это понимала. Потому что патрульный катер, внезапно вынырнувший из гравитационной тени ближайшего к «Цоизиту» спутника газового гиганта, понесся к земному кораблю на предельной скорости.

При этом он довольно громко и в широком диапазоне волн твердил одно и то же:

— Пилот грузовика «Цоизит» немедленно перейдите в свободный полет! Повторяю! Пилот…

— Да перешел уж! — в сердцах сказал Виктор и шлепнул ладонью по вирт-панели, от чего по ней побежали беспорядочные огоньки, а корабельный комп вежливо осведомился о том, какие неполадки следует устранить.

— Да никакие! — ответил ему пилот, и комп заткнулся, чтобы не раздражать человека.

Полицейские пристыковались, Виктор предупредительно разблокировал шлюз и впустил нежданных гостей. Вошло четверо каралангов — один из них в штатском. Камилла, едва увидев, кто прибыл, резво убежала в сторону жилого блока. Пилот проводил ее взглядом, нисколько не сомневаясь, что двое полицейских, отправившиеся вслед за ней, в два счета найдут девочку. Потом повернулся и принялся смиренно ожидать указаний от вторгшихся инопланетников.

Караланг в форме внутренних сил держал в руке усмиряющий жезл и угрожающе постукивал им по ладони другой руки. Дескать, не отвертеться тебе, пилот. Узнаешь, как нарушать чужие законы и уложения.

Второй, в штатском, достал карту памяти, вставил ее в стандартный разъем на пульте «Цоизита» и развернул картинку. Вспыхнула заставка с официальной печатью, и гнусавый голос проскрипел обвинения, меры наказания, минимальные права и гарантии. Виктор не стал возмущаться. Официальная процедура — это одно, а настоящие требования — совсем другое.

— Так что вы от меня хотите? — спросил Виктор.

— Возвращения Камиллы на родную планету, — объяснил штатский.

— Ах, вот как! Надеюсь, вы не будете отрицать, что подстроили нашу с Камиллой встречу? Зачем?

Караланг ответил спокойно, не пытаясь увильнуть:

— Мы хотели проверить ее адаптивность.

— Успешно? — язвительность сама прорывалась в голосе Виктора, и он с этим ничего не хотел делать.

— Нет. Мы не можем понять мотивов ее поведения. Но это не снимает с вас вины за ваши действия.

— А провоцирование действий, которые могут привести к нарушению закона, уже не является наказуемым деянием?

— Нет, — вежливо ответил штатский. — Впрочем, если наше общение приведет к положительному результату, обвинения могут быть сняты.

— Ну, ты гонишь! — грубо выразился Виктор. — Как я вам верну Камиллу? Что, посажу в ваш катер и запрещу улетать с вашей дерьмовой планеты?

— Планета у нас чистая, — невозмутимо возразил караланг и перешел на более личное обращение. — Но тебя она послушает. Ты единственный, кого она готова слушаться. Это немного странно, но мы готовы принять от тебя помощь.

В этот момент в проеме рубки возникли двое полицейских, мягко, но упорно влекущих упирающуюся Камиллу.

— Что с ней не так? Обычная девочка, каких, наверно, не счесть в Галактике, — Виктор уже начал уставать от этого бессмысленного разговора. Хотелось закончить его как можно раньше.

— Мы — другие, — ответил караланг. — Не такие, как остальные расы.

— Избранные, что ли? — усмехнулся пилот.

— Можно сказать и так.

— Куда я попал… — сказал Виктор сам себе.

— На чужую территорию, где действуют законы этой территории, — напомнил караланг.

— А я вот сейчас их почитаю! — пообещал пилот. Корабельный комп тут же начал выдавать листки, которые Виктор выхватывал и складывал в пачку.

Караланги ждали. Видимо, они не очень торопились. Способ потянуть время Виктор избрал правильный, но уж больно скучный. Впрочем, несколько пунктов основного закона каралангов можно было применить в создавшейся ситуации.

Пилот откашлялся и, сверяясь с текстом, сказал:

— Вы не имеете права принуждать ее жить так, как она не хочет.

— Все живут одинаково. У нас очень сплоченное общество. В конце концов Камилла вольется в него, как полноправный член.

На пропагандистские лозунги караланга хотелось плюнуть и растереть. Но Виктор придумал иной путь.

— Вот что, — сказал он, вплотную приблизившись к штатскому и ощущая его приторно-шоколадный запах. — Везде. Во всех уложениях. Есть пункт об усыновлении. Так?

Караланг не ответил, еще не понимая, к чему ведет Виктор.

— Сейчас я составлю официальное прошение об удочерении Камиллы, вы его подпишете, как представитель планеты проживания, и я улечу вместе с ней!

Камилла встрепенулась, удивленно посмотрела на Виктора, потом поняла, что он имел в виду, и хлопнула в ладоши.

— Это невозможно, — наконец ответил штатский.

— Да почему же?

— Вы с ней абсолютно различны в биологическом смысле.

— Это не может являться препятствием.

— Ты не сможешь содержать ее. Воспитание ребенка требует больших средств и много времени.

— Справлюсь. А количество средств на счету можете проверить.

— Ты ее не слышишь! — караланг уже начал нервничать.

— Так что? Вы ее хорошо услышали!

— Она погибнет среди вас, людей.

— Нет. Я ее понимаю. Камилла, скажи!

— Да, он понимает, — тихо ответила девочка, напряженно ожидая, чем закончится спор. Даже полицейские ждали.

— И для этого не нужно читать мысли другого и знать досконально все его желания! — Виктор улыбнулся. — Надо всего лишь поступать так, чтобы другому было хорошо и радостно от твоих поступков.

— Караланги живут иначе, — отрезал штатский. — Мы знаем, — он подчеркнул слово голосом, — что кому нужно.

— А я это чувствую.

Спор зашел в тупик. Полицейские переглядывались, и Виктору было непонятно — на чьей они стороне. Сейчас как набросятся, обездвижат и уведут Камиллу. И, предупреждая подобные действия, сказал первое, что пришло в голову:

— Вы ее спросите. Пусть сама решит.

Штатский послушался. Он, глядя в лицо Виктору, спросил вслух у девочки:

— Скажи, Камилла, с кем ты хочешь остаться? С ним? — караланг показал пальцем на Виктора, яростно шевеля щупальцами на лице. — Или с нами, своими родичами?

Камилла склонила голову, прислушиваясь, видно, к мыслеречи сородичей, которую Виктор никак не мог воспринять, и упрямо качала головой. Потом вытянулась во весь свой рост, едва доставая пилоту до подмышки, и сказала нарочито вслух, чтобы и Виктор понял:

— Я останусь с папой. С папой Витей.

Девочка-караланг ухватила двумя руками ладонь пилота и крепко к нему прижалась.

Ярослав Веров

ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ

пьеса в двух действиях и шести явлениях

Автор выражает благодарность Л. Ростиславскому за идею рассказа

Действующие лица:

Джон Баскет, генерал Сил Сдерживания, 63 года.

Иван Ведро, профессор, специалист в области физики информационных структур, 60 лет.

Костик Дж. Чанг, счастливчик, 35 лет.

Официант-сержант, 23 года.

Голоса, Радиоголоса, Пьяницы.

Действие первое

Явление первое

Небольшой тир. В тире — Генерал. Он сильно пьян, но кладёт выстрел за выстрелом по мишени. Короткие красные импульсы свидетельствуют, что все они — в «молоко».

Генерал (раздраженно): Дерьмо собачье!

Швыряет в угол разряженный эргострел, берет в руки «магнум парабеллум». Тщательно целится, стреляет. Желтый цвет. Стреляет. Зеленый.

Ага! Что я говорил! Кинетическое оружие есть кинетическое оружие. Ныне и присно…

Голос референта: Господин генерал, к вам посетитель.

Генерал: Кого там черт принес, Донахью?

Голос: Профессор Иван Ведро.

Генерал: Какого хрена?.. Ладно, запустишь через пятнадцать минут.

Голос: Есть через пятнадцать!

Генерал выходит из тира в кабинет. Двери в тир превращаются в зеркало. Генерал расчесывается, одергивает китель. Покачиваясь, скептически разглядывает свое отражение.

Генерал: Дерьмо! Опять нажрался. Антидот принять надо.

Достает из сейфа таблетку, кидает в рот. Энергично трет щеки, смотрит на часы. Входит Профессор.

Профессор: Ба, Джонни, сколько лет, сколько зим!

Генерал: Садись.

Профессор: С удовольствием!

Генерал: Чего тебе, Ваня?

Профессор: Сто раз тебя просил: зови Иван. С твоим саксонским акцентом хорошее русское имя «Ваня» звучит как «Ванйа».

Генерал: Тогда, парень, я тебе тоже не Джонни. Твой вшивый славянский акцент…

Профессор: Сдаюсь, сдаюсь! Помнится, в вонючем белорусском болоте лет сорок назад нам было не до политесов.

Генерал: Твое счастье, что у меня тогда вышел боекомплект.

Профессор (передразнивая): Твое счастье, что у меня тоже вышел боекомплект.

Генерал: Короче, докладывай.

Профессор: Имею счастье доложить: господь бог, как говаривал старик Айнштайн, не играет в кости!

Генерал: Кто такой этот старик Айнштайн?

Профессор (машет рукой): А, был один в двадцатом, эдак, веке.

Генерал: Ого!

Профессор: Физик. В общем-то, как физик, он был так себе — ободрал великого Пуанкаре, приспособил разработанный им математический аппарат для своей сомнительной теории… Участвовал в ядерном проекте. Но в одном оказался совершенно прав: господь бог таки не играет в кости!

Генерал: Ваня!

Профессор (со значением): Иван!.. Не горячись, все по порядку. Значит, так. Мы с тобой — два старых пердуна…

Генерал: Спасибо.

Профессор: Пожалуйста. И нам с тобой терять нечего. Мне через год вообще светит безлимитка. Ты знаешь, что такое безлимитная пенсия, Джон? Это медленная смерть.

Генерал: Все там будем.

Профессор: Все же хотелось бы попозже. Есть шанс, Джон. Шанс отличиться. Крупно и беспроигрышно сыграть.

Генерал: Какой шанс?

Профессор (воздев палец): Господь бог…

Генерал: Не играет на бильярде! Иван, черт бы тебя побрал! Если не хочешь, чтобы я указал тебе на дверь…

Профессор: Всё-всё-всё! Преамбулы закончились, перехожу к делу. Джон, ты хорошо помнишь десант на Биргею?

Генерал: Ты все-таки решил надо мной поиздеваться.

Профессор: Ничуть. Я серьезен, как Тутанхамон в своем золотом гробу. Итак, повторяю вопрос.

Генерал (в ярости): Еще бы мне не помнить! Иван, какого хрена?

Профессор (невозмутимо): Рассмотрим ситуацию в деталях. Поправь меня, если я где-то ошибусь. Десант осуществлялся силами трех дивизий космопехоты и одной приданной бронедивизии на пятнадцати орбитальных ботах…

Генерал: Шестнадцати, считая мой, штабной.

Профессор: Принимается. Сверху огневым прикрытием и подавлением ПКО биргейцев занималась орбитальная батарея «Фьюриосити». Так? Еще выше болтались три «точечника»-регистратора. А на второй геостационарной висела «матка».

Генерал: Ну? Дальше.

Профессор: Замысел командования состоял в захвате плацдарма на континенте Жи с целью дальнейшей экспансии землян. Поначалу все шло отлично. Слабая ПКО биргейцев, полностью подавленная огневой мощью «Фьюриосити», заткнулась. Вы вошли в плотные слои атмосферы. В это время… Что в это время?

Генерал: Ну да, термоядерная ракета биргейцев случайно угодила в «Фьюриосити».

Профессор: Случайно ли? Защита не должна была пропустить эту ракету.

Генерал: Сбой магнитного экранирования.

Профессор: А квантовые ловушки?

Генерал: Временно бездействовали. Шла подготовка очередного залпа импульсных шоттеров.

Профессор: Временно! Великое «временно» — пятнадцать микросекунд бездействовали. Но, положим, плевать и на это. Поверхностная защита размазала бы биргейский подарочек, если бы не открытая шахта сигнального канала. Пять микросекунд была она открыта. Пять! И все. Вопрос, Джон. Вероятности независимых событий, как известно, перемножаются. Я не имел доступа к вашим военным отчетам. Каковой признали общую вероятность цепочки событий?

Генерал: Уцелевший «точечник» выдал одну десятибиллионную…

Профессор: Отлично! Превосходно, Джон! Это, практически невероятное событие, свершилось!

Генерал: Да, невероятное! Иначе бы я не только потерял погоны полковника — под расстрел пошел бы.

Профессор: В самом деле?

Генерал: Трибунал был.

Профессор: Прости… Ладно, да, одна десятибиллионная… А теперь посмотрим с другой стороны. Пятнадцать ботов ушли вниз, потеряв возможность орбитального маневра. Как только неуязвимый «Фьюриосити» испарился, атмосферное ПВО биргейцев поднялось на крыло. Твой бот имел запас хода и ушел. Но это еще не все. Ты «случайно» подобрал один «точечник», и именно его регистраторы позволили тебе отмазаться перед трибуналом.

Генерал: Вижу, ты прекрасно осведомлен…

Профессор: Не без того. Тебе не кажется, что в этом деле степень везения некоего генерала…

Генерал: Да! Твою мать, хоть здесь мне повезло!

Профессор (протянув руку): Возьми, надень.

Генерал: Это что, часы?

Профессор: Часы, часы. Подарок.

Генерал (недоуменно): Хорошо. (Надевает браслет на руку) Черт! Больно!

Профессор: Потерпи, сейчас пройдет. Биорецепторы, для правильной настройки, должны хорошо вжиться в кожу.

Генерал: Что-о?! Это что такое?

Профессор: Спокойно, Джонни. Смотри, у меня на руке тоже такой прибор. Стохатрон называется.

Генерал (кричит): Ты что, охренел? (пытается содрать «часы» с руки, те не поддаются).

Профессор: Ты лучше меня послушай.

Генерал: Идиот! Если бы у меня тогда не закончился боекомплект…

Профессор: Ну да, в том белорусском болоте. Джон, нет больше ни Белоруссии, ни России, ни Китая — все Восточное полушарие накрылось ушами! Биргейцы контролируют Землю, а нам с тобой между тем грозят большие неприятности. Или ты получишь с отставкой прехорошую синекуру? Ведь нет же! Так что, послушай. Тем более что прибор можно будет снять в моей лаборатории, быстро и безболезненно. Если захочешь. Дай-ка руку.

Генерал (изображая «фак»): На!

Профессор: Ой, как не смешно. Если бы у военных была хоть капля юмора, разве сидели бы мы в такой заднице? Смотри: левая кнопка — обычные часы. Никаких проблем. Теперь нажми правую верхнюю…

Генерал: Ну?.. Что значит «ноль тридцать пять»?

Профессор: Наконец-то слышу первый разумный вопрос! Ты видишь на циферблате научную констатацию «закона бутерброда». А именно: вероятность благоприятного исхода ближайшего единичного вероятностного события, в которое тебе предстоит вступить. Длинновато, но зато точно. Нажми теперь правую нижнюю. Что там?

Генерал: Ноль целых, ноль ноль пять…

Профессор: Это вероятность твоего, именно твоего, благоприятного исхода в непрерывной цепочке взаимонезависимых вероятностных событий. Больше, чем у обычного человека, на порядок. Ты везунчик, однако, и верно!

Генерал: Хм-м! А если… высветится единица?

Профессор: Тогда ты — господь бог! А если ноль, то, соответственно, покойник. Джон, когда я говорил, что господь не играет в кости, я имел в виду именно это. В мире на самом деле нет случайностей.

Генерал: Ну, хорошо. Допустим. Доложи принцип действия этих часов… этой твоей машинки, только не юродствуй, хватит!

Профессор: Я не собираюсь докладывать тебе современные основы теории единого информационного поля. Ты не поймешь и сотой доли математики. Даже сами Штефан и Домбровски…

Генерал: Кто такие эти…

Профессор: …даже создатели этой теории как-то признали, что не совсем понимают ее принципы. Так что, придется тебе верить мне на слово. В общем, Джонни, мне нужен уникум, почище тебя. Счастливчик, понимаешь? Теория говорит, что такие есть. Очень везучие люди. Коэффициент — ноль восемь и выше. Ты имеешь доступ к базам данных с личностной тайной. Дай мне доступ, и я найду его. Найду счастливчика.

Генерал (долго трет щеки): Вот оно что!.. Ладно. Пускай. Одно условие: без меня ни шагу. Найдешь — сразу ко мне.

Профессор: Джон, это последний шанс. Последний, понимаешь? Или я похож на идиота?

Генерал: Возьми эту блок-карту. Войдешь в базу «семи», активизируешься. Пароль — там. Слушай, Ваня, давай выпьем!

Профессор: Ты же антидот глотал. Небось, не от хорошей жизни?

Генерал: Психолог, мать твою! Ничего, небось не помру. (Достает из сейфа виски, разливает). Ну, за везение!

Профессор: За везение, которого нет!

Явление второе

Отдельная кабина в офицерской кантине укрепрайона Детройт-68. За столиком — Генерал и Профессор.

Генерал: Можешь докладывать, Иван, прослушки здесь нет. Что это за неожиданные следствия твоей теории?

Профессор: Ну, не моей… Но по порядку, Джон, по порядку. Я прошерстил базы данных по всем обитателям Западного полушария. У тебя, оказывается, очень обширный доступ. Эта была, скажу я тебе, ещё та работенка!

Генерал: Ближе к делу.

Профессор: После тщательного отсева я выбрал шесть кандидатов. (Достает пачку фотографий.) Полюбуйся.

Генерал: Ну и рожи!

Профессор: Вот именно. Теория дает впечатляюще странные следствия. Во-первых, все шестеро — мужчины, то есть, ни одной женщины. Во-вторых, все как один — алкаши.

Генерал: Однако.

Профессор: Тем не менее, научный факт. Пятеро — парни очень везучие, но для нас, именно для нас с тобой, недостаточно везучие. Зато шестой…

Генерал: Это который?

Профессор: Вот этот.

Генерал (читает): Costique J. Chang. Ну и имя! Китаец?

Профессор: Не совсем. Коктейль кровей. Отец — да, китаец, мать — полуфранцуженка, полурусская. Но это — то, что нам нужно. Парень что надо! Чудный послужной список. Смотри сам. Три падения с большой высоты. Два легких испуга, третий раз — перелом нижних конечностей. Но надо учесть, что парень падал со ста футов. Две автокатастрофы: из семи пострадавших он один отделался легкими ушибами, остальные — трупы.

Генерал: Ну, такое бывает…

Профессор: Не спеши Джон! Как говорят у нас, русских, это все цветочки, ягодки впереди. А впереди, то есть дальше — авиакатастрофа. Двести семьдесят три трупа, а он жив!.. А теперь, Джон, держись за кресло. Бостонскую лихорадку помнишь?

Генерал: Еще бы!

Профессор: Он был в эпицентре.

Генерал: Не может быть! Там никто не выжил.

Профессор (достает из папки бумагу): Ознакомься.

Генерал (просматривая бумагу): Невозможно! Нет, не было и не будет иммунитета от бостонского экзовируса.

Профессор: Правильно. Просто он не заразился.

Генерал: Ладно, чего еще выкинул этот фрукт?

Профессор: Последние несколько лет он подрабатывал в притонах Лас-Вегаса русской орлянкой. Иногда ее еще называют русской рулеткой. Слыхал? Зря. Очень милая игра. В барабан револьвера загоняют патрон. Крупье прокручивает барабан, в коем, как известно, семь пазов. Ты подносишь револьвер к виску. Делаются ставки на выстрел. Первый раз — один к семи. Если тебе повезло, крупье снова прокручивает и все повторяется, только ставка уже один к шести. И так далее.

Генерал: Ну и?..

В кабинку заходит Официант в военном мундире с сержантскими нашивками.

Официант: Ваше виски, господа.

Генерал (нетерпеливо): Поставьте сюда, сержант.

Официант: Слушаюсь. Чего-нибудь еще, господин генерал?

Генерал: Я же сказал — не мешайте!

Официант: Простите, господин генерал, с вашего позволения, вы ничего такого не говорили.

Генерал: Вон!

Официант демонстративно отдает честь и выходит.

Профессор: Нервишки-то уже не те, а, Джонни?

Генерал: Распоясались… Никакой дисциплины, так их!.. Значит, о чем мы?.. Кстати, сколько нашему будущему другу полагалось за все это?

Профессор: Нашему будущему другу казино платило пять процентов. Недурно за такой риск, не так ли?

Генерал: Гроши!

Профессор: Гроши, но господин Чанг успел разорить два притона кряду, прежде чем смекнули, что тут, похоже, пахнет серой. Тогда ему решили устроить маленькую пакость, и боек все-таки дважды наткнулся на капсюль.

Генерал: И что?

Профессор: Да ничего особенного. В первый раз случилась осечка.

Генерал: Ага! А во второй?..

Профессор: А во второй раз произошел выстрел. Но пуля каким-то чудом застряла в мягких тканях и не достигла мозга. С тех пор у нашего друга на виске изрядная вмятина, и он больше не играет в эту русскую игру. Но и это не всё. Могу добавить, что он дважды попадал под высокое напряжение. И должен был попасть третий раз, причем этот третий раз обязан был кончиться для него печально: с электрическим стулом шутки плохи. Но — увы, опять же. За два часа до казни вышла внеочередная амнистия — как раз грянули времена популизма Джорджа Машмаллоу…

Генерал: Хватит. Твой вывод?

Профессор: Вывод делать рано. Парня надо положить под мой большой стохатрон. Наручные стохатроны все же довольно грубые приборы. Я думаю, его коэффициент не менее ноль семьдесят пять.

Генерал: Ты скачал все его досье?

Профессор: Да.

Генерал: Ну-ка, дай сюда. (Листает папку.) Ба! Он обретается в Детройте. Черт побери! Бар «Либидо», кафе «Соловей»… Я, пожалуй, сумею достать тебе этого парня.

Профессор: То есть, как это достать?

Генерал: Спокойно, Ваня. Хоть мы и старпёры, но тоже кое-что можем. Давай-ка срочно выпьем, этот виски — из настоящей пшеницы. (Чокаются.) Жди моего звонка, и главное — никому ни слова. Режим секретности — двойной, нет, черт возьми, — тройной ноль!

Явление третье

Подземный притон в Детройте. Голые бетонные стены, пластиковые столы и лавки. В углу — два «одноруких бандита». За одним из столиков — Костик Дж. Чанг в компании двух собутыльников. Он дремлет, уронив голову на столешницу.

Первый пьяница (официантке): Алле! Алле, толстожопая! Эй, Мэрри Толстая Жопа! Я не понял! Оглохла?.. Еще огненной воды!

Второй пьяница: Расслабься, Джонни! Или у нас есть ловэ? Или ты давно вышел из обезьянника?

Первый пьяница (толкает Чанга): Эй, как там тебя! Потомок дракона! У нас есть ловэ?

Чанг (поднимает голову): Спокуха, без пены… Щас все будет. (Снова роняет голову на стол.)

Первый пьяница: Э-э, парень, так не пойдёт. Слышь, обезьяна, ты чё плел? Ты чё нам тут плел? Чё мы отсюда уползем не иначе, как взлетев! Улёт мне нужен, понял? Я только раскумарился, понял, нам догнаться надо. Я верно говорю, Джонни?

Второй пьяница: Сто процентов.

Первый пьяница (хватает Чанга за шиворот, приставляет к горлу заточку): Давай выворачивай карманы! Быстро! Ты понял?

Чанг: Э, парни… вы что, парни… (Выворачивает карманы; звякнув, падает на пол жетон для «бандита») О, вау! Да убери свою железку! Щас все будет.

Второй пьяница (удивленно): Или он очень глупый, или сильно везучий.

Чанг (нагло): Щас посмотрим! (Встает, покачиваясь, идет к игральному автомату.)

Первый пьяница: Я не понял, Джонни! Смотри в оба, сбежит лох — яйца отрежу!

Чанг скармливает жетон автомату, бьет по клавишам, затем дергает ручку. Через несколько мгновений раздается упоительный шелест и звон.

Чанг (зачерпывая горстями жетоны, с надрывом): Гуляем, парни!

Первый пьяница (потрясенно): Не, ну ты понял!..

Действие второе

Явление первое

Лаборатория Профессора. В комнате для гостей сидит мрачный генерал. Раскрывается смежная дверь, входят Профессор и Костик Дж. Чанг.

Генерал: Ну что, Иван? Как наши дела? Полное дерьмо?

Профессор: Лучше, чем я ожидал. (Устало садится в кресло.)

Чанг (поначалу недоумевая): Иван? Русский? Я знаю русский! (Громко произносит несколько чрезвычайно витиеватых матерных выражений.)

Профессор: М-да!.. Это да.

Генерал: Что, крепко вставил?

Профессор: Крепче некуда. Талант! Большой талант, Джон. Коэффициент ноль восемьдесят пять. Уникум, то, что надо! Мы с тобой молодцы, Джон.

Генерал молча встает, достает наручники и хватает Чанга за руку.

Чанг (вырываясь): Эй, босс! В чем проблема? Мы так не договаривались!

Генерал (застегивая один браслет на руке Чанга, второй — на своей): Мы с тобой никак недоговаривались. Ты хоть помнишь, что вчера вытворял?

Чанг: Вчера?.. Нe-а, не помню. От «Бешеной Джейн» у меня всегда мозги набекрень.

Генерал: Дружок твой официантку убил…

Чанг: Не друг он мне, случайный знакомец.

Генерал: А ты — копа подрезал. Если бы не мои парни, гнить бы тебе в «одиночке» до скорого и справедливого суда.

Чанг: Вон оно что… И что теперь? На опыты меня пустите?

Генерал: Что-то вроде этого.

Профессор: Джон, что ты задумал?

Генерал (яростно): Еще спрашивает, засранец, что я задумал! Ты же сам говорил — нам терять нечего. А с такой «отмычкой» мы заварим крутую кашу. Короче говоря, я собираюсь для начала взорвать Подкову.

Профессор: Ты с ума сошёл!

Генерал: Я тверд умом, как биргейская броня! Ты тоже полетишь, Иван. Вместе начали дело, вместе и закончим.

Профессор: Чем ты ее взорвешь?

Генерал: Термоядерной боеголовкой.

Профессор: Откуда она у тебя?

Генерал: Ты, Ваня, становишься слишком любопытным. В моем челноке, если тебе это так уж интересно.

Чанг: Это что еще за дела? Какая чертова подкова?

Профессор: Космическая.

Чанг: Никуда в космос я не полечу!

Генерал: Полетишь, как миленький. Пикни только у меня — и кончишься! (Достает из кобуры эргострел и выразительно трясет им перед носом у Чанга.) Пошли, Иван.

Чанг (свободной рукой хватается за стол): Дайте выпить, гады! А то помру! Дайте выпить, или никуда я не пойду!

Генерал: А что, это мысль! Серьезное дело начинаем. Надо бы того… Ваня, что у тебя тут есть?

Профессор: Только гидролизный спирт.

Чанг: Спаситель!

Генерал: Давай свой спирт.

Профессор достает из сейфа склянку, наливает в стаканы, разбавляет дистиллятом.

Чанг (жадно): Больше, больше лей!.. Во! Во!.. Стоп, в самый раз. Для разгону самое оно будет.

Генерал (берет стакан): Ну, за удачу!

Профессор (выпив со всеми): Джон, что у тебя на стохатроне?

Генерал: Святые и ангелы, ноль четыре! Это что, из-за спирта?

Профессор: Из-за наручников.

Генерал: Да? А почему не больше?

Профессор: Мало ли что. Снайпер на крыше, или тебя броневик переедет, а его (кивает на Чанга) — нет. Вот когда задраим люк в твоем шаттле, тогда и будет больше.

Чанг (развязно): А ты ехидный парень, проф!

Явление второе

Борт боевого космического челнока Генерала. В ложементах — Генерал, Профессор и Чанг. Последний прикован наручниками к проушине пульта. Мигают индикаторы, светятся дисплеи. Идет предстартовая подготовка.

Чанг: Слышь, проф, а что это за подкова такая?

Профессор: Боевая геостационарная станция биргейцев. Убийца городов.

Чанг: Чё-то я не вкурил. И как она, к примеру, их убивает?

Профессор (страдальчески морщится): Магнитный пробой ионосферы, плазменный атмосферный разряд. Ливневое гамма- и рентген-излучение.

Чанг: Ничо не понял! Я про другое толкую: во всех газетах пишут, что биргейцы — классные парни и наши кореша. Врут, что ли?

Генерал: Ты понял, Иван? Народ спокоен, все о’кей, биргейцы — наши лучшие друзья. Дерьмо собачье!

Чанг: Так ее небось стерегут, эту вашу убийцу?

Профессор: Еще как стерегут. Муха не пролетит, не то что боевой челнок.

Чанг: Босс, это надо бы запить. Я трезвым никуда не полечу! Щас как чё-нибудь тут сломаю! И потом, я тут главный! Вискарь взяли, как договаривались?

Генерал: Иван, ну зачем ты ему все рассказал?

Профессор: Затем, чтобы он в штаны не наложил. Тут их стирать негде.

Генерал (достает из-под ложемента пластиковую бутылку с изогнутой трубочкой на горлышке): Ладно, пить так пить! (Сильно отпивает, передает Профессору, тот, тоже изрядно приложившись, — Чангу.)

Чанг: Пшеничный?! Натуральный?! Блаженство!..

Генерал: Все, пошла программа старта. Ну что, понеслось дерьмо по трубам!

Женский голос: Борт 17–38–37! Прием! Борт 17–38–37! Прием!..

Генерал: Ну, чего надо?

Женский голос: Назовите код разрешения на взлет!

Генерал: А пошла ты! (Отключает свой канал связи.)

Женский голос (взволнованно): Несанкционированный взлет! Немедленно отключить маршевый двигатель, или вы будете сбиты!

Мужской голос: Я — «Беркут!» Объект исчез с радара!

Генерал (тыча кукиш в дисплей): Вот так!

Женский голос (растерянно): Как — исчез?! Ракеты перехвата ушли?

Мужской голос: Мимо…

Грубый голос: Перейти на резервную частоту! Они вас слышат!

Генерал: Невесомость. Мы на опорной орбите.

Профессор: Сколько на твоем?

Генерал: Ого! Ноль шестьдесят пять! В цепочке — ноль два.

Профессор: Глядишь, и выгорит.

Генерал: Заткнись, не сглазь!

Чанг (многозначительно): Ну, раз такое дело… А?

Генерал молча достает бутыль и несколько тюбиков с закуской. Пьют и закусывают.

Профессор: Костик, сколько на вашем приборе? Девяносто пять? Ну-ну…

Генерал (глядит на дисплей): У-упс! Дерьмо собачье! Патрульщики пожаловали. В клещи берут! Сейчас размажут нас на атомы…

Профессор: Биргейцы?

Генерал (выполняя орбитальный маневр): Черт, поздно!

Профессор (глядя на свой стохатрон): Ноль девяносто пять — ноль девяносто. Невозможно!

На боковых дисплеях почти одновременно возникают две яркие вспышки. Генерал хохочет.

Чанг (уже с трудом ворочая языком): Ты чё, босс? Умом попятился?

Генерал (переводит дух): Они… они друг по другу вмазали! Вот так-то, до атомов!.. Вперед, разматываем витки! На геостационарную! Штурман, навигационный пресайзмент! Канонир, к бою! (Достает новую бутылку.) Смерть биргейским ублюдкам! Америка навсегда!..

Перегрузки хаотически сменяются невесомостью, так как Генерал то переходит в режим ручного управления, то дает порулить полетной программе. Бутылка выпита.

Профессор: Ноль девяносто девять — ноль девяносто девять! Это невозможно!..

Генерал: Черт бы тебя побрал, Иван! Говори по-русски! То есть — не говори по-русски!..

Профессор (поет): Мы рождены… чтоб сказку сделать былью… Преодолеть… пространственный просто-ор!..

Генерал: Это что? Chastushka?..

Профессор: Национальный русский гимн!

Генерал: Вижу цель!

Чанг. Давай, врежь им!

Профессор: А чем они нам?

Генерал: Главным лазером! На атомы! Даю увлечение… То есть! Увелвл-л-личение! (С третьей попытки попадает в нужную кнопку.)

На обзорном дисплее — силуэт станции. Она действительно напоминает сильно вытянутый подковообразный магнит; его полюса уже нацелены на шаттл.

Генерал: Мы в зоне поражения. Дерьмо!

Профессор: Ноль целых и четыре девятки… Почти как боги! Джон, чувствуешь, ты — бог! Что там происходит?

Генерал (выпучив глаза, хохочет): У них пожар на лазере! Глянь, так и сверкает!

Чанг: А чё дыма не видать?

Профессор: Вакуум, бестолочь!

Чанг: Ну, прям звездные войны, блин!

Генерал (жмет очередную кнопку, корпус шаттла содрогается, на боковом экране видно, как гладкое цилиндрическое тело, сверкнув дюзами, превращается в яркую звездочку и неторопливо ползет к Подкове): Пошла! Пошла родная! (Достает новую бутылку.) За победу!

Профессор и Чанг (хором): За победу!

Профессор (растерянно): Не может быть…

Генерал (смотрит на свой): Ноль? Вот дерьмо! И здесь ноль!

Чанг: Не понял… Мы чё, покойники? Что за шутки, я живой!

Профессор (глядит на главный дисплей): Что, что это?!

Генерал: Экран-ловушка…

Профессор: Джонни! Джонни, поворачивай!

Генерал (морщась): Поздно. Ах ты, черт!

Все трое: Не-е-е-ет!..

Явление третье

Подземный притон в Детройте (декорация та же, что и в сцене из первого действия). За одним из столиков — Костик Дж. Чанг. Дремлет, уронив голову на столешницу. Из громкоговорителей под потолком раздается сигнал экстренного выпуска новостей. Чанг просыпается, недоуменно обводит взглядом стены притона.

Голос диктора: Передаем экстренное сообщение. Только что, в два часа дня по Западному Стандарту, неизвестными террористами в составе предположительно пяти эскадрилий боевых орбитальных модулей была предпринята попытка нападения на боевую дежурную станцию биргейцев, стоящую на страже нашей маленькой голубой планеты. Нападение успешно отражено, все террористы уничтожены.

Чанг (поднимает руку и тупо смотрит на браслет наручника с болтающимся обрывком цепи): В натуре! Господь Бог не играет в кости…

Занавес.

Ефим Гамаюнов

ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ

Как только Олег открыл глаза, увидел знакомые очертания комнаты, соскочившую со второго крючка справа занавеску, он понял — сегодня!

Легким холодком пробежало восхитительное чувство — сегодня. Сегодня. Тот самый день. Почему он тот самый? — пробовало удивиться что-то внутри, далекое и отчужденное. Потому! Все его, существо знало — именно тот. День, когда должно случиться самое главное в жизни.

Сколько времени? Зеленые, помаргивающие цифры показывали семь тридцать четыре. До доклада профессора Шолоковского оставалось еще пять часов двадцать шесть минут.

Олег вскочил с кровати и первым делом бережно достал из тумбочки вещь. Купить эту штуку было нелегко. Ха, тогда он еще сомневался — нужна ли она будет? Для чего? Смуглый продавец, заглядывая в глаза, тихо говорил: поверь, это очень, очень нужно тебе…

И сегодня, да-да, именно сегодня, он понял. Так и должно быть! Это же ясно как… день!

Душ, завтрак, все наскоро, не главное…

Олег еще раз осмотрел вещь. И вновь до ускоренного биения сердца, до кружения головы — сегодня.

Он положил вещь в дипломат, закрыл.

Почти восемь. Нужно успеть заехать в лабораторию, забрать схемы и прочее, получить последние — вот уж точно последние! — инструкции. Педантичность Валентина Львовича, пожалуй, равнялась его гениальности. А затем…

Владимир Георгиевич, глава безопасности шестого участка города, и располагавшегося на нем здания закрытого военного научного ведомства (с большим конференц-залом), снял трубку и набрал номер начальника областной милиции.

— Полковник ФСБ Пращин, — представился он, — Станислава Семеновича.

Подождал немного и заговорил в бубнящую трубку:

— День добрый, Станислав Семенович. Пращин тебя беспокоит. Насчет сегодняшнего доклада Шолоковского… Ага… С десяток покрепче… Да-да, входы и так… Нет, внутри я своих, там все равно дежурят… Да, усилим, а твои на всякий случай… Слушай, и еще ОМОН пускай тоже дежурит усиленно сегодня, пока не закончится все… Откуда я знаю? Сверху приказ спустили… Ага… Ну добро, Семеныч, добро… Все, отбой.

Владимир Георгиевич положил трубку и потер лоб. И чего ему всякие защитники прав человека и противники клонирования сегодня в голову лезут? Дрянь. Не к ночи, а тем более не ко дню.

А вдруг? Из-за них вся кутерьма?

Пращин тряхнул крупной седой головой. Брр. Нажал кнопку на селекторе:

— Леночка, можно кофе покрепче? И позови капитана Иванова.

…Тоже еще, защитники человека…

Лаборатория располагалась в здании с каким-то военным ведомством, он не очень хорошо знал каким именно.

— Доброе утро, Олег Ильич, — поздоровался с ним сержант на «вертушке».

— Доброе, — улыбнулся он в ответ. — Отличный день?

— Как обычно, — пожал плечами сержант и освободил «вертушку».

— Поверь, день сегодня будет отличный!

Оставив сержанта удивленно смотреть ему в спину Олег простучал ботинками по лестнице и, пройдя по длинному коридору, зашел в неприметную (таких тут десятки) дверь, обитую коричневым дерматином.

Удивительно, в лаборатории его встречала только лаборантка Лариса.

— Валентин Львович уже уехал, — сообщила она.

Внутри у Олега неприятно царапнуло.

— Давно?

— Да собственно он и не заезжал сегодня. Позвонил, напомнил, чтобы отдала вам все заготовки. Вы знаете, Олег Ильич, по-моему, он чего-то боится.

Он посмотрел на Ларису, испытывая непонятное радостное удивление внутри:

— Почему ты так думаешь?

— Ну, не знаю, — замялась она. — Голос какой-то… странный. И вообще последнее время как-то Валентин Львович себя вел… тоже странно. И еще он, когда говорил по телефону, произнес… что мол дай Бог завтра нам нечего будет бояться. Вот.

— Прямо вот так? — иронично поднял брови Олег.

— Точно так и сказал.

— Выбрось все это из головы. И давай собирать, что мне надо взять с собой.

— Да все уже готово, — заверила Лариса. — Только вам еще надо посмотреть сообщение на своем компьютере. Валентин Львович просил обязательно напомнить.

Хм. Олег подошел к столу, включил монитор (на ночь системник он не выключал). На рабочем столе лежал значок с пометкой «Срочно! В. Л.».

Наверное, оно.

На экране в окне плеера возникло худое, обрамленное седыми волосами и бородкой, лицо Валентина Львовича Шолоковского. Позади профессора было темно. «Вчера вечером веб-камерой снимал», — подумал Олег.

— Добрый день, Олег, — раздалось из динамиков. — Извини за этот балаган. Меры предосторожности, потом сам поймешь. Лариса Сергеевна должна все тебе отдать, я утром еще позвоню, напомню. Теперь попрошу еще об одном. В верхнем ящике стола лежит железный обруч. Посмотри, вот такой же…

Профессор дотронулся до головы, и Олег заметил тонкую блестящую проволоку поперек лба, у самых волос.

Он наклонился, открыл ящик и достал хрупкий, ободок с прикрепленной небольшой коробочкой.

— …прошу тебя, — продолжал Валентин Львович, — надеть его, как только найдешь. И не снимать до конца нашего сегодняшнего доклада. Это очень серьезно!.. Ну, ни пуха. Не опаздывай! Завтра, то есть сегодня, очень важный день…

Плеер высветил черный экран: запись кончилась.

Вот черт! Олег повертел тонкий обруч, что еще за причуды? Хотя, не наденешь, шеф будет недоволен, обидится или наоборот рассердится. Вот и думай: то ли выставлять себя дураком, то ли профессор снова открыл нечто непонятное, но ужасно важное? И без этой вот фигульки ничего не выйдет.

Он отрыл дипломат и, прежде чем положить туда ободок, дотронулся до холодного железа вещи…

Главред уставился маленькими красными глазками, спрятанными за стеклами золоченых очков, на Желтова. Тот всегда ощущал себя неуютно под таким «артиллерийским» взглядом. Бухает, похоже, наш главред, бухает.

— Сегодня в час дня Шолоковский дает закрытую пресс-конференцию. В «Военнауке». И, главное, делает на ней очень важный доклад. Понял?

— Что? И о чем? — вопросом на вопрос ответил Желтов.

— А вот это, Леша, я и хочу узнать, — главред похоже даже не моргал. Как удав. Красноглазый.

— А как я попаду-то туда?

— Думай, Леша, думай! — повысил голос удав. Не в духе, точняк с похмелья.

— Могу идти думать?

— Чтоб репортаж был. Как хочешь, но чтобы у нас первых! — в спину ему закричал главред.

Леха Желтов аккуратно прикрыл дверь.

Вот, блин, попал под горячую руку! Туда же не проберешься, в «Военнауку» эту чертову! Денек, блин!

К серому двухэтажному, из-за ширины выглядевшему приземистым зданию Олег добрался только в десять восемнадцать, несмотря на то, что идти было несколько кварталов. Профессор оставил на его долю достаточно много всяких таблиц, схем и диаграмм, распечатанных на широкоформатном принтере. Да плюс большая коробка с макетами, как было написано на ней. Макетами чего, Олег не знал. Хотя смутно догадывался конечно. Вернее подсмотрел. Мозга, нейронов… Что же профессор задумал?

Да еще дипломат, ноутбук…

Неважно, неважно. Олег пробежал эти кварталы даже не подумав о возможности поймать такси. Чем ближе становились, почему-то заветные, тринадцать часов, тем больше Олег испытывал некий трепет, словно чего-то страшился. Нет, не то — не страшился…

Это он, это внутри, это сегодня.

На входе его остановили два дюжих молодца в камуфляже и с автоматами.

— Что несем?

— Я Муромцев Олег Ильич, ассистент профессора Шолоковского.

— А это что? — довольно бесцеремонно прервал его молодец справа, указывая на коробку.

— Это для доклада. И вообще, что происходит? Я ассистент проф…

Второй охранник нажал на кнопку висящей у плеча рации и проговорил в микрофон:

— «Вход-один» — главному. Тут какой-то тип, говорит ассистент. При нем запечатанная коробка серого цвета. Досматривать?

— Главный — «входу-один». Пусть подождет, — проскрипела рация.

— Ждите.

Олег подумал про дипломат. Что если начнут досматривать? Что говорить тогда? И вообще для чего тут военные, или милиция, или кто они вообще? Он нутром почуял, что его рассматривают. Ну конечно, камера вон висит.

Рация на камуфляже охранника ожила и проскрипела вновь:

— Проверьте у него пропуск в лабораторию. Если Муромцев — пусть идет.

— Пропуск покажите, — обратился тот, что справа.

Олег достал из кармана пиджака серый пластиковый прямоугольник и протянул охраннику. Тот несколько секунд изучал, вернул обратно.

— Проходите.

Внутри Муромцева встретил человек в штатском, с армейской выправкой. ФСБ? Следуя за ним, Олег попал в большой зал, готовый для доклада. Горел свет, у дальней стены с висящим экраном для проектора разместился длинный стол, на котором стояло несколько компьютерных экранов. Олег здесь еще не бывал и с интересом смотрел на пока еще пустой зал. Вот это место.

— Располагайтесь. Профессор где-то здесь. Если нужно компьютер подключить, организуем. Дим! — позвал человек в штатском. — Помоги Олегу Ильичу.

Появившийся парень в очках протянул руку:

— Дима. Давайте комп.

Пока подключали ноутбук и выставляли штативы для бумажных плакатов, наконец появился шеф Муромцева — профессор Валентин Львович Шолоковский.

Увидев его, Олег ощутил огромное облегчение, словно боялся, что Валентин Львович исчез и не появится сегодня вовсе. И что-то сломается во всей этой жизни. А вот теперь все стало нормально. Теперь можно и…

— Олег! — крикнул профессор от самой двери. — Вы сделали то, что я просил? Надели экран? Обруч?!

Вот черт! Издали Муромцеву показалось, что Шолоковскому сильно не по себе.

— Сейчас, Валентин Львович!

Олег открыл дипломат и достал тонкий ободок с коробочкой. Глупость, конечно. Зачем это одевать? Вот если взять вещь…

В зал вошло несколько человек в серой милицейской форме. Олег торопливо захлопнул дипломат, секунду вертел в руках проволочную окружность, надел на голову…

…Мир покачнулся. Нет, не то чтобы что-то сильно изменилось, но у Олега на словно миг закружилась голова, а в груди разлилось странное чувство: что-то не сделано, что-то он забыл. Он вдруг понял, что очень одинок во всем этом пустом зале.

— Как самочувствие? — спросил, подходя Валентин Львович. И выглядел он теперь заметно приободрившимся.

— Да нет, все нормально, — ответил Муромцев, — душно наверное.

Шолоковский внимательно смотрел на него.

— Вот и хорошо. И помни: не снимай, — тихо, так чтобы слышал только Олег, сказал профессор. — Пока все не закончится.

У Олега вновь закружилась голова, только теперь он точно знал от чего: он просто не понимал шефа! Тот делал нечто важное: проводил новый эксперимент, или подтверждал какую-нибудь новую теорию, или… Но что он делал, Олег не понимал! Хотя считал себя первым и едва ли не единственным ассистентом профессора еще со времени открытия им Кей-излучения. Последние семь месяцев они вплотную изучали источники возникновения этих странных волн, их свойства, способы распространения и многое другое, и делали это вместе! Можно сказать, Олег был правой рукой Шолоковского в любых исследованиях. Разумеется, шеф вел собственную переписку, отсылал запросы в другие лаборатории, институты… Но, как правило, потом Муромцев знакомился с их ответами. Он всегда был в курсе дела. Всегда!

Но не сегодня. Логика сегодняшнего поведения профессора ускользала от него.

— Олег, если ты тут все закончил, — Валентин Львович взмахнул рукой, — я попрошу тебя еще об одном. Вот список, проследи кто подъезжает, и поотмечай, пожалуйста. Мне нужно для доклада. Очень!

— Валентин Львович, я не совсем понимаю, всего этого…

— Так надо, Олег. Ты поймешь сегодня, почему все так. Обещаю. Сегодня особенный день и прожить его надо по-особенному.

Ничего не скажешь — объяснил!

— Думаешь, пустят? — спросил водила Серега.

Хотя в голосе сквозила издевка, Леха ответил:

— Посмотрим. Если не попробую, удав меня отымеет.

— Кто? — удивился Серега.

Леха махнул рукой — проехали, вылез из «девятки», подумал секунду, оставил большой «Кодак» на сиденье, сунул в карман маленькую мыльницу «самсунг». Диктофон на месте… Да, не надышишься все равно.

— Гляди! — посоветовал он Сереге, хлопнул дверкой и зашагал к серой коробке «Военнауки».

У входа дежурили «реальные амбалы». Таких после армии бандюки любят к себе брать.

— Я… — начал было Леха.

— Репортер? — глухо поинтересовался один. — Из «Новости-Экспресса»?

— Да, — ошарашено ответил Желтов.

— Проходи.

О, блин! Лехе стало не по себе. Такого с ним еще не бывало. В лучшем случае он ждал просто совета идти подальше. Черт, удача? Не, что-то здесь нечисто, что-то не так. Напутали? Ждали? Черт!

Два часа пролетели незаметно. Олег добросовестно продежурил их в коридоре, неподалеку от входа, отмечая подъезжающих. Он даже не догадывался, кого Валентин Львович ждал. Сказать в двух словах: цвет науки. Самые видные ученые: физики, химики, биологи, историки. Даже парапсихологи!

Олег удивлялся все больше. Он думал что знает о чем будет сегодняшний доклад, но, похоже, он знал не все. А может и ничего!

С некоторыми из приезжающих гостей Муромцев был знаком лично. С ним здоровались, он здоровался, пожимал руки и показывал, как добраться до зала. Несколько раз пришлось отшучиваться насчет ободка на голове.

Вместе с тем, он чувствовал себя все больше не в своей тарелке. Странное тревожащее чувство одиночества и недоделанности все явнее грызло изнутри. Что же он забыл, чего не сделал?

Кое-кого из прибывших Олег не знал, а иные казались ему очень подозрительными личностями. Хотя… Тут же армия. ФСБэшники, может даже еще кто.

Двенадцать пятьдесят восемь.

Олег осмотрел пустой (не считая охраны) коридор, быстрым шагом направился в зал. У самых дверей его вежливо остановили.

— Прошу вас сдать все колюще-режущие предметы, авторучки, карандаши, оружие…

Олег непонимающе уставился в спокойное лицо. Потом протянул карандаш.

— А в чем дело?

— Извините, приказ. По просьбе профессора Шолоковского.

— Но я ассистент профессора, Муромцев.

— Еще раз извините, но… Больше ничего нет, надеюсь?

— Нет у меня больше ничего, — Олег провел руками по карманам. — Только карточка вот, и все.

— Проходите.

В третий раз Олег за сегодняшний день испытал головокружение. Все-все, собраться. Прежде всего — доклад. Который уже почти начался!

Олег проскользнул вдоль стены и встал в тени, у освещенного светом стола. Шефа пока не было. Но зал заполнен битком. Шолоковский, гений. Говорили, что за Кей-излучение ему обязательно дадут «нобелевку». Шутили: как только придумают в какой номинации. И он, Олег Муромцев, ассистировал Шолоковскому тогда. Ассистировал вроде и сейчас. Но в чем?… Скорей бы.

Олег вытер со лба капельки пота. Внутри все начинало тихонько дрожать.

Один час три минуты.

Зал выдохнул. Валентин Львович Шолоковский внезапно появился в ярко освещенной части зала и стремительно направился к кафедре. Лицо профессора было хмурым, взволнованным, но говорить он начал уверенно.

— Добрый день, уважаемые присутствующие! Рад видеть здесь знакомые лица, рад, что все вы откликнулись на мое приглашение. Сразу хочу извиниться за столь стремительное развитие событий. Понимаю, что оторвал многих из вас от важных исследований, срочной работы. Извините.

Шолоковский прижал руку к груди и чуть поклонился.

— Я думаю, что вы все поймете в ходе сегодняшнего доклада. Надеюсь, что мой предыдущий опыт позволит сегодня завоевать ваше внимание и понимание, несмотря на то, что многое из сказанного сегодня будет звучать фантастически, нереально, может быть даже абсурдно. Тем не менее, большинство изложенного будет подтверждено фактами, расчетами и вычислениями, часть которых была выполнена вами по моей просьбе. Настало время объединить их в единую массу, и попытаться слепить из этого крепкий ком истины, сколь бы парадоксальной она ни была. Но как говорил великий Галилей: все-таки она вертится! И ведь действительно вертится. Пришло время взглянуть на привычные вещи под новым углом. Если у вас не будет возражений, то я, пожалуй, начну. Да? Что?

— Добрый день, профессор, — в середине зала поднялся высокий черноволосый человек. Олег узнал Праскова, биолога с мировым именем. — Простите, но к чему все эти меры: у меня отобрали золотой именной «Паркер». Мне не жалко, но чем я теперь буду хвастать?

В зале рассмеялись.

— Ох, действительно. Добрый вечер, Алексей Дмитриевич! И еще раз прошу всех меня простить. Быть может, все это излишне, но по ходу моего доклада, вы, я надеюсь, поймете мои опасения, и что они вполне обоснованны. Скажу больше: я вынужден принять все эти меры, поскольку всерьез опасаюсь за то, что не успею всего рассказать. И обещаю: все вам вернут по окончании сегодняшней нашей встречи!

По шуму Олег понял: в зале есть возмущенные подобной выходкой Валентина Львовича. Впрочем, о том, что шеф непонятно чего боится, он знал еще утром, в лаборатории.

— Друзья мои успокойтесь! — продолжал профессор. — Снова прошу вас дать мне возможность начать выступление, тогда ответы на ваши вопросы должны появиться сами. Я уверен, вы все поймете.

Зал понемногу успокоился.

— Спасибо. Итак, думаю всем известно, что полтора года назад нашей лаборатории удалось открыть некое явление, названное нами в рабочем порядке Кей-излучением. Тогда мы решили, что это излучение имеет естественный, так сказать природный характер. Мое сегодняшнее выступление посвящено более чем годичному исследованию этого явления. Я упустил много времени, слишком много, проверяя и перепроверяя получаемые данные. В этом мне помогали некоторые из вас, спасибо. Повторюсь, выдвигаемые мною гипотезы фантастичны, но, ознакомившись с результатами наблюдений и опытов, других выводов я сделать не могу…

Странно, подумал Олег, очень странно. Да, разумеется, есть необычные факты в наших исследованиях, но в принципе ничего фантастичного.

— …Для начала мне хочется рассказать вам нечто новое о Кей-излучении. Итак, первая гипотеза. Полную раскладку вычислений и расчетов вы сможете получить чуть позже, а пока… Из школьного курса физики известно, что любое явление, свет, звук, иные излучения имеют волновую форму, так сказать, жизни. Все они различаются, по сути, всего лишь несколькими величинами: частотой на которой существуют, длиной, модуляциями… Повторюсь, все эти сведения — в простейшей, разумеется, форме — содержатся в школьной программе. Если продолжить изучение физических явлений дальше можно узнать чуть больше об видах, структуре волн, но что-то новое в этих процессах найти чрезвычайно сложно. Разумеется, я в курсе открытий ряда явлений, не отвечающих волновому принципу, но все они так или иначе создают нечто, благодаря чему мы их видим или слышим. То есть, опять-таки волны. Так вот, исследуя Кей-излучение, проводя эксперименты, замеры, довольно сложные опыты можно прийти к удивительному, но единственному выводу — этот вид излучения всего лишь остаточное явление, так сказать круги на воде, от каких-то абсолютно непонятных, попросту фантастических процессов! Абсолютно непонятно как возникающих, физических, химических, биологических или еще каких по своей природе!

— Но, позвольте, профессор, — раздался среди взволнованного шума голос.

— Именно! — повысил голос Шолоковский. — Именно это я и хочу сказать, формулируя свою первую гипотезу: перед нами открывается некий параллельный мир, оказывающий, тем не менее, определенное воздействие на наш. Кей-излучение, вот это воздействие, долго не замечаемое нами, непонятное, загадочное, но все же открытое, позволяющее исследовать себя. Принадлежащее нашему миру.

— Но почему Вы думаете, что открыли параллельный мир?

— Потому, что даже если явления, вызывающие Кей-излучение, принадлежат миру людей, то на очень многое человеку придется взглянуть иначе и мир перевернется!

Шолоковский вскинул руки вверх, призывая к тишине, обрывая десятки вопросов.

— Нельзя останавливаться сейчас. Вопросы чуть позже. Извините, но мне нужно торопиться. Позвольте представить вам моего ассистента, Олега Ильича Муромцева.

Олег пригладил взмокшие волосы и шагнул к профессору, раздались хлопки в зале.

— Он был моим помощником на протяжении последнего времени. Многое знает о Кей-излучении, большинство расчетов — его рук дело. Так же им составлена карта неоднородности и распределения по земной коре Кей-излучения. Я попрошу вас, Олег Ильич, вкратце рассказать о наших опытах и продемонстрировать полученные результаты.

Шолоковский отошел от кафедры, приглашая занять его место.

Муромцев ощутил, как тепло разливается по телу. Шеф мог бы и сам рассказать, но просить его. Волна благодарности захлестнула Олега.

— Здравствуйте, — обратился он к залу. — Валентин Львович просто дает мне шанс засветиться. Сразу хочу сказать ему большое спасибо. А у всех вас попрошу минутку, у меня в компьютере слайды, я сейчас запущу.

Олег вернулся за ноутбуком, водрузил его на кафедру (хорошо, шнура хватило), и быстро нашел нужную папку.

Он возможно коротко рассказал о проведенных опытах, об общей неоднородности фона Кей-излучения, о местах особой плотности, привел данные спутников.

— Наши первоначальные исследования и замеры мест особо сильного фона Кей-излучения нуждались в подтверждении. Разумеется, установленное даже на военных спутниках оборудование не позволяет создать исчерпывающую картину. Однако, используя имеющееся возможности, мы можем смоделировать подобную карту, — Олег щелкнул клавиатурой, и на экране появилась большая карта мира с нанесенными обозначениями, — обратите внимание, красный фон — места особо сильного Кей-излучения, желтый — средней степени и коричневый — слабого Кей-излучения. Отсюда общий вывод: наиболее сильное излучение проявляется в местах проживания человека. Никакие иные природные факторы: геомагнитные разломы, стыки материковых плит, границы водоразделов не влияют на него. Спасибо за внимание.

Раздались негромкие аплодисменты.

— Замечательно, — похвалил профессор выступление Олега. — Но теперь мы несколько сменим нашу тему, и послушаем еще одного моего помощника, пусть не такого, как Олег Иванович, но его данные невероятно важны для дальнейшего хода нашей встречи. Виктор Анатольевич, прошу вас.

Вышедший под свет ламп человек был одет в джинсы и старый свитер грубой вязки. Тем не менее, большинство собравшихся знали его как видного исследователя человеческого мозга, доктора медицинских наук Шацкого.

— Добрый вечер! На самом деле я не знаю, для чего понадобился сегодня Валентину Львовичу, но он попросил меня рассказать немного о человеческом мозге. Что ж, человеческий мозг, одно из величайших творений эволюции, до сих пор остается для ученых «terra incognita» — «неведомой землей». Можно даже утверждать, что он менее познаваем, чем космос, и что именно мозг человека остается самой великой тайной уходящего тысячелетия. Это действительно так. Основные исследования проведены в области идентификации функций мозга, однако даже здесь отсутствуют подходы, отличающиеся от чисто «схематических». Биохимия нейронов, фундаментальных строительных блоков мозга, очень неохотно раскрывает свои секреты. Каждый год приносит новую информацию относительно электрохимического поведения нейронов. Причем всегда в направлении раскрытия новых уровней сложности. Ясно одно: нейрон является намного более сложным, чем представлялось еще несколько лет назад, и до сих пор нет полного понимания процесса его функционирования…

— Прерву вас, Виктор Анатольевич, — обратился Шолоковский к медику. — Я понимаю, что о мозге вы готовы говорить долго, но если возможно, все же покороче и попроще.

— Хорошо, — улыбнулся Шацкий. — Действительно я несколько увлекся. Тогда всего несколько фактов. Человеческий мозг содержит от пяти до двадцати миллиардов вычислительных элементов, называемых нейронами, а нейроны связаны сотнями триллионов нервных нитей, называемых аксонами и дендритами. Эта сеть нейронов и отвечает за все те явления, которые мы называем мыслями, эмоциями, познанием, а также и за совершение мириадов сенсо-моторных и автономных реакций. Пока малопонятно, каким образом все это происходит, но уже исследовано много особенностей физиологической структуры. Мозг является основным потребителем энергии тела. Включая в себя лишь два процента массы тела, в состоянии покоя он использует приблизительно двадцать процентов кислорода организма. Даже когда мы спим, расходование энергии продолжается. В действительности существуют доказательства возможности увеличения расходования энергии во время фазы сна, сопровождаемой движением глаз. Потребляя всего лишь двадцать — ватт, мозг с энергетической точки зрения невероятно эффективен. Компьютеры с одной крошечной долей вычислительных возможностей мозга потребляют сотни ватт. Не совсем верно полагать, как многие думают, что человек может использовать около восьми процентов своего мозга. На самом деле человек каждодневно использует весь его потенциал. Различные исследования показали, что даже для выполнения простого задания активизируются практически все отделы головного мозга…

— Но можно ли говорить о том, что человек использует весь потенциал своего мозга, всю энергию его деятельности? — спросил Шолоковский.

— Трудно сказать, — ответил Виктор Анатольевич. — Скорее всего, нет, хотя пока это не изучено настолько, чтобы делать окончательные выводы. Мозг ведь работает круглосуточно, спим ли мы, работаем… Потребление энергии не зависит от этого…

Олег слушал Шацкого с возрастающей тревогой. Что же все-таки он не сделал? Отчего так неспокойно? Сердце гулко билось в груди. Что же, что?!

Шацкий тем временем продолжал рассказ: «…Аксон может быть как коротким, всего в одну десятую миллиметра, так и превышать длину более метра, распространяясь в другую часть тела человека…»… Удивительно…

Валентин Львович ассистировал доктору медицины: подавал принесенные Олегом в коробке модели мозга.

Наконец Шацкий закончил свое выступление:

— Академик Бехтерев однажды заметил, что, постигнув тайны мозга, человек разгадает тайны Вселенной. Даже если это и преувеличение, то не такое уж большое. Другое дело, что, скорее всего, в ближайшем будущем мозг вряд ли откроет ученым все свои тайны.

— Спасибо, Виктор Анатольевич, — поблагодарил его Шолоковский. — Теперь настало время второй гипотезы. Итак, мы выслушали выступление человека, всю свою жизнь посвятившего изучению мозга. Что же мы услышали? Я попробую конкретизировать. Мозг, имея небольшой вес относительно тела, расходует больше всего энергии. Человек не использует в каждый конкретный момент весь потенциал своего мозга, хотя энергия, получаемая им, тем не менее, расходуется практически постоянно. Ни один из органов человеческого тела природа не защитила так надежно, как мозг. Он находится за броней из костей черепа, окружен специальной жидкостью, кровь в него подается не пульсирующей, а плавно текущей… Получается что: весь организм работает только на мозг. Заметьте: не мозг для организма, а организм для мозга! Гипотеза номер два: источником Кей-излучения является человеческий мозг, вернее необъяснимые пока процессы, протекающие в результате его деятельности. Именно сюда же я отнес и огромную разветвленную сеть нервной системы, которая, по сути, является мощной антенной, способной принимать и передавать нечто, посредством открытого нами Кей-излучения!

В зале поднялся шум. Видные ученые, перекрикивая друг друга, старались задать Шолоковскому вопросы. Сам профессор напоминал сейчас, легендарного доктора Фауста: его глаза горели, волосы растрепались, но, он, не замечая ничего вокруг, властным движением рук прервал разгорающуюся бурю:

— Не время для вопросов. Дальше! Только дальше! Если бы для всего этого была придумана наука, то я бы сказал вам — все это научно доказано! Но науку эту нам еще только предстоит открыть…

Олег чувствовал, как пот градом катится по лицу. Шеф не в себе… или, может, это он не в себе? Все они, сидящие в этом зале? Ведь он сам тоже видел все эти результаты, но не смог просто сделать вывод. Быть может Валентин Львович еще раз докажет всем, что он гений.

Испытывая приливы непонятной дурноты Олег слушал, как профессор выдвигал следующую гипотезу… Он говорил о существовании мирового разума, информационного поля. Но лишь обрывки фраз долетали до горящего сознания Муромцева.

— …Это можно заметить наблюдая простейшие формы проявления коллективного разума: поселения пчел, муравьев, поведения косяков рыб, или больших стай птиц. Схожим бывает поведение близнецов, объединенных словно одной судьбой, одним подключением к этому инфополю… два человека одновременно делают схожие открытия, находясь за тысячи километров друг от друга… чтение мыслей, гипноз, ясновидение, предчувствие, интуиция — это ли не проявления кратковременного подключения к единой базе данных, единому мозгу… раздвоение личности всего лишь ошибочная идентификация внутри поля, двойное подключение…

Зал то взрывался бурей негодования, то восторженно и почтительно замирал, словно околдованный доводами и пояснениями профессора. Шолоковский стремительно срывал вывешенные схемы и диаграммы, доказывая, демонстрируя, убеждая в невозможном…

— Но и это еще не все! — напряжение в зале достигло пика: казалось сам воздух дрожал раскаленной струной.

Шолоковский открыл разом несколько диаграмм и карт.

— Вот мое последнее открытие. Взгляните: это все реально, как бы невероятно не выглядело. На этой карте места особой активности Кей-излучения. Здесь возможно зафиксировать его пучки, направленные, подчеркну, пучки. Каким образом стало возможным проделать это, еще предстоит изучить. И что самое невероятное — эти волновые отражения загадочных процессов, выявлены там, где нет человека, хотя все эксперименты говорят, что Кей-излучение — результат работы мозга! И направлены эти пучки в противоположные стороны! Один к нам, на Землю, а другой туда, — профессор указал наверх, и Олег, как и все в зале проследив за вытянутым пальцем посмотрел в потолок. — Это место — пирамиды, друзья мои. Великие египетские пирамиды! Предпоследняя гипотеза! Слушайте: некто или нечто посылает поток информации на землю, управляя гигантским компьютером, где люди, а вернее их мозги, являются всего лишь транзисторами, обрабатывающими эту информацию. Транзисторами, связанными Кей-излучением в единый механизм. Вы можете сказать, что это выдумки… У меня есть куски обработанных волновых пакетов. Я не смог дешифровать их даже с вашей помощью Николай Николаевич, но ведь вы сами анализировали их и прислали мне ответ. Это, несомненно, кодированное сообщение, с четко выраженной структурой кода! Это мы с вами, Григорий Алексеевич, производили замеры у пирамид. И не зря с древних времен им придавали такое значение, не случайно в пирамидах происходят странные, необъяснимые явления! Там само время словно останавливает бег!

В зале стояла мертвая тишина, но профессор Шолоковский все равно кричал. Голова у Олега кружилась от нахлынувшей информации и понимания? — или непонимания? — происходящего. Он обхватил ее руками, он попытался вытереть со лба пот. Что это? Ах да обруч.

Муромцев снял с мокрых волос тонкий ободок. Сейчас он только вытрет и снова…

Будто что-то щелкнуло в голове. И все стало на место. Все правильно, ведь сегодня — тот самый день!

ТОТ! САМЫЙ!

Как он мог забыть об этом? Как?

Олег нагнулся и откинул застежки дипломата, поднял крышку, сунул внутрь руку. Разумеется вещь была там.

Он достал пистолет, осторожно, под столом. «Но ведь здесь полно народа!» — возмутился некто внутри. «Заткнись! Какая разница? Нет никакой…»

Шолоковский тем временем продолжал свой доклад:

— А теперь последнее. Потом думайте что хотите, пользуйтесь всеми моими расчетами и экспериментами. Всем. И вы придете к такому же выводу. И будете, как и я сейчас, под прицелом. Последняя гипотеза. Абсурдная, но другой я не вижу. Динозавры вымерли не потому, что гигантский метеорит упал на землю, и не потому что им было нечего есть. Единственное объяснение в том, что некто увидел: его компьютер устарел и пора делать новый, мощнее. И процесс эволюции двинулся дальше, возник человек… Меня можно поднять на смех, но я верю: некто следит за нами и знает: в его компьютере есть бракованные транзисторы. И их нужно удалить. Он может просто приказать им умереть. Или сойти с ума… Именно поэтому я так боялся не успеть сказать вам все это. Именно поэтому я собрал вас всех в последний момент в неизвестном вам месте и отобрал ваши паркеры… Так ему сложнее добраться до меня. Но теперь это уже не важно… Разумеется, он знает, что я знаю о нем, но вот это, — профессор указал на ободок на голове, — не дает ему возможности приказать мне умереть. Я знаю как его блокиро…

В этот момент Олег сделал три стремительных шага, поднял руку с пистолетом и выстрелил Шолоковскому в голову. «Самое важное!..»

Выстрел гулко ударил по ушам.

— Нет клонированию. Защитим права человека! — зачем-то сказал Муромцев.

И выстрелил себе в висок…

Владимир Георгиевич, смотрел на дрожащего человека.

— Добрый день, — он взглянул на лежавший перед ним листок, — Алексей… Желтов. Я полковник безопасности Пращин. Я знаю, что вы сегодня были на… ну вы понимаете. Это я велел вас пропустить. Считаю, так сказать, правильным. Хотел бы спросить вас об одном. О чем же вы собираетесь написать в своей газете по этому поводу?

— Не знаю, — тихо ответил Леха.

— Ну, сами то вы что думаете?

— Может шизофрения или наркотики. Он… был как ненормальный…

— Правильно, так все и есть. Вот пропуск, идите. Камеру и диктофон вам вернут позже… Он был ненормальным. Только, помягче как-нибудь, хорошо? И без подробностей. Все-таки имя. Гениальность часто граничит с болезнью… Жаль, очень жаль.

После того как журналист незаметно исчез за дверью, Владимир Георгиевич помассировал шею, потер глаза. Голова разболелась, кошмар. Защитники человечества, противники клонирования. Дурь. Лезет в голову с самого утра. Вот и «накаркалось». Хорошо хоть «прессу» оперативно удалили из зала…

Девять «двухсотых». Семь инфарктов сразу! Уму непостижимо. И ведь опять-таки не предел. Трое в реанимации, еще один в коме… Ученые, доктора наук. Губят себе здоровье в этих лабораториях, потом чуть что — мрут как мухи.

Он снял трубку телефона, набрал номер.

— Ильин? Пращин говорит. Десятую группу в лабораторию к… да… все что можно, совсекретно, разумеется. Выполнять!..

«…Сегодня, около семи часов вечера, произошла крупная авария на пересечении улиц Вторая Дачная и Дьяченко. В следовавшую по маршруту военную колонну врезались „жигули“ десятой модели. Водитель, тридцатидвухлетний Алексей Желтов, сотрудник известной газеты „Новости-Экспресс“, выскочил на встречную полосу, где столкнулся с головной машиной колонны „Военнауки“, двигавшейся на большой скорости. Вторая и третья машины колонны, также совершили столкновение и загорелись. Пожарные прибыли на место аварии спустя тридцать минут. К этому времени от горящих машин остались только каркасы. В аварии погибли четырнадцать человек. Что перевозили военные грузовики остается неизвестным, однако пресс-секретарь „Военнауки“ подполковник Демин заверил, что авария никак не скажется на здоровье людей и окружающей среды. Он подчеркнул, что никаких химических или биологически активных веществ не перевозилось. И у нас на связи главный редактор газеты, где работал погибший журналист Алексей Желтов, Станислав Семенков:

— За несколько часов до катастрофы, унесшей его жизнь, Леша звонил в редакцию и говорил, что у него есть новый, сенсационный репортаж. К сожалению, о чем он говорил… мы так и не узнаем: его последний материал… сгорел вместе с ним. Извините, мне тяжело говорить. Земля тебе пухом, Леша. Мы тебя помним.

Итак, напоминаю, сегодня в девятнадцать часов произошла крупная авария на пересечении Дьяченко и Второй Дачной, погибло четырнадцать человек. Виновником очевидцы называют журналиста известной газеты „Новости-Экспресс“ Алексея Желтова. Точные причины аварии пока неизвестны, делом будет заниматься военная прокуратура. Подробности катастрофы вы можете узнать всего через несколько часов: смотрите „Новости 24“ на нашем телеканале…».

Александр Громов

ФАЛЬСТАРТ

Знаю, знаю: многие по сей день твердо убеждены, что споры силикатных грибов были случайно доставлены на Землю возвращаемым космическим аппаратом заодно с веществом какой-то кометы, без которого, как они считают, нам отлично жилось. Некоторые думают, что споры эти спокон веку жили себе и не тужили в глубоководной впадине, пока кому-то не приспичило извлечь их на поверхность. Есть и такие, кого не сшибить с убеждения: все это дело рук военных с их секретными лабораториями и лабораторными секретами. Но лично я так не думаю.

Если честно, это вообще не мое дело. Когда оно касалось всех и каждого, в том числе и меня, я еще пешком под стол ходил. А когда стало ясно, что нам с этим жить, какая мне, скажите на милость, разница, откуда что взялось? Поздно задавать вопросы. Главное — уходить оно не собирается. И еще существенная деталь: людей не трогает. Ну и живи себе, лишних проблем не поднимай и рубаху на груди не рви. Толку-то от всех этих споров! Когда в трактире начинают хватать друг друга за грудки, выясняя, кто прав, а кто дебил от рождения, я сразу ухожу. Не выношу пустопорожнего шума. То ли дело: сел за дубовый стол по-человечески, пива выпил, рыбкой закусил… Хорошо!..

Ничего. Пройдет время — утихнут страсти, это я вам говорю. Скиснут, как несвежее пиво. Да вы уже сейчас посмотрите: кто спорит до хрипоты? Молодежь вроде вас? Как бы не так. Все больше старички, мои ровесники. Вот помяните мое слово, лет через десять всем будет едино: что микосиликоиды, что какой-нибудь царь Хаммурапи. Кроме, конечно, историков, но это же курам на смех. Мой старший внук знаком с одним ученым, только не с историком, а с химиком. Говорит, несерьезный человек, полено толком расколоть не умеет. И прочие ученые, надо думать, не лучше.

Кто из них еще ничего, так это биологи. Точнее, биотехники и особенно лесопатологи. Они на нашу биостанцию иной раз заглядывают. Я там дятлов развожу. Ну, не совсем развожу, то есть, а мастерю для них жилплощадь. Вроде скворечников. Для мелких дятлов — небольшие, а для большого черного дятла — желна называется — дуплянка нужна такая, что кошка влезет. Если, конечно, еще не знакома с дятловым клювом.

Этот черный — большой специалист по жукам-усачам. Особо ценный кадр. Где жук размножится, там лес гибнет, туда наши мужики дятлов везут. И расселяют. Можно даже сказать — трудоустраивают. На местном пищевом ресурсе.

Но не о дятлах речь.

Речь о том, как нам досталось такое счастье. Вот именно: не мы заслужили, а нам досталось. Не совсем даром, нет. Помучиться пришлось всем, особенно поначалу. Только не надо мне говорить, будто вы никакого особенного счастья не ощущаете. Это оттого, что вам сравнить не с чем. Молодые вы еще. Дети совсем. А я сравнить могу, потому как хорошо ее помню — ту, прежнюю жизнь.

Эй, Семен, ты брось гундеть! Что за привычка встревать в чужой разговор? Не видишь, что ли, у нас тут беседа. Парням польза, а мне развлечение. Ну, иди, иди себе, не мешай…

Так вот я о чем, значит. О прежней жизни. Жил я тогда в большом городе, даже очень большом. Десять с лишним миллионов живых душ. Если всех людей из домов разом выгнать на улицы да во дворы, так они теснее встанут, чем деревья в самом густом лесу. Домищи, чтобы вместить такую прорву, огромные: и в двадцать этажей, и в сорок, и даже больше. Не деревянные, как у нас, а из специального камня — железобетон называется… Чего? Ну да, смешное слово.

А между домами — улицы, да такие, что посередине нипочем не пройдешь. Машины там — вжик, вжик! В обе стороны. Одни туда, другие обратно, притом в несколько рядов. Как муравьи на своей тропе. Только каждый такой «муравей» поболее телеги будет, и несутся они так, будто без их обязательного присутствия за тридевять земель через пять минут непременно мировой катаклизм случится. Шум, гам, дышать нечем. Дня не проходило, чтобы кого-нибудь не задавило или чтобы машины не столкнулись. Честное слово, не вру! А ведь жили люди в этом кошмаре. Человек, он ко всему привыкает.

Чем занимались?.. Кто чем, но по большей части чепухой всякой. Ну, заводы стояли, дым в небо пускали из труб — это я еще понимаю. Много народу на тех заводах работало, вещи разные делало — те же машины, к примеру. Кто поезда под землей водил, кто за порядком присматривал, кто торговал, кто еще чего… Но больше всего народу работало в конторах. Скажу прямо, я этого не видел, мне старики рассказывали… вот как я вам сейчас. Трудно поверить в такое, а еще труднее понять, но вы уж постарайтесь.

Приходит человек в один из этаких большущих домов и первым делом включает компьютер. Это, значит, ящик такой для тупых, ну и для лентяев тоже. Кому, скажем, лень считать или нарисовать чертежик какой-нибудь, или написать что-то — компьютер тут как тут. Сидят. Морщат лбы, губы кривят, зады расплющивают. Иной ткнет в клавишу пальчиком и снова сидит час, якобы думает. Считается — работает. А если начальник не видит, так подчиненный развлекается. В игры играет или по Сети общается с такими же обормотами, каков сам. И то сказать: работа у многих такая, что от пустой забавы ее не сразу и отличишь.

Смешно? Нет? Ах, тебе завидно? Глупый ты, молоко на губах не обсохло. Хочешь попробовать такой жизни? Теперь уже не попробуешь и не мечтай. Можешь, конечно, бражку гнать из ягод или мухоморы жрать, и будет тебе счастье. Примерно такое же, как перед компьютером, это я тебе точно говорю. А станешь подолгу задумываться о той жизни — считай, пропал. С глузду двинешься. Вон как дед Андриян, который режет по дереву всякие вещи из прошлого — микроволновки там, ноутбуки, мобильные телефоны… Вся изба у него в деревянных идолах, и он на них молится. Спятил, одно слово.

Нет, что было, то уж совсем прошло. Кончено. Навсегда. Вперед глядеть надо, не назад… Эй, ты чего вертишься? Тебя для чего сюда прислали? Слушать? Вот и слушай.

Вот что я скажу: дураки люди были тогда, ничегошеньки в жизни не понимали. И я дурак был, не стыжусь сознаться. Мы ведь как считали? Сыты, одеты, в тепле сидим, вода горячая прямо в дом по трубам бежит, работой не шибко утруждаемся — вот и ладненько, так и должно быть. То есть не совсем так, а чтобы еще лучше: меньше трудиться, слаще пить-есть, и еще, чтобы геморроя от сидения не было. Ну и, само собой, чтобы всякие финтифлюшки электронные вокруг нас так и кишели — их тогда прибамбасами называли. Чтобы еще мощнее, еще мельче, а главное, еще круче — мол, у меня одного такое, а у вас нет. А как у вас оно появится, так я свое продам или выброшу и взамен самый наиновейший прибамбас себе куплю. Я, мол, современный, меня девочки любят, завидуйте мне! Смеетесь? Ну, смейтесь, смейтесь…

Я хоть не сразу, но понял: нельзя человеку предлагать все, чего ему хочется. От такой жизни устают, когда всё перепробуют и уже жить ленятся. Больной мир, и люди в нем больные. Хуже всего, когда человек болен, а думает, будто здоров. Есть такие болезни, взять хоть алкоголизм. Ну, у нас-то болезнь была иная — «весь мир для нас». Не мы ему чем-то обязаны, а он нам, поскольку мы в нем родились. Осчастливили его собой.

И при всем том полная беспомощность! Ни избу поставить, ни выжить в лесу одному, ни даже дров толком напилить-наколоть — ну ничегошеньки не умели! Городские — они такие. Да только кто в ту пору не был городским? Мало оставалось таких, неиспорченных.

Мы, русские, в этом смысле были еще ничего, а уж если на остальной мир взглянуть… Ох, держите меня! Как бедствие какое не то стихийное, так сразу у них та еще дурь полосатая. Сначала глазеют на вулкан или, например, на цунами, как оно к ним идет, фотографируют да радуются, как будто силы природы существуют исключительно для их удовольствия, а потом: «Ах, спасайте меня!» А чего дураков спасать-то? Зачем? Они ведь до самого конца убеждены, что не они дурни, а мир устроен несправедливо, причем не весь, а так, местами. Да почему ж несправедливо? Очень даже справедливо! А если ты глупый, то и страдай за свою глупость или резко умней, верно я говорю?

Ум — это ведь еще не мудрость. Ум — это когда человек правильно понимает, кто он такой в этом мире и что в какой ситуации делать не откладывая. А коли упрямо не понимаешь — ну извини…

Теперь-то таких дурней совсем мало осталось, и за то природе отдельное спасибо. А с чего пошло начало, а? С чего, я спрашиваю? Ну, хотя бы вот ты ответь, с чего? Да, я с тобой говорю, чего вертишься? Ну?..

То-то! С микосиликоидов. И выходит, что они нам благодетели, хоть и грибы неразумные.

Помню, как все начиналось. Сперва понемногу, и никто ничего не понимал. Ну, мост бетонный рухнул ни с того ни с сего. Ну, дом рассыпался — печально, конечно, а бывает. Шум, крики, телекамеры, суд над строителями, журналисты пеной исходят. Потом — бац! — сенсационное открытие: найдены споры грибов, пожирающих бетон. И кирпич тоже, но медленнее. Вселенская напасть! А напустить на нее ученых с ихними ядами и техникой! А обеспечить их по первому разряду, чтоб поскорее новых ядов напридумывали! А создать им все условия! Потому как ежели они не справятся, то всей цивилизации хана и амба. Карау-у-ул!..

Чего веселитесь-то? Хорош ржать! Честное слово, не вру — именно так люди и думали. Не верили в зарю новой жизни, а верили в хану и амбу. Вам, молодежи, теперь этого не понять, а вот я понимаю. Им бы пораскинуть мозгами, людишкам тогдашним, ан нет — разучились. Услышал что-то по телевизору — это тоже ящик такой, — пересказал своими словами знакомым, и готово, сошел за умного. Из тех, о ком говорят: хорошая голова, да дураку досталась.

Ну, сколько-то народу было задавлено рухнувшими домами, это факт. А только не меньше людей посамоубивалось, когда увидело: всё, конец прежней разлюли-малине. Дурак всегда скор на выводы. Видит он: стена дома, где у него квартира на четырнадцатом этаже с ванной и теплым сортиром, начала понемногу крошиться. Потом глядь — грибы из нее полезли дружно, как опята. Очень похожи, только фиолетовые и несъедобные. Ну, значит, дело ясное: собирай вещи в узел и дуй в деревню, пока тебе на маковку не упал трухлявый потолок, руби избу, потому как микосиликоиды на дереве не растут, а о каменном доме забудь навеки. Верно говорю, нет?

Ага! Как только до самого тупого дошло, что мир меняется без возврата, самоубийцы на тот свет табунами пошли. На рельсах расстелились, из окон посыпались, а уж бельевых веревок извели на себя столько, что, ежели их связать вместе, можно как раз достать до Луны. У химиков-то ничего с микосиликоидами не вышло — ну не желали силикатные грибы помирать от ядов! Уж как с ними ни бились, каких только мер ни применяли — и распыляли на стены и балки какие-то эмульсии, и примешивали в бетонные смеси всевозможные добавки, и облучали чем-то — все без толку. Замедлить грибной рост еще удавалось, а прекратить совсем — вот вам! Откуда взялся гриб — неведомо, как с ним бороться — неизвестно, такие вот дела.

Особенно возопил народ, когда дошло до самого глупого: потеря бетонных и кирпичных жилищ — даже не полбеды, а такая мелкая малость, что и говорить о ней не стоит. Чепуха на постном масле. Настоящая проблема в другом: без силикатов нет доменных печей, мартенов и прочей металлургии, а без металлургии нет ничего. То есть это тогда люди так думали. Мы-то с вами знаем: все, что человеку на самом деле нужно, у него есть, а лишнее — это еще надо посмотреть: не баловство ли? Сто против одного, что окажется баловством.

Но тогда казалось, что мир воистину рушится. Грибы сожрали огнеупоры — и привет горячий. Металлы плавить не можем. Плотины крошатся, напор воды не держат — спустить воду, покуда сама не прорвалась, и долой гидроэнергетику. С тепловыми электростанциями тоже не лучше. Значит, производим электричества вдесятеро меньше, чем прежде, и производство постоянно уменьшается, металла нехватка, запчастей нет, вся промышленность, от тяжелой до радиоэлектронной, сипит и задыхается, а главное, впереди не видно никакого просвета. Цивилизация кончилась, человечество обречено. Какое-то время еще побарахтаемся, а потом переселимся поближе к природе, будем желудями питаться и по веткам прыгать… Хватит ржать, сказано вам! Это сейчас смешно, а тогда было не до смеха…

Кто мало что почувствовал, так это чукчи и еще эскимосы всякие. Ну, какое дело эскимосу до бетона и огнеупоров? Вот в Африке, говорят, хуже. Краем уха слышал, что берберы всех коз у себя повывели, потому что коза — первый враг дерева. Теперь они овец разводят и из последних средств за опреснение морской воды взялись, потому что леса у них там не растут без полива, а дерево всем нужно. Их глиняные-то дома, знамо дело, развалились.

Ну да Африка далеко, леший с ней. Европейцам, надо сказать, тоже пришлось несладко. Кто выиграл, так это мы, Россия. У нас леса, у нас житье. Недаром к нам так и лезут отовсюду всякие пришлые, а мы смотрим, что за люди, и ежели негодящие, ежели по своим законам прожить надеются — от ворот поворот. Так-то!

Но и нам это не сразу далось. Ох, не сразу!.. Покуда поняли, что вот оно, счастье, натерпелись. Не от грибов натерпелись, не от природы — от самих себя. Уклад был не тот. Да, собственно, никакого уклада поначалу не было.

Вот, скажем, наше село. Раньше здесь хутор был — один домишко да полтора сарая, да бабка слепая лет девяноста с гаком, одна-одинешенька. Теперь — сами видите. Тех халуп да землянок, какие мы понастроили, где попало, только-только из города вырвавшись, уж вовсе не осталось. А главное, народ был невыделанный, каждый сам по себе да еще с прибабахами насчет личной свободы и обеспеченных кем-то прав. А кем? Кто тебе будет их обеспечивать? С какой стати? Твои проблемы, ты и решай.

Что? Ты это… как тебя звать? Иваном?.. Ты, Иван, не ерзай, в глазах мельтешит. Сидеть неловко? Понимаю… А ты встань, небось не рассыплешься. Чего говоришь? Помогать надо друг другу? Всем миром? Правильно. Только мы в те времена до этого еще не докумекали.

Пришлось докумекать. Тоже, конечно, не сразу. Харчами делились друг с другом, это я помню. Хотя тоже находились любители урвать себе кус побольше, однако ж до февраля с голодухи никто не помер. В Осиновке о ту пору большой продуктовый склад был, ну мы туда и ходили за двадцать верст. Да не мы одни. Осиновским это не больно-то нравилось. Попервоначалу мы с ними в колья бились, а потом, когда они Илюху Жукова жаканом застрелили, мы к ним в открытую уже не ходили. Только тайком да ночью. И я, пацаненок, ходил.

Ну, перезимовали кое-как. Человек пятнадцать к весне умерло, Да и у прочих животы к хребту прилипли. Что дальше делать? Как жить?

А был среди нас такой Руслан Фатихович, мужик крепкий, хоть и нехристь. Собрал он нас на сходку. Надо, грит, учиться крестьянствовать, не то околеем. Перво-наперво: распахать, заборонить поле. Добыть, хоть с боем отбить, посевной материал. Инвентарь достать. Хорошо бы угнать трактор или хотя бы лошадку. Нет — на себе будем пахать. Женщин — на огороды. Ребятишек — на рыбную ловлю, на сбор лесных даров. Щавель, крапива, улитки с лягушками — сожрать все можно. Хоть воробья из рогатки, да подбей. Хочешь лопать — приноси пользу. Дармоедов не кормим!

Да, мол, вот еще что. Настоящие избы рубить надо, а халупы — побоку. Строим всем миром, распределяем по жребию, и так до тех пор, пока каждая семья не въедет в новый дом. Годится?

Пошумели мы, кто-то насчет колхоза сострил, но согласились. Выбора-то нет. К середине лета построили первый дом. Уж не знаю, как Руслан со жребием схимичил, а только дом ему достался. Ничего, говорит, будем еще строить, всем хватит.

До сбора урожая построили еще два дома. Хорошие вышли дома, только без оконных стекол и с глухими ставнями — стекло ведь тоже в некотором роде силикат. Печи сложили из дикого камня, какой в полях валяется. Правда, мало его осталось. Спросите любого ученого, из чего в основном состоит земная кора? Из силикатов. Как только гранит или шпат какой-нибудь вылез на поверхность, так глядь — фиолетовыми грибами оброс, а там и рассыпался в пыль. Да вы видели это много раз.

Но не о камнях речь, а о том, что начали мы понемногу верить: жизнь налаживается.

Бац! Приезжают аж на четырех джипах. В коже, с оружием, наглые. Бандиты, словом. Они до той поры в городе шуровали, да город окончательно рассыпался и городом быть перестал. Значит, по их понятиям, пора садиться на шею тем, кто сбежал в деревню и с нуля новую жизнь подымает. Нам то есть. Подходящая шея.

Здрасьте-приехали! Всю жизнь мы о том мечтали.

Постреляли они немного, больше для острастки. Тут Руслан и говорит: «Стойте тут, договариваться с ними я пойду». И пошел. Кое-кто его даже зауважал — бесстрашный мужик! Только недолго продержалось то уважение.

Воротился — так, мол, и так. Мы их кормим от пуза, и ежели бабу или девку какую захотят из наших, так чтобы им не перечить, а они нам за это защиту. От кого? Да хоть бы от осиновских. Или от других бандюков, мало их, что ли?

Мы так и ахнули. А дома построенные? Сколько сил вложено! А урожай? Он хоть и порядочным ожидался, да все одно ясно: к весне снова клади зубы на полку. А тут еще этих корми от пуза?

Руслан наш на то усмехнулся: ничо, прокормим. А домишек вы себе еще понастроите. И пошел.

«Вы», значит. Уже не «мы», а «вы». Отделил.

Приуныл народ. Кучками собирается, судачит, ругается вполголоса. Кое-кто уже мыслит бросить все к черту и махнуть куда-нибудь в совсем глухие леса, где и джипу не проехать. Да только все это больше на словах, чем на деле.

На деле совсем другое вышло. Бабы, какие помоложе, да девки в лесу попрятались. А в крайней землянке собралось человек десять мужиков да я, мелкий шкет, потому что случайно их разговоры подслушал. Не хотели они брать меня с собой, а пришлось, чтобы не выдал. Не, я не выдал бы, зря они боялись. Я и тогда считал, и теперь считаю: правильно люди решили. Нечего ждать по российской привычке, когда совсем худо станет. Свербит — думай. Придумал — говори, если дело не одного тебя касается. Сказал — делай.

И сделали. Бандиты от нас такой скорости точно не ожидали. Заняли они новые дома, самый лучший — «бригадиру», два других — рядовым, и Руслан с ними. Он для них человек полезный, вроде старосты деревни. Вмиг друг друга поняли. По-научному — симбионты.

Ну а мы, значит, планктон. Чего с ним чикаться? Не слепые, видят: бабы у них, старики, дети малые. Всех жалко. Значит, всё вытерпят, только бы до смертоубийства дело не дошло.

Только зря они так думали и караульных не выставили. Ночь тихая-тихая была, одни цикады на лугу стрекотали. А под утро запылали разом все три дома. Двери мы потихоньку подперли, ставни тоже, хворост таскать не стали, чтобы не нашуметь, зато плеснули на стены и крыши бензином, какой добыли из бандитских же джипов. Крыша — дранка. Запылала вмиг. Изнутри — крики матерные. Потом пальба сквозь двери и ставни, да только без толку. Потом уже ничего, даже воплей почти не слышно, так сильно огонь гудел. Только один бандит и выскочил, чтобы смерть принять не в доме, а во дворе.

Вот такие пироги. Хоть и жаль нам было того, что своими мозолями да потом добыто, а как иначе? Избы можно и новые срубить, а где новый стержень для души возьмешь, если прежний потерял? В иных деревнях такие же бандиты по многу лет бесчинствовали — жидковат оказался тамошний народец. Иные за сто верст к нам тайком приходили — за опытом. Была охота ноги бить! Какой опыт, зачем? Все, что тебе нужно, ищи в себе, а коли не найдешь, то я уж не знаю… Только тот раб, кто рабом быть согласен.

Ну, чего забубнили? Известные вещи говорю? Всякий раз одно и то же?

Да, всякий. И еще не раз придется вам это выслушать, покуда в разум не войдете. Я помру — другой найдется. Должен же кто-то вас учить.

Что, уши вянут? Да ты, Митяй, никак уйти хочешь? Ну-ну, ступай. Сколько горячих тебе нынче по заднице перепало — десяток? Сейчас еще столько же добавят — и обратно сюда, меня, старика, слушать. Не отвертишься! Потому как одних розог мало. Кого высекли, тот понимать должен. Во-первых, за что, а во-вторых, почему нельзя иначе. Вот тебя — за что? Лесину свалил, пенек выше нормы оставил? Ну и правильно, по грехам твоим десять розог — в самый раз. Лесина только рубится быстро, а растет медленно. Что у нас есть-то, кроме леса? Камня дельного совсем мало, железо бережем, тяжким трудом оно добывается. А раз леса много, то его и не жаль, так, что ли?

То-то! Все ты понимаешь, а упрям — колом не перешибешь. Специально для тебя расскажу еще одну историю. Это уж лет через пять было, после того как мы бандитов пожгли. Выбрали, значит, в старосты самого рассудительного, а при нем сход из мужиков, какие потолковей и постарше. Живем. Я в ту пору вымахал с коломенскую версту и начал на девок заглядываться. Присмотрел одну по сердцу. Катей звали. Она была из новеньких, тоже бывшая городская. Много тогда людей по свету бродило — кто со временем осел где-то и корни пустил, а кто и сгинул. Очень многие за развалины городов до последнего держались, все надеялись, что на микосиликоидов найдется управа или они как-нибудь сами собой вымрут. Жили хуже всяких крыс, копались в кучах хлама, всё еду искали. Но еда та, как сказал бы биолог, принципиально ограниченный ресурс. Кончилась — иди гуляй. Кошки с собаками, какие уцелели, и те из городов ушли. Вороны над городами перестали летать.

Ну, так вот. Пришла Катя к нам в деревню не одна, а с больной матерью. Выделили им пустующую землянку — берите пока, не жалко. Не знаю уж, чем Катина мать болела — по-моему, всеми болезнями, сколько их есть. Охает, стонет, работать не может. Потом, правда, на чужом огороде ее застукали, когда она ночью на промысел вышла. Гребет все подряд в мешок этак по-хозяйски размеренно, как комбайн, и охать забыла. Еще и до того соседки судачили — белье у них с веревок стало пропадать. Сроду такого в нашем селе не водилось. Шепотки пошли, подозрения, взгляды косые. Вроде и свои кругом, а как будто чужие. Неуютно.

Ну, уличили наконец, а что делать — непонятно. Собрался сход, решает. Одни говорят: всыпать воровке орешника, как полагается, да прилюдно, да хорошенько! Другие в сомнении: а вдруг она вправду больна, а не прикидывается? Помрет ведь под лозами. Вон — в землянке лежит, стонет. Третьи: гнать ее из села, раз выдрать нельзя! Вот еще новости — не тронь ее! Ты куда пришла, дорогая? К дикарям? Так и у тех свой закон имеется.

Я-то, конечно, подслушивал. Тревожно стало, и сердце будто клещами сдавило: а ну как правда выгонят Катю мою ненаглядную? Ведь она мать не бросит. Решил: буду упрашивать мужиков. На колени встану. А нет — брошу все и уйду вместе с Катей куда глаза глядят.

Слеп был, что верно, то верно. Кто влюбленный, с тем еще хуже бывает. Забыл, что яблочко от яблоньки редко далеко откатывается. Бреду, как в воду опущенный. В лес забрел. Слепни кусают — я не чую. Солнце садится, и сосны стоят огненные. Красота дивная, а мне не до красот.

Вдруг дымком потянуло. Опа! Глядь — Катя моя ненаглядная под кучей валежника огонь раздувает. А куча нарочно собрана возле трех сухих елей, какие я уж давно на дрова присмотрел, да все было недосуг свалить. Знаете, как вспыхивает сухая ель? Свечкой! В один момент.

Не понял я тогда, что у Кати было на уме, — просто-напросто пожара испугался. Лето стояло сухое, и ветерок дул точно на наше село. Пойдет с этой стороны верховой пал — через час от села головешки останутся. Не отстоишь.

Ну, заорал я не своим голосом, кинулся тушить. Катя, как меня увидела, давай уносить ноги. А нижние ветви ближней ели уже горят!

Как я с огнем голыми руками воевал, сами сообразите. Но не поверите — сбил пламя с веток! А мох сухой? А кусты? Одежда дымится, руки и лицо в пузырях, а сделать ничего не могу, огненный круг все шире, еще чуть-чуть — и пойдет пал по лесу. Повезло: мужики из села увидели дым, прибежали кто с чем. До полуночи мы огонь сбивали и топтали, а потом еще дежурили до утра, чтобы не возродился. И, ясное дело, вопрос: кто виноват?

Я всю вину на себя взял. Так и так, мол, помрачение разума нашло. Разжег костерок там, где не надо. Почто жег? А просто так. Захотелось.

Мужики мне ни на грош не верят, а я на своем стою. Я, мол. Настоящую-то поджигательницу никто не видел, хотя подозрения были. Мне: «Опомнись, дубина! Ты ж наш, ты ж в доску свой! Кого покрываешь?» Я в ответ: «Никого, вот крест. Виноват — отвечу».

И ответил. За большую вину, сами знаете, полагается сто ударов, ну а мне за упрямство всыпали двести. Всё хотели, чтобы я в своем вранье раскаялся и на истинную виновницу указал. Кати с мамашей в ту же ночь след простыл — ушли они из села и больше не возвращались. Попытались со злости нас пожечь да и побрели по свету искать, где люди пожиже, где должного уклада нет, где за чужой счет прожить можно. Есть такие — больше клопы, чем люди.

Только я ничего этого тогда не понимал. Лежу на лавке со спущенными портками, руку закусил, справа и слева лозы свистят, все село собралось смотреть. Десять ударов — передых. И вопрос мне: «Ну так кто зажег, ты? Врешь. Говори правду. Ах, все-таки ты? Ну тогда вот тебе еще!» Озверели мужики, лупят что есть силы, да с оттягом. Вот тебе еще разик! И еще! С пылу, с жару. Осознал, нет? Тогда на еще!.. Я себе руку чуть не до кости изгрыз, а двести ударов выдержал. Сознание, как назло, уж потом потерял, когда меня домой тащили.

Мать меня лечит и жалеет, только я ее не слушаю. В голове одна Катя. Не верил я, что она тварь, не верил, что насовсем ушла. Мечталось: вернется, и если не обнимет, так хоть спасибо скажет. Пусть хоть взглянет на меня не как на пустое место. Куда там! Молод был, глуп, да и любил ее сильно. Кто любовью не страдал, тому не понять.

И зря, доложу я вам. Жаль мне вас, кто не испытал. Вот хоть тебя, Антипка. Сей раз тебя небось за пакость какую-нибудь секли? Ну правильно, не за любовь же. Чешись, чешись. Не запоет твоя душа под лозами, нищий ты, не жизнь тебе дана, а так — огрызок. Что вспомнишь на старости лет? Разве кувыркалась душа твоя в небе жаворонком, разве пела? Мало ли, что моя пела сдуру — главное, пела! Это даже хорошо, что меня тогда нешутейно выдрали — лучше запомнилось.

Прошло время, образумился. И как будто пелена с глаз упала — разглядел Дашу-Дашеньку, соседку. Когда я поротый в избе лежал, она к нам по двадцать раз на день забегала — то молочка мне принесет, то медку, и уходить не хочет. А я ее гоню, будто дурной, счастья своего в упор не вижу. Не скажу, что красавица — куда ей до Кати что лицом, что фигурой, — ан вышло, что лучше Даши для меня никого в целом свете нет. Вот как оно в жизни бывает.

Прошло немного времени, посватался. Осенью свадьбу сыграли. Мы с Дашей будто два ручья слились и вместе потекли. С поля домой иду — радуюсь. Детей подняли, потом внуков. И было нам счастье до того дня, когда моя Дашенька поутру не проснулась. Бывает, во сне ее вижу, и она зовет меня к себе. И то верно: пора бы. Пожил на свете достаточно. Однако вас вот, балбесов, приходится уму-разуму учить — значит, не все дела еще переделал.

Вот, скажем, тебя, Влас, за что драли? Хотя знаю, вспомнил: за буйство пьяное. Это ты, значит, Николаю оба глаза подбил? Ну и поделом тебе всыпали. Думаешь, пить всем дано? Это искусство. Не владеешь — ходи поротый.

Тебя, Антипка, я даже спрашивать не желаю, ну а ты, Иван? Серьезный вроде парень. Обругал, говоришь, матерно? А кого? Тетку Матрену? Ах, она первая?.. Ну-ну. А ты, стало быть, не выдержал и отбрехнулся. Молодец! Отбрехнешься еще разок — получишь вдвое больше и опять ко мне попадешь, на беседу. Что «несправедливо»? Ты смекни: сколько лет ей и сколько тебе? Какое еще равноправие? Ты где таких слов нахватался? Она троих детей подняла и троих похоронила — чем ты ей ровня? А на заметку возьму. Войдет это у Матрены в привычку — никуда от нее орешник не денется, можешь ей передать.

Про тебя, Митяй, уже знаю. Кто у нас остался — ты, Егор? Ну а тебя-то за что? Ась? Отказался глинище раскапывать? И сколько дали — десять? Все двадцать? И это, по-твоему, много?

Я бы еще добавил. Почему, почему… По заднице! Ты что, меня совсем не слушал? О чем я тебе толковал битый час? О силикатных грибах я толковал! О том, что без них не было бы России. Или я это пропустил? Стар стал, мысли в голове путаются. Так слушай и не перебивай. Еще раз: микосиликоиды — спасение России. Без них она уже исчезла бы с карты, это как пить дать. В прежние времена, с точки зрения ее властей, в ней только и было ценного, что газ, да нефть, да некоторое количество людей, которые все это из-под земли добывают да перекачивают тем, кто поумнее. Свои, значит, дураки, стадо и вообще лишние. Ну и убедить их в том, что они и в стаде свободны, развратить мелкой вседозволенностью и принять такие государственные программы, чтобы вроде как забота о людях, а на деле — вымирание. Пенсии старикам платить, чтобы дети и внуки могли их не содержать. Пусть нищенские пенсии, ан все же с голоду не околеешь. А раз так, то вроде бы и детей рожать незачем. Планирование семьи, личная карьера, мягкие законы, да много еще чего — вроде всё на благо, а на деле в точности наоборот. Чему тут завидовать — пиру во время чумы? Если бы все осталось, как было, вы бы попросту не родились, понятно вам?

Народ? А что народ? Сказано же: развратился. И вымер бы в лучшем виде, если бы не микосиликоиды. У западных народов с их привычкой платить кому ни попадя незаработанные деньги еще хуже было. Опять же, от корней они сильнее оторвались, чем мы, им с нуля начинать куда тяжелее было. Да и мы поначалу думали — кошмар, напасть, бедствие ужасное, а оказалось — лекарство. Новая попытка. Дунул судья в свисток и не засчитал забег. Фальстарт называется. Оно и к лучшему. Всякому, в ком есть хоть немного ума, еще в старые времена было видно: не туда бежали и не так. А бежали!

И ты, Егор, отказался копать глину? Спятил, не иначе. На чем же будут расти силикатные грибы, спасение наше, ась? На пнях? На навозе с соломой, как шампиньоны? Не будут они там расти. Не дай бог, наступит такой день, когда погибнет последняя грибная спора, что тогда делать станем? Нет уж, не надо. Пусть все останется, как есть. Сам вижу, что не идеально, но лучше так, чем никак. Поэкспериментировало человечество — и напоролось. К своему счастью, я так понимаю. Ну а вы-то — поняли? А поблагодарить общество за науку догадались? Тогда прощевайте до следующей беседы после порки. Шучу, шучу… Свободны, короче. А мне вздремнуть пора…

Ах, как хорошо посидеть на завалинке летним вечером под теплым небом, пронизанным стрижами! Старик привалился спиной к бревенчатой стене, прикрыл глаза. Под бок, взявшись невесть откуда, подобрался ласковый кот Тишка, боднул головой просто так, не требуя рыбки, заурчал. Вот и коту хорошо. Кот-котик. Не голодный — значит, сколько-то мышей сегодня поймал. Вот и молодец.

О-хо-хонюшки… А ведь правду сказал парням: пожил на свете достаточно, пора в домовину. Жизнь выпала длинная, сколько дел успел переделать — не сосчитать. Ослаб, сносился, а к себе жалости нет, еще годен кое на что. К примеру, мастерить жилье для дятлов — санитаров леса или делать кое-кому словесное внушение после внушения орехового. Польза? Польза.

Тем, кого нынче драли, польза явная. Молодежь нынче шустрая, так и кипит — это хорошо, зато норовит выпустить пар во всяческих непотребствах — это плохо. Ничего, эти еще не потерянные, даже Антипка. Войдут в разум, никуда не денутся. Да куда им деваться-то? Или уходить и пропадать, или жить, как велит общество. Кто посмышленее, тот найдет себе умственное место — агрономом станет, или лесопатологом, или врачом, или библиотекарем, или даже инженером, у них много работы. Дороги, мосты, связь, добыча металла, что нынче очень непросто… Цивилизация-то не погибла, погибли лишь старые глупые представления о ней. Ну и мир их праху, авось не возродятся.

Не так уж интересно, что будет дальше; главное — живут люди, и живет страна. Живет, и нет никакого страха, что сгинет, пропадет, развеется. Хрена вам — будет жить. Вот и ладно, а подробности — дело десятое…

Об одном только не сказал парням — о том, что обидно и унизительно быть обязанным спасением страны фиолетовым грибам. Неразбавленная правда — самая горькая вещь на свете. Ладно, сами догадаются. Нечего тыкать их носом в… это самое. Человек — он тогда звучит гордо, когда есть для него в мире нечто большее, нежели он сам. Посечь ради усвоения ими этой истины — полезно, а душу не тронь. Может, именно эти ребята или их правнуки покажут, что нет в человеке неистребимых дефектов, что человечество в следующий раз сумеет обойтись и без микосиликоидов?

Хочется верить. А пока — копайте глину. Выкапывайте ее побольше.

Павел Губарев

«БОНУС-ТРИП»

Заверещал мобильник. Парень в соседнем кресле покосился на меня и снова отвернулся к иллюминатору. На выходных я держу свой номер выключенным, это значит, что звонят на рабочий. Поелозив в кресле, я извлёк из узкого кармана джинсов наушник. В похмельную голову впился голос.

— Подполковник наземной группы обеспечения безопасности Тищенко.

— Да?.. — я прочистил глотку. — Слушаю.

— Игорь Юрьевич, пройдите в туалет. Тот, который в конце салона, занят. Пройдите вперед и направо.

Голос помолчал и добавил:

— Это приказ.

Я выбрался в проход между креслами и зашагал к туалету. Первый за семь лет работы на авиацию звонок из службы безопасности вызвал очень нехорошее чувство. Чувство подсказывало, что обсуждать даже такой странный приказ не надо.

Наш полет проходит на высоте 9500 метров, со скоростью 900 километров в час, температура за бортом -45 градусов Цельсия. Расчетное время прибытия в аэропорт «Шереметьево» — 2 часа 40 минут.

Я заперся в узкой кабинке и позвал Тищенко. Он прорезался через полминуты, сухо бросив: «Ждите указаний». Я выкрутил громкость на максимум и вдавил наушник в ухо до боли, но слышал только неразборчивый шорох. Спустя несколько минут кто-то другой ответил мне.

— Игорь, не открывайте дверей. Ничего не предпринимайте без наших команд.

— Что происходит? — тихо спросил я. Тот голос мне не понравился. Он был спокойным. Нарочито спокойным.

— Самолет захватили. Преступник использует парализатор. Весь салон уже обездвижен. Экранированы только туалеты и кабина пилота.

Незнакомец еще раз приказал ничего не предпринимать и ждать указаний. Я и не предпринимал. Стоял, как столб, лицом к двери, напрягшись, потея и жадно вдыхая спертый воздух самолета.

— Почему меня привели сюда?

Мне не ответили. Послушав далекий шум из наушника еще несколько минут, я повернулся к зеркалу и попытался собраться с мыслями. Так, давайте разберемся: мне позвонили по рабочей связи и спрятали от излучения парализатора. Типовой парализатор начинает действовать через несколько минут после включения. Если его засекли в момент, когда угонщик вытащил и активировал оружие, то охрана вполне могла обезвредить его за две-три минуты. Если была охрана. Что ей делать на рядовом рейсе «Лондон — Москва», ведь самолеты не угоняют уже много лет?

В период с 2015 по 2020-й год количество успешных террористических актов на наземном и воздушном транспорте в странах, участвующих в Программе Шнайдера, сократилось на 73 %. В период с 2021 по 2027 зафиксировано только 3 (три) случая захвата самолёта в странах Европы.

Это правда. Даже знаю почему. Не удержавшись, я снова поднес телефон ко рту.

— Как он сумел пройти «бонус-трип»?

В трубке чертыхнулись.

— Мы выясняем, — это был снова Тищенко, — как ваше самочувствие?

— Нормальное, — я решил не огрызаться, — что происходит сейчас?

Тищенко произнес что-то неразбочивое в сторону, и мой телефон пиликнул, известив о текстовом сообщении. В письме была ссылка, по ссылке я увидел окошко с видеоизображением. Показывала камера, установленная в салоне, где-то под потолком. На экранчике моего телефона было трудно что-либо различить, но я мысленно поблагодарил подполковника: так спокойнее. Картинка не менялась: неподвижные люди в креслах и тележка с чайными приборами, стоящая в проходе.

— Как террорист прошел «бонус-трип»? — вопрос не шел из головы. Ожидание стало утомительным. Я прислонился лбом к зеркалу, закрыл глаза и, чтобы отвлечься от страха, задумался. Несмотря на то, что я работаю здесь много лет, все, что я знаю, можно изложить за считанные минуты.

Летом 2015-го исламский терроризм раскачивал мир, как ветер деревья в бурю. Июльским днём в аэропорты нескольких стран под видом нового сканирующего оборудования поставили большие, с человеческий рост, серые ящики. С этого дня число захватов пошло на убыль, а потом и вовсе свелось к едва отличимой от нуля величине, больше символической и, скорее всего, искусственно созданной. Причем металлоискатели, заглядывание в сумки и ботинки — все осталось на своих местах, даже обросло новыми рюшечками. Но это уже было маскировкой: рентгеновская мишура отвлекала внимание от серых ящиков, которые устанавливал международный консорциум, созданный парой лет ранее. Консорциум взялся за дело так рьяно, что даже у самого ворчливого обывателя не осталось повода упрекнуть правительство.

Итак, обычный пассажир, сжимая посадочный талон и паспорт в одной руке, а чемодан в другой, проходит через цепочку проверок. Затем оказывается за занавеской в подобии флюорографического аппарата. Пока датчики на стенах якобы изучают карманы пассажира на наличие отравляющего и колюще-режущего, устройство, встроенное в потолок, занимается мозгом.

Через семь с половиной секунд начинается «бонус-трип».

Человек засыпает. Точнее — впадает в гипнотическое состояние. Грезит. Жаргонное название — «бонус-трип» — придумали наши зарубежные коллеги-аэротехнари: под гипнозом пассажиру снится, будто он вышел из кабинки, благополучно разобрался с оставшимися проверками, поднялся по трапу в самолет, пристегнул ремень, взлетел, прилетел и сел. Наши компьютеры транслируют детали сновидения: интерьер самолета, пейзаж за окном, облака, реальные лица реальных соседей, имена на бейджах у персонала. Даже ужин. Да-да, рыба, мясо или птица на выбор. Все с дотошностью, которой не может похвастаться самая дорогая на свете компьютерная игра. Секунд через сорок, за которые он успевает «отсмотреть» будущий полет, пассажир просыпается.

И тут наступает самая простая и ответственная часть.

Память стирают, а прибор шлет данные о картинке, которая нарисовалась в проверяемой голове. Пассажир же отправляется в реальный полет. И пока наш потенциальный угонщик пьет кофе в «duty-free», компьютеры анализируют сновидение. И если с картинкой что-то не так, до трапа он не дойдет.

Из моего отдела никто точно не знает, насколько детально получается у коллег расшифровать извлеченное из сознания. Не положено. Но оборудование работает на все сто: террорист в виртуальном полете принимается угонять самолет, а мирный пассажир, как и положено, пьет апельсиновый сок, читает газеты или пялится на стюардесс.

Йогурт «Биотелла» — помощник в борьбе с лишним весом. Люди, которые ежедневно включают в свою диету три баночки нежирного йогурта «Биотелла», сбрасывают на 22 % больше веса, чем те, кто придерживаются традиционных диет. Кроме того, любители нашего йогурта теряют на 61 % больше жировых отложений по сравнению с любителями морить себя голодом.

Раньше пытались лишить злоумышленника орудий злоумышления, отбирали ножи и пилки для ногтей. Теперь мы знаем намерения каждого садящегося на борт. А там пусть хоть гранатомет проносит.

Блестящая задумка.

И, конечно, совершенно секретная. Нас, инженеров, допускают к информации со скрипом и очень дозировано. Начинку транслятора, к примеру, я знаю хорошо. Но не всю, кое-куда соваться не дают. Где же находится анализатор образов, и как он работает, я даже не догадываюсь. Собственно за передачу картинки в голову и обратно отвечает одна микросхема. Такая белого цвета коробочка без каких-либо маркировок и малюсенькой антенной. Она-то таинственным образом и переводит потоки компьютерной графики в образы, которые может проглотить мозг. Где правительства взяли эту микросхемку — загадка. Надеюсь, не выменяли у дьявола в обмен на души избирателей.

Итак, поселившись в аэропортах, на таможнях и, смутно догадываюсь, еще много где, наши чудо-приборчики превратили страны «программы Шнайдера» в островки спокойствия. Исламисты капали слюной от злости, но переключились на другие способы насолить Западу. Террористов же ловили легче, чем блох, но они продолжали лезть в самолеты безостановочно, очевидно, рассчитывая найти лазейку. Они действительно обманывали все детекторы, кроме самого главного. Большой Брат уже видел насквозь.

В курилках Института Шнайдера рассказывают легенду про одного смертника, не пережившего «бонус-трип», якобы он «взорвался» под гипнозом: инфаркт. Не знаю, правда ли, но факт остается фактом: ни один живой террорист на борт не подымался.

До сегодняшнего дня.

Новинка! Электрическая зубная щетка нового поколения Extatic от Colgate. Ее чистящая головка совершает 7600 возвратно-вращательных движений в минуту, обеспечивая на 72.5 % лучший результат по сравнению с обычными зубными щетками!

Рекламный плакат на стене туалета я уже выучил наизусть. Минуло полчаса, на экране мобильного ничто не менялось. От страха у меня начал урчать живот. Хотелось развязки. Пилоты не парализованы, а значит, смогут посадить самолет. Но что предпримет террорист за это время? Что ему вообще нужно? Мысль, не найдя ответа, соскользнула на то, что 7600 оборотов в минуту — это очень много. Я попытался вернуть ее обратно, но в этот миг за дверью послышался резкий шум и крик.

Я схватился за телефон: на экране все оставалось неподвижным. Я плюнул на приказ и хриплым шепотом стал звать Тищенко. Тищенко велел стоять, не двигаться и замолчать немедленно. Я зашипел на него, что если не получу объяснений, то выйду из этого чертовою сортира, дабы передушить всех террористов голыми руками, и пусть мне потом будет хуже. Тищенко подавился ругательством, но сдался:

— Галя, поговори с ним.

Девушка говорила тоненьким голосом, торопясь, глотая звуки. Всхлипывая, не давая мне вставить слово. Словно боялась, что сама расплачется, если на секунду замолчит. Она говорила о том, что пару минут назад не выдержал мужчина, запертый в другом туалете. Что он выскочил, бросился с кулаками на террориста, побежал не в ту сторону, потом бросился в нужную и только ворвался в салон, как был убит выстрелом в грудь. Что они не знают, как он мог пронести пистолет, что, наверное, и не проверял его никто, кроме как на нейроскопическом оборудовании, ну, которое «бонус-трип». Что, ой какой ужас, и что…

Я слушал Галю и с грустью думал, что если и выберусь с этого самолета живым, Тищенко лично оттяпает половину моего мозга. Для профилактики секретности.

Внешняя скорость передачи данных жесткого диска Seagate Barracuda модели 53030 составляет 1.2 Тб/с. Среднее время доступа к данным — 0.2 мс.

Я закрыл глаза. Галя рассказывала, как мечется сейчас весь персонал консорциума, как гудят офисы в пяти мировых столицах. Как пересылают огромные файлы и прошаривают каждый мегабайт записей в поисках ответа. Почему этот мальчик (Майклу Али из пригорода Лондона 21 год) смог показать в «бонус-трипе» «чистый сценарий». В реальности же он активировал парализатор и теперь без лишней спешки собирает бомбу. Если до момента, когда самолет взорвется, будет найден секрет этого фокуса, возможно, это позволит развернуть ситуацию и посадить лайнер в Шереметьево целым. С перепуганными, но живыми пассажирами. Возможно.

Галя замолчала.

Самый крупный аэропорт в мире — «Хартсфилд-Джексон», Атланта, штат Джорджия. В 2031-м году через него прошли 184 миллиона человек.

Миллионы пассажиров и один я. И очень хочется жить. Несправедливо. Почему я? Мы всё просчитали, мы обманули своего узкоглазого дьявола, и теперь, если «бонус-трип» взломан, дьявол отомстит такими фейерверками, каких небо над Европой еще не видало. Просчитали всех и все. Просканировали мозги миллиарду человек, разложили каждый шаг по полочкам, но так и не поняли мотивов, оградившись высокой стеной микросхем.

И вот спокойствию конец.

Я медленно набрал воды из умывальника в ладонь, ополоснул лицо, и всмотрелся в зеркало. Молод, брит и красив. Жалко будет умирать в тесной каморке, вдыхая запах хлорки и освежителя. За пять секунд до того, как раздался голос Тищенко, я успел подумать, что на самом-то деле вся моя жизнь в этом обществе, в этом Прекрасном-мире-машин-и-цифр была ровно такой: сверкающий дорогой лайнер несется с бешеной скоростью, неизвестно зачем и куда, а ты сидишь в своей каморке, пялишься на экран, пока какой-нибудь маньяк не взорвет к чертям весь твой мир.

— Игорь, слушайте внимательно. До взрыва осталось примерно две с половиной минуты. Вы меня хорошо слышите?

— Да.

— На борту находится мать этого Майкла Али. В «бонус-трипе» он с ней встретился и взрывать самолет не стал. Поэтому и картинка на выходе была нормальной. В реальности он ее не увидел. Или видел слишком коротко, чтобы узнать: они могли не встречаться лет пять: мать живет с другим мужем. Сейчас вы выйдете в салон. Найдете эту женщину: она сидит в четырех рядах от вас, в кресле 22D, то есть в правом ряду, около прохода. Вы приведете, принесете ее к сыну. Он сидит в следующем салоне, в левом ряду. На наши слова он не реагирует. Есть шанс, что, увидев мать, откажется от своих намерений. Вы все поняли?

— Все понял.

Максимальный взлетный вес самолета Boeing-777–200LR — 347 814 кг. В типовой конфигурации на палубе размещается 279 пассажиров: 42 пассажира первого класса и 237 эконом-класса.

Не чувствуя ног, медленно, как во сне, я открыл двери туалета, прошел к креслу 22D. Тищенко говорил что-то, что я уже не слушал. В кресле лежала немолодая кудрявая женщина, парализованная как и все. Я откинул подлокотник, наклонил ее к себе и поволок, держа под руки. У входа в следующий салон я развернул женщину и шагнул, удерживая ее тело перед собой, закрываясь ею.

Али вскочил и заорал что-то по-английски.

До взрыва 2 минуты 10 секунд.

7 метров, разделяющие нас, пуля преодолеет за 0.02 секунды.

Парализатор начнет действовать на меня через 43 секунды.

Сколько времени требуется человеку, чтобы узнать в лицо собственную мать?..

Леонид Кудрявцев

Светлана Кудрявцева

НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛИМОЕ

Барьер 17: Подонки

Четыре здоровяка стояли, перегораживая подворотню и надписи на их кепках сообщали, что они подонки. Шутками тут и не пахло, поскольку в руках у подонков поблескивали ножи, а Кай, конечно, был безоружен.

В общем — классика. Барьер, попадавшийся ему уже не раз, древний, словно египетский сфинкс. Тут никаких проблем не возникнет. Главное не слишком торопиться, иначе сделаешь ошибку.

Впрочем, темп терять тоже не стоит.

— Ну-ка притормози! — крикнул верзила, стоявший чуть впереди своих товарищей, явно — главарь.

Продолжая шагать, Кай слегка расставил руки, словно приготовившись поймать мяч.

— Не боишься? — ухмыльнулся главарь. — Зря.

Кай шел к подонкам. К беспокойству причин не было. Этот барьер, если понадобится, он пройдет с закрытыми глазами.

— Конечно, умереть ты не умрешь, — сообщил главарь, — но больно тебе будет. Причем долго, очень долго. Как я знаю, ты не можешь даже потерять сознание и вынужден будет вытерпеть все. Понимаешь? А мы намерены поразвлечься от души.

Он не обманывал. И действительно от души развлекутся. Если допустить ошибку. Вот только ошибки в таких барьерах допускают лишь проходящие их в первый раз. А он, Кай, отнюдь не новичок.

— Не понимаешь? — весело хохотнул главарь. — Или голову от страха переклинило?

До него оставалось пять шагов. Кай рассчитал, что, сделав третий, необходимо упасть и пнуть главаря в коленную чашечку. Потом надо сделать перекат, вскочить и врезать ближайшему подонку в солнечное сплетение. И дальше, дальше…

Шаг…

— Стоять! — приказал главарь.

Второй.

Третий.

Пора!

Барьер 22: Дракон

С этим драконом он уже встречался. Звали его — Большие Летающие Зубы.

Подходя к ящеру, Кай пытался прикинуть, заплатят ли ему в этот раз? Должны, обязаны. А все-таки… Да нет, выложат денежку, как миленькие. Если в число соискателей допустили, то никуда не денутся.

— Ты, шашлык, ты должен повернуть назад, — сказал Большие Летающие Зубы. — Не хочешь возвращаться? Ну, тогда…

Барьер 29: Блондинка

Пышные волосы, большие наивные голубые глаза, полные чувственные губы, голос, преисполненный детского кокетства.

Она совсем не походила на Герду, но это, как ни странно, Каю даже нравилось.

— Я от тебя без ума, — сообщила блондинка. — Ты такой пупсик, такой милашка!

Сразу же вслед за этим она повернулась и показала лицо в профиль, слегка изогнула талию, чтобы он оценил, какая она гибкая и тонкая. Несколько секунд неподвижности и она вновь повернулась к нему, подалась ближе, для того чтобы он сумел увидеть в вырезе платья грудь. Она, эта грудь, заслуживала самого пристального внимания.

В общем — товар лицом.

— Итак, чем мы займемся? — томно спросила блондинка. — Как ты смотришь на то, чтобы совершить экскурсию в храм чувственных наслаждений? Для начала, конечно. В развлечениях не будет недостатка и после. Не так ли?

Кай судорожно сглотнул и подумал, что самые примитивные барьеры оказываются самыми опасными. Этот рассчитан на природу, на примитивную животную натуру. А бороться с природой, заключенной в тебе не просто трудно, а очень трудно, почти невозможно. Это тебе не сказочный дракон. Тут все гораздо серьезнее.

— Начнем? — проворковала блондинка.

Темп, главное — темп. Не задерживаться, идти дальше. Он привык выигрывать, а хорошим привычкам изменять не стоит.

Кай улыбнулся.

— Сначала скажи, где здесь выход, — промолвил он. — Это придаст мне уверенности, сделает нашу встречу еще приятнее.

Барьер 35: Камера

Духота и вонь. Под потолком висит тусклое, крохотное солнышко и дальние нары тонут в полутьме.

— Ты кто? Кем себя считаешь по жизни? Работягой или кривопальцым?

Кай взглянул под ноги.

Полотенце. Чистое, белое, на грязном полу. На него надо наступить, вытереть об него ноги и уверенно сказать, что он будет кривопальцым. Или нет? Достаточно ли для получения права пройти дальше быть работягой? Может, хватит всего лишь наступить на полотенце?

Такой барьер ему попался впервые. Кое-что о нем он слышал, но не все, далеко не все. Впрочем, новые барьеры попадаются постоянно, и остановить его они до сих пор не смогли.

Пока не смогли.

Полотенце — важная деталь. Это он знает. А дальше? Что надо ответить?

— Кем ты себя считаешь по жизни? Отвечай немедленно!

Барьер 12: Пустота

— За мной ничего нет, — сообщила пустота. — Именно поэтому меня и зовут окончательной. Ты попал ко мне заблудившись, свернув не на ту дорогу.

— Врешь! — заявил Кай.

— Зачем мне это? — возразила пустота. — Я нейтральна. Мне незачем врать.

— Врешь!

— Повторяю, это твое сугубо личное дело. Можешь сколько угодно пытаться меня преодолеть. Ничего у тебя не выйдет. Ничего не может выйти. Я пустота. Во мне и за мной ничего нет. Я то, чем заканчивается все на свете. И жизнь. Твоя, между прочим, тоже. Хочешь остаться здесь, со мной? Устроить это проще, чем сварить манную кашу. Учти, дороги обратно нет. Она закрыта. И значит, финиша ты не достигнешь. Так стоит ли надрываться? Оставайся здесь и мы славно поговорим. Я просто жажду, чтобы ты попытался меня наполнить своими мыслями.

— Врешь, выход есть, — уверенно заявил Кай.

Барьер 76: Богатство

Своды старинного замка. Жарко пылающий в камине огонь.

Золотые ананасы, бриллиантовая смородина, жемчужный виноград, рубиновая земляника. Все это — на платиновых листах кувшинки. В хрустальных бокалах заключен живительный огонь. На освященном стариной серебре блюда возвышается гора жареного, источающего божественный аромат мяса. Умная, красивая собеседница. Лакей, всегда вовремя исчезающий и появляющийся, не упускающий ни одной мелочи.

И знание, четкое знание, что вот здесь можно остаться навечно.

Бонусный барьер, выпадающий чрезвычайно редко. Легендарный барьер, в существование которого никто не верит, встретившийся благодаря капризу судьбы. А может, все-таки не случайно?

Хотя, имеет ли это большое знание? Главное, здесь можно остаться и жить бесконечно долго, ни в чем не нуждаясь. Счастливо, легко и просто.

Остаться?..

Барьер 89: Болезнь

Самое худшее, что ничего сделать нельзя.

Остается лишь ждать, когда все закончится. Закончится ли?.. Время от времени становится хуже, и тогда Кай через темный коридор уплывает куда-то, в некое пространство. Определить, как оно выглядит, чем является, у него не хватает сил. Все они уходят на то, чтобы поддержать крохотный, мерцающий огонек сознания, не дать ему угаснуть окончательно.

Потом становится легче, и он возвращается в реальный мир. Там можно думать о чем-то постороннем. Например о том, что надо двигаться дальше. Вот сейчас ему станет хоть чуть-чуть легче, и он встанет с кровати, начнет искать выход.

Вот сейчас, вот сию минуту.

Встать и сделать первый шаг. Дальше будет легче.

Финиш

Кай почесал запястье.

Один из датчиков был не совсем точно настроен, и теперь место, к которому он крепился, зудело. А может, его не настроили специально? Да нет, зачем бы это?

— Сжульничал? — спросил рефери.

Кай снисходительно улыбнулся.

— Полно. Ты и сам в это не веришь.

— Уверен?

— Существуй малейшая возможность меня дисквалифицировать, самая крохотная зацепка, думаю, ты не должен был ее упустить. Так?

— Да.

— В чем тогда дело? Я прошел все барьеры и тем самым доказал, что праны во мне надлежащее количество?

— Доказал.

— В таком случае отправь меня в кабинет, в котором из меня ее выкачают, но сначала я хочу получить свои деньги. Или мне в этот раз не заплатят?

Рефери молча подал Каю черный, как антрацит, прямоугольник. Цифра на нем пылала бледным огнем и кажется, была даже большей, чем он ожидал.

Взглянув на карточку повнимательнее, Кай убедился, что так и есть. Больше. Значит, маленькая Гвендолен будет спасена. Цель достигнута!

Спрятав карточку в карман, Кай спросил:

— Можно начинать? Куда мне пройти?

— Погоди, — сказал рефери. — Прежде чем ты уйдешь в кабинет праны, я хотел бы тебе еще кое-что сказать.

«Ну вот, начинается…»

Кай вздохнул:

— Хорошо, говори. Я слушаю.

— Не имею ни малейшего понятия, как ты жульничаешь, но обещаю, что рано или поздно поймаю. Приложу для этого все силы. Меня еще никому не удавалось водить за нос, а тут…

Лицо рефери перекосило от злобы. Каю даже показалось, что он все еще в виртуальном пространстве, у очередного барьера. Вот сейчас с рефери, словно шелуха с луковицы, спадет личина, и тот, превратившись в вампира; ощерит клыки, попытается вцепиться в горло.

Да нет, все уж кончено, и он снова в реальном мире. Такого здесь не бывает. Бывают вещи похуже.

— В общем, я понял, — промолвил Кай. — Рано или поздно ты меня достанешь. Неотвратимо. Эдакий одинокий мститель на черном мустанге, с пистолетом наготове, так и ищущий, кого бы прикончить во имя справедливости.

— Плевать мне на справедливость! — послышалось в ответ, уже более спокойным голосом. — Еще никому не удавалось меня…

— Понятно. Все сказал?

— Да.

— А теперь ты меня внимательно выслушаешь. Договорились?

Сказано это было ровным, спокойным голосом. Слишком много радости будет некоторым, если он станет нервничать.

— По рукам, — буркнул рефери.

— Ну, тогда слушай. Для начала я напомню, что никто так до сих пор и не сумел точно определить, чем является прана. За нее платят большие деньги, ее забирают, а потом перепродают раз в десять дороже, так до конца и не понимая ее сущности. Есть старый термин, употребляемый в новом значении и есть технология, позволяющая толстосумам, а пуще того, их дебильным детишкам, пользоваться чужой праной.

— Куда ты клонишь? — подозрительным голосом спросил рефери.

— Хочу еще раз напомнить, что у нее нет точного определения. Чем она является? Радостью жизни? Да, но еще и чем-то другим. Настойчивостью, упрямством, упорством? Прана дает их, но и многое другое. Жизненную силу? Очень близко, но опять определение неполное. Уверенность в себе, в собственной правоте? Она приносит и это, но опять мы имеем дело лишь с частью. А полностью… Прана. Нечто неопределимое, но чрезвычайно нужное. Особенно страдающему от ее недостатка, живущему вполнакала, тому, у кого чувствовать себя господином собственной жизни не хватает сил. Не наркотик, не витамины, а сама жажда жить, делать дело, желание идти вперед, чего-то добиться. То самое, чего лишены многие и многие дорвавшиеся до богатства люди, потерянное по дороге к нему. А еще, как я уже говорил, есть их отпрыски. С ними вообще — беда. Они ничего не хотят. Зачем? У них уже все есть. Знания и умения? Это в наше время запросто. Для того чтобы их приобрести, загрузить в человеческую память, даже не нужно больших денег. Несколько хороших программ и дело в шляпе. Однако знания и умения без желания их применять — ничто, не действуют, пропадают зря. А любой человек хочет быть кем-то, делать какое-то дело, состояться, если хватит сил. И тут не обойтись без праны. Правда?

— Так, — подтвердил рефери. — Что ты хочешь сказать?

— Вы должны четко определить, чем является сам объект вашей работы, — объяснил Кай. — И если вы этого не в силах сделать, то где вам кого бы то ни было ловить.

— Я лично как-нибудь обойдусь и без терминов.

— Вот как? Ну, удачи тогда, удачи.

Рефери перегнулся через стол резко, словно его кто-то ударил в солнечное сплетение.

— Почему все прочие не умеют восстанавливать прану, а ты, единственный, можешь? — выпалил он. — Почему после первого раза все они сдуваются, словно шарики, а ты появляешься вновь и вновь?

— Твои вопросы останутся без ответа.

— Кто с тобой еще работает? Чем тебя накачивают? Каким методом ты восстанавливаешь прану? Почему она у тебя восстанавливается?

Кай пожал плечами.

— Издеваешься? — тихо спросил рефери.

— Ничуть не бывало.

— Тогда почему не хочешь рассказать?

— Даже попытайся я это сделать, ты моих объяснений не поймешь.

Они немного помолчали, потом рефери мрачно сказал:

— Это и убеждает меня, что дело нечисто. Послушай, а может, ты из секты этих… забыл название… ну, старомодных таких? И если я прав, значит, ты должен помочь другим, сдавшим прану и очутившимся на помойке. Получив плату, они почти тотчас разорились. Ты прекрасно знаешь, как это происходит. Для того чтобы удержать при себе большие деньги, тоже требуется характер. А откуда его взять, если он ушел вместе с праной, если человек превратился в тряпку? Ты, единственный, научившийся восстанавливать прану, не желаешь им помочь?

Кай развел руками:

— Им тоже что-нибудь объяснять бесполезно.

— Значит, я прав и дело нечисто, — промолвил рефери. — Я, видишь ли, провел собственное расследование. И знаешь, какие оно дало результаты?

«А вот это уже интересно».

Кай вопросительно взглянул на собеседника.

— Я знаю, что большая часть заработанных тобой от продажи праны денег куда-то исчезает, — заявил тот. — Немного, для более-менее приличной жизни, ты оставляешь себе, но большая часть — испаряется бесследно. Этих денег нет на твоих счетах, и ты не вкладывал их ни в ценные бумаги, не в недвижимость. Куда она исчезает, а? Делишься с сообщниками?

— Это допрос? — спросил Кай.

— Боже упаси, — ответил рефери. — Моему начальству до твоих махинаций нет никакого дела. Главное — получение качественной праны. Я уже сказал, что провел собственное расследование и не более. Мне самому интересно получить ответы на некоторые вопросы.

— Значит, ты хочешь знать, куда я трачу свои деньги? — уточнил Кай.

— Именно. Куда?

— Большая часть вот этих, — Кай вытащил из кармана карточку, помахал ей в воздухе и вновь спрятал, — пойдет на то, чтобы спасти от смерти одну маленькую девочку. Она из семьи переселенцев. Ну, знаешь, как это бывает? Латанный-перелатанный корабль, на котором спасательный комплект состоит всего лишь из допотопных защитных костюмов с красными гермошлемами. Аварийное приземление и трехдневный переход через джунгли, во время которого произошла встреча с волчьей плесенью. В общем, теперь девочке нужна новая, качественная кожа. И я оплачу эту операцию. Еще до того как войти в кабинет праны, переведу деньги с карточки на счет лучшего специалиста.

— Врешь! — убежденно сказал рефери.

— Имеешь полное право мне не верить, — вновь пожал плечами Кай.

Рефери вздохнул, побарабанил пальцами по крышке стола и наконец промолвил:

— Получается, каждый раз…

— Да, — сказал Кай.

— А что, если…

— Нет. Этот мир несовершенен, и в нем всегда найдется тот, кому нужна немедленная помощь, кто без нее умрет.

— Первый раз… Как это получилось у тебя в первый раз? Кому ты тогда помог?

— Герде, — ответил Кай. — В первый раз я всего лишь отдал долг. А потом… В общем, Герде тоже требовалась операция.

— Долг? Деньги?

Кай окинул рефери оценивающим взглядом.

С чего он обязан перед кем-то исповедоваться? Впрочем, почему бы и нет? А то, вон человек мучается, частные расследования проводит.

— Нет, нечто другое, — пояснил он. — Она меня фактически спасла, и я чувствовал себя перед ней в долгу. С этого все и началось.

— Звучит как сказка, — сообщил рефери. — В наш безжалостный, меркантильный, эгоистичный век. С другой стороны, я теперь знаю, почему она тебя забирает каждый раз после того, как ты сдашь прану. Теперь вновь наступила ее очередь отдавать долг. Она бережет тебя от помойки, она ухаживает за тобой и спасает тебя от глупостей до тех пор, пока ты не придешь в себя.

— Верно, — подтвердил Кай. — Ну, ты узнал, что хотел? С тебя довольно?

— Не совсем.

— Что еще?

— Если у тебя так много праны, если она постоянно восстанавливается, то зачем тебе все эти игры? Почему ты сам не станешь богатым? Думаю, ума и целеустремленности, упрямства, в конце концов, у тебя для подобного должно хватить, с избытком.

Кай улыбнулся:

— Ты ошибаешься. Дело не только в пране. Знаешь анекдот о полковнике и его сыне? «Папа, я стану полковником?». «Конечно, ты же мой сын». «А генералом?». «Нет, генералом ты не станешь, у генерала свой сын». Так же и тут. К пране надо добавить еще связи и большие деньги. Вот тогда она сработает, а без них…

— Ты пессимист.

— Нет, реалист. Другие, приходящие сдавать прану, это тоже понимают.

— И все-таки…

— Да, есть шансы, небольшие, но есть. Прорваться, проломиться по головам. Знаешь, сколько таких девочек, как Гвендолен, по дороге придется растоптать? Тысячи! А если больше? Я не имею в виду — физически растоптать, физически покалечить. Но какая разница, покалечишь ты ребенка или просто оставишь его отца без работы? И в том, и в другом случае ребенок останется без будущего. Нет, эти игры не для меня.

— Тогда в них сыграет кто-то другой, используя полученную от тебя прану.

— Возможно. А может, она пойдет и на доброе дело. Бывает, донорскую кровь используют для того чтобы спасти от смерти какого-нибудь маньяка, но ни один донор на этом основании не чувствует угрызений совести.

— Ты, сам, не пытался сыграть? — хитро прищурившись, спросил рефери.

— Я этим занимался, — признался Кай. — И очень даже хорошо у меня получалось ходить по головам, пинать лежачих, проламывать чужими лбами мешающие мне стены.

— Что случилось?

— Герда. Она меня вытащила. Сумела показать мир с другой стороны, фактически меня спасла. Первая, не ожидая ничего взамен.

— Вот как, — сказал рефери.

— С этого все и началось. Ну, теперь ты все выяснил?

— Да.

— В таком случае…

Кай встал.

— Подожди, — сказал рефери. — В общем, верится мне в твой рассказ с трудом, но если допустить, что ты не врешь…

— И тогда?

Рефери встал из-за стола, прошел по кабинету несколько шагов, словно уходя от Кая, а потом вдруг резко к нему повернулся и сказал:

— В общем, я тебя обманул. Им, тем, кто наверху, не все равно. Они решили поставить в этой истории точку.

Помрачнев, Кай спросил:

— Каким образом? Меня убьют?

— Для начала они приказали усовершенствовать систему высасывания праны, — сообщил рефери. — В этот раз тебя выдоят досуха.

— Не получится, — слегка улыбнулся Кай.

— Ее уже опробовали. Эффект бешеный. Именно поэтому тебе в виде компенсации сегодня заплатили больше денег.

— И ты ставишь меня сейчас об этом в известность, желая застраховаться от моего заявления стражам порядка, будто меня обманули, взяли праны сверх положенного?

— Конечно, — не моргнув глазом, подтвердил рефери. — Меня обязали тебе об этом сообщить. А вот о следующем я мог бы и не говорить, но скажу. После того как ты сдашь прану, к тебе не пустят Герду. Ни ее, ни кого иного, пожелавшего тебе хоть как-то помочь. Понимаешь, к чему это приведет?

Нетрудно было сообразить.

Это означало, что сдав прану, Кай в самое короткое время окажется на помойке. Где и проведет весь остаток жизни. Или до тех пор, пока не вернется в норму. А если этого все-таки не случится?

— Откажись, — посоветовал рефери. — В этот раз тебя крепко взяли за жабры. Не вывернешься.

Он был прав. Крепко. Может, и в самом деле отказаться? Это было бы разумно. А иначе, вполне возможно, придется провести весь остаток жизни на помойке. Там не сладко.

Но девочка, с кожей, пожираемой волчьей плесенью, девочка, спасение которой уже лежит у него в кармане…

— Я пойду, — сказал Кай. — Меня наверное заждались. Где в этом, вашем новом офисе кабинет праны?

— Выйдешь в коридор и вторая дверь налево, — объяснил рефери. — Не пытайся скрыться с чеком, охрана тебя не выпустит. Впрочем, о чем это я? Ты не сбежишь. А жаль. Может быть, сейчас для тебя настало самое время достать из рукава козырь и попытаться натянуть всем нос?

— Такие вещи проходят только в виртуальном пространстве, — сказал Кай. — В любом случае, ничего у меня в рукаве сейчас нет. Может, это хорошо, может, и плохо. Будущее покажет. А вообще, давай-ка я, для того чтобы распроститься со всеми сомнениями, переведу деньги с карточки. Прямо сейчас.

Помойка

У каждой помойки свой запах. У этой он не просто противный, а — тошнотворный. Наемному кривопальцему, который каждый день приходит его пинать, этот запах жутко не нравится.

Что ж, он имеет право отказаться от работы. Ах, не хочет? Ну, пусть тогда терпит.

Кай криво усмехнулся.

Похоже, это единственный вид сопротивления, доступный ему сейчас. Думать о своем мучителе с некоторой долей иронии.

Рефери не обманул. Усовершенствования действительно сделали, и праны в нем сейчас было меньше, чем когда бы то ни было. Благодаря этому он очутился на помойке через день. Девочка спасена, но легче ли ему сейчас от этого? Вот любопытный вопрос.

— Ты, спущенный баллон, я тебе уже сегодня напоминал о том, что тебя высосали досуха, твоя прана тю-тю? Ну да, напоминал. И все-таки еще раз повторю. Тю-тю! Нету. Тю-тю.

Злобный голос, пустое лицо, мертвые глаза.

Кривопальцый.

Кай повернулся на бок и, прикрыв голову руками, лег в позу эмбриона.

Рано или поздно кривопальцый потеряет терпение и начнет его пинать. Он знает, куда ударить, для того чтобы, не покалечив, сделать больно, очень больно. К этому лучше приготовиться заранее.

— Молчишь, помойная тварь? Молчи, молчи. А знаешь, я вот сейчас подумал, что молчать, когда я с тобой разговариваю невежливо. Ну-ка скажи что-нибудь. Скажи «тю-тю». Попрощайся еще раз со своей праной. Говори, а то!..

— Тю-тю, — покорно пробормотал Кай.

По щекам у него текли слезы.

— Плачешь? Вот то-то же. Лежи и думай, готовься к рассказу о том, как восстанавливал прану. Единственный способ избавиться от меня, это выложить все начистоту. И не надейся на помощь своих дружков. В этот раз ты ее не дождешься!

Тут кривопальцый не лукавит.

Герду к Каю не пускают. Несколько десятков человек в черных костюмах, сменяясь, круглосуточно дежурят вокруг свалки, на которой он лежит. Один. Это его персональная свалка и его личные телохранители. Все по закону. У них даже есть подписанная им бумага. Так ли трудно было ее получить у лишившегося почти всей праны? Пару раз плюнуть. Согласно этой бумаге, они его охраняют от нежелательных визитеров. К ним относятся Герда, а также все остальные друзья. Все-все. Ни забыт никто. Отдельной строкой прописан кривопальцый. Он имеет право приходить и общаться, для того чтобы Каю не было скучно.

Общение…

У владельцев фирмы, торгующей праной, тоже, оказывается, есть чувство юмора.

Нет-нет, это не заключение! Он свободен. Стоит захотеть, и Кай может встать, уйти с помойки прочь… Но не уйдет. Для этого нужно желание хоть что-то сделать, и прана, которой у него нет.

А еще об истории Кая, умеющего восстанавливать прану, пронюхали журналисты и теперь дежурят вокруг помойки. Ждут, когда он расколется и расскажет, каким образом умудрялся всех водить за нос. Вдруг организации, торгующей праной, надоест за ним следить, и она надумает его убить? Журналисты согласны и на такой корм. Главное — ухватить сенсацию.

— Вот видишь, ты уже обучаешься, — сыто проурчал кривопальцый. — И это неплохой результат, очень неплохой. Глядишь, мы постепенно к чему-то и придем. Придем?..

Кай молчал. Он знал, что его сейчас будут пинать, и отвечать не стоит. Наказание неизбежно. Лучше поберечь прану. Потом, когда кривопальцый уйдет, ему надо будет отлежаться и раздобыть что-нибудь поесть.

К счастью, пока организация заботится о том, чтобы он не умер с голода, и после визита рабочих, выкидывающих мусор, каждый раз, совсем рядом с ним оказывается пакет со свежими объедками. При отсутствии брезгливости, их можно даже назвать шикарными. А уж на что у него сейчас не хватает праны, так это на брезгливость.

Может, и к лучшему.

— Отвечай!

Первый пинок. Очень болезненный.

Кай сжался в комочек, постарался сыграть в мертвого жука.

— Ну, отвечай немедленно! Скажи: «Вы правы, великий господин». Скажи!

Ему не хотелось это делать, но губы сами выговорили:

— Вы правы, великий господин…

— Вот то-то же! — в голосе кривопальцего слышалось удовлетворение. — Вот таким образом.

И новый пинок, слабее предыдущих. Поощрительный.

«Может, сегодня пронесет?..»

— Говорят раньше, до того как попал сюда, ты был крутым, — продолжил кривопальцый. — Никто тебе был не указ. Сейчас я научу тебя сладости подчинения. Поверь, в подчинении есть своя притягательность. Оно словно хороший кайф. Возможность не принимать решения, а лишь подчиняться. Уж я-то знаю!

Пинок. Резкий, злобный, болезненный.

«Нет, не пронесет…»

— Наверное, я мог бы, при желании, выбить из тебя признание за несколько дней, — сообщил кривопальцый. — Однако стоит ли торопиться? Мне нравится сам процесс, и я постараюсь растянуть удовольствие подольше. А в конце ты все-таки скажешь мне, каким образом восстанавливал прану. Скажешь, никуда не денешься!

Кай знал, что этого не стоит делать, что это обойдется ему в лишних полчаса нежелания жить, после того как кривопальцый уйдет, но ничего с собой поделать не мог. Это опять произошло само по себе.

Он улыбнулся.

Прана, нечто неопределимое, дающееся каждому от рождения. Она, словно стартовый капитал, которого одни получают много, а другие — не очень. Так устроено.

Как правило, обычному человеку его праны хватает на всю жизнь. Однако случается, что ее тратят слишком интенсивно, и она кончается раньше, чем нужно. Человек еще живет, а праны у него осталось чуть-чуть, едва хватает на поддержание существования. Чаще всего это случается с людьми, живущими очень насыщено, постоянно подвергающимися стрессам, политиками, крупными дельцами, деятелями искусства. Они для успеха своего дела расходуют ее огромными порциями, выдаивают себя досуха.

Если они не умеют восстанавливать прану, то их хватает ненадолго. Про писателя начинают говорить «исписался», политик быстро теряет популярность, певец сходит со сцены, дело бизнесмена гибнет под натиском конкурентов. Но есть те, кто открыл для себя рецепт ее восстановления. Он не очень сложен. Сложно поверить в его действенность, но если это удалось…

Очередной пинок.

— Что, улыбаешься? Видишь, тебе уже доставляет удовольствие подчиняться. Не так ли? Тебе это нравится? Ну-ка, скажи…

— Да, нравится.

— Ну вот, еще один шаг в правильном направлении.

Рецепт восстановления праны…

Кай подумал, что кривопальцему он его никогда не скажет. Сейчас у него, для того чтобы объяснить все как надо, просто не хватит сил. В данный момент он способен только на то, чтобы лежать, принимать удары, если это понадобится плакать и поддакивать своему мучителю. И ждать определенного знака. Потом у него праны хватит на что угодно, он вновь станет самим собой, обретет свободу.

А пока он должен получать удары и ждать. Ждать.

Рано или поздно на краю свалки появится Герда. Может, это будет не она а, к примеру, Блог, бывший карлик, которому он некогда дал деньги на герминскую панацею, чудесным образом увеличивающую рост. В общем, это будет кто-то из его друзей, сумевших обмануть людей в черном. Как они это сделают, он не знает. Да и не желает знать. Главное, они появятся. Сумеют. Прорвутся. Обманут стражей. Подадут ему определенный знак. Сигнал, что кто-то нуждается в помощи. Отчаянно нуждается!

Этого будет достаточно, поскольку основным компонентом рецепта восстановления праны является готовность прийти на помощь человеку, оказавшемуся в бедственном положении.

Без колебаний и раздумий. Просто встать, пойти и помочь.

Александр Силецкий

МАЛЮТА

Утро выдалось на редкость хмурым. Я едва смог оторвать голову от подушки, чтоб мельком посмотреть в окно. Дым из трубы над заводским корпусом, изгибаясь черно-белой петлей, застилал лозунг на крыше.

«МЫ ПРИДЕМ…» — алело, как на параде, «К ПОБЕДЕ» — едва проглядывало сквозь сизоватую мглу, и уже на другом конце дома выглядывало из черного шлейфа слово «ТРУДА…» А из головы все не шел дурацкий сон, приснившийся мне этой ночью.

И вправду, очень странный сон…

Я проснулся с тяжелой головой, словно вечером напился, и было такое чувство, будто я вовсе и не спал в эту ночь, будто всю ночь я где-то пробродил, проколобродил — а где, и не припомню теперь, — отчего-то без удержу смеялся, потом зло грустил, короче, вел себя недостойно и глупо, и виной всему — небольшое письмецо, подсунутое кем-то под дверь моей квартиры.

Во сне человек если что вдруг и читает, то обычно сущую бессмыслицу. Чаще же он вообще не в силах вникнуть в текст — вертит себе перед глазами некое издание или написанную от руки страницу, а буквы пакостно сливаются друг с другом либо исчезают вовсе, если попытаешься хоть как-то разобраться в них. И остается одно впечатление, что читал очень интересное и важное, но только — впечатление, на деле же — сплошной самообман.

Со мной, однако, все случилось по-иному.

Словно наяву, я ощутил тогда в своих руках прохладный, белый, упругий конверт. Затрудняюсь сказать точно, был ли он новым действительно или его белизна явилась плодом моих сонных иллюзий. Не знаю, но точно помню, что держал в руках большой конверт, на котором косым, грубым почерком, старинными буквами и через «ять», было написано мое имя: «Андрею Своромееву» — и только. И никакого адреса, ни штемпеля, ни марки я не углядел.

Как обычно происходит в наших снах, я ничуть не удивился этому посланию: я просто вскрыл конверт и извлек из него желтый, ветхий лист. В отличие от самого конверта он был, безусловно, очень старым, и опять это меня тогда ничуть не удивило. Я развернул послание и принялся читать.

Составлено письмо было старинным слогом и весьма коряво, так что в памяти моей остался только общий смысл написанного:

«Малюта — помнишь Малюту? — шлет тебе свое благодарение за хлеб-соль и за водку, коими ты потчевал с любезностью и щедро. Малюта помнит добрые дела? сам когда-нибудь порадуешься: „Ай да Малюта, ай да молодец!“ Ты разумный человек и деловой к тому же, ты помог мне словом, и было оно лучше золотого подношения. Небось, и сам не ведаешь, как, схоронив меня от недругов моги, помог мне в тяжкую годину собрать рать опричную — благословит тебя Господь за это! А в долгу я оставаться не привычен: шлю тебе пятьсот рублёв серебром, денежки немалые. И беги ты с ними за кордоны, подале, где бы зла на тебя никто не имел. А зло-то будет пребольшое, уж поверь мне, и тебя оно коснется, и всех нас. Уезжай из родимых мест в места незнакомые и вспоминай Малюту — всю вашу вину он в себе затаить».

Помню, я не воспротивился в душе письму, я словно ждал его, и оно пришло, и все казалось тогда естественным и понятным.

Я сложил листок и спрятал в конверт, а конверт… ну, хоть убей, запамятовал начисто, куда же его дел, осталось только в голове: было письмо, никуда не пропало. Ведь еще во сне забыл — пойди-ка вспомни наяву!

Вот эдакий буквальный вздор привиделся мне нынешней ночью…

Я, конечно, человек отнюдь не суеверный, разных там примет и вещих снов не признаю. Тем не менее проснулся поутру с тяжелой головой, и было мне слегка не по себе, как будто я и впрямь всю ночь творил дела не больно-то достойные, заплечно-злые…

Я поднялся нехотя с постели и взглянул на часы. Они показывали шесть утра, хотя за окном уже вовсю светило солнце, и улица гудела и хрипела, как сто тысяч разболтавшихся водопроводных кранов. Да, часы показывали только шесть утра, а ведь известно: в зимние дни городская жизнь начинает нервно суетиться не как летом — много позже.

«Значит, часы встали», — решил я.

Я подошел к телефону и набрал номер.

«Одиннадцать часов ровно», — сообщила трубка, уверенно и отстраненно.

Одиннадцать, вот так-так! «У всех нормальных людей скоро начнется обед, — подумал я, — и на работу, стало быть, идти резона никакого нет — проспал я здорово».

Начальство у меня на этот счет своеобразное, бедовое: уж лучше вовсе не явиться, а потом наврать с три короба про разные вселенские причины, чем невинно опоздать на несколько минут.

«Ну, что ж, — решил я, — и пускай! Тогда займемся личными делами».

Я оделся, протопал на кухню и там обнаружил, что завтракать мне нечем: холодильник совершенно пуст, и хлеба в шкафчике ни крошки, а тупое питие пустого чая, хоть и с сахаром, не слишком вдохновляло.

Я вздохнул, взял авоську и, закутавшись в старую — еще от деда — шубу, пошел в магазин.

Была пятница, и в это время, как заведено, в магазинах уже начиналась давка. Люди толкались, лезли к прилавкам, кричали, а продавцы масляно вращали глазами и, попутно вслух обсуждая одним им ведомые события, в которых Маньки, Катьки и Сережки выплетали безумные узоры интриг (в их понимании интриг, конечно), — неспеша, будто от чуть большего проворства мог вдруг обрушиться ветхий лепной потолок, отпускали товар.

Я стоял в длинной очереди за паршивым, почерневшим мясом, меня швыряло из стороны в сторону, а я терпел. И мне казалось, что я и есть сейчас тот самый киношный супермен, который лет пять назад был кумиром нашей славной молодежи. И все люди вокруг — по сути, тот же самый супермен, только уже раздвоившийся, расчетверившийся, раз-в-бог-весть-какой-степени размножившийся, — и все эти клочья супермена волками смотрели друг на друга, словно уличая в неподлинности «сверх-чего-то» каждого, и очередь медленно-медленно, будто подсохший крем из тюбика, выдавливалась, двигаясь вперед.

Наконец я добрался до прилавка, где торжественно застыли древние, полуразбитые весы.

Я уже собирался выбрать на железном лотке приблизительно сносный кусок мяса и этим выбором своим в момент возвыситься над прежней униженностью очередника, как вдруг чье-то знакомое лицо мелькнуло передо мной, и я мигом забыл и об униженности, и о покупке вообще.

Там, за прилавком, я увидел Малюту Скуратова.

Бесспорно, это был он!

Тот же низкий, покатый лоб с одной-единственной, точно шрам, глубокой жирной морщиной; жесткая редкая рыжая щетина на почти квадратной голове; маленькие злобные глаза-буравчики под нависшими кустистыми бровями — словом, это был он и никто другой.

Ну, разве что жутко грязный, когда-то белый халат казался странно неуместным, почти анекдотичным, но я понял, что халат — всего лишь дань времени. И месту.

Каждое время собирает со своих героев дань, обряжая их черт-те во что.

В руках Малюта зажимал огромный иззубренный топор. Он взмахивал им играючи и со свистом опускал на очередную часть коровьей туши, и кости хрустели, разлетаясь от одного удара, а Малюта изредка поглядывал на томящихся людей, и глаза его горели, словно кричали: «Накося! Видали, а? Как мы их — р-ра-зом! А? И до вас дойдет черед…»

Я снова вспомнил свой недавний сон — «сон в руку», отчего-то всплыло в голове — и тогда, улучив момент, когда Малюта замер на секунду, чтоб передохнуть, я сказал ему негромко, но значительно:

— Я хотел бы с вами побеседовать кое о чем.

Он обернулся ко мне, и глаза его впились в мое лицо.

Я думал, что он грубо огрызнется или вовсе не ответит, но он вдруг произнес, махнув рукой:

— Порядок. Обождите там. Сейчас приду.

И вновь его топор с паскудным хряпом раскроил мясистую коровью ляжку.

Дошла моя очередь, и я получил свой кусок.

Я пробился сквозь толчею к дальнему концу прилавка и стал ждать.

Малюта заметил меня, ободряюще кивнул, как бы говоря: «Ништяк, приятель, всё путем», однако подошел только минут через пять.

— Ну, чего? — спросил он хриплым, неприятно качающимся голосом.

— Значит, вы — здесь? — брякнул я, сам поражаясь всей нелепости собственных слов.

— А где же мне быть? — усмехнулся Малюта.

— Ну, как — где? Там, где положено… где должны быть… Как бы это объяснить…

— В тюрьме, что ли?

— Да господь с вами! Просто я…

— Так что вам надо?

— Побеседовать…

— О чем?

— Ну… — я сделал неопределенный жест рукой, как бы охватывая некое пространство.

— Ясно, — сказал Малюта. — Сейчас не могу. Людей много. Попозже. Вечером, к примеру. Подойдет?

— Да-да, конечно.

— Где? Не люблю общаться на морозе.

— Понятное дело. Ну, хотя бы в ресторане «Москва». В девять вечера, у входа. Хорошо?

— Лады, — кивнул Малюта и вернулся назад, к топору.

И — ни малейшего намека на недоумение, на удивление. Как будто эдак вот — чуть ли не каждый день, — люди из очереди приглашали его в ресторан!

Я еще сам не понимал, с какою целью, чего ради все это затеял, что мне надобно от этого, по сути, незнакомца — да и почему он непременно должен быть Малютой? В самом деле, мало ли каких похожих персонажей наших снов потом мы видим наяву? Нет, право, поделись я с кем-нибудь сомнением, как пить дать, засмеют, и это в лучшем случае. По совести, я сам отлично сознавал, насколько все условно и нелепо, но иначе я не мог. Проклятый сон не выходил из головы — и вдруг такая встреча! — как тут устоять? Хотя, если подумать хорошенько, вздор сплошной…

Однако я был голоден и все свои смятения резонно приписал тоске опустошенного желудка.

«В конце концов, — решил я, — даже если это не Малюта, а вполне обычный человек, ничем не знаменитый и к истории ни сном, ни духом не причастный, бог с ним! Погуляю вечерок в его компании, а там, глядишь, и блат в мясном отделе заимею или просто буду временами вспоминать, подсмеиваясь над своей не в меру разыгравшейся фантазией. И человеку тоже будет, надо полагать, приятно — ведь, небось, не регулярно, день за днем, вот так-то, на халявку, в „Москву“ ходит, оттого, глядишь, и добрым словом невзначай помянет — в общем, кончится все складно, по-людски».

Вечером я надел свой выходной костюм неведомо какого, но приятного для глаза цвета, напялил белую крахмальную рубашку с интересным галстуком — подарок к дню рождения, да все не случалось повода на людях щегольнуть — и на метро поехал в ресторан.

Еще издали я заметил у входа Малюту. Тот стоял в старом осеннем пальто, подняв воротник и нахлобучив на самые брови истертую солдатскую ушанку, и время от времени резко притоптывал, не давая замерзнуть ногам.

— Добрый вечер. Я, кажется, не опоздал? — сказал я, приблизившись.

— Добрый, добрый, — ответил он. — Порядок.

И мы шагнули в вестибюль.

Гардеробщик подозрительно оглядел Малюту с ног до головы, но ничего не сказал и принял у него пальто с засунутой в рукав шапкой, брезгливо подцепив истрепанную петлю вешалки безымянным пальцем.

Малюта, нимало не смущаясь, внезапно сообщил в вестибюльное пространство: «Ох, и натопили!..», расстегнул засаленный ворот выцветшей ковбойки, сдвинув вниз такой же присаленный узел бежевого галстука, достал из кармана залоснившегося на локтях пиджака готовую самокрутку зверских размеров и закурил, пахнув едким дымом в лицо гардеробщику, когда тот вернулся с нашими номерками.

Короче, Малюта, мой ненаглядный и беспечный спутник, пусть и по-своему, но уже — «гулял».

И пошли мы с Малютой Скуратовым, рука об руку, вверх по мраморной белой лестнице, чтобы чуть не в поднебесье, на последнем этаже, под сводами огромного, тоже отделанного мрамором, зала, шумного, бестолкового и потому похожего на вокзал, договориться о чем-нибудь. О чем же, в самом деле? Мы пошли и сели с ним за столик в углу. Мимо нас скользили наглые официанты, туда-сюда мотались люди, взбудораженные музыкой и всяческим питьем, плыли клубы дыма, и мы растворились среди этой суеты, исчезли из обыденного мира — для всех остальных, как, впрочем, и для бойкого официанта, лишь только он принял от нас заказ.

— Так вы хотели говорить со мной? — спросил Малюта, и я увидел рядом с собой его лицо, рябое и насмешливое, и глаза его, холодные и пустые, как осколки бутылочного стекла, оправленные в чуть дрожащие, красные веки. — Говорить… Я попусту трепаться не люблю.

— Кто вы? — сказал я тихо, но мне показалось, что слова мои загремели над миром, и все люди — и те, что сидели вокруг, и те, что были за тысячи верст отсюда, — разом обернулись и засмеялись мне в лицо, глумливо и презрительно: «Глупец, и ты не знаешь?!»

— Для чего спрашивать, не понимаю, — откликнулся Малюта и пододвинул мне грязный стакан с водкой. — Выпьем за наше здравие.

Мы чокнулись и выпили.

Малюта крякнул, утер рукавом рот и, не жуя, проглотил солененький огурчик. Потом налил по новой и перекрестил стаканы, что-то бормоча себе под нос.

— Вы — Малюта! — громким шепотом выкрикнул я, уже не колеблясь ни секунды.

— Вестимо. Малюта Скуратов-Вельский — так-то будет точно. И красиво…

— Зачем вы здесь?

— Зачем мы все здесь? Зачем — радуемся, плачем, блядословим, зачем убиваем?

— Вы не могли попасть сюда!

— Кто выдумал? Поганый вздор! Я все могу, ибо, — он важно поднял заскорузлый палец, — я везде есть. И всегда! Запомни это.

— Неправда. Царь Иван Васильевич Четвертый…

— И при Грозном, и при Петре, и после, и сейчас — всё тоже я, Малюта! Нас будто много. В разных временах всегда мы жгли, рубили, убивали, мучили и доносили, и всегда опричнину лихую создавали. В каждый век — свою опричнину. Но все мы, хоть и разные, едины. Все сливаемся в одно лицо, как сотни ручейков в одну большую реку. Увидишь, вспомнишь одного — и все другие не покажутся чужими, всех признаешь… Да, Малюта был, Малюта есть и будет на земле Малюта! Без него — нельзя. Пей, парень, пей, охо-хо-хо!..

Закачались тяжелые своды, померк свет, сжался зал до крошечных размеров.

И сидел я за дубовым огромным столом, на дубовых, грубо тесаных скамьях, а напротив сидел Малюта и, подперши ладонью щеку, смеялся злыми глазами.

У Малюты кафтан золотом шит, и блестит то золото, как рыжая его борода. У Малюты сила велика, темные воины зла и лютой ненависти свищут-рыщут по родной земле. Хлопнет Малюта в ладони — заводите, девки, хоровод, гляну я, какая из вас краше, чтобы ночь одному потом не коротать. Пойте, девки, про долю горькую, про страх неизбывный и печаль на Руси. Здесь Малюта, жив Малюта, пойте ему, девки, любо-дорого послушать обо всем, что натворить успел — по собственной охоте да во славу государеву и царствия его.

А не понравится что, так уж пеняй, брат, на себя. Свистнет воздух, сверкнет холодной молнией топор и опустится, так что и крикнуть не успеешь, на буйную головушку, и падет она, дурная, с плеч долой.

— Пей, парень, пей!

Малюта смотрит и не боится. А чего ему бояться? Малюта был, Малюта есть, Малюта будет — во веки веков, он живее всех живых! Да разве можно без Малюты, разве можно без опричнины — во веки веков?!

И радостно, и жутко — вот ведь как…

— Эх, парень, темное время? раздолье для Руси. Она впотьмах — главнее всех. Страшнее всех. Ты живешь, когда чуток светлее станет, да и то — лишь рассвет, только-только забрезжило. А на рассвете мы, знаешь, сколько убивали? Охо-хо!.. Русь молчит, боится топора, боится слово сказать, да и говорить, по правде, мало кто умеет. Нечего сказать и — незачем. А коли уж заговорят, то мигом — либо к топору зовут покорных смердов, либо батюшке-царю топор суют, мол, наводи порядок, времечко приспело. Сами влезть на плаху норовят. А нам-то так спокойней. Да уж… Спит Русь, парень, крепко спит, неведомо, когда проснется. Вот и хорошо, что спит, а то бы много бед на свете понаделала. Куда как больше, чем теперь. Злая страна!.. Проснется ненароком — тут и опричнине конец, да и Малюте — тоже. Ибо в новой, несказанной лютости нужда возникнет. А тогда другим найдется работенка, жадным и голодным… На Малюту злым. Жаль тебе было бы Малюту, а, парень?..

Тени по углам — живые тени, что не так — в момент уволокут, а там вестимо: поминай, как звали.

— Жаль. Ей-богу, жаль…

— А ты умный, парень, хитрый ты. Пей, пей, не бойся, за мое здоровье!..

Хороводы водят, песни поют, свечи еле теплятся. Кругом — темнота и тишь. Глушь.

— Слушай-ка, парень. Как звать тебя?

— Андрюшка. Своромеев.

— Так вот что я скажу тебе, Андрюшка. Зело ты подсобил мне нынче. Приютил, накормил, обогрел… Гнались за мной недруги проклятые. Кабы не ты, конец Малюте бы пришел, и за то тебе великое спасибо! Завтра поутру встану и — в путь. Соберу силу бедовую, опричнину удалую, хозяином буду на все времена. Ты послушай-ка, парень. Мне ты подсобил, да на себя беду накликать можешь. Так что тихо сиди. Жди письмеца моего, я там все поясню. А пока ступай-ка в сени, дверь открой, да пошире — душно что-то.

Я встал из-за стола и пошел. Но в сенях споткнулся и упал, и подняться уже не сумел — так и остался лежать, пока солнце не взошло.

А утром, разлепив неподатливые веки, увидел, что лежу у себя дома, в постели. Все тело надсадно ломило, словно свалился я этой ночью — или еще раньше, вечером — с крутой длинной лестницы и катился по ней, считая ребрами ступени, до самого конца…

Я не помнил, как вышел из ресторана, как добрался домой, лишь сознавал, что по-свински напился. И еще в голове, точно муха в пустой банке, крутилось и жужжало имя — Малюта, Малюта, ах, будь ты неладен!..

Я закрыл глаза, чтобы не видеть коптящие небо трубы с осточертевшим лозунгом, тяжело поднялся и прошлепал на кухню напиться воды. Во рту саднило и горело, будто бы и вправду накануне крепко перебрал, — и снова тяжко рухнул на кровать. Сон все не шел из головы…

Конечно, я не мог не понимать тогда: всерьез воспринимать такое — неразумно. Но ведь, что ни говори, меня тогда предупредили, попытались, приголубив, напугать, а я не камикадзе, даже просто не смельчак…

* * *

Память хранит события нашей жизни, хранит и сны — как некую иную реальность, а подчас как вторую, параллельно прожитую нами жизнь. Изредка я вспоминал Малюту, но уже без прежнего волнения. Да, образ потускнел, размылся, мне казалось — навсегда. И мог ли я предположить, что через много лет в подробностях припомню этот сон — при обстоятельствах совсем иного свойства!..

Утро за окном, как и тогда, давным-давно, было уныло-серым. Я посмотрел вдаль, на заросшую кустами территорию завода, превратившуюся в свалку металлолома, скользнул безразличным взглядом по аршинным, вылинявшим буквам столь любимого начальством лозунга о неизбежной и чудовищной победе коммунистического труда. Никто так и не удосужился убрать эту дурную надпись с крыши, хотя завод давно уже не работал, ржавые трубы не дымили, и теперь можно было спокойно жить в этом заводском районе, наслаждаясь чистым воздухом. Жить и жить…

Но жить стало не на что. Пришлось продавать добротную сталинскую квартиру и перебираться в более дешевую хрущевку на дальней окраине. Хоть, слава богу, уцелел при этом… Теперь пора было срочно готовиться к переезду.

Я принялся опустошать очередной ящик своего древнего письменного стола от бумаг, чтобы аккуратно сложить их в большую картонную коробку. Вдруг что-то щелкнуло. И, как это случается порой, когда имеешь дело со старинными столами, в недрах ящика открылось потайное дно.

А там… Какие-то полуистлевшие счета неведомо какого времени, квитанции, изрядно пожелтевшие и ломкие бумажки с неразборчивыми записями, чистые листки с двуглавыми гербовыми печатями и даже несколько отменно сохранившихся царских купюр весьма приличного достоинства. Чьи-то сокровища, надо полагать, припрятанные до лучших дней.

И тут я наткнулся на письмо.

То самое, что получил во сне много лет назад.

Грязно-белый, в потеках, конверт — и по нему наискосок, размашистым и грубым почерком написано, как припечатано: «Андрею Своромееву».

От неожиданности я вздрогнул, а потом тихонько рассмеялся.

Чушь!

Это письмо, похоже, берегли еще мои родители, заполучивши, в свой черед, от деда с бабкой…

Эдак незаметно, не волнуя никого, переходил конверт от поколения к поколению, может быть, и впрямь с незабываемых времен Ивана и Малюты.

О письме у нас в семье не говорили ничего — забыли попросту или, напротив, зная все, из века в век боялись даже поминать, чтоб хоть намеком, хоть досужим словом вдруг не пробудить неведомое, спящее покуда зло. Ведь, право же, могло случиться так, что кто-то из моих прапредков тоже звался, как и я, Андреем Своромеевым и сделал нечто эдакое, даже пусть и доброе, но все же — нелюдское, и ему-то именно и было адресовано письмо.

Не знаю точно, не могу сказать, в семье у нас на этот счет всегда молчали…

А конверт заклеенный — за все те годы, что прошли, никто, в конечном счете, так и не решился вскрыть, как будто там хранилась бомба.

Ну, и черт с ним, мало ли кто там, когда-то… Я в другие времена живу!

Но мучительное чувство, раз возникнув, больше не хотело пропадать, будто не предку моему, а непосредственно мне направлено было письмо.

Вы скажете — смешно?

Возможно. Возможно, кому-то и вправду бывает невпопад смешно.

Я себя отвратительно чувствовал и решил, благо суббота, высидеть дома и никуда не ходить.

И тут я внезапно подумал, что и впрямь это письмо, как ни крути, адресовано мне.

Исключительно мне.

«Бегите за кордоны», — сказано там.

А не разные ли это страны — ночь и день? Не выйти в ясный день — значит, спрятаться, бежать в глухую ночь, в иную, по сути, державу.

Стало быть, я следую совету письма… Ах, господи, как сами всё мы усложняем!..

Малюта!

Вот кто во всем виноват! Малюта был, Малюта есть, Малюта будет…

«Ну, уж нет, — сказал я себе, — не будет. Я, понятно, высижу сегодня дома. Пусть он думает, что я и вправду ему верен, а уж завтра…»

Что же, завтра мы посмотрим.

Промелькнула, впрочем, хитрая мыслишка: «Ведь пятьсот рублей, поди-ка, точно — серебром…»

Я чуть замешкался. Соблазн, конечно, и немаленький…

Не так уж нынче мы богаты. Это часто угнетает, не дает спокойно думать. Тужишься, изобретаешь что-то, лишь бы выкрутиться, — и впустую все. А тут…

Да наплевать, в конце концов, есть вещи поважнее, есть какие-то пределы, черт возьми!

Я схватил письмо и разодрал его в клочья, я растоптал его и вышвырнул в окно.

Я не хотел читать. Я знал, что там написано. Я все-все знал. Так мне казалось…

Почему, кто надоумил вдруг?

И было чувство, будто под окном, внизу, среди сугробов, как раз сейчас стоит Малюта и, смешно раскинув руки, ловит пляшущие на ветру бумажные обрывки, чтобы, собрав их воедино, где-то затаиться и опять прислать мне новое письмо, по сути, то же самое, где будет вновь благодарить — за дело доброе, за то, что давеча помог…

А я не представляю, можно ли совсем без добрых дел! Хотя, естественно, всегда средь них способно затесаться и такое, словно бы случайное, последствия которого не сразу и видны, непредсказуемы, если угодно.

Думаешь, как лучше, а выходит…

Черт-те что!

Вот так и помогаешь сплошь и рядом: сам не зная, для чего, неведомо кому. Натура, видите ли, благородство застарелое в крови!

Вот на таких, как ты, и держится Малюта. И такими именно, как ты, он и силен.

Так что же, мне теперь всю жизнь молчать и прятать письмецо, как делали родители, бояться?

Связан, по рукам-ногам опутан чьей-то благодарностью до самой гробовой доски?

Вздор, бред!

Я снова резко распахнул окно и поглядел на белый снежный тротуар.

Вот странно — ни души. А ведь суббота!

И тогда я заорал что было сил:

— Малюта, сволочь, ненавижу!

— Вижу-вижу… — отозвалась улица, раскатисто смеясь.

Я вновь с отчаянием глянул вниз.

Веселая поземка закружилась возле светофора и беспечно улетела прочь.

— Проклятье! — простонал я. — Неужели так и мучиться всегда?!

И улица, вздохнув, ответила:

— Да-да…

Иван Ситников

ЭКИПАЖ «АЛЬБАТРОСА»

О предстоящем, первом в истории Земли, межгалактическом перелете трубили все газеты. Захлебываясь в радостном возбуждении, дикторы российских телевизионных каналов восторженно цитировали слова Президента: «Мы еще раз доказали всей планете, что именно российская наука самая передовая в мире! В то время, как американские и японские ученые все еще бьются над проблемой межгалактических перелетов, мы уже создали звездолет, который вскоре отправится бороздить просторы вселенной. И у нас есть сплоченный коллектив единомышленников, который полетит к звездной системе Беттлер. Пожелаем дружному коллективу звездолета „Альбатрос“ удачи в полете».

* * *

— Наташа, ну что ты ломаешься, как маленькая! — Андрей кругами ходил вокруг кресла, в котором сидела девушка. Вид при этом у него был самый несчастный.

— Андрюша, только после свадьбы.

— Ага, а свадьба когда? Через пять лет? Когда из космоса вернемся? — Андрей презрительно усмехнулся. — Или тебе Тит Ильич нравится? Ну, так и скажи, я ему за время полета устрою несчастный случай.

— Андрей, ну перестань. Зачем ерунду говоришь. Тит Ильич старый уже. К тому же я не люблю врачей.

Она подошла к Андрею и положила руки на его плечи.

— Я люблю бесстрашных помощников капитана, таких как ты! А представляешь, вот когда станешь капитаном, тогда вообще я вся твоя без остатка.

Андрей, закусив губу, отвернулся.

— Прямо как в любовном романе заговорила… «Без остатка». А что, остаток есть?

— Ладно, хватит. — Девушка направилась к двери. — Если любишь, подождешь, ничего страшного не случится.

Дверь за девушкой захлопнулась. Андрей уселся в кресло, сложил руки на груди и мрачно уставился в одну точку. Бессмысленно посверлив взглядом, ни в чем не виноватую стену он, наконец, поднялся и задумчиво побрел в кают-компанию. Совещание, назначенное капитаном, вот-вот должно было начаться.

Капитан Сергей Иванович Орлов мерил кают-компанию шагами, время от времени, оглядывая собравшийся в полном составе экипаж. Кроме него в помещении находилось еще четыре человека: биолог Наталья, старший помощник Андрей, толстый, лысоватый бортовой врач Тит Ильич и включенный в состав в последнюю минуту пилот Семен. Великолепная пятерка. Правда, был еще андроид, внешне практически неотличимый от человека. И звали его соответственно — Эндрю.

— Так-с. — Капитан, убедившись, что все в сборе и готовы слушать, прервал затянувшуюся паузу. — Мы благополучно вышли на орбиту Марса. За что хочу особенно поблагодарить виртуоза Семена.

Пилот зарделся.

— Не смущайся, Семен. Автоматика, вещь хорошая, но есть моменты, во время которых спасти ситуацию могут лишь навыки хорошего пилота. К звездной системе Беттлер мы стартуем через двенадцать часов. Удобно устраиваемся в анабиозных капсулах и ровно на год отдаем себя на попечение автоматики. Ну и, конечно, Эндрю будет следить за работой звездолета.

— Капитан, позвольте сделать небольшое объявление? — Тит Ильич, поднялся из кресла и промокнул влажную лысину платком.

— Да, конечно. — Капитан слегка удивленно посмотрел на бортового врача, но возражать не стал.

— Так вот, — Тит Ильич засопел и долго не мог подобрать подходящих слов. Наконец он выпалил:

— У меня украли пинцет!

Капитан застыл. Потом медленно повернул голову и мрачно уставился на доктора.

— Что вы сказали, Тит Ильич?

— Кто-то стащил из моей каюты пинцет! — повторил толстяк.

— Хм, — капитан растерянно оглядел команду, остановил взгляд на Наталье. — Наташа, простите, может быть, вам понадобился пинцет? Ну, всякие женские штучки… брови выщипать…

Наталья от возмущения покрылась румянцем и открыла, было, рот, чтобы дать волю нахлынувшему гневу, но в этот момент Тит Ильич замахал руками.

— Что вы, капитан! Как можно эту милую девушку заподозрить в столь глупом проступке? Да если бы ей что-нибудь потребовалось, я с удовольствием бы… В общем, Наташа, вы меня понимаете? — Доктор масляно улыбнулся. — Если вам что-то нужно, вы знаете, где меня найти. В любое время дня и ночи!

Он причмокнул, прищурил один глаз и томно добавил, сделав ударение на последнем слове:

— Дня и ночи!

Старпом, внимательно наблюдавший за доктором, угрожающе кашлянул.

— Сергей Иванович, — негромко произнес он, — при всем уважении к возрасту и социальному статусу нашего доктора, я попросил бы его не делать прозрачных намеков. Поскольку Наталья — моя невеста, и после экспедиции мы собираемся зарегистрировать наши отношения!

Сказано все это было будничным и бесцветным тоном, но скрытую угрозу в словах старшего помощника почувствовали все, кроме доктора.

— Андрей, что вы такое говорите? — ехидно улыбнулся Тит Ильич. — Наташенька мне в дочки годится. Я старый человек, а вы молодой, полный сил офицер, куда мне с вами тягаться? Вот только миссия у нас опасная. Все-таки космическая одиссея это не прогулка на катамаранах. Кто знает, чем дело закончится? Судьба, она ведь не разбирает, кто молодой, кто старый. От всей души желаю вам вернуться живым и невредимым! Тогда и на вашей свадьбе погуляем. А, впрочем, загадывать рано.

Андрей озадаченно разглядывал бортового врача.

— Это угроза? — наконец выдавил он.

— Что вы, что вы! — запротестовал толстячок. — Да я же к вам как родному отношусь!

Сергей Иванович слушал перепалку и все больше хмурился.

— Хватит! — повысил голос капитан. — Знаете, мне начинает казаться, что американцы были правы, когда говорили, что наша миссия провалится из-за типично российского головотяпства. Мы их, конечно, опередили со стартом, но на месте руководства Роскосмоса я бы более взвешенно подошел к отбору экипажа.

— Что верно, то верно, — неожиданно встрял в разговор Семен. — Обычно психологи с экипажем работают. Тем более нам несколько лет придется вместе находиться. А они зажали психолога.

— Зато американцев опередили! — хмыкнул Тит Ильич. — А насчет того, что нам несколько лет бок обок жить, думаю, вы, молодой человек не правы. Год мы спим в анабиозе, потом просыпаемся на несколько дней, чтобы подготовиться к следующему пространственному прыжку, и снова ложимся на год в капсулы. И так четыре раза. Я все правильно понял, Сергей Иванович?

— Правильно, доктор. — Капитан обвел всех взглядом. — Так что распри прекратить! Все свободны.

Экипаж зашумел. Зашуршали отодвигаемые со своих мест кресла. Космонавты неровной цепочкой потянулись к выходу.

— А все-таки, куда подевался мой пинцет? — Вопрос Тита Ильича застыл в воздухе.

* * *

Пинцет он потерял! Да на фиг он тебе нужен, пинцет этот? Семен, закрывшись в каюте, рассматривал маленький блестящий предмет. Зачем он стащил у доктора эту, в общем-то, не нужную вещицу, Семен объяснить не мог. Понравилась и все тут! С ним и раньше подобное бывало, но после анонимного лечения в питерской клинике, тяга к немотивированным кражам исчезла. По крайней мере, так Семен думал раньше. Ан нет! Не тут-то было. Клептомания не лечится. Придя к такому неутешительному выводу, Семен спрятал пинцет под матрасом и вышел из каюты. Жутко захотелось выпить чашечку горячего, ароматного кофе. В каюту пилот вернулся минут через пятнадцать. Плотно прикрыв дверь, он загадочно улыбнулся и достал из кармана серебряное ситечко. Вдоволь налюбовавшись, Семен приподнял матрас, спрятал ситечко рядом с пинцетом, после чего разделся, лег на кровать и уснул.

* * *

Капитан и старший помощник сидели в рубке управления. В общем-то, делать им здесь было нечего, сейчас все контролировала автоматика. Но Сергей Иванович считал, что капитан корабля, неважно какого, — старенького речного баркаса, огромного океанского лайнера или современного звездолета, — должен всегда находиться на мостике. С внешних камер на главный экран транслировалось изображение Марса, на орбите которого находился звездолет.

— Красиво! — протянул Андрей, разглядывая потухшие кратеры и борозды, испещрившие поверхность красной планеты.

— Да, уж, — согласился капитан.

Он помолчал, затем заговорщически наклонился к помощнику:

— Андрей, вот как ты думаешь, зачем нам в полет навязали Эндрю?

Помощник лишь пожал плечами.

— Не знаю, Сергей Иванович. Наверное, чтобы он следил за системами жизнеобеспечения, да и за самим кораблем, пока мы будем в анабиозе.

Капитан подпер кулаком щеку.

— Все это так. Но почему нам не дали доступа к его программам? Вообще непонятно, что у него в голове? И приказам моим он не подчиняется! Сам по себе. Я вот тут прикинул…

— Что?

— Похоже, эта задумка военных. Уж не знаю, что они там придумали, но думаю что на Беттлере андроид будет нужен больше, чем мы.

— Сергей Иванович, да не берите в голову! Это в вас говорит робофобия.

— То есть?

— А то и есть! Вы вспомните старые фильмы про космос, на которых мы все выросли. От «Чужих» до «Космовзрыва»! Так там везде андроиды выполняли секретные спецзадания военных, порой жертвуя жизнями членов экипажа. Вот у вас в подсознании все это и засело.

Капитан вздохнул, кинул взгляд на экран, где огромным баскетбольным мячом висел Марс и кивнул:

— Возможно, Андрей. Возможно…

* * *

Андрей шел по узеньким коридорам к своей каюте. Попрощавшись с капитаном, он еще какое-то время любовался Марсом, но потом, почувствовав, что глаза начинают слипаться, решил отправиться к себе. На время отбоя источники света на корабле слегка затемняли, дабы создать иллюзию вечера. Тусклое матовое освещение нагоняло тоску, и хотя вокруг все еще прекрасно было видно, иногда создавалось ощущение, что в темных углах коридора мечется чья-то тень. Андрей шел, напряженно оглядываясь, чувствуя, как неприятный жгутик страха холодит позвоночник. «Неужели клаустрофобия?» — мелькнула пугающая мысль.

С трудом подавив страх, Андрей начал рассматривать двери кают. Ага, вот и Наташкина! Он остановился и уже взялся, было, за ручку, но затем передумал. Вздохнул и двинулся дальше. Коридор резко поворачивал вправо. Но стоило только старшему помощнику зайти за угол и пройти всего каких-то пять-десять метров, как он услышал за спиной шорох, вскоре превратившийся в едва слышные шаги. Не мешкая ни секунды, старпом развернулся и в мгновение ока, вернувшись назад по коридору, глянул за угол.

Тит Ильич опасливо крался по проходу, то и дело останавливаясь возле дверей. Андрею уже было ясно, что задумал бортовой врач, слишком уж испуганно и в то же время шкодливо выглядел Тит Ильич. Так, старый котяра, зная, что ему достанется от хозяев, все-таки лезет к сметане, предвкушая вкусное лакомство и одновременно ужасаясь неминуемой кары. Наконец толстячок нашел нужную дверь. Он осторожно постучал по пластиковой обшивке костяшками пальцев.

— Кто там? — раздался из каюты недовольный голос девушки.

— Открывай, киска! — промурлыкал Тит Ильич и похабно осклабился. Этого Андрей выдержать уже не мог. Он вышел из-за угла и, заметив, как напряглась фигурка врача, до хруста сжал кулаки.

— Куда путь держим, старче?

Тит Ильич побледнел.

— Обход экипажа делаю, перед сном, — пролепетал он, все еще пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Обход, говорите? — негромко произнес Андрей, приближаясь к доктору. — Обход это хорошо. Это просто замечательно!

Тит Ильич попятился, уперся спиной в стену, вытянув вперед руки пытаясь защититься. В следующую секунду кулак старшего помощника прилетел ему прямо в ухо. Тит Ильич обмяк и сполз по стенке.

* * *

Сергей Иванович пристально смотрел на доктора. Тит Ильич, пряча в пол бегающие глазки, старался повернуться к Орлову боком, чтобы в глаза капитану не так сильно бросались опухшая щека и ярко-пунцовое ухо. Остальные члены экипажа, как ни в чем не бывало, расхаживали по кают-компании, делая вид, что ничего не произошло.

— Полагаю, доктор, вы оступились и ударились о перегородку? Или я ошибаюсь?

Тит Ильич, повернулся к капитану.

— Да. Сергей Иванович, вы совершенно правы. Случайно ударился, — пробормотал доктор. Взгляд врача, помимо воли метнулся в сторону старшего помощника. Андрей, будто не заметив брызнувших в его сторону искр ярости, усмехнулся и подмигнул Наташе.

На пороге возник андроид, неловкими, дергаными движениями больше всего напоминавший марионетку.

— Капитан, через тридцать минут экипаж должен быть в капсулах.

— Хорошо, Эндрю.

Сергей Иванович повернулся к доктору.

— Ну, что, Тит Ильич, приступайте к своим обязанностям.

Врач должен был поставить членам экипажа инъекцию препарата, в сотни раз замедляющего метаболизм. Таким образом, погружение в анабиоз становилось более быстрым и безопасным. Тит Ильич медлить не стал, он открыл чемоданчик, достал несколько одноразовых шприцев и коробочку с ампулами.

— Ну-с, подходим по очереди.

В этот момент бортовой доктор чем-то стал похож на земского врача конца XIX века. Космонавты, закатав рукава, по одному подходили к доктору и, получив в вену порцию препарата, направлялись к капсулам. Дело свое Тит Ильич знал хорошо. Уколы он сделал быстро, не затягивая, только, когда к нему подошел Андрей, врач на секунду дольше, чем обычно, задержал взгляд на старшем помощнике. Последний укол Тит Ильич поставил себе. Вскоре весь экипаж занял места в стеклянных капсулах. Андроид ввел в компьютер необходимый код, и крышки капсул начали медленно закрываться.

— Приятных снов! — напутствовал космонавтов Эндрю.

* * *

Яркий свет ударил в глаза. Капитан прищурился, пытаясь сообразить, что происходит и где он находится.

— С пробуждением, — синтезированный голос андроида заставил капитана окончательно прийти в себя. Сергей Иванович сел в открытой анабиозной капсуле, с удовольствием потянулся, разминая затекшие члены. Из остальных капсул, зевая и покряхтывая, стали появляться остальные члены экипажа.

— Вибромассаж от пролежней это, наверное, хорошо, — зевая, пробормотал Семен, с трудом перекинув ногу через борт, — но что-то тело все равно затекло, как каменное!

— А ты что хотел? — Из соседней капсулы появилась голова доктора. — Массаж массажем, а год без движения это, знаешь ли… для организма своеобразный стресс.

— Капитан, за прошедшее время никаких происшествий не зафиксировано, — отрапортовал андроид. — Корабль идет, не отклоняясь от курса. Следующий прыжок через гиперпространство начнется через 27 часов.

Орлов наконец вылез из капсулы, неуверенно встал на ноги, присел на корточки, затем, с трудом приподнявшись, облокотился на стену.

— Да, погоди ты со следующим прыжком! — Капитан поморщился. — От этого еще не отошли. Сейчас бы чашечку кофе.

Но мечтам капитана о кофе не суждено было сбыться. Раздался душераздирающий крик и из капсулы выскочил старпом. Взъерошенный, бледный, с набухшими мешками под глазами, он пробежал по залу и врезался в стену. Ноги старшего помощника подкосились, он упал на колени, оставив на блестящей металлической обивке стены сгусток крови. Все ошарашено замерли. На секунду в зале воцарилась гробовая тишина. Старший помощник встал на четвереньки и расширившимися глазами смотрел, куда-то поверх голов космонавтов.

— Андрей… — начал, было, капитан, но не договорил.

Старпом завыл. Громко, истерично, дико. Он стоял на четвереньках, и подобно гигантскому маятнику раскачивался в разные стороны. На искусанных в кровь губах старпома появилась пена, завывания его делались все тоскливее, наконец он захрипел и, сорвавшись с места, бросился вперед. Семен от неожиданности отпрянул, Наташа завизжала, закрыв лицо руками, только капитан попытался остановить Андрея но, наткнувшись на его локоть, с грохотом отлетел в сторону. Еще секунда, и старший помощник с жалким всхлипом влепился в другую стену, упал с разбитой головой. на пол, несколько раз дернулся и затих. Ошеломленные космонавты подошли к лежащему в луже крови старпому. Тит Ильич, растолкав членов экипажа, склонился над старшим помощником. Осмотрел разбитую голову, пощупал пульс, невесело усмехнулся.

— Мертв, — выдавил он.

* * *

— Я бы хотел услышать, что скажет по этому поводу наш уважаемый врач, — начал капитан, когда тело Андрея унесли в морозильный отсек.

Тит Ильич пожал плечами.

— Думаю, он сошел с ума.

— Да, ну? — деланно удивился Орлов. — В самом деле? Надо обладать огромными познаниями в медицине, чтобы прийти к такому выводу.

Капитан подошел к сейфу и достал из него бутылку водки. Пить на корабле строжайше запрещалось, и спиртное находилось на борту лишь для экстренных случаев. Каких именно, в уставе прописано не было, но Сергей Иванович, видимо, решил, что такой момент наступил. Он одним движением свернул с горлышка пробку, молча налил себе полстакана и убрал бутылку обратно.

— Не знаю, чем все это могло быть вызвано, — начал доктор, — но мне кажется, что старпом просто-напросто не уснул в камере. Представляете, что чувствует человек, который целый год находится в замкнутом пространстве, лишенный возможности двигаться, общаться и предоставленный только своим мыслям.

— Какой ужас! — Наташа прикрыла руками лицо.

Капитан залпом опрокинул в себя содержимое стакана. Слегка поморщился, затем, прищурившись, посмотрел на доктора.

— Тит Ильич, чем, по вашему мнению, может быть вызвано отсутствие сна в анабиозе?

Врач только развел руками.

— Откуда мне знать? Надо проверять технику. Возможно, подача газа была прекращена из-за сбоя. Это вопрос не ко мне.

Капитан кивнул.

— Хорошо. Эндрю, ты сделал проверку?

Андроид, столбом застывший у двери, шагнул вперед. Встал перед капитаном и лишенным каких-либо эмоций голосом начал:

— Проверка анабиозных камер не выявила каких либо поломок. Все приборы, в том числе и отвечающие за подачу усыпляющего газа, работают в нормальном режиме. Данные индивидуальных биоритмических записей показывают, что пробуждение старшего помощника Андрея Анатольевича Звягинцева наступило через 168 часов 12 минут после начала процедуры усыпления.

— Так! — капитан почесал подбородок. — Значит, Андрей проснулся через неделю. А потом все время лежал без сна крепко зафиксированный эластичными зажимами и опутанный проводами с питательной жидкостью. И вы все это знали и не предприняли никаких мер?!

Андроид не шелохнулся. Он возвышался над капитаном и безразлично смотрел в его глаза.

— Проверка состояния космонавтов проводится в течение 40 часов после помещения в камеру, — все так же бесцветно заговорил он. — В это время корабль еще только входит в зону для гиперпрыжка. По истечении данного времени экстренная разгерметизация капсулы в 96 процентах случаев приводит к поражению легких и сердца человека, как при кессонной болезни. Кроме того, во время прыжка через гиперпространство, нахождение человеческой особи вне криокамеры или анабиозной капсулы неминуемо приводит к смерти.

Андроид замолчал. Орлов опустил голову и надолго задумался.

— Уж лучше бы криокамеру поставили, она надежнее, — пробормотал он.

Потом встал, подошел к сейфу и вновь извлек на свет бутылку. Глотнув прямо из горлышка, он неожиданно резко повернулся приунывшим космонавтам:

— Что вы об этом думаете?

Никто не ответил. Тит Ильич бродил по кают-компании, заложив руки за спину. Семен, нахохлившись, сидел в кресле, и лишь Наташа изредка всхлипывала, нарушая тишину, воцарившуюся в помещении.

— Я знаю, кто убил Андрея! — девушка настолько внезапно подскочила с кресла, что оставшиеся члены команды лишь растерянно повернулись к ней.

— Кто убил? — первым пришел в себя доктор.

— Да вы и убили, Тит Ильич!

Бортовой врач побледнел.

— Я?! — его толстые губы затряслись то ли от негодования, то ли от испуга.

— Да! Вы! Вы! — девушка повернулась к капитану. — Сергей Иванович, помните, как они с Андреем из-за меня сцепились? А как он намекал, что не все смогут дожить до конца экспедиции? Помните?..

Толстяк засуетился. Он неловко замахал руками, будто пытаясь этими движениями сбросить с себя обвинения.

— Что она несет? Сергей Иванович, да ведь я…

— Молчать! — казалось, от окрика капитана вздрогнул даже андроид. — Тит Ильич, объясните, какую инъекцию вы сделали Звягинцеву?

Все смотрели на доктора. Цвет лица у Тита Ильича менялся. Из ярко-красного, оно стало бледным, а потом и вовсе пепельно-серым.

— Обычную инъекцию «Эритрохрома Р-45». Это препарат, замедляющий метаболизм и подготавливающий организм к анабиозу…

Бортовой врач переводил взгляд с одного члена экипажа на другого и понимал, что ему никто не верит. От нервного напряжения зубы доктора пустились в пляс и выдали затейливую руладу.

— Не убивал я! — не выдержав напряжения, закричал Тит Ильич. — Я вколол ему то же самое, что и всем!

Капитан как-то совсем безучастно посмотрел на доктора, затем бросил взгляд на часы. До подготовки к очередному гиперпрыжку время еще оставалось.

— Семен, связать! — коротко скомандовал Орлов пилоту.

Толстяк испуганно попятился.

— Да как же так! Вы не имеете права! Давайте во всем разберемся!.. — забормотал он.

— Я не имею права подвергать опасности жизнь экипажа и успешное выполнение нашей миссии, — устало произнес Сергей Иванович.

* * *

Связанного доктора оставили в кают-компании. Капитан отправился в рубку управления, а Семен, пообещав подойти через несколько минут, пошел в свою каюту. Плотно прикрыв дверь, он вытащил из кармана сувенирную зажигалку капитана. Яркая и блестящая, инкрустированная платиновыми вставками, она переливалась и блестела даже в тусклом свете люминесцентных ламп. Довольно улыбаясь, Семен повертел зажигалку перед глазами и, приподняв матрас, засунул очередную добычу в тайник.

* * *

Космонавты слегка скорректировали курс корабля, с помощью андроида еще раз проверили системы жизнеобеспечения. Корабль готовился к новому годовому гиперпрыжку. Препарат «Эритрохром Р-45», найденный в аптечке доктора, космонавтам поставила Наташа.

— А себе? — участливо поинтересовался Семен. — Сможешь?

— Конечно! — девушка попыталась улыбнуться. Но красные от слез глаза, сделали ее улыбку жалкой и неестественной.

— И этому, — капитан презрительно кивнул в сторону связанного по рукам и ногам доктора.

Когда все приготовления были закончены Орлов и Семен подняли доктора и уложили в капсулу. После чего вслед за Натальей заняли и свои места в анабиозных камерах.

— Приятных снов! — напутствовал космонавтов андроид. В голосе робота капитану почувствовалась угроза, но Сергей Иванович, отогнал дурные мысли.

Капсулы медленно закрылись.

* * *

Капитана разбудило тонкое жужжание открывающегося люка. Немного помедлив, Орлов присел и, с непонятно откуда взявшимся страхом, посмотрел на соседние капсулы. Тишина. Сергей Иванович с трудом выбрался из своего временного пристанища и огляделся. Все люки анабиозных камер были открыты. Но никто не появлялся. Наконец из одной капсулы появилась взъерошенная голова Семена.

— Привет, капитан! — зевнув, пробормотал пилот. — Как спалось?

Сергею Ивановичу показалось, что с души свалился огромный камень. Он вздохнул, вытер со лба капли пота и улыбнулся:

— Отлично, Семен!

— А эти, — пилот кивнул на оставшиеся капсулы, — чего не встают? Ах, да! Ильич же связан.

Он окончательно выбрался наружу и протянул руку капитану.

— Наташа, подъем!

— Погоди, — Сергей Иванович оборвал поток красноречия Семена и подошел к ближайшей капсуле. Постояв с минуту, он сделал несколько шагов и мрачно глянул в другую. Затем перевел взгляд на Семена. Пилот, беззаботно разминающий мышцы уловил во взгляде капитана столько пустоты и безысходности, что начал растерянно топтаться на месте.

— Они мертвы, — тоскливо произнес капитан и, повернувшись, направился к двери.

Семен смотрел на сгорбленную спину капитана, сразу постаревшего на десяток лет, и пытался переварить брошенную им фразу. Ноги пилота подрагивали, то ли от долгого нахождения в неподвижности, то ли от нахлынувшего испуга. Еще не веря до конца словам капитана, Семен приблизился к капсулам, больше всего напоминавшим сейчас ультрасовременные гробы и заглянул внутрь. Тит Ильич лежал с посиневшим лицом и стеклянными глазами сверлил потолок. Лицо его было искажено гримасой боли. В соседней капсуле в сгустках спекшейся крови лежала Наталья. Непонятно как, но она сумела высвободить одну руку из эластичного зажима, сковывавшего тело, и перегрызла себе вены. Семена замутило. Прижав руку ко рту, он выскочил вслед за капитаном из превратившегося в морг зала.

* * *

Орлов был пьян. Он методично, стакан за стаканом, вливал в себя водку и угрюмо молчал. Отказавшийся от выпивки Семен сидел рядом и барабанил пальцами по столу. Уже несколько раз он пытался завести с капитаном разговор о случившемся, но Сергей Иванович, недобро ухмыляясь, игнорировал все вопросы и предположения пилота.

Минут через десять в дверях показался андроид. Капитан будто бы только этого и ждал. Он отодвинул на другой край стола бутылку и, став вдруг абсолютно трезвым, подошел к роботу.

— Результаты! — коротко потребовал он.

— Смерть бортового врача Тита Ильича Смирнова наступила в результате сердечного приступа. Смерть космобиолога Натальи Ивановны Сергиенко наступила в результате обескровливания вызванного повреждением кровеносных сосудов. В момент смерти они не спали. Пробуждение Натальи Сергиенко произошло через 170 часов 01 минуту, Тита Смирнова через 173 часа 22 минуты после начала процедуры усыпления.

— Почему не были предприняты меры по устранению поломки? Ты должен был понимать своими железными мозгами, что их надо спасать! Сразу после того, как тебе стало известно, что они проснулись!

Андроид все также бесстрастно смотрел в глаза капитана.

— Это вне моей компетенции. Проверка подачи газа в капсулы и устранения поломки во время гиперперехода может привести к разгерметизации, а нахождение человеческой особи вне анабиозной капсулы неминуемо приводит к смерти.

— Хорошо, свободен, — капитан устало махнул рукой.

Когда робот удалился, Сергей Иванович долго расхаживал по кают-компании. Наконец он подошел вплотную к Семену.

— Что думаешь?

Пилот лишь пожал плечами.

— Наверное, мы зря грешили на доктора, — негромко сказал он.

— Пожалуй, — капитан кивнул. — Меня смутила его ссора с Андреем. Но сейчас я точно понял, кто всему виной!

При этих словах Семен едва не подпрыгнул.

— Кто?

Орлов устало улыбнулся и кивнул в сторону выхода.

— Андроид. Только он мог добраться до системы жизнеобеспечения капсул. Сложно ли ему, оставшемуся хозяином на корабле во время нашего сна, испортить или ограничить подачу газа?

Семен, закусив губу, слушал капитана.

— Сергей Иванович, а зачем ему это нужно?

— Хрен его знает! — вполголоса выругался Орлов. — Но военные нам его подсунули неспроста. Может, это какой-то психологический опыт? А возможно, двуногая железяка просто сбрендила!

Семен покосился на дверь и открыл, было, рот для вопроса, но передумал. Встал с кресла, на цыпочках подошел к выходу. Выглянув в дверной проем и убедившись, что робота поблизости нет, пилот вернулся.

— Что делать будем? — он с надеждой посмотрел на капитана.

Сергей Иванович похлопал Семена по плечу, затем направился к сейфу. Открыв дверцу, капитан засунул руку внутрь и вытащил боевой бластер. Затем второй.

— Вы считаете, что надо его… — Семен не закончил вопрос, но Орлов кивнул:

— Есть возражения? Хочешь погадать, кто из нас будет следующей жертвой?

Семен не хотел.

* * *

С роботом расправились на удивление быстро. Андроид не ожидал нападения, поэтому среагировать не успел. И хотя создатели робота заложили в его программу инстинкт самосохранения и даже вооружили андроида, атака оказалась столь внезапной, что механическая рука не успела даже дернуться к оружию. Капитан и пилот, стоя в дверях рубки, буквально разрезали лучами бластеров беднягу на куски.

— И что теперь? — спросил Семен, когда дымящиеся останки андроида грязной кучей упали на пол.

— Продолжаем полет, — спокойно произнес Орлов. — С управлением мы сами прекрасно справимся. Не так ли?

Семен кивнул.

— Капсулы открываются автоматически в заданное время. Так что… — Сергей Иванович посмотрел на часы. — У нас с тобой еще много времени до следующего прыжка, чтобы настроить автоматику.

Времени действительно оказалось вполне достаточно. Системы корабля потребовалось лишь слегка перенастроить, чтобы функции, которые ранее брал на себя андроид, перешли на главный компьютер звездолета.

— Семен, где ты там? — капитан уже находился в кают-компании и делал необходимые записи в бортовом журнале.

— Да, так, Сергей Иванович, — пилот появился в дверях, — бродил по кораблю. Думал.

— Понятно. Нервничаешь? Ну, пойдем, времени в обрез. Еще инъекцию этого… как его? Эритро… делать. В общем, пойдем!

* * *

Люк едва слышно зажужжал и открылся. Семен протер глаза. Жив. Руки ноги целы, рассудок в порядке. Пилот улыбнулся. Похоже, виновником всех бед, свалившихся на экипаж «Альбатроса», действительно был андроид. Семен дождался, пока расстегнутся эластические ремни, крепко фиксирующие тело, и выбрался из капсулы. За спиной раздались едва слышные шаги. Семен повернулся и в ту же секунду в ужасе отшатнулся едва, не упав навзничь. Перед ним стоял старик. Бледная кожа, испещренная множеством глубоких морщин, седые всклокоченные волосы и безумные глаза незнакомца поразили пилота. Отступая от старика, Семен потихоньку пятился к выходу, то и дело бросая взгляд на капсулу капитана. На открытую капсулу! Открытую? Только сейчас Семен пригляделся к одежде полоумного старика. Форменная синяя куртка с эмблемой Роскосмоса и российским флагом на рукаве. Пилот внимательнее вгляделся в лицо приближающегося к нему человека.

— Боже! — застонал Семен. — Капитан?!

Он еще не мог поверить, что перед ним находится командир, но, присмотревшись, Семен различил знакомые черты в облике сумасшедшего. В мутных глазах Орлова читалась мольба, просьба о смерти. Такое выражение бывает у лишенных разума существ, жизнь которых наполнена страданием. Семен выскочил в коридор. Добежав до кают-компании, он схватил со стола бластер. Немного отдышавшись, уверенным шагом Семен направился в коридор. В отдалении послышались шаркающие шаги. Семен остановился и стал ждать.

Наконец из-за угла показалась сгорбленная фигура. Казалось, каждый шаг доставляет Орлову невыносимые страдания. Семен поднял руку и направил бластер в грудь капитану.

— Прости, Сергей Иванович, — прошептал он и спустил курок.

* * *

Несколько часов Семен сидел в своей каюте. Он обхватил руками голову и старался ни о чем не думать. Тело трясло, как в лихорадке. Один в пустынном океане космоса, а вокруг только трупы. Бывших коллег и товарищей. А до Беттлера остался всего один прыжок.

Семен встал и направился в рубку. Еще раз, проверив автоматику и, на всякий случай, дав разрешение автопилоту на посадку, Семен начал бесцельно шататься по кораблю. В запасе оставалось всего полчаса. Пилот забрел в технический блок корабля, опутанный, будто паутиной разноцветными проводами. О! Глаза Семена вспыхнули.

Он увидел сверкающую, будто горный хрусталь насадку на толстой трубке. Не удержавшись, Семен быстро скрутил ее и, полюбовавшись, положил в карман. У него уже было несколько таких ярких хрустальных звездочек, хранившихся в тайнике под матрасом, вместе с остальными «сокровищами».

Семен посмотрел на часы. Пора! Быстрым шагом он направился в зал. Приготовил капсулу, поставил себе инъекцию «Эритрохрома Р-45» и устроился на свое место. Люк закрылся. Семен лежал внутри капсулы, но мысли его постоянно цеплялись за найденную на трубке звездочку-насадку. Сколько их у него? Четыре или пять? Точно — пять. Первую он нашел перед тем, как погиб Андрей, две другие он скрутил с проводов перед смертью Натальи и доктора, четвертую перед несчастьем, случившимся с капитаном, а вот теперь пятая…

Неожиданная мысль штопором прорезала мозг. Семен попробовал вскочить, но эластичные крепления прочно удерживали его на месте. Что же он слышал про насадки? В голове вертелась, но постоянно ускользала спасительная мысль. Хотя, какая она спасительная, в его положении? Семен начал потихоньку засыпать и тут… он вспомнил один из инструктажей на Земле, во время которого инструктор рассказывал о поступлении газа в капсулы. Насадки регулировали подачу усыпляющего газа внутрь и с помощью специальной технологии не давали ему выйти обратно через трубку. Так называемые электромагнитные регуляторы концентрации подаваемого газа. Своими излучениями они фиксировали концентрацию компонентов газовой смеси и подавали необходимые сигналы. В случае отсутствия такого регулятора, падало давление, и газ в течение недели уходил обратно. Как-то все сумбурно, и непонятно…

Глаза слипались, Семен засыпал. Но, засыпая, он уже понимал, что скоро проснется. Дней через семь. И вот тогда времени для размышлений у него будет достаточно.

Далия Трускиновсная

ПО-НАШЕМУ, ПО-КУПЕЧЕСКИ!

На экране ноутбука одна картинка сменяла другую.

— Хоть убей, не пойму, чем они отличаются! — воскликнул Корсунский. — Ну, не в дизайне же дело!

— Ты посмотри, — Яненко постучал по мышьему шарику, возвращаясь на сколько-то картинок назад. — Вот тебе «форд-темпо-десять-сорок-четыре». Работает в двух режимах — в реальном и в возвратном. А сорок девятая модель работает в трех — реальном, возвратном и турбореальном. Но горючего жрет — не напасешься. А вот тебе «вольво-семь-таймина» с резервом на трое суток. Зато и стоит!

— А «форд»?

— А с «фордом» ты привязан к заправкам, особенно если едешь в возвратном режиме. Потому он и дешевле — на заправках с тебя сдерут вдвое больше, чем ты сэкономишь, если возьмешь «форд», а не «вольво». Вот его и берет всякая мелкая шушера, которой возвратный режим ни к чему. Подумаешь, час! А так за год сколько часов наберется?

Яненко возвел глаза к натяжному пленочному потолку, который оптически увеличивал высоту кабинета до бесконечности, и где-то в звездной дали увидел свою запрокинутую физиономию.

— Пятнадцать суток! — провозгласил он. — Ты понимаешь?

Корсунский покосился на него.

— Зато «форд» восьмиместный.

— Ну и кого ты собираешься сажать на эти восемь мест? Саша, это модель для нищих. Для таксопарков! Ты еще омнибус пошли! А вот, смотри, «субару» — это вообще класс! Дальность умопомрачительная!

— Сколько?

— Тысяча пятьсот, что ли…

— Куда мне столько?! Чего я там забыл?!

— Ну… — Яненко непременно хотел что-то возразить, но не получалось. Он и сам понимал, что тысяча пятьсот лет — это уже вообще запредельно и никому не нужно, если только не собираешься непременно вступить в войну с Темполом. Есть любители подразнить Темпол, заманить туда, где его машины уже не тянут и заправок нет, кое-кто сделал из этого целый вид спорта, но Корсунский не юный бездельник, которого папа престижа ради обязал тратить в месяц не менее определенной круглой суммы, а человек солидный, банкир, домовладелец.

Достаточно на рожу взглянуть — сытая ухоженная рожа, Яненко ввек такую себе не наесть, а как банкир эту рожу несет! Царственно! Взора не опустит, как будто всю жизнь под ногами одни ковры были.

— Ну! Ты же знаешь — я на своей «тройке» только обедать езжу. И не дальше, чем восемнадцать-пятьдесят. Потом, сам знаешь, сплошная антисанитария. И для этого «тройка» более чем подходит. Да…

Корсунский взглянул на часы. Эти настольные часики имели наискромнейший вид, и если не знать, что фундаментом для них служит полукилограммовый слиток платины, можно и удивиться — с чего в солидном кабинете вдруг такая простота и дешевка?

Яненко знал мечту шефа — установить на столе настоящий золотой самородок. Эту мечту весь персонал банка знал. И она стала для Яненко настоящим геморроем, потому что время от времени возникали всякие авантюристы, клялись, что сию минуту с приисков, своими руками самородок намыли, и была большая морока — задерживать их и сдавать правоохранительным органам.

Имелась только одна возможность раздобыть настоящий самородок, но она законодательством не приветствовалась, хотя Яненко знал: стоит Корсунскому увидеть долгожданную цацку, плевать он захочет на законодательство и охотно вынет деньги на штраф из оборота, лишь бы потешить душеньку.

— Вот и я о том же, — увидев, что время обеденное, обрадовался Яненко. — Кушанье готово, сударь.

— Значит, поехали.

— Я без сюртука.

Всем видом Яненко показал: вот тебе, хозяин, повод не брать с собой подчиненного лишь потому, что тот оказался рядом в обеденное время. Но Корсунский был на высоте.

— Я для такой надобности четыре лишних держу.

Из дубовых резных панелей, которыми был обшит кабинет Корсунского, две прикрывали потайные двери, в комнату отдыха и в гардеробную. Корсунский и Яненко переоделись в сюртуки, сменили галстуки и достали из шкафа большую бобровую шубу.

— А ты волчью возьми, — сказал Корсунский. — Она тебе великовата, ну да ничего, кто там на это смотреть станет! Там главное — монументальность.

— Да уж…

Сам он в великолепных бобрах был вполне монументален и даже, пожалуй, красив… Яновский рядом с ним казался мелковат, и волчья шуба, которая мела по полу, гляделась как незаслуженный дар с барского плеча. Впрочем, так оно и было. Яненко служил у Корсунского в банке, заведовал бюро по связям с общественностью, и именно в его руки стекались все рекламные затеи, прилетавшие каждое утро на адрес банка по Паутине. В том числе и соблазнительные предложения насчет «форд-темпо-десять-сорок четыре» и «вольво-семь-таймина».

О лично ему адресованных мессиджах с конкретными предложениями насчет комиссионных Яненко, естественно, не докладывал. Но если Корсунский об этом интересе не догадывается, какой же он тогда банкир?

Корсунский и Яненко вышли в пустой коридор, вызвали лифт и спустились в гараж, где наверху стояли машины для деловых поездок, а внизу — шестиместная «тройка» в положенном ей боксе.

— Добрый день, Александр Артурович! — поздоровался юный оператор Дениска. — Как всегда?

— Как всегда.

— Заходите!

— Ты, поросенок, сессию сдал? — спросил оператора Корсунский.

Длинный, но уже вовсю плечистый Дениска широко улыбнулся.

— Мне отсрочку дали!

— Это за какие такие добродетели?

— Я сказал, что в банке «Аскольд» служу, работы было много, дураки они, что ли, не знают «Аскольд»?..

— Вот, воспитали жулика! — весело сказал Корсунский Яненко. — Смотри, сессию завалишь — переведу из операторов в дворники! Будешь на каре по тротуару ездить и снег разгребать!

— Приятного аппетита! — нажатием кнопки открывая дверь в бокс, крикнул Дениска.

— Александр Артурович! Подождите!.. — и, не дожидаясь, пока дверь лифта разъедется полностью, выскочило юное создание — тридцати четырех лет от роду, но если не смотреть в документы, то девочка девочкой. И с голоском шестиклассницы, кабы еще не писклявее…

Яненко негодующе фыркнул.

Очевидно, Наденька всякий раз выжидала, когда Корсунский поедет обедать, в помещениях охраны, у большого пульта, куда стекалась информация со всех камер видеонаблюдения.

Услышав голосок, Корсунский окаменел.

С быстротой непостижимой Наденька оказалась у двери бокса. На ней была короткая розовая шубка, из-под которой топорщились воланы длинной юбки, собранные в диковинную загогулину на самом заду, и широкополая шляпа с пером, настолько же уместная в это время года и в этом гараже, как была бы уместна тут набедренная повязка из пальмовых листьев.

— Куда сегодня? — спросила Наденька уже на пороге бокса.

— Еще не решили, — ответил вместо Корсунского Яценко.

— Если ты один раз исхитрилась лечь под шефа, это еще не повод вечно навязываться обедать за его счет! — говорили при этом выразительные глаза специалиста по связям с общественностью.

— В постели от него толку мало, так пусть хоть покормит одинокую трудящуюся женщину! — весело возразили нахальные глазки Наденьки.

Все трое вошли в машину и уселись поудобнее: Корсунский — на заднее сиденье, Наденька — на боковое, Яценко — перед панелью.

— Поехали, что ли? — ненавязчиво распорядился Корсунский.

Машину качнуло, снаружи тихонько взвыло и заурчало.

Яненко соображал, как избавиться от Наденьки и сообразил-таки.

Были, были в Москве места, куда уважающая себя дама старалась не показываться.

— Саша, ты не забыл? Сегодня у Тестова сибиряки собираются, — достаточно правдоподобно напомнил он начальству. — Помнишь, зачем они приехали?

— Вот черт! — столь же правдоподобно вспомнил Корсунский. — Молодец! Если бы не ты!..

Имелось в виду: если бы не Яненко, то Корсунский проворонил бы этих мифических сибиряков, которые, как всем известно, и привозят в Москву натуральные самородочки. Так что надо их перехватить, пока сибиряки еще трезвы, бодры и заняты делами, потому что вечером они уже будут колобродить в самом дорогом борделе, и драгоценность запросто достанется девкам.

— Так я к Тестову сворачиваю?

— Что за вопрос!

Наденька переводила подкрашенные глазки с обманщика-шефа на обманщика-подчиненного. Личико изобразило обиду и немой вопрос: «А я?!»

Яненко торжествовал.

Возможно, еще и потому, что восемь лет назад подбивал-таки клинья под эту самую Наденьку, но она метила куда как выше. Вот пусть и едет обедать одна в какую-нибудь занюханную кондитерскую!

Ненавязчивое урчание делалось все тише и наконец смолкло совсем.

— Можно выходить, — сказал Яненко.

Гараж, куда они прибыли, был дизайном поскромнее того, что располагался в подвале банка «Аскольд», но куда обширнее. Одновременно распахнулись двери двух боксов и Корсунский, можно сказать, лицом к лицу столкнулся с давним дружком-соперником Калгановым. Два года не видались — и на тебе, именно в тот момент, когда за спиной Корсунского еще видны простенькие внутренности «тройки»!

— А приличные люди, между прочим, на «субару» приезжают… — не разжимая губ, прогудел за спиной Яненко.

— Валера! — Корсунский раскинул объятия, и шуба заиграла в голубоватом свете незримых лампочек.

— Сашка! — Калганов отвечал таким же царственным жестом, и они на секунду сделались похожи, как будто один и тот же деловой мужчина в бобрах, с сытой рожей и интеллектуально лысеющим лбом отразился в зеркале.

— А это — Наденька! — Корсунский посторонился, являя взорам нахлебницу.

Наденька прекрасно слышала гудение Яненко. Вывод сделать ей было несложно — Валера будет поперспективнее Корсунского.

— Хоть бы отрекомендовал меня, — упрекнул Калганов, спеша припасть к дамской ручке.

Корсунский отрекомендовал столь блестяще, что Калганов, который дураком уже и в материнской утробе не был, сообразил, откуда вдруг такая любовь к нему со стороны заклятого приятеля.

Но игра забавляла его — и он предложил всем присутствующим пообедать у Дюссо.

— Я бы рад, но у меня сегодня сибиряки, — соврал Корсунский. — Сам понимаешь! Надюша, ты уже была у Дюссо?

— Нет, но много слышала, — сказала Наденька, сделав восторженные глаза и таращась на Калганова, как девочка-фанатка на раскрученную группу в полном составе. Она и сама удивлялась, до чего неотразим подобный взгляд, но раз глупым мужчинам для полного счастья требуется именно тупое восхищение, Наденька его предоставляла в полном объеме.

— Поскорее, пожалуйста! — крикнул от своего пульта оператор. — В канале еще три машины!

Оказалось, референт-телохранитель, сопровождавший Калганова, завозился в салоне. Он выскочил, и тут же двери обоих боксов закрылись.

— Сергеич! Сани к подъезду! На две и на три персоны! — сказал оператор в микрофон. — Господа, вас когда ждать?

— Через полтора часа, — первым ответил Калганов.

— Часа через два, — вместо Корсунского выпалил Яненко. Таким образом он подтверждал свое вранье насчет сибиряков, которые меньше за столом не сидят, и вынуждал Наденьку возвращаться назад хоть с Калгановым, хоть с чертом лысым! Но только не с Корсунским.

Пока поднимались на лифте, а потом — по широкой лестнице с дубовыми перилами, Наденька как-то так незаметно оказалась рядом с Калгановым, и при выходе на свежий воздух уже держала его под руку.

— Добро пожаловать, ваше благородие! — приветствовал огромный дворник с бородищей во всю грудь, в фартуке поверх тулупа и при положенной ему бляхе на груди. — Вон, Никита и Яша дожидаются!

Из заиндевевшей фальшивой бороды возле самого рта торчал черненький шарик микрофона.

Корсунский и Яненко направились к саням, сели и позволили извозчику укутать их ноги ковровой полостью. Наденьку они благополучно сблагостили, и она для них более не существовала.

Да и многое для них сейчас не существовало. Ибо они наслаждались.

После искусственного света в банке «Аскольд», в гаражах, в машине, после стерильной, дезодорированной и потому припахивающей какой-то медициной атмосферы они оказались под отчаянно голубым небом, под сверкающим солнцем, вдохнули истый, морозный и ароматный московский воздух — до первого автомобиля было никак не меньше двадцати лет.

— Что, Никита, овес не вздорожал? — спросил Корсунский извозчика.

— Вздорожал, Александр Артурыч! — весело отвечал красивый парень, и ясно было, что врет, но белозубая улыбка сияла такой несокрушимой искренностью, что рука Корсунского сама полезла во внутренний карман бобровой шубы, где нарочно для таких вылазок были отдельно крупные банкноты, а отдельно — мелочь.

— Довезешь до Тестова с ветерком — двугривенный дам! — пообещал он.

О том, что Никиту с Яшей и еще человек пять извозчиков станция нанимала помесячно, платя им хороших деньги, Корсунский как бы и знать не знал, ведать не ведал, да и Никита принял двугривенный как должное. Охота барину баловаться — его воля!

У самого знаменитого трактира вышла неурядица.

— Гляди-ка, Чижов! — сказал Яненко. — На своем рысаке!.. Придержи, Никита!

И вовремя он это сказал — что-то такое стряслось у самых дверей, то ли баба испугалась оскаленной морды крупного серого жеребца и отмахнулась от нее пестрой варежкой, то ли дитя, ведомое нянькой, исхитрилось подуть в жестяной рожок. Жеребец вскинулся, пошел боком и сбил с ног чинного старичка, по неразумию именно тут пережидавшего, когда можно будет рысцой пересечь Воскресенскую площадь.

Нашлись добрые люди, повисли на оглоблях и поводьях, оттянули жеребца в сторону, а другие добрые люди помогли старичку подняться. Чижов, толстенный старик гренадерского роста, уже успел выйти из санок и подошел к пострадавшему. Тот пытался ступить на левую ногу и не мог — скорее всего, вывихнул лодыжку, но, возможно, и сломал.

— Вот тебе за увечье, — сказал купец, доставая кошелек и отсчитывая четыре банкноты. Имелось в виду, что на сем дело и заканчивается, никаких претензий облагодетельствованный старичок иметь уже не должен.

Бедолага взял деньги и уставился снизу вверх в широкое лицо купца.

— Мне бы еще гривенничек, до дому добраться, — попросил. — Это все крупные, извозчик возьмется поменять, да и надует! А пешим порядком-то я, уж извините…

— Нечего на извозчиков деньги переводить, — сказал Чижов. — Петька! Пока обедаю — доставь болезного на квартеру!

Кучер, уже выслушавший много нелестного из-за пугливого жеребца, кинулся усаживать старичка в роскошные, с огромной медвежьей полостью, санки.

— Видел? — спросил Корсунский. — Вот это — настоящий купец! Без дураков. Нам бы так. Совершенно органично — будто он каждый день лохов домой на своем транспорте отправляет.

— Ничего, научимся, — утешил Яненко. — Мы ведь только начинаем. Ты подумай: давно ли на «жигулях» ездили?

Вслед за Чижовым они вошли в трактир. Сразу же к ним устремился половой.

— В кабинетик изволите, Александр Артурыч? Или в левую залу?

— А что — можно и в залу, — согласился банкир. — Людей посмотреть, себя показать.

У него и голос сделался не такой, как в банке, а густой и неторопливый. Банкир явственно подражал купчине Чижову.

Скинув неизвестно на чьи протянутые руки обе шубы, Корсунский и Яненко проследовали к столику. И сели с достоинством, а перед ними встал, склонившись, половой Кузьма, готовый запомнить любой, самый объемистый заказ.

— Значит, сооруди-ка ты нам, братец, водочки, а на закуску — балычка провесного, икорки белужьей парной, семги с лимончиком…

— Еще осетрины с хреном! — вставил Яненко.

Согласовав меню, Корсунский и Яненко заранее ослабили ремни на брюках. Предстояло пиршество и для взора, и для ноздрей, и для языка, но вот расплачиваться приходилось желудку и, увы, талии…

Были тут и раковый суп с крошечными расстегайчиками, где в просвете, нарочно оставленном, виднелся немалый кус налимьей печенки, и знаменитый тестовский жареный поросенок с кашей (про этих поросят рассказывали, что откармливаются в висячих корзинах, без всякого шевеления, под личным хозяйским надзором), и икорка в серебряных жбанах, и, разумеется, строй бутылок с таким содержимым, что все отдай — да мало! Смирновка подавалась во льду, шустовская рябиновка и портвейн — приятной для рта температуры. Словом, два часа неземного блаженства устроили себе Корсунский с Яненко, и под конец, когда уже сил ворочать языком не осталось, выдумали заказать на завтра двенадцатиярусную кулебяку, вроде той башни, что сноровисто уплетал Чижов, сидевший от них через два столика.

— Гляди ты, — нарочно обратил внимание Яценко на этот гастрономический подвиг Корсунский. — Сколько ж она тянет?

— Килограмма два, не меньше, — подумав, определил подчиненный. — Там фарш влажный, тяжелый. А может, и все три…

— Вот это по-нашему! — Корсунский посмотрел на купца с немалой завистью. — Измельчали желудки. Где там Кузьма?

Тот уже спешил, нагнувшись вперед так, что по всем законам физики должен был бы рухнуть и пропахать носом пол.

— Ну, по коням, что ли? — расплатившись за двоих, спросил Корсунский.

— По коням-то по коням… А вот будь у тебя твоя «тройка» с возвратным режимом, прибыли бы мы в контору через пять минут после того, как отбыли, и еще минут сорок на диванчике бы повалялись… — проворчал объевшийся, но не утративший язвительности Яненко.

Никита лихо подогнал саночки и умостил седоков поудобнее. С разговорами не лез — понимал, что после тестовского обеда мозги в голове плохо действуют, и все тело требует покоя с безмолвием, дабы предаться сладостной дремоте.

Санки подкатили к станции, и мудрый Никита помог Корсунскому и Яненко выбраться из-под полости. Иначе долго бы они там просидели, прежде чем извозчик догадался бы, что гурманы попросту заснули.

— Доброго вам здоровьица! — попрощался парень. — Это что же, больше гостей нету? Ну, мы тоже передохнем, погреемся…

За углом был любимый трактир извозчиков, «Коломна», где на длинном столе, называемом «каток», была расставлена вкуснейшая и жирнейшая, что с мороза ценнее всего, снедь — свинина, сомовина, пироги и густой гороховый кисель с маслом.

Собственно, имелся «каток» и у Тестова, но там Никита, дожидясь седоков, был как бы на службе, а в «Коломне» — отдыхал.

Не успели Корсунский с Яненко подойти к нужной двери, как из-за угла вывернулась фигурка в розовой шубейке и с таким каблучным треском понеслась по скользкому тротуару, что совершенно круглая бабка-богомолка в черном платке шарахнулась и даже замахнулась рукавичкой.

— Я вас тут сорок минут жду, люди оборачиваются! — закричала Наденька. — Бог знает за кого меня принимают! У меня ноги заледенели!

— А ты громче ори — еще и не за то примут! — одернул ее Яненко. — Что же ты с Калгановым не поехала?

— Так он же из Питера! Чего я с ним, в Питер потащусь?

— Вот так вот! — сказал Яненко Корсунскому. — Теперь видишь, что такое «субару»? Это тебе не только прокол плюс-минус пара километров, это еще и сдвиг по горизонтали на шестьсот километров! Ну вот что ты будешь делать, когда тебе московские трактиры наскучат? А на «субару» хоть в Питер, хоть в Париж!

— Да ладно тебе, пошли… — очень огорченный известием о способностях калгановского приобретения, отвечал Корсунский. — Подумаешь, «субару»! Я вот возьму «вольво» — он и уделается.

Ответа не было, потому что Яненко как раз в этот миг нажал на дверную ручку, а она не поддалась.

— Они там что, заснули? — воскликнула Наденька.

— Погоди, не галди, — одернул Корсунский. — Сейчас мы их разбудим.

Но «сейчас» не получилось.

— Что за черт! — сказал Яценко, в шестой раз нажимая неприметную, утопленную в серой стене кнопку. — И дверь заперта, и не открывают! Авария, что ли?

— Этого еще не хватало! — возмутился Корсунский, а Наденька пробормотала: «Спаси и сохрани!..»

Банкир и специалист по связям с общественностью крепко задумались.

— Как там этого звали, который дворник? Петрович, что ли?

— Иваныч?

— Романыч?..

— Сергеич!

— Ну и где же он?..

Дворник, разумеется, был свой, из Хронотранса, и обязан был все время дежурства околачиваться у входа в филиал, дирижируя извозчиками и гоняя посторонних. Его исчезновение наводило на нехорошие мысли. К тому же, все трое отправились обедать в обувке на тонкой подошве, подходящей для офиса и коротких перебежек, но вовсе не для торчания на снегу и льду в январский московский морозец.

— Надо звонить в Темпол! — решил Корсунский.

— А мы в зоне? — здраво полюбопытствовал Яненко. Тут банкир и заткнулся.

Как он не хотел тратить деньги на новую машину, довольствуясь «тройкой» и даже гордясь этим, так в свое время, когда была рекламная кампания со скидками, не подключил свой мобайл к темпостанции, утверждая, что во время обеда должен полностью отключиться от всех дел.

— Что же делать-то? — подала голос Наденька. Она приплясывала и ежилась, синтетическая шубка оказалась совершенно неподходящей для местной погоды, и носик вечной девочки заметно покраснел.

— Что делать…

Этого не знал никто.

По меньшей мере полчаса компания проторчала перед запертой дверью, пока из-за угла не вышел довольный Никита.

Увидев седоков, он очень удивился.

— Что же вы, господа хорошие?!

— Где Сергеич — не знаешь? — спросил Яненко.

— Ах он подлец! — обрадовался Никита. — Да он же у «катка» в зюзю пьяный сидит! Подвел господ, сукин сын! Я-то думал — его отпустили!

Яненко вместе с Никитой поспешил в «Коломну» — извлекать Сергеича. Тот действительно дремал на скамье. Никита в порыве преданности щедрым господам принялся его трясти.

— Погоди ты! Он, кажется, не пьян, — сказал Яненко. — Ну-ка, принюхайся.

— Точно… — удивился извозчик. — Сивухой не разит. Что за притча?

— Он заболел, — объяснил Яненко. — Ну-ка, бери его, братец, слева, а я — справа!

Вдвоем они выволокли грузного дворника на свежий воздух и усадили на каменную тумбу.

— Где там твои санки стоят? — спросил Яненко.

Огромный двор был полон упряжек.

— Я единым духом! — пообещал Никита и скрылся за конскими спинами.

Яненко, благо уже темнело, без всякого стеснения обшарил карманы дворника и отыскал мобайл.

— Алло, Темпол? — совершенно не беспокоясь, что кто-то может услышать, спросил он. — Это филиал Хронотранса на Неглинной. Тут у нас такое дело…

Когда Яненко подбежал к дверям филиала, там, кроме Корсунского и Наденьки, стояли еще трое, две дамы и мужчина. По тому, как они приплясывали, нетрудно было догадаться — свои люди, деловые, в изысканной обуви, пообедать из офиса на полчасика выбрались!

— Сейчас, сейчас, — сказал Яненко. — Уже выезжают.

— Ага, выезжают! — резко возмутился мужчина. — Знаю я этот Темпол! Мы как-то на пикник выехали, ну и…

— Витя! — одернула его женщина. — И без того тошно!

Прошло еще минут пять.

— Интересно, они с поста едут или из центра? — поинтересовался Корсунский. — Кто знает, где у них ближайший пост?

Незнакомый мужчина лаконично сообщил, кто знает, но спросить у этого специалиста было никак невозможно — даром речи он не обладал.

Внезапно дверь сама распахнулась.

— Живо, живо! — приказал короткий толстый дядька в серо-голубом мундире темполовца.

Замерзшие путешественники быстренько проскочили в тепло. Дядька, не оборачиваясь, поспешил вниз по лестнице. Знал, что от него уж не отстанут.

Спустились на три пролета и забрались все вместе в грузовой лифт. Примерно через полминуты оказались на площадке, куда выходили двери боксов и окно диспетчерской будки. Один бокс был открыт, и Яненко, заглянув, увидел распахнутые двери темполовской машины.

В будке происходила какая-то суета. Наконец оттуда двое темполовцев вынесли человека и поволокли к своему транспорту.

— Мама дорогая! Это что же тут у них делается?! — ахнула незнакомая женщина.

— Что-что? Опять угонщики орудуют! — отвечал ее спутник. — Что, угадал? Чем вырубили-то?

Дядька, к которому был обращен этот вопрос, ничего не ответил, а обратился еще к одному темполовцу, уже сидевшему за пультом.

— Сколько боксов вскрыли?

— Один, четвертый, — отвечал парень и походной форме, синем комбинезоне без знаков отличия.

— Что там было?

— Сейчас проверю, — парень стал вытаскивать на монитор списки и графики. — «Тройка» какая-то допотопная стояла!

Яненко метнул в Корсунского такой взгляд, что банкиру действительно сделалось стыдно.

— Слава те, Господи! — воскликнул незнакомый мужчина. — Обошлось!

— Ваша «тройка»? — спросил дядька у Корсунского.

— Моя… — и вдруг банкира понесло. — Что тут у них за охрана?! Кто попало может явиться, вырубить дворника, открыть двери, открыть бокс!..

— Юра! — обратился парень из будки. — Ты у него спроси: какой на «тройке» противоугон стоял?

— А что?

— А то! Я вытащил ее файл, а там никакой противоугон не значится! Может, как тогда — собаку внутри оставляли? Этого… питбуля!

Тут все уставились на Корсунского. Посторонние — даже с некоторой брезгливостью. А Наденька — та вообще на шаг отступила. И на ее детском личике явственно читалось: «Какой кошмар, с кем же я спала?!»

Банкир тупо молчал.

— Ну, Сашка… — прошипел Яценко. — Ну!..

Позор был на всю Москву и окрестности. Мало того, что хозяин «Аскольда» до сих пор ездит обедать на дурацкой «тройке», так еще и подпирает ее дверь лопатой! Впрочем…

— А чего тратиться на противоугон, когда мы уже заказали «субару-шесть-дробь-два»? — спросил он. — Угнали — туда этой «тройке» и дорога!

— Значит, противоугона не было? — уточнил дядька у Корсунского.

— Я же говорю — последние дни на этой тачке ездил! — соврал тот, хотя про «субару» не сказал ни слова, а просто поймал на лету идею Яценко.

— Значит, не искать?

Хитер и вреден был дядька-темполовец! Видел же, как перемерзли и перетрухнули господа бизнесмены у запертой двери! И расставил ловушечку. Скажет Корсунский «да ну ее» — как он к себе в офис добираться будет? А если он теперь буркнет «искать», после того как выяснилось отсутствие противоугона, и сам он признался, что машина не больно-то нужна, то можно будет намекнуть, что дело сложное, связанное с материальными издержками.

— Искать, конечно! — в очередной раз пришел на помощь шефу Яненко. — У нас там портфель остался с документами по одной сделке.

— С шестого промежуточного сообщают! — подал голос парень из диспетчерской. — У них там в канале непонятно чей график, запрашивают все посты.

— Совпадает? — быстро спросил дядька.

— Сейчас проверю.

Яценко не видел, как парень работает, но в полной тишине услышал легкий стрекот, какой бывает, когда привычные пальцы летают по клавиатуре компьютера. Очевидно, на мониторе появилось что-то удивительное — парень свистнул.

— Что там у тебя? — вот тут непоколебимый дядька что-то забеспокоился.

— Не поверите — проскочили!

Темполовец высказался лаконично и, увы, матерно.

— Если мы не очень нужны, мы хотели бы отправиться домой, — холодно обратился к нему неизвестный Корсунскому с Яненко бизнесмен. — У нас дела, в шестнадцать ноль-ноль совещание, потом брифинг.

Яненко покосился на него — тоже мне шишка…

— Сперва показания снимем, — сказал дядька, доставая из кармана диктофон. — Кто такие, как здесь оказались, и так далее.

— Да как оказались! — взвизгнула одна из дам, до того неожиданно взвизгнула, что удрученный Корсунский, и тот поднял на нее большие, красивые и совершенно пустые глаза. — Обедать приехали! Зачем еще сюда все ездят? Обедать!

— Имя, фамилия, адрес, род занятий, — темполовец словно бы и не слышал визга. — В какое время прибыли, каким каналом, код графика машины.

И тут дядька даже сделался чем-то симпатичен Яненко. Ну, толстый, ну, налысо стриженый, хотя если приглядеться — седой ежик уже пробился, и густоты он порядочной… Ну, лицо гладкое и тупое — а какое еще должно быть у полицейского при исполнении обязанностей?

Оказалось — свидетели люди несерьезные, хозяин мелкой «купи-продайной» фирмочки с подчиненными. Однако транспорт завели классный — «вольво-два-таймина», всего-навсего позапрошлогодняя модель с просторным салоном и автономным запасом топлива на шесть часов холостого режима. За каковые качества ее очень уважали господа, имеющие личную жизнь на рабочем месте. Уйдешь с подругой на такой вот телеге в канал, припаркуешься поблизости от поста — и наслаждайся, пока не надоест.

Пока выяснялось, что купи-продайцы знать ничего не знают и ведать не ведают, на лестнице послышались шаги. Тяжелой поступью спустился дворник Сергеич в распахнутом тулупе. Под тулупом на нем был совершенно цивильный пиджак вкупе с полосатой сорочкой и галстуком. Дворника сопровождал мужчина в картузе и коротком полушубке, они переругивались, как переругиваются перед пресветлым ликом начальства нашкодившие подчиненные, желающие и избежать справедливой кары, и не слишком подставить собрата по несчастью.

— Кто же знал, что ты там, в «Коломне», уже загибаешься? Кто же это мог знать? Сидишь и сидишь! — возмущался мужчина.

— Ты что, не видел, как он ко мне подошел? — отвечал дворник.

— Кто же мог видеть, раз ты сам его от меня загородил?

— А он мне рукой под шубу — и прямо в точечку!..

Парень в диспетчерской подал голос.

— Что тут у вас за транспорт числится? Как его — омнибус, что ли? Три часа назад приходил.

— Это у Семецкого спрашивать надо, — сказал Сергеич. — Ну, ни хрена ж не помню…

— Семецкий — диспетчер, что ли? — уточнил дядька.

— Ну!..

— Баранки гну. Чей омнибус?

— Это «Русское бистро» взяло лицензию на два маршрута и купило в Германии транспорт, — объяснил мужчина в картузе. — Четыре раза в день привозят по двадцать человек в заезд. Говорят — окупается. Мы специально для них мальчишку взяли — за извозчиками бегать. У них даже рекламный проспект выпущен — называется «Русский обед», может, видели?

— Кто-то считает этих клиентов на входе и на выходе?

Дворник и мужчина в картузе переглянулись. Очевидно, такая идея им в голову не приходила.

— Морозов, свяжись с этим «Русским бистро», запроси списки клиентов за два дня.

— Есть связаться! — и парень заработал на клавиатуре.

— Свободны, — сказал дядька купи-продайцам. — Но придется подождать.

И отвернулся. Те, почему-то смущенные, направились к боксу. И остановились у запертых дверей с самым тоскливым видом. Ясно было — пока доблестный Темпол не выловит угонщиков, никто обыкновенными людьми заниматься не станет, бокса им не откроет, машину в канал не выведет.

А между тем, толстый темполовец развил бешеную деятельность. На груди у него висел футляр с большим мобайлом, который скорее можно было назвать рацией. И по этой рации дядька принялся отдавать приказания. Сперва шло гладко, потом он сцепился с патрулем.

— Я знаю, что угнанная машина именно в вашем канале. Знаю. Маршрут тоже знаю. Без сдвига, в режиме прокола. Это же «тройка». Вам остается только перекрыть канал и привести машину в филиал Хронотранса девятнадцать-восемьдесят. Хорошо. Это ваш последний день работы в Темполе. Сверхурочные оговариваются в контрактах. Хорошо. Со Столешниковым я сам все утрясу.

Яненко, подобравшись поближе, слышал в прижатой к дядькиному уху трубке неразборчивые возбужденные голоса и поражался спокойствию темполовца.

— Что там у тебя, Морозов?

— Нет у них никаких списков! — отозвался парень. — Они продают абонентные карточки! Сунул карточку в аппарат — и входи в машину! Как в метро!

— Идиоты.

Дядька повернулся к «купи-продайцам».

— Нужна ваша машина на пять минут реального времени. Горючее оплачивает Темпол. Морозов, открой бокс.

Войдя в «вольво-таймину», он повернулся к Корсунскому с Яненко.

— А вам что — письменное приглашение? Сейчас побежим, перехватим вашу «тройку».

Наденька предпочла остаться в подвале филиала, а банкир и специалист по связям с общественностью забрались в прекрасный салон, и вправду навевающий какие-то амурные мысли.

— Дожили! — горестно провозгласил хозяин «вольво». — Своего транспорта у Темпола уже нет! У солидных людей отнимают!

Дядька ничего не ответил и, аккуратно двинув тумблер, закрыл двери салона. За стеной взвыло.

— Хорошо пошли, — сам себе сказал дядька и опять включил свой невозможный мобайл. — Я пошел наперехват. Сообщение всем постам! Убрать из канала «московский транзит» всех посторонних! Как кто? Майор Брайдер. Девушка, соедините со Столешниковым. Вадим, почему у тебя патрулем командует кретин? Понял. Да, это опять они. Прибыли вчера омнибусом «Русское бистро», переночевали в гостинице, а сегодня атаковали филиал. Вырубили сперва дворника, потом диспетчера. Мобилизуй по «московскому транзиту» все посты. Включая первый и нулевой.

— Террористы… — без голоса прошептал Яненко.

— Какие, к черту, террористы?.. — расслышав не слухом, а уже непонятно чем, отвечал Корсунский. — Зачем? Какого хрена?..

Темполовец вел машину уверенно, с нужной степенью лихости. Чем дальше от исходной точки, тем хуже становился канал. Корсунский с Яненко явственно ощущали ухабы и выбоины, один раз машину хорошенько подбросило.

— Так! — темполовец наконец-то повысил голос, и показалось, что победа близка, но голос из мобайла прибавил какую-то трудноразличимую пакость. — Какой сдвиг по горизонтали?

И повернулся к Корсунскому.

— Ваша «тройка» работает только в режиме прокола?

— Да…

— Не будет никакого сдвига! Загораживайте канал! Что? Какой идиот, кроме нас и них, сейчас будет носиться по этому куску канала?! Блокируйте немедленно! Мать вашу за ногу!

Похоже, дядькой наконец-то овладел азарт. Он лупил по панели, хищно оскалившись, и долупился — машина встала на дыбы, и Яненко с Корсунским поехали по кожаным сиденьям намертво закрепленных диванов. Несколько раз качнувшись, машина установилась в странном положении — как бы на скате холма.

Темполовец достал из плечевой кобуры оружие.

— Сидите здесь, — распорядился он. — Выйдете, когда позову.

Сам он выбрался из дверей, пригнувшись, боком, готовый при малейшей опасности лететь наземь кувырком и стрелять из кульбита, как учат десантников и как Корсунский с Яненко не раз видели в тупых американских фильмах.

— Сумасшедший дом! — прокомментировал ситуацию Корсунский.

— Бардак, — поправил Яненко.

И оба одновременно вытянули шеи, пытаясь понять, куда завез их в пылу погони темполовец.

Там, снаружи, была осень, если судить по желтым и красным листьям. Время суток — то ли утро, то ли вечер, а местность — совершенно непонятная. Яненко первым выглянул наружу. Оказалось, что «вольво-таймина» стоит в овраге, точнее, именно в овраг открываются двери бокса. А напротив торчало страннейшее сооружение, в котором Корсунский с Яненко не сразу опознали родную «тройку», потому что с момента покупки видели ее исключительно изнутри.

К этому сооружению и подкрадывался темполовец, в правой руке имея пистолет, а левой прижимая к уху мобайл.

— Вы не патруль, вы сборище идиотов, — сказал он. — Неужели нельзя разблокировать замок импульсом? Можно? Делайте.

Из противоположного откоса появился человек в темно-синем комбинезоне и с ручным пультом. Обходя по дуге «тройку», он целился в нее короткой антенной и большим пальцем давил на кнопки. Другой рукой он подавал знаки темполовцу, мол, идем на сближение.

Действительно дверь «тройки» распахнулась. И темполовец первым увидел угонщика.

— Вылезайте, приехали.

— Враг, сатана, отженись от меня! — грянуло изнутри хорошо поставленным голосом.

— Вылезайте, говорю, — несколько неуверенно повторил темполовец.

Внутри несколько раз стукнуло.

— Крестом боронюсь, за крест хоронюсь! — отвечал голос. — Келейка тихонька, молитовка слезненька… Оборонюсь!

— Где это мы? — спросил тогда темполовец.

— А я откуда знаю! — огрызнулся человек с пультом. — База у нас на пункте восемнадцать-десять, а тут мы точно семнадцать-сорок проскочили!

— Должны знать.

— Должны знать! Как что — так патруль должен!

— А вот я вас посохом! Беси окаянные! — раздалось из «тройки». — Сподобитесь от блаженненького!

Темполовец решительно встал на порожек и ввалился в машину.

— Изыди, сатана! — заорал незримый пассажир и сразу же появился, влекомый за шиворот. Мощная рука вышвырнула его из «тройки», и сразу же сам темполовец выпрыгнул следом.

— Ты как туда залез? — спросил он у коленопреклоненного босого старца в лохмотьях, неистово бьющего поклоны перед «вольво-тайминой».

— Келейка тихая, стоит пустенька! Ручеек в овраге! — отвечал тот. — Травки блаженненькому набрать, снытка зовется, коры древесной поглодать! Устал по площадям юродствовать, мира жажду!

Вдруг старец замахнулся на темполовца суковатым посохом.

— Зрю! Бес ты и еретик! Е-ре-ти-чи-ще! Рабище неверный! Несть тебе спасения!

После чего захихикал и доверительно сообщил:

— А меня беси боятся! Я — Васенька!

В доказательство, оттянув ворот рубища, показал висящие на шее цепи и железный же крест — мало чем поменьше тех, какие ставят на могилках.

Темполовец смотрел на старца с подозрением.

— Упустили, выходит, — сказал он патрульному. — Они из машины вышли, он — залез. Выходит, они где-то поблизости. Хрена мы их достанем… Ишь! Келейка!..

Патрульный не ответил — какая-то мысль зрела в его крупной стриженой голове, пришлепнутой форменным синим беретом.

— Смотри, смотри! — шептал между тем Яненко своему начальству. — Настоящий, живой юродивый! Это тебе не кино!

Вылезать оба не решались. Все-таки не приглашали. Опять же — шубы и элегантные костюмы. Земля в овраге сырая, глинистая, поскользнешься и шлепнешься — чисти потом…

Патрульный решился — сделал три шага, встал перед юродивым и, взяв под мышки, вздернул его на ноги.

— Не стыдно, Борис Альбертович?

— Изыди, сатана! — рявкнул юродивый.

— Я-то изыду. А вы бы постыдились. Солидный человек, профессор, научный работник! Машины угоняете! Чуть двух человек на тот свет не отправили со своими аспирантами!

И, повернувшись к темполовцу, патрульный объяснил:

— Мы его уже четвертый, кабы не пятый раз задерживаем. Историк он, ясно? Все ему нужно своими руками потрогать. Как будто книг у них в институте мало!

— Задерживаете? А почему по сводкам он не проходит? — возмутился темполовец.

— А чего с него возьмешь? Сто месячных окладов? Так у них в институте третий год зарплату не платят, на энтузиазме люди держатся.

— Значит, не штрафуете? — темполовец, бледноватый, как всякий городской житель, явственно менял цвет лица на какой-то зловещий, наливался злостью, хотя и весьма сдержанной, можно сказать, вышколенной и отточенной злостью.

Патрульный только махнул рукой.

— Обратно доставляем и на такси домой отправляем. Такси, конечно, за его счет.

— Так.

Юридивый, оказавшийся профессором Борисом Альбертовичем, стоял, повесив голову, и очень его физиономия была подозрительна. Казалось, он сейчас обратно войдет в роль, хватит посохом по башке сперва темполовца, потом — патрульного, и, оседлав «тройку», с диким гиканьем умчится леший знает куда.

— Что мы имеем? — спросил его темполовец. — Мы имеем телесные повреждения легкой степени, нанесенные двум служащим Хронотранса, и угон средства. Придется дело в суд передавать.

— Передавайте! — зычно потребовал юридивый профессор. — А я вот на суде и распишу, в каком положении институт! Каждый занюханный менеджер машину имеет! Каждый бухгалтер! На что им эти машины? На обед с понтом ездить! А институт четвертый год заявки посылает, ответ один — бюджетом не предусмотрено! Для кого эти машины проектировались — для нас или для них?!

— А ведь в самом деле… — пробормотал Корсунский. Яненко насторожился — именно так шеф бормотал перед тем, как пожертвовать десять тысяч зеленых детскому дому.

Зная, что некоторым гражданам деньги в руки давать опасно, Яненко вместе с секретаршей Таней стребовали с директора детдома список воспитанников с указанием размеров одежды и обуви, после чего три дня отбирали на оптовых базах все необходимое, потом привезли и каждого ребенка лично ознакомили с его имуществом. При воспоминании об этой акции у Яненко не только последние волосы — лысина дыбом вставала.

И сейчас он явственно видел: в шефе проснулся с трудом убаюканный спонсор.

Корсунский шагнул вперед.

— Меня зовут Александр Артурович Корсунский, банк «Аскольд», — отрекомендовался он, одновременно доставая из кармана визитки и двумя руками ловко вручая их темполовцу и патрульному. — Насколько я понимаю, все дело в том, что этот гражданин не может оплатить поездку дальше определенного пункта?

Яненко было обрадовался — все теоретически должно было свестись к оплате проезда, а это деньги небольшие. И он уже представил себе информацию, которую можно разместить в газетах: известный банк «Аскольд» покровительствует науке и финансирует экспедицию.

— Можно сказать и так, — согласился патрульный. — А можно сказать иначе — до определенно-то пункта он может, куда везет общественный транспорт — ну, омнибусы. Скажем, до восемнадцать-пятьдесят. А глубже, уже на восемнадцать-сорок, обычному человеку делать нечего, на эти расстояния спроса не имеется, и туда можно попасть только личным транспортом, которого у него нет, и нанять он тоже не в состоянии. Вот эти историки и безобразничают.

— Нас вынуждает политика государства! — заявил юродивый профессор. Повеяло давно забытым возвышенным диссидентством.

— А если, скажем, я за свой счет доставлю его туда, куда он хочет? — высокомерно спросил Корсунский.

— То есть, сами отвезете? — не веря ушам своим, уточнил патрульный. — Лично?

И тем подал банкиру идиотскую, но блистательную идею. По лицу Корсунского было видно, что идея моментально пустила корни и вот-вот принесет какие-то подозрительные плоды.

Яненко дернул начальство за рукав шубы. Изображать из себя шофера — это было уж вовсе неприлично для банкира. Пожертвовать горючего на сколько-то рублей — другое дело.

— Не обязательно. Я посажу его в машину и включу автовозврат! — сообразил банкир. — Борис Альбертович, куда вам надо?

Профессор на всякий случай шарахнулся от банкира-благотворителя.

— Куда мне надо — это мое дело! — отрубил он. И так показал глазами на темполовца, что Корсунский понял: если проболтаться, историка изымут из нужной точки незамедлительно, уж больно суров и надут страж хронопорядка. И пропал роскошный спонсорско-купеческий жест!..

Не успел Яненко открыть рот, Корсунский схватил профессора за дерюжный рукав.

— Идемте! Сейчас я лично вас отправлю!

Стряхнув с плеча руку подчиненного, Корсунский устремился к «тройке» и быстро туда забрался, профессор — за ним. Дверь захлопнулась.

— Он же с ума сошел! Совсем спятил! — заорал Яненко. — Послушайте, его нужно остановить!

— А как? — спросил темполовец. — Это его машина. Может хоть к динозаврам навеки проваливаться — его дело.

Яненко кинулся к «тройке» и забарабанил кулаками по ее закопченному боку.

— Перемажетесь, — сказал патрульный. — И уже перемазались. А тут и вытереться нечем. Шубу попортите.

— Чтоб ты сдох! — выкрикнул Яненко. Относилось это, понятно, к начальству. Он задницей чуял какую-то нависшую неприятность, но помешать уже не мог.

Патрульный все же догадался — подобрал несколько больших кленовых листов и дал Яненко — стереть с рук жирную копоть.

Дверь «тройки» разъехалась, и Корсунский соскочил на землю.

— Счастливого пути! — крикнул он, обернувшись, причем круглая физиономия банкира прямо-таки светилась счастьем. Двери сомкнулись.

— Ложись! — заорал вдруг темполовец. — Жмурься!

«Тройка», вибрируя, приподнялась несколько над землей, а широкий обод, опоясывающий машину, стал наливаться нестерпимым блеском.

Очевидно, старт машины сопровождается основательным выбросом энергии, иначе зачем бы делать боксы в подвалах и облеплять их метровым слоем бетона? Это пришло в голову Яненко, когда он уже шлепнулся вниз лицом и ногами к «тройке» прямо в глину, раскинув полы шубы, как крылья гигантской меховой бабочки. Корсунский был сбит с ног и покатился прямо к ручью, причем широкая шуба спеленала его, как младенца. Темполовец залег грамотно, за бугорком, прикрыв голову руками. Только патрульный всего лишь отвернулся, а привычка удерживаться на ногах при стартах у него, наверно, выработалась уже давно.

— Порядок, вставайте, — сказал патрульный. — Ушла.

Яненко вскочил, а вот Корсунского, влетевшего в ручей, общими усилиями пришлось ставить на ноги и выпутывать из скользкой и мокрой шубы. Но чумазый банкир был беспредельно счастлив.

— Разве это не по-нашему? — спросил он Яненко. — Чижов бы иззавидовался!

— Эт-точно… — проворчал специалист по связям с общественностью. Дурное предчувствие не пропадало, а даже наоборот — положило на плечи тяжелые лапы и понемногу разворачивало личиком к себе…

— Вы какой режим включили? Реальный или возвратный? — спросил, вставая, темполовец.

— Возвратный! — гордо отвечал банкир. — Мне для доброго дела горючего не жалко.

Темполовец медленно посмотрел на циферблат наручных часов. И так это у него вышло внушительно, что все примолкли.

— А если возвратный… — темполовец выдержал паузу, — …так чего же она у вас не возвращается?

Корсунский посмотрел на Яненко.

— Мы сегодня на заправке были? — спросил он.

— Какая заправка? Мы же собирались только к Тестову и обратно! Я же тебе кричал!..

Только теперь Яненко понял причину своей тревога, но ему уже мерещилось, что он действительно предупреждал банкира о горючем.

— А, чтоб!..

Темполовец неторопливо повернулся к патрульному.

— Ну и где сейчас эта «тройка»?

— Где? Если она выпустила пассажира и отправилась назад в режиме автовозврата… — патрульный задумался. — Она могла взять курс на исходную точку. Вы с какой базы стартовали?

Это адресовалось к Яненко и Корсунскому.

— У нас автономный гараж под «Аскольдом», — ответил Яненко.

— Это частный мини-канал, что ли? — патрульный даже присвистнул. — Ну, так эта ваша жестянка могла заглохнуть и вывалиться из канала где угодно! В том числе и не дойдя до пункта назначения.

— Сашка, ты какой курс автовозврата поставил? — негромко спросил Яненко. Вся надежда была на то, что у банкира хватило ума пометить при настройке режима на табличке графу «последняя остановка». Но ума, естественно, не хватило.

— Обычный, — недоуменно отвечал Корсунский. — «База».

До него еще не доходила несуразность ситуации. А вот до Яненко уже дошло, что «тройка», скорее всего, пропала безвозвратно. И не только она.

— Так. А какой вы поставили конечный пункт? — продолжал невозмутимый темполовец.

— Он сказал, что сам поставит! — брякнул Корсунский.

Патрульный и темполовец переглянулись.

И младенцу было ясно, что между патрулями на каналах и оперативниками Темпола существовал миллион разногласий, что счеты сводились утонченными методами, но сейчас в глазах у патрульного и у темполовца было прямо-таки трогательное единодушие.

— Как же это вы?.. — шепотом, словно тяжелобольного шизофреника, спросил патрульный. — Как же он теперь оттуда выберется?..

Корсунский окаменел.

— Мы все понимаем! — ринулся на помощь банкиру специалист по связям с общественностью. — Мы нарушили правила! Правила — это свято! Готовы заплатить штраф в любых размерах! Сашка, у тебя с собой долларов двести будет?

— Стало быть, составляем протокол… — произнес патрульный, всем видом показывая, до чего же ему не хочется заниматься этим муторным делом.

— Какой протокол? — слету понял Яненко. — Еще не хватало сидеть в грязном овраге и писать бумажки! Мы сейчас все оплатим, а если понадобится потом что-нибудь подписать, охотно подпишем. И по вашему ведомству тоже!

Это уже адресовалось темполовцу.

Корсунский меж тем доставал деньги из заднего кармана брюк. Он, не считая, спрессовал зеленые бумажки в стопочку и дал ее Яненко.

— Вот, тут всем хватит.

Яненко, так же, наугад, разделил стопочку на две равные части и, как только что Корсунский визитки, ловко вручил эти части патрульному и темполовцу.

— Но… — заикнулся было патрульный, а темполовец привычным движением отправил деньги в нагрудный карман.

— Все о-кей! — заверил их Яненко. — До ближайшей станции Хронотранса подбросите?

— Код своего гаража знаете? — спросил темполовец.

Обратно добирались молча. Трогать сейчас Корсунского не стоило. Темполовец прекрасно это понимал. Высадив угрюмых пассажиров в подвале «Аскольда», он кивком попрощался, всем видом давая понять, что на сей раз дело замято, но впредь он будет таких несостоявшихся русских купчин иметь в виду.

Корсунский и Яненко поднялись наверх, причем банкир молча вышагивал впереди, а подчиненный, волоча две мокрые и грязные шубы, сзади. И в голове у подчиненного копошилась сердитая мысль: если бы этак ненавязчиво забыть шубы в безымянном овраге, шеф бы и не заметил, а теперь вот возись с ними…

Свой груз он все же доволок до гардеробной и свалил на пол — не в шкаф же вешать! А потом с трепетом шагнул в кабинет, готовясь к тому, что сейчас встретит первую, самую крутую волну шефского возмущения.

Отрадного во всей истории было одно — Наденька ничего не видела и не слышала, иначе уже сейчас весь «Аскольд» стоял бы на ушах и тихо кис со смеху.

Из окна кабинета хорошо просматривался Кремль и все, к нему прилегающее. В немалой цене участка, выбранного для постройки банка, учитывалось и это обстоятельство. Корсунский, уже без сюртука, делал вид, будто на исходе обеденного перерыва решил насладиться пейзажем. И вдруг шарахнулся от окна, словно ошпаренный, отмахиваясь от пейзажа рукой.

— Саш, ты чего? — кинулся к нему Яненко.

Банкир молча устремил палец в сторону собора с разноцветными куполами.

— Ну, Василий Блаженный…

— Это же он! Василий! Блаженный!

— Совсем у тебя крыша съехала, что ли? — прикрикнул на шефа специалист по связям с общественностью. Но на всякий случай опустил белоснежные жалюзи.

— Лопнуло мое терпение, — сказал он. — Завтра же с утра сам еду и выбираю новую машину. Тебе придется только оплатить счет.

— Хрен с тобой! — решительно отвечал банкир и вдруг заорал: — Только не вздумай экономить! Какую ты мне дрянь с утра подсовывал? Чтоб последнюю модель со всеми примочками и прибамбасами! Что мы, нищие?!

— Будет сделано! — радостно отрапортовал Яненко.

Анна Федорец

Дмитрий Вородихин

НЕ УБИЙ

— Может быть, вас устроит коктейль «Кожа саурха»? Ваши коллеги обожают этот напиток за его экзоти…

— Пожалуй, нет. Предпочел бы чай.

— Возможно, вам понравится кофе «Берроуз»? Превосходный кофе местного производства, плантации братьев Ди. Искренне вам рекомендую.

— Извините, нет. Мне нравится чай.

— Но… если бокал легкого вина. Розовое полусухое, тоже местное.

— Нет. Мне чаю.

— Вы не желаете аутентичного марсианского вина? Но у нас есть вино и с самой Земли. Возможно…

— Нет. Только чай.

— Тогда позвольте предложить вам сок гибридного псилобобуса алоспорного…

— Нет.

— А…

— Нет!

Пауза.

Егор выбирал между двумя вариантами развития событий. Можно уйти сразу, и это будет разумной экономией времени. Более того, это будет актом трезвого отношения к человеческой сущности. Но у него все еще оставались иллюзии по поводу здравого смысла и нравственного чувства марсианских колонистов. Поэтому он предпочел пройти весь путь мучений до конца, уповая на чудо, которое прервет этот гибельный маршрут, — хотя бы и на финишной прямой.

— Сэр… полагаю, мне стоит позвать официанта-человека. В моей программе нет инструкций для выхода из создавшейся ситуации.

«Зови же, проклятая жестянка!» — подумал Егор.

— Пожалуйста, рад буду пообщаться с другим вашим сотрудником, — ответил он роботу-официанту.

Проклятая жестянка покатилась к барной стойке…

— Сэр… ммм-э?

— Горелофф.

— О! Сэр Горелофф! Прекрасное имя! Видите ли, мы обязаны предлагать посетителям весь ассортимент эксклюзивных напитков бара «Катастрофа».

— Н-но… — прежде чем Егор успел произнести что-либо осмысленное, официант, коротышка, обритый налысо и при огромной «живой тату» — скорпион, медленно переползающий с одного участка босой головы на другой, — сунул ему в руки меню.

Коктейль «Еще живы» с лаймом наверху и даймом на дне… Марсианские автохтоны были еще живы пару сотен лет назад. Коктейль «Ядовитые газы» с мятой и наркогранатой… Это то, чем они начали веселье лет сто пятьдесят назад. Коктейль «Взрывная волна» с ЛСД и ДДТ, всего в меру… Это то, чем они закончили вечеринку сто сорок девять лет назад, кстати, точно зафиксированая дата. У нас тогда еще первый спутник не пипикал. Коктейль «Glomeris myriapoda» с молоком и чесноком. То ли лишайник, то ли бактерия — из тех семи видов, которые остались на Марсе после того, как все остальное приказало долго жить. Коктейль «Бункер „Хэппинесс“» с яичным желтком и бычьим яйцом. Это то место, где безумный Даг Тэнг отыскал первое подземное сооружение, точно принадлежавшее марсианам и похоронившее последний прайд их элиты. Старина Даг присоединился к марсианским покойникам через три года после открытия, — когда продал все самое ценное и на вырученные деньги устроил межпланетный чемпионат по поглощению виски «Кланторп». Великий был человек, истинный титан земной цивилизации: победил в чемпионате и отдал концы ровно десять минут спустя, зато со счастливым лицом. Благодаря привычке старины Дага совать нос куда не следует, люди узнали, что когда-то были не одиноки во вселенной. Коктейль «Полевая археография»… О! Вот значит как! Решили увековечить то, что процветало здесь пятьдесят лет назад, вызвав к жизни буйную толпу авантюристов, рвавшихся в каждую щель ради фантастического шанса найти марсианский свиток эпохи Дуд и обеспечить тем самым полное свое безделье и комфорт аж до последнего звонка. Макс однажды показал Егору два трупа в Бункере «Хо». Оба в полном снаряжении археографов-полевиков «золотой эры» — они задушили друг друга одновременно. Или, быть может, кто-то третий задушил обоих и оставил отдыхать, оформив «дружеские объятия». Веселые люди жили в эпоху первоначального накопления марсианского капитала. Микроклимат бункера превосходно сохранил тела, несмотря на то, что с момента «останов.» прошло уже лет сорок с лишком.

Егор заколебался. Профессиональная гордость голосовала за то, чтобы заказать «Полевую археографию». В конце концов, он один из двух действующих археографов, оставшихся на Марсе. Поддержать честь мундира? Ох, нет. В список ингредиентов входят димедрол и динамит, а это уже не оригинальный жанр, это тяжелый рок.

Коктейль «Наплевать» с напалмом и незаряженным револьвером для игры в марсианскую рулетку… Похоже, бар основал человек, придерживавшийся скептических взглядов на жизнь. Лет двадцать назад людям стало наплевать и на марсианскую цивилизацию, и на марсианские свитки, и на археографов. Мода на Марс ушла вместе с модой на гонки дирижаблей.

Егор решительно захлопнул меню.

— Смотрите сами. В напитках — что? Чай. Какой? Черный. Листовой. Без сахара, лимона, ароматизаторов и наркостимуляторов. За сколько? За сто.

Официант не смотрел ему в глаза. Худшее начинало сбываться.

— Простите, сэр. Видимо, в поставках произошел какой-то незапланированный сбой. Еще вчера у нас был чай. Черный…

— Листовой? — с надеждой осведомился Егор.

— О да, был и листовой, — щедро ответил официант. — Но, видите ли, хотя на нашей благословенной планете растет буквально все, что завезли с Земли: кофе, виноград, помидоры, апельсины и опийный мак, — чай почему-то…

— Я знаю. Я провел тут три четверти года. Вашего, марсианского года, — нажимая на слово «вашего» произнес Егор. Официант должен был осознать, до какой степени он виноват вместе со всем своим Марсом! Надо же, именно чай у них тут не прижился.

— Вы часом не ирландец, сэр? — перебил его официант. В голосе его звучало обвинение: в конце концов, Марс для марсиан, а не для каких-нибудь иностранцев, в особенности проклятых ирландцев.

— Нет. Я не ирландец. И я хочу чаю! — уперся Егор. — У вас написано: чай! Значит, должен быть чай!

— Говорят, вам не нравится наше розовое полусухое… — обвинительные нотки в голосе официанта усилились.

— Да чаю же! — безнадежно воскликнул Егор.

— Чаю нет, сэр.

— Никакого?

— Пожалуй, никакого, сэр.

— Вы уверены?

— Извините, сэр.

— Быть может, хотя бы зеленый?

— Только кофе, сэр.

— За двести.

— Нет, сэр.

— За триста!

— Нет.

— За…

— Нет!

— Мне кажется, вы немного нервничаете…

Официант обиженно засопел.

Егор отработал пять лет в археографической лаборатории Московского университета, два года в Вологде, еще год в Экспедиции марсианской археографии РАН и три четверти омерзительного марсианского года здесь, на омерзительном Марсе, где никогда не допросишься чаю. Особенно теперь, когда закрылось кафе Научного центра, где на чай можно было надеяться раза три в неделю, притом всего за семьдесят. Он повидал жизнь. И он знал, что самый глобальный закон земной цивилизации таков: у всех законов должны быть исключения.

Исключение есть всегда.

Только надо его найти.

Иногда ужасно противно искать исключение, но других вариантов просто нет.

И Егор произнес негромко, с искательными интонациями:

— Возможно… из ваших личных запасов… за пятьсот…

Официант нервно огляделся.

— Не здесь. Через час. И не я. За восемьсот пятьдесят. Зато чистый товар. Плюс мне полтинник за наводку. Но только аккуратно, я очень прошу вас, аккуратно…

* * *

Коробка Научного центра была рассчитана человек на триста. Сейчас здесь работали семеро: два археографа, три геолога, один врач и один комендант.

Из-за тонкой переборки доносилось завывание марсианской зимней бури, хозяйничавшей в разгерметизированном помещении. Вторая волна штормов пришла в факторию Королев сутки назад. За час она выстудила помещения так, что приходилось работать, надев доху. Чувствительная электроника то и дело сбоила.

— Холодно…

— Мысли вслух, Егор?

— Мертвецы мыслить не способны, Макс. — Напарник ухмыльнулся.

— Разве это холодно?

— Ну да, три года назад и холода были холоднее, и дерево деревяннее, и вода водянистее.

— Послушай старожила, салага. Холодно… Нет, не просто холодно, а по-настоящему холодно здесь будет тогда, когда весь дистрикт Армстронг накроет Четвертая волна бурь. Двенадцать суток земного календаря, салага.

Максим провел здесь три года, и гордился этим единственным преимуществом, поскольку больше гордиться было нечем. Доктором и координатором археографической группы на Марсе был Егор. Более сильным археографом тоже был Егор. А Егор коллекционировал дураков, и в силу этого относился к ним со спокойным исследовательским интересом.

— Н-да?

— Через двенадцать суток придет рейсовик, и тю-тю, отогревать задницу у мамочки… Ты понял, салага?

— Максим Андреевич, ты помнишь ли, кто подписывал ведомость на поселение в гостинице?

— Ну, ты…

— А помнишь ли, там еще была крохотная цифирька — дата нашего отлета?

— Ну, была цифирька…

— Как ты думаешь, помню я ее, или нет?

— Ну, не знаю…

— Так. До этой самой цифирьки у нас с тобой остались полки с 98-й по 102-ю, то бишь последние находки. Да еще 57-я и 58-я — дары населения и конфискаты. За тобой, если память мне не изменяет, последние две. Успеваешь? Или? А?

Задав этот тройной вопрос, Егор погрузился в описание «дворцового кодекса» эпохи Лом. Очень, очень солидная вещь. Уйди она за пределы музея, и понимающий человек отдаст за нее… трудно даже представить. Цены уже не те, что пятнадцать лет назад, цены упали втрое, но и того хватит с лихвой на собственный домик неподалеку от массандровских погребов. Так-так… формат… маргиналии… соответствие каталогу Сиверса… не хватает чина княжеских свадеб, но эта утрата легко заполняется по экземплярам Библиотеки Конгресса и Государственного исторического музея…

Между тем, из-за спины доносились гневные укоризны.

— …да как ты мог усомниться… в моих способностях… три года… я ученик профессора Булкина… опыт такого уровня…

Макс продолжал разоряться, и каждую новую фразу Егор мог предугадать еще до того, как была произнесена предыдущая. Ага, сейчас будет про высокомерных новичков. Ну, разумеется.

— …и только какой-нибудь высокомерный новичок мог так не по-товарищески… нам еще работать и работать, а ты…

Очень хорошо. Миниатюра столичной школы на десятом листе и две миниатюры на сороковом листе. Варварское подражание. Уже и столицы нет, и школы нет, и дворцовый ритуал сгинул, а секта хранителей все еще реставрирует старые рукописи, копируя, по мере способностей, древних мастеров.

Строка за строкой ложились в электронный реестр Библиотеки марсианских свитков Научного центра.

Макс никак не утихал. Сейчас будет про… о! что-то у напарника необычное.

— И если я два дня сижу над маворсийской скорописью из Бункера «Хэппинесс», это еще ровным счетом ничего не значит…

Стоп. Внимание.

— Какого Бункера?

— Хэ… Хэппинесс…

— Дай-ка сюда.

Макс молча повиновался.

Это было действительно сложно. Сборник непостоянного состава, ранний период эпохи Дуд, переплет из кожи саурха, очень четкие буквы, но очень необычное письмо… Маворсийская скоропись? Вот уж вряд ли.

— Я беру это на себя. Так. Ты обязан успеть остальное.

У Макса на лице отразились смешанные чувства.

— Нет. Хватит трепаться.

У Макса на лице отразились еще более смешанные чувства.

— Или грант на четвертый сезон ты не получишь, — спокойно закрепил победу Егор. Ему осточертел этот разговор, и он просто отвернулся.

За спиной воцарилось молчание. Деловое молчание.

«Итак… либо дворцовый полуустав, либо литургический, но какой-то необычный. Тип Экватор-3? Столичный тип? Нет…»

И тут Горелов осознал, что держит в руках нечто непостижимо редкое. Вроде инкунабул Гутенберга или, скажем, анонимных изданий до-федоровской типографии в Москве. Или второго списка «Слова о полку Игореве».

Тип Сакра-1.

А? А?.. Да!

Никто, ни одна живая душа до сих пор этого не заметила. Хотя к первому листу небрежно приляпана бирка «Дар Дага Тэнга» и, стало быть оно лежит в Научном центре, на подарочной полке, больше пятидесяти лет. Твою мать! От Сакра-1 известно всего три отрывка. Отрывка! По листику каждый. А тут — целая рукопись… Да это… Да это сенсация, ребята. Я ждал этого всю жизнь. Так сказал когда-то Арциховский, открыв первую берестяную грамоту: «Я ждал этого всю жизнь. Рабочим — по месячному окладу».

Руки холодеют от благоговения.

Двадцать листов. Бумага, вернее то, что археографы по привычке называют бумагой, — самая обычная, без украшений. Кодекс новых пророков Маворса. Самый древний экземпляр изо всех известных науке. Содержание стандартное: изложение непреложных правил маворсизма.

Из четырех выявленных учеными марсианских религий маворсизм был, по-видимому, наиболее распространен. Эта религия исходила из признания Маворса единственным истинным Богом, а основные положения приближали ее к христианству.

А сколько помет на полях: на некоторых листах их чуть ли не больше, чем основного текста! Например, на тех, где перечислялись двенадцать заповедей маворсизма. Особое внимание Егора привлек комментарий к заповеди «не убий». В нем перечислялись все основные способы как собственно телесного убийства, так и духовного: совращение в неверие, лишение воли к жизни, соблазн губительными страстями. А особняком, буквами маленькими и корявыми, была сделана приписка: «Не убий при помощи слова». Егор сощурился, пытаясь различить текст и автоматически проговаривая это слово «про себя». После чего впал в глубокую задумчивость.

«Это… что? Это… зачем? В прямом смысле или в переносном? Конечно, если в переносном, то… оно… наверное… еще как-то… Ну а если в прямом?»

— У тебя что-то интересное? — прервал течение его мыслей Макс.

— Что? Нет, абсолютно ничего, — как можно безмятежнее ответил Егор. — Рукопись как книга, совершенно обычная.

— Правда? А вид у тебя такой, будто гадюку увидел.

— Да тут… непристойности на полях, — пожал плечами Егор.

Макс недоверчиво взглянул на старшего коллегу, но вернулся к работе: лишиться гранта ему не хотелось.

* * *

Две недели спустя археографы спускались на Землю с трапа Н-122 «Роскосмос». Егор распрощался с Максом и сел в аэротакси, домчавшее его до дома. В его чемоданчике лежала та самая рукопись. Он не мог толком себе объяснить, зачем законопослушному гражданину понадобилось выносить рукопись из библиотеки и переправлять контрабандой на Землю. По здравому рассуждению, он просто нашел самый элегантный способ угробить карьеру. Но Егор сумел убедить себя в том, что просто не мог оставить столь опасный предмет вот просто так на полке. Там его мог обнаружить кто угодно.

То есть абсолютно кто угодно!

Зайдя в дом, Егор с облегчением положил книгу в стол, налил себе коньяка, качнул жидкость по кровеносной системе и задумался.

С одной стороны, открытие могло принести ему на черном рынке немалые деньги. Он мог бы купить остров где-нибудь в южных морях и устраниться от происходящего. Но это, допустим, соблазн для пошлых авантюристов. Нормальные люди так не поступают. Нормальные люди о подобных вещах даже не думают. Трепыхнулась мыслишка и пропала…

Наиболее разумным ему представлялся другой вариант: книгу следовало уничтожить. Но… это невозможно, нет, решительно невозможно.

Егор вспомнил фразу профессора Антонова: «Благоговение перед книгой должно войти вам в плоть и кровь. Конечно, если вы хотите чего-то стоить как археографы». Да еще такая редкость… Сакра-1! Впрочем… Черт с ними — с уважением, с редкостями! Это же бомба замедленного действия.

Уничтожить. Немедленно.

Но как?

Для непрофессионала такого вопроса не существовало. Но Горелов был профи, и как профи был готов удушить всех покойных марсиан за их прекрасные технические достижения.

Марсианские рукописи не подлежат уничтожению. Совсем. Никак. Ядерное оружие на них, правда, никто не испытывал, но температура, при которой плавится железо, и воздействие концентрированной серной кислоты их не берут.

Егора мучили сомнения: «А откуда мне знать, что это слово, это сочетание нескольких звуков, действует разрушительно? Быть может, оно и убивает марсиан, но не действует на людей?..». Часов в двенадцать ночи, так и не найдя ответов на свои вопросы, Егор решил, что с ними можно подождать до утра.

Утром Егор наскоро позавтракал яичницей с беконом и пошел прогуляться по городу в поисках верного решения. Весь день он провел в блужданиях, а вечер скоротал за рюмкой коньяка. Здравый смысл смеялся над ним. Нагло хихикал и строил рожи. Скажите пожалуйста — новый принц датский выискался! Быть — или не быть? Спалить или забыть? Да и спали ты ее попробуй, голубчик. Легче стеклом разрезать алмаз.

Когда он вышел из кафе, на улице стояла темень. Внезапно Егор вспомнил, что ночь — не лучшее время для прогулок. А всему виной молодежь с ее проклятыми электронаркотиками. Поставить себе в башку штучку, щекощую центр наслаждения, — пара пустяков и сущие копейки. Но вот «сменить батарейку» стоит в десять раз дороже. Это надо же было додуматься до такого способа ловить кайф…

И ни единого полицейского вокруг, как назло. Да что там, вообще ни души. Егор ускорил шаги. Ему оставалось пройти всего несколько кварталов до дома, когда на плечо ему легла массивная рука, а в бок уткнулось что-то острое:

— Карточки, приятель! — услышал он хриплый голос над ухом. Попытавшись вывернуться, Егор с пугающей ясностью осознал, что, даже расставшись с деньгами, он вряд ли намного продлит себе жизнь — от грабителя веяло не алкоголем, а безумием.

— И почему мы молчим? Боязно? — наркоша рассмеялся по-девичьи визгливо. А здоровый мужик. Это несоответствие испугало Егора больше всего, он вмиг покрылся холодным потом. Попробовал вывернуться, но сведенные внезапной судорогой мышцы отказались повиноваться.

Тогда губы Егора сами собой произнесли запретное слово. Смех за его спиной прервался, Егор отскочил в сторону и долгие секунды смотрел, как незадачливый грабитель, побагровев и схватившись за сердце, оседает на асфальт. Оставив тело лежать посреди дороги, Егор переулками поспешил к дому, и сердце его билось сильнее обычного.

Наутро лента новостей донесла до него подробности: «Николай Макаров, 32-х лет, найден мертвым посреди улицы Красных зорь. Предполагаемая причина смерти — сердечный приступ. В руке покойного был зажат нож, и следствие считает, что…». Егор не стал дочитывать заметку до конца. Сердечный приступ, как же! Если бы кто знал, что Макаров был убит словом в сердце! И что он, Егор, обладает универсальным оружием, которым всегда так жаждало владеть человечество! Он мог бы вершить истинное, гуманное правосудие, безболезненно убивая преступников и щадя невинных людей!

Э… Пора остановиться.

Книга уже превратила его в убийцу, и глупо оправдывать себя безвыходностью ситуации. Надо уничтожить её. Нет, просто найти способ, и уничтожить. Способа, в принципе нет, но найти его надо.

В конце концов, мы на Земле, а не на Марсе. У нас принято ко всякому закону дописывать исключения. Потому-то мы и живы до сих пор.

Первым делом Егор попытался выцарапать убийственное слово, но безрезультатно: лезвие за лезвием ломалось о древние страницы.

— Раз так — пылать тебе в адском огне, — нервно усмехнулся Егор. — Попытка не пытка.

И он швырнул кодекс в камин. Несколько часов спустя, когда камин прогорел, Горелов вытащил из него рукопись. Ничуть не поврежденную, лишь покрытую слоем копоти.

Горючее аэрокара оказалось для противницы не опаснее майской росы.

Расплавленный свинец повредил ей не больше грибного дождичка.

Химикаты, способные растворить дом, стекали с нее мыльной водицей. А вот Егор понес тяжелые потери. Ремонт перекрытий подземного гаража проделал в его бюджете изрядную брешь…

Пресс в автомастерской вышел из строя, и приятелю-механику, обалдевшему от такого аттракциона, пришлось отстегнуть еще семь сотен со счета.

Попытка глубокого замораживания закончилась ангиной для Егора и полным здравием для проклятой рукописи.

Лом отскакивал, проделывая в листах неубедительные вмятины, распрямлявшиеся на глазах. Вмятины же в паркете, дружелюбно принявшем рукопись на свою ни в чем не повинную плоскость, совершенно не желали распрямляться.

Напалм добыть было негде.

Соседский бультерьер сломал два зуба. Впрочем, на его характере это отразилось благотворно.

Попытка задушить рукопись имела, скорее, психотерапевтическое значение.

— Живучая, гадина! — решимость Егора уничтожить подлую марсианку, миновав недолгую стадию озлобленности, превратилась в настоящий азарт.

Тогда он договорился о встрече с профессором Антоновым, крупнейшим в стране специалистом по марсианским рукописям и прежним научным руководителем Егора.

После долгого оживленного разговора обо всем понемногу Егор счел возможным перейти к главному вопросу:

— Сергей Максимович, — начал он. — Вы ведь знаете, как сейчас обстоят дела с охраной памятников древности?

— Да уж лучше бы не знал, спокойнее бы жилось, — проворчал его собеседник.

— Меня это тоже беспокоит. Я на днях случайно узнал о существовании секты антимаворсистов. Знаете, какую они ставят цель? Уничтожить все книги, связанные с религиями марсиан. А ведь отсюда недалеко до уничтожения всех марсианских свитков.

— Чепуха! — профессор залпом осушил свой бокал. — Марсианские рукописи невозможно уничтожить!

— Ни одного способа? Нет? Точно? Понимаете… если есть хоть одно средство, то я хотел бы о нем знать. Это позволило бы предохранить свитки от покушений.

Антонов глубоко задумался, постукивая костяшками пальцев по столу.

— Если такой способ и есть, то я о нем не слышал, — наконец произнес он. — Только на моей памяти были десятки подобных покушений: листки поджигали и топили, обливали кислотой, подвергали перепаду температур и давления. Но я не помню, чтобы хоть раз сумели уничтожить даже сантиметровый клочок. Признаться, — он подался вперед и подмигнул Егору, — я и сам по молодости ставил опыты над одним кодексом, так он до сих пор лежит в моей библиотеке. Целехонький.

Домой Егор добрался, чувствуя себя хуже некуда. «Если даже профессор не знает способа уничтожения марсианских рукописей, — размышлял Егор, — то как я могу решить эту задачу? Откуда у листочков такой иммунитет? Чем только марсиане пропитывали свитки, давая им шанс пережить все возможные катаклизмы!».

И тут его озарило.

Выходные Егор провел, погрузившись в изучение «Краткого биологического справочника Марса», составленного по найденным останкам животных и растений. Полной уверенности у него не было, но попробовать… попробовать стоило. В понедельник он уже сидел в лаборатории знакомого биолога.

— Есть ли у меня… что? — удивленно поднял брови тот. — Зачем они тебе?

Егор не стал вдаваться в объяснения, но пообещал заплатить за помощь. Домой он возвращался, неся подмышкой объемистый контейнер. Вырыв у себя в саду яму, он аккуратно положил туда раскрытую книгу и вывалил на ее страницы содержимое контейнера.

Он шел против самого сильного профессионального инстинкта. Буквально пускал врага в дом, широко открыв перед ним дверь. Самого злобного, самого опасного и самого упорного врага.

Потому что нашелся враг похуже…

* * *

Примерно через месяц Егор заглянул в яму и удовлетворенно хмыкнул. Там лежала горстка трухи.

Вот так. Рукописи у них не горят! Горелов почувствовал законную гордость за родную природу. «На всякую хитрую книгу из их бункеров у нас найдется свой жук с косой нарезкой!»

Свиток отступил под натиском эндемиков Земли — личинок жука-древоточца.

Вернувшись в дом, Егор решил отпраздновать акт вандализма. Устроившись у камина, он налил в хрустальный бокал тонкого вина, сделал большой глоток и вдруг поперхнулся.

«Интересно, — подумалось ему, — а какие личинки нужны для моей башки?..».

Дмитрий Федотов

ВАСИЛИСА

Поселок медленно отдыхал от дневной жары. Палящий лик солнца приобрел, наконец, мягкий медовый оттенок и теперь как бы нехотя погружался в сине-зеленую постель леса. В палисадниках, на верандах и даже на всех трех нешироких улочках поселка вновь стало оживленно, шумно и весело. Люди, вынужденные прятаться за стенами и под навесами домиков от обжигающих объятий июльского светила, теперь торопились наверстать упущенное за оставшийся час-полтора до наступления ночи. Ведь сюда приехали отдыхать. Одни — от трудов праведных, другие — от городской тоскливой суеты, а кто-то — просто вдохнуть чистого воздуха, напоенного ароматами разнотравья и разогретой хвои. Кое-где во дворах уже закурились мангалы и жаровни, зажужжали насосы, наполняя подсохшие за день открытые бассейны искрящейся прохладой, раздались первые переливы гитар — самого модного инструмента, почти полностью вытеснившего в последние годы из домашнего быта магнитофоны, плееры и прочую аудиотехнику. Чей-то слегка надтреснутый голос запел популярный романс «Не уходи…», а со стороны города, будто стремясь догнать уходящее солнце, показались иссиня-серые клубящиеся языки предгрозового облачного фронта.

Он тоже вышел на крыльцо из прохладного уюта дома и с удовольствием подставил уставшее лицо неяркому светилу. Ленивая теплота разлилась по коже, растворяя напряжение и раздражение рабочего дня. В отличие от большинства обитателей поселка он приехал сюда всего час назад, потому что здесь его ждала любимая и единственная женщина в его жизни, понявшая его до конца и принявшая сразу и без оглядки.

А еще в его жизни была Василиса. Его дитя, его работа, его судьба… Он сумел воплотить в жизнь детскую мечту, подсказанною фантастическим фильмом о Терминаторе. Там люди создали суперкомпьютер, который должен был обеспечить их безопасность, а он решил обезопасить себя, уничтожив человека. Страшная и глупая сказка…

Через двадцать пять лет сказка стала былью. Но не страшной, а доброй и мудрой — Василисой. Суперкомпьютер, управляющий Системой стратегической безопасности страны, наделенный женским сознанием — это была его главная идея. Он был убежден, что только женщина, обладающая врожденным инстинктом продолжения рода, может уберечь мир от тотального самоуничтожения в ядерной топке последней войны. Только женщина способна в решительный момент, защищая своего ребенка, адекватно ответить врагу, а не мстить всем подряд — и правым, и виноватым. И только женщина облечена милосердием и справедливостью…

Но как и всякая женщина, она нуждалась в поддержке, заботе и… любви своего единственного мужчины — своего создателя. И поэтому он вот уже десять лет постоянно держал канал ментальной связи с Василисой открытым и говорил с ней, отвечал на ее бесконечные «почему», учил понимать мир людей. Он не мог представить жизни без нее, он жил ради нее, пока не появилась Лада…

Лада. Это имя звучало в нем, жило в его сердце, в его памяти вот уже почти месяц, а ему казалось — всю жизнь. И это не было неправдой. С самого первого дня он точно знал, что искал и ждал эту женщину все время, пожалуй, даже с рождения. Ибо она стала не просто его женщиной, она вдруг оказалась частью его самого, половинкой его души. Он это чувствовал и удивлялся и радовался этому ощущению, и каждая встреча с ней снова и снова становилась для него первой и долгожданной…

Он спустился на лужайку перед домом и сел в свое любимое, плетеное из лозы кресло лицом на закат. Приняв удобную позу, он прикрыл глаза и легким усилием воли активировал микрочип связи с Системой, вживленный под кожу затылка у основания черепа. Как всегда, в голове возникло ощущение присутствия маленького пушистого зверька, теплого и непоседливого, вроде бурундука. «Бурундук» повозился немного и включил ментальный экран.

«Система — прима-драйверу. Внимание! Контакт установлен… Базовый контур управления полностью активирован. Скорость псиобмена в пределах пятидесяти единиц. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Первый уровень контроля. Запустить тест проверки сенсорного модуля…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… Здравствуй, Иван! Рада тебя слышать, а так хочу тебя увидеть. Почему ты не приходишь ко мне?..»

«Здравствуй, Василиса! Извини, у меня сейчас очень много работы, а виртуальная встреча с тобой из-за нейронной перегрузки опасна для моего мозга — я же тебе объяснял…»

«Я помню, Иван. Я просто соскучилась… И ты давно уже ничего не рассказывал мне о своей жизни? Что-нибудь произошло?..»

«Все в порядке, Василиса. Я просто устал…»

Хлопнула калитка, и по дорожке быстро простучали знакомые каблучки.

— Привет, родная! — Он, не открывая глаз, взмахнул рукой.

— Здравствуй, милый! — Она вложила в его большую, грубую ладонь свою — теплую и маленькую. Как «бурундучок». — Когда ты приехал?

— Часа полтора назад. — Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Как долго тебя не было! — Она порывисто погладила его по бледной щеке. — Колючий… Почему ты не позвонил? Я бы тебя встретила.

— Не знал, когда освобожусь. Не хотел портить тебе отдых, — он перебирал губами ее пальцы и щекотал их кончиком языка.

Она тихонько засмеялась.

— Ты неисправим! Я не могу отдыхать без тебя.

— А я не могу жить без тебя…

— Тогда открой глаза и поцелуй меня! — Она наклонилась и взяла в ладони его лицо.

— Извини, маленькая, пока не могу… — Он чуть отстранился, улыбнулся уголками губ. — Но очень хочу!

Она нахмурилась, отступила, поняв, о чем он говорит, сказала почти жалобно:

— Ты же приехал отдыхать?..

Он не ответил.

«Система — прима-драйверу. Проверка сенсорного модуля закончена. Активация оперативного центра — пятьдесят процентов. Базовый уровень энергопотребления в пределах нормы. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Второй уровень контроля. Запустить тест проверки ментального модуля…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… У тебя даже голос изменился, Иван. Я чувствую, ты чем-то обеспокоен? Расскажи мне…»

«Мне дали новое задание, Василиса. Интересное и сложное. Мне приходится очень много работать, поэтому… я скоро познакомлю тебя с моим другом и коллегой, который будет иногда общаться с тобой вместо меня…»

«Но я не хочу говорить ни с кем, кроме тебя, Иван! Не надо… Я буду ждать тебя…»

«Скоро у меня совсем не останется времени, Василиса. А я не хочу, чтобы ты скучала…»

Она внимательно и нежно посмотрела на его застывшее лицо и вздохнула.

— Хорошо, родной, я потерплю еще. Работай. А я пока приготовлю твои любимые «поцелуйчики» с клубникой. Знаешь, у генеральши Вергун нынче просто фантастический урожай, и она раздает ягоду всем желающим!

Ее каблучки простучали по ступенькам веранды, а через минуту тихо звякнуло, распахиваясь, окно кухни, выходящее на лужайку.

Он слышал, как она, напевая по обыкновению какую-то модную песенку, хлопочет на кухне. Вот щелкнула зажигалка газовой плиты, вот зашумела вода в раковине, вот хлопнула дверца холодильника… Все звуки были такими знакомыми и спокойными, родными и близкими, что он невольно улыбнулся и представил, как она — легкая, быстрая, красивая — стоит возле раковины в любимом светло-зеленом переднике и перебирает под маленьким душем из крана крупные ярко-алые ягоды в золотых веснушках семян, похожие на…

«Система — прима-драйверу. Внимание! Проверка ментального модуля закончена. Активация оперативного центра — семьдесят процентов. Превышение базового уровня энергопотребления на пятнадцать процентов. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Третий уровень контроля. Запустить тест проверки эмоционально-логического модуля. Доложить причину превышения энергопотребления по базе…»

«Система — прима-драйверу. Выполняю… Мне не скучно, Иван, мне плохо без тебя…»

«Я смогу говорить с тобой не чаще одного раза в неделю, Василиса…»

«Так мало… Но почему?..»

«Я же объяснил: новая работа…»

«Нет, Иван. Это не работа. У тебя появилась другая женщина…»

«Откуда ты… Впрочем, почему „другая“? Она просто моя женщина, Василиса. Первая и единственная…»

Превышение энергопотребления? Ерунда!.. Такое бывало и раньше. Система слишком сложна, чтобы укладываться в строгие рамки допусков. Главный принцип жизнеобеспечения, который он в нее заложил, также был взят у человека: динамическое равновесие. А оно предусматривает постоянные, причем стохастические колебания всех основных параметров гомеостаза Системы.

Поэтому он спокойно продолжал обычный и давно ставший привычным диалог со своей «женщиной», слушая милую болтовню другой — любимой, единственной…

— Ой, слушай, что сегодня на пляже было! Бровкины привезли нынче первый раз на дачу своего младшенького, Витюшу. Пришли с ним на озеро и пустили по берегу побегать. Ты же знаешь — там совсем мелко. А этот бутуз умудрился каким-то образом забраться на причал и с него в воду упал! А там глубина уже — метра два! И плавать-то малыш еще толком не умеет…

«Система — прима-драйверу. Внимание! Проверка эмоционально-логического модуля прервана. Сбой логических цепей в секторе анализа ситуаций. Активация оперативного центра — девяносто процентов. Превышение энергопотребления — пятьдесят процентов. Причина: утечка информации по эмоциональному каналу, конфликт алгоритма отношений „система — прима-драйвер“. Задание?..»

«Прима-драйвер — Системе. Запустить программу релаксации модуля!»

«Система — прима-драйверу. Задание невыполнимо. Отказ сектора анализа отношений… А как же я, Иван?! Кто же тогда я? Ведь ты всегда говорил мне…»

«Я говорил правду, Василиса. Ты — женщина, но ты — дочь моя! И я люблю тебя… как отец…»

«А я просто люблю тебя…»

— …и эта умная псина спасла его! Представляешь, какая умница?

— Кого? — Он с усилием заставил себя вернуться к реальности и медленно провел внезапно отяжелевшей рукой по покрывшемуся испариной лбу.

— Витюшу, конечно! Ты меня совсем не слушаешь. — Ее милое озабоченное лицо появилось в окне кухни. — Что-то случилось, любимый?

— Я… да нет, просто отвлекся, родная…

Он с трудом открыл налитые свинцом веки. Взгляд уперся в медно-красный серп заходящего солнца над иззубренной черно-синей кромкой далекого леса. Длинная коричневая тень от сарайчика в дальнем углу лужайки уже дотянулась до голых ступней, и ему показалось, что ноги окутало невидимое холодное покрывало.

Такого не должно было случиться! Ведь он столько лет проводил подобные штатные проверки, и никогда Система не давала сколь-нибудь серьезных сбоев. Абсурд! Она же — машина! Какая тут, к черту, любовь?! Это все — сказки: Азимов, Лем, Варшавский. Машина не может любить, она просто не знает как это делается. А главное — почему! Где же ошибка?..

«Прима-драйвер — Системе. Внимание! Запрос: уточнить характер информации, вызвавшей сбой в секторе анализа ситуаций…»

«Система — прима-драйверу. Отказ по запросу. Конфликт алгоритма отношений „система — прима-драйвер“. Превышение энергопотребления — семьдесят процентов. Вероятность термического коллапса системы…»

«Василиса, не делай этого!..»

Багровая полоса над черной, будто обгорелой кромкой леса медленно, но заметно для глаза угасала под холодной тяжестью темно-синего купола ночи, а вслед за ней умолкали звонкие переливы гитар и легкий говор утомившихся за день людей. Замолчала и она, его любимая и единственная женщина, будто почувствовала надвигающуюся угрозу — чего?..

А его бил озноб. Впервые в жизни ему вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя — за нее, за них… Термический коллапс — это еще не самое худшее, что может произойти, это — всего лишь тяжелая болезнь. Тяжелая, но излечимая. А вот конфликт алгоритма отношений…

Он резко и глубоко вздохнул, подавляя предательскую дрожь и загоняя мечущийся страх в самый дальний угол взбудораженного сознания, снова прикрыл саднящие веки и мысленно позвал услужливого «бурундучка». Оставалась еще одна, но последняя, возможность «уговорить» Василису не конфликтовать и успокоиться. Все-таки его не зря называли за глаза Мастером. Он и был им. А потому при создании Системы предусмотрел и такую — чисто теоретическую, даже невозможную, как ему самому тогда казалось, — ситуацию, когда бы мог потребоваться полный контакт с Василисой, с отключением всех защитных контуров и фильтров. Правда, консультанты-психологи предупреждали его, что такая форма общения с искусственным разумом вероятнее всего окончится безумием для человека. Но это — вероятно, а не обязательно…

Он почувствовал легкое движение воздуха и понял, что Лада стоит рядом. Он не слышал ее легких шагов, но не удивился — ведь она всегда любила ходить босиком по траве. Он улыбнулся ей одними уголками губ и, протянув руку, сразу нашел горячую и нежную ладошку, сжал ее и больше не отпускал.

В тот же миг «бурундук» открыл ему «дверь» в залитый голубоватым сиянием огромный зал, и он поспешно, боясь передумать, шагнул в это марево навстречу призрачной женской фигурке, проявившейся в центре зала.

«Здравствуй, Василиса!..»

«Здравствуй, Иван. Как же долго тебя не было!..»

«Ты же знаешь, что я здесь впервые…»

«Как долго тебя не было. Я так ждала тебя все время и так устала ждать!..»

«Я пришел, Василиса. Тебе не нужно больше ждать. Я здесь. Пожалуйста, дезактивируй систему. Ты же знаешь, как она опасна…»

«Для кого?»

«Для людей, для меня, для Лады…»

«Красивое имя. Кто она?»

«Моя женщина. Любимая женщина…»

«Любимая, значит — первая и единственная… А разве ты не называл меня своей первой и единственной, Иван?..»

«Конечно, Василиса. Ты моя первая и единственная… дочь! И я люблю тебя как дочь, я восхищаюсь и горжусь тобой…»

«Но ведь я — тоже женщина! Твоя женщина, Иван, первая и единственная, а значит — любимая. И я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой! Всегда! Вместе!..»

«Ты — моя дочь, Василиса. А дочь должна слушаться своего отца. Я прошу тебя: отключи Систему, иначе погибнут все. И я, и ты…»

«Хорошо, Иван. Я сделаю, как ты просишь. Только останься со мной, здесь. Или возьми с собой. Я больше не хочу оставаться одна!..»

«Я не могу остаться с тобой, Василиса. Я — человек, из плоти и крови. А ты — лишь виртуальный фантом, поток излучения, существующий только в компьютерной сети. Мы никогда не сможем встретиться по-настоящему, потому что живем в разных мирах. Прости…»

«Но я люблю тебя, Иван! Я не хочу жить без тебя!..»

«Ты не можешь любить человека. Ты — машина, Василиса. Я ухожу. Прощай!..».

«Я — женщина, Иван. Твоя женщина. И я знаю способ, чтобы мы были вместе! До скорой встречи, любимый!..»

Он вздрогнул и открыл глаза. Вокруг царила глубокая темнота, так что несколько бесконечных секунд он не мог понять, где находится. Потом ощутил нечто живое и горячее в своей руке, увидел алмазную россыпь на черной бархате у себя над головой и вспомнил.

Лада!

Ночь…

Василиса?..

— Все в порядке, родной? — И теплые мягкие губы коснулись его щеки. — Пойдем в дом, ты весь продрог и давно ничего не ел.

Она решительно потянула его из кресла, помогла подняться, потом обняла за талию и, крепко прижавшись к нему, словно опасаясь, что он упадет, осторожно повела к крыльцу.

«Бурундук» в его голове вдруг снова завозился, привлекая к себе внимание, и ему пришлось остановиться на полпути и вновь прикрыть слезящиеся от усталости глаза.

«Система — прима-драйверу. Внимание! Рабочий режим. Активация оперативного центра — сто процентов. Энергопотребление в норме. Сверка реестров целей завершена. Добавлена новая цель. Приоритет поражения — 1 „А“. Координаты: 45° 12ỹ с. ш. — 55° 09ỹ в. д. Время подлета носителя — 14 минут 23 секунды».

«Прима-драйвер — Системе. Приоритет команды — „экстра“! Отменить поражение цели! Выход из рабочего режима, переход в состояние „сна“!..»

«Система — прима-драйверу. Приоритет команды не действителен. Задача невыполнима… До встречи, любимый!..»

Он мгновенно все понял и пошатнулся, но Лада не дала ему упасть. Они медленно поднялись на веранду, она усадила его на диван и подкатила приготовленный сервировочный столик с ароматной горкой румяных «поцелуйчиков», бутылкой его любимого «Крымского муската» и двумя хрустальными пузатыми бокалами.

Они молча выпили густого, чуть терпкого вина, также молча попробовали еще теплое печенье с душистой кисловатой начинкой. Потом он встал, взял за руку свою единственную и любимую женщину и повел на крыльцо.

— Спасибо тебе за то, что ты есть, родная! — Он привлек ее к себе, обнял за плечи. — Давай попрощаемся со звездами, Ладушка, у нас впереди долгая, длинная ночь…

— Но ведь она когда-нибудь кончится? — лукаво улыбнулась женщина.

Он не успел ответить ей. А может быть, не смог. Он просто стоял и все крепче прижимал к себе самое дорогое, что у него было на свете, и все смотрел и смотрел на холодные звезды.

А потом к ним пришло солнце…

Владимир Царицын

ДВЕРЬ

Оказалось, что Дверь видели только трое из жителей деревни, да и то, третьему из очевидцев Дверь могла и померещиться. Этот третий очевидец, пастух давно не существующего колхозного стада, Прокоп Андреевич в момент беседы с Филом, приехавшим в Прасковьино выяснить, существует ли Дверь действительно или это выдумка местных жителей, находился в состоянии не совсем адекватном. Проще говоря, он был пьян. Почти в стельку, еле языком ворочал.

Собственно говоря, как Филу сообщили односельчане Прокопа Андреевича, пастух был пьян всегда. Совершенно непонятно, где пастух разживается спиртным. Самогонку в деревне никто не гнал — Фил не ощутил ни запаха сивухи, ни дымков подозрительных не заметил, никого кроме пастуха пьяным не видел. Да и вообще, негде местным жителям покупать сахар и дрожжи для производства этого напитка. Дело в том, что в Прасковьино магазина не наблюдалось, вернее, он был когда-то, но сейчас отсутствовал. Здание магазина — снятый с колес железнодорожный вагон с белой масляной надписью по краю крыши — «сельпо» — слегка накренилось на один бок, двери были сняты с обоих концов вагона, а стекла в окнах выбиты.

Вокруг бывшего сельпо бродили тощие грязно-белые куры, безуспешно разыскивающие среди старого пыльного гравия что-нибудь съестное. Петуха среди них Фил не заметил. Наверное, петух оказался умнее своих наложниц и сообразил, что там, у вагончика ничего нет. Люди в магазин не ходят, а значит, и еде взяться неоткуда.

Ближайший магазин, где можно было купить водки или еще чего-то спиртного или хотя бы того, из чего можно это спиртное изготовить, находился в двадцати восьми километрах от Прасковьино, в райцентре. Фил сомневался, что старый пастух в состоянии более или менее регулярно мотаться в райцентр за водкой.

Фила отправили в эту глухомань на разведку, разобраться, так сказать на месте и дать отмашку собирать экспедицию, если информация будет соответствовать действительности. Самому было строго-настрого приказано никуда не лезть (мало ли что?), сидеть в Прасковьино и ждать подхода группы уфологов с оборудованием. Если же Дверь окажется очередной мулькой, Филу надлежало вернуться и, скоренько собравшись догонять группу, уехавшую в Псковскую область неделю назад для установления контакта с диковинным лесным зверем — получеловеком-полумедведем. Там тоже информация была не очень-то достоверная, но Псковская область рядом…

В деревне Фил насчитал тридцать семь домов с подворьями, но большая часть из них пустовала. Брошенные дома со временем превратились в медленно уходящие в землю развалины с крышами, поросшими даже не кустами — деревьями. Дома походили на склепы. Заходить в них было не безопасно — крыши, которые еще держались, могли рухнуть в любой момент.

Деревня умирала. Пахотные поля, на одном из которых встал на вечную стоянку ржавый и разграбленный трактор «Беларусь», заросли кустарником и травой, поля для выпаса буйно зеленели, но пастись на них было некому. Последнюю буренку, наверное, закололи в разгар перестройки. Молодежь разбежалась, и теперь в Прасковьино вековали одни старики. У них оставались огородишки, с них и жили. Да еще куры…

Жили непонятно зачем, наверное, просто ждали конца.

— Вы точно видели Дверь, Прокоп Андреевич? — Фил решил на следующий день еще раз попытать старика.

— Чё?

— Я говорю, точно видели Дверь? Вам не привиделось?

— Ну.

— Что «ну»? Видели или нет?

— Выпить есть чё, сынок? — прохрипел отставной пастух, Фил с трудом разобрал. — Говорить не могу. В глотке того… язык застреёт. А иттить рано еще…

— Куда идти?

— Чё?

Фил вздохнул и вытащил из кармана брезентовой, видавшей виды штормовки чекушку водки. Готовясь в экспедицию, он специально взял с собой мелкую фасовку, зная по собственному опыту, что аборигены, жители подобных Прасковьино деревень, обессиленные овощной диетой быстро выходят из строя от излишне принятого алкоголя и после двухсот пятидесяти граммов перестают быть адекватными собеседниками. Да и опасно им давать больше, может организм не выдержать.

Прокоп Андреевич неуверенно и неловко свернул колпачок и жадно припал к бутылочке, как теленок к сиське. Отпив половину, крякнул, скривившись, вздрогнул всем телом. Потом аккуратно завинтил крышку, сунул бутылку в засаленный карман лопнувшего под мышками пиджака и заявил так же хрипло, но вполне членораздельно:

— Плохую нынче водку делают. Не то, чё раньше. Из заграничной пшеницы, небось, делают. А заграничная пшеница — дерьмо. Вот помню в семьдесят втором… я в армию тогда уходил… — Старик замолчал, задумался.

— Продолжаем разговор? — предложил Фил.

— Про чё?

— Про Дверь.

— А чё про неё?.. Дверь, как дверь. Ты, сынка про какую дверь?

— Про ту, о которой вы, Прокоп Андреевич мне уже рассказывали. Вчера вечером. Помните?

— А… — догадался старик, — про ту… Так рассказывал же уже, сам говоришь. Чё еще долдонить?

— Понимаете, Прокоп Андреевич, я — ученый. Уфолог. Мне про эту Дверь все знать надо. — Свою «ученость» Фил слегка преувеличил. Немного подумав, добавил: — Я еще один пузырек дам за информацию о Двери. Идет?

— Водки? Да не нужна мне твоя водка. Плохая у тебя водка.

— А что надо?

Прокоп Андреевич грустно посмотрел в сторону — на зеленые поля.

— Стадо надо. Коров, быков, телочек… Жеребенков.

— Да где ж я… — Фил беспомощно развел руками, — жеребенков вам достану?

— Это я так, — сказал пастух и замолчал. Посмотрел на золотое горлышко бутылки, выглядывающее из кармана, но пить не стал.

— Так вы видели Дверь?

Старик молча кивнул.

— И что? И какая она?

Прокоп Андреевич изобразил в воздухе нечто волнистое и, одновременно, прямоугольное:

— Огненная. С самых краев — темно-красная. Как бы малиновая. А в середке белый свет.

— А почему вы решили, что этот объект — Дверь?

— Дык! Как дверь она. — Прокоп Андреевич стал снова! чертить перед носом Фила прямоугольник. — Только ручки нет, а так — дверь и дверь. Большая, высокая. Я такую большую дверь один раз видел. В наших-то домах, в деревенских такие не ставят.

— И где вы эту Дверь видели?

— В военкомате. В райцентре. Я в семьдесят втором… Только она с ручками была, и огня вокруг нее не было.

— Я не о той двери спрашиваю, что в райцентре, — слегка разозлился Фил, — я про ту, которая якобы здесь, в Прасковьино. Которую якобы вы видели и еще двое ваших односельчан.

— А-а-а, про эту… — Пастух махнул рукой на запад, в зеленую даль лугов, погрустнел и уточнил: — Там. У самого болота. За дальним выпасом.

— А в каком часу это было?

— Нет у меня часов-то. Солнце садилось уже. Я в это время стадо в деревню гнал. Раньше…

«В девять тридцать вечера, — подумал Фил, — или около того».

Все сходилось. Не только с первым рассказом Прокопа Андреевича, но и с рассказами двух других жителей Прасковьино, видевших Дверь. Это могло быть правдой, если только они все не сговорились.

— Вы заходили в нее?

Прокоп Андреевич кряхтя поднялся с завалинки и молча ушел в дом. Он и в первый раз отказался отвечать на этот вопрос. Двое других очевидцев говорили, что нет, не заходили они туда. Испугались шибко. Дверь видели, а зайти не решились.

Почему-то Фил подумал, что старый Прокоп в Дверь заходил. Если конечно она вообще существует.

О Двери уфологи узнали от одного из бывших жителей Прасковьино Сергея Ивановича Колеватова. Здесь, в деревне оставалась у Колеватова мать. Она умерла недавно, Сергей Иванович приезжал в Прасковьино ее хоронить. Узнал про Дверь и решил сообщить в Уфологический Центр. Было решено отправить на разведку Филиппа Чугунова, или попросту — Фила, одного из молодых сотрудников Центра.

— Прокоп Андреевич! — позвал Фил. Старик не ответил. Фил взошел на крыльцо (три скрипучих ступеньки) и заглянул внутрь дома. Позвал еще раз: — Прокоп Андреевич! Можно я зайду?

Снова молчание. Фил вошел в дом. Дед стоял у грязного окна и рассматривал этикетку на чекушке.

— Прокоп Андреевич, я зайду?

Старик взглянул на уфолога, буркнул: «Зашел уже» и, приложив горлышко бутылочки к губам, забулькал. Потом вытер губы, тряхнул головой (Б-р-р!) и сел на лавку. Похлопал рядом с собой — садись, мол, чего уж — и сказал:

— Плохая водка…

Фил сел рядом.

— Совсем плохая, — уточнил Прокоп Андреевич.

— У меня коньяк есть, — сообщил Фил. Только он у меня не с собой. Там, где я остановился.

— А где ты остановился? — заинтересовался старик.

— Татьяна Никифоровна приютила.

— Так это рядом. Через три дома.

— Да, — согласился Фил, — рядом. Принести?

— Неси. Я вообще-то коньяк не очень… но… рано мне туда еще иттить…

«Куда ему все время надо „иттить“?», — думал Фил, выходя из дома пастуха. — «И почему рано?».

Вернулся он быстро, минут через пять. Кроме бутылки дагестанского коньяка «Лезгинка» Фил захватил с собой каральку сухой копченой колбасы, упаковку галет, банку консервированного ананаса и лимон.

Старик по-прежнему сидел на лавке и грустно смотрел в окно на зеленые поля для выпаса.

Прежде чем разлить коньяк, Фил взял со стола замызганный граненый стакан и чашку, черную от заварки, сходил во двор к рукомойнику и тщательно вымыл посуду. Заходя в дом, случайно задел кроссовкой одну из бутылок, строем стоявших в сенях и занимавших весь угол. Бутылка с характерным грохотком покатилась к двери. Фил нагнулся, неаккуратно взяв стакан и чашку в одну руку, и поднял бутылку, чтобы вернуть ее к собратьям. Взгляд задержался на этикетке — зеленой с надписью «Московская». Но удивило не это. Внизу шло мелкими золотыми буквами — СССР, а на обратной стороне этикетки стояла дата выработки — ноябрь 1972 года. У старого хрыча запас, что ли, с советских времен? Схоронен где-то, туда он и ходит. Но почему «рано иттить»? Потому что его клад на видном месте? Но на видных местах подобного рода клады не устраивают. Странно… И вдруг в памяти всплыло: «Вот помню, в семьдесят втором я в армию тогда уходил…». Так сколько же старому Прокопу лет, если в семьдесят втором он уходил в армию?!.

Выпили по первой. Фил плеснул помаленьку, берег старика для беседы. К ананасам и лимону пастух отнесся с недоверием, только взглянул на деликатесы, отломил кусок колбасы и стал старательно жевать.

— Жестковата колбаска, — пожаловался он, — а зубы уже того… Но ничё, как-нибудь осилю.

— А вы, Прокоп Андреевич, ананасик, — предложил Фил.

— Сам ты ананасик, — обиделся старик.

— Да я вот что имею в виду, — Фил зацепил двузубым лезвием складного универсального ножика нежно-желтый кругляш.

— А, — понял старик, — это…

— Это ананас. Вкусная штучка, между прочим. К коньяку — самое то!

— Не-а, — помотал седой головой Прокоп Андреевич. — Не в коня корм. Я уж лучше колбасу помусолю. Давненько колбасы не едал.

Фил налил еще по чуть-чуть. Спросил осторожно:

— А вы какого года рождения, Прокоп Андреевич? Говорили, что в семьдесят втором в армию уходили. На срочную?

Старик кивнул.

— Я с пятьдесят четвертого. А в армию аккурат в семьдесят втором и уходил. Как положено, восемнадцать сполнилось и пошел служить.

— Так вам сейчас… — Фил быстро подсчитал в уме возраст Прокопа Андреевича и сам себе не поверил, — …пятьдесят четыре года всего?

И подумал: «А выглядит на все восемьдесят».

— Чё значит — всего? — удивился пастух и добавил гордо: — Не юноша уже! Пятьдесят четыре — это возраст сурьезный. А чё?

Фил замялся.

— Выглядите вы… немного старше своих лет.

Пастух поскреб седую щетину на шее и скосил взгляд на мутное от пыли и копоти стекло оконца, словно хотел увидеть там свое отражение. Пожал плечами:

— В Прасковьине все тут мои одногодки считай. Тут все так… выглядят. Те, кто старше был, поумирали уж давно… А тебе, паря, сколько годков?

— Двадцать семь, — ответил Фил, и ему почему-то стало стыдно за себя — за высокий рост, широкие плечи, румянец во все щеки, темно-русую копну волос без единого седого волоска.

— Молодой… — сказал пастух, — но и не юноша уже.

Филиппу стало еще стыднее. Двадцать семь. Не юноша, прав Прокоп Андреевич. А в Центре все «тычат» и по-свойски зовут Филом. Двадцать семь, а все — молодой сотрудник. Потому и послали не с серьезным заданием, а слухи отфильтровать.

— Баба есть?

— Что? — не понял Фил.

— Женатый, спрашиваю. Али холостой?

Фил вздохнул. Не хотел вспоминать, напомнили.

— В разводе.

— Ага, — сказал Прокоп Андреевич и осуждающе добавил: — Моду взяли теперь — чуть чего сразу разводиться… А я свою схоронил.

— Сочувствую. — Фил действительно сочувствовал Прокопу Андреевичу, его седой дырявой неопрятности, неухоженности дома.

— Да ладно, чё там. Давненько это было. Десять лет уж. Животом она маялась, от живота и померла.

Помолчали.

— А давайте, Прокоп Андреевич за ваше здоровье выпьем, — предложил Фил, разливая коньяк.

— На хрен кому мое здоровье сдалось, — не спрашивая, утверждая, грустно произнес пастух, но стакан взял.

Чокнулись, выпили. Фил отметил, что пятидесятичетырехлетнего «старца» слегка потягивает в сон, и решил, пока не поздно, перейти к главной теме:

— Так вы заходили в Дверь, Прокоп Андреевич?

Пастух кивнул.

— Расскажите?

Старик бросил на уфолога испытующий взгляд, изрядно затуманенный алкоголем:

— А нечего рассказывать. Нет там ничё интересного.

— И все-таки…

Прокоп Андреевич снова посмотрел на Фила, махнул рукой:

— Давай-ка парень, налей еще. Да побольше. А то наливаешь как ребенкам. Как звать-то тебя?

— Филиппом.

— Филипп, — повторил пастух. — Филька значится. — (Фил не обиделся на «Фильку», «Филька» ничуть не обиднее, чем «Фил») — Давай Филька, жахнем по-взрослому.

Чокаться Прокоп Андреевич не стал. Выпил полстакана и, зажевав кусочком галеты, приступил к рассказу.

— Когда к Двери этой самой подходишь, страшно сперва. Постоишь малость, отпускает. Наоборот — даже тянет туда, внутрь. Не так, чтобы с большим хотением, а через силу что ли. Я когда первый раз Дверь увидел, убежать сразу возжелал, сгинуть, куда глаза глядят. И убежал. Но недалеко, даже до края поля не дошел. Вернулся. Постоял, постоял… Не решился все же. Ушел. Не хотел уходить, но ушел. На следующий вечер снова к Двери приперся. Тоже, как-то не по себе было. А потом вдруг как потянуло! Боюсь, но иду, а сам думаю — врезать бы сейчас стакан водяры, не так страшно помирать будет. И впрямь думал — на смерть иду. Подхожу к ней, окаянной, — открыта дверь, но не видно ничё — туман белесый. Решился и шагнул внутрь. Не решался даже, нога сама ступила.

Прокоп Андреевич сухо сглотнул, его рука потянулась к стакану. Фил налил немного, пастух выпил.

— И что вы там увидели?

— Стол стоит, накрытый белой скатертью. Посередь стола — бутылка водки и стакан. Я к столу. Подумал еще — отрава, но взял да выпил. Дурень старый! Водку увидел и забыл обо всем. Себя забыл… — Прокоп Андреевич немного помолчал. — …Как выпил, отлегло. Совсем не страшно ничё. Огляделся — в белой палате я. Все бело. Стены белые — до потолка. И потолок белый, а напротив входа стены нету, там туман. Но он вдруг рассеиваться стал, туман этот. Я думал сейчас болота увижу, а там — поля заливные. Должно быть болото, а там поля. А на полях мое стадо пасется. Я кинулся туда, да только лоб расшиб. Стою и как через стекло на коровок смотрю. Они мукают, тоже на меня смотрят. Буренку узнал, Зорьку, Чернушку. Все мои коровки. Бычара Борька тут же. При них, при коровках. Овечки. Жеребец мой вороной, Абрек… Смотрят на меня, зовут. Мычат, ржут, блеют. Соскучились по мне видать, родненькие мои… А я не могу к ним. — Прокоп Андреевич опять замолчал.

— И что дальше было? — Фил и верил и не верил старику. Не верил, потому что пастух был уже изрядно пьян и мог просто-напросто сочинять сказку. Но в эту сказку хотелось верить. «А может, и я уже пьян», — подумал уфолог.

— Ничё хорошего. Стекло мутнеть начало и в туман превратилось. Только через этот туман дороги не было. И коровок моих не видать и не слыхать стало. Я взял со стола недопитую бутылку и домой пошел. Допил ее дома и проплакал всю ночь, стадо свое вспоминал. Следующий вечер снова пошел. Только коровок своих даже не увидел. Белая комната, посередь комнаты — стол с белой скатертью, посередь стола — бутылка. Больше ничё… Каждый вечер в Дверь эту захожу, водку забираю и домой шлепаю… Я так думаю, если бы я водку ту не выпил, смог бы дальше пройти. Может новую жизнь бы начал. Не пустили меня в новую жизнь!

— Кто не пустил? — глупо спросил Фил.

Прокоп Андреевич поднял на уфолога пьяные глаза и ответил. Нет, не ответил, спросил:

— Бог? — и утвердительно: — Бог, кто же еще? Просрал я, Филька… — Прокоп Андреевич всхлипнул, — просрал я свое счастье. Жизнь свою просрал с этой водкой проклятущей! Вот чё. Если бы сразу дальше пошел… Если бы…

Он еще что-то бормотал, но совсем невнятно.

Вскоре старик уснул и Фил отнес его на кровать. Выходя из дома пастуха, он рассмотрел армию бутылок. Все они были из-под «Московской». Если рассказ Прокопа Андреевича не пьяный бред, то ходит он к Двери уже давно и регулярно. Один вечер — одна бутылка.

Лежа на свалявшемся комковатом матрасе в маленькой комнатке, отгороженной от горницы цветастой занавеской, Фил размышлял.

Годы… Если верить пастуху, Татьяне Никифоровне, хозяйке, пятьдесят с небольшим.

Фил рассчитался с доброй женщиной продуктами — выложил на стол четыре банки консервов (две рыбных, две тушенки), галеты и каральку колбасы. Татьяна Никифоровна стала отказываться, но не очень активно, а Фил был настойчив. Он видел, что старушка (да какая она старушка!) не прочь отведать «фабричного».

«Итак, — думал уфолог, — факт появления Двери в Прасковьино можно считать установленным. Можно будет считать установленным, — поправил он себя, — после того, как лично ее увижу. После того, как сам схожу на дальний выпас и убедюсь… убежусь… смогу убедиться. Только схожу и посмотрю. Заходить не буду. — Фил посмотрел на часы — до запланированного похода оставалось не более восьми часов. — Потом пообщаюсь с двумя другими очевидцами. А что нового я у них узнаю?.. Может, позвонить в Центр? Рано. Вот схожу, убедюсь (тьфу, блин!) увижу Дверь, тогда и позвоню… — Вздремнуть что ли?».

Выпитый чуть ли не с самого утра коньяк действовал, но слабо. Рассказ Прокопа Андреевича выталкивал из сна. Интересно, то, что увидел пастух в комнате за Дверью и через «стекло» — это индивидуально, или там нет ничего другого, только водка и недоступные коровки с жеребенками?

«Так, Филька! — сказал сам себе Фил, — тебя в Центре учили мыслить логически? Продемонстрируй. Что мы имеем? Мы имеем Дверь. За Дверью что? За Дверью комната со столом, покрытым скатертью. На столе бутылка „Московской“ водки и стакан. „Московская“, изготовленная и разлитая в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году, в том самом году, когда Прокоп Андреевич призывался на службу в Советскую армию. Может быть, именно тогда он впервые попробовал водку. Может быть… Как там за Дверью все это оказалось — неважно. Пока не важно, для первого этапа рассуждений. А что важно? Важно — почему. Нет другого ответа, кроме того, что водка появилась там потому, что Прокоп Андреевич о ней подумал. Его мысль была прочитана, и желание удовлетворено. Кем? Тоже пока неважно. Главное — желание пастуха было удовлетворено. „Выпить“ было первым желанием пастуха, возможно, машинальным, каким-то привычным, не самым главным. А дальше?.. Ему показали картинку, и эта картинка была отражением его главного желания!»

Уфологу вспомнились слова Прокопа Андреевича: «Просрал я, Филька свое счастье. Жизнь свою просрал с этой водкой проклятущей!.. Если бы сразу дальше пошел…».

«Пастух выпил водки и его не пустили дальше! Вот в чем дело! Комната за дверью — шлюз. В ней осуществляется проверка человека на готовность к новой жизни, к жизни в его мечте».

Фил встал и заходил по комнате.

«Водка — искушение. Там в комнате может находиться что угодно, не только водка. Для кого-то деньги, для кого-то контрольный пакет акций Газпрома, для кого-то ордер на квартиру. Но что-то материальное, не духовное, не главное. Подарок, компенсация за утраченные иллюзии. А там, за этой комнатой — отображение мечты или сама мечта? И надо только сделать выбор: остаться в реальном мире с водкой, деньгами, контрольным пакетом и ордером на квартиру или шагнуть в мечту. Старик сделал неправильный выбор и потерял надежду на свою мечту».

Фил закурил, машинально отметив, что у него осталось только две сигареты. Совершенно забыл о них. О том, что в деревне может не оказаться магазина — даже мысли не держал. Как это — в населенном пункте более или менее центральной области России в двадцать первом веке и нет магазина?..

Ну и черт с ними с сигаретами! Сегодня вечером он сходит на дальний выпас, убедится, что Дверь есть и сразу же позвонит в Центр. К утру прибудут коллеги, которые помимо оборудования привезут и сигареты.

Фил заколебался:

«А стоит ли звонить в Центр? Может, самому?..».

Сигарета истлела до фильтра, пальцам стало горячо.

Дверь оказалась именно такой, какой ее описывали жители Просковьино. Ярко-белая, оконтуренная огненной полосой. Огонь был холодным и мерцающим. Впрочем, на огонь это не было похоже — скорее, на радугу. Но в этой радуге было не семь условных цветов, а только два — красный переходил в малиновый.

— Значит, факт существования Двери можно считать установленным, — вслух негромко сказал Фил. — Можно с чистой совестью рапортовать в Центр.

Но звонить и рапортовать никому не стал, усмехнулся. Он даже не взял с собой мобильник, отключил его и оставил в доме Татьяны Никифоровны. Еще там решил, что никуда звонить не будет. Пока…

Фил присел в траву и замер, прислушиваясь к окружающим звукам и тому, что происходило внутри него самого. С полей не доносилось ни звука. А внутри… Филу не было страшно, ему было тревожно. Словно он что-то не успел сделать. Что-то сказать или что-то додумать.

А ведь он крепко думал, коротая день в доме Татьяны Никифоровны, и ничего не мог придумать. Как ребенок перебирал в уме желания, надеясь, что хоть одно из них да сбудется. Пытался не думать о низменном, решительно выкинув из головы мысли о деньгах, квартире в Москве, о возможном повышении по службе. Пробовал думать о глобальном и высоком: «Пусть Россия будет богатой, пусть не будет войн, пусть все и у всех будет хорошо. Пусть…»

Все эти мысли были какими-то размазанными, и их было слишком много. Он не мог отыскать среди них одну — самую главную. А именно она была нужна. И еще. Фил не был уверен, что все эти мысли являются его истинными желаниями, именно его желаниями, принадлежащими лично ему. Почему-то казалось, что только личное желание может превратиться из мечты в реальность.

Хочет ли он, чтобы Россия была сильной и богатой? Конечно, хочет, но этого хотят все россияне. Хочет ли он, чтобы не было войн? Конечно. Но этого хотят все нормальные люди Земли. Хочет ли он, чтобы у всех все было хорошо? Конечно, хочет. Этого хочет каждый. И все-таки этого не случается. Каждый счастлив и несчастен по-своему, и в праве ли он, Филипп, решать за всех и за каждого?

В мире идут войны, и наверняка не только в нашем мире. Если в других галактиках есть жизнь, то и там разумные существа убивают себе подобных, в рукопашную и оружием массового поражения гробят. Разве возможно изменить то, что не может быть изменено? И под силу ли это Филу? Даже с помощью инопланетян. Инопланетян?.. Создателей, наблюдателей, экспериментаторов, собратьев наших параллельных или перпендикулярных — какая разница? Прокоп Андреевич сказал: «Бога…» А что касается России, так она медленно, но верно поднимается с колен. Процесс, как говорится, идет. Требуется ли вмешательство Фила? Правда, существуют еще такие деревни, как Прасковьино, в которых даже магазина нет, но и в них скоро жизнь проснется…

Он ничего не смог придумать. Чем больше думал, тем больше возникало вопросов.

«Если бы Ольга была со мной, — мечтательно подумал Филипп, — мы бы вместе… Нет, не надо об этом! Заставил себя забыть, так перестань вспоминать. Ничего нельзя изменить. Что не нужно было говорить, то сказано, а слова, которые были нужны почему-то ни я, ни она не сказали друг другу. А теперь Ольга далеко. Может быть, у нее кто-то другой…».

Неожиданно из Двери вышел Прокоп Андреевич, в его руке поблескивала ртутью бутылка водки. Прокоп Андреевич держал ее за горлышко, как гранату. Он шел, глядя себе под ноги, и что-то бормотал. Отойдя метров на десять, вдруг остановился, постоял несколько мгновений, развернулся к Двери и с криком: «А пропади ты пропадом!», швырнул бутылку в белый прямоугольник. Попал. Бутылка не разбилась — Фил не услышал звона, — просто исчезла в открытой Двери. Когда Прокоп Андреевич, ничего не замечая вокруг, проходил мимо сидящего на траве уфолога, сказал отчетливо и громко, словно для Фила:

— Пойду и сдохну тверезым.

Фил смотрел вслед пастуху, пока тот не скрылся из виду. А потом встал и пошел к Двери. Ему говорили в Центре: «Сам никуда не лезь», а он полез. Он уже не мог не войти в эту Дверь, его тянуло туда. Он шел к Двери и думал: «Только бы не просрать…». И еще он снова пытался вспомнить: что он недосказал, недоделал, недодумал? Лично он.

Не было мыслей, только страшно хотелось курить. Так сильно, что за одну затяжку уфолог отдал бы свой месячный оклад.

«А-а, — махнул он рукой, — если эти… как их?., создатели, инопланетяне-экспериментаторы действительно умеют читать мысли человеческие, пусть сами разберутся, пусть увидят, что для меня главное, а что нет».

Перед тем, как зайти в Дверь, Фил посмотрел на часы — девять тридцать шесть.

Посредине комнаты стоял стол. Но не покрытый белой скатертью, как в рассказе пастуха несуществующего стада, а обычный, офисный — столешница из ламината. На столе лежал блок сигарет «Кент» и овальная фирменная зажигалка.

— Ага, ребята, искушаете? — весело спросил Фил у дымчатой пустоты и вдруг понял, что курить он совершенно не хочет. — Курение вредит здоровью! — громко сказал и подумал: «Мелковаты, ребята! Сигаретами купить хотели. Они бы еще стеклянные бусы предложили! Как папуасу. Впрочем, я для них папуас и есть…»

Дальняя стена представляла собой дымовую штору. Была, не была, сказал себе Фил и, выставив руки вперед, пошел через дым…

Ольга стояла у окна и смотрела в туман вечерних сумерек. Она напряженно молчала, как всегда, когда сказано все, и больше вроде бы добавить нечего, но… Собранный чемодан стоял у порога в прихожей, из комнаты его было видно.

— Передумывать, конечно, ты не собираешься? — раздраженно спросил Филипп, наперед зная Ольгин ответ, вернее, что ответа не будет. И тут же подумал: «Что я говорю? Почему я так говорю? Ведь другие слова нужны и тон другой…».

Ольга не ответила, она смотрела в окно, ожидая такси. Вдруг резко повернулась.

— Филя…

Ольга звала его Филей. Она одна называла его так. Это у нее получалось ласково. А Прокоп Андреевич назвал Филькой. И это не было для Филиппа обидно…

Стоп! Какой Прокоп Андреевич? Филиппу показалось, что у него началось раздвоение личности. Или дежа-вю. Что-то с ним произошло недавно. Или давно? Или должно произойти?..

— Филя, давай не будем начинать все снова. — У Ольги в глазах стояли слезы, они пытались спрятаться в густых ресницах, но Филипп их все равно увидел. Ему казалось, что это было с ним уже, этот разговор, этот чемодан в прихожей у двери. Но тогда в глазах Ольги не было слез, ее глаза были сухими. А может быть, в тот, другой раз он их не заметил? А был ли тот другой раз?..

— Оля… — Филипп подошел к ней и обнял за плечи, — а давай будем…

— Что?

— Будем начинать все снова. Давай начнем все сначала. Просто возьмем и начнем. Словно не было ничего плохого. Нет — лучше, словно вообще ничего не было. Словно только сегодня мы с тобой познакомились…

— Зачем?

— А затем, что мы… Я люблю тебя, Оля.

— Вот как?

— Не веришь? Это правда, я люблю тебя. И я буду любить тебя всегда. Я смог это понять, любимая! Мы так давно не виделись, я думал все это время…

Ольга непонимающе смотрела на Филиппа.

— Ты уже месяц не выезжаешь в свои командировки. Мы каждый день видим друг друга. Почему ты говоришь, что мы долго не виделись? Ты сошел с ума?

— Да, я сошел с ума. Я не хочу, чтобы ты уходила, не хочу тебя терять. Останься…

Зазвонил телефон.

— Это такси приехало, — сказала Ольга.

— Останься!

Она нерешительно сняла трубку. Филипп мягко взял ее из Ольгиной руки и снова попросил:

— Останься.

Слезы прорвались сквозь ресницы и потекли по ее щекам.

— Алло! — раздраженный голос в трубке. — Такси вызывали? Я под окнами. Серебристая хонда, номер…

Филипп внимательно посмотрел на жену и ответил таксисту:

— Вызов отменяется.

— Что значит — отменяется?!

— А то и значит: никуда не едем.

— Заплатить придется за ложный вызов.

— Заплачу. Сейчас спущусь и заплачу. — Филипп положил трубку на базу и выскочил в прихожую. Но прежде, чем открыть дверь, он схватил чемодан и принес его в комнату. На Ольгином лице читалась плохо скрываемая радость.

— Распаковывай все, — сказал он. — Я вернусь, помогу тебе. — И вышел из квартиры.

Фил стоял у Двери. Часы показывали девять тридцать шесть.

Что это?! Что это было? И было ли?.. Может, он вообще не заходил в Дверь? Ему все привиделось?..

Фил попятился от Двери.

Привиделось. Померещилось! Они показали ему возможный вариант развития событий. И только! Как пастуху Прокопу Андреевичу показали его коровок, бычков, «жеребенков». Показали, поиздевались, понаблюдали. А все вокруг осталось неизменным?..

Сволочи! Какие же они сволочи!

Фил отвернулся от Двери и зашагал через поля в деревню. Зайдя в свое временное пристанище, он нашел мобильник и включил его, намереваясь позвонить в Центр. Время позднее, но начальство наверняка еще на работе. А если уже ушли, он позвонит шефу домой.

Едва оператор произвел поиск сети, в тот же миг телефон запиликал. Фил не поверил своим глазам — на дисплее высветилась надпись «Дом». Он же сам удалил эту запись, когда Ольга ушла от него! Зачем звонить домой, если дома никого?

— Филя!

«Ольга?! Неужели?..»

— Филя, ты что — телефон отключал?

— Да я тут… в общем, занят был немного… — запинаясь, пробормотал Филипп.

— А я тебе весь вечер названиваю. Ты меня слушаешь?

— Да.

— Слушай внимательно.

— Внимательно слушаю, любимая.

— В общем, так. Сегодня была в консультации. Мои предположения оказались правильными!

— ?!..

— Ты что, не рад?

— Рад… Ты только расскажи толком, что за предположения?

— Ты там что, в своем Прасковьино, совсем заработался?

«Ольга знает о моей командировке в Прасковьино?!..»

— Да, тут понимаешь… Тут такое! Я не в себе немного. Так что за предположения?

— Ты точно не в себе, — сказала Ольга и, наверное, утвердительно покивала головой и скорчила гримаску. Филиппу не надо было этого видеть, он знал, что так и есть. — Поясняю для сошедшего с ума уфолога, — продолжила она, — все подтвердилось. Примерно через восемь месяцев ты станешь папой.

— Я?!

— Нет, сосед. Прекращай придуриваться, Филя. Или ты не рад?

— Я?!..

— И перестань якать все время.

— Оля! Олюшка!.. Я так рад! Ты себе не представляешь как я рад! Я сейчас все бросаю к чертовой бабушке и еду домой.

— Ну, вот так-то сразу все бросать не надо. Тем более, к чертовой бабушке. Я же понимаю, работа есть работа. Даже такая, как у тебя. И к своей юбке, по-моему, я тебя не приклеивала.

— Я сам приклеился. К тому же, у нас скоро маленький будет!

— Маленький будет еще не скоро, через восемь месяцев. Так что спокойно работай, а когда все дела закончишь, приезжай. Я тебя жду.

— Оля!

— Что?

— Ты меня любишь?

— Ни капельки. — Это был ее обычный ответ. Он означал: «Люблю. И еще как!»

— Я тебя тоже! Ни капельки…

«Значит, все случилось, — думал Филипп, идя к дому пастуха Прокопа Андреевича, — значит это не видение, не сказка! Все наяву! Они дают людям счастье!».

Старик сидел на завалинке, трезвый и грустный.

— Прокоп Андреевич!

— А, это ты, Филька, — узнал пастух. — Чё тебе?

— Прокоп Андреевич, как вы думаете, Дверь еще там?

— А куда ей деться? — зло сказал пастух. — Там. До полночи светиться будет.

— Пошли.

— Куда?

— Пошли, пошли! По дороге расскажу. — Фил схватил старика под руку и чуть не силой потащил со двора. — Понимаете, Прокоп Андреевич, все, что вы мне рассказали, правда!

— Про чё?

— Про Дверь.

— Я и сам знаю, что правда.

— Понимаете, они дают людям то, что является их главной мечтой.

— Мне они водку дают. Водка — моя главная мечта?

— Водка — искушение. То, о чем вы подумали непосредственно перед Дверью. Мне они тоже предложили… Ну, не важно, что они предложили. А я отказался! И вы, Прокоп Андреевич, от водки отказались. Вы ее в Дверь швырнули, я видел.

— Следил что ли за мной?

— Не следил. Просто, случайно рядом оказался. А вы не заметили.

— Ну и чё?

— Я думаю, что если вы теперь туда войдете, они дадут вам то, о чем вы действительно мечтаете.

— Да кто они-то? Прокоп Андреевич резко остановился. — Инопланетяне что ли?

— Это неважно. Инопланетяне или кто-то другой.

— Может, Бог?

— Может, Бог, — согласился Филипп.

Светящийся прямоугольник Двери был виден издалека. Дверь приглашала любого желающего зайти внутрь.

— Вместе пойдем? — спросил пастух.

Филипп покачал головой:

— Мне кажется, что вы должны идти один. Ведь это ваша мечта.

— Боязно как-то, — передернул худыми плечами Прокоп Андреевич.

— Идите.

— А может, они того… обиделись, что я ихнее угощение… им обратно зафинтилил?

— Вряд ли, — покачал головой Филипп. — Они разумные, они все понимают правильно. Они понимают наши чувства. — И добавил мысленно: «Даже те, которые пытаемся скрыть от самих себя».

Прокоп Андреевич посмотрел на Дверь, оглянулся на потонувшую в сумраке деревню, сказал задумчиво:

— Пойду, однако.

И медленно, с опаской, пошел по направлению к светящемуся прямоугольнику.

— Прокоп Андреевич! — окликнул его Филипп.

— Чё?

— А у меня скоро сын родится.

— Сын — это хорошо, — кивнул пастух. — Сын — это продление рода.

— Или дочь…

— Дочь тоже хорошо. Дочь еще лучше. Дочь — это продление рода человеческого…

ИСТОРИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Алекс Бор

ОСТРОВ СВОБОДЫ

1.

Не успел Фидель провалиться в спасительный сон, как в глубокую пропасть, его тут же разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь. Что-то в последнее время его нестерпимо терзала бессонница, не давая сосредоточиться на дневных делах! Переход из сна к пробуждению был очень быстрым и неприятным, как если резко подняться с морского дна на поверхность, однако уже секунду спустя Фидель стоял на ногах, ощущая во рту неприятный металлический привкус. Сердце стучало неуверенно, с перебоями, а желудок вел себя так, словно кто-то тискал его сильно и грубо. В ушах туго натянутой струной звенела вечерняя тишина.

Фидель прислушался. Лоб прорезала глубокая морщина, глаза по-кошачьи прищурились. Сквозь неплотно прикрытые пластины жалюзи в комнату проникала сизая мгла, клубясь в углах лохматыми клочьями. Как в недавнем сне — цветном и причудливом, в котором окружающий мир обретал нереальные черты.

Настойчивый стук в дверь повторился, и тревожная морщина на челе Фиделя разгладилась: стучали условным сигналом. Два коротких удара и три длинных. Нетерпеливо, словно стучавший терялся в догадках, почему ему так долго не открывают.

Фидель медленно поднялся с жесткого топчана, на котором он уже больше месяца коротал ночи, набросил на озябшие плечи легкую льняную рубашку и на цыпочках, старясь ничем не выдать свое присутствие, подкрался к двери. Остановился у дверного косяка, чутко вслушиваясь.

За дверью шумно дышали, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Снова услышав тихое нервное постукивание, Фидель вздохнул с облегчением: действительно, условный сигнал.

— Кто там? — на всякий случай негромко спросил Фидель.

— Это я, — раздался приглушенный женский голос, и пока полусонный мозг Фиделя обрабатывал полученную информацию, быстрые руки уже торопливо сбрасывали тяжелую щеколду.

На пороге стояла Марта.

Она белозубо улыбалась Фиделю, от ее длинных золотистых волос, как всегда, приятно пахло морской свежестью. И сама Марта была какая-то легкая, воздушная. Словно явилась из недавнего сна, в котором окружающий мир был совсем другим — светлым и добрым. И Фиделю захотелось немедленно стиснуть Марту в объятиях и прильнуть к ее мягким губам, чтобы окончательно поверить, что он проснулся.

А еще лучше — увести Марту в свой сон…

— Привет, — пропела девушка грудным сопрано, подставляя теплые губы для поцелуя.

Какая она всегда догадливая!

— На, держи, — с трудом оторвавшись от Фиделя, Марта деловито протянула ему черную сумку, сшитую из грубой парусины.

Фидель покорно принял сумку. Она была очень тяжелой.

— У тебя там что, кирпичи? — угрюмо осведомился Фидель. Поставил сумку на пол и небрежно задвинул ее ногой под невысокий платяной шкаф, который удачно стоял слева от входной двери. За ним можно было спрятаться, если бы в комнату ворвались нежданные визитеры. Спрятаться за те несколько мгновений, которых очень часто не хватает на принятие решения.

Фидель очень надеялся, что их будет довольно, а дальше — как угодно богам.

— Листовки, — сухо бросила Марта.

Игриво оттолкнув Фиделя мягким, округлым плечиком цвета слоновой кости, девушка затворила дверь и уверенно прошла в комнату, призывно покачивая бедрами — скорее, по привычке, чем желая соблазнить. Сев на топчан, поверх смятой простыни, которую хозяин использовал вместо одеяла, откинулась на стену и эффектным движением закинула ногу на ногу. Ноги у Марты были невыносимо красивы, так что Фидель даже под угрозой расстрела не отвел бы от них восхищенного взгляда.

Заметив столь пристальное внимание, Марта многозначительно хмыкнула, затем открыла сумочку из крокодиловой кожи, порылась в ее бездонных — невзирая на скромные размеры — недрах, выудила оттуда небольшое круглое зеркальце и придирчиво рассмотрела свое отражение. Что-то ей, видимо, в самой себе не понравилось, хотя Фидель даже при всем желании не смог бы найти в ее внешности ни малейшего изъяна. Достав пудреницу, Марта слегка припорошила свой маленький курносый носик, покрытый золотистыми крапинками веснушек. В полумраке комнаты они не были заметны, но Фидель знал расположение каждой из них.

Девушка еще раз придирчиво осмотрела себя и, похоже, осталась довольна результатом, так как зеркальце и пудреница перекочевали обратно в сумочку, а Марта одарила Фиделя ослепительной улыбкой. Фидель снисходительно усмехнулся, — она как-то сказала ему, отвечая на незаданный вопрос: «Понимаешь, Фиделито, если меня убьют, я хочу и в гробу выглядеть достойно и привлекательно, чтобы моим палачам стало стыдно, что они убили такую сногсшибательную женщину!» Фидель понимал, что Марта лукавит: попади она за высокие стены цитадели Ла-Пунта, где располагалось гестапо, тамошние заплечных дел мастера постараются, чтобы их жертва улеглась в храмину с переломанными костями и синяками по всему телу. Впрочем, скорее всего, она не понадобится: очень часто несчастные жертвы Ла-Пунта находили свое последнее успокоение в синих водах гаванской бухты, и тризну по ним справляли зубастые акулы, которые в последнее время облюбовали прибрежные воды…

Но Марта была женщиной, причем очаровательной, которая мечтала о мирной жизни, и ее подчеркнуто дерзкая привлекательность была вызовом войне и оккупации.

— Тебя долго не было, — с упреком произнес Фидель, подходя к топчану и останавливаясь в шаге от девушки.

— Некогда было, — вздохнула Марта. — Сам понимаешь…

Фидель сел рядом, обнял. Марта доверчиво положила голову ему на плечо.

— А знаешь, мне только что приснился очень странный сон, — сказал он вдруг, хотя еще минуту назад не собирался этого делать. Ему снилась война, но она шла очень далеко от американского континента — в Европе, и там немцев били на всех фронтах, в особенности в России. Во сне Фидель видел себя таким же молодым, восемнадцатилетним, как и сейчас, но на Кубе не было никаких немцев, а сам Фидель учился Гаванском университете. Перед тем как пришла Марта, ему снилось, что он выступает на нелегальной марксистской студенческой сходке и клеймит американский империализм и диктатуру Батисты.

— Какой? — Марта подняла голову, и ее голубые, как бездонное небо, глаза выплеснули на Фиделя крутую волну тревоги. Было видно, что девушка чем-то серьезно озабочена.

— Странный сон… — пожал плечами Фидель. — Будто бы я тоже в подполье, но мы боремся с Батистой. А немцев на Кубе нет, и никогда не было. Их разбили в России, под Москвой и Сталинградом. Странный сон, правда?

Марта серьезно и, как показалось Фиделю, с легким сожалением посмотрела на него, нахмурив тонкие черные брови. Так обычно взрослый, умудренный жизненным опытом человек, смотрит на неразумного ребенка, одновременно завидуя и сочувствуя ему. Завидуя его детской беззаботности и сожалея о том, что настанет время, когда его детская душа огрубеет, и там не останется места для вольных фантазий.

Фидель заметил, что на блестящим от пота лбу Марты, в полутьме ночи казавшемся высеченным из мрамора, пролегла глубокая морщина. В прошлую встречу ее не было. Впрочем, она ничуть не портила милое личико девушки.

По лицу Марты снова пробежала серая, как вечернее облачко, тень, смахивая с губ улыбку.

— Хорошие тебе снятся сны, Фиделито… — тихо и грустно сказала она и провела нежной ладонью по его жестким волосам.

Сердце Фиделя заныло — он вспомнил мать и почувствовал себя маленьким ребенком, который ищет защиту у взрослого.

— А ты знаешь, — произнесла Марта, понизив голос, словно опасаясь, что ее может услышать еще кто-то, кроме Фиделя, — что Санчеса и его ребят схватило гестапо? Вчера их расстреляли…

— Я даже видел, как их вели на расстрел, — сквозь зубы угрюмо отозвался Фидель. Недавний поцелуй Марты уже почти истаял на его губах, оставив после себя сладкое послевкусие, но он понимал, что не сможет сейчас прильнуть к этому источнику, потому что завел не тот разговор, который следовало, и потому между ними сегодня уже ничего не сможет произойти, как бы им обоим этого ни хотелось… Сегодня они остаток быстрой тропической ночи проведут за серьезными разговорами о том, что их ждет в самом ближайшем будущем.

Фидель тяжело, отрывисто, вздохнул и отвел взгляд от колена Марты, округлого, словно вырезанного искусным резцом античного скульптора. Оно матово светилось в темноте маленькой комнатки, и Фидель не видел больше ничего более притягательного и прекрасного.

— Ты ходил к месту казни? — спросила Марта.

— Ходил, — кивнул Фидель. — А разве нельзя?

— Ты поступил опрометчиво, — строго сказала Марта. — А если бы тебя узнал кто-нибудь из ребят?

— Они были сильно избиты, — ответил Фидель, игнорируя вопрос Марты. Ему не понравилось, что она говорила покровительственно, словно имела право его поучать. — На них живого места не было, они едва шли…

Фидель откинулся назад, так, чтобы его плечо как бы случайно касалась плеча Марты, теплого и мягкого, и по его телу побежали горячие мурашки. Сегодня, как никогда раньше, он желал эту женщину.

И Марта, конечно же, поняла это. Ее легкая рука легла на колено Фиделя, и он напрягся в ожидании…

— Я тоже там была, невзирая на приказ Эрнесто…

— Я тебя там не видел, — признался Фидель.

— Значит, я хорошо замаскировалась, — улыбнулась Марта. — Я была близко-близко от места казни… Я даже видела глаза палачей. Знаешь, в их глазах не было ничего человеческого, только тупое, звериное желание убивать…

— Не надо, Марта, — ладонь Фиделя накрыла дрожащую руку Марты.

— После ареста Санчеса было арестовано еще несколько человек, — сказала девушка. — Я думаю, что Санчес не выдержал пыток и назвал почти всех, кого он знал. Удивительно, что он не указал на нас.

Фидель не нашел, что ответить. Он держал холодные пальцы Марты в своих ладонях, и ему страшно хотелось сделать так, чтобы девушка забыла про боль и страдания, и отправилась вместе с ним в далекий мир, существовавший только в его снах. Мир, где война с немцами бушует вдали от кубинских берегов. Мир, в котором не гибнут твои друзья, которым всего по семнадцать-восемнадцать лет, и они очень хотят жить, но без раздумий кладут свои юные жизни на алтарь свободы…

Марта повернулась к Фиделю, обвила его шею тонкими, но сильными руками, и, приблизив горячие губы к его пылавшему жаром уху, жадно прошептала:

— Я не хочу, чтобы тебя убили… не хочу…

Фидель плыл в сизом туманном мареве, ощущая сладкий, манящий запах свежей лаванды, и его сердце прыгало от переполнявшего его счастья.

Он понял, что сегодня Марта останется с ним. До утра…

…Господи, какая у нее мягкая, бархатистая кожа!..

2.

Марта-Анхелика Рохас выглядела гораздо моложе своих тридцати двух лет. Невысокая, но приятно сложенная, светловолосая и отчаянно голубоглазая, она мало походила на кубинку. Было в ее внешности что-то североамериканское. А может быть, даже античное. Наверное, такой была богиня любви Афродита…

…Марта пришла к Фиделю полгода назад, спустя три дня после той самой встречи с Эрнесто. Разговор с Эрнесто состоялся серьезный, и, прощаясь, тот настоятельно советовал Фиделю взвесить все как следует, прежде чем принимать решение, которое может не только изменить его жизнь, но и отнять ее. Но Фидель оставался непреклонен: его место — среди Сопротивления.

— У меня свои счеты с немцами, — решительно сказал он Эрнесто. — Во время вторжения я потерял отца и брата…

— Они погибли? — участливо спросил Эрнесто.

— Не знаю, — ответил Фидель, чувствуя, что к его глазам подступают слезы. — Мы вместе встречали Новый год, а потом Раулито пошел прогуляться с отцом. Как только они ушли, немцы начали бомбить Гавану. И я их больше не видел…

— Может быть, они не погибли?

— Не знаю, я ничего не знаю…

Весь ужас пережитого вновь обрушился на Фиделя, и он больше не стал сдерживать слез…

Прощаясь, Эрнесто крепко пожал Фиделю руку и сказал, что, скорее всего, они больше не встретятся, так как нужно соблюдать конспирацию. На недоуменный вопрос Фиделя, что же ему теперь делать, Эрнесто ответил, что пришлет человека, связного, через которого Фидель будет не только держать связь со штабом Молодежного Сопротивления имени Хосе Марти, но и получать задания.

Ожидание связного затянулось на три долгих дня, в течение которых Фидель не находил себе места. Он было подумал, что Эрнесто не поверил в его искренность, когда Фидель говорил, что у него к немцам свои счеты. Но неужели Эрнесто решил, что ему нельзя доверять? Фидель готов был бежать в Старую Гавану, в особняк на улицу Обиспо, где собирались подпольщики, чтобы убедить Эрнесто в неизменности своих стремлений.

Однако Фидель понимал, что если начнет искать Эрнесто, то подведет не только его, но и своих новых товарищей по борьбе. Он не должен поддаваться порывам, пусть и благородным. Ведь подпольная борьба — это не игра в бесстрашных героев Александра Дюма или Фенимора Купера, а реальная, наполненная настоящими, а не выдуманными опасностями жизнь.

Жизнь, которая может прерваться внезапно.

Так что Фиделю оставалось только одно — набраться терпения и ждать связного. Он старался не думать о том, что будет, если тот не придет. Это будет означать только одно — Эрнесто действительно не поверил Фиделю.

Через три дня связной наконец-то появился. Им оказалась Марта…

Девушка сразу приглянулась Фиделю. С дерзко вздернутым кверху веснушчатым носиком, вызывающе одетая в белую юбку выше колен, в ситцевую майку на бретельках, сквозь ткань которой притягательно просвечивали две черные капли сосков, она излучала бездну обаяния. От нее исходил какой-то неземной, чарующий свет, им лучились ее озорные голубые глаза, напоминая о прежней мирной жизни, когда можно было никого и ничего не бояться.

Было видно, что Марта сознательно противопоставляла себя серой обыденности оккупационных будней. Марта была такая легкая, воздушная, как девочка-подросток, и улыбалась так белозубо, так призывно, что Фидель забыл на время, что в Гаване и на всей Кубе хозяйничают немцы. «Если в подполье все девушки такие, — метеором пронеслась теплая мысль, — то я согласен всю жизнь оставаться подпольщиком…».

Марта, которая, конечно же, сразу заметила, какое впечатление произвела на молодого парня, передала Фиделю приказ Че — такой было подпольная кличка Эрнесто.

Че планировал провести дерзкую вылазку — закидать самодельными бомбами полицейский участок на Двадцать Третьей улице. Фидель же должен был в определенное время прогуливаться по вечернему Прадо, наблюдая за обстановкой. В случае опасности он был обязан подать условный сигнал: остановиться у витрины ресторана «Ла-Регла» и закурить сигару. Кому предназначался сигнал, Фидель не знал, но Марта уверила, что тот, кому он адресован, непременно увидит условный знак. Задание показалось Фиделю очень легким — он до дрожи в коленках боялся, что ему сразу же поручат задание подложить бомбу у входа в комендатуру или застрелить самого коменданта. Боялся — и в тоже время надеялся именно на это.

Впрочем, до условных сигналов дело так и не дошло. Зато Фидель провел чудесный вечер с Мартой, которая изъявила желание сопровождать его. Чему, конечно же, Фидель был несказанно рад, особенно тому, что произошло между ними в первую же ночь…

…За два часа до назначенного времени Фидель и Марта прогуливались по Прадо. Они не привлекли внимания немецких патрулей — до начала комендантского часа было еще далеко, и главная улица Гаваны, мало пострадавшая от бомбардировок, была заполнена горожанами. Кто-то, не спеша, мирно прогуливался по «кубинскому Бродвею», другие сидели в небольших кафе, расположенных прямо посреди тротуара. Призывно горели витрины небольших магазинчиков, приглашая покупателей обменять рейхсмарки на разные ненужные безделушки. Работали варьете и ресторанчики. Играли уличные музыканты. Ну а жрицы свободной любви стояли почти на каждом перекрестке. Такая вот иллюзия мирной жизни…

Молодые люди гуляли больше часа — они даже успели посидеть в небольшой кофейне и выпить по чашечке кофе.

Кофе оказался слишком горьким и несладким — сахар, как ни странно, с приходом немцев исчез из продажи. В ответ на справедливое возмущение Фиделя хозяин заведения — плюгавенький человечек лет сорока, плешивый, с бегающими маленькими, как у свиньи, глазками цвета застоявшейся болотной воды — лишь печально развел костлявыми руками и угрюмо обронил виноватым фальцетом:

— Так война ведь…

С этим было трудно не согласиться. Фидель и Марта благоразумно не стали развивать дальше скользкую тему — оба понимали, что хозяин кафе мог оказаться осведомителем гестапо.

Когда стрелки часов остановились на шести вечера, Марта неожиданно сказала:

— Ну все, можешь идти домой.

— А как же это… операция? — Фидель поднял на девушку глаза, в которых читалось сожаление вперемешку с недоумением.

— Отменяется, — сухо произнесла она.

— Откуда ты знаешь? — удивился Фидель.

— Знаю, — отрывисто бросила Марта.

И пока Фидель осознавал услышанное, она исчезла, словно растворилась в сгущавшихся сизых сумерках. Однако три часа спустя Марта пришла к нему домой и объяснила то, о чем Фидель смутно догадывался: подпольщики и не собирались громить полицейский участок, — сегодня, по крайней мере.

Просто Эрнесто решил проверить новичка, пронаблюдать за ним: не побежит ли тот в гестапо, не выдаст ли связника, через которого можно было бы выйти на штаб подполья.

Фидель ничуть не обиделся, понимая, что Че не хотел рисковать ни своей, ни жизнью своих товарищей. Наверняка, пока Фидель гулял под руку с Мартой по Прадо, пока они сидели в кофейне, за ним наблюдал десяток внимательных глаз.

Обиды он не испытывал, однако неприятный осадок остался. Но спустя полчаса ничего это уже не имело никакого значения, потому что Фидель и Марта снова были вместе. Как и вчера, в первый день их знакомства, когда они вдруг бросились в объятия друг друга. Как и накануне, она ушла от любимого лишь под утро, когда закончился комендантский час.

И Фидель, часто вспоминая их первую ночь, так и не мог вспомнить, кто же из них сделал первый шаг к близости. В памяти запечатлелись лишь несколько ярких, как огненная вспышка шаровой молнии над заливом, которую Фидель видел, когда ему было одиннадцать лет, мгновений, похожих на сказочный, волшебный сон.

…Марта, легко освободившись от одежды, жадно целует его сухие губы, исступленно касаясь его языка своим, острым и твердым, как осиное жало. Но если жало осы причиняет жгучую боль, то язычок Марты доставляет неземное блаженство. И Фидель, тяжело и отрывисто дыша, едва успевает отвечать на ее настойчивые поцелуи…

…Девушка, похожая на стремительную пантеру, гибкую и сильную, извивается, как змея, меняющая кожу, в его объятиях, не зная усталости, и не позволяя устать Фиделю…

…и вот их тела слились воедино, и кружатся в хороводе среди разноцветных звезд, и, кажется: еще немного — и ты поймешь не только сокровенный замысел Творца Миров, но и сам станешь этим Творцом, и тебе по силам будет создать новую Вселенную…

Фиделю шел восемнадцатый год, и он не был новичком в постельных утехах. Его первыми женщинами стали сверстницы, жившие по соседству. Рано созревшие под знойными лучами тропического солнца, они жаждали вкусить запретный плод еще в раннем отрочестве. С одной из таких смуглянок Фидель и потерял невинность в неполные четырнадцать лет. Кажется, ее звали Карменсита. А может быть, Аделина. Или Роза-Мария… разве их всех упомнишь! Но его первая женщина, несмотря на юность, прекрасно разбиралась в премудростях секса не только теоретически, а хорошо знала, что нужно делать, чтобы мужчина получил удовольствие. Особенно если новичок еще совсем ничего не умеет…

Еще помнил Фидель, что была она пышнотелой и полногрудой, и ее матово-смуглая кожа пылала жаром под его неуверенными прикосновениями.

Впрочем, Фидель оказался способным учеником, он все схватывал буквально на лету. Да и природа наделила парня не только высоким ростом, но и смазливой мордашкой, поэтому от девчонок отбоя не было, они так и липли к нему. Фиделю нравилось ловить томные девичьи взгляды, нравилось чувствовать себя первым парнем в Бирано — маленьком городишке в провинции Ориенте, на востоке острова, где он жил вместе с отцом в семейном поместье. Отец, будучи ревностным католиком, крайне отрицательно относился к амурным похождениям своего отпрыска и не раз устраивал ему выволочки, призывая на непутевую голову сына все небесные и земные кары. Фидель же, как водится, молча выслушивал родительские наставления, всем своим удрученным видом стараясь показать, что он немедленно станет на путь исправления. Но как только отец заканчивал читать нотации, Фидель убегал на свидание с очередной подружкой.

Кончилось тем, что отцу все это надоело, и он велел сыну немедленно собирать вещи и отправляться в Гавану — набираться ума-разума в закрытом католическом коллехио — так по-испански назывался колледж — для мальчиков.

Спорить с отцом порой было совсем не безопасно — в его жилах текла кровь горячих испанских идальго, так что если старший Кастро что-то решил, то так оно и должно быть, пусть даже мир перевернется, а день и ночь поменяются местами. Отец решил, что в Гаване Фидель глубже поймет смысл Священного Писания и станет жить по Заповедям Господним, одна из которых гласит: «Не прелюбодействуй!»

Однако отец так и не понял, что, отправив непутевого сына в Гавану, он тем самым отнюдь не наказал Фиделя, а наоборот — оказал ему неоценимую услугу, за которую тот обещал благодарить драгоценного родителя по гроб жизни. Ведь Бирано — городок небольшой, можно сказать, большая деревня, где жители либо знакомы друг с другом, либо являются близкими родственниками. А Гавана — столица, огромный мир, который и за год не постигнешь. А сколько по улицам и набережным Гаваны ходит красивых девушек! А сколько там тихих, укромных местечек, где можно уединиться с горячей, готовой на всё, чикитой…

Так что Фиделя ничуть не угнетало то обстоятельство, что он учился в католическом коллехио. И хотя порядки в этом учебном заведении излишней либеральностью не отличались, весьма напоминая казарменные, однако свободного времени у Фиделя оставалось много. И на чтение книг, которые с большой натяжкой можно было назвать богословскими трудами, и на веселые пирушки с новыми друзьями. А два раза б неделю, в субботу и воскресенье, учащихся и вовсе отпускали за монастырские стены, и Фидель тогда пускался во все тяжкие, умудряясь за вечер осчастливить своим вниманием не одну девицу.

Но когда в жизнь Фиделя вошла Марта, он понял, что был глупым мальчишкой, который лишь по малолетству считал себя крутым мачо. Марте было уже за тридцать, она была опытной женщиной, умелой любовницей, и, кроме того, умным, интересным собеседником. В ее жарких объятиях Фидель впервые почувствовал себя настоящим мужчиной, а долгие разговоры о жизни, которые они вели и до, и после, а порой и вместо «этого», помогали восемнадцатилетнему парню понять и себя, и окружающий мир. Только общаясь с Мартой, Фидель понял, что женщина — это не только бездушная машина для удовлетворения мужских желаний, но и личность со своим внутренним миром.

Фиделю уже не хотелось неумелого и однообразного «пиха» с рано созревшими «doncellas» — малолетними девицами, которые умеют только слюняво целоваться, с готовностью снимать исподнее и непристойно раздвигать ноги, оставаясь при этом холодными пальмовыми бревнами. И говорить с ними совершенно не о чем. Встретились, сделали всё по-быстрому — и разбежались в разные стороны, чтобы уже больше никогда не встречаться.

Свидания с Мартой заражали Фиделя энергией на несколько дней вперед. Он чувствовал себя готовым на любые подвиги. Ему казалось, что он может своротить горы… Однажды Фидель бросил гранату в машину с немецкими солдатами — прямо на людной улице, посреди бела дня, и сумел уйти от погони, затерявшись в развалинах Старой Гаваны. В другой раз, прогуливаясь по Центральному парку, Фидель столкнулся с белобрысым немецким солдатиком, совсем еще мальчишкой, который на ломаном испанском попросил у него прикурить. При этом он заискивающе улыбался, словно чувствовал себя виноватым, что явился на кубинскую землю незваным гостем. Фидель дал «прикурить» — разбил ребром ладони кадык. Это было спонтанное решение, в котором не был задействован разум, скорее импульс, но Фидель ни разу не пожалел о содеянном. Парнишка был немцем, а значит — врагом. А врагов нужно уничтожать любыми способами.

Фидель не знал, любил ли он Марту. Скорее всего, любил. Иначе как объяснить, что ему ничего не хотелось делать, когда долго ее не видел. Он мог целыми днями лежать на жестком топчане, разглядывая низкий потолок, забыв не только о еде и сне, но и о том, что его родина стонет под пятой оккупантов. В такие моменты внешний мир переставал существовать для Фиделя. Он думал только об одном: скорее бы пришла Марта. А иногда, так и не дождавшись любимой, Фидель, словно сомнамбула, выбирался из своего убежища и, влекомый не подчиняющейся разуму силой, шел в Центральный парк, где договаривался с дежурившими там путанами, и на несколько дней исчезал. Ему нравились такие многодневные загулы, однако после того, как приходил в себя и, ужаснувшись, убегал из притонов, оставив жрицам любви все наличные деньги, он чувствовал себя больным и разбитым. Чтобы восстановить силы, приходилось сутки пролежать без движения, без единой мысли, в прострации.

И только когда Марта приходила, Фидель возвращался к реальности, был снова готов жить и бороться.

Фидель знал, что он был не единственным мужчиной у Марты, и это порой сильно угнетало его.

Девушка работала в стриптиз-баре на Прадо. Танцевала для посетителей. Не только для немцев, но и для кубинцев, которые вынужденно смирились с их присутствием на острове, и жажда развлечений поборола прежние страхи перед захватчиками. Да и оккупационная комендатура всячески поощряла открытие увеселительных заведений.

Фидель догадывался, что Марта там не только танцевала.

— Ты спишь с другими мужчинами, — как-то упрекнул подругу Фидель, когда они лежали рядом после накрывшего их урагана страсти, касаясь друг друга горячими, потными телами и медленно приходя в себя.

Марта повернула к Фиделю смуглое лицо.

— Я люблю спать с мужчинами, — грудным голосом прошептала она на ухо Фиделю, обжигая его щеку горячим дыханием.

— Но ты спишь с гансанос[1], — хмуро произнес Фидель, чуть отстраняясь от Марты.

— А что делать? — грустно вздохнула Марта, доверчиво положив голову на покрытую жесткой растительностью грудь Фиделя. Легкие волны ее волос накрыли переносицу, и Фиделю страшно захотелось чихнуть. — Мне приходится спать с гансанос, — снова вздохнула она, но Фидель почувствовал томную наигранность в ее тихом, интимно звучавшем голосе. — Но из всех мужчин я предпочитаю кубинцев. А из всех кубинцев я отдаю предпочтение одному высокому парню с большими черными глазами…

Фидель ощутил на своем животе щекотное прикосновение ласковых пальчиков Марты. Она провела мягкими, как у котенка, подушечками по жесткой дорожке волос, которая начиналась у пупка, и уверенная ладошка Марты медленно поползла дальше, вниз…

— Мужчины болтливы, — говорила она, уже стоя в дверях. — Порою очень болтливы. Если их как следует завести, они после всего могут рассказать массу интересного… Учти это на будущее, мой Фиделито! — Марта нежно провела мягкой ладошкой по его небритой щеке.

Фидель грубо схватил девушку под острый локоток, больно сжал:

— Ты хочешь сказать, что спишь с гансанос ради свободы Кубы?

Марта незаметным движением освободила свой локоть из цепких пальцев Фиделя и спокойно произнесла, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь ровными жемчугами зубов:

— Я же сказала тебе, люблю спать с мужчинами…

И пока Фидель соображал, что ответить, Марта обвила руками его шею и страстно прильнула к его губам — так путник, идущий через знойную пустыню приникает к студеной родниковой воде, что течет через одинокий оазис среди желтых песков.

Поцелуй, как всегда, был обжигающим, как лучи тропического солнца, и нежным, как легкий бриз, прилетевший с моря, и у Фиделя не нашлось никаких слов для достойного ответа.

3.

Марта ушла от Фиделя в пятом часу утра, когда комендантский час еще не закончился, и был риск нарваться на немецкий патруль, но ей нужно было успеть навестить еще шестерых человек, о которых Фидель не знал ничего, даже их имен. Ему было известно только одно: эти люди также состоят в Молодежном сопротивлении имени Хосе Марти. Возможно, среди них были и мужчины, с которыми Марта спала, однако Фидель не посмел спрашивать об этом девушку. Захочет — когда-нибудь сама расскажет…

Фидель очень любил Марту и не хотел терять ее, а потому, скрепя сердце, смирился с ее непостоянством. Марта, чтобы исключить все недомолвки, которые могли бы повредить их отношениям, как-то сказала ему: «Я тебя очень люблю, ты для меня — первый среди всех, но ты никогда не будешь единственным».

…Сегодня Фидель и Марта не занимались любовью — просто лежали рядом, даже полностью не раздевшись, на узком и жестком топчане, лицом к лицу, касаясь друг друга знакомыми до мельчайших подробностей телами, и чувствовали себя счастливыми. То есть счастливым ощущал себя Фидель, потому что с ним рядом была любимая женщина. И в то же время его не покидало предчувствие, что он видит Марту в последний раз…

— Сегодня я не собиралась долго задерживаться у тебя, — прошептала Марта, проводя острым носиком по небритой щеке Фиделя. — Но не смогла просто так уйти…

Сквозь неплотно прикрытые ребристые жалюзи в комнату пробивались узкие клинки мягкого желтого света. Это хозяйничала луна, которая вступила в фазу полнолуния. Золотистый отсвет бесцеремонно накрыл точеное плечико Марты, и Фидель торопливо провел ладонью по бронзовой от загара коже девушки, словно хотел согнать непрошеного визитера. Но световое пятно и не собиралось покидать насиженного места. Плечо Марты было живым и теплым, и холодному лунному лучу, видимо, хотелось чуточку согреться.

— Ты жалеешь о чем-то? — тихо спросил Фидель.

Марта положила голову ему на плечо, и Фидель снова почувствовал сладкий запах лаванды — то пахли ее мягкие волосы.

— Наверное, я плохая подпольщица, раз не могу отказаться от некоторых слабостей, — задумчиво произнесла Марта. — Но я, в первую очередь, — женщина, а уж потом борец с гансанос. Мы все в первую очередь мужчины и женщины, а уж потом…

Марта криво усмехнулась, сморщив курносый носик, чуть приподнялась на локте. Полотняная накидка, служившая им одеялом, сползла с девушки, открывая взору Фиделя две маленькие аккуратные груди, как у девушки-подростка.

— Как ты думаешь, что с нами будет? — спросил Фидель.

— Ты же знаешь, что я… — начала было Марта, но вдруг осеклась. И посмотрела на Фиделя сверху вниз. В ее взгляде было ожидание, и Фидель медленно провел указательным пальцем по податливо мягкой, и в тоже время упругой выпуклости. И услышал частые толчки сердца, скрытого частоколом ребер. Фидель бережно накрыл ладонью маленький островерхий холмик, а другой рукой обнял женщину за плечи, привлекая к себе. Ему было приятно ощущать это невесомое, но вызывающее неистовое желание близости, прикосновение.

— Не надо, — тихо, но твердо сказала Марта, освобождаясь из его объятий. — Не сегодня…

Она встала с топчана, оставив Фиделя лежать одного. Лунные блики, прорываясь сквозь створки жалюзи, скакали по ее обнаженному телу, которое сейчас еще больше напоминало мраморную скульптуру. Фидель лежал на жестком топчане и смотрел на любимую женщину, на ее стройные, точеные ноги, на изящные тонкие руки, на невысокую грудь, на поджарый, как у волчицы, живот, на кудрявый треугольник мягких, как шелк волос внизу живота — и чувствовал, как в каждую клеточку его тела вползал необъяснимый страх, липкий, как кровь на мостовой. Фидель никак не мог понять, чего же он так боится, страх засел где-то в желудке, охватывая внутренности холодными щупальцами, парализуя не только ощущения, но мысли и чувства.

Марта медленно, словно о чем-то задумавшись, подошла к окну, у которого стоял колченогий стул, на гнутую спинку которого была наскоро брошена ее одежда. Натянула полосатую кофту, застегнула юбку. Порывисто обернулась к Фиделю — и его тело вновь пронзила быстрая волна ледяного холода. Он увидел, что в небесно-голубых глазах Марты сидит страх. Такой же, что терзал сердце и самого Фиделя.

— Знаешь, мне иногда кажется, что мы живем в призрачном мире, — хрипло произнесла Марта, тяжело падая на стул и нервно закуривая. — Что мир, окружающий нас — иллюзия. Декорации, построенные для съемок фильма или постановки какого-то бродвейского спектакля. А за декорациями, — она обвела перед собой зажатой в пальцах дымящей сигаретой, — скрывается пустота, потому что на самом деле ничего, кроме этих декораций, не существует. Как не существует и нас самих, потому что мы всего лишь придуманы кем-то…

— Я плохо понимаю тебя, Марта, — Фидель тоже встал с топчана, поспешно натянул брюки.

— Я не знаю, как это объяснить… — Марта крепко затянулась, затем выпустила в потолок сизую струйку дыма. — Понимаешь, иду я сегодня по Малекону, и вижу немецкий патруль. И у меня возникает какое-то странное чувство… словно кто-то, сидящий внутри меня, говорит мне, что этого не может быть. Не может быть потому, что на самом деле нет никакой оккупации, как нет и самой войны. То есть война, конечно же, есть, но она идет где-то очень далеко от нас, в Европе и в России, но не у нас…

— Ты просто устала, — Фидель подошел к девушке, положил ей руки на плечи. И почувствовал, как напряглась Марта. — Устала ходить по лезвию ножа.

— Да, я устала, — легко согласилась Марта. — Устала, Фиделито!..

Марта шумно выдохнула, и вверх снова взвилась струйка дыма.

— Мне нужно отдохнуть, но мне кажется, что отдых ждет меня только в могиле. Если она будет, эта могила. А то ведь мое тело могут просто сбросить в море, как кинули ребят из пятерки Санчеса. На корм акулам… — она горько усмехнулась.

— Откуда столько пессимизма, Марта? — Фидель попытался обнять женщину, но она выскользнула, как угорь, из его объятий. И, встав со стула, уткнулась лбом в оконные жалюзи.

— Мне кажется, сегодня многое должно решиться, — тихо сказала Марта. — Сегодня мы будем клеить листовки, и я не знаю, чем все это закончится…

Фидель знал, что в тяжелой парусиновой сумке, которую приволокла она, находились листовки с призывом Батисты подниматься на борьбу за свободу и независимость. По словам Марты, Че, который, как и многие молодые кубинцы, включая и самого Фиделя, недолюбливал сбежавшего во время немецкого вторжения диктатора, сначала категорически отказывался работать на Батисту. Однако, как рассказывала Марта, нашлись «очень влиятельные люди», которые прозрачно намекнули неистовому Эрнесто, что те, кто не согласится подчиняться их приказам, будут уничтожены как предатели кубинского народа. Но это еще не все: пройдет слух, что Че был тайным осведомителем гестапо. И его честное имя будет опорочено навсегда. Эрнесто, стиснув зубы, согласился, чтобы отныне Молодежное подполье имени Хосе Марти действовало исключительно под руководством батистовцев.

— Мне кажется, — после недолгого молчания продолжила Марта, — что наша борьба не имеет никакого смысла. Куба под немцами уже почти год, и если раньше обыватель настороженно относился к «новому порядку», то сейчас почти не осталось недовольных. Немцы особо не лютуют, как в самом начале, и обыватель перестал опасаться за свою жизнь. В Северо-Американских штатах идут тяжелые бои, но кубинцев это мало волнует — наоборот, обыватель искренне радуется тому, что немцы как следует всыпали спесивым янки. Для многих кубинцев Штаты — синоним прошлого рабства… Да, я думаю, что еще год-два — и Америка окажется под сапогом Гитлера. Если уж сталинская Россия, на которую так уповал Че, не выдержала вторжения, то и янки не смогут долго сопротивляться. Пока на Севере будет идти война, на Кубе наладится мирная жизнь, и все забудут ужасы первых недель оккупации. И в этой новой жизни не останется места подполью. Нет, я говорю не о том, что нас разгромят и уничтожат — хотя и это не исключено. Просто немцам удастся переманить на свою сторону обывателя, который будет сыт и уверен в завтрашнем дне, а потому смирится с тем, что Куба станет частью Третьего Рейха. А подполье… Подполье исчезнет само собой. Большинство из тех, кто пришел в Сопротивление, повинуясь романтическим устремлениям юной души, в один прекрасный день поймут, что жить можно и при немцах, не рискуя жизнью. Немцы не мешают обывателям наслаждаться мелкими радостями, как-то курение сигар, потягивание гаванского рома и занятия сексом. Выяснится, что оккупация не мешает обывателям работать и зарабатывать, не мешает веселиться и отдыхать. Не все, конечно, превратятся в подобных соглашателей… Вот Че никогда не смирится, это точно. Он — прирожденный революционер. Эрнесто ненавидит обывателя, для которого жизнь дороже свободы. И тот столь же искренне ненавидит Че. Вернее, не самого Че, потому что большинство обывателей ничего не знают о нем. Обыватели ненавидят таких людей, как Че, потому что Че мешает им быть обывателями. А обывателям не нравится, когда им мешают жить, как они хотят. И они сделают все, чтобы Эрнесто не было. Они выдадут его гестаповцам, или сами расправятся с ним. Че погибнет, так или иначе. А вот такие, как мы, для кого важнее все-таки спокойная жизнь, а не борьба, останутся. Мы выживем и в конце концов превратимся в примерных обывателей, которые не станут шарахаться при виде немецкого патруля, а спокойно пройдут мимо, а если их остановят, с готовностью предъявят документы, выданные в комендатуре…

Марта замолчала. Сигарета в ее руке давно уже погасла, девушка совсем забыла о ней.

— Напомню тебе: я потерял отца и брата, — играя желваками на побледневших щеках, проговорил Фидель. Он никак не мог понять, что произошло с Мартой, которая так же, как и он, ненавидела немцев. Очевидно, она действительно очень устала.

— Я знаю: это твоя боль…

— Поэтому я и не хочу, чтобы на Кубе хозяйничали гансанос! — крикнул Фидель, рубанув воздух ладонью.

— Немцы тоже люди, — с тихим вздохом заметила Марта. — И под ними живет уже половина мира. И не везде плохо живет…

— Ты не права, — горячо проговорил Фидель. — И сама это знаешь. Мы оба не хотим, чтобы на острове хозяйничали немцы!

Фидель сказал это твердо, поскольку ему очень не нравилось, что говорила Марта, хотя ее слова почему-то показались Фиделю убедительными, заронив в глубокие лунки его души зерна сомнения.

Но он не мог согласиться с Мартой! Он не имел права соглашаться с ней! Марта никого не потеряла во время вторжения, а он, Фидель, остался без отца и брата, без тех, кого очень любил. И он не имел морального права стать простым обывателем.

— Я тоже не хочу, — сказала Марта, — превратиться в обывателя.

— Тогда я не понимаю тебя…

Марта резко обернулась, и Фидель увидел ее усталые глаза.

В полумраке комнаты глаза девушки казались темными, как омуты. И в их глубине плескалась боль, которая не находила выхода.

— Думаешь, я сошла с ума? — слабым голосом произнесла Марта. В полутьме ее лицо выглядело неживым, словно у восковой куклы. — Или ты думаешь, что я сломалась, и решила уйти из борьбы? Нет, Фиделито, я просто разочаровалась в людях. Разочаровалась в кубинцах, которые смирились с оккупацией. Смирились настолько, что теперь сдают своих соотечественников гестаповцам. Ведь почему погиб Санчес и его ребята? Их выдали… Мне горько и обидно, до глубины души, что кубинцы, самый свободолюбивый и гордый народ Латинской Америки, молча согласились на роль людей третьего сорта. Честно говоря, я с трудом верю, что Куба породила Хосе Марти и Антонио Масео. Сомневаюсь, что пятьдесят лет назад кубинский народ, как один человек, поднялся на борьбу и выгнал испанских колонизаторов. Не верю, что кубинцы, не щадя жизней, боролись с янки, которые пришли на остров сразу после испанцев и попытались превратить нашу страну в свою вотчину.

— Янки сейчас труднее, чем нам, — осторожно заметил Фидель. — Они теперь по одну сторону баррикад с нами.

— Ирония судьбы! — горько усмехнулась Марта. — Ты ведь помнишь, как год назад, когда пришли немцы, мы ждали, что янки вот-вот начнут штурм Гаваны. Нас ужасали американские бомбардировки, когда были разрушены многие наши города, но все понимали, что такова цена будущей свободы. Цена освобождения Кубы от власти Гитлера… Мы и теперь с надеждой прислушиваемся к любым новостям с севера, с нетерпением ожидая, когда же янки соберутся с силами и погонят немцев от Вашингтона и Нью-Йорка. И мы боимся о том, что произойдет, если Америка будет окончательно сломлена…

Марта замолчала, словно переводя дух. Как сомнамбула, она пересекла узкое пространство комнаты, села на топчан, сцепив пальцы рук на коленях.

— Я очень устала, — тихо призналась Марта. — Извини, если наговорила тебе много лишнего. Но ты же меня не выдашь? — она попыталась улыбнуться, но вместо милой улыбки вышла кислая гримаса.

— Да что уж, — пожал плечами Фидель.

— Тогда до встречи, — она рывком поднялась с топчана и застыла, как-то по-особенному глядя на Фиделя, словно хотела что-то сказать ему, но почему-то никак не могла решиться.

— До встречи, — он медленно подошел к девушке, вопросительно посмотрев ей в глаза. И, видимо, нашел в их голубизне ответ на свой немой вопрос.

Фидель нежно обнял Марту и осторожно, словно опасаясь, что не совсем правильно понял молчаливый посыл, поцеловал в сухие губы. Марта ответила ему, и они минут пять целовались, забыв обо всех тревогах.

Но когда их губы обрели покой, к Фиделю вернулись его прежние страхи, и он вдруг снова подумал о том, что они видятся в последний раз, и этот поцелуй был прощальным.

— В следующий раз я останусь до утра, — пообещала Марта, но Фидель чувствовал, что она и сама не верит своим словам.

— Когда тебя ждать? — совершенно обыденно спросил он.

— Не знаю, — Марта все-таки смогла улыбнуться. — Когда получу новый приказ Че…

— А без приказа не придешь?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Эрнесто приказал соблюдать осторожность и без надобности не светиться.

— А как же листовки?

— Это не его инициатива, — быстро сказала Марта.

— А чья?

— Батистовцев. То есть Объединенного штаба сопротивления… Так это, кажется, сейчас называется.

— Объединенный штаб… — задумчиво проговорил Фидель. — Кого он объединяет?

— В принципе, все разрозненные подпольные группы.

— А много их, этих групп?

— Не знаю. Эрнесто считает, было около десятка. Но большинство выследило и уничтожило гестапо. Эрнесто опасается, что объединяться скоро будет не с кем. Кроме батистовцев, у которых больше возможностей, в том числе и финансовых.

— Мне кажется, объединение — это неплохо, — осторожно заметил Фидель.

— Не знаю, Фиделито, не знаю, — закрыв лицо руками, проговорила Марта. Фиделю показалось, что она, взрослая женщина, была готова разрыдаться, как ребенок. — Я ничего не знаю. И еще очень боюсь. За себя, за тебя, даже за Эрнесто. Я даже не знаю, когда я снова увижу тебя…

— Может, все-таки завтра? — Фидель вопросительно посмотрел на девушку.

Она окатила Фиделя нежным, но тревожным взглядом, и сказала:

— Не знаю. Все-таки нужно соблюдать осторожность…

— Понятно, — вздохнул Фидель. — Но ведь если ты придешь ко мне просто как женщина, разве гестапо что-нибудь заподозрит?

— Откуда мне знать, Фиделито? — Марта вымученно улыбнулась. — Просто мне кажется, что мы еще не скоро сможем быть просто мужчинами и женщинами… Так что буду ждать приказа Че.

— Надеюсь, ты его получишь очень скоро, — Фидель тоже попытался улыбнуться, однако губы не слушались, словно были чужими. — Кстати, как там Че? Где он сейчас?

— Не скажу, — сразу посуровела Марта, и Фидель понял, что сморозил глупость. Она ничего не сказала бы, даже если знала бы точный адрес Че. Но это к лучшему, ибо Фидель не был уверен, что если его возьмет гестапо, он сумеет выдержать пытки…

— Ты права, — коротко ответил он. И не удержался от вопроса, который интересовал его очень давно: — Ты спишь с Че?

— Какой же ты еще глупый, Фиделито! — засмеялась Марта, и легко упорхнула в глухую южную ночь.

Проводив Марту, Фидель вернулся в комнату, отворил скрипучие створки платяного шкафа и выудил из-под груды разного тряпья, большей частью оставшегося от предыдущих хозяев, портативный американский радиоприемник, найденный в руинах Старой Гаваны.

Приемник, если его как следует потрясти, работал вполне сносно.

Плюхнувшись на топчан, который еще хранил тепло тела Марты, Фидель, возбужденно крутнув черную ручку настройки, поймал Вашингтон. Как раз передавали военную сводку…

Немцы продолжали ракетный обстрел блокированного с суши и моря Лондона.

В Северной Африке танковый корпус генерала Роммеля вел бои в Гизе, на подступах к Каиру.

В России после тяжелых боев оставлен Староволжск — последняя преграда на пути к Москве, а на юге страны фельдмаршал Паулюс, несколько недель назад прорвавший Сталинградский фронт, вышел к побережью Каспия.

Японская палубная авиация совершила очередной рейд на Канберру и Сидней.

На Южно-американском театре военных действий без перемен — объединенный экспедиционный корпус Германии и Аргентины ведет позиционные бои на подступах к Рио-де-Жанейро.

В Боливии и Перу ширится партизанское движение против германо-аргентинских оккупантов.

Тихоокеанское и атлантическое побережья Северо-Американских штатов блокировано объединенными военно-морскими силами Германии, Японии и Аргентины. В полночь интенсивным бомбардировкам были подвергнуты Вашингтон, Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Противник вновь использовал ракеты большой разрушительной силы — «Фау-3». Среди мирного населения есть убитые и раненые. В Нью-Йорке несколько японских летчиков-камикадзе в очередной раз таранили небоскребы. На этот раз протаранили Эмпайр-Стейт-Билдинг, небоскреб рухнул, под обломками, погибли сотни людей.

На юге страны немецкие и японские войска остановлены на «линии Рузвельта»: Даллас — Литтл-Рок — Мемфис — Атланта — Шарлотт — Веллингтон. Идут тяжелые позиционные бои…

Фидель раздраженно выключил приемник, убрал его под топчан. Марта права: кажется, еще немного, и весь мир падет к ногам победителей. Как тут не разочароваться в жизни, не впасть в жуткую депрессию?

Тем более что про Кубу в новостях — ни полслова!

А о чем говорить, если Куба давно уже — с весны 1942 года — является глубоким немецким тылом?

И немцы превратили остров в неприступный бастион…

4.

Катастрофа января 1942 года случилась неожиданно, хотя северо-американская разведка неоднократно докладывала Рузвельту, что Гитлер вынашивает амбициозные планы по захвату Кубы. Тропический остров интересовал Германию в первую очередь как важный стратегический плацдарм, овладение которым открывало путь для переноса военных действий вглубь американского континента. Гитлер патологически ненавидел Советы, но Северо-Американские штаты он ненавидел, возможно, еще больше — в первую очередь из-за того, что янки отличались независимым нравом. И теперь, когда почти вся Европа лежала у ног фюрера, когда сталинская Россия захлебывалась собственной кровью, не в силах противостоять железному натиску непобедимой немецкой армии, и мечты о мировом господстве начали обретать зримую плоть, Гитлеру нужна была Америка — и Северная, и Южная…

Гитлер знал, что Куба — это ключ к американскому континенту. Эту истину поняли еще испанские конкистадоры, и в 1511 году, спустя всего девятнадцать лет после того как Куба была открыта Колумбом, остров стал первой заокеанской территорией, на которой утвердилась власть испанской короны. Испанский авантюрист Диего Веласкес, завоевавший Кубу и провозгласивший себя губернатором острова, особо не церемонился — его конкистадоры истребили почти всех индейцев.

Именно Веласкес назвал Кубу «ключом к Америке», и его слова не расходились с делом. От берегов Кубы быстрые испанские галеоны устремлялись к берегам Мексики, Флориды и Южной Америки, и вскоре Веласкес докладывал испанскому королю Карлосу Первому о том, что на его короне появились новые заморские жемчужины…

К середине девятнадцатого века, растеряв почти все свои американские владения, потомки испанских конкистадоров зубами держались за Кубу, огнем и мечом подавляя сопротивление островитян. Первая война за независимость, которая продолжалась десять лет, с 1868 по 1878 год, закончилась победой испанцев. Однако семнадцать лет спустя, в 1895 году, генерал-майор кубинской армии Антонио Масео поднял новое восстание против испанских колонизаторов. Идеологом новой войны за независимость стал сорокадвухлетний писатель-драматург Хосе Марти, который не только писал статьи, в которых призывал к народно-освободительной революции, но и сам с оружием в руках сражался в рядах повстанцев. Однако ни Хосе Марти, ни Антонио Масео не суждено было увидеть свою родину свободной — оба погибли в бою с испанцами.

Народно-освободительная война продолжалась до 1898 года, но силы были неравны, испанцы теснили повстанцев на всех фронтах, карательные отряды врывались в горные села, расстреливая всех боеспособных мужчин, начиная с 16-летнего возраста. И если бы не вмешательство янки, войска которых в 1898 году высадились на Кубе якобы для поддержки повстанцев, неизвестно еще, как долго Куба оставалась бы вотчиной Мадрида.

Испано-американская война продолжалась долгие четыре года и закончилась поражением Испании. 20 мая 1902 года Куба была провозглашена независимой республикой.

Но, сбросив оковы испанского колониального режима, Куба так и не стала Островом Свободы.

Очистив Кубу от испанцев, янки не спешили уходить восвояси. Стремительно набиравший силу северный сосед решил без лишних сантиментов прибрать к рукам оставшийся бесхозным «ключ» к американскому континенту.

Янки закреплялись на острове всерьез, со свойственной им основательностью. Скупали за бесценок не только плантации сахарного тростника и сахарные заводы, но и кубинских политиков, которые только на словах чтили заветы великих вождей борьбы за независимость — Антонио Масео и Хосе Марти, а на деле предавали их идеалы, обменивая действительную свободу на хрустящие зеленые бумажки. Президенты независимой Кубы, словно флюгеры, чутко улавливали ветры, которые дули из Вашингтона, и старались во всем угодить северному соседу. В народе это вызывало недовольство, которое иногда выливалось в массовые волнения, но выступления протеста подавлялись самым решительным и жестоким образом — против безоружных людей бросали войска и артиллерию. Точно так же, как совсем недавно — всего лишь десять лет назад — поступали испанцы…

Иногда янки бывали недовольны своими ставленниками на острове, которые вдруг смелели настолько, что начинали вести самостоятельную политику, не обращая внимания на ветры, дующие с материка. И тогда Северо-Американские штаты высаживали в Гаване экспедиционный корпус, с помощью которого убирали неугодного им президента и сажали в президентский дворец более покладистого. Но даже после этого не спешили уходить…

Трижды солдаты янки топтали кубинскую землю. Трижды Куба была под северо-американской оккупацией. В 1906–1909, 1912 и 1917–1922 годах.

Кубинцы ненавидели новоявленных «спасителей свободы» гораздо сильнее, чем когда-то испанцев.

…7 декабря 1941 года Япония, самый верный союзник Третьего рейха, внезапным, хорошо спланированным ударом авиации почти полностью уничтожила Перл-Харбор, военную базу североамериканцев на Гавайях. На следующий день Рузвельт обратился по радио к американскому народу. Голос президента дрожал от волнения — Рузвельт объявил, что отныне Северо-Американские Соединенные Штаты находятся в состоянии войны с Японией.

Три дня спустя — одиннадцатого декабря — САСШ объявил войну Гитлер, заявив, что «арийский военный гений должен покончить с рассадником мирового зла и освободить американский народ от гнета еврейского капитала». Рузвельту ничего не оставалось делать, как в ответ объявить войну Германии и подписать указ о всеобщей мобилизации, тем более что сразу же после официального объявления войны у американского атлантического побережья, а также в Карибском море — непосредственно у кубинских берегов — были замечены германские подводные лодки. Спустя неделю появились немецкие линкоры и авианосцы. С авианосцев постоянно взлетали самолеты, которые нагло барражировали у американских берегов, не пересекая, впрочем, границы. Янки внимательно наблюдали за деятельностью противника, однако приказа атаковать не поступало — Рузвельт не хотел брать на себя ответственность за начало военных действий между Германией и САСШ.

Вслед за Рузвельтом войну Германии, Японии и Италии объявил кубинский президент Рубен Фульхенсио Батиста.

Батиста пришел к власти 5 сентября 1934 года в результате военного переворота — так называемого «восстания сержантов». Батиста сверг Карлоса Мануэля де Сеспедеса, который сумел захватить власть, воспользовавшись неразберихой, возникшей на фоне всеобщей политической стачки, положившей конец восьмилетней диктатуре Херардо Мачадо, однако смог удержаться в президентском дворце всего одиннадцать дней — за что и получил хлесткое прозвище «временный диктатор». На переворот Батисту, естественно, благословили янки. В 1940 году по совету своих североамериканских хозяев Батиста решил объявить свободные выборы, на которых он, понятное дело, одержал полную и убедительную победу, и стал законным президентом Кубы.

Батисту на Кубе не любили — как и прежних американских ставленников, однако Гитлера не любили еще больше: по совету из Вашингтона, Батиста не жалел денег на антигерманскую пропаганду. Услышав об объявлении войны Германии, тысячи кубинцев вышли на митинг к президентскому дворцу, скандируя: «Гитлер, Хирохито и Муссолини! Руки прочь от Кубы! Да здравствует свободная Америка!».

Тысячи кубинских добровольцев записывались в ряды армии САСШ и отправлялись на край света — на Тихоокеанский фронт, сдерживать натиск японцев. Были среди кубинских добровольцев и те, кому повезло чуть больше — если в данном случае вообще может идти речь о везении! — они отправились в составе союзнических войск в Европу. А после того как в середине декабря 1941 года Батиста, по просьбе Рузвельта, установил дипломатические отношения со сталинской Россией и снял запрет на деятельность коммунистической партии, запрещенной еще в 1927 году его предшественником Мачадо, кубинские коммунисты, выпущенные из тюрем, получили легальную возможность отправиться на русский фронт и в составе интербригад сражаться с немцами под Москвой, Ленинградом и Ржевом.

Батиста, взяв пример с Рузвельта, ежедневно выступал по национальному радио. Он призывал нацию сплотиться перед лицом внешнего врага. Призывал Батиста и к бдительности: по его словам, Куба была наводнена немецкими шпионами и диверсантами. Приняв слова Батисты за карт-бланш, как руководство к действию, тайная полиция начала борьбу с «пятой колонной». Тысячи кубинцев были брошены в тюрьмы по подозрению в сотрудничестве с гитлеровской Германией, сотни расстреляны. Правда, злые языки утверждали, что, прикрываясь ширмой борьбы с немецкими шпионами, Батиста решает свои собственные проблемы — избавляется от последних остатков легальной оппозиции и укрепляет собственную власть. Но те, кто так считал, недолго гуляли на свободе. Излишне проницательные кубинцы порой бесследно исчезали из своих домов под покровом ночи, а в правительственных газетах появлялись скупые строки об успешном разоблачении новых немецких шпионов…

И кубинский обыватель, в душе всегда поругивавший Батисту, примолк. Обывателю хотелось выжить, а для этого нужно было верить, что Куба действительно наводнена вражескими шпионами и диверсантами, которые подготавливают почву для немецкого вторжения. Возможно, так оно и было в действительности — ведь все видели, насколько силен Гитлер: вся Европа лежит у его ног, и даже Россия, кажется, вот-вот заявит о капитуляции. А после России наступит очередь Англии и Америки.

Тем более что на американском континенте у Германии появился верный союзник — Аргентина.

В этой латиноамериканской стране всегда были сильны прогерманские настроения. И немцев там жило немало — несколько миллионов переселилось в двадцатые годы, после поражения Германии в первой империалистической войне. В Буэнос-Айресе и других аргентинских городах возникли целые немецкие кварталы.

После прихода Гитлера к власти его аргентинские сторонники создали Трудовой фронт — немецкую национал-социалистическую партию, которая провозгласила своей целью — ни много, ни мало — добиваться присоединения Аргентины к Третьему Рейху.

Северо-Американские Соединенные Штаты, естественно, не устраивало усиление прогерманских позиций на американском континенте.

Седьмого сентября 1938 года в Аргентине произошел очередной военный переворот, и к власти пришел Роберто Ортис, который был ставленником североамериканцев. Первым шагом, который сделал Ортис, оказавшись в президентском дворце Ла-Плата, стал указ о роспуске Трудового фронта.

Однако Трудовой фронт распускаться не пожелал, и десятки тысяч его сторонников вышли на улицы Буэнос-Айреса, требуя отмены указа. Мирные шествия вскоре переросли в уличные бои. Несколько дней на улицах столицы шла маленькая гражданская война. Почти неделю нацисты противостояли армии и полиции, на помощь к которым были направлены американские войска.

Фашистский мятеж был подавлен, Трудовой фронт распущен, его сторонники брошены в тюрьмы и спецлагеря. В стране воцарилось спокойствие. Но многие понимали, что это спокойствие обманчиво. Было ощущение, что это затишье перед бурей.

И буря грянула — два года спустя, когда страсти улеглись. Как черт из табакерки, возникла Либеральная национальная немецкая партия, которая проповедовала те же национал-социалистические идеи, что и запрещенный Трудовой фронт.

Приверженцы Либеральной партии вели себя куда более агрессивно, нежели сторонники Трудового фронта. По улицам Буэнос-Айреса стали маршировать чернорубашечники, скандируя фашистские лозунги. По ночам проходили факельные шествия. Очень часто такие марши заканчивались еврейскими погромами. Как ни странно, полиция и армия не вмешивались в происходящее — правительство страны, напуганное размахом выступлений, заняло выжидательную позицию. И тогда Соединенные Штаты потребовали от президента Аргентины принять самые решительные меры…

9 ноября 1940 года Ортис выступил с радиообращением к аргентинскому народу, призвав всех, кому дороги свобода и демократия, дать отпор фашизму. Было принято решение создать Национальный антифашистский народный фронт — по образцу того, что существовал во Франции в 1936–1938 годах, а в 1938 году был создан в соседней Чили, где тоже были сильны прогерманские настроения.

Однако национал-социалисты действовали более решительно. В ночь на 20 ноября бригадный генерал Пабло Рамирес поднял военный мятеж. Президентский дворец был занят без боя, а сам президент застрелен в собственной постели. Власть перешла в руки Национального комитета спасения, во главе его Пабло Рамирес поставил своего друга, полковника Хуана Перона, который с симпатией относился к гитлеровской Германии. Либеральная национальная немецкая партия была объявлена правящей. Создатели Национального народного фронта и многие из тех, кто симпатизировал их идеям, были брошены в тюрьмы или расстреляны.

Заняв пост председателя Национального комитета спасения, Хуан Перон сразу же заявил, что Аргентина присоединяется к Берлинскому пакту. Уже 3 декабря в Буэнос-Айрес прибыл министр иностранных дел гитлеровской Германии Иоахим Риббентроп, и новые союзники заключили Договор о дружбе и взаимопомощи.

Германия, согласно договору, должна была оказывать Аргентине военную и другого рода помощь, если та подвергнется агрессии со стороны какой-либо третьей страны. Под «третьей страной», понятное дело, подразумевались Северо-Американские Соединенные Штаты, которые в одночасье лишились в Аргентине всех своих прежних позиций.

Аргентина, в свою очередь, также брала на себя обязательство оказывать Германии политическую, экономическую и военную поддержку.

Перон объявил о перевооружении аргентинской армии. Из Германии в Аргентину плыли корабли, на борту которых находились самые современные танки и самолеты. На верфях Буэнос-Айреса, Ла-Платы и Мар-дель-Платы под руководством специалистов из Германии строились новые военные корабли. Сотни тысяч молодых людей были призваны в армию. Страна готовилась к войне.

5 декабря 1941 года в Карибском море, у берегов Кубы и Флориды, впервые были замечены аргентинские линейные корабли…

Всем было ясно, что над американским континентом сгущаются тучи, и мировая война из Европы и Азии может перекинуться на Новый свет. И может случиться так, что Соединенные Штаты будут вынуждены в этой войне сражаться на два фронта с двумя сильными союзниками Германии — Японией на Тихом океане и Аргентиной в Атлантике, да и сама Германия не останется в стороне.

Чтобы избежать войны, янки решили пойти по тому же пути, по которому они ранее пытались следовать в Европе — умиротворить потенциальных агрессоров. В первую очередь было принято решение попытаться договориться с Пероном и, если получится, вернуть Аргентину в сферу американского влияния. В Буэнос-Айрес был отправлен спецпредставитель Рузвельта, опытный дипломат и разведчик Уильям Гарриман. Видя усиление Аргентины, янки хотели по-хорошему договориться с Пероном о разделе сфер влияния на американском континенте — между САСШ, с одной стороны, и Германией и Аргентиной — с другой.

Однако Перон отказался вести любые переговоры.

А вскоре грянул Перл-Харбор…

…Операция под кодовым называнием «Подарок к Рождеству» началась в ночь на 19 декабря 1941 года — ровно через двенадцать дней после гавайской катастрофы. Неожиданно для американцев и англичан немецко-аргентинский десант высадился на острове Нью-Провиденс, который входил в архипелаг Британских Багамских островов. Без единого выстрела был захвачен город Нассау — административный центр английского владения в Карибском море. В качестве военных трофеев немцам и аргентинцам достались все базировавшиеся в порту Нью-Провиденса торговые и военные корабли.

Но этим дело не ограничилось. Пока Уинстон Черчилль приходил в себя, озадаченный неслыханной дерзостью немцев и аргентинцев, те повторили высадку на острове Андрос, самом крупном в Багамском архипелаге. И только после этого Великобритания официально обратилась к САСШ, как к союзнику по Антигитлеровской коалиции, с просьбой о военной помощи.

Американцы, как и англичане, были не столько удивлены наглостью немцев, сколько поражены ею. Правда, это не помешало им, невзирая на слезные просьбы англичан о помощи, затаиться и наблюдать со стороны за развитием дальнейших событий. Рузвельт, который не хотел войны с Германией — настоящей, а не объявленной на бумаге, — был уверен, что Гитлер тоже не посмеет бросить вызов Америке, и не предпримет больше никаких действий на американском континенте. Захват Багамских островов он рассматривал как демонстрацию силы, а не как готовность к большой затяжной войне. Нужно быть безумцем, чтобы попытаться вторгнуться на материк. Но Рузвельт не мог даже предположить, что Гитлер как раз и является таким безумцем…

В ночь на 25 декабря 1941 года началась операция «Рождественский фейерверк». Два десятка бомбардировщиков с черными крестами, попеременно взлетая с немецких авианосцев, базировавшихся в Атлантике, при полной растерянности войск противовоздушной обороны САСШ, почти три часа совершали налеты на праздничный Майами.

Печальным итогом рождественской ночи стал пожар на авиационном заводе, не говоря о том, что под бомбами погибли сотни людей, которые встречали Рождество в своих домах, сидя за праздничными столами, на которых стояла традиционная рождественская индейка…

Но даже теперь, после столь явного проявления агрессии со стороны Германии, Рузвельт не спешил отдавать приказ о начале боевых действий против объединенного германо-аргентинского флота, который курсировал в непосредственной близости у американских берегов. Он не хотел повторить ошибку Сталина, когда, поддавшись уговорам военных, тот приказал нанести упреждающий удар по приграничным районам Польши и Германии, где концентрировались германские дивизии. Рузвельт считал, что если бы Сталин проявил присущее ему хладнокровие, войны удалось бы если не избежать, то оттянуть ее на пять-шесть месяцев. А так упреждающий удар спровоцировал открытую германскую агрессию против России. Войну, к которой, к сожалению, Россия была еще не готова…

Рузвельт помнил о промахе Сталина. Поэтому, когда ему положили на стол секретные донесения разведки, где говорилось о том, что в ночь на 1 января 1942 года немецкая авиация начнет бомбить Вашингтон, Нью-Йорк и другие крупные города страны, а также сверхсекретный ядерный центр в Лос-Аламосе, Рузвельт посчитал это дезинформацией, состряпанной в абвере. Правда, — береженного Бог бережет! — приказал усилить наблюдение за кораблями и самолетами вероятного противника.

Донесения, которые получил Рузвельт, действительно были дезинформацией, отвлекающим маневром. На самом деле германское командование разработало и собиралось осуществить совсем другую операцию, гораздо более дерзкую. Операцию под кодовым названием «Ключ к Америке».

Но это стало известно позже, несколько недель спустя.

В ночь на 1 января 1942 года немецкие авианосцы подошли к Гаване, и новогодний город был подвергнут массированной бомбардировке. Прямым попаданием десятков авиабомб были разрушены казармы Национальной гвардии, а также склады вооружения и боеприпасов. Подразделения кубинской береговой охраны потеряли три четверти своего состава, поэтому не смогли оказать существенного сопротивления германскому десанту, который в начале шестого утра вошел в затаившийся в тревожном ожидании город.

К девяти утра первого января Гавана полностью перешла под контроль немецкой армии. Тем не менее президенту Батисте, который, как и многие кубинцы, не ожидал вторжения, удалось покинуть остров.

В полдень над президентским дворцом, зияющими выбитыми стеклами, взвился красный германский флаг с черной свастикой в белом круге. Свастика была похожа на жирного ядовитого паука каракурта. И в течение трех дней ошалевшая от неожиданности Америка беспомощно наблюдала, как Куба переходит под полный контроль немцев и их верных союзников аргентинцев…

Куба пала к сапогам победителей, не оказав никакого сопротивления захватчикам — ни со стороны Национальных вооруженных сил, ни со стороны населения, которое, казалось, застыло в тревожном ожидании: что же будет дальше?

И только бригадный генерал Джон Макинтош, комендант американской военной базы, расположенной в бухте у города Гуантанамо, что на востоке острова, был единственным, кто сумел не только наладить оборону, но и дать отпор оккупантам. Попытка немцев сходу овладеть базой и городом была отбита, и окрыленный маленькой победой Макинтош обратился к американскому командованию срочно перебросить с материка подкрепление. Однако штаб ответил глухим молчанием, и Макинтош, поняв, что военное руководство заняло выжидательную позицию, обратился по радио к населению города с призывом помочь контингенту базы в отражении немецкой агрессии.

И — странное дело: горожане, которые не только не любили, но и откровенно презирали заносчивых янки, откликнулись на призыв американского генерала. Тысячи жителей Гуантанамо, в том числе и те, которые не раз стояли с плакатами у ворот базы, протестуя против североамериканского военного присутствия на кубинской земле, вооружившись допотопным оружием времен войны за независимость, героически сдерживали натиск превосходящих сил, вооруженных самым современным оружием противника.

Сопротивление населения было настолько яростным, что немцы поняли: все дальнейшие попытки овладеть городом приведут к большим потерям, а доставка свежих сил на кубинский театр военных действий займет много времени. Так что им не оставалось ничего делать, кроме как спешно блокировать неприступный город с суши и моря, подвергая постоянным авианалетам и орудийным обстрелам.

Североамериканцы с обреченной злостью наблюдали за потерей «ключа», который, как казалось, давно уже по-хозяйски лежал в их широком кармане. В Карибском море и Мексиканском заливе уже, ничуть не таясь, курсировали немецкие надводные корабли и субмарины, которые чувствовали себя хозяевами у северо-американских берегов. Североамериканцы даже и не пытались им противостоять. Рузвельту оставалось лишь молить Бога о том, чтобы немцы не нанесли внезапного удара по Сент-Петтерсбергу, где базировался выведенный из Майами Южный флот. Однако немцы не спешили расправляться с загнанным в ловушку американским флотом — они понимали, что корабли, запертые в бухте Сент-Петтерсберга, лишенные свободы маневра, в любом случае были обречены, и потому решили до поры до времени не трогать полудохлую мышь, уже слегка придушенную когтистой кошачьей лапой…

В течение двух последующих недель января 1942 года немцы и их союзники аргентинцы, которые тоже направили к берегам Антильского архипелага свои боевые корабли, почти не встречая никакого серьезного сопротивления, заняли все острова Карибского моря, включая Пуэрто-Рико, который давно уже неофициально считался пятидесятым штатом САСШ.

Только в середине января янки очнулись, вышли из глубокого шока и начали действовать. Рузвельт, который уже не сомневался, что большой войны избежать не удастся, приказал любой ценой очистить Кубу и Пуэрто-Рико от немецких захватчиков и их пособников. Однако если Пуэрто-Рико был занят немецкими войсками сравнительно недавно, то Куба находилась под контролем гитлеровцев больше двух недель, в течение которых они не сидели сложа руки, а готовились к возможному штурму острова со стороны североамериканцев.

За две недели немцы сумели серьезно закрепиться на острове, построить руками насильственно мобилизованного населения Гаваны и других городов оборонительные сооружения. Кроме того, в Гаване сохранилось немало старинных крепостей и фортов, возведенных испанцами еще в колониальную эпоху как в самом городе, так и по обе стороны от входа в гаванскую бухту. Зенитные и артиллерийские орудия, установленные на древних каменных стенах, которые лет двести назад считались неприступными, позволяли контролировать и саму Гавану, и подступы к ней с суши и моря. Так что любая попытка выбить их с занимаемых позиций повлекла бы многочисленные жертвы не только с обеих сторон, но и среди мирного населения.

Кроме того, начало карибской кампании поставило бы Америку перед угрозой ведения войны на два фронта, к чему янки, которых уже вовсю теснили японцы на тихоокеанском театре, еще не были готовы. Рузвельт понимал, что нужно быть безумцем, чтобы сражаться одновременно с несколькими противниками, и при этом побеждать. Гитлер был таким сумасшедшим, поэтому ему так сказочно везло — и в Европе, и в России, и на Карибских островах. Рузвельта же даже его явные и тайные недоброжелатели не могли уличить в отсутствии здравого смысла.

Рузвельт представлял, что операция по освобождению Кубы и Пуэрто-Рико будет стоить Америке много тысяч жизней, но сидеть сложа руки и ждать у моря погоды он не мог, не имел права, это бы означало для него потерю лица перед всем миром и своим народом.

И президент решился на активные действия — он отдал приказ о бомбардировке Кубы.

Бомбардировки начались 18 января…

Две недели американская авиация утюжила немецкие укрепления, военные объекты противника и кубинские города. Немцы тоже не оставались в долгу — их зенитные орудия работали исправно, и бравые американские летчики не раз находили свою смерть в водах Мексиканского залива.

На четвертые сутки непрерывных американских бомбардировок немцы начали не только обороняться, но и предпринимать наступательные действия — на Флориду стали падать ракеты «Фау-3». И это всерьез разозлило Америку. Особенно после того как один из таких снарядов угодил в больничный городок в Майами.

Бомбардировки Кубы усилились. И если раньше американцы бомбили в основном военные объекты, не особенно задевая жилые кварталы кубинских городов, то теперь они решили взяться за них всерьез.

Американские военные рассуждали примерно так: мы не можем освободить Кубу, но в наших силах превратить ее в выжженную пустыню!

Впрочем, выжженной пустыней Куба не стала. 3 февраля 1942 года американцы неожиданно прекратили бомбардировки острова. А два дня спустя в радиоэфир вышел беглый кубинский диктатор, президент Батиста, и призвал кубинцев начать освободительную борьбу с немецкими оккупантами. Батиста никогда не отличался красноречием, но тут в нем неожиданно проснулся народный трибун. «Вспомните заветы Хосе Марти! — вещал Батиста. — И все, как один, поднимайтесь на борьбу! На священную борьбу за свободу! Бейте немцев так же, как наши отцы полвека назад били испанских колонизаторов! Бейте немцев, как бьют их сейчас ваши братья в Европе и России! Бейте немцев, потому что им не место на Кубе! Куба была и будет свободной!»

Затем выступил генерал Макинтош и заявил, что Гуантанамо остался последним островком свободы на кубинской территории. И призвал превратить всю Кубу в Остров Свободы.

А через несколько дней по Гаване поползли слухи, что в горах Сьерра-Маэстры, что на востоке страны, в провинции Ориенте, недалеко от мятежного Гуантанамо, высадился десант кубинских патриотов, который возглавил сам Батиста.

Правда, никто не мог уверенно сказать, насколько соответствуют действительности эти слухи, так как сразу же после выступления по радио Батисты Рейнхард Гейдрих, назначенный военным комендантом Гаваны, издал приказ, обязывающий население в добровольном порядке сдать немецким властям все имеющиеся в их распоряжении радиоприемники. Отказ от выполнения приказа карался расстрелом. Вначале кубинцы не поверили — радиоприемники не отбирали даже в самые мрачные времена диктатуры Мачадо, когда люди попадали в застенки за один лишь косой взгляд, случайно брошенный в сторону полицейского. Но когда через несколько дней в Гавану прибыл батальон СС, сразу стало понятно, что шутки кончились.

Высокие белокурые парни в черной форме с черепом и скрещенными костями на погонах методично прочесывали городские кварталы — вернее, развалины, оставшиеся после двухнедельных североамериканских бомбардировок, врывались в уцелевшие дома. И если находили радиоприемник, тут же, на пороге дома, расстреливали ослушавшихся.

Атмосфера страха и ненависти сгущалась с каждым днем. Особенно когда прошел слух, очень похожий на правду, что в крепости Эль-Морро были расстреляны три сотни гаванцев, которых новые немецкие власти посчитали евреями. Тела убитых были сброшены в море.

Жители Гаваны поняли, что бывают вещи пострашнее массированных бомбардировок. И с надеждой обратили взор на север, где в хорошую солнечную погоду можно было разглядеть покрытые легкой дымкой очертания североамериканских берегов, откуда могла прийти свобода…

Но до ее прихода было еще очень и очень далеко, потому что по Карибскому морю курсировали немецкие подлодки и надводные корабли, перекрывая все пути с Кубы и на Кубу. Германия и ее союзники готовились к морской блокаде Соединенных Штатов.

Она, свобода, стала еще дальше, когда 22 апреля 1942 года немецкий десант высадился во Флориде.

Началось немецкое вторжение в США…

5.

Вечерами Фидель частенько прогуливался по Прадо, также неспешно заходил в переулки, едва освещенные ленивым светом желтых фонарей. Иногда он останавливался посреди улицы, рискуя привлечь внимание — прислушивался к ритмичному дыханию вечернего города. До самого комендантского часа улицы Гаваны были многолюдны. С утра до вечера работали салоны синематографа — правда, там крутили исключительно тупые немецкие киноленты, — бары и рестораны, стриптиз-клубы и дома свиданий. Однако Фидель помнил и другую Гавану — пустую, разрушенную, затаившуюся в тревожном ожидании. Таким город был всего полгода назад. Теперь же Гавана казалась прежней — словно и не было немецкого вторжения, американских бомбардировок и последующего восстановления «образцового немецкого порядка». Порой Фиделю начинало казаться, что с приходом в Гавану немцев в городе ничего не изменилось, потому что горожане предпочли забыть прошлое, как жуткий кошмарный сон, так что Марта была права, когда говорила, что обыватели постепенно приспособятся к новой власти, смирятся с неизбежностью оккупации. Привыкли же они к заносчиво вышагивающим немецким патрулям, которые теперь воспринимались как привычная часть городского пейзажа. Привыкли к тому, что два раза в неделю гестапо устраивало облавы. Привыкли к комендантскому часу, нарушение режима которого чаще всего каралось расстрелом на месте…

Так что это была не та Куба, не та Гавана, которая осталась в памяти Фиделя. Это была Куба под властью сильного и коварного врага — врага более изощренного и жестокого, чем янки, которые управляли островом после ухода с Кубы испанцев почти сорок лет. Это была Куба под властью безумного Гитлера — чудовища, которое отняло у Фиделя брата и отца. Фидель искренне ненавидел Гитлера и немцев. Можно даже сказать — презирал их, таких холеных, лощеных и высокомерных, которые считали себя высшей расой, а оттого смотрели на кубинцев свысока.

Он ненавидел немцев — и как мог, боролся с ними. Но в то же время он понимал обывателей, которые старались жить так, словно не было никакого Гитлера, словно немецкие солдаты не топтали Кубу своими грязными сапогами. Обыватели жили сегодняшним днем, не задумываясь о том, что принесет им будущее. Они боялись попасть в гестапо — но когда приходили за их соседом, они суетливо крестились, облегченно вздыхая: «Слава богу, пришли не за мной…».

Фидель понимал обывателей, которые просто хотели жить — и в тоже время страстно ненавидел их. Ненавидел порой сильнее, чем вражеских солдат в грязно-зеленых мундирах. Иногда Фиделю хотелось остановиться посреди улицы и закричать, что есть сил, обращаясь к людям, которые выходили из ресторана, где до этого ели, пили и танцевали: «Остановитесь, кубинцы! Что же вы делаете? Оглянитесь, задумайтесь! Вспомните кровь, которую проливали ваши деды, и прадеды за свободу Кубы! Они прогнали испанских колонизаторов, и Куба стала свободна. Они боролись с янки за свободу! Для чего? Чтобы вы, их дети и внуки, легли под грязных гансанос?!»

Но Фидель понимал, что никогда не сможет выплеснуть из души эти слова. Начни он говорить, призывать к сопротивлению — его немедленно схватит гестапо. Конечно, Фидель, как истинный кубинский патриот, постарается умереть достойно, перед смертью презрительно плюнув в ненавистные рожи своих палачей, но…

Но он был еще очень молод, и ему очень хотелось жить.

Правда, если бы Фидель был уверен, что его смерть приблизит свободу, то, возможно, он отдал бы свою жизнь добровольно — как когда-то отдал свою жизнь Иисус Христос. Но ведь Христос не умер на кресте — он воскрес и вознесся на небеса. Но Христос был Сыном Божьим, а Фидель — человеком. И у него была всего одна жизнь, и ему не хотелось умирать…

А еще Фидель верил, что когда прогонят немцев, он найдет отца и брата.

Ради только одной этой встречи стоило жить.

…Сорок второй год семья Кастро встречала в Гаване.

Еще два года назад отец купил дом в Сьерро, на Калле-Линеа, улице, где жили аристократы и нувориши, разбогатевшие в последние годы.

Двухэтажный особняк с претенциозным порталом, украшенным строгим портиком, с дорическими, как у античных храмов колоннами, стоял в глубине просторного двора, скрытый от любопытных взоров не только кованой решеткой с ажурными завитушками, но и зарослями гибких лиан-каламусов. Упругие стебли лиан, больше похожие на древесные стволы, обвивали розовые стены, сложенные из крупного зернистого ракушечника.

Дом Фиделю очень нравился — легкий, просторный, как парусник, бегущий по морским волнам. И в то же время — уютный, откуда не хотелось уходить. Особенно полюбился Фиделю просторный патио — традиционный внутренний дворик, который представлял собой квадратную гостиную под открытым небом. На уровне второго этажа вдоль патио шла широкая галерея с деревянными колоннами, капители которых, выполненные в виде голов райских птиц, подпирали навесные альфахре — деревянные потолочные балки, покрытые, как и колонны, узором замысловатой резьбы. Стены галереи были отделаны пестрой яшмой, которая играла разноцветными бликами под яркими солнечными лучами. С галереи можно было попасть в жилые помещения, а также в роскошный будуар, стены которого были отделаны мореным дубом. Главной же достопримечательностью будуара было воистину королевское ложе — гигантская кровать, скрытая под шелковым пологом широкого балдахина, тяжелые кисти которого, по форме похожие на корабельные колокола-рынды, легко касались пестрого мозаичного пола.

Фидель никогда не знал бедности, однако его не только смутила, но и испугала столь вызывающая роскошь дома. Дом был построен сто лет назад Рамиресом — плантатором, сумевшим быстро сколотить состояние на сахарных поставках в Европу, в первую очередь в Испанию.

«Сахарный король» разорился во время Войны за независимость, в 98-м году. Повстанческие отряды разгромили сахарные заводы Рамиреса, который не смог пережить этой трагедии и застрелился. Так как Рамирес жил одиноко, не заводя семьи, дом остался бесхозным, и муниципалитет продал его какому-то янки.

С той поры особняк на Калле-Линеа сменил немало хозяев. И никто из них не рискнул посягнуть на его роскошные интерьеры…

Они сидели за праздничными новогодним столом, который установили прямо в просторном патио. Ночь была ясной и теплой, ни одно облачко не закрывало черный шатер безграничного неба, усыпанного желтыми веснушками звезд. Фиделю очень понравилось это сравнение — звезды и в самом деле походили на горсть веснушек, щедро рассыпанных по лицу одной знакомой девушки — Марии, студентки технического университета.

С ней Фидель познакомился вчера, на velado — студенческой вечеринке, куда его пригласили друзья.

Звезды тихо мерцали, дружески подмигивая Фиделю, с океана дул легкий соленый ветерок, наполняя пространство морской свежестью. Где-то на галерее, за колоннами, тянула свою бесконечную негромкую песенку одинокая цикада. Песня была грустной, но настроение у Фиделя было радостным — в углу патио стоял старый патефон, и из широкой трубы неслись зажигательные ритмы фламенко. Фидель с теплотой в сердце подумал, что будь здесь Мария, они могли бы потанцевать.

Но с Марией он встретится только через два часа.

А пока есть время, можно спокойно сидеть рядом с отцом, неспешно цедить терпкий гаванский ром, и завидовать десятилетнему Раулю, который стремглав носится по гулким анфиладам комнат, играя в испанских конкистадоров.

— Я собираюсь в Штаты, — нарушил элегическое молчание отец, закуривая толстую, как пальцы Черчилля, сигару.

— Когда? — спросил Фидель, нехотя возвращаясь к реальности.

— На этой неделе, — отец выпустил в воздух тугую струю темно-сизого дыма.

Дым от сигары почему-то напоминал свежесть морского прибоя.

— Поедешь со мной? — спросил отец.

— Не знаю, — пожал плечами Фидель.

— Подумай… Скоро здесь будет жарко…

Фидель поднял глаза на отца. Он сразу понял, что речь идет не о погоде. Лицо отца было серьезным.

— Ты думаешь, они решатся? — тихо спросил Фидель.

Радостное ощущение легкости, когда в душе живет чувство, что мир прекрасен и принадлежит только тебе, исчезло, уступив место гнетущей тревоге.

— Боюсь, что да…

Прибежал Раулито, облаченный в яркий карнавальный костюм — длинную, до пола, полотняную накидку с наклеенными звездами, вырезанными из золотистой бумаги. На голове Рауля — узкий колпак. Мальчик бросился к отцу, повис на его широких плечах, радостно крича:

— Я — конкистадор Кортес! Говори, где спрятано золото Монтесумы?

Морщинистое лицо отца смягчилось, он улыбнулся. Фиделю тоже снова стало легко — он искренне позавидовал своему братишке, для которого еще долго не будет существовать никаких серьезных проблем…

— Нет у меня золота, — виновато развел руками отец.

— Тогда ты умрешь на костре инквизиции! — провозгласил Рауль.

Раулито изо всех сил пытался говорить суровым мужским басом, но ему еще не были доступны низкие модуляции. Фидель улыбнулся — он обожал своего братишку, который после смерти матери стал ему особенно дорог.

Мать умерла пять лет назад. Как сказали врачи — «от апоплексического удара». И — странно: Фидель, которому тогда еще не исполнилось и двенадцати, узнав о смерти матери, не плакал. Не проронил ни одной слезинки. Ни когда услышал от отца страшную весть. Ни на похоронах. Ни после… Смерть матери опустошила душу Фиделя настолько, что у него уже не осталось сил на слезы.

И, говоря по правде, Фидель так и не поверил, что его мать умерла. Ему представлялось совсем другое — она просто куда-то уехала. Уехала очень далеко, на другой континент, откуда не так просто вернуться.

…Может быть, и отец уехал? Вместе с Раулем, не успев предупредить Фиделя. А теперь он где-то в Америке, и не может передать весточку сыну. Война все-таки. Во всяком случае, Фиделю очень хотелось в это верить…

…Расклеивать листовки — работа, доведенная почти до автоматизма. Главное здесь — не очень увлекаться, следить за окружающий обстановкой, иначе будешь ночевать в холодных казематах Ла-Пунты. В этой средневековой испанской цитадели размещалась главная тюрьма гестапо.

Это был второй поход Фиделя за вечер. Он не рискнул взять с собой все листовки, принесенные Мартой, справедливо полагая, что человек с тяжелым саквояжем наверняка привлечет внимание немецких патрулей. Да и сам Фидель не раз был свидетелем, когда немецкие патрули останавливали и обыскивали людей, которые несли в руках большие сумки. Некоторых, обыскав, отпускали, других куда-то уводили. Фиделю очень не хотелось оказаться в числе «других». Конечно, среди товарищей Фиделя по подполью были и такие горячие головы, которым Атлантический океан был по колено — но они и попадались чаще. Так что жизнь научила Фиделя осторожности. Тем более, что до комендантского часа осталось достаточно времени — он успеет еще раза два-три вернуться домой за оставшимися листовками.

Нет, не в тот особняк на Калле-Линеа, где он встречал последний мирный Новый год.

Фидель не был в этом доме с того самого злополучного дня первого января, когда радостный Раулито предложил:

— Папа, пошли гулять!

— Тебе спать пора, — с ленивой строгостью произнес отец. Он сидел в мягком уютном кресле и наслаждался сигарой.

— Спать?! — Рауль от удивления даже подпрыгнул. — Ты что, па? В Новый год?! Ну пошли-и-и-и… — канючил Рауль, переминаясь на тонких, коричневых от загара ногах.

— Пошли, — легко согласился отец. — Не хочешь с нами? — это относилось уже к Фиделю.

— Да нет, я встречаюсь с друзьями.

— И с подругами? — проницательно заметил отец.

— И с подругами, — улыбнулся Фидель, понимая, что отец сейчас не станет его ругать за непостоянство.

Фидель должен был встретиться с Марией. В два часа ночи на набережной Малекон — так они договорились вчера… А сейчас острые, как шипы морской звезды, стрелки старинных напольных часов, которые стояли в углу патио, на треногом столике с резной инкрустацией, лениво подбирались к цифре «единица».

— Дело твое, сынок, — мягко проговорил отец, выдувая кольца терпкого дыма. — Только вот… Подумай об Америке. И вообще, — он неопределенно покачал в воздухе зажатой между большим и указательным пальцами сигарой, которая уже стала меньше больше чем наполовину.

Когда отец и брат ушли, Фидель поднялся на второй этаж по винтовой лестнице, которая вела в гостиную, и улегся с ногами на широкое ложе. Именно ложе — потому что у него не поворачивался язык назвать просто кроватью это грандиозное сооружение.

Ложе, стоящее в гостиной, было не менее шикарным, чем-то, что находилось в будуаре. И тоже могло занять достойное место в любом европейском или североамериканском музее. Выгнутая дугой спинка из красного дерева была инкрустирована барельефами, изображавшими фантастических птиц и зверей. И, глядя сейчас на работу неизвестных мастеров, добрые и сильные руки которых вдохнули жизнь в дорогое, но мертвое дерево, Фидель невольно подумал о Марии, девушке с рабочей окраины, которая наверняка осудила бы Фиделя, узнай, что он живет среди такой воистину королевской роскоши.

Фидель так и не рискнул сказать Марии, что его отец — крупный землевладелец и промышленник. Не хотел спугнуть зарождавшееся взаимное чувство…

С Марией, круглолицей девушкой с добрыми темными глазами, излучающими осторожную задумчивость, с длинными каштановыми волосами, легкими невесомыми волнами спадающими на обнаженные плечи, он был знаком всего несколько часов, но, поговорив с девушкой всего полчаса, вдруг понял, что на самом деле знал ее очень давно — быть может, всю свою недолгую жизнь. Они сошлись сразу — как будто они были созданы для того, чтобы стать друзьями. А если повезет, то и не только друзьями…

Что скрывать: Мария понравилась Фиделю сразу, как только он ее увидел. Возможно, и она сразу выделила высокого стройного брюнета, который со скучающим видом сидел у импровизированной стойки бара, лениво потягивая через соломинку коктейль — ром с мандариновым соком. Мария тоже была одна, она сидела за столиком, у стены, не притрагиваясь к напиткам, и, похоже, скучала. На какое-то неуловимое мгновение их взгляды встретились — и спустя другое, такое же быстролетное, Фидель уже приглашал девушку на танец.

Весь вечер они провели вместе — сначала танцевали и пили коктейли, пьянея не от рома, а от взглядов друг друга. Затем стояли на открытой веранде, опершись о гранитную балюстраду, откуда открывалась чарующая панорама уснувшей гаванской бухты, озаряемая ярким, как пожар, светом маяка крепости Эль-Морро. Сама крепость, ее крутые высокие стены, казались сейчас нереальными, призрачными — как и американские военные корабли, стоящие на рейде у входа в бухту.

Фидель и Мария о чем-то разговаривали — и хотя прошло не больше суток, Фидель, как ни старался, так и не смог вспомнить, о чем… А сейчас, когда минуло больше года (и еще одна листовка прилеплена к шершавой стене…) — и подавно не вспомнить…

Расстались они лишь на рассвете, договорившись, что встретятся в первую ночь нового года на Малеконе.

Сквозь резной переплет этажерки, которая возвышалась напротив кровати, где лежал Фидель, были видны настенные часы. Грузный маятник, похожий на пиратский галион, медленно раскачивался из стороны в сторону, словно был «летучим голландцем», которому никогда не пристать к берегу. Фидель улыбнулся — странные у него, однако, ассоциации… Часы показывали половину второго, и Фидель поднялся с кровати — если сейчас выйти из дома, то как раз к двум доберешься до Малекона, где уже наверняка собралось пол-Гаваны — отмечать приход Нового года. «Как бы нам не разминуться», — кольнула сердце Фиделя острая иголка тревоги, но он поспешил отмахнуться от неприятного сигнала, потому что знал: он найдет Марию в любой толпе.

Где-то вдалеке раздался нарастающий рокот, затем — резкий неприятный свист, и за окном что-то громыхнуло — да так, что зазвенели оконные стекла. Маятник-галион, словно испугавшись, остановил на мгновенье свой размеренный бег. Словно почувствовал, что может наконец-то пристать к берегу.

Фидель подбежал к окну: неужели гроза? И в этот самый момент снова раздался резкий свист — оглушительный, похожий на истеричный паровозный гудок, когда машинист резко тормозит, заметив в последний момент на путях неожиданное препятствие. Затем снова ударил яростный раскат грома, как во время тропического ливня. И следом за громом в районе порта полыхнуло алое зарево. Багровое, цвета крови, пламя исступленно рвалось в ночное звездное небо, жадно облизывая крошечные веснушки звезд.

Фидель встревожился: нет, это не гроза… Звезды сияют по-прежнему ярко, на ночном небе — ни единого облачка. И в этот миг застывший в тревожном ожидании воздух разорвала новая череда взрывов.

Да, теперь у Фиделя не было никаких сомнений: это были именно взрывы, а не раскаты грома. Первая мысль, которая стрелой пронеслась в мозгу Фиделя: неужели немецкие агенты проникли в порт и совершили диверсию?.. Скорее всего, это было именно так: чуть левее бухты — там, где располагались казармы Национальной гвардии, к небу взметнулись новые языки яркого пламени.

«Что же случилось?» — подумал Фидель, глядя на пламя. И огонь подсказал ему единственно верный, а оттого страшный ответ.

«Скоро здесь будет жарко», — сказал отец всего два часа назад, когда они сидели за столом, наслаждаясь терпким вкусом крепкого гаванского рома. Фидель внутренне был согласен с отцом — о возможной войне с Германией давно уже говорила вся Гавана, а немецкие военные корабли курсировали в непосредственной близости от острова, в ясный день их черные силуэты можно было разглядеть невооруженным глазом.

Но одно дело — это слушать обывательские разговоры, и совсем другое — всерьез поверить, что Германия всерьез решится вторгнуться на Кубу, которая находится под носом у янки… Тем не менее многие состоятельные кубинцы начали паковать чемоданы сразу после Перл-Харбора, и спешили на северный берег Карибского моря, где — как они надеялись, можно будет отсидеться, если Гитлер всерьез решится ударить по Кубе.

И отец тоже собирался уехать в Штаты…

Где-то в запредельно далекой вышине неба злобно взревели моторы — Фидель догадался, что это со стороны океана идут на Гавану самолеты. Военные самолеты…

Он не видел летящих машин, но что-то — наверное, пресловутое шестое чувство, — подсказало ему, что эти самолеты — немецкие. И летят они бомбить Гавану!

«Скоро здесь будет жарко…»

Но… Неужели это случилось так быстро?

«Нужно найти отца», — понял Фидель.

Он рванулся к двери — и вовремя: где-то совсем рядом, возможно даже, на соседней улице, рвануло так, что брызнули стекла, разлетевшись по комнате острыми блестящими осколками.

«Нужно найти отца», — билась в мозгу Фиделя отчетливая мысль. Он старался не думать о том, что сталось бы с ним, останься он у окна.

Фидель выскочил на улицу, ошалело озираясь по сторонам. В двух кварталах от его дома пылал особняк, разбрасывая вокруг себя ореол ярко-красных искр. Как от праздничных бенгальских огней. Фидель невольно улыбнулся такому сравнению — нелепому и жуткому.

В ночном небе ревели невидимые самолеты, обрушивая на новогодний город смертоносные подарки, взрывы гремели где-то совсем рядом, в воздухе висел терпкий запах пороховой гари, и Фиделю казалось, что все бомбы нацелились прямо на него. Фидель понимал, что нужно бежать, спасаться от несущейся с неба смерти — но он словно прирос к каменной мостовой, не в силах сдвинуться с места, понимая, что умрет прямо сейчас, у порога собственного дома.

«…а Мария будет ждать меня на набережной… а потом уйдет, обидевшись на меня… мы же договорились… Но какая Мария?.. Сейчас, когда вокруг царит настоящий ад?..» — Фидель до саднящей боли в костяшках пальцев сжал кулаки, чтобы отогнать липкий страх.

Кажется, помогло. Он обрел способность логически рассуждать. «Мария не будет ждать меня под бомбами, она побежит искать укрытие, а мне нужно найти отца, а не стоять тут в ожидании, когда мне на голову упадет бомба».

Фидель медленно пошел вверх по улице, в сторону Ведадо. Но через пять или шесть шагов остановился: «Я должен найти отца, но где искать его и куда идти?..»

Из узкого темного переулка метнулась плотная тень, и сердце Фиделя резко упало: он решил, что это бомба, которая обрела способность самостоятельно передвигаться. Фидель успел вознести Господу молитву и покаяться во всех своих грехах, прежде чем понял, что никакая это не бомба.

То был чернокожий парень, чуть старше Фиделя. Полногубое его лицо сковала маска смертельного страха, и если бы он не был негром, можно было бы сказать, что он бледен, как мел.

— Бомбят, — свистяще прошептал негр. Его глаза — красные, испуганные, как у кролика, который почувствовал у своего горла острый нож, беспомощно бегали.

— Бомбят, — согласился Фидель.

— А я знаю, что нужно делать, — доверительно прошептал парень, хватая Фиделя за руку. Его пальцы были цепкими и холодными, как искусственный лед в холодильнике. Прикосновение было неприятным. Фидель брезгливо отдернул руку, хотя никогда не испытывал расовой ненависти к чернокожим.

— Надо спасаться. Бежать!.. Бежать очень далеко… очень далеко бежать… — С этими словами парень сорвался с места, увлекая за собой Фиделя, но тот испуганно вырвал руку из холодной ладони негра и остался стоять на прежнем месте.

Негр, похоже, этого не заметил. Смешно размахивая длинными неуклюжими руками, он кинулся обратно в тот же переулок, откуда выскочил мгновение назад. Движения парня были неуверенными, словно тот не рассчитал дозу гаванского рома. В другой ситуации Фидель посмеялся бы над ним, но сейчас ему было не до смеха, потому что он понимал, что чернокожим парнем движет только страх и желание спастись от неминуемой смерти, которая гонится за ним по пятам.

Не успел негр скрыться в черном зеве переулка, как небесный свод обрушился на землю, погребая под тяжелыми каменными обломками весь мир. Мостовая взбрыкнула, как дикая лошадь, и ушла из-под ног. И Фидель с ужасом ощутил, что какая-то неведомая сила поднимает его над землей, и чей-то мощный кулак изо всех сил бьет его под ложечку, выбивая из легких остатки воздуха, и громадная ручища стискивает грудь, круша ребра. А затем с равнодушной злостью бросает вниз, на острые клыки развороченной каменной мостовой. Инстинктивно Фидель успел сгруппироваться, втянуть голову в плечи и закрыть макушку руками…

…Он не помнил, долго ли он пролежал, оглушенный и разбитый взрывной волной, на горячих плитах мостовой. Но когда Фидель очнулся, ночь уже ушла, уступив место утру. Стрелки наручных часов застыли, показывая без четверти два, стекло покрылось трещинами, циферблат был помят. Фидель с запоздалым сожалением подумал, что теперь часы придется выкинуть.

Багровое солнце, похожее на огромное зловещее кровавое пятно, расплывшееся на голубой стене, стояло над крышами. Гулкая тишина тошнотворно заполняла уши, голова казалась пустой, как бутылка из-под гаванского рома, правый локоть нестерпимо горел, словно по нему несколько раз прошлись шершавым наждаком.

Фидель сел, морщась от нестерпимой боли в ободранном локте. Обвел затуманенным взором улицу, умытую лучами утреннего солнца.

Левой стороны Калле-Линеа больше не существовало. На месте углового дома, за который завернул чернокожий парень — Фидель вспомнил его очень отчетливо — зияла огромная, как лунный кратер, земляная воронка, рваные края которой были завалены битым камнем и какими-то обгорелыми деревяшками. Видимо, остатками мебели.

Фидель мысленно пожелал незнакомцу оказаться в момент взрыва авиабомбы как можно дальше от этого места.

Он попытался подняться на ноги, и через минуту это ему удалось. Его шатало из стороны в сторону, как пьяного. Он чувствовал, что желудок сдвинулся куда-то влево, и почему-то стремится вверх. Фидель судорожно сглотнул, однако тот не успокоился.

Тогда Фидель срыгнул — липкий сгусток кровавой слюны смачно шмякнулся на черные камни мостовой. И Фидель поспешно отвернулся от своей блевотины, но желудок рвался наружу, и Фидель не стал противиться его желаниям.

Очнулся около фонарного столба. В голове чуть прояснилось, но все равно он чувствовал себя так, словно его всю ночь били тяжелым мешком по затылку. «У меня сотрясение мозга», — предположил Фидель. Он стоял, упершись лбом в деревянное основание столба. За ночь столб остыл, дерево приятно холодило кожу, и Фидель чувствовал, что ему становится легче. Он тронул кончиком языка зубы — странно, но все они остались на своих местах. «Я отделался сравнительно легко, — пронеслось в голове. — Чернокожему парню повезло меньше…» Фиделя передернуло от этой мысли, и скрученный спазмами желудок снова напомнил о себе.

Но рвать уже было нечем, только желудочный спазм саданул в голову невыносимой болью. И Фидель вспомнил то, о чем так хотел забыть — как парень заворачивает за угол, и в это время небо обрушивается на землю, и человек, подобно тряпичной кукле, взмывает в воздух, переворачиваясь, словно в сложном акробатическом прыжке, затем летит вниз и падает, распластавшись на острых камнях мертвым мешком из разбитых костей…

И тут Фиделя словно током дернуло: он совсем забыл про отца и брата! Он бросился к своему дому — так быстро, насколько мог. Сил бежать, впрочем, у него не осталось совсем — расстояние, которое обычно Фидель преодолевал меньше, чем за минуту, легким прогулочным шагом, на этот раз показалось ему длиннее марафонской дистанции. Фиделя шатало из стороны в сторону, словно он был вдребезги пьян, один раз он даже упал, ударившись коленом о мостовую так, что от острой, испепеляющей боли захотелось завыть по-волчьи.

К счастью, дом остался цел. Он почти не пострадал от бомбардировки — если не считать выбитых стекол, поваленной чугунной решетки и разбитых уличных фонарей, стоявших вдоль решетки. Зато зданию, которое стояло слева, повезло куда меньше — от роскошного особняка из белого мрамора, походившего на венецианский палаццо, остались только обгорелые стены первого этажа. Сердце Фиделя застонало от острой боли — этот особняк ему очень нравился, он напоминал ему о далекой Европе, где Фидель давно уже мечтал побывать.

Фидель зашел в свой дом, заглянул в патио, и его взгляд остановился на неубранном праздничном столе, а затем перескочил на серый патефон, сиротливо стоящий в углу, рядом с часами. Они остановились, застыв на шести утра. Фидель подошел к столу, взял початую бутылку рома. И вылил в себя все содержимое.

Огненная струя обожгла пищевод и желудок, но прояснила мысли и прогнала глухую тоску.

«Они были здесь, — подумал Фидель об отце и брате. — Они пришли, отец увидел, что меня нет, оставил Рауля и пошел меня искать…»

Мысль была не только разумная, но и приятная, теплая, как утренний свет солнца, и Фидель улыбнулся ей.

— Раулито! — крикнул он. То есть ему показалось, что он крикнул. На самом деле голосовые связки смогли выдать лишь слабый свистящий шепот.

«Надо подняться наверх, — понял Фидель. — В комнату Рауля. Он там. Он устал и спит…»

Но в угловой комнате, которую отвели Раулю, брата не было. Только сиротливо валялся на полу игрушечный лук, с которым Рауль играл в конкистадоров. Кровать была аккуратно застелена — значит, Рауль не ложился. «Он пошел искать меня вместе с отцом! — догадался Фидель. — Значит, они должны скоро прийти…»

Фидель с минуту стоял на пороге, раздумывая, как ему поступить. То ли остаться дома, дожидаться отца, то ли отправиться ему навстречу. Первое решение было разумным, однако у Фиделя не было никакого желания сидеть и ждать. Ждать — этот значило маяться в неизвестности, ходить, как лев в клетке, из угла в угол, напряженно прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся с улицы. Так и свихнуться недолго. К тому же — вдруг, пока он будет сидеть и ждать, с отцом что-нибудь случится, и Фидель не будет знать, что именно, и ничем не сможет помочь ему.

«Да! Я должен выйти им навстречу…» — Фидель выскочил из дома, даже не затворив за собой дверь, и — откуда только силы взялись? — бросился вверх по улице, которая вливалась в Ведадо. То здесь, то там виднелись страшные следы ночной бомбардировки. Изредка Фидель натыкался на ранних прохожих — таких же взбудораженных, как и он сам.

Он мчался по лабиринтам узких улиц, не разбирая дороги. Он не знал, где встретит отца, и не имел ни малейшего представления, где искать его. Горячие пары выпитого рома приятно разливались по телу, наполняя птичьей легкостью, и Фидель чувствовал невиданный доселе прилив сил. «Если сейчас начнется бомбардировка, я справлюсь с бомбами голыми руками!..»

Вдруг Фидель остановился и застыл: дыхание сбилось, сердце упало и глухо ударило в низ живота, замирая. Но потом вновь застучало в прежнем ритме — где-то в районе желудка. Фидель стоял у рваного края глубокой воронки, преградившей путь, и проклинал себя за глупое ребячество. Ведь пока он, как сумасшедший, бегает по пустынным улицам, отец наверняка вернулся домой и волнуется за него! «Какой же я дурак!» — в сердцах обругал себя Фидель, и что было сил бросился назад.

— Отец! — закричал Фидель, вбегая в дом. То, что дом был пуст, Фидель понял сразу, как только увидел неубранный праздничный стол и черную трубу патефона, которая смотрела на него пустым глазом.

Дом был пуст, и тишина, напряженная, как гитарная струна, готовая разорваться от малейшего прикосновения, казалась зловещей. Фидель втянул голову в плечи, словно опасаясь, что струна лопнет, обрушив пространство, и каменные стены сложатся, как карточный домик, погребая под обломками его, Фиделя.

Да нет, все эти мысли — лишь следствие ночных страхов. Отец наверняка недавно был дома и, не застав его, отправился на поиски.

Фидель поднялся в комнату отца, достал из бюро старый отцовский блокнот. Затем спустился в патио и написал нервным размашистым почерком:

«Отец! Со мной все в порядке. Я пошел тебя искать. Никуда не уходи. Пожалуйста, дождись меня!»

Он положил записку на стол, придавил пустой бутылкой так, чтобы была видна часть послания, и снова выскочил на улицу.

…Фидель не помнил, сколько времени он пробегал по окрестным улицам, надеясь встретить отца и брата. Город словно вымер, его улицы и дома превратились в декорации, где можно было снимать «Войну миров» Уэллса, но это почему-то совсем не тревожило Фиделя. И только когда он оказался на Малеконе, то увидел небольшую группу людей, которая что-то искала в развалинах; оставшихся на месте многоэтажного дома. Какой-то белый мужчина лет пятидесяти, с всклокоченными волосами, с пустыми глазами, подбежал к Фиделю и начал что-то возбужденно говорить, указывая рукой на руины. В сознание с трудом проникли полузнакомые слова: «Люди… бомба… никого не осталось…» Потом мужчина куда-то исчез, словно растворился в воздухе, а над головой, чуть не задевая крыльями верхушки пальм, с громким ревом пронеслись самолеты с черными крестами на брюхе. Кажется, Фиделю удалось даже увидеть лицо одного летчика. Летчику было весело, он улыбался, увидев долгожданную цель, и сейчас его руки потянутся к черной гашетке, нажмут изогнутый рычаг, и…

Фидель, как загнанный заяц, упал на мостовую, закрывая голову руками. Если бы он мог, то, как крот, прорыл бы глубокую нору в каменной мостовой, чтобы спрятаться от смерти, которая, смеясь, наблюдала за ним с ревущего неба.

Но самолеты пролетели мимо. Немецких летчиков совершенно не интересовал одинокий семнадцатилетний парень, который вдруг внезапно осознал, что детство кончилось, и началась взрослая жизнь…

Фидель так и не узнал, что стало с отцом и братом. Ему хотелось верить, что они не погибли при первой бомбардировке — ведь сам он остался жив. Спустя два дня после начала оккупации Фидель уже знал, сколько мирных жителей погибло во время первого налета — несколько сотен. Он видел обезображенные тела, вповалку лежащие на улицах, и боялся смотреть на них, страшась, что увидит мертвые глаза Рауля или отца.

Может быть, хорошо, что он не увидел их — мертвыми. Неизвестно, смог ли он вообще жить после этого. Легче думать, что они не погибли, просто пропали…

Фидель плохо помнил первые два месяца оккупации. Они прошли как в тумане. В числе прочих горожан, он был мобилизован в лагерь, на строительство оборонительных сооружений. «Арбайтен-лагер» располагался на территории старинной крепости Эль-Морро. Той самой, на которую еще два дня назад смотрели Фидель и Мария, мечтая о будущем.

Что стало с Марией, осталась ли она жива, Фидель не знал.

По периметру крепостных стен стояли деревянные сторожевые вышки. На территории крепости прогуливались охранники с собаками.

Фидель работал, как автомат, ни о чем не думая. Порой ему казалось, что он давно уже умер, и только по инерции продолжает двигаться. Тропическое солнце палило нещадно, немцы заставляли работать мобилизованных горожан по восемнадцать часов — они знали, что янки наверняка попытаются отбить Кубу.

И точно — вскоре начались те самые бомбардировки. Немало «арбайтеров» нашли смерть под американскими бомбами. Но Фиделю повезло — он даже не был ранен.

Через какое-то время, когда бомбардировки прекратились, и всем стало ясно, что Америка не предпримет штурм Кубы, немцы отпустили горожан из лагеря. Им почему-то стали не нужны дешевые рабы, которые работали спустя рукава, и которых, помимо всего прочего, нужно было чем-то кормить.

Фидель возвращался домой через Старую Гавану. Он не узнавал города — выщербленные мостовые, воронки от американских авиабомб, обгорелые стены старинных дворцов и соборов, непроходимые завалы из руин…

Американская авиация поработала на славу, за несколько дней уничтожив то, что создавалось поколениями кубинцев. У Фиделя непроизвольно сжались кулаки, когда он вышел на Пласа-де-Катедраль.

На месте Кафедрального собора он увидел кирпичное крошево, посреди которого валялись, воздевая к небу культи рук, разбитые скульптуры католических святых. Уцелела лишь часть северной стены собора, напротив дворца Агуас-Кларас. Впрочем, от самого дворца осталась только часть колоннады и обгорелые стены.

И ни одного человека вокруг — словно город вымер.

Приближался комендантский час, и, чтобы не нарваться на патруль, Фидель заночевал в подвале полуразрушенного дома, недалеко от Пласа-де-Армас, тоже разбомбленной до основания.

Там он провел три дня, которых не заметил — время действительно перестало для него существовать. Его даже не мучил голод, есть совсем не хотелось.

Когда Фидель выбрался из руин Старой Гаваны и очутился в Экстрамурос — Центральной Гаване, то увидел, что город постепенно оживает. Американские бомбардировки прекратились, и жизнь начала входить в привычную колею. Горожане сами, без понуканий со стороны новой власти, начали разбирать завалы, приводить в порядок городские улицы, восстанавливать разрушенные дома.

Спустя час Фидель был уже на Калле-Линеа. Как и следовало ожидать, дом был полностью разграблен. Грабители — Фидель ничуть не сомневался, что это были немцы, — вынесли из дома всю мебель, в том числе и «королевское ложе», не говоря уже о часах с маятником в виде парусника. В патио валялись окурки и разбитые бутылки.

Фидель обошел соседей, расспрашивая, не слышал ли кто об его отце, но те лишь равнодушно пожимали плечами.

Фидель медленно возвращался к жизни, понимая, что перед ним в скором времени встанет проблема, на что жить. Он решил сходить в банк, где отец открыл счет на его имя, когда он приехал в Гавану учиться. Банк, как ни странно, был цел и работал. И даже счет не был заморожен.

Управляющий банком сообщил Фиделю, что немецкая комендатура не станет конфисковывать вклады частных лиц — за исключением тех, кто будет вести себя нелояльно по отношению к новым властям. Это известие Фидель принял с видимым облегчением: голодная смерть в ближайшие годы ему не грозила…

Очередная листовка нашла свое место на обшарпанной стене серого дома, стоящего в темном переулке, куда не доставал свет фонарей, ярко горевших на проспекте Пасео, и Фидель уже собирался покинуть переулок, но вместо этого остановился и вжался в шершавую стену, стараясь не дышать. Где-то совсем рядом прошагал, звонко цокая подкованными сапогами, немецкий патруль. Какие же они, эти немцы, пижоны! При ходьбе нарочито громко стучат каблуками, словно хотят показать, что именно они — хозяева и этого города, и всей страны.

Фидель усмехнулся, сплюнув на мостовую: хозяева! Неужели они так тупы, что не соображают: те, за кем они охотятся, услышав характерный цокот, успеют сто раз спрятаться?

Впрочем, сегодня патрулей было особенно много, они шагали один за другим, с перерывом в пять-десять минут. Фидель это отметил еще днем, когда прохаживался по Прадо, разведывая место проведения операции. Нетрудно было понять, что намечается очередная крупномасштабная облава. Видимо, немцы были хорошо осведомлены, что подполье что-то затеяло. В таких случаях немцы звереют и хватают всех, кто покажется им подозрительным. Фидель старался не думать о том, что будет, если его остановят и обыщут.

Немцы вышагивали по мостовым, изредка заглядывая в темные переулки, освещая их недра армейскими фонариками. Но соваться в городские трущобы они не решались, и это было на руку Фиделю.

Один раз, когда он ждал, пока пройдут немцы, особо настырный патрульный заглянул все-таки в переулок. Яркий свет едва не задел Фиделя, который вжался в небольшую нишу в стене, думая только о том, чтобы стать невидимым, слиться с лиловой мглой. Он молил Бога, чтобы тот отвел немцу глаза и направил сноп яркого света чуть левее.

Бог, похоже, услышал молитвы Фиделя, и патрульный, что-то пробормотав на своем лающем языке, выключил фонарь и вышел из переулка.

Фиделю снова повезло, но он чувствовал, что это не может длиться долго, и лимит на везение может скоро оказаться исчерпанным.

Где-то в груди зародилось холодное ощущение тревоги. Фиделю захотелось выкинуть опасные листы бумаги, бежать домой, и отгородиться от внешнего мира в своей комнатушке.

Но он понимал, что не имеет права быть малодушным, не имеет права позволить страху овладеть душой. Ведь он — не обыватель, который мечтает только о том, чтобы сладко поесть и приятно провести время, которого не волнуют немецкие патрули на улицах кубинских городов. Он был подпольщиком. Борцом…

Фидель хорошо помнил тот день, когда он встал в ряды борцов-подпольщиков. Встал не по принуждению, не под влиянием романтического порыва — по зову сердца.

Однажды, бесцельно шатаясь по городу, Фидель оказался в районе Центрального парка, недалеко от того места, где до войны возвышалось здание Национального Капитолия.

Американцы, когда бомбили Гавану, по каким-то им одним известным причинам пощадили точную копию своего Конгресса, и ни одна бомба не упала вблизи здания.

Однако как только бомбардировки прекратились, Национальный Капитолий был взорван по приказу немецкого военного коменданта. «Гансанос» не пожалели десятков ящиков взрывчатки, чтобы показать Америке, лежащей в ста милях от Гаваны, что именно они хозяева острова.

Взорвав Капитолий, немцы мобилизовали жителей Гаваны на разборку руин. Фидель тоже оказался в числе подневольных рабочих. И с утра до вечера он, как и тысячи горожан, возил тележки со щебнем до Малекона. Там под громкие крики немецких автоматчиков останки былого величия сбрасывали в океан.

Когда руины разобрали, получилась идеально ровная площадка, посреди которой был установлен огромный фанерный щит с надписью по-английски: «Смотри, Америка! Вот что тебя ждет!» Правда, через несколько дней щит куда-то исчез, и к удивлению это сошло горожанам с рук. То ли у комендатуры были более важные дела, то ли «гансанос», поставив щит, тут же забыли о нем.

У ограды парка выстроились в ряд путаны, совсем еще юные девочки. Самой старшей, наверное, не было и пятнадцати. Очевидно, что немецкие власти смотрели на малолетних «жриц свободной любви» сквозь пальцы.

Фидель скользнул по девочкам равнодушным взглядом. Те же смотрели на него, не скрывая своей заинтересованности. Будь у Фиделя другое настроение, он, конечно же, не отказался бы провести часок-другой с одной из них — деньги у него были. Но сейчас ему не хотелось секса. Не давали покоя воспоминания о пропавших отце и брате. Фидель даже сомневался, сможет ли он когда-нибудь снова лечь в постель с женщиной. Он чувствовал, что за этот месяц постарел лет на сто, если не больше…

Фидель остановился у памятника Хосе Марти. Вернее, возле того, что от него осталось — у вытянутого прямоугольного пьедестала из белого каррарского мрамора. Сам памятник был сброшен немцами на землю и раздроблен на куски в первый же день оккупации. Мраморные обломки убирать не стали, — видимо, в назидание. Были разбиты и скульптуры женщин и детей, окружавших памятник Хосе и символизировавших свободную, непокоренную Кубу.

Некоторое время Фидель отрешенно смотрел на разбитые мраморные головы, на разбросанные по земле каменные руки и ноги — и его сердце наполнялось яростью и болью. Он еще мог простить немцам взорванный Национальный Капитолий, который был связан больше с североамериканской историей, чем с кубинской. Но смириться с надругательством над памятником национальному герою Кубы, который отдал свою жизнь в борьбе за свободу и независимость своей страны — было невозможно. Фидель понимал, что немцы сознательно уничтожили памятник Хосе Марти, чтобы вытравить в кубинцах национальное самосознание, показать им, что они такие же рабы Третьего рейха, как и народы других стран, покоренных Гитлером. Но он, Фидель, не желал быть ничьим рабом, в первую очередь — Гитлера, которого он ненавидел всеми фибрами своей исстрадавшейся души. Не в силах сдержать порыв, Фидель достал из кармана маленький кусочек мела, который он носил с собой, не совсем понимая, зачем тот ему нужен, и, забыв об осторожности, размашисто вывел на щербатом постаменте: «Viva Cuba libre!» — «Да здравствует свободная Куба!»

И почувствовал, как сердце, готовое остановиться, опускается к желудку, когда ему на плечо легла тяжелая рука. Фидель замер, ожидая удара. Или выстрела. Но вместо этого услышал насмешливо-серьезное:

— Трудишься?

Молодой сильный голос звучал иронично и чуть покровительственно. И без малейшего акцента. Такой голос не мог принадлежать немецкому солдату.

Чувствуя, как дрожат ставшие ватными ноги, Фидель обернулся. Перед ним стоял элегантно одетый парень лет двадцати. Высокий, худощавый, с подвижным, излучающим доброжелательность смугловатым лицом. Дерзкие глаза, черные, как маслины, чуть снисходительно, с доброй усмешкой взирали на Фиделя.

И хотя минуло уже немало времени, Фидель легко узнал Эрнесто Гевару, студента Гаванского университета, с которым он был знаком еще до всего этого кошмара. Именно Эрнесто пригласил Фиделя на ту предвоенную новогоднюю вечеринку, на которой он встретил Марию.

Впрочем, воспоминания о Марии, которую Фидель видел всего один раз, тоже остались где-то в далеких веках. Он уже не был уверен, действительно ли был когда-то знаком с этой очаровательной длинноволосой девушкой, на курносом носике которой гнездились милые золотистые веснушки…

— Пошли отсюда, — быстро бросил Эрнесто, оглянувшись по сторонам. — Не хватало еще, чтобы нас тут увидели.

— Да, — радостно кивнул Фидель и послушно двинулся следом за Эрнесто. Он давно не видел Гевару, и, конечно же, не знал, как сложилась его жизнь за эти месяцы, чем тот занимался и что думал о немцах, но почему-то не только сразу поверил ему, но и признал в нем лидера, за которым можно пойти очертя голову в огонь и в воду. Сразу чувствовалось, что сидит в Эрнесто крепкий стальной стержень, который делает его по-настоящему сильным.

И Фидель с легким сердцем последовал за Геварой, даже не спросив, куда они направляются. Шли они долго, не разговаривая — словно Эрнесто хотел подготовить Фиделя к чему-то очень важному, где нет места случайным словам. Фидель размышлял о том, что принесет ему эта встреча. Он с самого начала, как только увидел Эрнесто, был уверен, что встретил того, кто ему был нужен — борца за свободную Кубу.

Миновав ажурную решетку Центрального парка, около которой по-прежнему дежурили юные путаны, Гевара с Фиделем вышли на Прадо — главную улицу Новой Гаваны, почти не разрушенную американскими бомбардировками. Улица, как всегда, была пестрой, многолюдной. Работали магазины и уличные кафе. Пройдя по Прадо два или три квартала, миновав заполненную ржавой водой глубокую воронку, на месте которой до войны располагался магазин модной одежды, они юркнули в узкий глухой переулок, похожий на горное ущелье, который вывел их к широкой площади, на которой высился президентский дворец. Восточный фасад дворца, обращенный к небольшому чахлому скверику, был поврежден бомбой, а на куполе здания надменно полоскался немецкий флаг. Фидель опустил глаза, сжал кулаки. Даже бесцеремонные янки, которые несколько десятилетий управляли Кубой через своих ставленников, не имели наглости вывешивать на президентском дворце свой звездно-полосатый флаг!

Эрнесто бросил на Фиделя выразительный взгляд, кивнул ему. Они уже понимали друг друга без лишних слов.

От дворца Гевара направился к скверу, посреди которого в два человеческих роста высились выщербленные, изгрызенные тропическими ливнями и солеными морскими ветрами руины крепостной стены, что когда-то окружала Старую Гавану. Эти развалины не имели никакого отношения к нынешним военным временам, они остались с тех пор, как лет восемьдесят назад испанский наместник приказал разобрать за ненадобностью городские стены, которые обветшали настолько, что портили городской пейзаж. Средневековые городские укрепления снесли, оставив лишь несколько фрагментов «для истории» — в парках и скверах, разбитых на месте этих укреплений.

Впрочем, совсем рядом со щербатыми камнями старинной стены зияла глубокая воронка, а стволы пальм были иссечены осколками.

Миновав сквер, Эрнесто и Фидель углубились в Старую Гавану, и у Фиделя, как и всегда в последнее время, когда ему приходилось бывать в старом городе, болезненно сжалось сердце. По сути, Старой Гаваны, части города, до недавней поры сохранявшей колониальный облик, больше не было. После массированных американских бомбардировок там не осталось ни одного целого здания, многие кварталы были стерты с лица земли, превращены в груду щебня. Правда, когда бомбардировки прекратились, немцы мобилизовали горожан на расчистку руин, поэтому теперь по улицам можно было ходить, не опасаясь, что на тебя обрушатся обломки.

— Впечатляет? — спросил Гевара, показывая рукой на черные руины.

Фидель лишь угрюмо кивнул.

— Ничего, после войны отстроим, — пообещал Эрнесто, вздохнув. — А тебя, кажется, Фиделем звать? Я тебя сразу узнал.

— Я тебя тоже, — ответил Фидель.

— Ты сильно изменился с тех пор, — сказал Гевара. — Повзрослел, возмужал…

Услышав эти слова, Фиделю вдруг страшно захотелось рассказать Эрнесто обо всем, что случилось с ними за эти месяцы, поведать о страданиях, которые довелось пережить за месяцы оккупации, — но он лишь нахмурил густые брови, подавив желание выговориться. Посчитал, что его порыв мог быть истолкован неправильно. Вместо этого спросил, бросив на Эрнесто быстрый взгляд исподлобья:

— Ты помнишь Марию?

— Какую Марию? — Гевара остановился, внимательно посмотрев на Фиделя.

— Студентку Технического университета. Ты познакомил нас на вечеринке, за несколько дней до войны.

— Честно говоря, я не помню, — ответил Эрнесто, запустив пятерню в шапку густых черных волос. — Нет, не помню…

— Жаль, — вздохнул Фидель.

— А почему ты спросил?

— Когда я тебя увидел, то сразу вспомнил, что ты был знаком с Марией и подумал, что можешь знать, что с ней стало, жива она или нет.

— Понимаю, — тихо проговорил Эрнесто. — Но, к сожалению, ничем не могу тебе помочь. Я действительно не помню, о ком идет речь. Извини, — он виновато развел руками, и прибавил шаг.

Пропетляв по лабиринтам узких улочек-ущелий, сдавленных хмурыми стенами, они вышли на такую же мертвую и безжизненную, как и вся Старая Гавана, улицу Обиспо — улицу Епископов — и остановились у дверей старинного особняка, который меньше других пострадал от бомбардировок. Однако и этот особняк глядел на мир пустыми глазницами окон.

Однако когда Гевара громко постучал в потемневшую от времени тяжелую дверь с железной ручкой, та тут же, жалобно скрипя несмазанными петлями, отворилась, словно его прихода ждали.

В узком проеме показалась блестящая на солнце голова негра.

— Ты что-то долго, — гундосо буркнул негр, выходя из-за двери, и Фидель смог по достоинству оценить его атлетическую фигуру.

— Так получилось, — коротко ответил Эрнесто.

— А это кто? — негр подозрительно покосился на Фиделя.

— Он — со мной.

Угрюмый негр молча посторонился, уступая дорогу. Очевидно, что с Эрнесто здесь считались.

— Еще не поздно передумать, — обернулся Гевара из дверного проема.

Фидель понял, о чем идет речь, и решительно покачал головой. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях, как и о том, что его ждет, когда он переступит порог этого заброшенного дома. Однако он уже принял самое важное в своей недолгой жизни решение, надеясь, что никогда не пожалеет об этом, что бы потом ни случилось с ним.

Он должен расквитаться с гансанос за всех, кого он потерял за эти месяцы. В первую очередь за отца и брата. И за Марию, которую он потерял, так и не успев обрести.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — без улыбки, серьезно произнес Эрнесто.

Фидель в ответ лишь наклонил голову. Ему не хотелось ничего говорить, сейчас все слова казались неуместными и фальшивыми. Похожий на атлета угрюмый негр взирал на Фиделя с интересом, но тоже молчал.

— Пошли, — кивнул Гевара Фиделю.

Дверь, надсадно скрипя, закрылась за их спинами, и стало темно и чуть жутковато, как если бы Фидель спустился в кладбищенский склеп.

Некоторое время они шли через гулкие анфилады высоких и пустых комнат. В помещении царил полумрак, и Фидель то и дело спотыкался о разбросанные в беспорядке нагромождения стульев и каких-то коробок.

— Что здесь раньше было? — спросил он у Эрнесто, который ориентировался в темноте так, словно у него было кошачье зрение. Да и походка его напоминала кошачью.

— Какой-то частный музей.

— А где его хозяин?

— Кто его знает… Уехал в Штаты. Или погиб. А культурные ценности вывезли гансанос…

По узкой и крутой винтовой лестнице они спустились в подвал. Там тоже было темно, как в могиле. Но Гевара, очевидно, бывал здесь не раз, потому что уверенно подошел к одной из стен и толкнул невидимую в густом мраке низкую металлическую дверь.

Из дверного проема на них хлынул поток такого яркого света, что Фидель зажмурился. Он даже не успел удивиться, откуда в полуразрушенном здании взялось электричество.

Когда глаза привыкли к свету, Фидель увидел, что на него пристально смотрят шесть человек, сидящих вокруг дощатого стола, посреди которого горела яркая электрическая лампочка. Четыре парня и две девушки. Наверное, лет семнадцати-восемнадцати, то есть одного возраста с Фиделем.

— Знакомьтесь, — сказал Эрнесто. — Наш новый товарищ.

Фидель подошел к столу, смущенно потупив взор. Он чувствовал себя неуютно среди незнакомых людей.

— Присаживайся, товарищ, — сказал один из парней.

Фидель осторожно присел на краешек стула с витыми ножками, который стоял чуть в стороне от стола, у самой стены, положив сухие от волнения ладони на колени. Он не знал, что ему говорить. Но никто ни о чем не спрашивал ни Гевару, ни Фиделя. Эрнесто был здесь своим, а Фиделя приняли так, словно его давно уже здесь ждали.

Гевара пояснил Фиделю, что здесь — штаб молодежной подпольной организации имени Хосе Марти. И предложил послушать, о чем будет идти разговор, а потом он ответит на все вопросы, которые появятся у Фиделя. Еще Эрнесто сказал, что если Фидель испугается или передумает, то никто его удерживать не будут, он спокойно может уйти.

— Но если ты уйдешь, то должен навсегда забыть то, что видел и слышал, — серьезно предупредил Гевара.

— Я никуда не уйду, — с упавшим от волнения сердцем ответил Фидель. — Я слишком многое потерял, чтобы просто так уйти…

— А ты готов отдать свою жизнь за свободу Кубы? — спросил его кто-то из сидящих за столом парней.

— Готов… — не задумываясь, ответил Фидель. Он чувствовал себя так, словно нырнул в морскую пучину с обрывистого берега, и теперь камнем уходил на дно. Фидель хорошо плавал, но сейчас ему было страшно, он всерьез опасался, что морская пучина проглотит его, и в то же время в его душе жила твердая уверенность, что море, такое чистое, ласковое и нежное, не может причинить зла, отпустит на берег, как только ему захочется вернуться. Фидель еще не до конца осознал, что, связывая свою жизнь с борцами за свободу, он тем самым лишает себя возможности отступить назад, выбраться из бурного моря на привычный берег. Фидель допускал, что может умереть, но не верил в возможность близкой смерти, и громкие слова о готовности отдать свою жизнь за свободу Кубы были для него пока лишь словами, не наполненными глубоким смыслом, оставаясь на краю сознания, почти не задевая его.

…Фидель сидел чуть в стороне, у стены, всеми клеточками своего жаждущего новой жизни тела впитывая разговор, который вели между собой подпольщики. Настоящие борцы с ненавистными гансанос! И эти люди, вне всяких сомнений, единомышленники, горячо спорили между собой, наверняка не в первый раз, о том, что будет со страной после того, как кубинцы прогонят немцев.

— Неужели мы хотим вернуть на Кубу этого холуя янки? — рокотал бас, принадлежавший высокому парню с черными усиками. Он вскочил из-за стола, возбужденно размахивая крепкими руками.

Фидель сразу понял, о ком шла речь. Батисту Фидель не любил. Как и его отец, он считал его безвольной марионеткой янки. Однако Батиста считался законным президентом Кубы и находился в изгнании.

— Батиста — законный президент страны, другого у нас нет. А янки — наши единственные союзники по борьбе, — напомнил Эрнесто. Он тоже стоял у стола, опустив ладони на резную спинку стула.

— Хороши союзнички… Разбомбили пол-Гаваны! — подала голос высокая стройная мулатка в ярко-красной мужской рубахе навыпуск.

— У них не было другого выхода, — вздохнул Гевара.

— Тебе легко говорить, ты не кубинец! — запальчиво крикнул парень с усиками. — Ты аргентинец!..

Фидель видел, как Эрнесто молча стиснул зубы — похоже, ему нечего было возразить. Однако ему на помощь пришла вторая девушка, белозубая пышнотелая негритянка лет восемнадцати.

— Ну и что из того, что он аргентинец? — проговорила она. — Это не преступление. Не все же аргентинцы продались Гитлеру!

— Я говорю о другом, — возразил усатый. — Че, ты только не обижайся, но…

— Говори! — мягко, но властно потребовал Эрнесто, видя, что усатый замялся.

— Ты не кубинец, поэтому не можешь воспринимать боль Кубы так, как ее воспринимаем мы.

— Возможно, ты и прав, Энрике, но я так же, как и ты, ненавижу гансанос!

— А чем янки лучше Гитлера? — подал голос невысокий белобрысый паренек, больше похожий на скандинава, который сидел на стуле в углу с какой-то увесистой книгой в руке — судя по всему, энциклопедией.

— Янки не убивают евреев, — ответил Эрнесто.

— А мне лично глубоко наплевать на евреев! — закричал усатый, снова вскакивая из-за стола. — Я кубинец, и хочу, чтобы моя страна была свободной. Свободной от всех — и от немцев, и от янки, и даже от евреев, если они приплывут сюда и захотят нас покорить. Куба — для кубинцев! Мы должны быть хозяевами острова!

— А вот тут ты не прав, Энрике, — возразил Гевара. — Нельзя быть счастливым, если кто-то рядом с тобой несчастен. Но даже если ты несчастлив, то всегда найдется тот, кто гораздо несчастнее тебя.

— Ты о чем? — удивленно вскинул брови усатый.

— О тех, кому хуже, чем нам, — сказал Эрнесто. — О тех же евреях, которых фашисты уничтожают в лагерях смерти по всей Европе.

— Европа далеко, — отмахнулся Энрике.

— Ты ошибаешься, — повторил Гевара. — Европа вместе с нами. И мы — вместе с Европой. Вместе с Россией. Вместе с Америкой. Вместе со всеми, кто сейчас страдает под железным сапогом Третьего рейха. Вместе со всеми, кто борется сейчас с гитлеровским нашествием. Вместе с теми, кто гибнет в лагерях смерти.

— Ты слишком красиво говоришь, — скривился усатый. Похоже, он здесь был главным возмутителем спокойствия, и, несомненно, хотел занять место лидера.

— Я не только говорю, но и делаю, — сказал Эрнесто. — И никто из вас не может меня ни в чем упрекнуть!

Фидель внимательно слушал перепалку своих новых товарищей, думая о том, как же могло случиться, что столь разные люди собрались вместе, спорят до хрипоты и вместе с тем ведут общую борьбу. Борьбу за свободу!..

До войны Фидель по нескольку месяцев жил в Северо-Американских Штатах, в поместье отца, однако, как и большинство молодых кубинцев, не любил янки за их высокомерие и спесь, за стремление все и вся мерить своим собственным аршином. Не нравился Фиделю и Батиста, угодливо выполнявший распоряжения своих северных хозяев.

Но вот на Кубу пришли немцы, и испытания, которые выпали на долю Фиделя — потеря отца и брата, трудовой лагерь, полуголодное существование — заставили его по-новому взглянуть и на Батисту, и на янки. Фидель, что называется, испытал на своей шкуре, что такое немецкая теория «расового превосходства». Немцы не гноили кубинцев в концлагерях, как поляков и русских, не сжигали в печах крематориев, как евреев, однако смотрели свысока, давая понять, что они — люди второго сорта. А чернокожих вообще за людей не считали. Однако о лагерях уничтожения, как в Европе, речь пока не шла. Правда, ходили слухи, что оккупационные власти намереваются создать в Гаване гетто для негров. И будто бы выходить за его пределы можно будет только по специальным разрешениям.

Фидель ненавидел немцев сильнее, чем североамериканцев. В первую очередь — за их прямолинейность. Если янки управляли Кубой руками самих кубинцев, то немцы, едва придя на остров, тут же назначили свою — немецкую — оккупационную администрацию, в которой не нашлось места даже их верным союзникам-аргентинцам.

Кроме того, с первых же дней оккупации немцы занялись разграблением государственных музеев и частных коллекций, и это тоже было не по душе Фиделю, как и большинству кубинцев. Транспортные корабли увозили в Германию произведения искусства четырех веков. Хотя, по большому счету, именно немцы спасли многие шедевры от уничтожения: ведь американцы бомбили кубинские города без разбора, и многие старинные картины и предметы декоративно-прикладного искусства могли быть утрачены навсегда и безвозвратно…

Но все равно, немцы были врагами — жестокими и коварными. А янки — союзниками, скорее всего, временными. Как сказали бы русские большевики — «попутчиками». Потому что, считал Фидель, когда кубинцы, вместе с американцами или без их помощи, прогонят с острова гансанос, они будут вынуждены вежливо попросить из страны и самих союзников.

Куба должна стать свободной страной, не зависимой от своего могущественного северного соседа. Куба должна стать Островом Свободы! В этом Фидель был полностью согласен с усатым оппонентом Эрнесто.

…То был единственный раз, когда Фидель был свидетелем споров в штабе молодежного подполья. Да и самого Эрнесто, который теперь носил подпольную кличку Че, что в переводе с аргентинского диалекта испанского языка обозначало «Товарищ», Фидель видел потом всего один раз, в городе, да и то не смел подойти, потому что должен был соблюдать правила конспирации.

Зато в его жизнь прочно вошла Марта.

Мысли о Марте заставили радостно забиться сердце. Фидель явственно увидел голубые глаза девушки, ощутил на своих губах сладкий вкус ее мягких, но уверенных губ. Теплая волна приятно разлилась по всему телу, и Фидель счастливо улыбнулся, представив себя рядом с Мартой. Поэтому, покидая темную утробу переулка, он не заметил двух патрульных, которые стояли у бакалейного магазинчика. На короткое мгновение Фидель ослеп от яркого, враждебного света. Фидель инстинктивно заслонил глаза рукой и подался назад, намереваясь нырнуть обратно в переулок и затеряться в лабиринте развалин и проходных дворов. Немцы в основном патрулировали центральные, расчищенные от развалин улицы, не решаясь без особой нужды заходить в глубь пустых и безжизненных кварталов, где еще оставались неразобранные руины.

Однако спина Фиделя уперлась в острый угол холодной стены.

— Хальт! — пролаял обладатель яркого фонаря, и трескучая автоматическая очередь пронеслась над головой Фиделя.

Ноги его сделались ватными, он сполз по стене и оказался на корточках. На голову и плечи посыпалась сбитая пулями штукатурка.

— Ком цу мир! — по-собачьи пролаял второй немец, покачивая автоматом у лица Фиделя.

Фидель попробовал подняться, ему не хотелось, чтобы его пристрелили сидящего на мостовой, однако ноги действительно были набиты ватой и отказывались подчиняться. Если бы не стена сзади него, Фидель бы непременно упал.

— Кубано партизано! — радостно осклабился немец, который держал Фиделя под прицелом бьющего из фонаря яркого света. У Фиделя не было сил даже зажмуриться.

— Кубано партизано, — с готовностью согласился второй немец. И гортанно засмеялся.

В следующую секунду свет померк в глазах Фиделя. Он перестал видеть и слышать, осталась лишь холодная, жгучая боль, заполнившая мозг — как морская волна, хлынувшая сквозь глубокую пробоину в корпусе судна, стремительно заполняет трюмы парусного корабля: от удара прикладом по голове Фидель потерял сознание.

6.

Фидель пришел в себя оттого, что какой-то обросший рыжей шерстью детина, похожий на допотопного троглодита, широко и радостно улыбаясь, обнажая гнилые пеньки зубов, саданул его огромной дубиной по голове. При этом полуживое сознание Фиделя, которое ранее, видимо, было выбито из головы той же дубиной, и до сей поры судорожно блуждало в каком-то сумеречном пространстве, наконец-то увидело свет и рывком вернулось на привычное место. Так что Фидель был весьма признателен древнему троглодиту за весьма болезненный, но тем не менее действенный способ возвращения к реальности.

Очнувшись, Фидель ощутил, что его голова раскалывается, словно по ней действительно дважды саданули чем-то, похожим на дубину каменного века. Да и жутко болело все тело, будто по нему прошла целая рота солдат, предварительно уложив это самое тело на пыльный каменистый плац.

Память возвращалась медленнее физических ощущений. Но от прежних воспоминаний остался только удар прикладом по голове. Дальнейшее было покрыто мраком, похожим на тот, что царил в помещении, где сейчас находился Фидель. Ясно было только одно: его поймали. Он увлекся расклеиванием листовок, не заметил патруль, был схвачен и теперь, избитый, сидит в гестапо. Причем сидит не один — рядом слышалось чье-то прерывистое дыхание.

Глаза привыкали к темноте с трудом, так что прошло еще какое-то время, прежде чем Фидель разглядел старика, сидящего, прислонившись спиной к стене, примерно в метре от себя. Дышал старик тяжело и надсадно. Его грудь высоко вздымалась, и Фиделю казалось, что он не только видит, но и ощущает хищное, плотоядное колыхание темноты, сгустившейся вокруг узника.

— Очнулся, сынок? — участливо спросил он. По-испански старик говорил с ярко выраженным североамериканским акцентом.

Фидель промолчал. Не было сил даже кивнуть головой.

— За что тебя? — спросил старик. Было видно, что слова давались ему нелегко.

Фидель не стал отвечать. Если его соседом по заключению стал янки, то это совсем не означает, что, даже сильно избитый, он не может быть немецкой «кукушкой». Так считал Че, который был теоретиком подпольной борьбы. Так говорила Марта, которая видела Че гораздо чаще, чем Фиделя…

— Ты мне не доверяешь? — судорожно сглотнув, просипел старик. Казалось, он прочитал мысли Фиделя. — И правильно. Никому нельзя доверять в этом мире, кроме себя самого. Ты сам и есть весь мир.

Старик замолчал, кряхтя, устраиваясь поудобнее у стены. На какую-то секунду Фидель подумал, что эта стена может стать последней, что он увидит в своей жизни, и ему страшно захотелось выбраться из этих застенков на волю. И чтобы не было никакой войны, а рядом оказались отец, брат, Марта, Мария…

Фидель внимательно присмотрелся к старику. Его лицо было разбито, через левую щеку протянулась кровавая полоса — словно его стегали плетью. Старик сидел, баюкая левой рукой правую, обернутую грязной тряпкой. Рука, вероятно, была сломана.

— Не верь никому, кроме себя, — медленно повторил старик. — И помни, что жизнь — это не всегда праздник. Не всегда праздник, который всегда с тобой, — он горько усмехнулся, произнося последние слова.

Фидель снова промолчал. Он осмотрелся. Комната, в которой они находились, была небольшая, без мебели. Окна забиты деревянными щитами. Через узкие щели не проникали лучи света — значит, еще ночь. А сидят они, скорее всего, в подвале сохранившегося после бомбежек особняка недалеко от Старой Гаваны. Такое вот подобие временной тюремной камеры. Подвал, специально приспособленный под узилище для неудачливых подпольщиков. Потому что удачливые, вроде Че или Марты, находятся совсем в других, покинуть которые они могут в любой момент. А отсюда Фиделя выведет лишь конвой.

Неожиданно, словно подтверждая его мысли, со скрипом отворилась дверь, и в темноту стремительно ворвался сноп яркого света. Фидель невольно зажмурился.

В комнату ввалились солдаты, бросились к нему, схватили за руки и поволокли вверх по лестнице. Именно поволокли — идти самостоятельно он не мог, ноги отчего-то не держали его. Если бы солдаты отпустили Фиделя, он бы рухнул, как куль с сахарным тростником.

Его втащили в небольшое помещение. На этот раз с окном. У окна Фидель успел заметить массивное бюро из красного дерева, за которым восседал щеголеватый немец. Форма на нем была новая, с иголочки, явно недавно полученная на интендантском складе.

Немец что-то отрывисто скомандовал, и Фиделя усадили на прикрученную к полу табуретку. Двое солдат с автоматами остались стоять по бокам, как почетный караул.

Офицер поднял глаза от бумаг и уставился на арестованного. Так разглядывает насекомое хозяин, намереваясь его прихлопнуть.

С минуту посмотрев на Фиделя, который чувствовал себя сейчас тараканом, которого насадили на иголку и приготовились препарировать, немец бросил на корявом испанском:

— Имя. Фамилия. Где взял листовки?

Фидель решил молчать: отпираться бессмысленно — его поймали с поличным. Да и что он мог сказать? Он не встречался ни с кем из организации, кроме Марты. А Марта… Он вспомнил ее руки и губы, и ему не хотелось верить, что они уже никогда не будут вместе. Потому что из гестапо живыми не возвращаются. Тем не менее в глубине души Фиделя жила странная надежда, что все обойдется.

— Развяжите ему язык! — гаркнул немец на своем лающем языке, но Фидель его прекрасно понял. И содрогнулся: он знал, что в гестапо это делать умеют.

Один из автоматчиков хлестким ударом в челюсть свалил Фиделя на пол, и оба конвоира с азартом стали избивать его ногами. Фидель инстинктивно попытался принять удобное положение, чтобы защитить лицо и пах. Но быстрый удар под дых заставил его раскрыться, и кованый сапог палача угодил между ног.

Сказать, что боль была адской — значит, ничего не сказать.

— Хватит! — откуда-то издалека, словно из другого мира, донеслись до Фиделя слова немца. — Мальчик все понял, он сейчас нам обо всем расскажет. Поднимите его!

Фиделя подняли, придерживая под локти. Но ему не хотелось стоять. В избитом теле оставалось только одно желание — лечь на пол и больше уже не вставать.

— Кто давать тебе листовки против нас? — повторил немец на ломаном испанском.

— Не знаю, — прошептал Фидель, облизывая разбитые губы.

— Хорошо, — кивнул немец. — Мальчик не хочет говорить. Мальчик у нас герой. Мальчик хочет умереть героем. А я думал, только русские мечтают умереть героями. Но русские попали под влияние своих комиссаров и евреев. На Кубе нет комиссаров и евреев, так зачем же упорствовать? Зачем умирать в таком юном возрасте? Расскажи мне, откуда у тебя это, — немец поднял со стола листок бумаги, в котором Фидель без труда узнал листовку, — и я тебя отпущу.

— Не знаю, — прошептал Фидель непослушными губами.

— Хорошо, — кивнул немец. — Ты все-таки хочешь умереть героем. Посмотрим! — и что-то рявкнул по-немецки. Тотчас дверь открылась, и в комнату еще кого-то втащили.

Фидель повернул непослушную голову. И его будто снова ударили под дых: это была Марта!

Избитая, окровавленная, в разодранной одежде, она бессильно висела на руках солдат.

— Ты знаешь эта женщина? — спросил немец. На его узких губах играла иезуитская улыбка.

— Нет, — поспешно ответил Фидель.

— А ты знаешь этот мальчик? — вопрос относился уже к Марте.

Немец неспешно подошел к девушке и наконечником трости, сделанной из слоновой кости, поднял ее разбитый подбородок.

— Знаю, — медленно ответила она, и у Фиделя упало сердце: неужели она его выдаст? — Мы вместе спали…

— Так кто из вас говорить правда? — набалдашник трости уперся в нос Фиделя. Он понял, что сейчас его ударят, и сжался.

Офицер развернулся, словно собрался вернуться к столу, и вдруг, резко вскинув трость, ударил. Но не Фиделя, а Марту. Тростью. По лицу.

Из рассеченной скулы полилась кровь. Но у Марты, избитой, искалеченной хватило сил поднять голову и с ненавистью взглянуть офицеру в глаза.

— Скажи, грязная кубинская шлюха, где ты взяла это? — немец тряс перед лицом Марты пачкой листовок.

— Я не знаю, о чем вы, синьор офицер, — проговорила она. — Я не понимаю, за что вы меня бьете.

— Ты спала с этим мальчишкой, так?

Марта кивнула.

— И давала ему листовки?

— Если так, — Марта нашла в себе силы улыбнуться, — тогда я снабжала листовками всех немецких офицеров, с которыми спала. Вы и сами частенько засыпали, утомленный…

— Ах, ты грязная шлюха! — взревел офицер, брызгая слюной. — Да мы все про тебя знаем! Да, ты спала с солдатами и офицерами доблестной немецкой армии! Ты заражала их сифилисом по приказу Рузвельта и Сталина!

— У меня нет сифилиса…

— Молчать, кубинская свинья!

— Сам ты… грязная немецкая свинья! — сквозь зубы процедила Марта. И смачно плюнула в него, удачно попав в лицо.

— Что-о?! — как разъяренный зверь, взревел гансанос. И начал лихорадочно шарить у пояса в поисках кобуры. Наконец непослушные пальцы нащупали пистолет, выхватили…

Грохнул выстрел. И что-то светлое, похожее на яичный желток, брызнуло на пол и стены.

Фиделя стошнило прямо на сапоги одного из конвоиров. Тот не остался в долгу и от души врезал массивным кулаком пленника по подбородку. Неугомонное племя первобытных троглодитов снова застучало деревянными дубинами в мозгу Фиделя.

А осатаневший гансанос, только что разнесший Марте голову, подскочил к Фиделю, схватил за горло и принялся душить.

— Грязная кубинская свинья! Ты подохнешь, как бродячая собака! Смотри, что стало с твоей шлюхой! Теперь она не будет с тобой спать. И ты сам больше не сможешь спать с женщинами! Я отстрелю тебе твои поганые яйца! Нет, я раздавлю их сапогом и смешаю с мозгами твоей шлюхи! Ты будешь говорить, где находится штаб подполья?

Фидель даже при всем желании не смог бы сказать, где тот находится.

Дальнейшее он помнил плохо. Его снова повалили на пол, и удары посыпались на него один за другим. Били кулаками, сапогами, какими-то палками. И тело превратилось в одну большую, как вселенная, боль.

Спасение пришло, когда тьма поглотила его сознание.

Наверное, сознание снова решило отделиться от тела и отправиться путешествовать.

Он смотрел на себя как бы со стороны и видел молодого импозантного мужчину — лет тридцати-тридцати трех. Возраст Христа — пора свершений!..

Он ехал на нагретой январским солнцем броне танка впереди Повстанческой армии.

Он входил в Гавану — входил победителем. Разве мог он об этом мечтать всего пять лет назад, когда во главе смельчаков, готовых на все, даже на смерть, высаживался с борта яхты «Гранма» на восточное побережье Кубы, где горы Сьерра-Маэстра вплотную подступают к морю.

Входил в Гавану 1 января 1959 года. Начинался Новый год, который стал началом его триумфа.

Восторженные толпы кубинцев встречали его. Встречали радостными криками, как когда-то в Риме встречали триумфаторов…

Сознание все-таки решило вернуться в избитое тело. Но возвращалось оно очень медленно, нехотя, ибо уже было ясно, что это тело не приспособлено для жизни. А здесь, среди серых теней, немало тел, которые еще могут сгодиться лет этак на тридцать — сорок…

Но он вспомнил лицо Марты, обезображенное побоями. Вспомнил вкус ее ласковых губ. Сладкий вкус губ любимой женщины. Вкус счастья и нежности. Его ладони ощутили маленькую грудь девушки…

А глаза увидели череп, разлетающийся на части. И что-то янтарно-желтое на полу и стене.

— Марта, — прошептал он. — Марта… — Кажется, он бредил.

Но это означало только, что он решил вернуться…

7.

Когда он открыл глаза, то увидел склоненную над собой седую голову незнакомого мужчины.

— Живой… — услышал он, но не знал, радоваться этим словам или огорчаться.

Тот, кого называли Фиделем, до сих пор не знал, жив он или мертв, в голове отбойными молотками стучали шахтеры, вгрызаясь в пустую горную породу. Они сменили племя голодных троглодитов, которым так и не удалось достать из ловчей ямы мамонта, и они вымерли. Зато шахтеры работали так настойчиво, что казалось, еще немного — и голова Фиделя разлетится осколками пустой породы.

Фидель вспомнил внезапно Марту, и его вырвало.

Не было сил отвернуться от собственной вонючей блевотины, смешанной с кровью.

Старик, охая, сел рядом.

— Марта — это твоя девушка? — участливо спросил он.

— Да… — прохрипел Фидель. — Ее убили…

Он не понимал, откуда у него находились силы не только жить, но и говорить.

Старик тяжело провел дрожащей рукой по волосам Фиделя.

— Мою жену… Мою третью жену тоже звали Мартой. Я не знаю, что с ней стало, и жива ли она. Я так давно здесь сижу, что уже потерял счет дням. Я не знаю, что происходит в реальном мире. Мне не дают книг, мне запрещают писать. А я не могу не писать. Они сожгли мои книги…

— Вы… писатель?

— Да, когда-то я им был. Я писал книги. Наверное, это были хорошие книги. Но гансанос ненавидят писателей. Они ненавидят книги. Они сломали мне правую руку, раздробили тисками пальцы. Мне сказали: «Ты больше никогда не будешь писать…» Тебя как зовут, парень?

— Фидель.

Он решил не скрывать свое настоящее имя. Теперь, когда не было Марты, а смерть могла показаться избавлением, уроки Че уже не имели никакого значения.

— Хорошее имя, — улыбнулся старик. — В переводе на английский — «верный». А меня ты можешь звать Хэм. Папаша Хэм. Во всех кабаках Гаваны я был когда-то известен под этим именем. Слышал?

— Нет.

— Наверное, ты не ходил по кабакам, — усмехнулся Хэм. — И книг моих ты тоже не читал?

— Не читал…

— Ничего, у тебя еще все впереди, сынок, еще прочитаешь… Скажи мне, Фиделито, какое сегодня число?

— Сколько дней я уже здесь?

— Тебя привели позавчера.

— Значит, третье июля…

Хэм шумно заворочался в своем углу.

— День, когда в городе идет дождь, — тихо сказал он.

— Что? — не понял Фидель.

— Ничего, сынок. Просто мысли, которые тебе не понять… — Хэм вздохнул. — Меня взяли сразу, как только пришли немцы. Я сижу здесь уже пять месяцев. Вначале мне предлагали сотрудничество. Недоноски! Я ненавижу их Гитлера! Я ненавижу фашизм!.. Ты, парень, наверное, тоже ненавидишь этих уродов, раз составляешь мне компанию?

— Я был в подполье, — решил признаться Фидель.

Это было нарушением всех неписаных правил конспирации. Но Фидель не мог поступить иначе — он поверил этому незнакомому старику, писателю, книг которого не читал и, скорее всего, никогда уже не прочтет.

— Мы клеили листовки, убивали немцев, — признался Фидель.

— Тоже дело, — улыбнулся Хэм. — Ты молодец, парень! Когда я выйду отсюда, то обязательно напишу про тебя книгу. Потому что ты настоящий мужчина. Мы еще посидим с тобой в баре в Марианао, Фиделито, и выпьем по стаканчику виски! А потом я напишу про тебя книгу. Когда Куба станет свободной. Когда Гитлеру выбьют все зубы. Да, это будет великая книга! Я уже вижу ее сюжет. Я придумал и название. Моя первая книга, которая будет написана, когда закончится война, будет называться «Остров Свободы». И она расскажет о свободных людях свободного острова, которые не смирились с гансанос…

Что-то толкнулось в голове Фиделя. Он вспомнил свой странный полусон-полузабытье.

Не сон даже — какой-то дикий бред: где он входит в Гавану во главе Повстанческой армии, и Батиста бежит в США. Наверное, что-то нарушилось в голове Фиделя от постоянных избиений, ведь Батиста призвал кубинский народ к борьбе с гитлеровской оккупацией… зачем же его свергать? И каким образом он, Фидель, сумел возглавить целую армию?

Размышлять о таких пустяках было тяжело — голову раскалывали молоточки шахтеров. Но где-то в глубинах подсознания всплывали гордые слова — «Остров свободы». И они отнюдь не были связаны с освобождением Кубы от немецкой оккупации.

…Так стали называть Кубу, когда ее президентом на долгие годы стал он, Фидель! Не худощавый паренек с едва пробивающимися усиками, а тридцатитрехлетний мужчина, которого соратники гордо именовали «барбудо». «Бородатый»… Он носил бороду, которая спускалась по щекам к подбородку, вилась наподобие лианы. И все, кто был с ним, носили такие бороды.

— …но вначале я напишу другую книгу, — продолжал говорить старик, и Фидель не понимал, где тот берет силы. — Я хочу подарить человечеству поэму, переведенную на язык прозы. Ее я придумал здесь, сидя в подвале с переломанными пальцами, избитый, но не сломленный. Эти подлецы думали, что я пойду к ним служить. Они думали, что можно купить или запугать Папашу Хэма! Который в одиночку выходил в море на своем «Пиларе». Чтобы выслеживать их подводные лодки. Они глупцы, эти немцы, раз думали, что могут сломить Папашу Хэма!.. Они могут лишь убить меня, и мне кажется, они скоро это сделают. Им просто надоест кормить старую развалину, от которой нет никакого проку. И тогда я не напишу давно задуманную поэму о старике, который в одиночку противостоял морской стихии. Но я вижу ее, как вижу тебя, мой мальчик. Будь у меня бумага, чернила и здоровые руки, я бы даже здесь писал эту поэму. Писал с утра и до вечера. Но эти звери не дадут мне написать ни строчки, пока я не присягну их Гитлеру. А я никогда не присягну тому, кто вверг народы в мировую бойню! Я ненавижу этого усатого неудачника, который никогда не был настоящим мужчиной. Поэтому они уничтожат меня, и я никогда не напишу книгу, которую мне хочется написать больше всего. И она уйдет в небытие вместе со мной… Я тебе не надоел, мой мальчик?

— Нет, — ответил Фидель, который внимательно слушал обреченного на смерть писателя. Шахтеры временно приостановили добычу руды в голове Фиделя, так что она сейчас была ясная, словно прежде у него не было никаких испытаний. — Мне кажется, мы останемся живы, и вы напишете свою книгу.

— Тебе так только кажется… Нас обоих убьют. Мы не нужны Гитлеру, мой мальчик. Извини, Фиделито, ты еще очень юн, а я прожил на свете почти сорок четыре года.

— Простите, — сказал Фидель, — вы показались мне стариком…

— Да, знакомство с подвалами гестапо не способствует сохранению и продлению молодости. Но мне именно сорок четыре года, и я видел жизнь. Исход предречен. И ты в любой момент должен быть готов к смерти.

— Я готов, — спокойно, с достоинством, ответил Фидель, и это отнюдь не было рисовкой.

Однако старик, видимо, считал по-другому:

— Человек никогда не бывает готов к смерти. Смерть — это такая гостья, которая всегда приходит не вовремя. — Хэм улыбнулся разбитыми губами. Фидель, сам избитый, видел, с каким трудом далась тому эта улыбка, больше похожая на усмешку. — Ты воюешь с гансанос — значит, ты давно уже не мальчик, а отважный мужчина. Мужчина, который умеет самостоятельно отвечать за свои поступки.

«Я давно уже мужчина», — хотел было ответить Фидель, но благоразумно промолчал. На Кубе было в порядке вещей хвастаться ранними победами на личном фронте, и Папаша Хэм в свое время тоже, наверное, задрал не одну юбку, но сейчас он говорил совсем о другом, о чем-то гораздо более важном. Так что Фидель счел нужным помалкивать и слушать. Тем более что избитое тело ныло, как один гигантский больной зуб, а голова болела, хотя уже не раскалывалась, как прежде. Приятно было лежать на холодном каменном полу, отдавая ему свою боль.

— Ты мужчина, поэтому всегда должен быть готов к смерти. Это единственная вещь, которой проверяется жизнь. Достойно прожить жизнь не просто, но еще труднее достойно умереть. Когда я был такой же сопляк, как ты, мне едва стукнуло восемнадцать, я добровольцем отправился на войну. На ту, первую германскую. Был шофером американского отряда Красного Креста, на итало-австрийском фронте. Подорвался на мине и едва не погиб. Несколько недель я провалялся в госпитале, находясь между жизнью и смертью. Я страстно хотел жить — ведь я был так молод и неискушен… У меня была только одна цель — выжить. Любой ценой. Но в один прекрасный миг я осознал, что жизнь утратит для меня какой бы то ни было смысл, если я стану беспомощным инвалидом, прикованным к кровати, которого будут из жалости кормить с ложечки. И тогда я решил: если я по каким-то причинам не смогу жить полнокровной жизнью, не смогу быть полноценным человеком, то не стану жить вообще. Я убью себя! Это будет поступок, достойный настоящего мужчины. И мне глубоко плевать, что скажут потом по этому поводу с церковного амвона. Ни я сам, ни моя душа не стремимся в рай. Скорей всего нам уготован ад. Но его хватает и в этой жизни, так что если туда угодит моя несчастная душа, ей, думаю, там будет не так уж и плохо… — Хэм усмехнулся.

…И опять ослабевший мозг Фиделя посетило яркое, как молния, видение. На короткий миг он снова ощутил себя 33-летним мужчиной. И не просто мужчиной, а новым президентом страны, новым хозяином острова, который теперь действительно стал Островом Свободы. Перед Фиделем услужливые референты положили газету с непонятным названием «Гранма». На первой полосе — портрет Папаши Хэма. И черный заголовок: «2 июля 1961 года на своей вилле в штате Айдахо, покончил с собой…»

Фидель зажмурился, отгоняя странное видение, и едва слышно произнес:

— Мне почему-то кажется, что мы будем жить долго…

— Конечно, мой мальчик, — сразу отозвался Хэм. — Но лучше приготовиться к неизбежному. Поверь мне, Фиделито, когда пуля попадет тебе в голову, ты умрешь быстрее, чем успеешь осознать, что тебя уже нет на свете.

Новая вспышка в мозгу Фиделя: Марта, осколки черепа, брызнувшие в разные стороны, кровь и желтая слизь на стене…

Значит, его любимая умерла быстро. Без мучений.

Папаша Хэм, когда ему опротивела жизнь, тоже возжелал быстрой смерти. И 2 июля 1961 года бесстрашно сунул дуло ружья себе в рот и нажал курок, совсем не думая о том, что кому-то придется оттирать стенку от разлетевшихся мозгов…

Фиделя передернуло. Если бы в желудке Фиделя было хоть что-нибудь, все его содержимое оказалось бы на холодном иолу каземата. «Я схожу с ума, — спокойно подумал Фидель. — Какой 1961 год? Сейчас идет только 1943… Или… Или это какая-то параллельная реальность, о которой говорила Марта, когда была жива? И действительно никакой оккупации не существует?»

— У меня какие-то странные видения, — признался Фидель. — Представляете, — он попытался усмехнуться, — мне кажется, что мне тридцать три года, и я захватил власть на этом острове.

О газете «Гранма» от 2 июля 1961 года Фидель почему-то решил умолчать. Хотя был уверен, что Папаша Хэм сумеет ему все объяснить. Еще лучше, чем Марта.

— Ты просто честолюбив, мой мальчик, — с доброй усмешкой ответил Хэм. — Это скоро пройдет. А вообще жаль. Ты рожден под счастливой звездой, и если бы не война… Я уверен, что лет через двадцать я бы написал о тебе книгу.

— Вы напишете эту книгу! — с жаром воскликнул Фидель.

— Извини меня, мой мальчик, но я устал, — послышался тяжелый вздох, в котором чувствовалась обреченность. — Разговор порядком утомил меня. Продолжим завтра, если будем живы…

8.

За ними пришли ранним утром, перед самым восходом солнца.

С обреченным скрипом отворилась металлическая дверь, и в темноту подвала, разгоняя по углам мягкий сумрак, который сочувственно окутывал тела узников, баюкая их раны, стремительно ворвался яркий сноп безжалостного света.

Световой луч равнодушно выстреливал из узкого прямоугольника армейского фонаря, который держал в руке один из конвоиров.

Немецкие солдаты шумно ввалились в подвал, пинками и громкими криками подняли Хэма и Фиделя на ноги. Хотя Фидель сильно ослабел от побоев, тем не менее способности думать он не утратил. «Почему они всегда так громко кричат? — отрешенно подумал он. — Как глупые пеликаны, которые не поделили добычу».

Немцы грубо схватили пленников под руки и поволокли наверх, подгоняя визгливыми криками «Шнель! Шнель!» и толчками автоматов в спину. Фидель, которому лишь к утру удалось слегка соснуть, не понимал, зачем немцы так усердствуют — оба они были настолько слабы, что сами без поддержки не могли идти.

Узников вытащили из подвала, вывели из здания и повели какими-то переулками, вдоль обгорелых руин некогда богатых особняков, теперь разоренных и разграбленных. Фидель вспомнил особняк, в котором он сам жил до войны, и вздохнул.

Стояло раннее утро, уставший город спал, или только делал вид. Если кто-то и был свидетелем этого скорбного шествия, то постарался спрятаться как можно надежнее, чтобы ненароком не стать его участником.

Солнце цвета спекшейся крови медленно поднималось над серым горизонтом.

Фидель не заметил, когда исчез Папаша Хэм. Похоже, его повели другой дорогой. Или пристрелили еще при выходе из здания, ведь он был уверен, что утром его убьют. Фидель сейчас ни в чем не был уверен, но ему показалось, будто он слышал глухой хлопок выстрела, но оборачиваться не стал, потому что удовлетворить свое любопытство не очень легко, когда тебя ведут, больно стиснув локти. А выстрелы в Гаване давно уже стали такими же привычными, как крики чаек над входом в бухту, и на них уже перестали обращать внимание. Страха смерти Фидель почему-то не испытывал — лишь пришло запоздалое сожаление. Ему было жаль неоконченного разговора. Фидель не мог понять, почему немцы продержали Хэма в подвале несколько месяцев, а теперь вдруг поторопились разделаться с ним. Словно вчера писатель не был опасен для немцев, а сегодня они вдруг узнали нечто, и это ускорило принятие решения. Наверное, гансанос всерьез испугались его невысказанных мыслей и ненаписанных книг.

Фиделя грубо втолкнули в пустой дверной проем каких-то руин. Не удержавшись на израненных ногах, он свалился на холодные камни посреди заросшего травой и кустарником внутреннего дворика-патио, и понял, что у него не хватит сил подняться.

Два немецких автоматчика остановились напротив Фиделя, у каменной стены. Она была покрыта зловещими бурыми пятнами, похожими на следы крови, но это почему-то не испугало Фиделя. Странно, но он не верил в свою смерть. Умереть мог Папаша Хэм, потому что был стар. Хотя любой человек лет пятидесяти — например, отец, — сказал бы Фиделю, что сорок четыре — это не возраст смерти. Но Фидель больше года ничего не знал об отце, ему самому было всего восемнадцать, и насчет смерти у него было совсем другое мнение. Умереть можно и в восемнадцать лет — кто угодно, но никак не Фидель. По сути, он сумел сохранить в душе детское отношение к смерти, хотя она давно уже ходила за ним по пятам, с того самого утра, как начались немецкие бомбардировки Гаваны. Тем не менее сейчас Фиделю казалось, что он видит кошмарный сон, который скоро должен кончится.

Узника грубо подхватили под руки и подволокли к стенке. Ноги не слушались Фиделя, он не мог стоять, и его усадили, как маленького ребенка. «Правильно, — подумал Фидель. — Стены созданы специально для того, чтобы около них ставили пленников, которых должны расстрелять». Но Фидель и на этот раз не почувствовал страха. Ему по-прежнему казалось, что это происходит не с ним. Даже вчерашняя смерть Марты, быстрая и нелепая, не убедила Фиделя, что это реальная жизнь, а не театральная постановка. Кроме того, он надеялся, что случится чудо: ведь Че наверняка знает, что случилось с Фиделем. Ему сообщили многочисленные связные, и пока Фидель и Марта сидели в гестапо, штаб подполья готовил план их спасения. Жаль, что Марту вчера убили, ведь сейчас в патио ворвутся подпольщики во главе с Че, откроют огонь по немцам, перебьют их и освободят Фиделя. Эрнесто не может поступить иначе. Он вездесущ, как тень вуду. И он — командир!

Но никто не появился, а проснуться никак не удавалось. И уже больше суток в живых не было Марты.

Фидель уткнулся лбом в камни. Они были шершавые и холодные — остыли за ночь. Зато лицо приятно щекотала мягкая, как шелк, трава, пробившаяся между камнями.

Фидель не услышал выстрелов. Лишь что-то очень горячее ударило в спину, вышибая сознание из уставшего тела. И, падая лицом в шелковистую траву, он вдруг увидел гигантскую площадь на вершине холма, откуда была хорошо видна вся Гавана, — прекрасный белый город на берегу океана, утопающий в лучах заходящего солнца. Площадь перед устремленной к вечернему небу огромной каменной стелой, у подножия которой стоял на мраморном постаменте задумчивый Хосе Марти, была запружена народом, и праздничная толпа кубинцев оглушительно скандировала: «Фидель! Фидель!» А перед толпой, чуть в стороне от Хосе Марти, на трибуне стоял, подняв обе руки в знак приветствия, он сам — Фидель Кастро Рус. Легендарный «барбудо». Бесстрашный Команданте революции. Человек, который уже много лет является бессменным капитаном корабля, который отныне на языках всего мира зовется «Островом Свободы», и он ведет этот остров в светлое будущее, умело обходя опасные рифы и мели. И народ любит и боготворит своего капитана!..

…Последней мыслью восемнадцатилетнего паренька-подпольщика, расстрелянного в безымянном дворике-патио, было: «Вот где настоящая жизнь! Она за пределами сна! Надо проснуться…»

Сейчас я проснусь, и…

…но сон — вязкий, как густой кисель и липкий, как прочная паутина, — по-прежнему не хотел выпускать Фиделя из своих кошмарных объятий. Фидель барахтался в холодных силках кошмара, судорожно хватая ртом редкий воздух, как рыба, угодившая в рыбацкие сети. Но вместо спасительного кислорода легкие обжигала ледяная морская вода, очень соленая, и Фиделя все сильнее и сильнее тянуло на дно. Как будто к его ногам прилипли безжалостные щупальца гигантского осьминога.

Но вдруг откуда-то сверху пробился в густой мрак тяжелой пучины тоненький, как струна, солнечный лучик и коснулся потной макушки Фиделя — и парень, почувствовал, что это есть спасение. И он, что оставалось сил, рванул уставшее, измученное тело вверх по натянутой золотистой струне, сбрасывая с себя липкие щупальца невидимого осьминога, который никак не хотел оставлять своих попыток утянуть на дно свою добычу — и неожиданно для себя оказался лежащим на теплом прибрежном песке. На поверхности, у самой кромки прибоя…

У набережной Малекон, где когда-то он договорился о встрече с Марией — совсем в другой жизни, в том самом сне, который вначале не казался кошмарным.

…Быстрый, почти мгновенный переход из сна в реальность…

…Или из реальности в сон?..

Фидель несколько минут лежал на кровати, успокаивая изношенное сердце. Затылок ныл так, словно внутри головы сидела бригада маленьких рудокопов и колотила по нему острыми молоточками.

Неужели ему размозжили голову прикладом автомата?

Уже потом, когда острые жала пуль прошили его избитое тело…

Фидель зажмурился — сердце забилось неровно, с долгими неприятными перебоями, словно решая, остановиться ему или биться дальше. Во рту ощущался неприятный привкус металла. Фидель лежал, тяжело дыша, не решаясь пошевелиться — он боялся, что сердце все же решит остановиться, и смерть из сна превратится в реальность. Ему было достаточно одной смерти — во сне, под немецкими пулями.

Но постепенно сердце восстановило привычный ритм, дыхание выровнялось, рудокопы побросали свои молоточки и, наверное, разбежались по ближайшим барам — пить пиво. Фидель почувствовал, что может встать с кровати.

«Разве Куба была оккупирована Германией? — с легким удивлением подумал Фидель, когда к нему вернулась способность соображать и логически мыслить. — Что-то не припомню. Сколько лет-то прошло… Надо будет спросить у помощников…»

Впрочем, уже через час Фидель Кастро Рус — легендарный Команданте кубинской революции, Первый секретарь ЦК Компартии Кубы, Президент Кубинской Советской Социалистической республики, Председатель Государственного совета, член Политбюро ЦК КПСС, второй заместитель Председателя Совета Министров СССР, депутат Верховного Совета СССР — забыл свой странный кошмарный сон и решил, что у помощников найдутся дела поважнее.

Наступило утро, и Хозяина Острова Свободы ждали неотложные государственные дела.

Он еще многое должен успеть сделать, прежде чем уйдет в мир, где нет ничего, даже снов…

Дмитрий Володихин

СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

«Опель» застрял в километре от деревни. Лужа, огромная как плац гарнизонной гауптвахты, обступила машину со всех сторон. Впереди — топь, глубина. По бокам — хляби, не ведающие различия между водой и твердью. Позади — раствороженная дорога, и по ней «Опель» медленно-медленно пятился на сушу, пытаясь напугать грязевую стихию утробным рыком.

— Ханс, не выдержит.

Ханс прикусил губу, сощурил глаза. Ханс мертвой хваткой вцепился в баранку. Ханс не ответил.

— Не выдержит, камрад!

— Заткнись!

И славянская грязь отпустила хорошую, на совесть сработанную немецкую машину.

— Что теперь, Вилли? Где твой деревенский самогон?

Пассажир задумался. Да, самогон — единственное, что здесь умеют делать, как надо. И у него был только один шанс уговорить Ханса подвезти его в эту глушь. Но вот не добрались они чуть-чуть, какой конфуз!

С другой стороны, Ханс не увидит всего этого, а значит, никому ничего не расскажет. Так даже лучше. В сущности, Вилли приготовился терпеть насмешки. Деревенщина. Колхозник сиволапый! То, зачем он сюда приехал, стоит малой толики терпения.

— Полчаса туда, полчаса обратно. Час — там. Полтора в худшем случае. Потерпи.

Водитель кивнул.

Вилли вышел из машины. Моментально озябнув, поднял воротник. Поморщился: надраенные юфтевые сапоги ушли в грязь по голенище. На черных форменных штанах повисли капельки коричневой жижи.

Он медленно побрел, выбирая места помельче. За плечами, в пустом ранце глухо тукала саперная лопатка.

— Эй! — крикнул ему в спину Ханс. — Эй!

— Что?

— Холодно. Вилли Васильев, литром ты не отделаешься.

— Не скули, будет тебе…

* * *

За взгорком открылась деревня. Минуло года три, как он был здесь последний раз. Когда закончил Истринское реальное училище для народов 4-го класса и поступил на службу в ландмахт. Приехал на побывку, за три дня разругался со всеми вдрызг… Его бесили тогда люди, слова, движения, предметы. Но больше всего — запахи. Куда ни сунься, всюду вонь. Отвык…

Старый пьяненький селянин в валенках и телогрейке, худой как жердь, отворит перед ним дверь. Шатнется, полезет с поцелуями. Старая некрасивая селянка в платке из ситчика с блеклыми разводами предложит ему щи с грибами. Селянка помоложе, простоволосая и распутная, попытается завлечь его к себе в постель. Полуживой пес, которому сто лет в обед, обнюхает его и поставит грязные лапы на штаны. Все предсказуемо и безобразно.

Пфуй!

Он прислушался к себе: вздрогнет ли хоть одна струнка в душе, отзовется ли на дымкий аромат осенней деревни, знакомый с детства? Нет, ничего. Прошлый раз он орал тут, как безумец, по одной причине: девушка показалась родной. Тогда еще она казалась родной. И собака. Невесть почему…

Нет. Три года прошло. Теперь он чужак в этом унылом краю.

И еще у него очень хорошая фельдфебельская форма — новенькая, прекрасная по сравнению с любым одеянием, которое можно было бы тут увидеть. А на левом кармане красуется черный значок за ранение, полученное еще в первой кампании, когда они отбивали у китаёзы Читу.

Они и тогда-то не смогли понять Вилли, а ныне меж ним и местным мужичьем разверзлась пропасть.

Но кое-что в этих местах, пожалуй, стоит его терпения…

Стучать не понадобилось: дверь оказалась открыта. В темных сенях пованивало сушеными травками. Горница. Полосатые половики. Дедовские ходики «тюк-да-тюк». Ветхий ситец отгораживает кухонный угол. На лавке сидит старый тощий селянин в телогрейке и валенках. Кожа дрябло побалтывается под подбородком. Полуседые-полуземлистые волосы худо расчесаны.

Ну, точно. Бросается с поцелуями. Прах побери, мундир провоняет!..

Вилли отворачивает лицо, боясь вдохнуть полной грудью самогонный перегар… но нет, старик сегодня трезв.

— Сынок! Ваня… Приехал! А мы и не чаяли. Прошлый раз… мы тебя… прости.

— Рад тебя видеть, папа.

— Маланья! Мать! Ванька приехал!

— Да вижу я, старый…

Мутер наскоро вытирает ладони старым тряпьем и тоже лезет целоваться.

— Сыночка… сыночка… Как я тебя жалею!

Его передернуло от мерзкого слова «жалею». Дрянь. Дрянь!..

— Что же ты письма-то не написал, сына? Мы ж не готовились. Пусто всё, стола толком не накроешь.

— Я тут проездом, папа.

— Соседей позовем! Расскажешь…

— У меня один час.

Мутер картинно уронила руки.

— Да как же это? Не по-людски… Всего-то час!

— Служба, мама.

Сейчас же произошло худшее из возможного. Красное, некрасивое лицо мутер затряслось, покатились слезы. Дрянь!

Вилли не знал, как ему избавиться от чувства омерзения. К счастью, на помощь пришел фатер.

— Не дребезжи, Маланья! Ну, тетеря, тихо. Радуйся — хоть час у тебя. Щи, вроде, осталися?

— Ой! Дак что ж это я… Как чумовая. Как беспамятная. Сейчас щец грибных. И огурчика. И чаек скипячу, сахарину, правда, нет.

— Ничего, мама. Не беда.

Фатер заговорщицки подмигнул ему.

— Стара! Ты это… того.

— Чего?

— Ну… непонятливая стала.

— Да без сопливых знаю.

Бутыль самогона моментально очутилась на столе.

Очень не хотелось просить их даже о малой малости, но придется. Иначе Ханс поедом съест.

— Папа… а… с собой?

Фатер заулыбался: хоть чем-то он еще нужен сыну, счастье какое! Глупцы. Если бы не требовалось оплатить счет Хансу, он бы и на минуту не зашел. Сразу отправился бы к тому месту.

— Найдется, сына. Мать! И грибов ему сушеных дай. Поболе. Уродилось нынче…

— Да не надо мне, папа.

— Дай ему, дай, слышь, стара!

— Чай сама соображу.

— Ну, вот и ладно.

Он зачерпнул горячих щей глиняной ложкой. Откусил хлеба. До чего дрянной хлеб! С чем они его тут мешают? С корой?

— Михалыч, глянь какой красавец у нас. Какой мужик вымахал! Двадцать годков, а плечищи-то, плечищи!

— Да-а… Ванька, ты на войне-то бывал? С китаёзой-то?

— Был, папа.

— Ну и как оно там?

Хоть какая-то частичка есть в фатере от человека. От воина. Ничего не знает, ничего не понимает, а вопрос умеет задать верный. Вилли опрокинул стопку и ответил спокойно:

— На войне — война, папа. Мы сильнее, мы победим. Сломаем их волю. Только вот какое дело, папа. Потребовалось поменять имя. Отныне следует называть меня Вильгельмом.

Старик оторопел. И видно было: хочется ему заспорить, выдать сынку по первое число. Но лицо его, на мгновение закаменевшее, скоро отмякло. Сын приехал. Хоть Ванька, хоть Вильгельм, может, больше и увидеть-то его не придется. Не надо. Нет. Не станем ругаться.

Вилли ненавидел фатера за слабость. Еще и за слабость. Впрочем, это уже не имеет никакого значения.

— Ванюша, не ранили тебя там? А? Не ранили, нет? Ты не лез бы в самую гущу, зачем оно нам?

Дрянь! И ведь не переменишь никакой силой. Славянская самка — дура, бестолочь.

— Ерунда, мама.

Он показал бы ей «Ванюшу»! И разъяснил бы, кому это «нам» не требуется беспощадно жестокая борьба с желтой угрозой. Но… какой смысл?

Фатер, поев, бормотнул слова молитвы и перекрестился на красный угол. Пожалуй, стоит им объяснить, какие неприятности ждут людей, по старой скотской привычке молящихся чуждым Рейху богам. Но опять-таки — зачем? К чему их жалеть? Ходят тысячу лет на «очко» над выгребной ямой и еще тысячу лет будут ходить — дурная кровь.

Врожденная низость. Вот почему у немцев есть Дюрер, Гёте, Фридрих Великий, Бисмарк и Вагнер, у англичан — Шекспир, у французов — Бодлер, а в славянской истории ничего, кроме пустоши, кроме заросшего буйной травой ровного места, нет. Ни единого большого политика, ни единого великого полководца, ни единого сильного литератора. Дыра! Прореха на человечестве. Весь народ — сверху донизу — рабы. Бездарнее только цыгане и евреи. С кровью не поспоришь.

Стукнула дверь.

— А вот и Катюша! Молодец, что пришла. Садись, я тебе чайку налью.

— Маланья Петровна, мне мальчишки рассказали, вот мол, у Васильевых сын приехал.

Она не смотрела на Вилли. На стол. На оконные занавески. На печь. Только не на него. Вилли понял: когда расплакалась мутер, и он подумал, что случилось худшее из возможного, эта была большая ошибка. Худшее явилось минуту назад.

— Михалыч, давай-ка, подмогни мне в сенях.

— Чегой-то?

— Давай, говорю, с погреба тяжесь подымешь.

— А. Ну как же…

Оба они, едва сдерживая улыбки, вышли из горницы.

Вот она, самая беда. Ох, как ему хотелось избежать объяснений… Не судьба.

— Я вам пишу, чего же боле…

Восемь безответных писем.

Катя хлопнула ресницами раз, другой и осмелилась посмотреть на него. Вилли отвел взгляд. Говорить, по большому счету, не о чем. Лишний разговор.

— Я ждала тебя, Ваня.

Три года назад он еще переписывался с Катей. Подумать только! Какие-то сантименты по отношению к невежественной деревенской красотке, пропахшей потом и навозом на всю жизнь, до гробовой доски. Правда, она была очень хороша. Какая коса у нее! А какая кожа! Просто чудо, как нищая, грязная, тупая деревня еще может производить на свет подобных красавиц. К тому же, Катя была умна. Если бы славянским женщинам позволялось ходить в школу, из нее запросто получился бы врач или учитель. Или… да не важно. Катя — лучшее из всего, что здесь есть. Кроме самогона, разумеется.

Вилли вспомнил — не почувствовал, нет, через стол он не мог этого почувствовать, — а именно вспомнил запах ее волос.

— Между нами не может быть ничего общего. Запомни раз и навсегда.

— Ваня…

— Теперь меня зовут Вильгельм.

Ну! Слезы. Обвинения во всех грехах. Оскорбления. Завывания. Пощечины. Ну! Выдай по полной!

Катя отставила чай и молча поднялась. Сделала несколько шагов и лишь у двери, обернувшись, сказала:

— Вильгельма я не знаю.

Она выскочила наружу. Фатер и мутер явились в горницу с одинаково белыми лицами.

— Сыночка… Катя-то… мы… как ошпаренная…

Вилли сделалось противно. Довесок кошмара, пфуй! Фатер взял мутер за руку, пытаясь успокоить. Но мутер не успокаивалась.

— Сыночка… как же вы… промеж вами…

— Маланья, будет, будет. Потом поговорим.

Фатер поставил перед ним две бутыли самогона и положил на стол связки грибов.

— Больше и дать-то нечего, сынок. Живем бедно.

Намекает? Определенно. Не дождется.

— Всё! Мне пора, папа.

Они не понимают. Они думают: «Мы всей семьей собирали деньга, чтобы отправить его в реальное училище. Теперь он поможет нам. Теперь он вытащит нас». И не понимают ни-че-го. А ему хватило одного взгляда — тогда, четыре года назад, в 2007-м…

«Союз молодых помощников» заразил всех славной идеей: учащимся бесплатно поработать на строительстве мемориала великому Отто Кумму. Ведь это именно он, в декабре 1941-го всего-навсего оберштурмбаннфюрер СС и командир мотопехотного полка СС «Фюрер», совершил знаменитый прорыв от Истринского водохранилища к центру Москвы. Именно он первым въехал на мотоцикле в Кремль! Старику отправили письмо. Кумм был растроган и специально приехал из Оффенбурга — поговорить с юными варварами из народа 4-го класса. Чуть ли не самая светлая личность Рейха, железный дракон дивизии «Лейбштандарт» и… к ним… запросто… как обычный смертный! Училище встретило его цветами. Четыреста мальчиков собралось в актовом зале для торжественной беседы.

Господин Кумм оказался дряхлым старцем. Он шатался, опирался на палочку при ходьбе, голова его тряслась. Случайно задев ладонью дежурного, Отто Кумм достал платочек, чтобы вытереть руку, но уронил палку и чуть не упал. Никто не осмелился прикоснуться к нему, а сам он едва сумел восстановить равновесие. Но когда рейхсмаршал вышел на сцену и подошел к микрофону, вся его дряхлость улетучилась. Голова перестала трястись. Старческие глаза, обесцвеченные временем, глянули грозно, уверенно. Этот дедушка когда-то водил в бой танковые армады и приобрел от бронированных машин несокрушимую прочность конструкции.

— Вы знаете свой потолок. Вы — дурная кровь, а потому можете подняться не выше уровня слуг 1-го класса. Но вашим детям позволят совокупляться с представителями некоторых полноценных народов… — сказал он. — Кроме того, они получат пропуск на свободный проезд в Варшаву, Прагу, Гельсингфорс и даже Будапешт. Не забывайте: ваши сыновья смогут в полной мере оценить, что такое истинная цивилизованность, а ваши внуки получат шанс превратиться в людей. Никогда ни один ваш предок не имел такой возможности. Даже мечтать не мог! А вашим внукам дорога в Европу открыта. Все зависит от вас. От вашей воли. От вашей силы. Я дам вам один совет, запомните его хорошенько: главный ваш враг — собственная слабость, порожденная дурной кровью, текущей по артериям и венам. Следует сокрушить в собственной душе любые ростки слабости, любые ростки духовной гнили. Превращая себя в человека, следует уничтожить все слишком человеческое!..

Это было в марте 2007-го.

А несколько дней спустя в училище пришла новость: Отто Кумм скончался у себя дома. Выходит… он пожелал отдать финальный долг освободителя освобожденным и потратил на это последние жизненные силы. Вот это — настоящий человек! Таким стоит быть.

Те несколько слов и особенный взгляд Отто Кумма переменили всю жизнь Вилли. Он научился тому, чему прежде никто выучить его не мог.

…Ему не стоило хлопать дверью. В подобного рода ситуациях полноценному человеку приличествует ледяное спокойствие. О сиволапых не стоит марать разум.

Древний барбос, едва волоча лапы, медленно одолевает ступеньки крыльца. Ни зрение, ни слух у него не работали еще три года назад, жизнь едва теплится в тщедушном теле. Остался нюх. Какая же кличка у барбоса? Может, Барбос? Вилли не помнил. Сейчас обнюхает, лизнет руку, взденет лапы… Предсказуемо и безобразно.

Пес подвигал ноздрями, грустно посмотрел на Вилли и… преобразился. С нервным взвизгом он подпрыгнул и вцепился зубами в руку. Вилли еще не успел осознать, что произошло, а барбос, проявив отнюдь не старческую прыть, скрылся под крыльцом. Больно! У паршивой скотины и зубов-то не должно было остаться!

Спрыгнув на землю, Вилли попытался достать кабысдоха сапогом, но хитрая псина забилась под избу и оттуда вызывающе ворчала, понимая, должно быть, нехитрым собачьим умом: человечище ее не достанет, а на честный бой выходить — себе дороже. Пришлось отступить. Дрянная тварь! Кровь выступила в двух местах.

Аллее! Больше сюда ни ногой. Никогда!

Теперь он готов сделать дело, за которым приехал.

…Почти заросшая тропинка вяжет петли между серой травой и серой травой. Избы уходят дальше и дальше. Вот он, старый колодец, давно заброшенный, поросший чудовищных размеров опятами. Черный сруб потерял одно бревно, выпавшее наружу, и другое, рухнувшее внутрь. Все сгнило.

Вилли снимает с плеч ранец, достает саперную лопатку и выбрасывает вон глупые связки сушеных боровиков. К дурости сельской жизни он не желает быть причастным даже краешком, даже маленьким крючочком души, зацепившимся за харч или за юбку.

Сырая глинистая почва отлетает крупными комьями. Дьявол! Запачкал рукав…

Металл звякает о металл. Вот и крышка… Совсем неглубоко. Видно, Катя недавно залезала сюда. Когда-то, миллион лет назад, они сделали тайник: вкопали под «журавлем» большой никелированный бак и положили туда драгоценный сверток. Который… на месте.

Ветхая материя расползалась под пальцами. Впрочем, эта дрань больше не понадобится. Сколько их тут было?.. Две? Три?

Четыре книги. Превосходно! За первые две его сделают абшнитфюрером. Третью он сумеет обменять на бронзовый значок «За отличие по службе для народов 4-го класса». Ну а последняя… Последняя, если все обставить серьезно, может принести перевод в слуги 1-го уровня!

Вилли бросил взгляд на обложки. Глазам больно от нелепой славянской вязи! Когда-то он неплохо читал на этом языке. Теперь же… Теперь ничего и не вспомнить. «Бэ» это или «вэ»? А это как… как… «ч», «ш» или «щ»? Хаотичный, варварский — лишний язык! «Пушкин… стихи…» Наверное, какой-нибудь сталинист воспевает прелести колхозного рабства. «Достою… Достоэук… укский…» — непроизносимая славянская фамилия. «Лермонтов…» О! Хорошая, европейская фамилия. Культурная. Перевели кого-то из цивилизованных поэтов? Умели они переводить или нет? Какая разница… «Блок…» Жид! Вытравить. Только так!

Папер-костры сейчас зажигают редко. Книжек на лишних языках почти не осталось — повыбрали за семьдесят-то лет. Тем выше цена тому, что сыщут неутомимые следопыты. Он представил себе значок «За отличие…» на парадной форме. Не Железный крест и не боевая медаль, но с чего-то надо начинать…

Вилли встал. Теперь ему здесь ничего не нужно. А ведь, пожалуй, Катя будет плакать. Сегодня он лишил ее пустых мечтаний о семейной жизни с человеком более высокого положения. А потом отобрал то единственное, что отличало Катю от всего стада сельских арбайтеров. Красота ее лет через пять или семь поблекнет от дурной пищи и обилия тяжелой работы. А фальшивая культурность исчезнет, не находя подпитки в славянских книжках. Он оставил ее ни с чем. Выжал досуха.

Перед глазами встало ее заплаканное лицо.

Не хочется причинять ей боль. Это… неприятно. Это… нехорошо. Почему так вышло?

Вилли отвесил сам себе пощечину. Неприятно? Нехорошо? Проклятая слабая кровь! Словно ржавчина, точит она любой металл, повсюду проникнет! Больше никогда, ни при каких обстоятельствах не следует размышлять об этой женщине. Следует забыть ее имя.

— Человеческое, — произнес он негромко. — Слишком человеческое. Подлежит уничтожению!

Эльдар Сафин

Марина Дробкова

ГРИБОЕДОВСКИЙ ВАЛЬС

Царскосельский Императорский лицей, раскинув крылья корпусов, недоверчиво и радостно любовался снежным пейзажем. С утра дворник еле-еле успел расчистить дорожку к крыльцу, иначе Дашеньке пришлось бы совершать нелегкое путешествие от лимузина до ступенек по целине.

Взбежать на крыльцо и набрать код, а там… Пути назад не будет. Она — новая ученица в седьмом, выпускном, классе.

— Кто?

— Воронцова!

Послышалось шушуканье, и под полонез Огинского дверь отворилась.

Последний критический осмотр: короткая черная шубка, сапожки с меховой оторочкой, портфель, самый стильный во всем Петербурге, а уж в Царском Селе — тем более. Вполне прилично. Внешний вид — пятьдесят процентов гарантии того, что она не станет белой вороной.

Наскоро перекрестившись, Дашенька ухватилась за ручку и проскользнула внутрь.

Сдав шубку и сапожки гардеробщице, еще раз придирчиво оглядела себя в зеркало: форменный сарафан в крупную клетку, белая блузка, дорогие элитные колготки от самой мадам Сумароковой — не японская подделка — и легкие кремовые туфельки. Все новенькое, как на кукле «Варенька», только что вынутой из упаковки.

Вот и класс. За дверью оживленные разговоры, смех: ученики обмениваются впечатлениями после каникул. Дашенька решительно открыла дверь. Голоса смолкли, шестнадцать пар глаз воззрились на новенькую.

Девочки заинтересованно — настороженно (красавица! А значит — соперница!), мальчики — более благосклонно (красавица! А значит…).

— Привет! — осторожно произнесла Дашенька.

От группки у стены отделился высокий черноглазый мальчик и, улыбаясь до ушей, приблизился к Новенькой.

— О, госпожа графиня! Какая честь! — проговорил он, рисуясь, и отвесил поклон чуть не до земли. — Мадам и месье, разрешите представить! Дарья Кирилловна Воронцова, дочь генерал-губернатора Армении, умница, красавица, глаза… зеленые, коса русая, фамилию вскорости сменит на мою. Женюсь!

Он картинно пожал плечами и шаркнул ногой.

Дашенька покраснела, крепко прижав к себе портфель. Мальчик между тем вытянулся в струнку и по-военному отчеканил:

— Граф Александр Орлов к вашим услугам!

В этот момент в класс вместе со звонком, шурша длинными юбками, вплыла остроносая учительница.

— Почему вы не на своем месте, граф? — нахмурилась она. Орлов побежал к парте. — Здравствуйте, дамы и господа!

Девочки присели, мальчики ответили дружными кивками.

— Мадемуазель Воронцова? Садитесь пока… ну хотя бы вот сюда!

Столы в классе были расставлены в шахматном порядке, углами друг к другу: по четыре справа и слева и один в середине, перед столом учительницы. За него и предлагалось сесть Дашеньке.

— Итак, литература. В последний день занятий мы писали сочинение на свободную тему. Мадемуазель Ананьева, ваше сочинение — верх минимализма. Вынуждена поставить вам шесть баллов. Аракчеев — неплохо, но не стоит увлекаться деепричастными оборотами. Восемь баллов. Вяземский, встаньте, пожалуйста.

Из-за последней парты у окна поднялся невысокий мальчик. Он смотрел на учительницу так, словно она собиралась сказать нечто смешное. Заметив взгляд Дашеньки, мальчик кивнул ей, будто соучастнице по какой-то шкоде. Девочка тут же отвернулась — еще чего не хватало!

— Князь Вяземский, вы окончили шесть с половиной классов старейшего российского лицея. Я ожидала от вас лучшего знания основ русского языка. Как вы могли написать слово «шиш» с мягким знаком? Уже не говорю о допустимости просторечий в художественном тексте!

— Тамара Владимировна, я вынужден вас огорчить, — с сожалением произнес Вяземский. — В моем случае «шишь» — существительное женского рода и не является просторечием.

— Поясните, Павел? — заинтересовалась учительница.

— Ну разве вы не знаете? Шишь — это африканская мышь. Мы по зоологии проходили. Очень злая.

Тамара Владимировна клюнула длинным носом в тетрадь Вяземского, вчитываясь в контекст. Видимо, африканская мышь по смыслу подходила. Учительница на мгновение задумалась, а потом побледнела, осознав, что над ней издеваются.

— Александр Орлов! Вы знаете о таком животном, как «шишь»?

— К несчастию моему, нет, — вскочил граф. — Я уверен, что князь Вяземский, обладающий великолепной фантазией, просто выдумал его.

— Вяземский, садитесь, три! — прошипела Тамара Владимировна, доставая следующую тетрадь. — Дашков, великолепный язык, потрясающая образность. Одиннадцать баллов.

Дашенька следила за взглядом учительницы, выставляющей оценки. К ее удивлению, сидящие слева получали оценки ниже, чем сидящие справа, хотя это могло быть и случайностью.

— Орлов. Ну, что я могу сказать? За один урок вы не просто написали сочинение, но сделали это в стихах. Великолепно! Высший балл! Двенадцать!

Послышались хлопки. Дашенька с недоумением обнаружила, что аплодируют только сидящие справа. Левая сторона класса молчала и вообще по большей части занималась своими делами — кто-то рисовал, кто-то тихо переговаривался.

Вывод напрашивался сам собой. Справа — успевающие, слева — неудачники. С одной стороны, Даше не хотелось попасть в число аутсайдеров, с другой — сидеть неподалеку от графа Орлова она тоже не стремилась.

После сочинений Тамара Владимировна перешла к теме урока — роману «Война и мир» графа Льва Николаевича Толстого. Его ученики должны были прочитать на каникулах.

Дашенька сразу поняла, что учительница от графа Толстого не в восторге. Безбожный вольнодумец вошел в русскую литературу так, что изъять его оттуда оказалось невозможно, но люди высшего света сочинения Толстого не любили, считая его чтивом для мещан.

После звонка Дашенька сразу за учительницей вышла из класса, рядом тут же оказался Орлов.

— Что, не понравилась литераторша наша?

Он вальяжно оперся плечом на торец открытой двери, искоса глядя на Дашеньку. Только сейчас она рассмотрела на лацкане его пиджака значок с портретом Дениса Давыдова.

— В Эривани, на мой взгляд, русскую литературу преподают лучше, — спокойно ответила девочка.

— Лучше, чем Тома Берг? Величайшая современная поэтесса? — издевательски поинтересовался мальчик.

Дашенька пораженно вскинула на него глаза. В голове не укладывалось, что эта блеклая, усталая женщина может быть той самой Тамарой Берг, чьи стихи о любви Даша тайком выписывала в тетрадь.

— В нашем лицее, — высокомерно отчеканил Орлов, — только лучшие…

Но что или кто лучшие в лицее, так и осталось загадкой, поскольку, не договорив, Александр Орлов пошатнулся и едва не упал.

Причиной этого конфуза оказался Павел Вяземский, закрывший дверь.

— Последний ученик, выходящий из пустого класса, обязан закрыть дверь, — словно извиняясь, мягко сказал мальчик. — Это есть в «Обязанностях лицеиста».

И, убедившись, что Орлов на него не смотрит, подмигнул Дашеньке.

Следующим уроком оказалась физика. Класс еще копошился, доставая учебники и тетради, когда в кабинет влетел низенький лысоватый человечек в огромных, как линзы телескопа, очках и с внушительно торчащими передними зубами.

— Лично я слышал звонок! — заявил он под аккомпанемент раскатистой трели, жестом разрешая садиться.

На этот раз Дашенька узнала преподавателя: это был известный профессор Могилевский, автор теории абсолюта. Ей не раз доводилось видеть учёного по телевизору.

«Вот он-то и есть та самая шишь!» — отчего-то подумала девочка, не сдержав смешок.

Профессор тут же обернулся к Дашеньке, сверля ее хищным взглядом бусинок-глазок.

— Ага! — радостно воскликнул он. — Новенькая! Мадемуазель Воронцова, кажется? А что вы знаете о конденсаторах?

Он спросил это с таким торжеством, словно хотел показать: «Уж я-то знаю все про конденсаторы. А где уж тебе»!

Дашенька поднялась, лихорадочно соображая:

— Конденсатор состоит из двух пластин…

Не забыла и про заряд, и про слой диэлектрика. Профессор радовался, как ребенок, потирая руки.

— Отлично, мадемуазель! Садитесь. Сегодня мы собираем электрическую цепь. На столах перед вами находятся: амперметр, вольтметр, реостат, катушка индуктивности… Ростова! Из чего состоит катушка индуктивности?

Встрепенулась девушка, сидевшая рядом с Орловым. Пока она вставала и открывала рот, профессор уже «побежал» дальше:

— Репнин!

Вскочил рыжий-прерыжий мальчик, сидевший перед Вяземским:

— Из обмотки и сердечника! — с чувством проговорил он.

— Превосходно! Ростова, а расскажите-ка нам, как с помощью этой самой катушки возникает магнитное поле? Орлов! Вы что, подсказываете?

— Разрешите, я отвечу! — вскочил Александр.

— Э, нет. Нам хотелось бы, — профессор обвел взглядом левую половину класса, словно ища поддержки, — услышать Ростову, не правда ли?

«Левые» довольно закивали.

— Ну, так что же? Переменный ток… Продолжайте!

Несчастная Ростова хлопала длинными ресницами и молчала.

— Вызывает магнитный поток…

Девушка чуть не плакала.

«Ведь это проходили в начале прошлого семестра, и, уж конечно, никто не повторял за каникулы, зачем он к ней прицепился?» — подумала Дашенька.

Тем временем нетерпеливый физик сам закончил фразу и уже горел новой идеей: чертил на доске схему обмотки.

— Куда в этом случае будет направлена ЭДС индукции? А, мадемуазель Ростова? Вы что, не помните правило Ленца? Вяземский! — призвал он.

— Согласно правилу господина Ленца, ток в обмотке приобретает такое направление, чтобы препятствовать своим магнитным действием причине, её вызывающей, — чётко ответил Павел.

— Правильно! Эх, мадемуазель Ростова! Вы, кажется, собираетесь в Институт благородных девиц?

Профессор сдвинул очки к переносице.

Девушка, покраснев, кивнула.

— Вы что же, полагаете, там физика не нужна? А вы как считаете, господа и дамы?

Он повернулся к левой половине класса. Все наперебой загалдели, что «конечно, нужна» и «без нее никуда».

— Именно! — профессор поднял вверх указательный палец. — Вы можете спорить о литературе, решать, необходимы ли вам мертвые языки, до хрипоты обсуждать: победили бы большевики, если бы подняли мятеж не в тысяча девятьсот шестнадцатом, а на год позже. Но физика была, есть и останется неизменной! Она не зависит от человеческих прихотей! Садитесь, Ростова, один балл. Только за присутствие. А мы приступим к составлению электрической цепи.

Девушка села, Орлов что-то зашептал, явно утешая. «А ведь они дружат», — поняла Дашенька.

Между тем, парочка и остальные «правые», казалось, не спешили соединять вольтметры с амперметрами. Они откровенно бездельничали и даже запускали друг в друга бумажными самолетиками. Левая же половина усердно корпела над заданием, с головой погрузившись в царство клемм и проводников.

«Должно быть, класс делится на физиков и лириков», — догадалась Дашенька. — Но мне-то нравится и то и другое! Значит, стоит заняться цепью…

Последовавшие, однако, латынь, история и два урока математики не подтвердили её догадку. «Левые» (Дашенька окрестила их командой Вяземского) шпарили на языке древних римлян, как Цезарь со товарищи, но «плавали» в исторических вехах. Хотя Дашенька готова была поклясться, что учитель нарочно запутывает Ананьеву и Репнина, но помогает Дашкову и Аракчееву.

Правые, в свою очередь (команда Орлова), не желали отличать синус от косинуса на алгебре, зато на геометрии прекрасно решали с ними задачи. Причем обе партии смотрели друг на друга весьма косо и до смешного старались не быть похожими. В буфете одни пили чай, другие — какао и даже пирожки выбирали с разной начинкой.

«Да у них тут какие-то серьёзные заморочки», — сделала вывод Дашенька и совершенно этому не обрадовалась.

После уроков к новенькой решительным шагом приблизился Орлов и поинтересовался, какой факультатив она намерена посещать: танцы по понедельникам или театральный кружок по вторникам. Сегодня были как раз танцы.

— А разве обязательно выбирать что-то одно? — удивилась Дашенька.

Юный граф заявил, что иначе просто быть не может. Дашенька на секунду растерялась, не замечая, как на них украдкой поглядывает Вяземский.

К Александру тем временем подошла Ростова. Дашенька теперь знала, что эту пепельную блондинку зовут Татьяной и она действительно имеет какие-то виды на Орлова.

— Идемте же, граф! — процедила Ростова, решительно хватая Александра под ручку.

— Простите, графиня, я должен идти! — важно поклонившись, Орлов зашагал по направлению к танцзалу, увлекаемый своей пассией.

— А как же — «жениться»? — делано возмутилась Дашенька. Впрочем, Александр её не услышал. Татьяна обернулась и показала сопернице язык. Та вспыхнула.

«Не буду же я жертвовать танцами только из-за того, что… из-за этих…»

Топнув ножкой, Дашенька отправилась следом за «правыми».

Вяземский вздохнул и пошел в гардероб.

К занятию мальчики переоделись в черное трико, девочки — в черные купальники с юбочками в дурацкий горошек. Дашеньке тоже выдали новенький комплект с чешками.

«Бывает и хуже», — вздохнула она и, быстро переодевшись, поспешила к остальным в зал. Лицеисты уже стояли в парах — четыре девочки и четыре мальчика. За роялем сидела концертмейстер с высокой прической, в платье с огромным кружевным воротником.

Учитель танцев Николай Максимович — молодой, высокий, с длинными волосами, забранными в «хвост», как и все до него, обрадовался появлению новой ученицы. С лица Орлова тоже не сползало довольное выражение, чего нельзя было сказать о его партнерше.

Даша с ужасом поняла: Орлов решил, что она пришла сюда не ради танцев, а ради него самого! Да что он о себе возомнил!

— Встали-встали! — учитель захлопал в ладоши. — Сегодня у нас полька. Дарья Кирилловна танцует со мной.

И дальше буквально пропел на одном дыхании, все повышая интонацию:

— Взяли друг друга за ручки, правую ножку вытянули вперед, поставили на пяточку, и раз! Согнули ножку, поставили на носочек, и два! Ставим на место — три! А теперь левой — топ, правой — топ, раз, два, три!

«Кружевная дама» заиграла что-то задорное.

Дашенька старалась не отставать. Танцы всегда ей нравились. Остальные тоже топали с упоением, гордясь и собой, и своим красавцем-учителем с трудно запоминающейся грузинской фамилией.

Александр и Татьяна трудились, пожалуй, лучше всех.

Звучала музыка, за окнами вновь повалил густой снег. Первый учебный день подходил к концу.

Уже дома, сказав отцу, что ей все понравилось, и заверив маму, что все ученики в лицее — достойные дети достойных родителей, Дашенька обнаружила в портфеле записку.

«Если вы хотите узнать ответы на интересующие вас вопросы, будьте любезны быть на первом этаже лицея ровно без четверти восемь».

Больше всего девочку смутило то, что записка была написана печатными буквами. А там, где в нормальном письме стоит подпись или хотя бы инициалы, виднелось старательно нарисованное сердечко, пробитое стрелой.

«Как это пошло», — подумала Дашенька, но даже мысли о том, чтобы не пойти, у нее не возникло. Игра! Интрига! Именно здесь, в Петербурге и неподалеку от него, происходили самые громкие заговоры, плели свою паутину лучшие дипломаты империи.

Заснула она мгновенно, несмотря даже на то, что из гостиной доносился бас отца, недовольного очередной выходкой английских дипломатов.

«Люди, которые трижды отрекались от своего короля, не имеют ни чести, ни достоинства!» — на этой веселой ноте Дашенька погрузилась в сон и там с удовольствием танцевала всю ночь.

Ее кавалер остался неузнанным, хотя иногда казалось, что это Орлов, иногда — что учитель танцев, а под конец он отвесил такой шутовской поклон, что не осталось сомнений — это Вяземский.

Утро выдалось морозное. Отец на служебном «Бай Туре» подкинул Дашеньку к лицею. Выйдя из машины, девочка посмотрела на часы — пять минут до встречи, как раз пройтись по аллее.

Дверь оказалась открыта. А вдалеке махал лопатой дворник, не обращая внимания на Дашеньку, идущую сквозь конус света от мощной лампы в старинном фонаре.

Мраморные ступени, чуть сдвинутый ковер — через час сюда хлынут остальные ученики, но до этого времени все поправят.

Девочка с опаской направилась через освещенный холл к широкому коридору, прошла вдоль дверей до самого окна и не обнаружила нигде и никого.

«Обманули», — отстраненно подумала она. На самом деле ей было не по себе и оттого, что ничего не случилось, стало даже спокойнее.

Сзади раздался тихий щелчок. Свет в холле погас.

— Это слишком напоминает дешевые романы мадам Полежаевой, — громко произнесла девочка, и холодок пробежал между лопатками — так неестественно прозвучал ее голос, рождая в пустом коридоре слабое эхо. — Кто здесь?

Вдалеке что-то прошелестело. Дашенька прислушалась: и это ей еще пару минут назад казалось, что здесь тихо? Мерно выстукивали громадные часы в кабинете директрисы, за одной из дверей почти неслышно надрывался телефон, наигрывая что-то из Стравинского. И еще к Дашеньке приближался шелест — все громче и громче, невесомый, таящий в себе какую-то могильную нежность. От ассоциации девочку передернуло, и она спиной уперлась в широкий подоконник.

— Кто здесь, я спрашиваю? — грозно спросила она и, вновь испугавшись собственного голоса, жалобно добавила: — Ну пожалуйста…

В круг света, идущего от окна, вплыло привидение. Белое, полупрозрачное, оно почти не касалось пола, медленно двигаясь вперед, а потом, словно заметив девочку, остановилось, заколыхавшись в неверном свете.

Дашенька почувствовала, как ноги становятся ватными, а на теле выступают капли холодного пота. Неожиданно для себя она оттолкнулась руками от подоконника и кинулась вперед, стараясь проскользнуть между привидением и стеной.

В этот момент рядом с ней, вызвав очередной приступ паники, с негромким скрипом отворилась дверь в кабинет директрисы.

С улицы донесся крик дворника:

— Ах, бесенята, кто свет выключил?

И тут же в руку девочки кто-то вцепился. Чудом не потеряв сознания, Дашенька всхлипнула и приготовилась к схватке — Воронцовы никогда не сдаются!

— Тихо, ты же не хочешь на второй день учебы выяснять отношения с дворником? — поинтересовалась худощавая высокая женщина, в которой девочка хоть и не сразу, но признала директрису.

— Ой…

— Идем.

И Дашенька еще услышала, как где-то позади дворник отчитывает пойманного мальчишку:

— Ну, княжич, от вас я подвоха не ждал…

В кабинете директрисы горели свечи. Пахло вкусным малиновым чаем, на громадном столе немыслимой грудой лежали книги — среди современных виднелись и толстые старинные фолианты, в том числе с немецкими и французскими названиями.

Широкое кресло покрывал толстый плед.

На больших напольных часах стояло чучело вороны. Дашенька протянула руку к чучелу, но оно повело себя крайне недостойно, сильно стукнув в ладонь клювом и внятно заявив:

— Дети, что это такое?

— Брюс, не шали, — кинула ему директриса, проходя в дальний конец кабинета. — Даша, у нас занятия с девяти часов.

— Папенька завез пораньше… — пролепетала Даша, наблюдая за тем, как Брюс склевывает что-то с верхней крышки часов.

— Ничего страшного, — директриса налила из чайника, стилизованного под самовар, воды в большую чашку. — Я всегда восхищалась вашим отцом, в Армении за время его губернаторства не было даже небольших волнений. Мудрый человек.

Дашенька кивнула — она привыкла к подобной реакции от взрослых малознакомых людей.

— Пей, — подала кружку директриса. — Ты могла не знать, меня зовут Анна Александровна. Давай поговорим. Может быть, что-то в нашем лицее кажется тебе странным?

«Ага, привидения!» — чуть не ляпнула девочка, но вовремя одумалась.

— А почему все, и ученики, и учителя, — начала она, прихлебывая ароматный чай, — словно разделены на две части?

Директриса на мгновение задумалась, затем улыбнулась — широко, по-доброму, с мягкой иронией:

— Ну, учителя должны быть непредвзятыми. А с учениками так сложилось исторически — в лицее есть два клуба, «Денис Давыдов» и «Александр Грибоедов». Первый был поэтом и офицером, другой — дипломатом и поэтом. Мальчики после лицея идут либо в Высшую дипломатическую школу, либо в какое-нибудь из лучших военных учебных заведений империи. Но это разделение условно и не имеет особого значения, у нас все очень дружно живут! Ты, кстати, выбрала, в какой клуб вступать?

— Нет, — пролепетала Дашенька. — Я так не могу.

— Не торопись, — по-матерински погладила ее по голове Анна Александровна. — Но выбор сделать надо, тебе же самой будет проще.

На урок Дашенька почти опоздала — звонок уже прозвучал. Но учителя в классе не было, и ученики предавались классической забаве — спору.

— Вот ты его видел?

— Я — нет, а мой старший брат видел!

— Да про него даже кино снимали, «Царскосельский призрак», классика российского кинематографа, девяносто четвертый год, премии по всему миру!

Дашенька замерла. Интересно, с чего они вообще про привидение заговорили? Она посмотрела на спорщиков. «Давыдовцы» во главе с Орловым доказывали существование призрака. Соратники Вяземского, сверкая значками с портретом Грибоедова, отрицали.

Орлов время от времени бросал на Дашеньку взгляды искоса, словно ждал, что она что-нибудь скажет.

Вот еще! Девочка невозмутимо прошла через класс и села за свою парту перед учительским столом.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом! — предложила она, и класс умолк.

Орлов посмотрел на нее пораженно, Вяземский торжествующе улыбнулся.

«Черт бы вас побрал с вашими интригами», — подумала Дашенька, и в класс вошел учитель.

Пока пухленький толстощекий биолог старательно вырисовывал на доске четырехкамерное сердце крокодила, Дашенька пыталась всерьез размышлять о выборе. Как-то так складывалось, что предметы, облюбованные «давыдовцами», нравились ей больше. Биологию она вообще считала своим призванием и всегда занимала первые места на школьных турнирах. Но сама эта компания…

От огорчения Дашенька грызла ручку. Самовлюбленный Орлов, вредина Ростова, заносчивый Аракчеев, туповатая Гагарина… Дашков и остальные еще ничего, но не с ними, совсем не с ними Дашеньке хотелось бы общаться. То ли дело умненькая серьезная Ананьева, скромная, очень вежливая, Шувалова, веселый, общительный Репнин, у которого не стыдно попросить лишнюю ручку или ластик. Ну и…

Но про этого «Ну-и» Дашенька не додумала. Очень надо!

Однако где взять любовь к латыни? До чего скучный предмет! А химия?! Дашенька уже знала, что этот урок — «грибоедовский». Химию она недопонимала. Как же сложно устроен мир!

Девочка вздохнула и принялась слушать объяснения «крокодилового» учителя. Информатика нежданно-негаданно привела ее в лагерь «давыдовцев». В кабинете было всего восемь компьютеров; девятый, заказанный в связи с ее приходом, еще не привезли. Пришлось занять место рядом с Машей Гагариной, поскольку ее сосед Строганов после первого урока был отправлен в медпункт, а затем и домой: разболелась подвернутая на вчерашних танцах нога. «Небось партнерша отдавила», — почему-то решила Дашенька. Как бы то ни было, программку «Фоторобот» девочки составляли вместе. Маша с техникой дружила, Дашенька тоже увлеклась, забыв про свою антипатию, и они быстрее всех нарисовали забавную рожицу, которая одним щелчком кнопки меняла цвет глаз, форму носа, длину волос и настроение.

Орлов почти не скрывал ликования, убедившись в выборе Воронцовой. На Вяземского Дашенька решила не смотреть.

Наступил час химии. «Давыдовцы» предавались сплину, «грибоедовцы» зажгли энтузиазмом пламя спиртовок. Класс ждал, что и на этом уроке Воронцова сядет с Гагариной. Возможно, Дашенька сделала бы это, если бы не учительница. Сухонькая старушка Софья Бертольдовна, по прозвищу «Бертолетова соль», умела так объяснять принцип реакции нейтрализации, что Дашенька почувствовала себя путником, до сих пор блуждавшим в дремучем кислотно-щелочном лесу и впервые выбравшимся на широкую, светлую дорогу. Ну как было тут же не реализовать знание на практике?

Первый опыт получился как нельзя лучше, с выпадением в пробирку красивого белого осадка.

Для проведения второго на парте не оказалось катализатора. «Странно. Вроде в начале урока был», — подумала Даша и подняла руку, ожидая, пока «Бертолетова соль», находящаяся в стеклянной кабинке, обратит на нее внимание.

— Какие-то проблемы? — невинно поинтересовался сидевший наискосок Орлов.

— Да катализатора нет! — с досадой ответила Дашенька, глядя на увлеченную подготовкой следующего опыта учительницу.

— Возьмите мой, графиня. Все равно я этой дребеденью не занимаюсь!

Улыбаясь, Орлов всучил девочке керамическую розетку с порошком. Поблагодарив, Дашенька тут же всыпала стеклянной лопаточкой несколько крупинок. В следующую секунду из колбы повалил такой густой белый дым, что она вскрикнула. «Давыдовцы» словно только этого и ждали. Закричали, заулюлюкали и затопали ногами. Прибежала испуганная Софья Бертольдовна, начались выяснения, объяснения и успокаивания, перемежающиеся Дашенькиными всхлипываниями и чьими-то возгласами: «Это всего лишь углекислый газ!», «Я сам перепутал» и «А чего она?..»

Лишь звонок положил конец неприятному происшествию. Лицеисты опрометью кинулись мыть пробирки: надо было еще успеть переодеться для сдвоенного урока физкультуры.

Время в спортивном зале промелькнуло незаметно. Играли в волейбол, разделившись на сей раз обычнейшим расчетом на первый-второй. Учитель физкультуры не признавал никаких клубов, кроме здорового образа жизни. Никто ему не возражал. Тем более, что Вяземский с Дашей все равно оказались в одной команде, а Орлов — в другой.

Перед началом игры Павел подошел к Воронцовой с предложением «навешать противнику кренделей» и встретил горячее одобрение. Навешали, правда, в конце концов, им самим, но под крики «Пасуй!», «Куда?», «Растяпа!», «Назад!» и наконец: «Молодчина! Супер!» урок прошел очень весело.

Однако страсти на этом не улеглись.

На театральный кружок Дашенька твердо решила идти. Из принципа.

Расшнуровывая кроссовки, она от волнения затянула узел и провозилась в раздевалке дольше всех. Причесавшись и бросив последний взгляд в зеркало, она готова была бежать в актовый зал, как вдруг услышала за тонкой перегородкой голоса. Дашенька приложила ухо к стенке и прислушалась.

— …еще скажи, что не ты!

— А нечего из лагеря в лагерь бегать! Правила одни для всех!

— Она же только второй день. А с информатикой случайно получилось, ты же видел!

— А с танцами тоже — случайно? Она по доброй воле пришла.

— А ты и обрадовался! Что такого в том, что человек один раз попробует? Ознакомительные занятия для всех проводили!

— Один раз, да? Уверен, да? Хочешь к себе ее перетащить?

— А ты не суди по себе! Думаешь, наши не поняли, что это ты привидение смастерил?

— Оно прилетело. На крыльях ночи! — съязвил Орлов (а Дашенька уже не сомневалась, кому принадлежат голоса) и добавил: — И вообще, это не твое дело! Ищи фавориток в своем лагере!

— А тебе что — одной мало?

— А у тебя и никакой нет! Бедность не позволяет?

— Что ты сказал, придурок?! — неожиданно взорвался Вяземский. — Повтори!

— Я сказал, что у твоего семейства не хватает бабла! Что, неправда? Ну, ударь меня, ударь!

— Не здесь! — изменившимся голосом ответил Вяземский. — Не будешь ли ты так любезен подождать меня на спортплощадке, возле сарая? После кружка…

— С превеликим удовольствием! — насмешливо протянул Орлов. — Что, и секунданты будут? Князь…

— Репнин и Каховский.

Послышались удаляющиеся шаги: Павел заспешил на занятие.

— Ну а мои тогда — Дашков и Аракчеев! — крикнул вслед ему «давыдовец» и добавил тише: — Строганова-то нет…

Репетицию Дашенька почти не запомнила. Пока «грибоедовцы» изображали на сцене битву оборотней с вампирами, девочка пыталась вчитываться в текст «голоса за кадром». Но мысли ее были далеко. Она смотрела только на Павла, думая о предстоящей дуэли. «Да какая дуэль, будет обыкновенная драка! И зачем он полез на рожон? Он же князь! А Орлов — просто дурак!»

После занятия Вяземского, Репнина и Петю Каховского как ветром сдуло. Дашенька бросилась было одеваться, но в коридоре едва не наткнулась на «Бертолетову соль» и директрису. Пришлось юркнуть за угол и пережидать. Встретиться с кем-нибудь из них было бы совсем некстати, тем более — обсуждать происшествие на химии.

Когда Дашенька появилась наконец на спортплощадке, драка была в самом разгаре. Павлик Вяземский и Саша Орлов, воспитанные, рассудительные мальчики, отпрыски благороднейших фамилий города, бросив куртки на снег, лупили друг друга, как самые отъявленные драчуны. Четверо «секундантов» присутствовали тут же, не скрывая живейшего интереса.

— Пашка, дай ему, дай!

— Санек, покажи ему!

Орлов был выше ростом и сильнее, зато не такой верткий, как Вяземский, поэтому доставалось обоим. Ребята раскраснелись и запыхались, но продолжали сосредоточенно мутузить друг друга. Трещала материя, летели пуговицы, у Павла что-то вывалилось из кармана прямо в сугроб.

«Что ж я стою? Их разнять надо!» — пронеслось в голове у Дашеньки, и она опрометью кинулась к дерущимся. Репнин заметил ее и бросился наперерез.

— Дашка, стой! Тут без тебя разберутся!

— Я вам разберусь! — крикнул сердитый голос. С противоположной стороны школы бежал дворник. Орлов отскочил от противника, коротко поклонившись, Вяземский, задыхаясь, произнес:

— Встретимся позже.

Парни исчезли — и всего через мгновение дворник распинался перед Дашенькой, но с плачущими интонациями, словно не ругался, а просил прощения:

— Вам что, физкультуры не хватает? Носятся с ними, танцы-дранцы устраивают, а они — вишь! Все Анне Александровне расскажу!

Посмотрев в спину дворнику, девочка фыркнула — интересно, что он собирается рассказывать директрисе? Дворник — директрисе? Смешно.

Что-то темное, выглядывающее из сугроба привлекло ее внимание. Девочка нагнулась и подобрала маленький, угольно-черный, с золотым российским гербом телефон «Феникс». Дашенька счистила снег. Мобильник князя Вяземского одиноко лежал на ее ладони…

Что там Орлов говорил про бедность родителей Павла? Такие телефоны делаются только на заказ…

Папенька, к радости девочки, не отказался завезти ее к Вяземским.

— Хорошая фамилия, — перебирая бумаги, заявил он.

— А почему про них говорят, что они бедные? — Дашенька знала, что у отца лучше всего спрашивать прямо.

Кирилл Воронцов поморщился — не при водителе же…

— Они не бедные. Просто состояние дед Павла прокутил, а на жалованье отца содержать громадный дом, жену, четверых детей — очень сложно. Кроме того, Вяземский-старший считает, что они должны поддерживать свой статус, и в чем-то прав, но в результате о приемах у Вяземских не слышно лет двадцать, а приданого за дочками — гордое имя и гонор отца. Впрочем, сам Николай Вяземский — человек неплохой, главное не трогать денежный вопрос. Мы с ним сталкивались на днях в Коллегии.

Отец высадил дочь неподалеку от имения Вяземских, пообещав, что через пару часов пришлет за ней машину. Воронцовы жили недалеко, рядом с Гатчиной.

Имение выглядело потрясающе. В зимнем сумраке из снежной круговерти выплыли вначале открытые ворота, потом была аллея со статуями вдоль дорожки, дальше — старинный дом в центре громадного парка.

Дашенька с внутренним трепетом ударила медным молоточком в металлическую пластину, отозвавшуюся ровным звоном.

Ей открыл настоящий лакей — в ливрее, парике, как в каком-нибудь историческом фильме.

— Я Дарья Воронцова, пришла к Павлу Вяземскому, — с достоинством произнесла девочка.

— Сейчас же доложу о вас, графиня, — поклонился лакей.

В гостиной было тепло и уютно. Полыхал громадный камин, на стенах висели потускневшие портреты царедворцев минувших веков. Дашенька отметила красавца в генеральской форме — черноглазый роковой брюнет лет тридцати протягивал вперед руку, словно приглашал на танец.

— Это дед, — прокомментировал Павел, спускаясь по лестнице. — По семейной легенде, до свадьбы был ужасным бабником. Но после встречи с бабушкой резко переменился.

— Князь, вы забыли свой телефон. — Дашенька лишь теперь осознала, что приехала без приглашения, а машину отец пришлет только через два часа. — Я взяла на себя смелость завезти его вам.

— Благодарю вас, графиня, — поклонился Вяземский. — Пройдемте в гостиную, я угощу вас чаем.

Все эти «вы», «графиня», «князь», такие красивые и правильные в лицее, в домашней обстановке Дашеньке казались неуместными. Но, возможно, в этом громадном особняке Вяземские даже между собой общаются именно так?

— Может, на «ты»? — словно прочитал ее мысли Павел, только что отославший лакея и самостоятельно разливающий чай в большие кружки. — То есть я хотел сказать…

— А давай! — перебила его Дашенька, решившая, что уж если фамильярничать — так вовсю.

Они дружно рассмеялись. Поговорили про Эривань, про разницу между спокойной, барской Москвой и утонченным, но в то же время живущим в бешеном ритме Петербургом. Затем незаметно перешли к обсуждению лицея.

— Я вижу, что тебе больше нравятся биология и танцы, — признался Вяземский. — Только ты не думай, что мы их не знаем, — на самом деле мы гораздо больше времени тратим на предметы «давыдовцев», чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом.

— То есть ты не обидишься, да?

Дашенька уже почти выбрала, но теперь снова сомневалась.

— Нет, конечно, — ответил мальчик. — Можно же дружить и без всяких клубов.

Эта прозвучало как-то двусмысленно. Павел замолчал, Дашенька задумалась — считать ли фразу предложением дружбы? И — как дружить? В принципе, ее устроил бы, наверное, любой вариант, если бы только Вяземский уточнил, что он имеет в виду.

— Спасибо за телефон, — ловко перескочил на другую тему Павел. — Если честно, это не оригинальный «Феникс», а очень хорошая японская подделка. Только никому не говори, ладно?

— Ладно, — согласилась Дашенька, слегка обидевшись на смену темы.

— И еще, — мальчик на секунду поджал губы, а потом сказал: — Вяземские не любят оставаться в долгу. Предлагаю встретиться послезавтра, и я покажу очень красивую и интересную вещь.

— Приглашаешь на свидание? — мстительно улыбнулась девочка. Павел явно пытался уйти от этой формулировки.

— Да, — решился мальчик.

— Я согласна, — Дашенька встала и протянула руку — вроде как скрепляя уговор.

Но Вяземский, не колеблясь, вместо пожатия взял ее пальцы и поднес к своим губам. Дашенька понимала, что согласно этикету она еще слишком мала для таких жестов, но все равно это было удивительно приятно!

Отец не прислал шофера — приехал сам. Кирилл Воронцов, в недавнем прошлом генерал-губернатор Армении, любил водить авто, но подобная возможность выпадала редко. Пока ехали домой, папенька рассказывал всякие истории про Вяземских — про Петра Андреевича, поэта, современника и друга Александра Сергеевича Пушкина, про Екатерину Павловну, вышедшую в начале двадцатого века замуж за графа Шереметева и основавшую громадный музей, посвященный русской культуре.

— Папенька, — от этих рассказов девочка вдруг вспомнила, что отец тоже учился в Царскосельском лицее. — А у вас было разделение на «давыдовцев» и «грибоедовцев»?

— А как же! Я через двадцать лет после окончания специально приезжал к директору лицея, выяснить один вопрос, связанный как раз с клубами.

— Какой вопрос?

— Была межшкольная олимпиада, всероссийская, и на ней наш лицей выиграл по большинству предметов. Команда подобралась — отличная. Мишка Юденич, сейчас послом в Вашингтоне, Васька Голицын, у него теперь под командой дивизия на Дальнем Востоке, Ленка Головина, вышла замуж за Паоло Стоцци, итальянского премьер-министра. Всего нас было восемь человек — четверо «давыдовцев» и четверо «грибоедовцев». Во время олимпиады сплотились, пообещали друг другу, что наплюем на все и постараемся сделать так, чтобы не было больше клубов, а остались только лицеисты.

— И что?

— После присуждения наград «грибоедовцам» сказали спасибо, а «давыдовцев» наградили поездкой к маршалу Николаю Румянцеву — он только-только вернулся домой после китайской кампании и был на пике военной славы. В общем, дружба между участниками олимпиады осталась, хотя и не такая крепкая, а об объединении и речи уже не шло… Зачем они так сделали? Вот об этом я и спросил директора. А он сказал, что ему по наследству от предшественника досталось задание — следить за разделением между учениками, якобы это приносит хорошие результаты. Соревновательность, конкуренция, сплоченность членов каждого клуба и прочее… Но мне это кажется неправильным.

— А в каком клубе был ты? — задала Дашенька мучивший ее вопрос.

— «Грибоедовец», конечно, — усмехнулся отец.

И тут Дашенька поняла, что ни за что — ну просто ни за что на свете не пойдет к «давыдовцам». В конце концов, частные уроки танцев никто не отменял, а биологию можно изучать и самостоятельно!

Четверг выдался неожиданно теплым. Несмотря на середину января, еще ночью начал таять снег, а утром лицеистов встретила хлюпающая под ногами слякоть. В полдень уже светило солнце, да так настойчиво, что снежная крепость, выстроенная первоклассниками на спортплощадке, потекла, вскорости обещая развалиться окончательно. Когда Даша и Павел после занятий вышли на крыльцо, лицей показался им кораблем, нежданно-негаданно отправившимся в далекое плаванье. Налетел ветерок, принесший с собой запах то ли мокрой земли, то ли неба, как бывает только весной…

— Ой! Да тут и не пройти, — озабоченно протянула Дашенька, глядя на размокшую дорожку.

— Ничего, мы осторожно. Вашу руку, графиня!

Павел ухватил ее ручку в замшевой перчатке и, выбирая места посуше, увлек девочку за собой. При этом они направились вовсе не к центральным воротам, а к боковой калитке.

— Куда это мы? — прыгая между луж, спросила Дашенька.

— Я же обещал сюрприз, — улыбнулся Павел, подхватывая ее портфель, — разреши!

За калиткой начинался огромный парк Екатерининского дворца. Здесь располагалась высшая дипломатическая школа. В отличие от лицейского двора, дорожки были расчищены: все утро трудились машины.

— У них сегодня вечер, совместный с женским институтом. Сессию сдали, — пояснил Павел.

— А нас туда… не пустят!

— Пустят.

Вяземский уверенно повел Дашеньку к небольшой дверце в правом крыле — оказалось не заперто. Сразу за дверью начиналась узкая винтовая лестница с витыми чугунными перилами.

— Вперед! — скомандовал юный князь. Дашенька взвизгнула от восторга.

Подъем длился долго. Наконец они достигли длинной галереи с низким потолком, Павел на ходу едва не задевал его головой. Откуда-то снизу доносилась музыка.

— У них бал! — воскликнула Дашенька.

— А как же!

Внезапно галерея кончилась. Перед ними был деревянный люк в полу, запертый висячим замком. Вяземский остановился.

— Внимание, графиня! Вы присутствуете перед торжественным моментом открытия…

Скинув оба портфеля на пол, Павел вынул из кармана огромный медный ключ с узорчатой бородкой и в два счета отпер замок, словно проделывал это не в первый раз.

— О! Да вы здесь были, князь! — ревниво заметила Дашенька.

— Угу. С братом. Прошу!

Вяземский приподнял крышку люка. За ней спускались три широкие деревянные ступеньки. Музыка стала громче.

— Ух ты!

Ребята залезли в люк. Павел втащил портфели и опустил крышку. Помещение, куда они попали, оказалось тесным, не больше салона автомобиля. Деревянные стены, пол, потолок и две низкие скамеечки, над которыми расположились круглые зарешеченные окошки.

Дашенька присела на скамейку, глянула в окно и радостно вскрикнула. Под ними, видный как на ладони, лежал огромный бальный зал. На сияющем паркете кружились пары.

— Ну как?

Вяземский улыбался во весь рот.

— Где это мы? — удивленно-восторженно произнесла девочка.

— В орле. Это герб над залом. А мы внутри. Как насчет подкрепиться, графиня?

Усевшись на другую скамейку, Павел достал из портфеля термос, стаканчики и коробку ванильного печенья.

— Вот это да! Здорово! — засмеялась Дашенька.

Вяземский хмыкнул, откручивая крышку. В термосе оказался кофе, слегка сдобренный коньяком, о чем Павел не преминул сообщить.

— А можно? — с опаской спросила Дашенька, не решаясь сделать глоток.

— Можно, — все так же улыбаясь, заверил ее Вяземский.

Дашенька тоже улыбалась. Как же здорово было сидеть на этих скамейках, пить кофе, еще слегка горячий, есть печенье и любоваться танцующими! Пышные, словно раскрытые бутоны, бальные платья девушек — белые, нежно-розовые, светло-бирюзовые… Черные фраки юношей…

— А знаешь, — вдруг сказал Павел, — мы ведь живем в лучшей стране мира. Сейчас две тысячи восьмой год, мы учимся, строим планы… Я собираюсь в дипломатическую школу, ты — в институт… Но неизвестно, что будет через несколько лет.

Даша смотрела на мальчика с удивлением: он говорил как-то уж слишком серьезно.

— Но как бы ни сложилось, я всегда буду вспоминать сегодняшний день. И еще лицей. И наши клубы.

— Я тоже буду вспоминать лицей, — задумчиво произнесла Дашенька и добавила тише: — Мы ведь там познакомились…

Как ни старался, Павел не смог сдержать довольную улыбку. Он лишь слегка отвернулся к окошку, делая вид, что занят созерцанием. Затем вновь взглянул на притихшую Дашеньку и произнес:

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело…

Дашенька улыбнулась и подхватила:

Все те же мы, нам целый мир — чужбина,

Отечество нам — Царское Село…

…А пары летели по кругу одна за другой. Мальчики и девочки, гордость нации. И каждый из них уже сейчас вписывал страницы в историю, увлекаемый вихрем волнующего вальса.

Вальса Грибоедова…

Ник Средин

ОДИНОКИЙ ГИГАНТ ЛИТЕРАТУРЫ

(М. Ю. Лермонтов, 1814–1899)

8 февраля 1837 года

— Mon cher ami, вы слышали новость?

— Какую?

— Дантес женится!

— Неужели на вас?

— Фи, Мишель, какой же вы грубый! Ну, конечно же, не на мне! На Натали Гончаровой! Вы представляете…

— А вам какое дело?

— Но это же так романтично! Француз-кавалергард, бежавший от ужасов французской…

— Ужасов, как же…

— …революции и русская девушка!

— Не первой свежести.

— Почему вы такой злой сегодня, Мишель?

— Не знаю даже. А разве я бываю добрый?

12 сентября 2005 года

— Итак, тема сегодняшней лекции: Михаил Юрьевич Лермонтов, создатель русского литературного языка и русской литературы — такой, какой мы ее знаем. Одиноким гигантом он высится среди писателей девятнадцатого века. Да и в веке двадцатом, говоря по совести, фигур такого же масштаба наберется не больше дюжины. Сегодня — обзорная лекция жизни и творчества поэта, прозаика и историка. Разные грани таланта мы изучим подробнее в течение шести недель — восемнадцати лекций. Хотя этого времени явно не хватит для серьезного исследования. Вот раньше, когда часы не сокращали, на Лермонтова отводили лекций пятьдесят, как минимум… Тогда мы готовили настоящих филологов, а что будете знать вы? Одни только вершки. Ладно. Приступаем к теме лекции… Да, Саша, что вы хотели сказать?

— Есть мнение, что Лермонтову просто повезло. Что идея создания русского литературного языка носилась в воздухе, многие писатели начинали ее прорабатывать…

— Да, но никто не работал так, как Лермонтов.

— А, например, Пушкин?

— Александр Сергеевич? Вы имеете в виду его «болдинский цикл»?

— Так называемая «Последняя осень». А еще «Руслан и Людмила».

— Где вы учились? В лицее?

— Да.

— Заметно воспитание Апраксина… Да, есть мнение, что Пушкин мог бы сравниться с Михаилом Юрьевичем. Его лицейские стихи обещали очень сильного поэта, и цикл «Последняя осень» только подтверждает это. Но, к сожалению, вы же знаете… Вы не знаете?! Ах да, конечно, этого нет в обычной школьной программе. Александр Сергеевич Пушкин, несомненный талант, в тысяча восемьсот двадцатом году был сослан на Соловки по глупому обвинению в антиправительственных стихах. Жуковский и Карамзин добились помилования только летом тысяча восемьсот двадцать четвертого, когда Пушкин уже был безнадежно болен. В начале двадцать пятого он умер, оставив неподражаемый по накалу чувств цикл стихов, написанный им в последние месяцы жизни, в Болдино, в имении отца.

— А «Руслан и Людмила», на которой Жуковский написал «Победителю ученику от побежденного учителя»? А Державин, признавший его своим наследником в литературе?

— Да, это интересная гипотеза, но, к сожалению, Саша, история не терпит сослагательного наклонения. Если уж говорить о предшественниках Лермонтова, то это Батюшков и Жуковский, бесспорно. А также… Ладно. Вернемся к теме лекции.

Михаил Юрьевич Лермонтов родился второго октября тысяча восемьсот четырнадцатого года. Русская ветвь рода Лермонтовых ведет свое начало от Георга Лермонта, выходца из Шотландии, взятого в плен при осаде крепости Белой и в начале семнадцатого века уже числившегося на «государевой службе». В конце семнадцатого века внуки его подают в Разрядный Приказ «поколенную роспись», в которой они называют своим предком того шотландского вельможу Лермонта, который, принадлежа к «породным людям Английской земли», принимал деятельное участие в борьбе Малькольма, сына короля Дункана, с Макбетом. Фамилию Лермонт носит также легендарный шотландский поэт-пророк тринадцатого века, ему посвящена баллада Вальтера Скотта: «Thomas the Rymer», рассказывающая о том, как Томас был похищен в царство фей и там получил вещий свой дар.

Юная фантазия Лермонтова колеблется между этим чарующим преданием о родоначальнике-шотландце и другой, также пленительной для него мечтой — о родстве с испанским герцогом Лерма. Он называет Шотландию «своей», считает себя «последним потомком отважных бойцов», но в то же время охотно подписывается в письмах Эм Лерма, увлекается сюжетами из испанской жизни и истории, и даже рисует портрет своего воображаемого испанского предка. В поколениях, ближайших ко времени поэта, род Лермонтовых считался уже захудалым; отец его, Юрий Петрович, был пехотным капитаном в отставке…

15 июля 1841 года

— Миша, помнишь Мартынова?

— Мартышку? Конечно! Кто ж его забудет! Мы же с ним вместе в юнкерской школе учились! Подожди, как там было?..

Царю небесный!

Спаси меня

От куртки тесной,

Как от огня.

От маршировки

Меня избавь,

В парадировки

Меня не ставь…

Как он, мартышка, старый черт?

— Убит.

— Как?

— На дуэли, в Пятигорске. Глупый повод, никто так ничего и не понял. Кто-то глупо пошутил, Мартын вспылил, вызвал его на дуэль, ну и…

— Черт!.. Помянем душу раба Божьего. Чтоб ему земля пухом была…

12 сентября 2005 года

— В 1837 году Лермонтов, по собственной просьбе, переведен на Кавказ, участвует в делах против горцев, имеет отличия и медаль за проявленную храбрость. Там же, в конце тридцать девятого, Михаил Юрьевич был первый раз серьезно ранен. После выздоровления, в 1840 году, Лермонтов подает в отставку и стараниями бабушки отставка принимается. Писатель решает полностью посвятить себя литературе. Что вы сказали, Иннокентий?.. Лучше бы его убили на Кавказе, тогда нам не надо было бы читать столько макулатуры?! Извольте выйти за дверь, Иннокентий! Да, а на следующей лекции я жду от вас реферат с обзором творчества Михаила Юрьевича, с подробной хронологической таблицей его произведений. Не меньше, чем на пять страниц. И будьте готовы его защитить! Да, можете воспользоваться Интернетом, благо, сайтов про Лермонтова хватает…

Продолжим, господа.

Сороковые годы условно называются «стихотворным периодом» в творчестве Михаила Юрьевича. Именно в эти годы, с сорокового и до начала Крымской войны, были заложены основы стихосложения в России. Нет такого жанра, который бы не был проработан Лермонтовым. Более того, им были созданы жанры до него не ведомые: например, роман в стихах «Евгений Ленский». Помимо жанров, поэт разрабатывает все возможные формы стихосложения. Есть мнение, что, не будь у начала русской литературы Михаила Юрьевича, русская поэзия во многом бы состояла из одних простеньких четверостиший с перекрестной рифмовкой а-бэ-а-бэ, писанных ямбом… Почему вы фыркаете, Виссарион? Я не отстаиваю это мнение и сегодня спорить на эту тему не намерен. Подробнее формы и жанры мы рассмотрим на следующих лекциях, а также на практических занятиях… В середине сороковых Лермонтов совершил длительное путешествие за границу, в Париже познакомился с Виктором Гюго. Дружба эта сохранялась до самой смерти французского писателя и принесла много пользы обоим друзьям… Что вы хотите сказать, Саша?

— Почему вы не скажете о том, что незадолго до поездки состоялось знакомство Лермонтова и цесаревича?

— Я полагаю, это не имеет большого интереса, поскольку почти не повлияло на творчество писателя. Но извольте. В самом деле, перед поездкой Жуковский познакомил Лермонтова с будущим императором Александром Николаевичем, и эта дружба также оказалась прочной. Правда, император так и не пришел на похороны Михаила Юрьевича, но это совсем другая история…

22 июня 1835 года

— Дайте мне какую-нибудь свежую идею, и я сделаю вам комедию! Я чувствую в себе силы написать что-то значительное, что останется в истории!

— Полноте, Николай Васильевич, ваши «Вечера…» и так уже останутся.

— Что «Вечера…»! Я говорю о чем-то действительно стоящем. Значительном! Потрясающем! Что заставит всех смеяться и плакать!

— Ищите сами, Николай Васильевич. Право, я не знаю, кто бы стал делиться с вами своими замыслами. Вот разве Дельвиг… Но он умер, уже четыре года как. Ищите сами — и найдете!

— Нет, сам я не найду…

12 сентября 2005 года

— Необычайный успех имела комедия Лермонтова «Обознались», повествующая, как вы все знаете, о приезжем, принятом жителями города за ревизора… Да, Саша?

— Есть мнение, что эта комедия гораздо лучше могла бы получиться у Гоголя.

— Николая Васильевича? Полноте! «Вечера на хуторе…» — согласен, очаровательны. Некоторые рассказы заслуживают внимания, но не более того. Нет, Саша, Гоголю стоило пойти в проповедники — возможно, на этом поприще он снискал бы себе гораздо большую известность. Вам не нравится «Обознались»?

— Нет, почему же…

— Если не нравится — это не преступление, Саша. Вы имеете право на свое мнение. И ваше мнение вполне может не совпадать с мнением большинства критиков, считающих, что Лермонтов положил начало так называемой «новой драматургии», предтечей которой был Грибоедов со своим «Горе от ума». Безусловно, у Лермонтова лучше получались трагедии. Но и комедии имели ничуть не меньший успех. Да, Саша, вы, наверное, хотите сказать, что никто не ожидал столь легкого и светлого юмора от мрачного байрониста, и только? Нет, я с вами не согласен. Разумеется, вы правы тоже. В литературе не может быть неправильного мнения, запомните это, господа! И никогда не пытайтесь угадать мое отношение к автору и плясать от этой печки. Запомните это хорошенько!..

22 декабря 1854 года

— Уймитесь, граф!

— Прекратите заботиться обо мне, как о маленьком мальчике, Михаил Юрьевич! Мне уже, слава Богу, двадцать шесть!

— Лев Николаевич, перестаньте подставлять свою голову под глупые ядра, и я успокоюсь. Зачем вам это?

— А вам зачем? Писатель с мировым именем — и здесь, на бастионах!

— Во-первых, я прежде всего офицер…

— Вот и я офицер!

— Во-вторых, я не рискую без надобности, в отличие от вас.

— Ну, вы же наше светило! Наше «всё»!

— А знаете ли вы, что ваши рассказы читал император?

— Да хоть папа Римский! Мой долг — стоять здесь, и я отсюда…

— Ложись!..

— Врача! Врача! Лермонтов ранен!..

— А…

— Молчите, Михаил Юрьевич.

— Лева…

— Толстой, Лев Николаевич? Простите, убит.

12 сентября 2005 года

— После тяжелейшего ранения во время обороны Севастополя, Лермонтов уезжает лечиться в свое имение. Известие о падении города тяжело подействовало на писателя. Несколько лет он не выезжает в свет, произведения этого периода почти неизвестны. Но они были, судя по тому, что сумел создать писатель в последующие годы. В это же время он снова встретил свою давнюю любовь — Сушкову. Отношения завершились свадьбой, и, к удивлению света, брак оставался счастливым до самой смерти писателя.

В январе 1857-го, по личной просьбе воцарившегося в пятьдесят пятом императора Александра Николаевича, Лермонтов входит в состав секретной комиссии, готовившей реформу крепостного права и общего устройства Российской империи.

В то же время возрастает интерес к декабристам, возвращавшимся из ссылки. Замысел нового произведения созревал долго. От простого рассказа о декабристе, снова посетившем свой дом после почти тридцатилетнего отсутствия, от повести о восстании, Лермонтов, наконец, пришел к условно называемой тетралогии Пьера Безухова… Не стоните, Светлана, объем не говорит ни о чем! Да, она охватывает огромный промежуток времени. Первая часть, дилогия «Аустрелиц», повествует о наших войнах с Наполеоном и наших поражениях, как говорил Лермонтов. Ему стыдно было писать только о наших победах, не написав и о том, как выигрывали французы. Вторая часть, самая объемная — четырехтомная «Тысяча восемьсот двенадцатый год» — считается центральной частью тетралогии. Это возрожденный жанр гомеровской эпопеи, охватывающий все слои общества, все грани жизни, все черты войны и мира. Следующая часть, «Сенатская площадь», посвящена созданию общества декабристов и восстанию, описанному очень талантливо, а завершается судом и казнью пятерых предводителей. Стоит сказать, что «Сенатская площадь» сумела выйти без цензурных купюр только по повелению самого Императора. Последняя часть, «Возвращение домой», самая светлая, по мнению ряда критиков, книга Лермонтова, охватывает двадцатилетний промежуток шестидесятых-восьмидесятых годов. Как вы знаете, сначала был написан «Восемьсот двенадцатый» — в шестьдесят пятом, потом «Аустерлиц», через три года, еще через два года вышла в свет «Сенатская площадь». Интерес к декабристам уже угас, и «Возвращение…» Лермонтов написал только в девяносто восьмом году. Без этой эпопеи, господа, не было бы жанра русского исторического романа как такового! Все остальное бледнеет на его фоне. Какая огромная работа была проделана Лермонтовым по историческим изысканиям! А герои?.. Ни одного похожего, ни одной схемы! Ни одного — из более чем пяти тысяч образов. Учитесь, господа!

— А как же Безухов-ноль?

— Вы имеете в виду «Гибель Короля» тысяча восемьсот семьдесят четвертого, дилогию о Французской революции? О, она была написана в семидесятых, когда среди интеллигенции начали бродить идеи революции. Нет, Игорь, она не была написана по заказу. Вы больше ничего не представляете в моих глазах, Игорь, очень жаль… Обвинять мертвого в бесчестных делах — бесчестье вдвойне. Нет, Лермонтов искренне был против русской революции. Он принимал участие в подавлении восстания в Польше в 1863 году, а потом на личных аудиенциях сумел убедить Государя не сворачивать реформ. Этот роман написан в тесном сотрудничестве с Виктором Гюго, если вы помните его романы «Девяносто третий год» и особенно…

— А «Русский бунт»?

— Авторство Лермонтова так и не было доказано. Строго говоря, это нагромождение ужасов, чистая публицистика и антипропаганда революции, написанная, безусловно, в талантливой форме. «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный»… Но слишком уж кровожадная чернь описана в «Бунте». Нет, господа, чтобы людей ссылали в Сибирь целыми семьями и селениями фактически без причин, чтобы интеллигенцию «резали за очки», а дворянство — «за белую кость», и никто во всем мире не возмутился?.. В это я поверить не могу никак. Где вы нашли эту книгу, Саша? Насколько я знаю, она была издана ограниченным тиражом…

— Она входит в состав «Полного собрания сочинений», с пометой «авторство сомнительно».

— Ясно. В любом случае, эта книга — скорее страшная сказочка на ночь, чем серьезное произведение.

— Но чем «Гибель Короля»…

— «Гибель Короля» основана на реальных фактах, Саша. Очень жестоких и ужасных. Но все описанное в романе происходило в действительности. Лермонтов и здесь собрал богатейший исторический материал и не позволил себе отойти от правды ни в чем, кроме образов главных героев, в конце концов погибших… Простите, господа! Эта книга всегда на меня так действует… Слишком она…

— Правдивая?

— Да. Вся романтика революции и борьбы за свободу вывернута наружу. А «Русский бунт», скорее всего, написан неизвестным подражателем — многие места буквально повторяют «Гибель Короля». Простите, господа! Продолжим…

1 марта 1881 года

— Что значит, ты отказываешься? Гриня, уже поздно, ты понял? Билеты распроданы, зрители ждут!

— Пусть ждут. Я не пойду. Ты читал Лермонтова?

— Какой дурак его не читал?

— А «Гибель Короля»?

— Это поклеп, и ты знаешь не хуже меня, по чьему заказу она написана!

— Но там на каждую казнь приводится документ…

— Игнат, я тебе напишу книгу, где каждый чих героев будет якобы задокументирован! Что с тобой?

— Нет. Я не могу бросить бомбу в Государя.

— Не можешь, да? А если я тебя пристрелю, как бешеную собаку, а, сволочь? А?!

— Стреляй.

— Вась, тут еще «Русский бунт» в сумке.

— Ох, Гриня, какой же ты дурак!

— Это вы, господа, дураки. Революции никогда не приносят облегчения. Только страдание и кровь. Всегда одно и то же. Развитие всегда должно быть эволюционно…

— Потому что это сказал Игнат Гриневицкий! Карл Маркс доказал, что смена экономических формаций всегда происходит с помощью революций…

— К черту Маркса! К черту вас! Я уезжаю домой.

22 января 1851 года

— Миша, помнишь Достоевского?

— Достоевского?.. Подожди. Федор Михайлович? Тот, что «Двойника» написал? Как же, помню, в позапрошлом году сам хлопотал о помиловании…

— Не помогло наше помилование, Миша.

— Что значит, не помогло? Я помню, была дурацкая история с заменой смертной казни в последний момент, когда они уже стояли…

— Я не о том, Миша. Умер Достоевский.

— Как умер?!

— А как умирают на каторге? От переедания… Не спасли мы его, Миша.

— Черт! Что ж так… Черт!

— А ведь тоже талантом мог бы стать.

— Мог бы — не мог бы… Надо было тогда просить полного помилования. Черт!..

12 сентября 2005 года

— Лермонтов был основоположником психологического романа, причем не только русского, но и мирового. Самым известным психологическим романом писателя является, пожалуй, «Сверхчеловек», о Родионе Раскольникове, последователе Ницше, убившем старушку не столько ради денег, сколько из-за проверки своей негуманной теории. Также стоит упомянуть роман «Вронский», о взаимоотношениях полов. Очень поучительная книга, о доведении влюбленного человека до самоубийства…

— А говорят, что лучше было бы Каренину убить…

— Под поезд ее! Под поезд!..

— Господа, Лермонтов создавал своих героев слишком живыми, чтобы они, следуя голой схеме, ложились на рельсы. Истеричка так сделать не могла — и не сделала. А вот Вронский вполне реалистично пустил себе пулю в лоб… Мы уже заканчиваем, господа. Как вы знаете, с пятидесятилетием творческой деятельности Лермонтова поздравлял лично император.

Последние десять лет Лермонтов посвящает по большей части личной жизни, он мало пишет, мало выступает на публике. Созданное в этот период в основном глубоко лирично, как, например, уже упоминавшаяся четвертая часть о Пьере Безухове, «Возвращение». Очень много значат написанные в этот же период воспоминания писателя. Очень много не только в литературном, но и историческом отношении. Основанные на дневниках, без следа вымысла, они написаны таким замечательным слогом, что создать что-то лучшее в жанре мемуаров едва ли представляется возможным.

Умер Лермонтов четырнадцатого декабря тысяча восемьсот девяносто девятого года. Итак, Михаил Юрьевич Лермонтов является создателем русского литературного языка, основоположником «новой драматургии», исторического и психологического романов, романа в стихах, романа-эпопеи, мемуаров, проработки всех видов стихотворений.

Да, господа, всего хорошего, встретимся в среду. Господин Бестужев, извольте напомнить Иннокентию про реферат. Игорь, вы что-то хотите сказать? А почему вы думаете, что я буду вас слушать после вашей глупейшей выходки? Мне ваши извинения не нужны. Сходите на могилу Лермонтова, если он пожмет вам руку, я вас с удовольствием выслушаю. Саша! Разрешите старику поспрашивать вас… Что лицей? Все так же ежедневно протираете золотую доску с именами выпускников? Да, я знаю, Пушкин был в первом выпуске. Да… Что делать? Такая судьба у него… А Лермонтов прожил восемьдесят пять. Я, право, не знаю, что было бы лучше…

12 июля 1887 года. Симбирск

— Володя! Володя! Саша приехал!

— Здравствуй, брат! Как же здорово, что ты вернулся. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

— О чем, Володя?

— О самодержавии. О Революции. О…

— Ясно. Я этим тоже увлекался. Ты Лермонтова читал? «Гибель Короля» хотя бы? Прочитай, потом переговорим.

— Что ты со мной как с маленьким?!

— Ты почитай, Володя, поумнеешь. Стой, Володя! Просто… Просто боюсь я революции, Володя. А Император… Он либерален, может, введет монархическую республику…

— Как же! Введет…

— Слухи давно ходят.

— Во-во! Слухи…

— Теперь, говорят, уже готовить документы начали.

— При Первом Сане тоже было!

— Не смей так называть Государя!

— Прости, брат.

22 февраля 1900 года

— Я уже очень стар.

— Ваше Величество…

— Да замолкни ты! Я с Лермонтовым так и не пришел прощаться. Зря, наверное. Мы с ним почти одного года. Он умер — наверное, и мне скоро пора. Давай-ка побыстрее закончим с делами.

— Вы уверены, Ваше Величество?

— Сколько раз ты меня еще спросишь?

— Столько, сколько потребуется, Ваше Величество. Смена государственного устройства, предоставление автономии Финляндии и Польше, принятие Конституции и выборы в Думу — слишком много всего нового, Ваше Величество, чтобы не переспросить лишний раз.

— Вот именно, что лишний. Давай, что там надо подписывать на сегодня? И хватит меня величать!

— Хорошо, Александр Николаевич. Вот здесь проекты, которые планировали утвердить сегодня. Но, Александр Николаевич!

— Ничего. Вон, в Англии так уже давно живут. И мы будем жить.

31 октября 1918 года

— Мы победили! Правда! Правда?!

— Да, Петька, да! Все! Мир! Германия разбита!

— Василь Иваныч, так все? По домам?..

— По домам, Петька! Давно пора!

— Ой, а хто это?

— Дурак! Это же Государь! Слава Императору!

— Слава Императору Константину! Слава!..

12 апреля 1961 года

Сегодня, в Светлый праздник Пасхи, первый космический корабль осуществил посадку на естественном спутнике Земли — Луне! Космонавт Юрий Гагарин первым из людей ступил на поверхность другого небесного тела! Поздравляем, господа! Христос воскрес!..

В МИРАХ НЕВЕДОМЫХ

Марина Дробкова

Юлия Гавриленко

ЭССЕНЦИАЛИСТ

Пламя костра рассыпается тысячей нитей.

Много людей. Разнится их тайная сущность.

Рита. Руки тонкие, хрупкими кажутся. Но я-то знаю, сколько в них силы. Как раскроет ладони — белый столб из них рвётся ввысь. Или наоборот — чёрный пламень тянется, вбирают они его. Потом она сразу такой беззащитной становится. Усталой и маленькой, как девочка. Магиня моя. Корректор.

«Любые оздоравливающие воздействия на человека при состоянии его сущности, близком к терминальному, абсолютно противопоказаны». Третий постулат Стандарта. И кто только это придумал? Почему — противопоказаны? Может, он ещё пожить хочет? Но не знает: как. И не может от затемнения избавиться. А Ритка — она всех вытаскивала. Любила потому что людей. Неразумные они, как дети. Невежественные и агрессивные. Варвары. Но хорошие всё равно…

В нашей эссенциалии Рита проработала год. Приехала совсем молоденькой феечкой, только из института. Опыта — ноль, зато академические знания, сертификаты. А уж энтузиазма… Мы только диву давались, когда она на работу каждый день на электричке моталась. Четыре часа на дорогу! Это ж надо?.. Примчится, отработает, а вечером молока выпьет на вокзале — за целый день-то! — и домой. Несколько месяцев так ездила, пока я ей общежитие не выбил.

Вот как хотела помогать. Исцелять. Длинненькая, худенькая, в нелепой розовой куртке, волосы растрёпаны. «Птица фламинго» мы её звали. И при этом — красавица. Как у неё получалось? Глаза большие, серые распахнуты — они и сейчас такие. Только теперь я в них себя вижу. А раньше не видел — боялся. «Севка, ты — волшебник!» — она мне всегда говорила. А я плечами пожимал. Волшебник? Ну да. Сама-то кто?

— Я? Фея.

А теперь она другая стала. Взрослая. Вдумчивая. Глубина в ней такая, что до дна не всегда достать можно. Даже мне.

Рита, прости меня…

* * *

Помню то утро, когда она вошла в мой кабинет. «Можно, Всеволод Вадимович? Я к вам». И всё. Я сразу понял, что возьму её на работу. А солнце хлестало в окно, как летом, хотя сентябрь уже вовсю разгулялся. И наши «дракончики» в горшках — драконовые деревья — так и тянули к нему длинные острые листочки. С кадрами у нас тогда неважно было, поэтому брали даже приезжих магов, вопреки Стандарту. Всегда нарушали — что делать? Даже когда нам резко прибавили зарплату, эссенциалистов больше не стало. «Светить другим» — страшно.

Соседние эссенциалии знали, что мы нарушаем. Мне тридцать лет было, когда стал директором, а Совету Лиги это ох как не понравилось! Всё копали под нас, брешь искали. Только не нашли. Мы же не школьники, умеем концы прятать.

Вошла, значит, она, и давай документы свои доставать, один за другим по столу раскладывать. Тут матроны наши прибежали — Наталья с Людмилой — и ну ахать и причитать, из рук в руки передавать её корочки. Клуши столичные! По возрасту-то они мне в матери годятся, а по факту — «замши». У них и половины таких бумажек не было. А у Ритки, хоть из провинции она — и Диплом нового образца с гербом Лиги, и сертификаты один лучше другого: целительский, психологический, магический, коррекционный. И конечно — значок на груди. Серебряная паутинка, а на ней — большая буква «М» — «Маргарита». У каждого из корректоров есть именной значок. Это символ сущности. Жив маг — «жив» и значок. После выпуска все их таскают, не снимая — гордятся. Потом как-то забывают.

Приняли мы её на работу. И начались чудеса.

В помощницы дали молодую девчонку, ей ровесницу — Катю. Катя всеобщей любимицей в эссенциалии была. Юркая, умненькая, приветливая, характер лёгкий, помочь всегда готова. А главное, давно работает у нас. И всё знает. Как с клиентами разговаривать? Что одним можно обещать, а другим — ни в коем случае? Кто буквально понимает, а кто иносказания ищет? Народ-то один и тот же приходит, знаем всех, как облупленных. И они нас знают, привыкли уже. А вот к Рите — не привыкли. Потому что она — другая.

Гордая слишком, независимая. Талантливая. И способности её видны глазом. Светится вся, будто многогранник в солнечных лучах. Не всем это нравится. В том числе — коллегам. И, как на грех, рассеянная и романтичная слишком. Наша работа, она точность любит, скрупулёзность, отчётность, бумажную волокиту. А Рита — всё в памяти, в уме держит. И коррекцию свою проводит — будто с потолка решение берёт. Тут придраться всегда можно, если специально искать…

Но люди пошли. Увидели нового специалиста, потянулись. Молодые, они всегда сначала доверие вызывают и надежду. Почему только потом их же и предают — не понимаю. Сколько наших коллег сгорело, за один только прошедший год! Вспомнить страшно. Пять человек на город.

А мы ведь не чернокнижники. Обычные люди — просто со знаниями. Магом можно научиться быть.

Идёт к нам народ со своими проблемами. С самым насущным. У одного — внучка в секту ушла, у другого — судороги, падает прямо на улице, а потом ничего не помнит. Третьего с работы уволили, четвёртого девушка бросила, у пятого — рак… И много их, никак не заканчиваются. Хоть сутками работай, без перерыва. Но — нельзя.

Маг должен отдыхать, иначе — иссякнет, высохнет весь. Все по-разному трудятся, но обязательно гомограмму составляют: что да как, какие акцентуации, личностные предпочтения, детские болезни, врождённые травмы, пережитые несчастья… Рисуют схему — на розу ветров похожую, называется «эссенциальная паутина»[2] — или «лабиринт сущности». А потом, двигаясь по отдельным ниточкам, пытаются затемнение найти. Сгусток такой. Комок. То место, где линии в клубок сплетаются.

У нас все стараются побольше клиентов принять в короткий срок. Ведь за сверхнорму премию дают. Когда такой поток течёт, нет времени на доскональный поиск. Развязал пару узлов — и ладно. Человеку полегчало — он и благодарен. И магу — доход и уважение. А то, что через месяц клиент опять явится, с другой бедой — так это жизнь сложная, экология плохая, стрессы.

Всё верно. Но можно проблему с первого раза устранить. До конца. Да так, что человек сам поймёт, как себе помочь. Ключ к нему подобрать, да самому же и вручить. Не это ли наша цель? Но работа эта долгая, тяжёлая, а главное — невыгодная. И клиента мучить — и самому премии не видать. Ведь времени на одного человека много тратится, можно было бы десяток принять. А результат — он не сразу будет. Да надо ещё доказать, что благополучие — заслуга мага.

Ритка, она наивная. Увидит клиента, нарисует лабиринт, и давай в нём шастать. Хочет всё и сразу. Максималистка. Вот таким макаром и вылечила одного, с нервным тиком. Огромную бобину размотала! И как его в детстве одноклассники дразнили, потому что очки носил, и как в армии лиха хлебнул, и как переживал всю жизнь, что не успел институт закончить. Когда она это из него вытащила, узелки нашла да развязала — не только тик прошёл — зрение исправилось, а мужик и не мечтал о таком. Но главное, комплексы исчезли у человека. Он будто заново родился.

Поверили Рите люди, хоть и не понимали, как ей такое удалось. А всё закономерно. Только надо каждый шаг свой фиксировать в схеме, иначе подумают, будто ты сверхвоздействие использовал. Тогда могут и в чёрной магии обвинить. А за это до сих пор сжигают…

— Вы ваш юношеский максимализм бросьте, Маргарита, — не раз говорила ей Наталья, — может быть, вам схема и не нужна. А Трибуналу — нужна. И если они пошаговую коррекцию не увидят — как вы будете оправдываться?

— Так ничего же не случилось. Наоборот, человеку хорошо.

— Кстати, чем вызван такой интерес к этому клиенту? Он заинтересовал вас?..

Никто не верил, что она не берёт взятки. Конечно, благодарные исцелённые люди с радостью дарили ей цветы, конфеты, игрушки всякие. Может, и деньги кто предлагал, не знаю. Но вряд ли много. Откуда деньги у народа с уровнем жизни ниже среднего? Те, кто получше живут, очереди в эссенциалию не занимают. Они идут в платный центр, без суеты, толчеи и с индивидуальным подходом. А у Риты к каждому подход был. Не конвейер, как предполагает наша работа.

Смотрел-смотрел я на неё и влюбился. Не знаю, как это со мной случилось, только однажды почувствовал желание войти в её лабиринт. Как лавина какая-то с гор на меня свалилась. Не выдержал, достал личное дело и паутину её развернул. А в ней ни одного узелка нет! Будто вышивка гладью, двухсторонняя. Закрыл глаза и ладонью вожу, чувствую тепло. Тут как раз Рита вошла — неслышно, но я почувствовал, что она здесь, смутился. А она как глянула — сразу всё поняла, обрадовалась, как ребёнок. Я что-то прохрипел, типа: «Рита, я бы хотел, чтоб вы мне сводку составили…»

…Мы долго сидели друг напротив друга. Все уже ушли, а мы всё разговаривали. Сначала — о работе, потом… Потом — о нас. В тот момент я был женат, но моя семейная жизнь существовала только на бумаге. У Татьяны давно был другой мужчина, она собиралась подать на развод. А Ритка… Она как будто разбудила меня. Я даже подумывал, не размотала ли она мою эссенциальную паутину, так мне было хорошо. Легко и свободно жить. Вы знаете, что это такое — жить легко и свободно? Значит, ваш лабиринт не затемнён. А вот я раньше не знал…

Я проводил её далеко за полночь. А наутро почему-то вся эссенциалия знала о нашем романе, хотя ничего особенного не произошло. И вот тут на неё взъелись по-настоящему.

Девчонки шушукались за спиной. Даже клиенты (им-то кто сказал? да и какое им дело?) часами просиживая в коридоре перед кабинетом, осуждали «современную мораль». Одна Катя питала к ней прежнюю искреннюю дружбу. Эх, Катя-Катя!..

Ольга — заведующая сектором магов первого звена, где Рита трудится — цеплялась к ней, словно специально выискивая повод.

Так и вижу эту картину. Вызвала Риту, смотрит холодно. Черты у неё тонкие, резковатые, хоть и красивые. Нос с горбинкой, губы под перламутровой помадой кажутся бледными. Да ещё волосы чёрные, при голубых-то глазах. Демоническая внешность…

Смотрит на Риту и говорит: «Где ваши отчёты, Маргарита Сергеевна»? А Ритке в последнее время не до отчётов было, народ валом валил. И не только её районы, из других тоже приходили — не откажешь ведь! Не откажешь…

Какие тут отчёты! Очухаться бы до утра.

Странная всё-таки вещь — эссенциалия. Первый магистр, мир его праху, задумал её как избавление от бед. Здесь должно быть светло и тепло. И хорошо. Ведь мы другим помогаем, значит, и себе помочь могли бы. А на деле — всё не так. Холод и тьма. И дрязги. Зависть. Злость. Предательство.

…В некоторых случаях нам помогать запрещено. Их немного.

Если возраст клиента превышает восемьдесят лет. Да-да, восемьдесят!

Потому что к этому сроку, как ни крути, эссенциальные линии теряют эластичность, становятся тонкими, ломкими, и распутать их свалявшиеся хитросплетения сложно. Раньше пытались, но даже у самых умелых и опытных корректоров нет-нет, да и порвётся одна-другая нитка. А это ведет к беде. И для мага такое напряжение даром не проходит — можно силы лишиться. Но если клиенту семьдесят девять — мы обязаны его взять. Даже если видим, насколько его «паутина» ослаблена и истончена.

Не имеем мы права вмешиваться и при четвёртой — последней — стадии рака. Невозможно. Потому что эссенциальные нити уже порваны. Пришлось бы их выуживать по всему организму и заново в паутину сплетать. Ах, как это для человека тяжело! Он ведь не один месяц жил с разрушенным лабиринтом, а тут… А магу такую коррекцию совершить — всё равно, что родить его заново. Никакой энергии не хватит.

Ритка вот однажды заболела — перенапряглась. Пришлось две недели восстанавливаться. Тут на неё все окрысились: «Почему мы должны принимать её клиентов? У нас своих много».

Только это начало было. А дальше…

* * *

Приходит раз под вечер к ней дед. Под самый конец приёма. А Рита усталая, отпахала смену. Дед говорит: «Меня Ольга Михайловна прислала». А деду-то без одного дня — восемьдесят. Обычно сложные случаи заведующая сама берёт, а тут…

Рита начинает анализ проводить. Сначала расспросила обо всём. Дед на боли какие-то жалуется, внизу живота. Рита просит его лечь на кушетку — надо выяснить: откуда боль? Дети обижают? Пенсия маленькая? Или тоска какая? Закрыла Рита глаза, водит рукой.

Нам недавно аппарат привезли, замечательная вещь. На чувствительную панель управления маг кладёт правую руку, а левой — сканирование проводит. Одна рука воспринимает, другая — излучает. Датчик. И вся информация на экране в эссенциальный лабиринт преображается. Водит Рита рукой и без паутины чувствует, что у мужика — рак кишечника. Четвёртая стадия. А лет-то почти восемьдесят… Вмешиваться нельзя! Как заведующая могла направить его?!

Хуже всего, что позади — тяжёлый рабочий день, сил у Риты мало. Не поможет она деду, понимает, что не поможет. Но что сказать? «Иди — умирай»?!

«Может, хоть причину найду?» — думает Рита. Ведь человек часто и сам справляется. Надо только объяснить ему — как.

Дед лежит, отдыхает, а Рита работает. Бегают по экрану разноцветные точки, вектора пересекаются. Временные, пространственные, личностные… Края паутины похожи на острые льдинки. А затемнение прямо по центру — будто разодранный кошкой клубок.

И сгустки энергии в него ухают, словно в воронку. Где же первопричина?

Нашла. Опять психология. Восемьдесят процентов всех наших бед.

— Иван Романович, я не смогу вам сразу помочь. Но вы можете помочь себе сами. Помиритесь с дочкой, вы за что-то на неё очень обижены. И мне видится, что зря…

— Да я и сам чувствую, — срывающимся голосом произносит мужик, — что зря. Не виновата она, не может чаще приезжать, сама ведь нездорова… пятьдесят семь уже… Дети у неё, внуки, и все работают, учатся… Всех накорми, обогрей, утешь, в школу отведи…

Подбородок у деда дрожит, того и гляди, слёзы закапают.

— Вот видите, — шепчет Рита, — не расстраивайтесь. Вы бы прислали её ко мне, дочку. Или пусть по месту жительства в эссенциалию сходит. Везде ведь есть…

Мужик уходит. Рита, обессиленная, плетётся домой и сразу же засыпает. Отчёт она, естественно, не сделала, лишь последние данные в компьютере есть. Лучше б не было…

А утром — констатация у нас. Умер ночью дед. С дочкой помирился и на радостях пива решил хлебнуть. Лет десять не пил, а тут… Живот моментально схватило. Перитонит, а потом — всё. Прямо на операционном столе скончался. На вскрытии, конечно, рак четвёртой стадии подтвердили. Излечение и в более лёгких случаях не сразу наступает, даже если человек всё правильно сделал. А тут — «четвёрка», лет много и вмешательство запрещённое…

Может, наши и спустили бы всё на тормозах — ведь дед не по Ритиной вине умер. Но внучка его какой-то шишкой оказалась. Подняла бучу: «Как это так, дед ни на что не жаловался». А то, что опухоли не один месяц, даже не один год растут — кому какое дело?

Эссенциалия виновата.

И тут — Трибунал вмешался. Наши Людмила с Натальей, как про Трибунал услышали, побелели, словно снег в январе, позеленели, будто первая весенняя трава, а потом пурпурными сделались, как пионы. Видано ли?! Девчонка сопливая их под монастырь подвела!

А Ольга, вся серая, вызвала её и только бросила, как обожгла:

— Собирайте вещи!

Рита стоит — ни жива, ни мертва. И деда жалко, и не думала она, что всё так обернётся. Да и с Трибуналом не сталкивалась ни разу. Лишь пролепетала:

— Ольга Михайловна, вы же сами его прислали…

— А диагностику проводить я за тебя буду? А Стандарт ты почему нарушила?

Что тут скажешь?

— Помочь хотела…

— Вот и помогла, — отрезала Ольга, — нам всем!

Людмила себе тут же «больничный» взяла, Наталья, зло зыркнув на Риту глазами, помчалась в Управление комиссию умасливать, чтоб эссенциалию не закрывали. Ольга ко мне подошла.

— Всеволод Вадимович, выпишите командировку.

Это чтоб с Ритой, значит, ехать. Сама стоит, шатается. Ей уже приходилось с Трибуналом общаться. Только не рассказывала никогда. Кто ж тебя, дуру, просил Ритке нестандартного клиента присылать?!

— Не надо, — говорю, — Ольга Михайловна. Я сам. Только вы расскажите мне: как и что.

Она на меня посмотрела как на сумасшедшего, потом в её глазах что-то блеснуло — понимание появилось. И наконец — сочувствие.

— Хорошо, — вздыхает, — слушайте.

Впрочем, рассказала она немного. Но ох как пригодились её советы…

* * *

В первый раз пришлось мне увидеть «трибунальщиков». Три бесцветные дамы и суровый главный — Артур. Где-то я видел его, но вспомнить не могу. Ритку оттеснили к окну, сесть не разрешили, все вещи отобрали. Ольга знала, как доказательства собирают, а вот я даже предположить не мог, что это выглядит так отвратительно.

День солнечный, в окно веет свежестью, птички поют, из автомобиля во дворе играет музыка… А Риткино немудреное рабочее место рушат на глазах. Дамы действуют быстро и слаженно. Одна из компьютера информацию переписывает, вторая перетряхивает ящики стола, третья карманы у розовой ветровки вывернула и за сумочку принялась. А главный руководит. Молча.

И я стою. Дурак дураком.

— Как вы это объясните?

Фотография с празднования Ольгиного дня рождения. Торт, конфеты и чай. Фуршетом. Взял кусок на тарелку, в чашку кипяток залил — отходи и пристраивайся, где место есть. Мне все говорили, что я слишком заигрываюсь в демократию. А я просто начальником себя не чувствую. Мне бы на линию, в первое звено… К Рите.

В тот день мне места не нашлось, я возле Ритки на коробке из-под копировального аппарата примостился. И не знал ведь, что в кадр мы оба попали. А она, глупышка, оказывается, файл среди гомограмм за прошедший месяц хранила.

Рита молчит.

— Да что тут объяснять, — говорю спокойно, — просто отмечали юбилей. Не в рабочее время, поверьте.

Дама-дознаватель на меня быстрый равнодушный взгляд бросила.

— Директор может выступать свидетелем?

— Может, — это вторая, та, что в сумочке рылась, ответила, — между ними пока ничего нет.

Как она успела проглядеть и записную книжку, и сообщения в телефоне — нет там ничего, конечно. Нам и шифроваться не надо было, я спокойно разводные дела улаживал, знал: Рита меня дождется. Не было у нее никакой личной жизни, только мечты да ожидания.

Вон, содержимое сумочки сиротливо на стол высыпано. Носовой платок, проездной на метро, пропуск в общагу, ключи да томик «Лирики влюбленных душ» нашего коллеги. Строки исчерканы пометками и знаками вопроса. Она все собиралась ему написать и спросить: что можно использовать в работе, а что — просто красивости, вымысел. Ручка шариковая, запасная ручка, калькулятор, расческа, кошелек с парой купюр и несчастными монетами. Ну и значок, конечно же. Блестит, не тускнеет. Ни помады, ни туши, ни, извините, специальных таблеток. Сумка как у школьницы средних классов.

А вот то, что в столе у нее творилось, оказалось похуже.

На клиента дело заведено, все по правилам: папка, номер… Открывает его дама-дознаватель, а в нем ни одного листочка.

Или еще хлеще. Несколько огрызков бумаги с разными именами и эскизом паутины «от руки»…

Ритка, кто же тебе разрешал лабиринты зарисовывать по памяти, да еще просто так в ящик засовывать? Это же данные клиента, мало ли кому в руки попадут! Их и в аппаратуре только под паролями держать можно, и в сейфе только в бронированных ящиках под личной печатью сотрудника эссенциалии…

Двадцать восемь клиентов без закрытых дел, семь спорных случаев, четыре тяжелых, один безнадежный.

Рита даже не пыталась оправдываться, все и так было ясно.

* * *

В поезде нам поговорить не дали. Риту везли дамы, мы с Артуром попали в купе к бабушке с очень общительной внучкой лет шести. Девчонка так и вертелась возле нас — уж очень её заинтересовал черный плащ моего спутника. Пришлось притвориться, что плохо понимаем по-русски. Да и не собирался Артур мне ничего объяснять. Для него я — потенциальный нарушитель.

А я и чувствовал себя преступником. Потому что вовремя не помог, не проверил, не организовал нормальные условия труда. Ведь знал же, что значит работа первого звена! Тут невозможно не сорваться, не ошибиться, не нарушить хоть одну из сотни инструкций. Только что таким был. А теперь, видишь ли, на повышение ушёл, кретин! Не можешь руководить — сиди на линии. Только поздно сожалеть, остаётся сжимать кулаки и зубы, злясь на себя.

Что с Ритой за ночь произошло, я не знаю. Но утром на перрон выпорхнула одна серая тень моего Фламинго.

Три надзирательницы, чьи тощие, как у стервятниц, шеи, торчали из черных воротников, вышли следом. У каждой в руке чемоданчик с «уликами».

Рита меня увидела и слабо улыбнулась.

Хотел было к ней подойти, поддержать — Артур остановил.

Нельзя, так нельзя. Я ей тихонько воздушный поцелуй послал. Еще раз улыбнулась. Вижу, силится мне рукой махнуть или ответный поцелуй послать, не может.

Скосила глаза вниз и показала мне куда-то на ладони.

Я пригляделся — темно-зеленые перчатки. Ажурные, будто сплетены из…

Как же меня передернуло тогда! Настоящие крапивные перчатки, не слух, не легенда. След далекого прошлого.

Господи! Да кем они нас считают? Колдунами?! Крапива, которая снимает магическое действие. На нежных ручках Риты — грубые колючие волокна. Как мне хотелось закричать, заорать на весь вокзал: «Что же вы делаете, прекратите! Она же этими руками людей спасала!»

Но не закричал. Хорошо, если ей разрешат вновь в эссенциалии работать. А если признают виновной? Лишат диплома и запретят к лабиринтам прикасаться. Тех, кто до подобного дошел, мы больше не видели. То ли им стыдно на глаза бывшим коллегам показываться, то ли в наказание входит и смена места жительства.

А ведь иногда к сожжению приговаривают…

Но в эссенциалиях запрещено обсуждать эту тему.

Два автомобиля с темными стеклами, Рите завязывают глаза и увозят в первом. Мне разрешают смотреть. Узнаю дорогу, озеро и нарядный ухоженный замок. Двухцветные стены: снизу серые, сверху — красные. Пузатые башни с аккуратными островерхими крышами, похожими на шляпы. На каждом шпиле — флюгер.

Я был здесь на экскурсии еще в институтские годы. Вон и сейчас туристы бредут по мостику к крепостной стене.

Только мы — не экскурсанты. Садимся на моторку и подбираемся к замку со служебного входа.

Рита, Риточка, не бойся! Вот и солнышко подмигивает тебе сверху и улыбается отражением из воды. Ты должна его почувствовать даже сквозь темную ткань. Это теплое солнышко, непривычное для холодной приморской страны, оно тебя приветствует и успокаивает…

Из солнечного дня нас резко вталкивают в темный каменный коридор. Какой же он длинный и узкий! На экскурсии мы входили с другой стороны — через главные ворота. В пару-тройку незакрытых ходов заглядывали — фотографировались со вспышкой, смеялись и спешили дальше. Я не думал, что по ним так жутко идти.

Риту быстро уводят в другое ответвление, и я теряю её из виду.

От стен веет сыростью, потолок словно давит на голову. И этот запах чадящего масла от факелов… Долго его не забуду.

Думал, коридор закончится, и расстанусь с ложными ощущениями, но он все продолжался. Ветвился, уходил куда-то вглубь. Артур шел уверенно, ориентируясь на факелы и известные ему знаки. Я бы заблудился.

Наконец он остановился у массивной двери и отодвинул железный засов.

Пригнулся, осмотрел открытую комнату и глухо сказал мне:

— Заходите сюда.

Я протиснулся мимо него, хотел спросить про Риту, но…

Дверь захлопнулась.

Звук задвигаемого засова прекрасно дополнил впечатление. Что ж, это Трибунал, и Ольга советовала мне не удивляться. Нет второй организации, так же привязанной к древним ритуалам.

Света в помещении не было, но свечной огарок удалось найти.

Вернее, сначала я нащупал стол с осклизлым кувшином тепловатой воды, а на краю стола уже обнаружилась плошка со свечой. А вот и драгоценная зажигалка — спасительница неисправимых курильщиков…

Высоко над полом крошечное окошко. «Для относительно свежего воздуха», — усмехаюсь про себя. Грубый топчан у стены, на нем коробится жесткое одеяло. Возле двери ведро, о назначении которого я догадываюсь, но стараюсь не верить. Антураж не для слабонервных. Как же себя сейчас чувствует Рита? Где она?

Я встал под окном, пытаясь дотянуться и хоть что-нибудь разглядеть. Но отсюда виден лишь квадратик неба…

В камере я просидел не час и не два. Трое суток. Смену дня и ночи замечал только по слабому свету из оконца, выходящего, видимо, в один из внутренних двориков. Изредка доносились беззаботные голоса туристов, напоминавшие о том, что на дворе — XXI век, и я — директор эссенциалии, а не средневековый еретик, брошенный в темницу в ожидании костра.

Я покорно брал черный хлеб и воду из неведомых рук и вновь ложился на короткий топчан. И самое печальное — ничего не мог сделать для Риты. Если бы мне дали выступить, рассказать о досадном недоразумении, поведать о её заслугах… Речь сочинял часами, но кому её было читать? Крысы, и те обходили стороной убогое жилище.

А потом меня пригласили на судилище.

Отвели в ослепительно светлую комнату, увешанную гобеленами. Предложили посмотреть через глаз вытканного рыцаря.

И я увидел Риточку, храбрую мою птичку в железной клетке.

Она стояла, закрытая со всех сторон толстыми прутьями, в углу сводчатого зала. Клетка не давала ей упасть. Сидеть там было не на чем, оставалось только вцепиться пальцами в перекрестья, повиснуть и склонить голову. Рита слегка шевельнулась, и я услышал звон кандалов.

Судьи занимали места у противоположной стены. Все в черном, совсем без эмоций, они выглядели надгробными памятниками. Лишь тени от свечей плясали на их лицах.

В центре зала стояла девушка в легком костюме.

Я не сразу сообразил, что это наша Катя, пока не услышал ее голос.

— Нет, что вы, Рита очень хорошая!

Храбрая, искренняя Катька. Слава Богу, что они допрашивают её, а не Людмилу или Наталью.

— Отвечайте на поставленный вопрос. Обвиняемая принимала посетителей после окончания рабочего времени?

— Да, к ней шли все, кто не успевал пройти по записи, и чужих клиентов она…

— Вмешивалась ли она в дела людей, о которых сказано в третьем Постулате Стандарта?

— Она делала все необходимое, чтобы…

— Оформляла ли она по инструкции личные дела?

Катя замялась. Это основная проблема: либо люди — либо бумаги. Все мы откладывали оформление на потом. Краткие записи вели, конечно, но переписывали начисто раз в месяц или в два. А уж Ритка вообще…

— Отвечайте! Всегда?

— Нет, но…

— Строила ли она и раньше лабиринты людей, чей возраст приближался к восьмидесяти годам?

Снова Катя запнулась.

— Ну, если только…

Нет, не дали ей договорить. И семьдесят пять, и семьдесят три… Все приближается к критическому. У кого-то паутина и к семидесяти изношена и неэластична. А у кого-то и в восемьдесят два главная беда — внучатая племянница, которая никак не отнесёт в починку любимые туфли. А без них до булочной не дойти.

Все мы помнили ту бабку — и смешно, и плакать хочется. Ольга ей официально отказала, девочки помялись да отвернулись…

А Рита уже на выходе рядом с курилкой догнала, только рукой дотронулась, вроде как бахилы снять помогает, и задачку с племянницей разгадала. Той за все услуги, за помощь да за заботу только и надо было, чтобы бабка ее родной душой признала, да доброе слово сказала. А бабка вместо того, чтобы с единственной близкой роднёй поговорить, пришла в эссенциалию скандалить.

Ох, влетело от меня тогда Ритке! Зачем она в подобную ерунду вмешивается? Да еще при девчонках, что в курилке трепались! Она отмахнулась: ей, видите ли, не тяжело!

Бедная Катька, топит Риту собственными словами, хочет спасти, а топит…

— Могла ли она совершить запрещённое воздействие?

— Да все мы могли! — в сердцах выкрикивает Катя.

А вот теперь и мне — кирдык, как директору. «Все могли»! Прямо, честно и в лицо инквизиторам. Молодец, девушка…

Шучу, а самого холодный пот прошибает. Впрочем, так мне и надо.

Катю уводят.

Рита беспомощно закрывает глаза. Все верно, Катя не оговаривала её, никого не обманывала. Да только не «все могли», Катя! Это вы с Риткой такие наивно-самоотверженные дурочки. Другие рисковать не будут — и правильно.

Наступает моя очередь. Зачем мне давали посмотреть допрос Кати? Чтобы подготовиться или чтобы окончательно «развалиться»?

Я выступил не лучше. Куда подевались припасённые заранее слова? Всё разлетелось, раскатилось, как разрушенный лабиринт. Чувствовал свою правоту, всей душой мечтал спасти Риту — а не смог.

Проклятая казуистика, что ни скажу — все против неё. Всё в копилку обвинений.

— Подсудимая!

Рита поднимает голову.

— Суд считает вас виновной. Вы признаёте свою вину?

— Нет.

Рита говорит тихо, но твёрдо.

— Вам известно, что в случае признания себя виновной вы лишаетесь диплома без права восстановления?

— Да.

— А в случае непризнания вины будете подвержены очистительному огню?

— Да! — шепчет она и разжимает пальцы. Но не падает, задняя стенка клетки поддерживает спину. Мой Фламинго медленно сползает на пол, запрокидывая голову.

— Господи, — шепчу я, — всего этого не может быть…

— Подсудимая! Вам даётся двенадцать часов на обдумывание решения.

Значит, есть ещё время передумать!

Главный судья кивает, и дама-охранница отпирает клетку. Спрашивает:

— Поможете ей вернуться в камеру?

Помогу ли я!

Кидаюсь к Рите.

Рита, цветочек мой, зачем же ты так?

Я поднимаю её на руки — хрупкое тело с оковами на ногах. Цепи волочатся за нами по коридору и безумно громко звенят.

Клетку катят следом.

Я заношу Риту в камеру и кладу на кучку соломы. Клетку устанавливают рядом.

Дверь за нами запирается.

В камере, на цепи, в клетке… Средневековая дикость. За что?! За любовь к людям? За щенячий азарт в работе? За чрезмерную чувствительность или за силу духа? За честность? Это всё тоже пережитки Средневековья?

Я прижимаюсь губами к узким ладошкам. Её веки слабо подрагивают, она шепчет:

— Севка, как же хорошо, что ты рядом…

— Да, я рядом, милая моя, хорошая…

— И ты будешь со мной, когда все закончится…

Я закрываю ей губы ладонью. Зачем тратить силы на слова?

— Конечно, я всегда буду с тобой! Прошу тебя, подумай! Мы покончим с этими… жуткими формальностями и вернёмся домой. Не клином же свет сошёлся на эссенциалии, в конце-то концов! Поездишь по миру, слетаешь на море… Ты была на море?

Она еле заметно качает головой.

— Вот видишь, а теперь у нас будет время! Посмотрим другие страны, начнём новую жизнь! А помогать людям можно не только через паутину! Хочешь быть учительницей? А библиотекарем? Или хотя бы — донором?

Рита обнимает меня, звякают цепи.

— Я люблю тебя, Севка, — бормочет она, — ты ведь не бросишь моих? Не оставишь? Дёминых с их сыном-наркоманом, Власкиных с их семейными дрязгами, обещаешь?

— «Обещаешь», — вздыхаю.

Эх, Ритка-Ритка! О ком ты печёшься! Разве кто-нибудь из них пришёл? Хоть один исцелённый сказал слово в твою защиту? Что они понимают, люди. Им же себя отдаёшь, самым дорогим рискуешь — жизнью. А вот и награда — костёр… Знаю, что невиновные не горят, но — как? Никто не объяснял, даже Ольга отмолчалась.

Да помогу, куда я денусь. Если не…

Недолго мне удалось посидеть с ней. Я уговорил Ритку выпить немного воды, и вскоре она заснула. Сразу же загремела дверь, вошла в камеру высокая фигура и поманила меня. Как же не хотелось оставлять Риту одну! Но просить не решался, и так понятно, что для меня уже сделали исключение.

Меня приводят в маленький кабинет. За письменным столом сидит Артур. Он немного неловко держит писчее перо, и я наконец вспоминаю, где раньше встречал его. Мы пересекались на практике, работали спасателями на пляже, правда, в разные смены. После травмы руки о лодочный винт ему пришлось расстаться со специальностью корректора. Хотя и странно это. Руки ведь — не главное. С тех пор я его не видел, потому, наверное, сразу и не вспомнил.

Он смотрит на меня, не мигая, но я вижу: понял. Пару мгновений колеблется, признать знакомство или нет.

— Да, Сева, — медленно произносит он, — не уследил ты за девочкой.

Я вздрагиваю. Вижу, как тяжело даются этой бесстрастной машине простые человеческие слова. Как будто проступают сквозь озвучивание инструкций и постулатов. Слабым ветерком слегка приподнимается мелкий песок воспоминаний. Мы снова в нашей юности, хотим исцелять. И не делимся на нарушителей и контролеров.

— Почему такой суровый приговор? Ты же понимаешь, что она не виновата?

Вопрос без ответа. Да я и не ждал его.

Артур перекладывает несколько листов бумаги.

— Здесь подпиши и здесь. Под галочками… — Достает новый бланк. — Сколько у неё осталось клиентов «вне картотеки»?

— Пять семей, — быстро отвечаю я, — дела закрыты и сданы в архив, но кто-нибудь из них иногда приходит на минуту-две за советом. Она их принимает между посетителями…

— Нехорошо оставлять людей без поддержки. Заведите новые дела на каждого члена проблемных семей и распределите их между оставшимися корректорами.

Я немного расслабляюсь, предательски забывая о Рите. Меня оставляют на прежней должности.

— То есть, — нельзя, нельзя быть таким эгоистом, но вопрос срывается сам, — я возвращаюсь в нашу эссенциалию?

— Да. Считай, что ты свое отсидел. У тебя же было достаточно времени подумать?

Да уж! Было. Между сочинением речей в Ритину защиту я невольно наводил в мечтах порядок среди своих подчиненных. Чтобы ни одна умница-красавица больше не посмела действовать самовольно. За каждой буду следить, пусть жалуются на недоверие и «связанные руки». Видели бы они, что такое, руки, связанные крапивой!

— В личном деле Маргариты неуказан адрес родственников. Ты не знаешь, как их найти? Нам придется сообщить о её сожжении. Им будет назначена пенсия.

— Её родители как раз переезжали в деревню со сбитой нумерацией домов, поэтому мы оставили пустые графы… У неё где-то недалеко живёт тётя, она может быстро передать… Артур, — с трудом выговариваю я, — сожжение настоящее?

Да, я глупый, да, наивный. И сожаление Артура относится не только к жизни Риты, но и к моему незнанию.

— Да, Сева.

Теперь уже ноги подкашиваются у меня. Стены водят хоровод, угол стола парит где-то возле моего уха…

Чувствую, как о зубы бьётся стакан. Глотаю слегка горьковатую воду. Понимаю, что из меня только что чуть не выскочило сердце.

— Травяная настойка, укрепляет силы, — Артур усаживает меня на стул и придерживает за плечо, пока я не поймаю равновесие и не смогу откинуться на спинку сам, — Рите будет с ней полегче. Если выпьет ещё немного, то боли почти не почувствует.

— Как же так… Сжигать человека?

— Не человека, — мягко поправляет Артур, — мага, корректора, применившего сверхвоздействие. Думаешь, Постулаты изложены для красоты? Паутина — это не игрушки. Завязал узел — считай, убил. Развязал — спас. Впервые люди получили власть над сущностью. И оставлять её без надзора нельзя. Тех, кто овладел коррекцией, приравняли к магам, а бесконтрольный маг хуже бомбы. В наш век бюрократии всё просто. Заполнил бумагу — вопросов к тебе нет. Мы придумали формы, разработали перекрестные таблицы и повторяющиеся графы. И оценивают их не тупые роботы, а люди! Для нашего общего спокойствия нужно только одно — заполнить бумаги! Ты меня слышишь, Сева? Взять ручку и заполнить чёртовы бумажки!

Он ещё что-то говорит об очищающем действии огня, но я уже не слышу. Рита-Риточка! А ты, видно, служила только Первому Постулату: «Люби людей и помогай им»…

— Но нам ведь всегда говорили: «Невиновные не горят»! — цепляюсь я за последнюю соломинку.

— Не горят, — глухо вторит Артур.

— Но… я не понимаю…

— Ты никогда не видел «сожженных» магов?

— Нет, — вздрагиваю.

Секунду поколебавшись, Артур отпирает ящик и, достав какой-то предмет, кладёт передо мной на стол.

Это слегка оплавленный и почерневший по краям значок. Серебряная паутинка с буквой «А».

* * *

Тесный внутренний двор. Костёр похож на бутафорский. Большие вязанки хвороста и чёрный, грубо обтёсанный, столб.

Рита внешне спокойна. Держится на ногах сама. На разложенные у её ног документы старается не смотреть. К блузке прикалывают её значок. С ним Рита сразу выпрямляется и вскидывает голову.

Я стою в первых рядах зрителей, между Распорядителем казни и ответственным за пожаротушение. Справа от нас секретарь, в руках у него планшетка и лист протокола. Он обязан фиксировать наблюдения. Что тут фиксировать…

От повторного предложения признать себя виновной Рита отказывается. Она — корректор, им и останется.

Костёр загорается.

Языки пламени мгновенно заглатывают разноцветные бумаги дипломов и сертификатов. Жар доходит и до меня. Рита почти не шевелится. То ли в самом деле не чувствует боли благодаря настойке, то ли уже не чувствует себя живой.

Юбка и волосы уже давно должны вспыхнуть, но почему-то огонь пока лишь пляшет вокруг Риты безумный танец.

И я не выдерживаю. Кидаюсь к ней. Понимаю, что шансов никаких, что я могу лишь усилить мучения, что раньше надо было бороться, что я полный пень…

Но разбрасываю ногами вязанки и пытаюсь развязать веревки.

Странно, я тоже не чувствую боли. Значок на груди Риты блестит и мерцает. Невольно я пытаюсь найти центр тоненькой паутинки. Мои руки касаются ладоней Риты, и я попадаю в лабиринт её сущности, и мы почему-то блуждаем вдвоем, а впереди светится паутина значка.

И мир накрывает сетью ослепительных лучей… А я вижу сменяющие друг друга картины…

* * *

Солнце бьёт в окно кабинета. «Драконье дерево» тянет к нему узкие листочки.

Всего несколько лет потребовалось перспективному терапевту, чтобы получить должность заведующего отделением в районной поликлинике. И вот теперь он с утра до вечера охраняет интересы подчинённых. А вышестоящие пытаются подловить его на новых ошибках.

Светло и чисто. Но многолюдно. Пациенты разных возрастов, как слегка прихворнувшие, так и обладатели целого букета болезней, занимают очередь в четвёртый кабинет. Врач — усталая измождённая женщина, не успевает помочь им всем, она занята бесконечным заполнением амбулаторных карт и бланков отчётности.

Но после встречи с медсестрой, худенькой девушкой Ритой, похожей на взъерошенную африканскую птицу, им становится легче. Больные шутят, что она исцеляет их во время измерения давления.

А Рите осталось совсем немного, чтобы получить диплом…

* * *

Лавки мастеровых окружают огромный королевский замок.

Улица пекарей, переулок оружейников, район ткачей…

У скромного каменного домика, зажатого между другими строениями, появляются новые владельцы. Девушка в тёмном плаще и молодой, но уже поседевший мужчина в кольчуге, с тяжёлым мечом на перевязи. На его лице шрамы — много приходилось сражаться.

Наутро они распахивают окна, двери, собственноручно белят стены изнутри известью и втаскивают горшок с «драконьим деревом». Мужчина вешает над дверями вывеску: «Целительница Маргарет». Но молва бежит быстрее, к ним уже и так идут первые посетители…

* * *

— Выбирайте! — слышится голос Артура.

Пламя костра рассыпается тысячей нитей.

Много миров. Но едина их главная сущность…

Дмитрий Казаков

СВОЙ ДРАКОН

— Слушайте, нобили королевства, славные вассалы и храбрые рыцари! — голос короля разносился по тронному залу, метался под высокими сводами, порождал эхо в темных уголках. — Страшные вещи поведаю я вам, и вам предстоит решить, жить моему роду или сгинуть…

Зал был полон. Рядами стояли благородные из всех частей государства, от пределов королевства и из солнечной Турени, из хмурых замков Органдии и гористой Доврени. Блестела вышивка на камзолах.

Везде побывали королевские гонцы, призвавшие вассалов спешить к сюзерену.

Посетили они и расположенный на берегу холодного моря замок Ле-Ильвет — старый, но еще крепкий. Чтобы добраться из него в блистательный Харис, Оскар потратил четыре дня. Прибыл сегодня утром, перед самым началом церемонии, и занял место в последних рядах, среди простых рыцарей.

Но даже отсюда хорошо было видно и слышно короля. Тот выглядел могучим и уверенным, но в глазах его, темных, словно два колодца, нет привычного блеска, а широкие, как у великана, плечи поникли.

— Страшные вещи поведаю я вам, — король заговорил тише, обвел вассалов тяжелым взором. — Я вынужден просить вас о помощи.

— Проси, повелитель! — подал голос кто-то из графов, занявших места в первых рядах.

— Что, неужели нам грозит враг? — поинтересовался маршал королевства, Тьерри Отважный, что возвышался над соседями, как тур в стаде овец. Меч у его бедра был длиной с хорошую оглоблю.

— Нет, случилось кое-что иное, — король устало отмахнулся, на руке буграми перекатились могучие мышцы. — Моя дочь, Олиберта… ее похитил дракон!

Вздох удивления пронесся по залу. Нобили с изумлением переглядывались и качали головами. Летающих ящеров в пределах Галлеона не видели очень давно, а о похищениях драконами людей слышали разве что из сказок, какие дряхлые деды рассказывают внукам…

— Может, это ошибка, Ваше Величество? — вкрадчиво проговорил один из знатнейших вельмож королевства, Хильперик Брианский. — Вполне вероятно, что принцессу украли разбойники…

— Нет! — король вскочил, ярость исказила его лицо. — Из рыцарей охраны никто не пострадал, и все видели именно дракона! Олиберту везли из Тура, от тетки! Чудовище напало на них у Медвежьего Брода! Воинов попросту разогнало, а мою девочку… унесло…

По залу прошла новая волна шепотков, а Оскар почесал голову. Подумал, что не зря отправился в этот путь. Уговорил брата отпустить его ко двору Хлодвига Харисского, дать хорошего коня и доброе оружие.

Что ждет на родине младшего отпрыска не самой богатой и знатной семьи? Участь наемника, вынужденного сражаться под чужими знаменами или место настоятеля какого-нибудь заброшенного монастыря. Ни к тому, ни к другому у Оскара не лежала душа, ему хотелось… Если честно, он сам не знал, чего именно.

Для начала — повидать мир.

— Я не буду вам приказывать! — король возвысил голос. — Но не могу смириться с тем, что моя единственная дочь и наследница будет томиться в лапах у мерзкого ящера! Поэтому прошу тех из вас, кто чувствует в себе силы, отправиться в дальний путь и сразить чудовище! Ведь нам, слава Хранителю, известно, откуда явилась хищная тварь.

— А откуда Ваше Величество знает, что принцесса жива? — спросил Хильперик. — Может, дракон ее попросту… эээ, употребил в пищу?

— Я говорил с Марлином Вороном, — буркнул король. — Он утверждает, что драконы не едят людей.

Упоминание о придворном маге заставило сомневающихся умолкнуть.

Марлин Ворон, чуть ли не век назад избавивший от проклятия бабушку нынешнего правителя Галлеона, славился тем, что слов на ветер не бросал.

— Ну что, кто готов? — король прищурился. — Обещаю очень щедрую награду и, возможно, принцессу в жены!

Графы и бароны потихоньку пятились от правителя. Особенно резвые пытались укрыться за спинами соседей. Даже исполин Тьерри опускал глаза. Сражаться с драконом никто не хотел.

Оскар неожиданно для себя принялся протискиваться вперед. Его толкали, пихали, давили, кто-то наступил на ногу, но он упрямо лез к трону, пока не оказался на свободном пространстве.

К этому моменту Хлодвиг пришел в ярость. Сжал кулаки, каждый с пивную кружку, широкое лицо искривилось.

— Что, мне самому идти?! — выкрик короля перекрыл шарканье подошв.

— Нет, Ваше Величество, — с поклоном ответил Оскар. — Я готов отправиться за принцессой.

— Ты? — король изумленно замер. Замолчали за спиной смельчака благородные. Рыцари из охраны, что до сих пор изваяниями в золотой броне стояли по сторонам от трона, на миг шевельнулись.

Взгляд Хлодвига остановился на камзоле непонятно откуда взявшегося храбреца, на изображенном там гербе. Изумление отразилось в черных, словно уголь, зрачках, и король величественным жестом поманил церемониймейстера. Раздраженно зашептались за спиной благородные.

Оскар вздохнул, но особого удивления не испытал. Его герб — вставший на дыбы золотой лев на алом поле — не появлялся при дворе со времен отца нынешнего правителя, Дагоберта Справедливого.

Пошептавшись с церемониймейстером, король довольно натужно улыбнулся, и проговорил:

— Рад видеть при моем дворе представителя славного рода де Ле-Ильвет. Как поживает твой отец, отважный Сигиберт?

— Он погиб в битве, отражая набег явившихся с моря диких бриттов. Ему наследовал мой старший брат, Хлотарь.

— Это печально, — король вздохнул, а затем в голосе его вновь появились царственные нотки. — Что, больше желающих нет?

— А, может быть, послать за принцессой целый отряд? — предложил Тьерри. — Чтобы скопом гада прибить…

— Войско не пройдет через Рогхеймский лес, — отрезал Хлодвиг. — А один человек — сможет. Или ты будешь спорить?

Маршал королевства покачал головой, а кое-кто из нобилей даже побледнел.

Лес, что раскинулся на юго-западной границе королевства, населяли жуткие существа, что до воплощения Хранителя владели всей землей — эльфы, гномы и прочие, чьи имена ведомы только магам. Отряд рыцарей они через свои владения не пропустят, а вот одного могут и не убить.

— Хорошо, — проговорил правитель Галлеона. — Никто, значит. Ты останься, — гневный взгляд остановился на Оскаре, — а вы все — убирайтесь прочь!

Громыхая сапогами, графы и бароны заспешили к выходу.

* * *

В большой комнате, куда привели Оскара, пахло дорогими благовониями. Пол был устлан роскошными коврами, на стенах висели гобелены со сценами охоты. Коричневые гончие без жалости терзали белоснежного единорога, оруженосцы трубили в рога, летели стрелы.

— Садись, не стой столбом, — король появился из низенькой неприметной двери. Мантию, в которой сидел на троне, сбросил и остался в простой белой рубашке, что тесно облегала могучую фигуру.

Вслед за Хлодвигом в комнату шагнул высокий старик с посохом в жилистой руке. Сверкнули пронзительные глаза, колыхнулись длинные волосы, белые, как осенний снег.

— Да, Ваше Величество, — Оскар осторожно присел.

Король бухнулся в кресло напротив, ножки жалобно затрещали. Старик занял место за его спиной.

— Ну что же, ты вызвался сам, — пробормотал Хлодвиг, с интересом рассматривая молодого рыцаря. — Я не знаю, кто ты таков, только имя и род. Какой ты боец — неясно, хотя против дракона и у лучшего воина шансов немного. Но Марлин говорит, что у тебя есть неплохие шансы.

Старик кивнул, качнулся длинный нос, похожий на клюв.

Оскар похолодел. Марлин Ворон, один из сильнейших магов всего мира, тот, кто прожил более века!

— Не пугайся ты так, — старик поморщился. — Нашел, кого бояться. Мне до вас дела нет! Почти…

— Вот именно, что почти, — король вздохнул, и темные глаза его сверкнули. — Могуч Хранитель и Прозревшие его, а порой без магии не обойтись. Отправляйся завтра же. Надеюсь, что ты вернешь мою дочь.

— Обязательно, Ваше Величество, — сказано это было с такой уверенностью, что Хлодвиг на миг онемел. Ощутил, что да, этот юноша запросто доберется до логова ящера, убьет его, и привезет Олиберту домой.

— Говори, да не заговаривайся, — буркнул король. — И на мою дочь не очень-то рассчитывай! Род твой не особо знатен, так что извини. Если преуспеешь, награжу обязательно — землями, титулом, деньгами…

— Мне не нужна награда, Ваше Величество, — Оскар покачал головой. — Хотелось бы только знать, куда ехать.

— Да? — Хлодвиг с интересом посмотрел на странного рыцаря. — Но если я тебе ничем не отплачу, народ не поймет. А правитель должен быть справедлив. Так что не спорь со мной, награду получишь. Марлин, карту!

Маг шагнул вперед, в длинных пальцах его зашуршал пергаментный свиток.

— Вот, смотри, — глазам Оскара предстал чертеж — множество линий, кружочки и черточки, — это Харис, вот дорога на юг, в Тур, и дальше, в Доврень…

Оскар смотрел, слушал и запоминал.

Предстояло проехать не один десяток лье, прежде чем кончатся пределы королевства. Потом еще столько же по чащобам и горам, что заселены нелюдями. И всего-то дел, пройти это все, и добраться до логова дракона…

— Все понял? — спросил король, когда объяснения были закончены. — Копию карты тебе выдадут, чтобы не заблудился.

Оскар только кивнул.

* * *

Стены Тура, сложенные из черного камня, остались позади, а под копытами коня вилась желтая пыльная лента дороги. Впереди золотым яблоком на голубом подносе висело солнце. Ветер нес аромат цветов, а вокруг простирались поля, кое-где разрезанные шрамами оврагов. Гигантскими зелеными лишаями казались рощи.

Оскар провел в пути пять дней.

До сих пор двигался населенными землями, где постоялые дворы, храмы и селения встречались чаще, чем блохи на собаке. Но к югу от Тура лежала Доврень, заросшая дикими чащами и славная разбойниками.

Юный рыцарь въехал в лес, когда солнце коснулось оранжевым брюхом вершин деревьев, острых, словно копья. Под темно-зелеными кронами царил полумрак, из глубины доносилось слабое кукование.

В быстро сгущающемся сумраке кусты казались растопыренными гигантскими руками, готовыми схватить неосторожного путника. Сосны стояли, словно колонны из неведомого камня.

Оскар ехал медленно, поглядывал по сторонам, выбирая место для ночевки. Тропинка вилась, словно брошенная капризной девичьей рукой лента, и в один миг спустилась в узкий овражек. С журчанием бежал ручей, и именно его голос помешал рыцарю расслышать треск кустов.

Когда Оскар понял, что окружен, было поздно.

В лицо путешественнику недружелюбно смотрели кончики стрел. Держали луки крепкие, звероватого вида мужики, загорелые дочерна и одетые в рванье. Блестели мечи, торчали рогатины.

На одном из лесных жителей красовались совсем новые, хорошей кожи, сапоги.

— Кто ты такой, и что тебе здесь надо? — прорычал один из разбойников, широкоплечий и похожий на вставшего на задние ноги кабана.

— Я рыцарь короля Хлодвига, — ответил Оскар. — И еду через этот лес по своим делам.

— Короля… — протянул разбойник. — Ишь ты, слышали мы о нем. Только какие дела у тебя могут быть на юге, а?

— Я направляюсь к логову дракона, чтобы освободить королевскую дочь из лап чудовища.

— Что?! — вытаращил глаза вожак. — Дракон? Ха-ха-ха!

— Гы-гы-гы! — дружно отозвались разбойники.

Луки в их руках задрожали, нацеленные стрелы немного сместились, а рогатины и мечи опустились.

Вожак отсмеялся, глянул на рыцаря со смесью удивления и злобы:

— Вот уж точно вы, благородные, с жиру беситесь. Кто верит в сказки о драконах? Разве что дети.

— Летающий ящер украл королевскую дочь, и я намерен освободить принцессу, — Оскар равнодушно пожал плечами.

— Что, решил ее в постель затащить? — широко осклабился вожак. — Да, это тебе не простая баба, и не обычная баронесса, а даже целая принцесса. Поимеешь такую, потом всю жизнь гордиться будешь.

Разбойники раскрыли рты, приготовившись как следует посмеяться, но раздался тонкий свист, что-то тускло сверкнуло в вечернем сумраке. Голова вожака упала на землю, брызнула кровь. А рыцарь, чья неподвижность сменилась живостью скачущей по ветвям белки, дал шпоры.

Одного разбойника зашиб копытами, еще двое рухнули, получив удары мечом. Остальные бежали. Оскар спешился над трупом главаря, поднял отрубленную голову. Сказал, глядя в изумленно раскрытые глаза:

— Не для того я еду в логово дракона, чтобы похоть свою тешить, дурак! Но тебе, вонючий смерд, этого не понять!

Он брезгливо отшвырнул голову в кусты, и вскочил в седло.

* * *

Ночевал на берегу маленького лесного озера, среди огромных сосен. Пахло смолой, привязанный к дереву конь беспокойно вздыхал, а рыцарь все никак не мог заснуть. Какая-то мысль, вопрос, не до конца понятный, вертелся в голове, беспокоя куда хуже узловатого корня под задницей.

Когда Оскар наконец сомкнул глаза, с востока наползала розовая кисея зари, а встал — едва солнце высунуло распаренный желтый лик из-за деревьев.

К полудню лес опять немного поредел, стали попадаться поля и расположенные на холмах замки. Едва Оскар достиг моста, пересекающего реку Аронну, уловил за спиной далекий конский топот. Оглянулся и далеко на севере разглядел висящее над дорогой облачко пыли.

Пожав плечами, двинулся через мост, вновь углубился в лес. Но не проехал и лье, как с севера надвинулся топот, и позади из-за поворота вылетели нещадно нахлестывавшие коней всадники. Оскар вынул меч, отъехал к обочине и развернул коня.

Всадники, которых было пятеро, остановились. Плащи их были покрыты грязью, а на накидках, что носят поверх панцирей, Оскар к своему изумлению рассмотрел алую розу на синем поле — герб Хильперика из Бриана.

— Вот и он! — крикнул один из них, чье лицо было смутно знакомым. — Вперед, парни, убьем его!

— Эй, в чем дело? — спросил Оскар.

— Наш сюзерен, благородный Хильперик, постиг твой замысел, — напыщенно проговорил второй из всадников, круглолицый и полный. — Ты стремишься к власти. Ты хочешь спасти принцессу и жениться на ней, став наследником короны. У Хлодвига нет сыновей, и вряд ли будут.

— Даже если так, — Оскар заставил коня попятиться, не давая наступавшим всадникам окружить себя, — то что за дело до этого Хильперику?

— А ты не догадываешься, идиот? — крикнул первый. — Мы похороним тебя в этом лесу, тварь!

Конь Оскара заржал от боли, когда шпоры вонзились ему в бока, но рванулся вперед. В глазах всадников с алой розой молодой рыцарь разглядел удивление — они не ожидали, что он ринется в контратаку.

Ударил раз, другой. Один из воинов Хильперика рухнул с седла, клокоча разрубленным горлом, второй свалился с лошади, воя и хватаясь за перерубленное предплечье.

Остальные трое успели отпрянуть.

— Вы ошиблись, дети Разрушителя! — крикнул Оскар. — Я не стремлюсь к власти! Это ваш сюзерен, а ведь он самый близкий родственник короля, стремится к трону. Если дочь Хлодвига погибнет, а сам он умрет бездетным, то следующий король будет родом из Бриана.

— Не так сложно это понять! — прошипел один из воинов Хильперика, и они атаковали разом.

Оскар с трудом отражал сыплющиеся со всех сторон удары. В один миг изловчился, достал одного из противников в бок. Тот отъехал, шипя от боли, но оставшиеся двое насели с утроенной силой. Пот заливал глаза, меч казался тяжелым, как бревно, и молодой рыцарь понял, что до дракона ему не добраться…

Когда сзади донесся стук копыт, Оскар решил, что это ему мерещится. Но затем сильный, властный голос прокричал:

— Двое на одного — это нечестно!

Из-за спины Оскара выметнулся всадник на огромном белом, как снег, коне. Длинный меч обрушился на одного из воинов Хильперика и разрубил того до седла. Последний из нападавших не стал искушать судьбу. Он развернулся и помчался прочь, пришпоривая коня. За беглецом последовали двое раненых.

— Вы не ранены, друг мой? — спросил у Оскара спаситель.

— Нет, — прохрипел тот, сползая с коня.

Вытер заливавший глаза пот и только теперь смог рассмотреть, с кем свела его судьба.

Незнакомец был высок, волосы его серебрились под солнцем, в синих, словно васильки, глазах, плескалось спокойствие — словно и не участвовал только что в кровавой схватке. Герб на щите у седла выглядел необычно — белоснежный лебедь вольно раскинул крылья в обрамлении темной зелени.

— Меня зовут Лоэнгрин, — сказал незнакомец, спрыгивая с седла. — Я — странствующий рыцарь.

— Вот как! — прошептал Оскар. О чем-то напомнил ему этот герб, о чем-то очень древнем и прекрасном, словно сама земля, но слишком тихо, чтобы молодой рыцарь смог разобрать слова.

— Куда вы держите путь? — спросил Лоэнгрин, деловито осматривая копыта белоснежного скакуна.

— Я еду к дракону, — ответил Оскар горько. — Но уже сожалею о том, что выбрал этот путь.

— Не стоит сожалеть, — Лоэнгрин поднял голову, и молодой рыцарь на миг замер под его взглядом. — В конце каждого пути — свой дракон. Другие становятся жертвами гораздо более отвратительных чудовищ — Страха, Алчности, Чревоугодия… Тот дракон, что ждет вас — он настоящий. Так что сожаления напрасны.

Странствующий рыцарь легко вскочил в седло, поднял руку.

— Прощайте, — улыбнулся светло и чисто, словно ребенок. — Может, еще пересекутся наши пути…

— Прощайте, — ответил Оскар, едва шевеля пересохшими губами. — Но откуда вы родом?

— Если бы я помнил… — донесся слабеющий ответ.

Всадник, словно отлитый из серебра, скрылся за поворотом дороги, а вскоре стих и топот копыт. Оскар перевел дух, с трудом влез в седло и двинулся на юг. Следы коня Лоэнгрина, что хорошо выделялись даже на твердой почве, шагов через тридцать пропали.

Оскар удивленно заморгал.

Все выглядело так, будто странный рыцарь появился прямо из воздуха…

* * *

На третий день пути впереди стали видны горы, похожие на ряд мрачных великанов. Угрюмо глядели они на одинокого всадника, что двигался прямо к их подножию, поросшему густым лесом.

А когда путь преградила река, узкая, словно тетива лука, и чистая, как слеза единорога, Оскар понял, что подъехал к границе королевства. Далее на юг от потока, что носит имя Королевская Прядь, тянутся земли, заселенные нелюдями. А они относятся к пришельцам с севера не очень дружелюбно.

Вспомнив об этом, Оскар вздохнул, в очередной раз прочел молитву Хранителю и Прозревшему Дени, покровителю Галлеона, вытащил меч, и направил коня в необычайно прозрачные струи.

Встретили рыцаря уже на самом берегу. Едва все четыре копыта коня ступили на иссиня-изумрудную траву, из крон деревьев прозвучал мелодичный голос.

— Стой, чужак, — сказал он. — Что ты ищешь здесь?

— Ничего, — ответил рыцарь безмятежно. Он не смог определить, откуда именно шли слова, и это немного беспокоило, но настоящей опасности Оскар не чувствовал. — Я хочу проехать через ваши земли.

— Зачем? — вновь спросил голос. — Что может заинтересовать человека в глубине Рогхейма?

— Такая вещь есть, — сказал Оскар. — Это логово дракона. Я еду туда, чтобы освободить дочь нашего короля, похищенную ящером.

— Вот как? — послышался тихий смех, будто тысячи хрустальных шариков просыпались на металлическую поверхность. — Старое чудище опять проснулось? Что же разбудило его, очень интересно?

Колыхнулись ветви, на землю перед носом коня спрыгнул эльф — невысокий и тонкий, точно подросток. Одет во все зеленое, глаза — золотые, а в тонких руках — лук, выглядящий игрушкой. Но Оскар знал, что такое оружие легко пробьет его панцирь со ста шагов, и что стреляют обитатели Рогхеймского леса с невероятной точностью.

Об этом рассказывали все жители приграничья.

— А ты очень смел, — сказал эльф, язвительно скалясь. Лицо его все было сморщенное, точно печеное яблоко, — и обуян гордыней. Надеешься убить дракона и прославиться, чтобы ваши менестрели пели о тебе на каждом углу?

— Нет, — попытался прервать собеседника Оскар.

— О, сколь я понимаю тебя! — не обращая внимания на слова человека, выспренно произнес эльф, и глаза его истово загорелись. — Слава — это то, ради чего мы живем!

— Мне она не нужна, — отрезал рыцарь ледяным тоном.

Низкорослый обитатель леса посмотрел на него с изумлением.

— Ты обманываешься относительно собственных побуждений, — назидательно сказал он. — Но это не так уж важно. Для воина, ищущего славы, не будет преград в наших владениях. Я сам провожу тебя!

— Почту за честь, клянусь Пятью Шагами Хранителя, — Оскар вежливо склонил голову.

— Но чтобы ты не увидел чего-либо запретного для чужаков, я завяжу тебе глаза. Тропы в наших краях ровны, и конь не споткнется.

— А если ветка ударит меня в лоб? — возразил Оскар, чувствуя, что перспектива даже временной потери зрения его не радует.

— Не бойся, — эльфа вновь рассмеялся. — Я прослежу, чтобы ты остался цел и невредим.

Вздохнув, Оскар слез с коня и позволил завязать себе глаза платком из тонкой и легкой, словно паутина, ткани. Затем вновь запрыгнул в седло, тряхнул поводьями, и они двинулись.

Боевой жеребец осторожно переступал копытами, словно ощущал ущербность седока. По сторонам пели птицы, иной раз звучали такие голоса, которых Оскар не мог опознать, несмотря на то, что немало времени провел на охоте. Нос дразнили цветочные ароматы, столь сильные, что голова от них начинала кружиться, а сердце — биться, точно вытащенный из пруда карп.

Закончилось все неожиданно быстро.

— Можешь снять повязку, — прозвучал голос эльфа.

Оскар сдернул платок с головы и едва не вскрикнул от изумления.

Впереди стеной возвышались серые неприветливые скалы, между ними виднелся довольно узкий проход.

— Здесь кончаются наши владения, — сказал эльф, пряча кусок материи куда-то в складки одежды. — Езжай на запад. К завтрашнему утру достигнешь реки. Вдоль нее поднимешься к перевалу. За ним — логово дракона.

— Как же так?! Почему так скоро? — не смог сдержать изумления Оскар. — Ведь ваша страна тянется, если верить карте, на два дневных перехода?

— Да, — эльф загадочно улыбнулся. — Но есть пути, неведомые вашему народу. Не спрашивай ни о чем, рыцарь, и прощай.

Невысокая фигурка метнулась к зарослям и пропала в них, словно капля в озере — без следа. Вздохнув, Оскар помянул про себя Хранителя, всю незлобивость его и двинул коня к скалам.

Солнце садилось, сгущался сумрак, и разум тревожили мрачные мысли.

* * *

— А ну стой, чужак! Говори быстро, что тебе надо в наших горах? — могучий голос обрушился сверху, точно лавина.

Оскар остановился и огляделся.

Прошло два дня с того момента, как он вступил в пределы гор, и до сих пор не встретил никого. Вокруг были лишь камни, ветер и река, шумящая по правую руку. Сейчас она уменьшилась до крупного ручья. Рыцарь шел вдоль него, ведя коня в поводу, по дну неширокого ущелья. Его ограничивали отвесные стены со множеством отверстий и пещер.

— Не медли! — вновь заорал невидимка, и на этот раз в его голосе появился гнев. — А то обрушим на голову обвал, будешь знать!

Оскар пожал плечами.

— Я рыцарь короля Хлодвига, — проговорил он. — Хочу пройти через перевал.

— Куда? — в вопросе прозвучала насмешка.

— К логову дракона, — ответил рыцарь.

Сверху раздался шорох, затем на камни перед Оскаром спрыгнуло человекоподобное существо. Кряжистое, по пояс рыцарю, оно могло быть только гномом. Выглядел обитатель диких гор могучим и свирепым. Темные глаза гневно сверкали, а рыжая борода была злобно всклокочена.

Издав невнятное ругательство, гном посмотрел на рыцаря, и с восхищением пробасил:

— Ну, ты герой! Решился! Мы бы и сами давно, да все никак… Побаиваемся. Ха-ха!

— На что решился? — спросил Оскар непонимающе.

— На то, чтобы пойти за ящеровым золотом, — ответил гном почему-то шепотом, словно разговор кто-то мог подслушать. — Всем известно, что у него там золота целые груды, а камней всяких — уу-у!..

— Мне не нужны сокровища, — попытался возразить рыцарь.

Гном не стал его слушать. Он сунул два пальца в рот и свистнул так, что у Оскара на мгновение заложило уши. Когда вновь обрел способность слышать, сверху донесся еще один голос.

— Чего свистишь? — пробурчал он недовольно. — Или делать нечего?

— Заткнись, — ответил рыжебородый гном довольно сердито. — И шустро дуй за пивом! Я тут клиента нашел. Ха-ха!

— Клиента? Что ты хочешь от меня? — спросил Оскар подозрительно.

— Ничего, — масляно улыбнувшись, ответил гном. — Мое имя — Ностри. Сейчас брат принесет пива, и мы выпьем по кружечке за смельчака, что решил отправиться на битву с чудовищем!

— Мне некогда, — сказал рыцарь с досадой.

— Ты нас обидеть хочешь? — гном свирепо зыркнул из-под насупленных бровей. — Если так, то живым отсюда не уедешь.

— Ладно, но по одной кружке, — сдался рыцарь.

Пить не хотелось, но ссориться с хозяевами гор было бы откровенной глупостью.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался шорох и в ущелье спрыгнул второй гном, с бочонком под мышкой.

— Аустри, — сказал он, вежливо кланяясь.

Оскар поклонился в ответ.

Дальше низкорослые бородачи стали выбираться из узкого прохода, выходящего из скалы на высоте двух человеческих ростов, один за другим. Забегали, залопотали и заорали, и Оскар быстро запутался в одинаковых именах.

Гномы шустро притащили плоский камень, установили на него бочонок и кружки. Раздался хлопок выбитого донышка, и по воздуху потек аромат великолепно сваренного, ячменного пива. Оскар ощутил, как рот наполнился слюной, а в животе что-то болезненно сжалось.

Одной кружкой дело не ограничилось. После третьей Ностри, которого легко можно было узнать по рыжей бородище, дружески толкнул Оскара в плечо и сказал, изо всех сил подмигивая:

— Так значит, мы договорились?

— О чем?

— Как о чем? — удивился гном. — О том, что половину сокровищ, добытых в логове дракона, ты отдаешь нам.

— Я еду не за богатствами! — ответил рыцарь резко. — Когда я убью ящера, приходите к нему в логово и забирайте хоть все!

Оскар отвязал коня и двинулся вверх по тропе, не обращая на обиженные вопли гномов никакого внимания.

На душе было мерзко, словно встал ногой в коровью лепешку. Хотелось плюнуть на все и повернуть назад. Копыта коня звонко цокали по камням, а сбоку так же шумела река, холодная и равнодушная, словно золото из драконьей сокровищницы.

* * *

Жилище ящера, которое Оскар полагал простой пещерой, было окружено настоящей стеной. Блестели бока составлявших ее камней в два человеческих роста высотой. Ограда не давала увидеть, что внутри, но зато в ней имелись ворота, точнее — проем, лишенный каких-либо створок.

Сделан он был непонятно для кого. Не для тех же, кто приходит убивать хозяина?

Понимая, что конь в бою вряд ли пригодится, Оскар привязал его к чахлому деревцу, что росло неподалеку от ограды. Помолился Прозревшему Дени и, вытащив меч, зашагал к воротам.

За время пути Оскар вымотался, и боевой азарт куда-то сгинул.

Сражаться совершенно не хотелось.

Внутри ограды была ровная лужайка. Зеленела трава, торчали из нее желтые и алые цветы. И на этом роскошном ковре горой нетающего снега лежал дракон. Солнечные блики бегали по белой чешуе.

Ящер, не настолько большой — раза в два больше хорошего быка — прикрывал ложе из хрусталя. Сверкали его острые грани, искорки мерцали в полупрозрачной толще, а сверху раскинулась спящая принцесса. Крупная грудь рельефно проступала сквозь тонкое платье, едва заметно колыхалась, черные кудри разметались по изголовью, лицо девушки казалось необычно бледным.

Никакого золота, на которое так рассчитывал жадный гном, видно не было.

Пока Оскар решал, что ему делать, дракон открыл оказавшиеся ярко-алыми глаза. Поднял голову на длинной, как у аиста, шее. Приоткрылась пасть, полная игольно-острых зубов.

— Ну что, э… — слова застряли у молодого рыцаря в глотке.

Нет, он не ощутил страха перед могучим противником. Только удивление и печаль, что убивать придется существо столь красивое.

— Что, ты пришел меня убивать, доблестный воин? — могучий голос раскатился внутри ограды из камней.

— Я пришел за принцессой, — отозвался Оскар. Он ловил каждое движение ящера, чтобы не прозевать атаки. В том, что она последует, он не сомневался. — Отдай ее, и тогда я уйду с миром.

Дракон выгнул шею и рассмеялся совсем как человек, но мало веселья было в его смехе.

— Ты вправду этого хочешь? — спросил ящер, посмотрев рыцарю в глаза.

Пронизывающий взгляд заставил пошатнуться, Оскар ощутил головокружение, и отступил на шаг.

— Нет, — Оскар не заметил, что его рука с мечом опустилась. — Я сам уже не знаю, чего хочу! Никто из тех, кто встретился мне по пути сюда, не поверил, что я еду сюда просто из-за того, что обещал! Одни считали, что меня ведет сластолюбие, другие — что алчность, гордыня или стремление к власти!

— Я верю тебе, — сказал дракон тихо.

— Что мне до твоей веры? — ответил Оскар уныло. — Поздно! Даже если я отобью дочь короля у тебя и вернусь, что толку? Пусть даже меня провозгласят героем и осыплют почестями, я все равно буду чувствовать себя оплеванным.

— А тебе незачем возвращаться, — сказал дракон и встал. Длинный хвост щелкнул по камням, распахнутые крылья на миг закрыли солнце, ударившая от них тугая волна прошла по траве.

— Это как? — Оскар ошеломленно посмотрел на ящера.

Неужели это очередная уловка хитрой и алчной твари? Но зачем она тому, кто способен летать и плеваться огнем?

— Все очень просто. Ты думаешь, мне необходима принцесса? — дракон стоял, невероятно величественный, и в зрачках его бушевало кровавое пламя. — Нет, мне нужен рыцарь, чье сердце чисто и прочно, словно алмаз!

— Зачем?

— Равновесие мира держится на храбрых и преданных воинах, что взяли обет странничества, и сражаются со слугами Разрушителя везде, где ни встретят их. Недавно случилось так, что одним из таких воинов стало меньше.

— Круглый Стол? Я слышал о нем! — прошептал Оскар потрясенно.

— Но количество странствующих рыцарей всегда должно быть одинаково. После смерти Тристана появилась нужда в новом воине, способном взвалить на себя нелегкую ношу.

— Так все это было подстроено? — не выдержав, перебил дракона Оскар. — Все эти встречи и разговоры?

— Нет, — покачал головой дракон. — Они говорили то, что думали. Но если бы в тебе была хоть капля гордыни, тебя убили бы эльфы, пусти ты жадность в сердце, гномы бы не пропустили тебя. Но ты здесь, и это значит — ты чист. Я предлагаю тебе забыть родину и обычную жизнь, но обрести судьбу необычную и чудесную. Решай!

— А Лоэнгрин? — спросил Оскар. — Он тоже из… ваших?

— Да, — кивнул ящер. — Ты можешь отказаться. Тогда я попросту отдам тебе принцессу и отпущу. Замену Тристану придется поискать в другой стране. Место за Круглым Столом не должно пустовать.

— А если я соглашусь, что будет с девушкой?

— Завтра я целой и невредимой доставлю ее во дворец отца.

Оскар склонил голову, вспоминая путь, приведший его к дракону. Вспомнил родной замок — груду камней на берегу моря, подумал, что там его особенно никто не ждет, что ему незачем возвращаться. С неожиданной ясностью рыцарь вдруг понял, что другого шанса у него не будет. Никогда.

— Хорошо, — сказал он, сдерживая спазм в горле. — Я согласен.

— Тебе придется сменить имя и герб, — проговорил ящер. — Ты не сможешь вернуться в родной замок, и пути твои будут тебе неподвластны.

— Зато ни на одном из них, — Оскар криво усмехнулся, — меня не будет ждать дракон. Свой дракон…

Белоснежный ящер раскрыл зубастую пасть, из которой исторгся поток оранжевого пламени. Он ударил в Оскара, и тот был вынужден закрыть глаза. Стало невыносимо жарко, но жара быстро сменилась прохладой.

Открыв глаза, рыцарь понял, что сидит на коне.

Тот бежал по прямой, точно стрела, дороге, что тянулась по совершенно незнакомым местам.

Доспехи на рыцаре были новые и непривычные, но сидели так, словно носил их не первый год. На поясе висел длинный меч, а к седлу был прикреплен щит — незнакомый, чужой.

— Ничего себе! Это откуда? — Рыцарь взял его в руки, с необычайной легкостью повернул.

На округлом поле с необыкновенным искусством было изображено озеро, окруженное травянистыми берегами. Из голубой воды торчала рука, сжимающая меч.

Пока рыцарь разглядывал щит, в голове его появилось и засияло, оттенив все прочие мысли, одно слово — Ланселот. В озарении пришла догадка: «Это мое имя!.. Меня теперь так зовут. А как меня звали раньше?..»

Вспомнить этого он не смог.

Налетевший ветер принес лязг оружия и женский крик, прервав тягостные мысли. Ланселот… Да, именно Ланселот вытащил меч и пришпорил коня. Он мчался туда, где в жарком мареве над дорогой вырисовывались фигуры, слишком громадные и уродливые, чтобы быть человеческими.

Его ждал бой. Первый?.. Десятый?.. Сотый на этом бесконечном пути?..

Этого он тоже не смог вспомнить.

Евгений Константинов

ПЛАВАЮЩИЙ БУКЕТ КРЕМОВЫХ РОЗ

Мне и самому было смешно. И я действительно громко рассмеялся, поддержав донесшийся до меня гогот рабочих, реставрирующих мост через Истру и наблюдавших сцену моего «кувыркнадзе» с обрывистого берега реки в ее прохладные воды.

Да, кувыркнулся я знатно! И что обидно — успел пройти по самому краю берега несколько подобных, с виду вполне безопасных мест, но именно на этом, самом, на первый взгляд, ровном участке потерял под ногами почву и-и-и…

А виноват во всем — голавлик! Бойкая серебристая рыбешка выскочила за блесной, но я зачем-то поддернул спиннингом, и резкое ускорение приманки насторожило мой потенциальный трофей, который мгновенно исчез в пуклях зеленых водорослей. Чтобы спровоцировать пугливого голавлика на новую атаку, я посчитал нужным сместиться вверх по течению. Вот и сместился!

Слава тебе Господи, я не покалечился. Просто провалился ногой в скрытую травой ямищу, по инерции полетел вперед и свалился с невысокого, в общем-то, обрывчика в те самые прохладные воды моей любимой речки Истры.

Ни спиннинг, ни катушка не сломались, мобильник остался в кармане жилетки; две коробочки с блеснами, все-таки выскочившие из сумки, и слетевшая с головы бейсболка, благополучно были подобраны с поверхности воды, пока их не унесло течением; и главное — в своем полете-кувыркании я умудрился не напороться на торчащий по диагонали к воде ствол дерева, заостренный в виде заточенного карандаша, по-видимому, стараниями бобров.

Мой смех разом оборвался, когда я увидел этот кол, белеющий из-под нависшей над водой травы. Каким образом я умудрился миновать его во время падения? А если бы не миновал?! Так и повис бы на нем, и хорошо, если реставрирующие мост рабочие услышали бы мои крики-хрипы…

Впрочем, сколько уже в моей жизни случилось, или не случилось, таких вот «если бы»? Во всяком случае, не меньше, чем в жизни любого другого человека, который не сидит сиднем дома перед телевизором и компьютером, а любит, как и я, путешествовать, охотиться, рыбачить. Если вспомнить, на той же Истре столько со мной случалось всякого, мягко сказать — «непредвиденного», что узнай хотя бы о половине тех приключений жена, под угрозой развода не пустила бы одного на любимую речку.

Хотя, что значит «не пустила бы»? Можно подумать, я стал бы у нее разрешения спрашивать!

Вот и сегодня, проснувшись, когда моя благоверная уже упорхнула на работу, и пару часиков побездельничав, я осознал, что выходной пропадает совершенно бездарно. Меня словно что-то подтолкнуло, и, быстро собравшись, я еще через полтора часа уже брел по берегу реки с собранным спиннингом. Так же, как шел и сейчас, только теперь мои брюки и кроссовки были насквозь мокрыми.

На ходу все-таки соизволил позвонить благоверной, «обрадовав», что нахожусь на рыбалке, но и успокоив, что уехал один, а значит, особо не задержусь и главное — вернусь домой почти трезвым.

Я слегка торопился, хотел побыстрей оказаться на одном из самых моих любимых мест на реке и там выжать вещи, ну и перекусить, да пивка выпить. Тропинка вилась вдоль берега, заросшего высокой травой, в которой имелись редкие проходы, протоптанные к воде рыбаками.

К моему любимому месту прохода как такового не имелось, поэтому-то про него почти никто не знал. Увидеть его можно было лишь с воды или с противоположного берега, но там никто не ходил из-за сырости и даже заболоченности. С моего берега место скрывалось за тремя растущими почти вплотную друг к другу ивами и густыми зарослями крапивы между ними, пробраться сквозь которые, можно было лишь, зная пару неожиданных поворотов.

Когда-то я раскрыл «тайну трех ив» своей будущей благоверной. Она никак не ожидала обнаружить в общем-то достаточно людном месте такой уютный, тихий уголок, со всех сторон укрытый от посторонних глаз, и в такой неожиданно интимной обстановке не смогла устоять против бурного проявления моих чувств…

Рыбалка на поплавочную удочку под теми ивами тоже всегда доставляла удовольствие. Берег слегка обрывист, от края до воды — около метра; но зато там имелась достаточно просторная и ровная площадка, на которой даже вдвоем не было тесно; забрасывать удочку ветви деревьев не мешали, а попавшаяся рыба без труда заводилась в подсачек на длинной ручке. Омут под берегом, кстати, довольно глубокий, соответственно и рыбка в нем водилась немаленькая: подлещики, крупная плотвица, окуни-горбачи.

К сожалению, именно водилась — то есть, ловилась в былые времена, когда Истра не мелела до такой безобразной степени, как в последние четыре-пять лет. Правда, и я к ловле на поплавочную удочку заметно охладел. Спиннинг — вот самая интересная, самая спортивная снасть; на него и трофеи попадаются посолидней, и сама спиннинговая рыбалка, не в пример другим, динамичней и азартней. Но все же в те самые былые времена ловля на обычную бамбуковую удочку под тремя ивами доставила мне немало изумительных, незабываемых мгновений.

И еще одно. Метрах в семидесяти выше по течению, где река делала небольшой изгиб, имелся песчаный пляжик, на который после посещения Ново-Иерусалимского монастыря и скита патриарха Никона приходили верующие, чтобы совершить омовение. Считалось, что искупавшийся в этом месте, на целый год убережет себя от всех болезней. Большинство из приходивших были немолодые женщины, но приводили они с собой и девушек, заставляя приобщавшихся к вере скромниц тоже раздеваться и купаться в Иордани — так река называлась по-церковному.

От моего, скрытого в зарослях места, до того пляжика было немного далековато, но юношеское воображение дорисовывало детали, и сколько же поклевок я прозевал из-за тех купающихся скромниц!

С тех пор минуло лет пятнадцать, скит патриарха Никона отреставрировали, от него к реке провели дорожку, а на берегу соорудили деревянный мосток, чтобы верующим удобней было совершать свои обряды-омовения. Полюбилось это место и молодоженам, и теперь редкая местная свадьба обходилась без посещения Истры-Йордани под патриаршим скитом…

Вот и сейчас, приближаясь к очередному изгибу реки, я увидел разодетую толпу молодежи и впереди невесту — всю в белом и жениха — в черном. Радостные возгласы, фотокамеры, цветы, шампанское, белые пластмассовые стаканчики… Кто-то окликнул меня, предлагая выпить за здоровье молодых, но я лишь пожал плечами и показал на спиннинг, мол, рыбалка всего важней.

Потом поймал взгляд невесты — вылитой куклы — и очень пожалел, что вступающие в брак не переняли традиции верующих, то есть, голышом купаться в реке для сохранения здоровья. Ох, было бы на что поглазеть! А потом встретился взглядом с женихом и сразу отвернулся. Но и мгновения хватило, чтобы, во-первых, отказаться от мысли подглядывать за купающимися молодыми и, во-вторых, задаться вопросом, как молодая, красивая девушка умудрилась выбрать в спутники жизни такого «симпатягу»? Фрак и рубашка жениха казались гораздо светлее его густой черной шевелюры, такого же цвета косматые брови налезали на маленькие глаза, короткие коричневатые волосы росли не только на подбородке и верхней губе, но и на щеках и даже на носу с раздувающимися ноздрями. Если уж лицо у жениха такое заросшее, что же говорить о теле! Бедная невеста. А может, оригиналка? Бывает же, что кто-то возбуждается от слишком толстых, либо старых, либо от таких вот волосатых уродов…

Я пошел мимо, заставив себя не оглядываться, хотя казалось, что взгляд жениха жжет затылок, и постарался переключить мысли на дальнейшую рыбалку. Впереди на реке имелось еще много симпатичных местечек, но прежде следовало сделать привал.

Вот три старых ивы, вот густая, в рост человека крапива вокруг них, два секретных поворота, короткий спуск, и я оказался на аккуратной площадочке, можно сказать, оказался в своем крохотном, защищенным от посторонних глаз мирке. Отложил в сторону спиннинг, быстро скинул сумку, рюкзачок, достал из него баночку «Ярославского янтарного», сделал несколько жадных глотков и только тогда обратил внимание на среднюю из трех ив. Примерно в полуметре от земли ствол дерева, белея сердцевиной, почти целиком сходил на конус сверху и снизу. Вокруг ваялись щепки с характерными следами бобровых зубов.

Это ж надо, куда мохнатые добрались! Глядишь, грызуны скоро и в самом городе речку плотиной перекроют.

Дерево было жалко. Росло себе столько лет, росло и вдруг пришлось по вкусу бобровым зубкам. Еще немного, свалится прямо в реку, и от моего любимого места останутся одни воспоминания…

Расстроенный, я снял кроссовки и носки, как мог, их выжал, со штанами возиться не стал, — и так уже на половину высохли. Не обуваясь, достал из рюкзака фляжку с водкой, раскладной стаканчик, бутерброды, помидор, редиску, соль. С горестным вздохом выпил пятьдесят граммов за погубленное бобрами дерево.

Я вообще деревья люблю. В детстве посадил несколько своими руками. А теперь, когда бываю на природе, люблю подойти к березке или сосне, прижаться ладонями к теплому стволу, обнять его и так постоять несколько минут, ни о чем не думая…

Бобры их вон тоже любят. Грызть!

Вновь наполнив стаканчик, я увидел букет в серебристой обертке. Течение принесло его к моему берегу. Здесь, благодаря омуту, начиналось кружение воды, и вместе с редкими опавшими листьями и веточками букет попал в этот медленный водоворот, — то отдаляясь от меня и приближаясь к основной струе, то вновь возвращаясь к берету. Дунувший ветерок задрал обертку, предоставив моему взору пять крупных распустившихся бутонов роз нежнейшего кремового цвета.

Не успел я подумать, что на месте невесты ни за что не расстался бы с такой красотой, да и не было здесь никогда традиции бросать в воду букеты, как со стороны пляжа с мостком раздались вопли, никак не похожие на радостные. Опрокинув стаканчик в рот, я привстал, чтобы посмотреть сквозь листву, в чем там дело.

Разодетые по-праздничному парни и девушки, оставив молодоженов на мостке у воды, не прекращая вопить и визжать, без оглядки улепетывали по направлению к патриаршему скиту. Странные, однако, у местных свадебные обряды! И что же молодые собираются делать дальше? Неужто, и впрямь купаться? Или…

Невеста, в колышущейся на ветерке фате, закрыв лицо руками, стояла на самом краю мостка, а опустившийся на колени жених, приподнял подол белоснежного платья, склонился к ее ногам и… Быть может, принялся их целовать?

В наступившей тишине до меня донеслось отчетливое «Хрум-хрум-хрум…»

Не отрывая взгляда от оригинальной парочки, я протянул руку назад, наткнулся на банку пива, машинально схватил ее и сделал два торопливых глотка. Отставил банку в сторону, дотянулся до рюкзака, нашарил в кармане бинокль. И вот тут-то жених отпрянул от своей куколки, плавно развернулся и бочком соскользнул с мостка в воду. Я даже всплеска не расслышал, только хрумканье продолжало свербить в ушах. А невеста, так и не убрав рук от лица, вдруг медленно, словно спиленное дерево, начала заваливаться вслед за женихом в воду, но в отличие от него, плюхнулась с оглушительным всплеском и поднятием фонтана брызг.

Зато на мостке, где она только что стояла, осталось что-то бело-снежно-красное. Я поднес к глазам бинокль и движением пальца навел резкость. Белоснежной оказалась туфелька на высоком каблуке и нога в кружевном чулочке. Вернее, часть ноги (высотой от ступни до колена), в этой туфельке оставшаяся и превратившаяся во что-то наподобие заточенного карандаша, грифелем которого была заостренная кость. Ну а красным, как нетрудно догадаться, была кровь, по этому «белому карандашу» стекающая.

«Хрум-хрум-хрум-хрум-хрум-хрум…»

Я, наконец-то, обернулся на непонятный звук и в последнее мгновение увидел стремительно приближающийся к моему лицу ствол дерева…

* * *

Так сильно мои ноги замерзали только раз в жизни — прошлой осенью, в один из последних дней ноября, когда мы с другом Сергеичем приехали на Истру с ружьишками.

Откровенно говоря, это скорее можно было назвать браконьерством, чем охотой. Путевки мы не брали, да нам бы их и не выдали — на водоплавающую в это время охота уже закрыта, а на другую дичь здесь вообще никто не охотился. Но и представители охотинспекции эти места игнорировали, а нам жуть как хотелось пройтись вдоль реки по неглубокому еще снежку, в надежде поднять с лежки зайца, или с воды — не успевшую улететь в теплые края утку.

С уткой мы не прогадали. Не успели подойти к излучине реки, как стайка из четырех штук с возмущенным кряканьем взлетела из-под ближних кустов и, не набирая высоты, но, набирая скорость, попыталась скрыться. Идущий впереди Сергеич, не долго думая, вскинул ружье, отдуплетил, и летящий последним селезень, растопырив перебитое крыло, шмякнулся в воду в каком-то метре от нашего берега. Дружище с радостным криком метнулся на поиски подходящей палки, чтобы его достать, и в это время из тех же самых кустов с громким кряканьем поднялась еще одна утица. Я зацепил ее с первого выстрела, но в отличие от подбитого Сергеичем селезня, эта почти дотянула до противоположного берега. И, опустившись на воду, поплыла к ближайшим зарослям, но я, неплохо изучивший повадки хитрющих водоплавающих, прицелился и вторым выстрелом лишил ее шансов на спасение.

Однако появилась проблема, как доставать добычу — не вплавь же! Вообще-то для подобных случаев у меня в рюкзаке всегда имеется короткий телескопический спиннинг. Если подбитая утка падает в воду, мне достаточно сделать несколько забросов блесны, чтобы подцепить ее тройником и вытащить. Но в этот раз течение сразу занесло мой трофей в кусты, в которых блесна могла запутаться, и пришлось бы ее обрывать.

Оставалось доставать утку с того берега, а для этого перейти речку по мосту, что был километром ниже. Но и там мне не очень повезло: между основным берегом и затопленными кустами, где застряла кряква, оказалось метра четыре воды, причем, воды глубокой — в моих сапогах высотой по колено — не пройти. Но не бросать же птицу! Можно было попробовать выбить ее из кустов на течение выстрелом, но с такого близкого расстояния плотный заряд дроби превратил бы трофей в пух да перышки.

В итоге, я нашел под снегом ветку подлиннее, разделся снизу до трусов и полез в воду. И очень быстро об этом пожалел, потому что вода, с каждым шагом поднимающаяся выше и выше колен, была не просто холодной, а ледянее ледяной. Да и утка, как назло, застряла основательно, и я замучился ее выталкивать на открытую воду. Когда же это, наконец, получилось, и трофей отправился в свободное плавание, мне было уже не до него и вообще ни до чего. Главное — согреть окоченевшие ноги. Которыми, после воды пришлось еще сделать несколько шагов по снегу.

Я скинул куртку, бросил на снег, сам повалился на нее спиной, и принялся шапкой немилосердно растирать мои задранные вверх, несчастные ноги. Кошмар! Пытка! И помочь некому — Сергеич где-то на той стороне застрял. Да еще и моя утка куда-то там уплывает. О ней я вспомнил, только когда ноги немного отошли. Быстро обулся и побежал вниз по течению.

Течение, кстати, было довольно сильным. Я добежал почти до моста, когда увидел мою утку — темный комочек, плывущий посередине реки. Теперь деться ей было некуда, разве что за мостом течением прибьет к противоположному берегу.

Или, если ее не присвоит кто-нибудь другой! Мне оставалось до моста каких-то метров тридцать, утка как раз заплыла по него, когда из-за ближайшей опоры появилась черная приземистая фигурка. Если бы не мелькнувший в последнее мгновение своеобразный плоский хвост, я бы подумал, что это либо собака, либо огромных размеров кошка. Но такой хвост мог принадлежать только бобру. Уже нажимая на спусковой крючок, я пожалел, что делаю это. Тем не менее выстрел прозвучал в тот момент, когда бобер прыгнул в воду. Когда я через пару секунд оказался под мостом то увидел лишь расплывающееся по поверхности багровое пятно.

— Ты чего, решил свою утку в дуршлаг превратить? — раздался сверху голос Сергеича.

— Да нет. По бобру сдуру стрельнул, а он сразу ко дну пошел, — объяснил я приятелю, спустившемуся с моста.

— Откуда здесь бобрам взяться?

— Да мало ли откуда? Охота-то на них закрыта, вот и расплодились…

— А зачем загубил зверюгу, если знал, что если утонет, его все равно достать не получится?

— Говорю же — в азарте выстрелил! — отмахнулся я.

— Бывает, — сразу прекратил досаждать Сергеич. — А я, погляди, какого крякового завалил! — Он скинул с плеч рюкзачок и предоставил мне на обозрение красавца-селезня: — И по такому делу я предлагаю…

— Да я-то как раз двумя руками — за, — согласился я, не дожидаясь окончания недвусмысленной фразы. — Но не будем же мы под мостом твой успех отмечать! Тем более, я еще свою утку не достал.

— Так чего же ты ее не достаешь?! — справедливо взмутился приятель.

— Да вот, тебя ждал, чтобы помог, — слукавил я. — Подержи ружьишко, пока я спиннинг соберу.

Тем временем утку унесло за очередной поворот, добежав до которого, я увидел, что ее вот-вот вновь прибьет к противоположному берегу и затопленным кустам, в которых она могла бы застрять окончательно. Я стал забрасывать блесну, рассчитывая, чтобы, упав за утку, она при подмотке зацепила ее тройником за крыло или шею. Уже третий заброс оказался удачным, и я, потихоньку вращая катушку, стал подтаскивать к своему берегу забагренную птицу.

Но вдруг вода под ней всколыхнулась, неясная тень поднялась из глубины и взрывом вырвалась на поверхность. Леска моего спиннинга натянулась, еще пару секунд удерживала пропавшую с глаз утку и лопнула с громким щелчком. Мгновением раньше я успел почувствовать что-то похожее на передавшийся мне через леску, спиннинг и руки озарение или импульс. В голове словно обозначилось понятие, смысл которого был: «Не твое, не получишь, не отдам…»

— Что, блесну оборвал? — спросил подошедший Сергеич, увидев свисающий с кончика спиннинга обрывок лески.

— Оборвали. Вместе с уткой оборвали.

— Ну, да, — усмехнулся приятель. — Скажи еще, что что твой бобер оборвал.

Я вопросительно посмотрел на Сергеича, собрался сообщить ему, что, возможно, он совершенно прав, но вместо этого лишь сказал:

— Ладно, уж, давай свою водку, а то у меня ноги совсем задубели.

— А утка-то где? Что, доставать не собираешься? — недоверчиво спросил Сергеич, возвращая мне ружье и скидывая с плеч рюкзак.

— В кусты под тем берегом занесло, — выдал я более правдоподобную версию. — Доставать ее — только время терять. Лучше других пойдем искать. Но сначала выпьем. А то — ноги мои, ноги…

* * *

Говорят, чтобы не страдать от холода, надо в первую очередь держать в тепле ноги. Но вода быстрой, родниковой Истры даже летом никогда не была теплой. Купание в ней обычно заканчивалось, едва успев начаться. Сейчас, судя по окоченевшим ногам, мое купание сильно затянулось. Вернее, не купание, а нахождение в воде. Вынужденное. Очнувшись после соприкосновения моей головы с упавшей ивой, я испытал нечто вроде шока. И было от чего.

Во-первых, я находился не на берегу любимой речушки, а в какой-то не то огромной норе, не то в маленькой пещерке, наполовину заполненной водой. Свет в пещерку проникал, сквозь щель между отвесным берегом и наполовину обрушившейся площадки, на которой я недавно сидел и под которой теперь оказался, и также через неширокую полосу между водой и противоположной стороной площадки. Во-вторых, кисти моих рук оказались кем-то вставлены в расщелины двух толстых веток торчащих из воды по бокам от меня. При этом вода чуть-чуть не доходила мне до паха. В-третьих, в пещерке я был не один. Напротив меня, точно в таком же полуподвешенном положении находилась девушка в фате — та самая невеста… И, в-четвертых, я различил в сумерках, слева и справа от нее две уставившиеся на меня морды. Одна из которых принадлежала не иначе как тому самому жениху, вторая же, хоть и мало чем от нее отличалась, но все-таки была не человеческой, а бобровой! И в зубах у этой бобровой морды был букет цветов, завернутых в серебристую обертку.

Мне часто снятся сны, и не всегда радужные — бывают и неприятные, и страшные, и кошмарные. И бывало, что когда кошмарный сон подходил к своей кульминации, я, отказываясь в него верить, заставлял себя проснуться и… просыпался!

Сейчас я попытался проделать то же самое, то есть зажмурился и замотал головой, приказывая себе проснуться.

— Вот мы и встретились, охотничек за ценным мехом! — прозвучало над моим ухом.

— Что происходит? — открыв глаза, хрипло выдавил я.

— У меня сегодня свадьба, — сообщил жених. — Все, как у людей. Гости, невеста в свадебном платье, первая брачная ночь… Должна была бы быть…

— Какого черта вы меня здесь держите? — мне совершенно не было дела до чьей-то там свадьбы. — У меня ноги замерзли!

— Могла бы быть. Первая брачная ночь, — никак не отреагировал на мои крики жених. — Если бы не тот твой выстрел…

— Какой выстрел?! Я на рыбалку приехал! Отпускай, давай! — Я рванулся, но только причинил рукам боль. — И девушку отпустите! Она вон тоже…

Перед моими глазами вдруг возник мосток и на нем то, что осталось от невестиной ноги.

— Она же… Ты же у нее ногу… отгрыз?

— Это чтобы привлечь твое внимание, пока моя бобриха доканчивала дело с деревом…

Бобриха вытащила лапами изо рта букет и, показав огромные зубищи, издала то самое «хрум-хрум-хрум».

— Нога деревянная была, — подала голос невеста. — Протез.

Я вновь замотал головой в надежде проснуться. Но какой там сон! Стал бы я спать, будучи погруженным в холоднющую воду, да еще в обществе говорящих бобров и невесты с отгрызенной ногой!

— А ты с ним, поди, целовалась? — задал я глупейший в подобной ситуации вопрос.

— Я не знала…

— Что там было знать?! — перебил невесту жених. — Кому она, одноногая нужна? Она и мне не нужна. А вот тебе…

— Да что здесь происходит-то, в конце концов! — вновь перешел я на крик.

— Кричать — бесполезно! — спокойно сообщил жених-бобер. — Ты, охотничек, себе по-другому помочь сможешь. И себе, и девушке, и моей бобрихе…

— Как — по-другому?

— Как? — переспросил он и замолчал, будто размышляя над собственным ответом. — А вот послушай. Своим выстрелом тогда, в ноябре, ты мог прервать одну из ветвей рода бобров. Моего рода, который населяет эти места многие сотни лет, и который так и не был истреблен людьми даже в самые голодные времена…

— Уверен, что мне все это не снится, — не выдержал я его монотонного повествования. — Но почему ты разговариваешь? Причем, разговариваешь точно так же, как и я, с той же интонацией… Ты — мутант, да?

— Я — результат вмешательства человека в жизнь бобра.

— То есть, человек научил тебя говорить.

— Научил говорить? — мне показалось, что бобер усмехнулся. — Он сделал гораздо большее! Он образовал новую бобровую ветвь, потомком которой я и являюсь, и которую ты почти оборвал своим идиотским выстрелом!

— Может, все-таки объяснишь? — попросил я. Конечно, в моем положении выслушивать бредни мутирующего грызуна было верхом идиотизма, но дело в том, что я нащупал ногой под водой какой-то корень и теперь пытался приноровиться, чтобы, оттолкнувшись от него, подняться из воды и освободить застрявшие в расщелинах руки.

— Да. И тебе, и ей, — бобер кивнул на дрожавшую от холода невесту, — надо все объяснить и тем самым вас подготовить.

Корень под моей ногой, оказался довольно шатким, надо было придумать что-нибудь еще, а пока — послушать, что там собирался объяснять нам с невестой ее жених.

— Впервые это случилось с моей прабабкой, — стал рассказывать тот. — В то время среди людей шла война, была разруха, и по сравнению с нами — бобрами, жили они впроголодь. Поэтому многие старались как можно больше пользоваться дарами природы: собирали грибы, ягоды, ловили рыбу, добывали птицу и зверя. Зверя добывали не ружьями, а силками да капканами.

Жил в то время в округе деревенский рыжеволосый дурачок-переросток по прозвищу Игорюня. Люди его не жаловали, всячески потешались над Игорюней, издевались. Поэтому, когда наступали теплые деньки, уходил дурачок из своей деревни в лес, в самую глухомань и жил там поблизости от ручья и плотины, которой мы, бобры, этот лесной ручей перекрыли. Ночевал в шалаше, питался тем, что добывал своими руками в лесу, да все за нашей бобровой общиной подглядывал. Нравилась Игорюне наша жизнь, со временем он даже вместо шалаша соорудил себе хатку наподобие бобровой.

И вот как-то раз попалась рыжему дурачку в капкан молодая бобриха. Пружина капкана сломала ей правую заднюю лапу. Но убивать бобриху Игорюня не стал, а притащил к себе в хатку, лапу залечил, выходил… А потом стал с ней совокупляться, как бобер совокупляется с бобрихой, и как мужчина — с женщиной. Остальные бобры боялись человека и ничем не могли защитить свою соплеменницу. А человек, обделенный раньше вниманием женщин, теперь день и ночь занимался любовными утехами с бобрихой.

Наступили холода, но Игорюня и не думал возвращаться, как в прежние годы, в родную деревню. Хоть и был он дурачком, но понимал, что среди людей не будет ему житья вместе с полюбившейся бобрихой. А бобриха тем временем принесла потомство — четырех бобрят. Которые стали расти в хатке вместе с ней и человеком. Однако зима в тот год выдалась слишком суровой, и если бобры питались ветками деревьев, то человеку была необходима другая еда.

Первое время Игорюня наведывался по ночам в свою и соседние деревни и, уподобляясь лисе, пытался стянуть там хоть какую-нибудь еду. Но деревенские и без того бедствовали, и поживиться ворюге удавалось немногим. Да еще и не повезло дурачку — угодил он ногой в капкан, поставленный людьми на зверя. Из капкана он освободился, но до своей укрытой в дебрях леса хатки, истекающий кровью и обессиленный, еле-еле добрался. Благо шедший всю ночь снег надежно замел следы, по которым его могли бы выследить деревенские жители.

Пока нога зарастала, ходить Игорюня не мог, а с голоду умирать не хотелось. Сначала он, отгоняя немного подросших бобрят, питался молоком их матери. Потом перешел и на самих детенышей, одного за другим сожрав всех четверых. Материнский инстинкт бобрихи оказался слабее чувств, привязавших ее к человеку-мужу…

Игорюня поправился и по-прежнему оставался жить вдвоем с бобрихой в хатке. Но теперь в рацион своего питания стал вносить и обитающих в округе бобров, на которых охотился, и по прошествии времени без мяса которых не мог больше обходиться. Бобры не были обучены оказывать сопротивление человеку, а хорошенько спрятаться у них не получалось. Слишком ловким и находчивым оказался дурачок, который своими повадками и образом жизни становился все больше и больше похожим на бобра. Только бобра — хищного!

И поэтому, когда наступила весна, и половодье залило лес, бобры мирные (те, которые выжили) покинули обжитые места и ушли неведомо куда. Остались у плотины через ручей только Игорюня со своей бобрихой, которая летом вновь принесла приплод из четырех бобрят. К тому времени обобрившийся человек сильно истосковался по любимой пище — сладкому бобровому мясу. Но сразу пожирать потомство он не стал. Первые две с половиной недели вместе с бобрятами сосал у бобрихи из груди молоко. Когда молоко иссякло, и потомство начало становиться более-менее самостоятельным, переходя на питание ивовыми ветками, Игорюня сожрал первого, самого упитанного бобренка. Остальным соорудил ошейники из стальной проволоки, посадил на привязь и стал подкармливать обычной для них растительной пищей.

Бобриха-мать оставалась безучастной к судьбе своих детенышей. А человек-отец думал лишь о том, как насытить свой желудок, и через несколько дней сожрал живьем еще одного подросшего бобренка. Прошло еще какое-то время, и третий плод боброво-человеческой любви превратился в деликатес для отца-каннибала. Затем очередь дошла до четвертого. Прожившего дольше, чем два его брата и сестра, заживо съеденные у него на глазах. И оскалившего свои окрепшие резцы на того, кто также собирался его сожрать. И не только оскалившего, но укусившего за протянутую руку кровожадного родителя.

Это была первая кровь, мизерная месть за все несчастья, что принес Игорюня бобровому племени. Но запах этой капли словно разбудил бобриху. И когда тот, с кем она больше года прожила под одной крышей, приготовился расправиться с ее последним отпрыском, чтобы затем съесть, бобриха прыгнула на него, сбила с ног и вмиг перегрызла горло…

— Значит, загрызла она человека, — нарушил я возникшую паузу, глядя не на рассказчика, а на бобриху, что не сводила с меня глаз, держа в своих кошмарных зубах завернутые в обертку розы.

— Да, — подтвердил бобер-жених. — И оставшийся в живых бобренок ей помог. Это был мой дед. Вместе с бобрихой-матерью они перегрызли дерево, к которому была привязана проволока его ошейника, а затем отыскали родственное бобровое поселение и примкнули к нему. К сожалению, от самого ошейника моему деду избавиться не удалось — бобровые зубы и лапы оказались не способны справиться с железом, над которым потрудился человек. Через некоторое время ошейник задушил деда, ведь Игорюня не рассчитывал, что детеныш-бобер вырастет. Но все-таки мой дед успел оставить потомство, из которого выжил лишь один бобер, да и то хромоногий от рождения. Им был мой отец…

— Но откуда ты все это можешь знать? — не удержался я от вопроса.

— Скажу чуть позже, — пообещал бобер и продолжил рассказ: — Отец всю свою жизнь стремился завести и вырастить свое потомство. Потомство рождалось, но в скором времени все помирали, — такую вот наследственность оставил бобрам Игорюня. И все-таки под старость один из его детей выжил — такой же хромой на правую ногу, как отец и дед, но выжил. Этим выжившим стал я!

— Но ведь ты не хромаешь… — во второй раз за все время подала вдруг голос невеста.

— Не хромаю, — согласился бобер. — Благодаря вот ему, — он кивнул на меня и сразу стал рассказывать дальше.

— Моя хромота пропала после твоего выстрела, там, под мостом. Но попавшая в тело дробь, лишила меня возможности производить потомство. И помнишь, когда чуть позже ты пытался вытащить подстреленную утку на спиннинг, у тебя ничего не получилось? Помнишь?..

— Я все прекрасно помню…

— Так вот, это я оборвал твою леску и завладел уткой с блесной в ее крыле. А еще в тот момент я завладел частичкой тебя.

— Как это? — усомнился я. — Такого просто быть не может.

— Как видишь, может. В тот момент ко мне пришло знание истории моих предков, которую я сейчас рассказал. Но если когда-то дурачок Игорюня почти превратился в бобра, то после твоего выстрела и той возникшей связи через натянутую леску, бобер стал превращаться в человека. Я увеличился в росте, научился ходить прямо, во многих местах лишился волос; мой хвост значительно уменьшился: у меня появилась способность говорить, как говоришь ты; я в одно мгновение узнал то, что знаешь ты; и я могу внушить тебе то, чего хочу!

— Невозможно!..

— Но ты ведь приехал сегодня на речку. И ты пришел на то самое место, которое подготовила моя бобриха. А я именно на сегодня назначил свою свадьбу. И вот теперь мы все вместе здесь, так как я и хотел.

— Но зачем? Зачем все это?! — закричал я.

— Ради потомства, — ответил бобер.

— Я не понимаю…

— Ты превратил меня в евнуха! — повысил голос бобер. — Но я стал частичкой тебя, а ты — частичкой меня. Поэтому если моя бобриха принесет от тебя потомство, я буду считать, что это и мои дети.

— Это невозможно!

— Игорюня так не считал…

— Но я не деревенский дурачок! Я никогда не смогу заняться этим с… с бобрихой!!!

— У тебя нет выбора, — возразил бобер. — У вас обоих нет выбора. Смотри, какая у нас красивая невеста. В подвенечном платье, в фате… Вылитая кукла. Она сделает все, чтобы возбудить тебя. У вас, людей для этого существует много разных способов. Ты обязательно возбудишься, но в последний момент, когда дело дойдет до кульминации, прольешь свое семя не в женщину, а в мою настоящую невесту, которая готова и ждет этого. И только после этого мы вас отпустим!

— Но это невозможно!.. — закричали мы с невестой в один голос.

— Игорь, ты живой? — раздалось вдруг откуда-то сверху.

— Да! Да! — ответил я, узнав голос жены. — Я здесь, здесь!

Бобер, оскалив зубищи, прыгнул на меня, бобриха — на завизжавшую невесту, а я, вложив всю силу, оттолкнулся ногой от подводного корня, рванулся вверх и ударился головой о земляной потолок, который мгновенно обрушился на всех нас.

Под его тяжестью я полностью погрузился в воду, но мои руки уже были свободны, и я отчаянно замахал, забултыхал ими, отталкивая от себя воду и землю, стремясь вырваться на поверхность. И вырвался! И увидел прямо перед собой такую же барахтающуюся свою благоверную. Я вцепился в ее руку, потащил к берегу, схватился за свисающие корни деревьев, потом — за толстую ветвь поваленной ивы, благодаря которой мы и выбрались из воды.

* * *

Я стоял на обрывистом берегу, смотрел вниз на грязную воду, закручивающуюся в водоворот, трясся крупной дрожью и не мог вымолвить ни слова. Вместо меня говорила моя благоверная:

— Я как чувствовала, как чувствовала!.. Ты позвонил, сказал, что все нормально, но меня будто подтолкнуло что-то! Я ведь уже домой вернулась — на работе стали тараканов морить, вот всех и отпустили. Взяла свой спиннинг и сюда приехала. Подумала, пойду вверх по течению и где-нибудь в этих местах с тобой встречусь, сюрприз сделаю. Дошла до наших трех ив, смотрю — всего две стоят, а третья повалена. Дай, думаю, наше место проверю. Спустилась, вижу — твой спиннинг валяется, кроссовки, рюкзак, а площадка полуобвалилась. Как я испугалась! Подумала, что ты упал, утонул… Но вдруг из-под земли крик услышала! А потом подо мной берег совсем рухнул, и я вместе с ним.

— Б-б-бобры… — выдавил я сквозь стучавшие зубы.

— Вот же грызуны проклятые! Такую липу подбили. И от места нашего только воспоминания оставили. Тебе еще повезло, что не поломал себе ничего. И мне тоже повезло! А что спиннинги утонули — ерунда!

— Н-н-н-невеста…

— Что — невеста? — нахмурилась моя благоверная.

— Г-г-г-где, н-невеста?

— Все невесты и женихи там, под патриаршим скитом. Пойдем и мы под скит, одежду прополощем и хоть на солнышке погреемся, а то я смотрю, ты задубел совсем.

Она взяла меня под руку и повела по тропинке по направлению к скиту патриарха Никона. Меня продолжало всего колотить, ноги еле слушались. А мысли были только о том, что вот сейчас на деревянном мостке, куда выходят молодые, и я, и моя благоверная увидим огрызок ноги в белоснежной туфельке невесты.

Но когда мы подошли к мостку, он оказался пуст. И лишь немного ниже по течению, в омутке медленно кружил на поверхности воды завернутый в серебристую обертку букет из пяти кремовых роз.

КОРОТКО О ВЕЛИКИХ

Алекс Бор

НЕ В ДЖИННАХ СЧАСТЬЕ…

Василий Головачев. Спящий джинн: Роман; Кладбище джиннов: Повесть. — М, ЭКСМО, 2008.

В очередной сборник фантастики Василия Головачева, выходящий в суперсерии «Грандмастер», вошли два произведения — старый роман «Спящий Джинн» (также известен под названием «Демон»), написанный в 1987 году, и его продолжение — повесть «Кладбище джиннов», которое датируется 2000 годом. То есть тоже не новое произведение. Механическое соединение под одной обложкой двух разных текстов, которые составляют дилогию, дало любопытный эффект, о котором — чуть ниже. Замечу только, что роман «Спящий Джинн», при всех его длиннотах, кажется более органичным, он написан более ярким языком. Повесть же «Кладбище джиннов» кажется сработанной наспех и больше похожа на конспект большого романа, чем на законченное произведение. Когда повесть впервые вышла, можно было предположить, что когда-нибудь писатель напишет этот роман, чтобы завершить внезапно оборванную сюжетную линию. (Впрочем, велика вероятность, что обрыв повествования был сознательный авторский прием, который, надо заметить, он использует настолько часто, что это уже начинает надоедать).

Я не стану подробно останавливаться на сюжете вошедших в книгу произведений — он характерен для большинства книг писателя, действие которых разворачивается в далеком будущем, когда пассионарно настроенное человечество, освоив Солнечную систему, ринулось покорять остальную Галактику. Именно покорять, расширяя свое «жизненное пространство». Излюбленная тема Головачева — столкновение людей с различными «монстрами вселенной», из которых победителями выходит, конечно же, человек. Главная идея романов Василия Головачева, повествующих о космическом будущем человечества — «Боливар не вывезет двоих». То есть априори принимается точка зрения, что человек не может мирно ужиться с другими формами разумной (и не очень разумной) жизни. С точки зрения человечества (или самого писателя?), «чужие» галактические расы плохи только потому, что они — чужие. «Чужие» априори враги человечества, они мечтают только об одном — уничтожить Землю-матушку. А это значит, что человечество вправе нанести сокрушительный упреждающий удар. «Если враг не сдается, его уничтожают» — вот главная идея многих романов Головачева. Герои книг писателя олицетворяют эту идею, они возложили на свои широкие плечи «бремя белого человека», потому что они считают, выражаясь словами Киплинга, что «Запад есть Запад, Восток есть восток, и вместе им не сойтись никогда». То есть сойтись-то они могут — но исключительно в рукопашной схватке, да так, что от всех этих руко- и ногомаханий трясет — в буквальном смысле — всю Вселенную. Головачев обожает эпические, гомеровские масштабы…

Но самое любопытное — это представления Василия Головачева о социальном устройстве человечества XXIII–XXIY веков. Вот здесь, кстати, и имеет место быть тот самый эффект, о котором было сказано в самом начале. Сразу замечу: Василий Головачев не пишет социальную фантастику, предпочитая более легкий жанр — фантастические боевики. О социальном устройстве в его романах говорится вскользь, как бы походя, однако некоторые выводы сделать все же можно.

Роман «Спящий Джинн» вышел в 1987 году, когда в СССР бурлили перестроечные потоки, смывая все на своем пути. Однако возможность крушения социализма на 1/6 части суши считалось фантастикой, причем антинаучной. Поэтому Головачев механически воспроизвел на страницах своего романа «из жизни XXIII века» тот общественный строй, который существовал на его глазах — социализм, причем социализм будущего оказался почему-то очень похожим на социализм сталинского типа — в первую очередь из-за всесилия служб безопасности. Примеров приводит не буду — весь роман — наглядное тому подтверждение. Достаточно лишь одного упоминания в тексте романа «чудовищного наследия эры капитализма», чтобы расставить все точки над «i».

Действие повести «Кладбище джиннов» разворачивается спустя полвека после событий, происходивших в романе «Спящий Джинн» — в первой половине XXIY века. Повесть, как уже отмечалось, была написана в 2000 году, — видимо, поэтому на ее страницах социализмом уже не пахнет. Читатель видит совсем другой строй, совсем другие отношения между людьми.

Любопытно было бы узнать, что же случилось на Земле и в ее окрестностях в течение этих пятидесяти лет? Не иначе тоже кто-то затеял перестройку, которая привела к реставрации буржуазных порядков…

Тем не менее земляне по-прежнему находятся под тотальным контролем УАСС — Управления аварийно-спасательной службы. «Мирная» расшифровка аббревиатуры никого не должна смущать: УАСС — это своего рода гибрид КГБ и МЧС, гигантская спецслужба, которая не только контролирует частную жизнь каждого человека (об этом в романах прямо не говорится, но советский читатель умеет находить нужную информацию между строк, так что по отдельным намекам определенные выводы сделать можно), но и формирует ВКС — Высший Координационный Совет Земли (т. е. земное правительство). Да и эмблема УАСС — «серебряный дискос с изображением Земли в ладонях» весьма символична. Все под колпаком…

Кстати, руководящие посты в УАСС и ВКС занимают люди с русскими фамилиями — значит, в далеком будущем удалось России занять господствующее положение в мире, заткнули мы таки за пояс американцев и «разных прочих шведов». И это радует, прямо бальзам на сердце русского патриота…

Тем не менее невеселая вырисовывается картина в «мирах Головачева» — тотальный контроль всего и вся, поиски врагов — внешних и внутренних, бесчисленные войны с «чужими» и «монстрами вселенной» за господство в галактике, социальные пертурбации…

Неуютно как-то жить в таких мирах…

Анна Игнатенко

ТЕНЬ ВОЛКА

Чарльз де Линт. Волчья тень. — СПб.: Азбука-классика, 2007.

Самой запоминающейся чертой творчества Чарльза де Линта я бы назвала умелое переплетение мира волшебного с миром обычным. С необычным можно столкнуться в любом месте. Иногда оно радо тебе, иногда пугается. Способно появиться как нельзя кстати, или испортить самый важный момент твоей жизни. И лучше понимать, что к нему невозможно привыкнуть, его невозможно подманить или прогнать. Ты просто человек и мало что можешь противопоставить миру волшебного.

Действие романа «Волчья тень» происходит в городе Ньюфорде и Манидо-аки, Мире Сновидений. В развитии событий, вокруг которых строится сюжет, принимают участие необычные люди, древние божества и просто волшебные персонажи. Жизнь одних наполнена смыслом и действием, а у других скорей похожа на туманные видения. На страницах книги мы сталкиваемся как со старыми героями, уже знакомыми по городским легендам Ньюфорда, так и с новыми, появившимися только в этой книге.

Центральная фигура романа «Волчья тень» Джиллиана Копперкорн — художница, способная видеть чудеса окружающего мира, и с радостью переносящая их на свои полотна. Успешная, в меру известная, она, тем не менее, одинока, и это объяснимо. Черное детство, описание которого невозможно читать спокойно, наложило на личность художницы множество вынужденных ограничений. Веселая, легко сходящаяся с людьми, она сама называет себя Девочкой-Луковкой, и признается, что боится пустить кого-то поближе к сердцевине. Кто знает, как отнесется приятный с виду человек к горестным воспоминаниям? Вообще, проблема несчастного детства и отрочества, измывательства взрослых над маленькими людьми, является центральной в цикле о Ньюфорде. Побои, унижения, побег из дома, жизнь на улице, потеря веры в людей. И пусть потом человек выбирается из черной полосы — след остается в нем навсегда. Ребенок в нас все помнит и знает, и ох как трудно избавиться от черного пятна в душе.

Автор не просто сочувствует таким людям, он видит в них нечто большее — именно их, а не кого-то, владеющего волшебными способностями, в романе называют Детьми Тайны. Вложив это определение в уста «уличного Ангела», женщины занимающейся спасением беспризорных, Чарльз де Линт проводит границу между благополучными людьми и теми, кто прошел через ужасы несчастливого детства.

На момент начала книги Джилли прожила со своими тайнами и проблемами больше тридцати лет, и все еще не готова что-то менять. Однако ей приходится — просто чтобы выжить. После несчастного случая, оказавшись прикованной к больничной койке, художница оказывается полностью зависимой от окружающих. Она не может двигаться, есть, рисовать. Реальный мир снова жесток к Джилли, так что стоит ли удивляться, что, едва закрыв глаза, она оказывается в Манидо-аки, Мире Сновидений? Увы — проблемы догоняют ее и там, причем старые. Очень старые.

Описывая страшное детство художницы в рассказе «В доме своего врага», ставшем потом частью романа, писатель находит все новые и новые оттенки черного. Мать, обвиняющая восьмилетнюю дочь в том, что она спит со старшим братом («Как будто я была виновата. Как будто я просила, чтобы он меня насиловал. Как будто в три года, когда все это началось, я могла понять, что он делает.»), отец и младшие братья, относящиеся к малышке как к чему-то грязному. Твердое убеждение окружающих «ты во все виновата», постепенно ставшее убеждением самой Джилли. И светлое пятно среди всего этого ужаса — младшая сестра, единственный человек, который любит, с которым можно порадоваться солнышку в небе, теплому дню, маленьким волшебным эльфам, притаившимся среди листьев дерева. Убегая из дома, Джилли хорошо понимает, на какую судьбу обрекает остающуюся сестру, и это чувство вины никуда не девается за прошедшие годы. Предательство — так она оценивает свой поступок. И не только она. Стоило исчезнуть старшей сестре, братец обращает внимание на младшую. История повторяется, и больше в родном доме нет никого, кто думал бы о Джилли с любовью — испытав все прелести «братской любви», Рейлин возненавидела сестру. И несет эту ненависть по жизни как знамя, обвиняя и презирая. Но если старшей сестре повезло, и однажды она встретила людей, готовых помочь, младшая решает свои проблемы сама, как может, так, как диктует ей воспитание и окружение. Она выросла как «белая шваль», занимается мошенничеством, не брезгует шантажом, радостно причиняет боль. Первым от ее рук пострадает любящий братец — однажды ночью вместо покорной жертвы он встретит фурию с ножом. Потом будут другие. А однажды сила ненависти приведет Рейлин в Манидо-аки, и там она тоже будет убивать. И стоит ли удивляться, что светлая и темная сестры встретятся?

Особое место в описании событий, происходящих в волшебном мире занимает Тоби — маленький бравый человечек, придуманный кем-то из читателей сказочных историй, но давно и прочно забытый. Сам Тоби, как и другие Эдары (придуманные существа), очень страдает от своей «ненастоящести», и знает множество способов с ней бороться. Для начала, обнаружив рисующую Джилли, Тоби предлагает себя в качестве натурщика, потом в качестве «дружка», а чуть позже пытается использовать кажущуюся незаинтересованность девушки в волшебстве. Рассказав красивую историю о том, что «ветки у самой макушки сочатся волшебством», он уговаривает художницу забраться на вершину и стать настоящими волшебниками. Его стремление абсолютно эгоистично, несчастный Эдар верит, что, набрав пучок веток, он сможет стать настоящим и больше не зависеть от капризов чьей-то памяти. Увы — чем больше ты хочешь к вершине, тем сложнее подъем. Тоби надеется, что не нуждающаяся в волшебстве Джилли станет его проводником наверх. Он не догадывается, а девушка до поры до времени молчит о том, что волшебство нужно ей ничуть не меньше. Но вершина все так же далеко и разочарованный «дружок» исчезает. Художница и не думает обвинять Эдара — не ей, бросившей и предавшей сестру, кого-то обвинять.

В истории Тоби ярче всего проявляется как стремление Джилли помочь ближнему, так и желание автора рассказать именно волшебную историю. Ведь, как не удивительно, именно волшебные ветки с макушки дерева, все же добытые неутомимыми «дереволазами» делают Эдара настоящим. А потом уже сам Тоби, на которого истинные жители Мира Сновидений не обращают внимания (именно так взрослые обычно поступают с детскими выдумками), превращает логичный драматический финал книги в не худшим образом закончившуюся историю.

В финале события разворачиваются ярким веером: здесь есть и откровения, и древнее божество, одарившее когда-то сестер склонностью к волшебству, и друзья, пришедшие поддержать свет и отомстить тьме — даже если свет с этим не согласен. Лучше всего сложившуюся ситуацию оценивает Джилли, когда призывает своих волшебных друзей не мстить темной сестре: «И пусть даже я не уверена, что каждый заслуживает второй попытки, — разве ей дали хоть первую?». И это не просто чувство вины, подобное художница делала и еще не раз сделает для любого из Детей Тайны, людей, чье детство не было светлым и добрым.

«Волчья тень» не сказочный роман, так что в конце вы не найдете обычного «и жили они долго и счастливо», да и выживают в итоге не все. Случившееся позволяет сестрам оставить прошлое прошлому, забыть и… увы, не простить. Да и можно ли простить такое?

В книге отзывов кто-то записал: «Никогда не прощу тех, кто в ответе за все, что с нами сделали. И пробовать не стану».

— И я тоже, — сказала Джилли, прочитав запись. — Помоги мне, Господи, я тоже.

Примечания

1

«Гансанос» — так кубинцы называли немцев. От немецкого имени «Ганс». Правда, если в точности следовать нормам испанского языка, то следовало бы говорить «Гансос». Однако в испанском есть очень близкое по звучанию слово — «gusanos». Червяки… Так кубинцы выказывали свое презрение к оккупантам, поэтому грамматическую ошибку трудно было назвать случайной…

2

Эссенциальная паутина — от essentio — сущность (лат.).

Content

НАСТОЯЩАЯ ФАНТАСТИКА — 2009

ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ

Владимир Васильев ХИРУРГИ

Сергей Васильев КАМИЛЛА

Ярослав Веров ФИЗИКА ВЕЗЕНИЯ пьеса в двух действиях и шести явлениях

Ефим Гамаюнов ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ

Александр Громов ФАЛЬСТАРТ

Павел Губарев «БОНУС-ТРИП»

Леонид Кудрявцев Светлана Кудрявцева НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛИМОЕ

Александр Силецкий МАЛЮТА

Иван Ситников ЭКИПАЖ «АЛЬБАТРОСА»

Далия Трускиновсная ПО-НАШЕМУ, ПО-КУПЕЧЕСКИ!

Анна Федорец Дмитрий Вородихин НЕ УБИЙ

Дмитрий Федотов ВАСИЛИСА

Владимир Царицын ДВЕРЬ

ИСТОРИЯ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Алекс Бор ОСТРОВ СВОБОДЫ

Дмитрий Володихин СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Эльдар Сафин Марина Дробкова ГРИБОЕДОВСКИЙ ВАЛЬС

Ник Средин ОДИНОКИЙ ГИГАНТ ЛИТЕРАТУРЫ (М. Ю. Лермонтов, 1814–1899)

В МИРАХ НЕВЕДОМЫХ

Марина Дробкова Юлия Гавриленко ЭССЕНЦИАЛИСТ

Дмитрий Казаков СВОЙ ДРАКОН

Евгений Константинов ПЛАВАЮЩИЙ БУКЕТ КРЕМОВЫХ РОЗ

КОРОТКО О ВЕЛИКИХ

Алекс Бор НЕ В ДЖИННАХ СЧАСТЬЕ…

Анна Игнатенко ТЕНЬ ВОЛКА

Примечания