Дэс Владимир

Человек укравший бога (сборник)

Владимир Дэс

Человек укравший бога (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Человек укравший бога

Поначалу ничто не предвещало беды. Никакому предвидению, никакому шестому чувству не открывалось, что надвигается катастрофа.

Все было обыденно на Земле.

Обыденными были и взаимоотношения между мужчинами и женщинами.

Молодая бедная девушка была вынуждена пойти замуж за старого плотника. Смотрины уже состоялись. Плотнику девушка понравилась. И она к нему особой неприязни не ощутила: старичок дело свое знает, есть у него и достаток, необходимый для нормального проживания. В хозяйстве ему не хватало лишь молодой и сильной работницы – ведь плотницкое дело отнимает много времени, а дому нужен уход. В общем, родные сговорились.

Но девушке, еще не испытавшей радости первого поцелуя, первых объятий мужчины, знавшей лишь романтическую, мечтательную влюбленность в кого-то самого лучшего, самого сильного, самого близкого, ей нужен был другой. Но уже все было решено, родителям был отдан выкуп.

После этого закон Моисеев запрещал ей даже думать о ком-то другом.

Время шло. Близился день обручения.

Все чаще и чаще ее волновали мысли о перемене всей ее жизни. Все чаще и чаще она слышала насмешливые намеки, разговоры о том, что ей предстоит. Причем подруги открыто говорили, что она до самой смерти может остаться старой девой – ведь ее будущий муж из-за старости своей наверняка не сможет справиться с девственностью. А парни посмелее впрямую предлагали себя, чтобы она не умерла, так и не поняв, что такое счастье любви.

Когда до обручения оставалось два месяца, в их городе на сутки остановился римский легион, следовавший маршем в Египет. В дом, где жила девушка, поселили пятерых воинов. Четверо из них были уже опытные мужчины, что выражалось в хамстве, ругани и шуме, но пятый – совсем молоденький юноша в черных кудряшках и с миндалевидными глазами – был в походе первый раз. Он сидел в сторонке, не обращая внимания на своих, старших товарищей, и все пытался поймать взгляд Марии, накрывавшей на стол.

Вечером они случайно встретились в овчарне. И что там с ними случилось, она не сразу поняла. Утром же, когда легион ушел, и ветер заровнял пылью следы воинов на дороге и выветрил из дома их чесночно-козлиный запах, она уже спрашивала себя, а было ли что, не приснилось ли ей все, что произошло этой ночью.

И вновь потекла привычная жизнь.

В первую брачную ночь Иосиф, хоть и был очень стар, все же попытался исполнить свой супружеский долг. Каково же было его удивление, когда он понял, что Мария не девственна.

И для нее это также было полной неожиданностью. Но муж оказался добрым человеком. Он не стал позорить молодую жену. Не стал допытываться, с кем и когда было дело, лишь сказал:

– Все от Бога. – И ушел искать новый заказ по своему ремеслу.

А через несколько месяцев на свет Божий появился мальчик, на рождение которого из Небесной Канцелярии не обратил внимания никто, кроме приставленных к нему Ангелов: Ангела Добра и Ангела Зла.

Мальчик как мальчик, пусть и внебрачный.

Ангелы по очереди докладывали, каждый своему начальнику, о делах растущего младенца.

Один – о плохих. Другой – о хороших.

Да, впрочем, и дел-то никаких особых не было. Так, мелкие ребячьи шалости и первые уроки человечности.

Единственное, что отравляло мальчику жизнь, так это постоянные нападки сверстников по поводу его не вполне, так сказать, обычного рождения.

Необычность его рождения была очевидна: слишком уж отличался Иошуа от своих четверых братьев, да и Иосиф явно его недолюбливал; терпел, но не более.

Как ни скрывал бедный Иосиф, сын Давида, грех своей супружницы, но земля слухами полнится, и с течением времени все жители Назарета, конечно, узнали о постыдном рождении Иошуа.

Несчастный мальчик стал все чаще и чаще приходить с улицы с синяками на лице и с глазами, полными горьких еле».

– Папа! Мама! Почему меня дразнят на улице и говорят, будто папа мне вовсе не «папа»?

Иосиф врать ребенку не мог и не хотел. Он молча отворачивался от мальчика, брал в руки инструмент и принимался за свою работу.

Мать обнимала Иошуа, гладила его по головке и говорила:

– Не плачь, мой мальчик. Все они дураки. Ты у меня самый лучший, самый умный, самый красивый, как твой настоящий отец.

Иошуа после таких слов удивленно смотрел на Иосифа, но не видел в этом отце ни красоты, ни силы, ни ума.

Постепенно Иошуа сделался домашним затворником. Он рано выучился читать. «Книга войн» и «Книга праведного» вместе с «Пророческими писаниями» заменили ему детские игры и забавы.

Мечты ребенка стали чередоваться со странными снами о некоем царстве добра и справедливости.

Мысли о Боге, который был самым мудрым и сильным, все больше и больше занимали его умную головку. Все чаще он стал приставать к матери с главным вопросом:

– А правда, что мой настоящий отец самый умный и сильный, что он самый мудрый и справедливый?

Мария, замученная домашним хозяйством, была не в силах толком все объяснить и лишь кивала сыну:

– Да. Да, конечно, твой настоящий отец именно такой. И умный, и сильный, и справедливый.

– Он что, такой же, как Бог?

Мария на минуту застывала в задумчивости над корытом со стиркой, пытаясь вспомнить того единственного, с черными миндалевидными глазами, но, так и не вспомнив, опять принималась за стирку, бормоча уже сама себе под нос:

– Да, наверное это был Бог.
Эти невнятные слова матери приводили Иошуа в немыслимое волнение.
Первые признаки беды Ангел Добра заметил, когда мальчику исполнилось двенадцать лет.

В тот год Мария, Иосиф с сыновьями и родственниками отправились в Иерусалим на праздник Святой Пасхи.

После того, как обряды были отправлены и молитвы свершены, паломники караваном направились домой, в Назарет.

Сначала никто не хватился тихого и скромного Иошуа. Лишь у самого дома родители обнаружили, что его нет ни в одной из повозок: ни у родных, ни у знакомых.

Об их семье и так ходило много разговоров, а тут еще и мальчик исчез. Мария и Иосиф, хоть и перепугались за Иошуа, но шума поднимать не стали, а вернулись в Иерусалим и стали обходить места, где он мог оказаться.

На третий день поисков, уставшие и вконец отчаявшиеся, они зашли в Храм помолиться Господу о спасении Иошуа, и вдруг услышали голос сына, просившего лепешку и воды.

Служители храма рассказали родителям, как странно вел себя мальчик.

Он не хотел, как его ни гнали, уходить из Храма, говорил, что это его дом. Сначала Иошуа приняли за сумасшедшего, но когда он стал цитировать целые главы из Пятикнижия, священники заинтересовались.

Они расспросили мальчика, кто он и откуда, на что Иошуа отвечал, что он сын Марии, а отец его – Бог Иегова, которому все поклоняются, которого все любят и считают самым мудрым, сильным и добрым. И не увидели священники безумия в глазах мальчика, а наоборот, услушали твердую уверенность в правоте своих слов.

Мария, чувствуя, как позор обрушивается на их семью, со Слезами на глазах уговорила сына вернуться домой, попутно объяснив священникам и всем присутствующим, что мальчик переволновался и находится под впечатлением от священного праздника.

А Иосиф был так опечален этим событием, что, вернувшись домой, окончательно обессилел и слег.

Мальчик же совсем перестал ходить на улицу, все сидел дома, обложившись древними книгами. С годами он совсем забросил ремесло, которое осталось ему от доброго Иосифа.

Но и эту выходку ребенка в Небесной Канцелярии опять-таки не восприняли как предвестие катастрофы. Ангела Добра успокоили. Ангелу Зла записали выговор за чрезмерное старание в отлучении от ремесла.

Может быть, Иошуа так и остался бы домашним сиднем, если бы не слухи о проповеднике Иоанне и его чудесных очищениях в водах Иордана.

Как ни уговаривала Мария сына, собрал он однажды утром дорожный мешок и навсегда покинул отчий дом.

Тогда Иошуа шел уже тридцатый год.

Он много прочитал, много знал.

Душа его томилась и искала чего-то необычного.

И тут пошли слухи о новом пророке.

Иошуа поразили слова проповедника. В толпе жаждущих услышать проповедь Крестителя он сидел тихо и трепетно впитывал каждое его слово.

А предсказатель говорил о пришествии царствия Божьего. И не когда-то, не где-то, как предсказывали другие проповедники, не через катастрофы, болезни и холода. Он говорил: «Обновитесь в водах, и вы увидите, что Бог среди вас, что царствие Божие уже наступило».

И Иошуа крестился.
Войдя в воды Иордана, он ощутил, как сваливается с него шелуха земной обыденности, как дух святой входит в него. Приняв крещение от проповедника Иоанна, Иошуа быстро вышел на берег и, почувствовав в себе нечто совершенно новое, неожиданно для всех объявил, что он не Иошуа, плотник из Назарета, а Иисус Христос, сын Божий, пришедший в этот мир, дабы очистить души людские для вхождения в царствие Божие.
Тут уже вздрогнули оба Ангела.

Оба немедленно просигнализировали об этом наверх, в Небесную Канцелярию.

Начальник Ангела Добра опять попытался успокоить подчиненного:

– Ну мало ли что можно наговорить после купания.

Но Ангел Зла напомнил, что нечто подобное уже имело место восемнадцать лет назад. А это рецидив. Надо докладывать выше.

Доложили.

В Верховной Канцелярии возмутились:

– Куда вы там смотрите? До чего докатились! Любой плотник на Земле себя сыном Божьим объявляет!

И начальника Ангела Добра понизили в чине.

Дело же плотника Иошуа, сына Иосифа из Назарета, передали молодцам из Управления Собственной Безопасности.

Те посидели, поскрипели мозгами и предложили для начала направить новоявленного сына Божьего в пустыню:

– Пусть-ка он там попостится дней сорок. Глядишь, и разонравится ему быть сыном Предвечного.

Заодно они разработали специальную программу, предусмотрев пару искушений и одно путешествие во времени и пространстве. Но последнее – на самый крайний случай. По общему мнению, на втором искушении все должно было закончиться. На этом в Небесной Канцелярии и успокоились.

Ангелы вернулись к своему, подопечному и, исполняя программу, направили Иошуа в пустыню поститься.

Пустыня – она и для сына Божьего пустыня. Под ногами земля, как камень. Жесткие колючки. Толстые жуки. Днем жарко, ночью холодно.

Когда воды нет, и есть нечего, а в гости, кроме голодных шакалов, никто не заходит, ничего не остается, кроме молитв.

И Иошуа начал усиленно молиться, благо молитв и пророчеств знал он великое множество.

И пока Ангел Добра млел от учености своего подопечного, Ангел Зла нашептывал вкрадчиво:

– Довольно. Хватит ерундой заниматься. Бросай ты этот пост и – домой. Там тепло. Мать обрадуется. Накормит, напоит, спать уложит.

Иошуа прервал молитву.

– Ага, клюнул! – воскликнул Ангел Добра. – Сейчас я помогу.

И тоже зашептал:

– А утром проснешься, опять возьмешь в руки молоток, стамеску и – за работу, табуретки сколачивать.

– Тьфу! – плюнул через плечо Иошуа. – Не искушай меня, Враг.

И, согнувшись в поклоне, продолжил молитву.

И опять пошли долгие уговоры и объяснения – о еде, тепле, о радостях жизни.

Но все было без толку.

Тогда прилетел специалист по простым силлогизмам. Предстал перед Иошуа и начал накручивать:

– Ты считаешь себя сыном Божьим?

– Не считаю. Я и вправду сын Божий.

– Хорошо. Раз ты сын Божий, значит, в тебе присутствует сила Божья.

– Вполне возможно.

– Странный ответ. Если ты сомневаешься, что в тебе сила Божья, значит сомневаешься и в том, что ты сын Божий.

– Нет. В этом я не сомневаюсь.

– Ты… уверен?

– Да, уверен.

– А если уверен, почему же сомневаешься, что в тебе, сыне Божьем, есть сила отца твоего?

– Хорошо. Я не сомневаюсь, что во мне есть сила Божья. Чего ты от меня хочешь, Враг?

– Я хочу, чтобы ты, сын Божий, превратил своею силой вот эти каменья в хлеба. Ты же согласен, что Бог может все. Значит, и ты можешь все. Если не сумеешь превратить каменья в хлеба, значит, нет в тебе силы Божьей. А раз в тебе нет силы Божьей, значит, ты сын не Бога, а простого человека, скорее всего, римского воина, случайно остановившегося на ночлег в доме твоей матери.

Иошуа призадумался.

В Небесной Канцелярии все замерли. Неужели победа?

Казалось, что логика специалиста сделала свое дело. Только вот не стоило ему говорить последнюю фразу.

– Ох, не надо было… – переживал Ангел Добра.

Наконец, Иошуа улыбнулся и спросил:

– Скажи мне, Враг… Как я понял, ты хочешь, чтобы я превратил камни в хлеба и этими хлебами насытил свое тело?

– Логично.

– Тогда вот что я отвечу. Не хлебом единым сыт человек, а мне, сыну Божьему, и вовсе довольно слова, исходящего с уст Отца моего. Поэтому заниматься бесполезным делом я не желаю. Я пришел в пустыню вкушать не хлеб, но пищу духовную. И не приставай ко мне с пустыми и никчемными предложениями.

И Иошуа, склонив голову, продолжил прерванную молитву.

– Он святой… – Слезы умиления навернулись на очи Ангела Добра.

– Он скоро помрет от истощения, – ответил Ангел Зла.
– Вы – никудышный специалист, – сказали любителю силлогизмов начальники из Управления Собственной Безопасности и в наказание отправили его на Юпитер. Простым Ангелом.
Когда минул срок сорокадневного поста, Иошуа подкрепился кусочком хлеба, испил водицы из припасенной фляжки и, опираясь на посох, направился в Иерусалим.

Слухи о его перевоплощении после крещения в Иордане, как и о посте, уже распространялись по градам и весям.

Фарисеи в храмах сначала принимали его и умилялись рассказам о посте и искушениях, которые он превозмог. Но Иошуа все чаще и настойчивее стал говорить о том, что он – сын Божий, пришедший на Землю как спаситель. Это фарисеям уже не понравилось, как, впрочем, и саддукеям, и врачующим эссеям.

Та крупица веры, которую заронили было слухи о пришествии Мессии, начала истаивать.

Этим и решили воспользоваться на Небесах.

Сначала Ангел Добра вполне искренне восхвалил Иошуа за силу воли во время сорокадневного поста, за ум и находчивость, явленную в споре с Врагом. Затем жестким шепотом стал говорить Ангел Зла:

– Иошуа, ты сорок дней умерщвлял плоть свою и этим заслужил почет от людей. Даже фарисеи и саддукеи со своими богатствами восхищались тобой. Так докажи им свое божественное происхождение: умерщви свою плоть еще раз. Да так, чтобы ни у кого не осталось даже капли сомнения в том, что ты – сын Божий. Если в твою божественность не поверят, тебе тяжело будет нести слово Божье людям. Ты же видишь: хорошее начало стало давать трещину. Покажи всем еще раз, как ты можешь умерщвлять плоть свою.

Иошуа и в самом деле был в смятении. Священники перестали его принимать, простолюдины же просто смеялись над ним.

А Ангел Зла продолжал:

– Сейчас я тебя подниму на крышу Храма, и ты прыгнешь с него вниз, на камни.

И тут же Иошуа, – непонятно как, – очутился на крыше Храма.

– Теперь прыгай, сын Божий. Покажи, как ты презираешь плоть. Покажи, как ты веришь в дух Божий. Господь помогает всем и каждому; Он, конечно же, не даст разбиться сыну своему. Ты выиграешь дважды. Во-первых, покажешь всем как следует поступать с плотью, когда спор идет о духовном. Во вторых, едва ты спрыгнешь, все увидят, как Ангелы подхватят тебя. Ты останешься целым и невредимым и снова обретешь всеобщее восхищение и славу.

Долго Иошуа стоял на крыше Храма.

Он понимал, что рано или поздно ему придется как-то испытать веру в свое божественное происхождение. Хотя бы для себя. Человек живет на Земле ради продолжения рода своего. Любой отец старается сохранить чадо свое. Тем более – Бог. Он не даст умереть ему, сыну своему.

«А если я не сын Божий, – думалось ему, – то и жить мне незачем. Надо прыгать.» Но едва Иошуа занес ногу, чтобы шагнуть вниз, Ангел Добра тайно, из самых добрых побуждений вызвал у него воспоминание, как когда-то давно, еще десятилетним мальчишкой, Иошуа лазил на крышу своего дома и, оступившись, свалился оттуда. Он тогда ушиб голову и вывихнул лодыжку. Воспоминания были настолько яркими и неприятными, что Иошуа отшатнулся от края крыши и пробормотал:

– А может, Отец мой занят сейчас более важными делами. И мне, почтительному сыну, не пристало отвлекать Его всякой ерундой, бестолково прыгая с крыши. Так что не будем втуне искушать Господа, Бога нашего.
Потом священнослужители долго не могли снять Иошуа с крыши. Никто так и не понял, как он туда попал, – хода на крышу храма архитекторы не предусмотрели.
История с плотником из Назарета, объявившим себя сыном Бога, стала надоедать там, Наверху.

Объяви он себя сыном Цезаря или даже Моисея – это ладно. Это дела земные. Но посягать на Самого… Это уже наказуемо. Это не позволено даже Ангелам. Хотя порой и среди них появляются смельчаки. Но они это делают тихо, как бы невзначай. И, в основном из карьерных побуждений. Но с ангелами разговор простой: на пару недель в Чистилище – и этих генеалогических галлюцинаций как не бывало…

А с людьми – сложнее. Такого не должно быть в принципе. Но если это произошло, – это брак в работе уже самой Небесной Канцелярии. Если его не исправить, причем быстро и незаметно, может влететь от самого Создателя.

Впрочем, история с этим самозванцем выходила хоть и неприятная, но не страшная, потому о физической ликвидации нахала речи не шло. Он пока объявлял себя сыном Бога только своего народа. Это, конечно, полбеды. Но медлить все равно не стоило.

Поэтому, видя такое упорство плотника, в Управлении Собственной Безопасности решили испытать на самозванце старый проверенный способ – подкуп.

Прикинули, что если уж ему так хочется быть царем, можно предложить ему другое царство, где в настоящий момент есть вакансия. Запросили информационный центр на предмет наличия такого государства и, получив ответ, аж вскрикнули от изумления: таких оказалось великое множество!

Кроме того, перемещение человека во времени и пространстве из одного мира в другой отнюдь не возбраняется. Это не отделение души от тела.

На этом и порешили.

А чтобы для Иошуа перемещение не стало неожиданностью, была смоделирована гора, куда и подняли претендента на царские полномочия.

Быстренько, с лучших ракурсов Иошуа показали около сотни царств, наиболее для него приемлемых, и предложили:

– Если уж ты так хочешь быть царем и правителем, если хочешь учить народ, выбирай любое из тех царств, что тебе показали. В наших силах отдать тебе и народ, и землю. Делаем это из одной лишь любви к тебе. Мы не хотим, чтобы ты и дальше страдал и мучился от мыслей своих. Станешь царем, а мы будем рядом. Ты будешь помогать нам, мы – тебе. Согласен?

И тут Иошуа, даже не вникнув в суть предложения, категорически отказался.

Его, конечно, можно было понять. То просят камни превратить в хлеба, то затаскивают на крышу храма с заманчивым предложениям сломать себе шею, теперь вот показывают какие-то страны с чужими людьми и обычаями. И тут же ни с того ни с сего предлагают там воцариться.

Любой отказался бы.

Тем более запутавшийся плотник.

– Отойди, Враг. Мне не надобен ни ты, ни твои царства. Все должны поклоняться только Господу, Отцу моему, и служить одному Ему.

В Небесной Канцелярии запаниковали.

А Иошуа почувствовал, что одержал какую-то немалую победу.

Воодушевление прихлынуло к нему.

Он стал собирать народ и рассказывать о том, какие искушения отверг. Даже Иоанн-Креститель, польщенный рассказом Иошуа о крещении, принятом именно от него, через которое и была обретена благодать Божья, признал в нем Иисуса Христа, сына Божьего. Он так и сказал:

– Се – агнец, назначенный Богу.

Этого было достаточно, чтобы набралось огромное количество попутчиков на родину Иошуа в Галию. А поскольку Иоанн-Креститель заверил всех, что плотник из Назарета и есть Мессия, то и попутчики стали называть Иошуа Иисусом Христом.

Некоторые верили в божественность Иошуа, но большинство – бездельники и зеваки – шли в надежде на бесплатные зрелища и харчи.

Города, попадавшиеся на пути сына Божьего, радостно встречали нового проповедника. Люди с интересом слушали в синагогах его вроде бы и знакомые, но в то же время необычные проповеди.

Ранее проповеди начинались со слов: «Бог говорит…»

Иошуа же начинал так: «Я говорю вам…» И далее он, именующий себя сыном Божьим, уверял сынов Израиля, что будет готовить их к вступлению в царство Божие, которое уже грядет.

Это было ново.

И все было бы хорошо, если бы городу приходилось принимать его одного. Но за ним шли сотни, и всех изволь накормить, напоить и согреть.

Города стали роптать, а потом и вовсе перестали пускать в свои ворота эту праздную толпу.

А в родном Назарете Иошуа и вовсе не признали за Иисуса Христа. Наоборот, нашлись люди, которые вспомнили его как плотника, причем не самого лучшего. А пришедших с ним дармоедов вообще отказались кормить и поить.

После этого почти все ученики новоявленного Христа разбежались.

– Нет пророков в своем отечестве, – сказал на это Иошуа и ушел из родного Назарета.

Поселился он в приморском Капернауме.

Обида на фарисеев, законников и богатеев заставила его пересмотреть свои взгляды на законы Торы.

В одну из суббот он пришел в синагогуи, вступив в спор с учителями Храма, стал говорить, что Бог создал человека свободным. Что это они, законники, заковали людей своими законами в рамки «можно» и «нельзя». А надо слушать и повиноваться лишь слову Божьему, а не книжным законам.

– Я же, сын Божий, несу слова Отца своего и говорю: все люди «свободны в выборе».

Сильные мира сего были возмущены этой проповедью. Зато простолюдины пришли в восторг.

И не успокоившись на этом, Иошуа, встретив очередной отказ кормить его и учеников, разрешил своим послушникам в субботу, когда все правоверные отдыхали и молились, рвать хлебные колосья, растирать их в ладонях и есть зёрна.

Учеников поймали, а самого Учителя решили наказать за потраву хлебов. Но когда уже начали чинить суд, подсуетились специалисты из Небесной Канцелярии. Через подсознание они подсказали фарисеям, суд вершившим, что наказывать надо не за потраву хлебов, а за осквернение святой субботы. За потраву полагается штраф, а за поругание субботы – смертная казнь.

Фарисеи сориентировались быстро и выдвинули новое обвинение против Иисуса Христа, как иудея родом, в несоблюдении главного завета Бога Израилева – святости дня субботы, вменив ему не только сбор колосков, но и врачевание в субботу.

Иошуа тоже сориентировался: он не стал отрицать ни сбор колосков, ни помощь свою женщине, страдавшей «слабостью», в субботний день.

Он обратился к фарисеям:

– Ответьте мне. Суббота сотворена для человека или человек для субботы?

Те же от неожиданности растерялись и промолчали.

Тогда Иошуа обратился к народу:

– Скажите, люди, разве это по-божески: не помочь страждущим во время их несчастья, пусть даже и в субботу.

Народ после таких речей, хоть и робко, но все-таки принял сторону Христа.

Священники же, опомнясь, стали уверять народ, что даже помощь в субботу – нарушение законов Храма.

Иошуа ответил на это:

– Я тот, кто выше Храма. – И вышел из синагоги.
Что оставалось судьям? Только молча смотреть ему вслед.
После этого суда у Иошуа снова появилось достаточное количество учеников.

В Небесной же Канцелярии, видя такой поворот, тоже сориентировались и решили: раз плотник пошел на прямую сшибку с книжниками, те вскоре сами его «достанут», да так, что ему будет уже не до идей о царстве Божьем на Земле.

Но даже на Небесах никак не могли предположить, что Иошуа, увидев, как быстро народ принимает его новые взгляды, решит распространить их не только на детей израилевых, но на неверных. На мытарей, грешников, заблудших и больных, на всех детей Божьих, не смотря на их государственность и веру.

– Я дарю милость Божию всем народам, а не только избранным.

И не успели в Небесной Канцелярии проанализировать последние речи и спрогнозировать поведение Иошуа, как он довел священников Израиля совсем уж до белого каления.

Сперва он устроил погром на Святую Пасху, потом перестал мыть руки перед едой, а заодно запретил делать это и своим ученикам. А под конец пообещал фарисеям: если они разрушат Храм, строившийся сорок шесть лет, вновь возвести его за три дня…

Легковерных среди иерусалимцев не было, и они стали допытываться у Сына Божьего, как он собирается строить Храм, где возьмет деньги на строительство и рабочих?

На это Иошуа им ответил:

– Я и есть Храм!

Но как ни глядели на него книжники и старшины священников, Храма в плотнике так и не увидели, и разозлились так, что сгоряча чуть не порушили новоявленный «храм» вместе с его идеями.

Еле-еле успел Иошуа скрыться из Иерусалима. Даже учеников своих растерял в спешке.

Ему стало ясно, что скоро его могут так прижать, что не спасут ни проповеди, ни любовь народная. Поэтому он направил свои стопы подальше, в Самарию.

Путь его был долгим и одиноким.

И прошло не мало времени, прежде чем ученики, узнав, где их учитель, опять собрались вокруг него. Плохо ли, хорошо ли, но многие, принимая Иошуа за Мессию, давали кров и пищу не только ему, но и его последователям.

Но вскоре ученики стали подбивать Иошуа вернуться на святую землю и там крестить людей вместо заточенного в темницу Иоанна Крестителя.

Иошуа поддался уговорам и, вернувшись в землю Иудейскую, стал крестить.

Тут произошло первое столкновение учителя со своими учениками. Ученики от долгого безделья избаловались, разжирели. Многие начали роптать, сомневаясь в божественном происхождении своего Учителя.

Вскоре Иошуа надоели постоянные упреки, и он поставил вопрос ребром:

– Или вы верите в сына Божьего, и тогда я вам дарую жизнь вечную, или вы не верите в меня, тогда не увидите жизни, но падет на вас гнев Божий.

От такого поворота сам начальник Управления Собственной Безопасности Небесной Канцелярии поперхнулся во время чаепития.

Роптавшие ученики перепугались и замолчали.

А некоторые храмовые служители на всякий случай попридержали свою прыть в обличении Христа.

Тогда Иошуа объявил, что верующим в него можно не соблюдать посты, что, чем человек беднее, тем быстрее взгляд Господень обратиться на него и, чем больше грехов, тем быстрее они простятся.

Как и во всяком мире, где появлялся новоявленный пророк, с избытком хватало и бедняков, и грешников, и лентяев, и убогих.

И этот народ валом повалил на проповеди Иисуса Христа.

Многие пытались остановить людей, говоря, что он неуч, который не соблюдает древние пророчества.

На это Иошуа отвечал просто:

– Мир стар, я же несу новое. Кто сторожит старый мир, не понимает ничего нового. И это их беда.

А поскольку наступало лето, и в городах становилось жарко, Иошуа направился к морю, прихватывая с собой не только евреев, но и множество язычников из земель, попадающихся на пути.

Люди уже не гнали Иошуа после его необычных проповедей, а удерживали в городах своих.
Но он заявлял горожанам, что не одним им он послан Отцом своим возвестить благо, но всем людям от края до края. И поэтому не задерживался надолго в одном месте.
Ситуация складывалась критическая, как у Небесных служителей, так и у священников земли Израилевой.

Полбеды, если бы Иошуа просто бродил среди евреев и говорил, что он возвещает царство Божие. Но он, начитавшись древних иудейских книг, стал их пророчества и притчи распространять на всех людей, даже на язычников, причем в своем собственном толковании.

Он объявил Бога иудейского Богом всемирным.

Проще сказать, как бы украл Бога у еврейского народа. И стал вольно или невольно искажать их пророчества, предсказания и законы. Все учителя Храмов израилевых были в шоке: такого за всю историю еврейского народа еще не было.

На Небе разразилась паника – у каждого подопечного народа была своя вера, соответствующая его древности, укладу жизни, да и климату тоже. Все должно было идти своим чередом, предначертанным Господом. И вдруг какой-то плотник взялся ломать естественное развитие народов. А это могло привести не только к уничтожению самобытных и самоценных верований, но и к истреблению целых рас. Не говоря уже о народах и народностях.

На Небесах решили принять экстренные меры.

А на Земле обманутые, оглушенные, очарованные, а то и просто напуганные люди тысячами стекались к новоявленному проповеднику.

Но все пришедшие, помимо проповедей, требовали еще и хлеба. И каждый лез поближе к Учителю. Рядом с Богом всегда светлее, теплее и сытнее. Из-за этого то и дело случались давки, драки.

Тогда Иошуа, выбрав из толпы двенадцать учеников, назвал их апостолами и только им разрешил странствовать вместе с собой. А Иуде Искариоту, как самому честному, доверил свою казну.

И уже вместе с апостолами отобрал еще семьдесят учеников и послал их по городам и селениям проповедовать свое учение.

Посылая учеников, он их наставлял:

– Идите и говорите, что пришло царствие Божие.

– В дорогу я вам ничего не даю: ни хлеба, ни денег. Вас, будут гнать и ненавидеть. Вас будут бить и судить.

– А вы учите людей любви. Любви к Богу на небе и к Богу в себе.

– А кто будет жить по другому, тот не войдет в Царство Божие.

И ученики разбрелись по странам и народам.
– Но учтите, – уже вдогонку добавил он. – А кто предаст меня, тот будет отвергнут от милостей Божьих. И все, что вы скажете даже шепотом и тайно, будет мною услышано.
Несмотря на толкование учеников, проповеди Иошуа многие воспринимали буквально. Даже его мать и братья не понимали его, когда он говорил:

– Вы думаете, что я учу миру на Земле. Я же учу разделению. Разделятся отец с сыном и сын с отцом, мать с дочерью и дочь с матерью, свекровь с невесткою и невестка со свекровью. И станут человеку неприятны семейные его. Отдаст на смерть брат брата и отец дитя свое, и дети поднимутся на родителей и предадут их смерти.

Многих пугали такие речи, но едва ученики успокаивали народ, как Иошуа говорил слова еще более странные:

– Я – хлеб жизни. Плоть моя – истинная пища, а кровь моя – истинное питье. Кто съедает мою плоть и пьет мою кровь, тот во мне, а я в нем.

После таких слов даже для апостолов речи Учителя делались непонятными и загадочными.

– Учитель, – говорили они, – жестоки и странны твои слова. Не всякий может их слушать и понимать.

А фарисеи за такие речи впрямую объявили Иошуа злым духом и пытались призвать его в суд.

Он отвечал посланным:
– Все, что я говорю – истина. По вашим законам для установления истины надо свидетельство двоих. А я есть я сам и еще Отец мой во мне. Так что слова мои – свидетельство двоих. Следовательно, все, что я говорю – истина.

И не пошел в суд, чем довел фарисеев до белого каления. Они тогда стали требовать:

– Так скажи, Бог ты или не Бог? А то все ходишь вокруг да около.

На это он им ответил:

– Я и Отец – одно целое.

– И что дальше? То ты Храм, то ты Овет, то ты Врата, то ты Хлеб, то ты Жизнь. Теперь ты и Бог – одно целое. Что значит «одно»?

– Разумный да разумеет, – ответил им Иошуа и с этим ушел.

Теперь уже весь простой народ почитал его Царем небесным, а заодно – и царем иудейским. Он и сам до такой степени поддался этому настроению, что накануне Пасхи, принимая царские почести, въехал в Иерусалим на осле – царском символе.

Но, в отличие от настоящего царя, Рим его не признал и признать не мог. Римская империя была государством, где законы соблюдались строго, а особенно в части сбора налогов. А к чему призывал новоявленный царь? Не пахать, не сеять, не признавать законов, не платить податей? Довольно-таки странный царь.

И обычно у царей бывает трон.

Но троны просто так не даются. Троны завоевывают.

А тот народ, что шатался за плотником ни работать, ни воевать не хотел. Им подавай все просто так, словно по мановению волшебной палочки. Что между прочим им всегда и обещал Иошуа: «Верьте в меня, и все вам будет».

Поэтому видя, что тут пахнет римскими палками, нестойкие опять разбежались от своего учителя.

А священники, имея довольно шпионов в окружении новоявленного Бога, поняли, что пришла пора принять самые решительные меры – тот уже раздает своим «овцам» посты и должности, причем не только евреям, но и грекам.

Поэтому члены Синедриона – с одобрения, конечно, царя Ирода – приговорили Иошуа к смерти. Дело поручено было первосвященнику Каиафе.
Они рассуждали так: если сейчас не остановить новоявленного Бога, толпы его последователей могут спровоцировать большие беспорядки, а это наверняка приведет к потере тех остатков государственности, которые были частью вытребованы, а частью выкуплены израильтянами у римских чиновников.
Теперь судьба Иошуа для Небесной Канцелярии стала понятна. Многие там были довольны, что люди сами разобрались, кто есть кто. Ну, а с душой бедолаги на небе как-нибудь разберутся.

Не просчитали только Доброго Ангела Иошуа.

Он-то и нашептал своему подопечному, что с ним скоро случится беда: «Пора готовиться».

Иошуа с перепугу заставил своих апостолов вооружиться ножами, а Иуду Искариота, как самого умного и хитрого, послал к Каиафе, разведать обстановку.

Первосвященник обрисовал Иуде довольно мрачные перспективы как для самого Учителя, так и для его апостолов и тут же предложил ему тридцать монет серебром за свежие сведения о планах сына Божьего. Иуда вернулся к Иисусу и рассказал, что готовится казнь, что все настроены очень серьезно: даже ему, апостолу, предложили денег.

– Сколько? – спросил Иошуа.

– Тридцать серебром.

– Что-то уж очень мало.

– Раньше они нам и куска хлеба не предлагали. Тут что-то не так, Учитель. Надо бежать.

Иошуа понимал, что сбежать с дюжиной апостолов вряд ли удастся. Но и уходить одному тоже несподручно.

Он решил захватить с собой и своего казначея. Тем более что просто так забрать деньги у него представлялось делом крайне сложным. Он познакомил с планами побега Иуду, и тот сразу согласился. Только добавил:

– Учитель, может я и те тридцать серебренников захвачу? А заодно найму проводников и мулов.

– Ладно, я подумаю… – ответил Иошуа. – Если что, я тебе дам знать во время трапезы.

Остальным своим ученикам он решил сказать, что призван пред очи Отца своего Всевышнего. А там, на небе, он выпросит для апостолов, верных своих учеников, все, чего они только захотят.

Апостолы не очень-то поверили этим сказкам. Тогда Иошуа перед «Вечереей» сам омыл ноги всем своим верным слугам. Те, видя такое, устыдились своих сомнений. А Иошуа знаком послал Иуду готовить побег.

Иуда ушел.

Но Иошуа, направляясь на ночлег в сад Гефсиманский, все никак не мог избавиться от своих апостолов. Особенно крепко в него вцепился апостол Петр. Почуяв, видимо, что-то неладное, он стал спрашивать, куда это ушел Иуда и где деньги. Иошуа испугался разоблачения и сказал, что Иуда предал его и сбежал. «Как, впрочем, предадите и сбежите от меня все вы – мои ученики», – добавил он.

Петр возмутился:

– Как ты можешь так думать, Учитель? Мы столько лет с тобой. Ни Иуда, ни я никогда тебя не предадим. Я просто подумал, что ты послал его за покупками для праздника Пасхи.

– А ты от меня отречешься первым, – зло сказал Иошуа и стал молиться, чтобы хоть так отвязаться от Петра.

В это время вернулся Иуда с проводниками и мулами, но, увидев рядом с учителем злого Петра, растерялся. А Петр, увидев растерявшегося Иуду, заподозрил недоброе и, вспомнив слова Учителя, закричал:

– А, это ты, предатель!

Потом выхватил нож и отрубил ухо первому попавшемуся проводнику, думая, что тот – переодетый воин.

Иуда растерялся еще больше. «Меня обвиняют в предательстве?» Он бросился к Иошуа и, целуя полы его туники, начал клясться в верности.

Иуда громко клялся, Петр махал ножом, Иошуа в истерике катался по земле, а человек с отсеченным ухом орал во всю глотку. И всех, конечно, забрали солдаты, охраняющие покой ночного города.
Правда, в этой свалке все апостолы сумели смыться, кроме самого учителя.
Когда поутру римские чиновники стали расследовать скандал в Гефсиманском саду, неожиданно выяснилось, что там был задержан и сам Иисус Христос, новоявленный Бог. Но центурионы не стали ввязываться в дела духовные и передали его священникам.

Иошуа отвели к Каифе.

Тот сразу сообразил, кто попал к нему. И, не мудрствуя лукаво, быстро организовал судилище.

Иошуа обвинили в попытке разрушения Храма и в обмане о построении его в три дня. Свидетелей этих преступных речей конечно было много.

И Иошуа, видя, что дела плохи, решил всех напугать и впервые заявил, будто он и есть Бог. К его удивлению, никто не испугался. Наоборот, обрадовались. Фарисеи быстро объяснили людям:

– Раз он Бог, значит, бессмертен, а раз бессмертен, то если его римляне и распнут на кресте, вреда ему не будет.

Суд тут же признал его виновным и приговорил к смерти.

Затем новоявленного Бога потащили к римскому прокуратору Понтию Пилату, чтобы тот утвердил решение Синедриона.

Понтий Пилат, узнав, кого к нему привели фарисеи, отослал их всех к Ироду.

Ирод, «налюбовавшись» на Иисуса Христа, о котором очень много слышал, утвердил решение священников и отправил их опять к Пилату.

Пилату все это начало надоедать. У него в застенке полно было настоящих преступников, воров и убийц, которых надо было казнить сегодня, а тут какого-то сумасшедшего то и дело приводят к нему. Он решил выпороть Христа и прогнать на все; четыре стороны.

Но Каиафу и форисеев это не устраивало. Они пригрозили Понтию Пилату доносом в Рим, что он, римский прокуратор, помиловал человека, призывавшего народ Израиля не платить Риму подати.

Пилат задумался. Потом велел привести к себе этого странного человека.

– Правда ли, что ты призывал народ не платить Риму?

Если бы Иошуа ответил отрицательно, то спас бы свою жизнь. Но он, уставший и замученный, сказал:

– Все на Земле от Бога и платить надо только ему. И это – истина.

Услышав такое, Пилат велел распять Иошуа.
Он был римским патрицием. И процветание Рима считал святым делом каждого римлянина.
Положили Иошуа на спину крест – орудие римской казни – и вместе с еще двумя осужденными повели распинать.

На горе Голгофе солдаты вкопали три креста и распяли на них приговоренных.

Иошуа оказался посередине.

Воины, едва начальники ушли, как обычно, быстренько закололи двоих. Но Иошуа зеваки просили до поры не убивать. Многие еще верили, что он сын Божий, и все ждали, что он вот-вот явит свою силу и сойдет с креста. Но ничего такого не происходило.

Да и сам Иисус тоже ждал чуда, веря, что он и на самом деле сын Божий, что сейчас Господь придет и покарает мучителей, а его сведет с креста и одарит.

Но и этого не произошло.

Разочарованные люди стали кидать в лжесына Божьего каменьями, плевать в его сторону и всячески поносить. А когда он, изнемогая, попросил пить, кто-то предложил дать ему последний шанс: напитать губку не водой, а уксусом и подать ему на копье. Если Иошуа Бог, он превратит уксус в воду и напьется, а если нет… что ж, на все воля Божья.

Когда ко рту Иошуа поднесли губку, он с жадностью вцепился в нее, пытаясь высосать все до последней капли.

Высосал. Глотнул. И умер.
Люди же в толпе, поняв, что распяли не Бога, а обыкновенного плотника, разочарованно пороптали и разошлись по домам.
Ангелы приняли израненную душу мечтателя и явили пред суровые очи Создателя.

– Да, натворил ты дел, парень, – покачал головой Создатель. – Наломал дров в моем царствии Земном. Но что сделано, то сделано. Я сам прохлопал. Хоть и не без твоей помощи, конечно.

И задумался.

– Вот мое решение! – объявил он наконец. – Будешь жить на Земле в виде учения своего. И будешь страдать болью и горем от дел твоих и имени твоего до той поры, пока не восстановиться естественный ход жизни и событий на Земле.
И отпустил душу Иошуа на муки, дотоле на Земле невиданные.
Вот уже третье тысячелетие плачет Ангел Добра, жалея своего господина, бедного плотника Иошуа, более известного людям под именем Иисуса Христа, проповедника из Назарета.

Всё последнее

С самого момента рождения, с самой первой встречи человека с Новым Миром его постоянно преследует обязательность наступления ПОСЛЕДНЕГО.

Последняя капля материнского молока.

Последний шлепок по попе.

Последняя воспитательница в детском садике.

Последний Кощей Бессмертный и последняя Баба-Яга.

Последний самокат.

Последний первый звонок в школе.

Последняя выученная буква в алфавите.

Последняя двойка.

Последняя учительница.

Последняя детская любовь.

Последний институтский вечер.

И наступает другой, длительный период в жизни, когда ты живешь, не думая и не подозревая, что скоро все то, что тебя окружает, и что ты делаешь, опять встанет в шеренгу за право переступить линию падения финишного флажка, то есть стать последним в жизни.

У кого-то это «последнее» наступает раньше, у кого-то позже. Но все же наступает.

И как не крутись по жизни, как не вертись в изобретательности отсрочки этого «последнего», наступает:

Последняя рюмка вина.

Последний танец.

Последняя любовь.

Последнее «Прости».

Последний друг.

Последний рабочий день.

Последний луч солнца.

Последний всплеск сознания.

Последний путь.

И наконец последнее пристанище, где ты становишься полноценной пылинкой мироздания и вместе со всей Вселенной, как ее неделимая часть, несешься в бесконечном Космосе туда, где, оказывается, только теперь наступает начало.

Первая встреча с Создателем…

Первый справедливый взгляд на земную жизнь.

Первое ощущение великого и бескрайнего.

И первые минуты того Первого, которое теперь уже никогда не станет Последним.

Конспект

«Происхождения меня, моей семьи, моей собственности и моего государства».

Произошел я, как это ни странно, от женщины, но самое странное, что к этому каким-то образом оказался причастен и мой отец.

А ведь в истории человечества бывалой так, что женщины производили на свет весьма достойных сыновей без непосредственного участия своих мужей.

Впрочем, тривиальность моего происхождения меня особо не удручала.
Рациональность, присущая моему характеру уже тогда, надежно страховала меня от огорчений по поводу таких вот пустяков.
Итак, я родился.

И на низшей ступени своего развития был еще диким. Ареалом же моего первого постоянного жизнепребывания была сладкая и теплая материнская грудь.

Кормили меня в то время исключительно материнским молоком.

А поскольку мне это очень скоро надоело, я решил от невнятного писка перейти к членораздельной речи, чтобы разъяснять окружающим полезность для меня других напитков, изобретенных человечеством.

Такого же рода стимул побудил меня и ходить.

Когда я продемонстрировал окружающим, что есть такая штука, как огонь, и что он применим не только для разжигания сигарет и войн, но и для поджаривания рыбок из аквариума, эту новую инициативу мои воспитатели оценили по достоинству.

Первым оружием, увиденным в руках взрослых, был брючный ремень моего родителя. С его помощью он пытался доказать мне несостоятельность эмпирических методов познания окружающего мира.

Стоя потом в углу, я прикидывал, не лучше ли поджарить и съесть вместо рыбок моих воспитателей.

Теперь-то я понимаю, что это было бы жестоко, но что делать: тогда я делал только первые шаги от дикости к варварству.

И в таком состоянии я пребывал довольно долго: бил посуду, обламывал ветки с деревьев во дворе – изобретение рогатки, а затем и лука значительно продвинуло меня по пути к цивилизации.

Все мои новые начала находили преданных последователей на соседних улицах, и это привело не лучшую часть человечества, то есть взрослых, к пониманию, что как варвар я созрел вполне.

Так для меня наступила следующая фаза развития – варварство.

У этой ступени моего развития было одно несомненное преимущество перед дикостью – я все же отказался от идеи людоедства.

Я освоил металлургию: переплавлял свинцовую оболочку телефонного кабеля, который воровал на стройках, в грузила для донных удочек и стволы для самодельных пистолетов.

Примерно в это же время заботливые родители отдали меня в школу, где я научился письменности.

Я завел себе дворняжку с обрубленным хвостом, и все окружающие сошлись во мнении, что для меня настало время цивилизованного развития.

Если на стадии дикости я потреблял только натуральный продукт – сладкое молоко матери, то в варварском состоянии уже приобщился к успехам биохимической технологии в виде дедовой вишневой настойки.

Когда же я вступил в цивилизацию, то через своего старшего кузена познакомился с таким видом искусства, как порнографические открытки из жизни за рубежом.

Твердо ступив на стезю цивилизации, я понял, что в соответствии с мудрыми заветами великого Фридриха должен обзавестись семьей.

Вначале у меня преобладали неупорядоченные половые связи, так как длительное парное сожительство приравнивало меня к ленточной глисте, у которой каждая проглоттида, имея полный женский и мужской половой аппарат, всю свою жизнь только и делает, что совокупляется сама с собой.

Такой вот апофеоз добродетели и верности меня не прельщал.

Поэтому я перепробовал все, что дали цивилизации ирокезы, греки и изобретательные римляне: это и промискуитет, и групповой брак, и многоженство; дошел до единобрачия.

Спасало меня всегда только одно: очень сложно было соотнести степень моего умственного развития и предпочитаемую форму полового общения.

И только когда мне объяснили, что все эти мои отношения с женщинами сводятся к извечному противоречию между полами, проходящему через всю мировую историю, я наконец вступил в фазу порабощения, то есть единобрачия.

А раз уж я увяз по уши в моногамии, то мне, естественно, понадобилось определенное количество частной собственности.

Приобретя пару трусиков и некоторое количество прокладок, я полностью поработил мой извечный антипод – жену.

После ее порабощения я плюнул на все и вся и прибег к продукту трехтысячелетнего существования единобрачия – к адюльтеру.

Но после этого мне объяснили, что мое отсутствие в семье не освобождает меня от отцовских обязанностей по отношению к ребенку, зачатому и рожденному во время законного брака с законной женой.

Но поскольку одновременно с возникновением семьи я сделался частным собственником, то мой брак оказался заключенным только по чистому расчету, и от этого он неожиданно превратился в иную, более грубую форму семейного общения – в гетеризм.

И я решил отказаться от собственности, но тогда у меня никак не могла сложиться моя семья, а раз не сложилась бы семья, значит, не было бы и ее результата – цивилизации, то есть я навечно остался бы в грудничковой дикости.

Но тогда не было бы ни истории, ни самого человечества со всеми его пороками и революциями, ни гениев с ворованными у бога идеями о всечеловеческом братстве и равенстве.

Но таких чудиков, как я, оказалось довольно-таки много, и чтобы мы, идиоты, не пожрали друг друга в процессе отстаивания взаимоисключающих интересов, те, кто поумнее нас, стоящие над нами и в то же время рядом с нами, создали для нас такую чудную штуку, как Государство.

Определили мне в этом чудном Государстве Территорию, а чтобы я не сбежал из этого рая, мне подарили всяческие Власти, а чтобы и Властям было хорошо, они (для моего же блага, конечно, – чтобы меня не влекло понапрасну с отведенной мне Территории) придумали брать с меня за мою охрану взносы, то есть Налоги.

И вот итог происхождения меня самого, моей семьи, моей собственности и моего государства: я сделался круглым дураком и лицемером.

И поэтому ум мой застыл в смятении и замешательстве перед неким гениальным произведением, где говорится, что всякое благо для одних непременно обращается злом для других.

Это в полной мере относится и к завещаниям.
Не пишите, люди, идиотских завещаний. Даже если вам кажутся они гениальными.

Нюрберг

Генеральный прокурор Республики открыл дверь огромного темного своего кабинета и по толстому ковру прошел за свой рабочий стол. Стол был чист – только небольшие настольные часы и перекидной календарь, да слева, на приставном столике, телефоны.

Много телефонов: около десятка стояло на крышке столика, еще столько же внутри его, прикрытые откидывающейся вниз дверкой, и еще один, главный телефон был заперт на ключ в отдельном ящике большого стола.

Прокурор был молод для Генерального, ему было едва за сорок, но он был единственным за последние десять лет Генеральным прокурором, которого Нижняя палата утвердила единогласно, и он этим очень гордился.

Было семь утра.

Никогда еще прокурор не приходил на работу так рано.

Позади осталась бессонная ночь, от этого ужасно ломило правый висок; он то и дело потирал его щепотью, и тогда казалось, что боль уходит, но стоило убрать руку, как ломота опять захватывала висок, медленно вползала в ухо и перебиралась дальше, в зубы. Стараясь не двигаться резко, прокурор сел в кресло, включил настольную лампу, положил руки на свой пустой стол и стал ждать.

Ждать телефонного звонка.

Он знал, что звонок непременно будет, но все же вздрогнул, когда в столе глухо задребезжало.

Отпирая стол, он почему-то засуетился и чуть не обронил телефонный аппарат, доставая его из неудобного ящика.

Потом осторожно поставил телефон на столешницу и, прежде чем снять трубку, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

Телефон был такой же, как и все остальные в этом кабинете, лишь на месте диска желтела маленькая табличка с одним – единственным словом «ПРЕЗИДЕНТ».

Аппарат настойчиво звенел.

Генеральный протянул руку, положил ладонь на прохладную пластмассу аппарата, подождал какую-то долю секунды и плавно поднял трубку.

И сказал неожиданно для себя громко:

– Слушаю.

– Доброе утро. – Голос Президента, как всегда в начале разговора, ничего не выражал, был ровным и спокойным.

– Доброе утро, господин Президент.

– Доброе, доброе… Мне только что показали ваше вчерашнее выступление по телевидению. Что означает ваше заявление?

– Оно означает, господин Президент, что мною возбуждено уголовное дело по факту геноцида в предвоенный период правления страной.

– Понятно…

Пауза.

Потом, после паузы, опять ничего не выражающий голос Президента:

– Понятно. Но почему не посоветовался?

Теперь пауза была за прокурором. Президент перебил ее, уже с иронией:

– Побоялся? Думал, что начну руки выкручивать, за фалды хватать? Если честно?

– Да.

– Хорошо… А как тебе это в голову пришло? Кто научил?

Эта привычка Президента переходить с «вы» на «ты» всегда говорила, что он уже в нормальном настроении.

Прокурор, поняв это, немного успокоился и стал обстоятельно докладывать:

– Шесть месяцев назад мне в руки совершенно случайно попал десятитомник «История Отечества в свидетельствах и документах». В этих книгах были изложены чудовищные факты геноцида, причем подтвержденные подлинными документами. По моему указанию была создана группа, которая на основании ссылок этого издания приступила к изучению архивов. После шестимесячной работы стало ясно, что факты, изложенные в книгах, действительно имели место и содержат состав преступления, предусмотренного Уголовным Кодексом. Эти факты поразили меня, господин Президент, и я решил, что должен…

– Должен был вначале представить документы мне с пояснительной запиской, – перебил его Президент. – Сам-то хоть представляешь, что уже началось после твоего выступления?

Второй Нюрнберг. Это тебе не просто уголовное дело. Вначале надо было все просчитать.

Политика… Думаешь, ты один такой умный, а Президент живет и ничего не знает, ничего не видит? Ошибаешься. Все уже готовилось. Только другой службой.

И не одной… Причем делалось все поэтапно и осторожно. А теперь эту твою кашу придется расхлебывать большей кровью, чем думалось.

Поспешил ты…

И Президент замолчал. Надолго.

Прокурор тоже молчал. Он понимал: сейчас Президент примет решение, от которого будет зависеть и его дальнейшая жизнь, и судьба этого колоссального дела.

Наконец Президент, выйдя из каких-то своих раздумий, сказал:

– Ладно… Когда – никогда это надо было начинать.

Нюрнберг так Нюрнберг.

И Президент, не прощаясь, положил трубку.

Общее сумасшествие человечества

Сумасшествие одного человека всегда очевидно среди не сумасшедших. Его единоличное поведение резко отличается от поведения большинства окружающих его людей.

Из своего детства я помню дурачка Митю, который стоял целыми днями у дороги, раскачиваясь, пускал слюни и хлопал в ладоши. И так изо дня в день, из года в год.

Ну что плохого в том, что Митя-дурачок стоял у дороги?

Ничего, если бы он стоял один день или не по своей воле, а в силу своей работы, как инспектор ГАИ, например, то тогда никто бы не принял его, за сумасшедшего.

Или что плохого в том, что человек стоит и хлопает в ладоши? И нормальные хлопают. Например, в театрах, на концертах да и просто из удовольствия или желания похлопать, когда ладони чешутся.

Но когда человек хлопает в ладоши без цели, просто так, изо дня в день, из года в год, то это кажется уже весьма странным. И эти странности в виде бесцельной повторяемости видим мы, вроде бы нормальные люди. Смотрим и думаем: «Ой, бедненький, ой, сумасшедшенький, ой, обиженный природой и Богом».

Думаем и не подозреваем, что мы – все человечество в целом – находимся в стадии всеобщего сумасшествия.

Господь Бог-Создатель дал людям – одному из видов живого мира Земли – свое самое дорогое богатство – душу и разум.

Но осознание этого богатства человеком сразу же поставило людей в неравные условия. Наличие разума естественно предусматривало ум и глупость, хитрость и тупость. И, конечно же, в итоге развития ума и тела, души и разума появились и умные, и глупые.

Умные быстро сообразили, что раз есть глупые, то надо этим воспользоваться, и стали методично изо дня в день, из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие сводить менее умных людей к рангу сумасшествия, вовлекая в это «качание у дороги с монотонным хлопанием» сотни, затем тысячи и, наконец, миллионы и миллиарды людей на планете.

Господь, который Сам не создал для поклонения Себе ни одного храма, был озадачен, когда одушевленные им существа, вместо того, чтобы почитать его через Им данную душу, стали возводить соборы и дворцы, создавать абсолютно взаимоисключающие учения во славу Его – Бога.

А отдельные кучки самых шустрых и умных провозгласили себя посланниками Бога, пророками Бога и детьми Бога, заставили уверовать людей в то, что Господь поручил им от своего имени прощать ими же придуманные грехи или приводить к благодати от имени Бога. И эти умные люди стали наживать на этом обмане, вольном или невольном, целые состояния, по сути превратив Бога в коммерческий ходовой товар.

И все человечество верит этим умникам.

Это ли не общее сумасшествие людей на нашей планете?

И если кто-то попытается открыть глаза на группы этих мошенников, как тут же его объявляют еретиком, безбожником. Только они, эти мошенники, оказывается, могут решать, кто верит, а кто не верит в Бога. Будто Господь им и только им дал право решать как, кому и когда верить в Бога.

Уважение и страх перед Богом заставляют миллиарды людей подчиняться этим группам умников, спекулирующим на имени Бога.

И я подчиняюсь.

Но иногда нет-нет да мелькнет перед глазами Митя-дурачок, и мне кажется, что это не он, а я стою и хлопаю в ладоши, пуская слюни, в стройном ряду общего сумасшествия человечества.

Да простит Господь умников за глупость, а дураков – за смелость.

Пендоус

Этого человека я знал давно – больше десяти лет, и достаточно близко.

Называя его по фамилии, имени, отчеству я не мог отделаться от мысли, что у него есть еще одно имя, которое он тщательно скрывает от меня; что общаясь со мной, он надевает маску, но как только выпадает из моего поля зрения, тут же скидывает маску и становится другим.

Тем другим.

С другим именем.

Это странное ощущение его второй сущности не покидало меня никогда.

И вот однажды он, находясь у меня кабинете, после нашей беседы встал и пошел к выходу. Я же вдруг, совсем неожиданно для себя, тихо сказал ему вслед: «Пендоус».

Он вздрогнул (точнее, вздрогнула его спина), но он не остановился и даже не обернулся, медленно открыл дверь из моего кабинета и вышел.

Откуда, из каких глубин сознания возникло у меня это слово, мне было непонятно, но с тех пор наши отношения резко изменились. Он хотя и не показал вида, что услышал произнесенное мной непонятно откуда взявшееся в моей голове слово, все же в глазах его появилась тревога – он почувствовал, что я что-то понял.

А мне эта тревога в его глазах дала повод подумать – Пендоус, что это? А может, это его другое имя, странное и тайное?

«Пендоус». Откуда оно?

Я перерыл все святки, и библейские, и простонародные, зарубежные словари и энциклопедии, но этого слова так и не нашел.

Пытался узнать у филологов, что вообще обозначает это слово Пендоус. Филологам это слово было неизвестно.

Я долго ломал голову и наконец понял, что «Пендоус» – это уникальное слово.

Я стал приглядываться к Пендоусу повнимательнее. А он, чувствуется, стал приглядываться ко мне.

Что же мне известно об этом человеке?

А известно, оказывается, мне было очень мало. Лишь то, что он женат, что у него нет детей (по крайней мере законных), что имеет квартиру, машину и молодую любовницу, и то, что был как бы полностью предан мне и нашему делу.

Но оказывается, были и иные факты его второй жизни, его второго я.

Оказывается, выходя из моего кабинета он сразу же преображался: спина его выпрямлялась, лицо приобретало надменно-презрительное выражение, голос вместо покорного и осторожно-рабского становился властным и безапеляционным. Теперь за моей дверью он на все имел свое мнение. Пендоус рассказывал, что все хорошее, что делал я, совершалось с его подачи. А если что-то и происходило по моим личным распоряжениям, обязательно было плохо, несмотря на то что он якобы меня предупреждал.

Но стоило мне случайно открыть дверь из своего кабинета в приемную, как он тут же, нисколько не смущаясь окружающих говорил обратное.

Он, как оказалось, практически не пьющий человек, любил собирать вокруг себя шоферов, барменов, официантов, портных, начинающих менеджеров и за кружкой пива рассказывать, что самый главный – это он. Что все, что есть в нашей фирме создано только благодаря ему. Что шеф, то есть я, просто глупый и ничтожный человек. И что только благодаря ему у нас все выходит как надо.

Но самое поразительное в этом его поведении было то, что ему никто не верил, так как все знали, что он – банальный болтун, и, слушая, насмехались. И он знал, что ему не верят, но ему было глубоко наплевать на это. На людей вокруг него.

Он врал сам себе восхищенно и самозабвенно.

Все его поведение вне моего кабинета было сплошной ложью, обманом и двуличием. Хотя это вряд ли можно было назвать так, он же твердо знал, что он врет, и что все знают, что он врет. Вот в этом-то и было иезуитство этого человека. Вот поэтому он и был Пендоусом. Самим собой, с именем, данным ему при крещении, он, оказывается, был только в моем присутствии.

Но самое ужасное я узнал из исповеди двух женщин: его жены и его любовницы.

Однажды мне позвонила его жена Зина и попросила о встрече.

Я удивился, но согласие дал.

Зина слыла женщиной замкнутой, неразговорчивой и нелюдимой. Как я уже говорил, детей у них не было, и чем она нанималась дома, никто не знал.

Ну, домашние хлопоты. Но судя по тому, что сам он ходил все время неряшливым и в неглаженной одежде, то и домашние заботы у нее были, наверняка, не очень обременительными.

На мое предложение прийти ко мне на, работу в кабинет она категорически отказалась. И после того, как она стала настаивать провести встречу один на один в одном из парков, я, грешным делом, подумал не предлагают ли мне интимный роман. Не буду скрывать, что я был человеком, не отвергающим дары божьи в виде интимных встреч с прекрасными дамами, но в круг таковых жена Пендоуса не входила, и я с ответом немного задержался. Она, очевидно почувствовав это, заволновалась и стали меня уверять, что я не о том подумал, чтя она хотела бы просто поговорить со мной рассказать о вещах, о которых я совсем не знаю и даже, наверняка, не подозреваю. Под конец она заплакала прямо в телефонную трубку.

Я растерялся и, чтобы как-то ее успокоить, согласился встретиться на ее условиях.

Встреча наша произошла у входа в центральный парк.

Я подъехал на машине. Она настояла чтобы я был один. Так вот, как только я подъехал, она запрыгнула в машину и попросила быстро ехать.

– Куда? – пораженный ее поведением спросил я. Ко мне домой.

– Я не знаю, где вы живете, – вырвалось у меня.

И тут к своему удивления я осознал, что действительно не знаю, где живет человек, проработавший со мной более десяти лет. Я ни разу не был у него дома. Он ни разу меня не приглашал, хотя у меня дома он бывал сотни раз.

– Езжайте на проспект Вернадского, 12, – пропищала она.

Я развернул машину и уже ничего не спрашивая поехал туда, куда она мне указала.

Когда мы поднимались в лифте, она нервно рылась в своей сумочке и все повторяла:

– Сейчас, сейчас вы все поймете.

Я пытался пробиться сквозь ее бормотание, чтобы понять, уточнить, что именно я должен буду понять, но она не отвечала.

Мне даже стало немного страшно – уж не случилось ли что с ней, с ее разумом. Лифт доехал, Открылся, и мы оказались перед какой-то обшарпанной дверью, представлявшей из себя что-то среднее между ходом в заплеванный и загаженный туалет на центральном рынке и дырой в заборе, на которую навешали лохмотья.

Она сунула ключ в какую-то щель и, широко распахнув дверь, сказала:

– Проходите.

Я вошел.

То, что я увидел, было выше моего человеческого понимания. С потолка на темном проводе свисала мутная лампочка вольт на десять. Но и в этом тусклом свете можно было разглядеть обои пятидесятых годов поблекшие до желтизны, и пол из досок с потресканными щелями.

– Да, да, – как бы предупреждая мои вопросы сказала Зина, – это дом вашего соратника. Здесь он живет, и здесь вынуждена жить я. Проходите, проходите дальше.

А дальше я как будто попал на свалку убогой старой мебели. Продавленный, засаленный диван, шифоньер времен НЭПа разбитым пополам зеркалом, черно-белым телевизор, стол допотопный, какие-то старые, полуразвалившиеся венские стулья. На кухне холодильник неопределенной марки, гудевший как паровоз, белый самодельный кухонный шкаф, раковина с облупившейся эмалью, водяной кран из черного металла. И все это было украшено какими-то блеклыми жеваными занавесками на веревке.

– Вот так мы и живем. И по его словам, живем мы так из-за вас. Он утверждает, что вы забираете у него все заработанные им деньги. Что он не получает зарплату и питается в вашем пансионате вместе со сторожами и уборщицами. А моей зарплаты хватает только чтобы прокормить себя, оплатить коммунальные услуги и накормить его.

Она зарыдала.

Мне стало душно. Я потянул галстук.

Что это, бред? У него же самая высокая зарплата. Он всегда получал определенный – не малый – процент с каждой удачно проведенной сделки.

Что это? Сумасшествие? Я был в шоке.

Она, увидев мое состояние, перестала рыдать и бросилась ко мне. От этого рывка я отпрянул к дурно пахнущему дивану, испугавшись уже ее. Но она, увидев мой испуг, остановилась.

– Не бойтесь, я все знаю. Знаю, что он мне лжет. Знаю, что он регулярно получает зарплату, премии и проценты. Самое страшное, что и он знает, что я все знаю. Но он все же не дает мне ни копейки и все также продолжает говорить об этом ужасном человеке, то есть о вас. Я долго терпела и думала, что со временем у него это пройдет. Но, увы. Вы знаете, как иногда он себя называет, глядя в зеркало?

– Пендоус, – невольно вырвалось у меня.

– Точно. Только он это произносит с наслаждением, смакуя каждую букву. А я – больше не могу это слышать и видеть. Я ухожу от него. И привела я вас сюда не для того, чтобы укорять, а чтобы вы, увидев все это, как можно скорее избавились от него.

И она выбежала из квартиры.
Я немного постоял и тоже вышел, прикрыв за собой поплотнее дверь если это можно было назвать дверью.
На работе я долго обдумывал этот свой визит.

Пендоус несколько раз заходил ко мне и как-то странно смотрел на меня, вопросительно заглядывая в мои глаза.

Я молчал.

Молчал и он, Пендоус.

На следующий день я решил поговорить с его любовницей, которая работала в одном из наших предприятий.
Это была высокая, красивая, образованная девушка, веселого нрава и тонкого ума. Не смотря на свой возраст – ей было всего чуть-чуть за двадцать, – она слыла уже высокопрофессиональным специалистом. Несколько раз я работал с ней в составе нашей делегации по западным контрактам Еще тогда я удивлялся, что могло их связывать: его – не шибко симпатичного мужчину пятидесяти лет – и эту молодую умную девушку. Но тогда, по-философски решив, что любовь зла, полюбишь и…, я для себя эту тему закрыл.
Связавшись с ней по телефону, я назначил ей свидание на нейтральной территории, то есть не в заведении, принадлежавшем нашей фирме, а в загородном ресторане. После моего предупреждения ничего не говорить ему, она помедлила, но согласилась. На этот раз я попал в ситуацию невольного соблазнителя, и мне, как недавно его жене, пришлось в спешном порядке объяснять, что на этой встрече мы просто обсудим ряд вопросов, связанных с карьерой одного ее знакомого.

Она приехала вовремя. На своей машине. Красивая, стройная и одетая с большим вкусом.

Я не стал ходить вокруг да около и сказал, что для нее, наверное, не будет открытием, что я, как и многие другие, знаю, что она является единственной и постоянной любовницей моего подчиненного.

– И что из этого? Да, я его любовница, – с вызовом ответила она и, закурив сигарету, откинулась на заднюю спинку кресла.

«А все же она чертовски хороша», – заметил я про себя, а вслух сказал:

– Нет, ничего. Просто мне довольно-таки интересно, чем же может привлечь такую умную, красивую и элегантную девушку пожилой, не совсем красивый мужчина. Ответьте в качестве совета. Дело в том, что… – я по ходу дела стал лукавить, – что мне по-честному нравится одна похожая на вас девушка. Вот хочу попросить совета, чем ее; можно увлечь.

– Может, эта девушка – я? – кокетливо поддернула она юбочку на коленях.

– Нет, что вы, я подчиненными не увлекаюсь. Чем все-таки?

– А вы как думаете?

– Не знаю.

– Деньги.

– Деньги?

– Конечно, деньги. Что же еще?

– Ага, понятно. Значит, ваш костюм – часть этих денег.

– Странно, что вы не знаете, сколько у вас получают специалисты моего класса. Я получаю столько, что сама могу себе позволить и модную одежду, и обеды в ресторанах.

– Но вы же сами сказали: «деньги».

Тут девушка замялась.

– Да, вы правы. Все же деньги. И большие деньги. Хотя я от него пока не видела ни копейки. Мы с ним как бы заключили союз. Он мне однажды показал сколько у него денег.

– И сколько?

– Вы сами знаете, – сделала она паузу и, не увидя в моем лице ответа, ответила сама: – Где-то около десяти миллионов долларов. Так вот, он мне сказал, что очень болен. Даже показал заключение врача, по которому ему осталось жить лет пять-десять, не больше. И если я буду с ним до этого трагического дня, то все эти деньги он оставит мне. Да, кстати, он сказал, что вы являетесь его гарантом и знаете, где эти деньги лежат, и что после его смерти именно вы отдадите мне все его сбережения. Странно, что вы меня об этом спрашиваете.

– И ты согласилась? – невольно вырвалось у меня.

– Конечно согласилась. А что? Когда он умрет, мне и тридцати-то не будет. Вся жизнь впереди. И муж, и дети. Да и жизнь с такими деньгами спокойная и независимая. Можно потерпеть. А почему вы, кстати, все удивляетесь?

Я что-то наврал и стал быстро с ней прощаться. Только напоследок спросил:

– А вы знаете его настоящее имя?

– Какое имя?
– Ах да, вы и не можете его знать. Это так, шутка, – оправдался я и ушел, оставив ее допивать кофе.
Для меня и эта встреча принесла новые открытия: оказывается, я являюсь поверенным в финансовых делах этого человека, каким-то образом умудрившегося скопить огромное состояние. А ведь до прихода ко мне на работу он был гол как сокол.

Я вооружился калькулятором и финансовыми документами из архива, быстро подсчитал, что он мог иметь. При любом раскладе, даже если считать, что все десять лет он не ел, не пил и ничего не покупал, больше пятисот тысяч не получалось. Значит, воровал.

Очень осторожно сам провел ревизию документов. Точно, воровал.

Вызвал его. Сказал, что знаю все…

Он вдруг неожиданно упал на пол, зарыдал. Стал хватать меня за ноги и бормотать – все врут, все ему завидуют, и только я для него – свет в окне, только мне он предан и готов отдать все, что накопил своим непосильным трудом.

Настолько он казался искренним, что у меня перехватило дыхание: неужели я ошибся, и он не Пендоус.

А он вдруг запустил руку в свой нагрудный карман и, вытащив оттуда с десяток помятых десятирублевок, стал протягивать мне трясущимися руками «все свои сбережения».

– Вот, бери, это все, что у меня есть.

– Боже мой, какое же ты ничтожество, – невольно вырвалось у меня.

Я оттолкнул его и закричал:

– Уходи, убирайся вон!

Он как бы поджался, быстро спрятал деньги назад в карман и задвигался к двери. И когда он взялся за ручку, я не выдержал и громко прошептал ему вслед:

– Пендоус!

И еще раз, громче:

– Пендоус!

И еще раз:

– Пендоус!

И наконец крикнул так громко, что его имя услышали все: и мои помощники, и охранники, и визитеры в приемной.

Он сразу сжался, испуганно заметался из стороны в сторону и вдруг побежал из моего кабинета, наклонив вперед голову и сбивая на своем пути всё и всех.

Куда?

Куда ты, глупый?
Земля-то круглая.

Письмо другу

Ты говоришь: «Терпи».

Ты говоришь: «Не проси».

Ты говоришь, что если мне это по настоящему надо, то они сами дадут.

Я верю тебе.

И терплю.

И не прошу.

Но уже и не жду.

Потому что устал ждать.

Потому что если продолжать ждать, то жизнь может скоро превратиться в каторгу.

Нервы от напряжения просто полопаются, потому что ты сам говорил, что ждать и догонять – это самое трудное в жизни.

Ты сказал: «Если тебе тяжело, лучше перестань ждать. Но не проси».

И я перестал.

И поверь, сразу стало легче.

Нервы успокоились.

Жизнь стала проста и понятна.

И знаешь, если я раньше смотрел на тех, которые мифически могли мне что-то дать, глазами, полными мольбы, унижения и подхалимства, то сейчас я смотрю на них глазами человека, который от них ничего не ждет, – с иронией и сочувствием.

Ты, наверное, говорил именно о таком ожидании.

Я в начале думал, что ждать – это как играть в карты, никогда не знаешь, придет туз или нет.

А сейчас я смотрю на них и понимаю, что они никогда мне лично ничего не дадут.

Им просто нечего мне дать.

Деньги? От них они мне не нужны.

Хвалу? Из их уст – это низко.

Сытую жизнь? Как в телячьем стойле?

Любовь? Среди них ее нет.

Здоровье? Все мы смертны.

Но я помню твои слова и, зная, что их смысл понял еще не до конца, жду, не ждя.

Да, я жду. И не жду.

Да, я терплю.

Но я не прошу.

И чувствую, что что-то произойдет. Что что-то будет хорошее, раз я следую твоему принципу.

Пусть даже не сейчас, пусть даже потом.

Потом, когда они будут не теми, от которых надо чего-то ждать, а теми, для которых мое терпение будет формой освобождения от их нежелания что-то дать.

Я никогда у них ничего не просил.

Но теперь они будут просить меня о том, чтобы я хоть что-то попросил у них.

А мне уже ничего от них не надо.

Я уже перетерпел.

Оказывается, в этом моем терпении и есть то счастье, которое было мне нужно в этой жизни.

Оказывается, терпение – это то самое главное, что я от них получил.

«Вот видишь, – скажешь мне ты, – и «они» на что-то нам сгодились».

Планета победителей

Это было самое грандиозное и в тоже время самое необычное соревнование.

Бег.

Пятьдесят миллионов людей застыли на старте.

И мужчины и женщины.

Перед стартом спортсмены традиционно разогревались для предания наибольшей стартовой скорости.

Не запрещалось ничего.

Кто подогревался физическими упражнениями, кто алкоголем, а кто и наркотиками.

Некоторые предпочитали смотреть фильмы или читать прессу.

Хотя в атмосфере и витала нервозность, все стоящие на старте были абсолютно равнодушны друг к другу.

Все участвовали в этом беге добровольно.

Ни одного из пятидесяти миллионов никто не принуждал к этому старту.

Все пятьдесят миллионов были четко ознакомлены об условиях соревнования.

Каждый абсолютно точно знал чем может закончиться для него финиш. Каждый знал, но каждый шел к старту.

Шел с надеждой.

С надеждой на победу.

Это было соревнование, а не слепая лотерея. Здесь все зависело of тебя. От твоих способностей.

Бег есть бег.

А финиш есть финиш.

И там победитель будет один.

Только один.

И приз один.

Всем призам приз.

Самый дорогой приз на белом свете – Жизнь!

Все остальные 49 миллионов 999 тысяч 999 человек, и мужчин, и женщин, которые не дойдут до финиша первыми, будут убиты. Все до одного. Подчистую. Таковы условия этого грандиозного и в тоже время самого необычного соревнования.

И я участвовал в этом соревновании.

И победил.

Победил всех.

Победил из пятидесяти миллионов. И мне за победу подарили жизнь.

Я победитель!

Победитель!!

И этим уже счастлив.

Счастлив тем, что я родился.

Победил и родился.

А мог бы не родиться…

Плантация

Что меня толкнуло купить эти шесть соток, я и сам толком не понял. Мне уже пятьдесят, и я никогда не думал, что буду возиться с землей, тем более что-то на ней выращивать. Всю жизнь я прожил в городе. До пенсии проработал отбойщиком в литейном цехе – кругом металл, огонь, копоть, шум. Не видел никогда близко ни грядок, ни репок, ни букашек, ни таракашек.

Дети выросли и разъехались. Жена умерла. Друзей задушевных у меня не было. Походил я с полгода из угла в угол своей однокомнатной квартиры, и под конец стало мне очень тоскливо.

И вот услыхав, что соседи по лестничной площадке продают дачный участок, я его купил, неожиданно для них и для себя самого.

На этом участке всего – то и было, что небольшой домик и грядки, а между грядок – несколько кустов смородины. Вдоль забора чахла кое-какая малина. На задах участка стояла железная бочка с цвелой водой, рядом с ней – яма для разных отходов хозяйствования.

Когда я впервые все это увидел, меня в дрожь бросило. Но это была дрожь не тела, а души: я вдруг почувствовал себя полным властелином этого клочка земли – и травы, и кустов, и жуков, и червяков – словом, всего живого на моей плантации. От меня теперь зависело, что здесь будет жить, а что умрет, что вырастет, а что никогда не родится.

На своей плантации я был богом.

Подумал я так и сам испугался своих мыслей. Откуда это у меня? Даже головой потряс и кулаком постучал легонько по груди слева. Вроде прошло.

Тогда начал я потихоньку осваивать свою землю. Но теперь, после таких странных мыслей, ухаживал за ней осторожно, вскапывал бережно, даже ласково.

Поначалу мой участок был пуст и бесплоден, на нем царил хаос, в том смысле, что все более – менее толковое было перемешано с сорной травой.

Я не стал сразу выпалывать сорняки, дал им вырасти, окрепнуть, укорениться. Когда же это произошло, я легко вытащил сильные корни сорняков и побросал все это в отхожую яму. Так я избавил свою плантацию от всякой растительной нечисти.

Потом я вскопал грядки, посадил морковь, лук и капусту, а чтобы ничто не мешало расти моему урожаю, поставил хороший металлический забор. Заметив, что моя плантация часто пересыхает, подвел воду.

Очень полюбил я наблюдать за живностью на грядках.

Муравьи деловито тащили в свой муравейник какие-то щепочки, палочки, листики. Я их не трогал – они считаются полезными.

Толстые гусеницы медленно ползали по листьям рассады. Если их бывало много, я их уничтожал. Но несколько штук оставлял: когда их мало, они уже не опасны для моих вершков – корешков.

Потом пришлось прореживать морковь. Слабенькие и хиленькие росточки я выдергивал из грядки и выбрасывал в ту же в яму. После этого морковь росла сильная и сочная.

Капуста, едва завязавшись, почему – то стала вянуть, хиреть, а местами и гнить. Пришлось уничтожить ее на моей плантации как вид. На ее место посеял укроп.

Осенью, когда урожай был уже убран, я сидел на скамейке у дома, курил и смотрел на коченеющую землю. Вот посадил я и вырастил на этой плантации что-то для себя полезное. Теперь вся эта моя земля кажется мертвой, но придет время, и вскопаю я ее опять, полью, брошу зернышко и – опять жизнь. Значит, от меня зависит: будет на моей плантации расти что – то полезное или будут одни сорняки торчать да гусеницы ползать. Выходит, не такой уж я ненужный человек.

Взял я прутик, поковырял землю под ногами.

Вижу – последний муравей бежит вокруг полена, спешит к себе домой.

Взял я полено, приподнял, он побежал по прямой. Прямо – оно всегда короче. Правда, не всегда быстрее.

Стало смеркаться. Сдвинул я фуражку на затылок и стал смотреть на звезды – мелкие, далекие. Вроде, разбросаны по небу, как попало, а приглядишься – ан нет, там тоже порядок. Как на моей плантации.

КАЖДЫЙ ДЕЛАЕТ СВОЕ ДЕЛО.

КАЖДЫЙ НА СВОЕМ МЕСТЕ.

Эту звездную систему я получил совсем случайно. Сам не понимаю, как это получилось. Звезда слабая, планетная система жидкая, да к тому же, самый край Галактики, но я почему-то согласился. А раз уж согласился, надо дело делать.

Осмотрелся я: планет девять, звездочка желтая. Выбрал я пятую от звезды, ту, что между голубой и красной планетами.

Планета оказалась мертвой – в том смысле, что живой никогда не была – и я прежде всего засеял ее жизнью.

Это была первая моя плантация, но я знал что надо делать, чтобы не загубить все с самого начала. Дал посеву немного развиться, а затем направил эволюцию сразу по нескольким направлениям.

Добавил немного тепла из звезды.

Там, где появились побочные паразитные формы, я отсепарировал их и вернул на первоначальную стадию, чтобы потом переделать.

Когда вся планета уже кипела от простейших жизненных форм, я начал создавать более сложные организмы. Кое-где охладил моря, чуть подсушил океаны и стал потихоньку поворачивать ось планеты, готовя мою плантацию к новой, еще более сложной стадии развития будущего урожая.

Потом пришлось подождать, пока окрепнут материки.

К этому времени вся планета представляла собой гигантский пиршественный стол: все мои создания только и делали, что пожирали друг друга, эволюционируя от микроскопических хищников до колоссальных травоядных, а порой и наоборот.

Что ж, я изъял кое-какие виды из процесса, охладил немного звезду и приступил к самому ответственному этапу: поиску такой формы жизни, в которую можно было бы вложить разум и душу. Но сколько ни искал, так и не нашел. Наверное, в чем-то где-то ошибся. Или выбрал не ту планету, или не подрассчитал энергию звезды, или запоздал с выбором нужной формы для конечного этапа. В общем, угробил я первую плантацию.

Расстроился, конечно. Жалко было и себя, и плантацию, но пришлось поступить так, как предписывал Устав: я уничтожил все, что создал, превратив планету в метеоритный пояс на бывшей ее орбите.

Для следующей плантации я выбрал четвертую красноватую планету, тоже мертвую. Посеял на ней жизнь, и на этот раз все у меня получилось: я получил высококлассный конечный продукт – результат развития души в сложном разумном организме. Причем стабильность была полная на всех этапах развития.

Когда планета исчерпала свои ресурсы, я закрыл плантацию и, как предписывал Устав, оставил ее в покое.

Отдыхая после хорошо сделанной работы, я осматривал остальные планеты. Взгляд мой остановился на третьей, голубой. Она мне нравилась даже неживая. Когда придет время, я наполню ее жизнью. Потом выведу разум, вдохну душу и, если все будет хорошо, посею на ней все лучшее, что есть во Вселенной.

КАЖДЫЙ ДЕЛАЕТ СВОЕ ДЕЛО.
КАЖДЫЙ НА СВОЕМ МЕСТЕ.

Последнее откровение

«Бам, бам, бам», – барабанил осенний дождик по крыше моего автомобиля.

Я уже полчаса стоял у Клуба, но все никак не хотел выходить из машины, хотя до дверей было всего семь метров.

Но там, в глубине, в одиночестве сидел мой друг и сильно страдал.

Страдал от жизни и от вина, от того, что вот сидит и страдает. Совсем один.

Когда он приходил с таким настроением в Клуб, то хозяин сразу закрывал свое заведение для других посетителей.

Друг мой был постоянным клиентом, и к тому же платил он много и щедро.

Но когда он своими пьяными вопросами, признаниями и откровениями доводил весь обслуживающий персонал до оцепенения, то звонили мне, как последнему средству избавления официанток, массажистов, банщиков от его страданий, и не только их.

Выкурив еще одну сигарету в машине, я наконец сказал себе: «С Богом», – выскочил под дождь и, пробежав расстояние до двери, скрылся в недрах Клуба.

Друга я нашел в бело-розовом мраморном зале. Он сидел за огромным дубовым столом и что-то упорно вдалбливал Люсе – хрупкой черноволосой официантке. При этом в одной руке он держал стакан с виски, а кончиком указательного пальца другой руки стучал по столу, причем весьма энергично. Мельком бросив взгляд в мою сторону и не обратив на меня никакого внимания, он продолжал свой разговор с бедной Люсей, которая стояла перед ним, держа руки по швам. Щеки ее пылали, но увидев меня, она обрадовалась и, отскочив от стола, быстро спросила:

– Вам что подать?

– Принеси мне стакан томатного сока, – попросил я Люсю и бросил на стол пачку сигарет и зажигалку.

Друг же мой поставил стакан с виски, взял мою пачку и достал оттуда сигарету.

Я щелкнул зажигалкой, дал ему прикурить, достал себе сигарету, закурил сам и сел напротив него.

Он курил как-то странно, очень низко склонив голову. Кончик сигареты едва не касался поверхности стола. И так продолжалось несколько минут. Вдруг он резко поднял голову и, выкинув в мою сторону руку с сигаретой, жестко спросил:

– Кто меня родил ты можешь мне сказать?

К моему счастью я прекрасно знал его родителей: и маму – учительницу математики, и папу – бравого полковника в отставке.

– Конечно, Зоя Васильевна и Михаил Семенович.

– Не то, – помотал он пальцем перед моим носом. – Кто мои первородители на этой Земле?

И он опять низко склонился к столу.

«Ну, – подумал я, – заклинило. А раз заклинило, то это надолго».

Но он снова вскинул голову и, впившись глазами, долго смотрел на меня. Потом выдавил:

– А скажи мне, кому легче умереть? Сытому или голодному?

Богатому или бедному?

Здоровому или больному?

Счастливому или несчастному?

Кому из них?

Я молчал. Он ответил за меня.

– Конечно, вторым.

И опять задал вопрос:

– А кого больше на нашей планете, первых или вторых?

Я опять промолчал, а про себя подумал: «Пусть выговорится».

– Конечно, вторых. Абсолютное большинство. Мы все несчастные люди да еще к тому же сироты, не знающие своего прародителя. Никогда не видевшие его.

И, уронив голову на свою руку, он горько зарыдал.

Люся, в это время подававшая мне сок, выразительно посмотрела на меня.

– Ты знаешь, – погладив друга по голове, потихоньку начал я, – я думаю, что сейчас это не так уж важно.

Он резко вскинул голову, оттолкнул мою руку и, сверля меня глазами, заговорил громко и страстно:

– А для тебя? Неужели тебя не волнует, кто ты и откуда? Порождение «Чего» и для «Чего»? Я бы тебя: понял, если бы ты был племенным быком. Бык – животное, он не знает, для чего его вывели как вид. Он, наверное, тоже мечтает о чем-то хорошем. Например, о травке, буренке и тепле. А его, оказывается, просто съедят. И все. Вот для чего его создали! Но мы же не животные, мы же люди…

«Да, – подумал я, – далеко занесло моего друга». И чтобы разговаривать с ним в одном весе, я решил тоже заказать себе граммов сто водочки, для начала.

– Ага, начинаешь шевелить мозгами, – резюмировал Он мой заказ и, уже после того, как я выпил и закусил, спросил: – Скажи, ты давно не смотрел на звезды?

– На что? – переспросил я.

– На звезды в небе. Звездочки. На наших собратьев по Вселенной.

Я задумался – а и вправду, когда же я последний раз вот так запросто смотрел на небо, на звезды. И не вспомнил.

Видя мои мыслительные потуги, он иронически отметил:

– Вот и все так. А смотрели бы чаще на звезды, и на Земле бы горя было меньше. Вот ты кем хочешь быть или, вернее, стать?

– Как понять, кем хочу быть? В детстве хотел быть пожарным, потом милиционером, космонавтом…

– Да я не в этом смысле, а в целом, во вселенском масштабе, – перебив меня, обвел он руками пространство вокруг нас.

Я оглядел этот невидимый круг и сказал:

– Во вселенском? Не знаю…

– А я хочу стать Богом.

– Кем?

Да, да, именно Богом. И не надо на меня смотреть, как на сумасшедшего. Я не сумасшедший. Вот скажи мне, ты веришь в Бога? Не в меня, конечно, а в Бога, в которого верят все на планете: и христиане, и буддисты, и мусульмане, и даже папуасы в папуасской деревне.

– Я верю в своего Бога, Православного.

– Значит, по-твоему, Бог есть.

– Конечно.

– А ты его видел?

– Нет, не видел, но ощущаю его по делам.

– Каким? Войнам, эпидемиям, землетрясениям?

– Так что, по-твоему, его нет?

– Если и нет, его надо выдумать и самому стать Богом.

– Почему?

– Потому что иначе все вокруг становится бессмысленным: и я, и ты, и небо, и звезды, и любовь, и Вселенная, и даже время.

– Бог уже есть, зачем его выдумывать, – остановил я друга.

– Если есть, это хорошо. А если нет? Вот мы все здесь живем как те быки: не видя и не слыша Бога, а верим, что он есть.

– Как не видя и не слыша? А откровения?

– Это ты про Моисея, Христа, Будду и Магомеда?.

– Если абстрактно то пусть и так.

– Хорошо. Ну а если эти откровения – это всего лишь фантазии умнейших людей того времени? Что тогда делать?

– Что?

– Остается одно – самому стать Богом.

– Как это?

– А так, Коля!

(Коля – это я).

– Слышал, наверное, о последних исследованиях в генной инженерии?

– Где?

– В генной инженерии. Это я, Коля, о клонировании.

– О чем?

– О клонировании. Теперь доказано, и не только теоретически, но и практически, что из обыкновенной молекулы любого человека можно получить полноценную его копию.

– И что из этого? Не вижу никакой связи между клонированием и желанием стать Богом.

– Правильно, что не видишь. Если бы это было так просто – увидеть, то давно бы уже все увидели. Это новое «Откровение». А «Откровения», как ты уже знаешь из истории, возникали очень редко. Хотя, как опять ты знаешь, когда они приходили, то все их получившие сразу же объявляли себя либо Богами, либо, на худой конец, сыновьями Бога. Теперь вот и мне пришло Откровение. Последнее Откровение.

– От кого пришло?

– От меня.

– Ничего не понимаю. Тогда кому пришло это Откровение?

– Мне же и пришло.

– Да, тяжелый случай. Давай-ка лучше еще по одной.

– Это завсегда.

И мы выпили еще по рюмке. Он виски, я водки. Закусили, правда, только орешками. Немного помолчали. Наконец я не выдержал и спросил:

– Так что это у тебя за «Последнее Откровение»?

– Да очень просто. Я понял что смогу сам, без какого-либо небесного вмешательства устроить Судный день.

– Какой?

– Судный. Ну, если хочешь, Страшный Суд или еще Конец Света.

– Как это?

– Как, как, а вот так. Надо создать заводы по воспроизводству людей по их останкам. Если учесть, что всё на этой планете находится в кругообороте и никуда дальше нашей матушки-Земли не уходит, то значит все, что ранее жило на ней, сохранилось хотя бы даже в одной молекуле ДНК, пусть даже в земле, песке, воде, камне, не говоря уже о живущих сегодня. А раз так, то теоретически, если просеять всю планету через молекулярное сито, а затем все обнаруженные сохранившиеся ДНК ранее живших на Земле людей регенерировать в клетки, то можно воссоздать всех, кто проживал на нашей планете до нас, а создав, спросить и воздать им за добро и за зло, совершенное во время их телесной жизни.

Я прямо опешил и смог только повторить:

– И за добро, и за зло. Воссоздать… А кто спрашивать-то будет за добро и зло?

– Ясно кто, кто их вновь воссоздал. Тот, кто получил «Последнее Откровение».

– То есть ты.

– Я.

– Бог.

– Да, Бог.

– А почему не те, кто и изучает, и разрабатывает клонирование.

– Потому что они лишь технари, сидят себе в науке, а я уже понял для чего эти ученые открыли принципы клонирования, то есть я первый получил свыше Последнее Откровение. А создав компанию по обнаружению и сохранению останков, то есть молекул ДНК, я становлюсь монополистом по воскрешению мертвых. И в этом случае разве я не буду равен Богу?

– И что ты будешь делать со всеми воскресшими?

– То же, что и Господь: заселять земли, судить, казнить или миловать. Я, воссоздав живого из мертвого, буду хозяином созданных существ, его Богом. Настоящим. Живым и бессмертным.

– А бессмертным-то ты как станешь?

– Воскрешая других, я и себе обеспечу постоянное воскрешение. Быть у корыта с водой и не напиться…

– У колодца.

– Что, у колодца?

– У колодца, а не у корыта.

– Какая разница.

– Разницы-то никакой, да суть разная.

И я, уже не предлагая другу, налил себе целый стакан водки. Выпил, а выпив, спросил:

– Ты и мою сестренку сможешь воскресить?

(Она у меня погибла в автомобильной катастрофе два года назад.)

– Запросто.

– И Пушкина?

– И его.

– И даже Александра Македонского?

– Конечно. Правда, с ним придется потрудиться.

– Почему?

– Трудно будет найти хотя бы кусочек его тела. Но эта проблема тоже решаема. Если захотим, то просеем весь песок вокруг Александрии, но хотя бы одну молекулу Александра Македонского найдем.

Я задумался и выпил еще водки, а выпив, снова спросил:

– А сил у тебя на это хватит?

– Друг мой, – приобнял он меня, – если есть идея, то и силы появятся. Вспомни, как ты в школе, будучи слабее всех, сбивал с ног здоровых парней одним ударом кулака, если обижали твою сестру. У тебя была идея – защитить слабого, и ты становился сильным.

– Да, бывало, – согласился я и неожиданно поверил в его Последнее Откровение.

– Ты и правда можешь стать Богом?

– Конечно, – подтвердил мне он.

– Но ты же не похож на Бога.

– Открой рот.

Я удивился, но рот открыл.

– Есть. И у тебя есть клыки или то, что от них осталось. Потрогай.

Он взял мой палец и поводил по моим клыкам.

– Есть, ну и что?

– А то, что и человек не сразу стал человеком. Он был зверем, а теперь стал человеком. А вот теперь пришло время мне, человеку, стать Богом. Эволюция, друг мой, эволюция.

– Эволюция?

– Конечно.

– А почему только ты должен стать Богом, а не я, например?

– Просто потому, что именно я получил Последнее Откровение. «Селяви», такова жизнь. Я, понимаешь? Я и никто другой! – патетически воскликнул он, вознес к небу, а точнее, к потолку руки, чем опять напугал официантку Люсю.

Но потом он милостиво сел ко мне поближе и, опустив на мое плечо свою божественную руку, ласково добавил:

– Не переживай, я тебя к себе возьму первым заместителем, то есть апостолом, – и икнул. Потом еще и еще.

«Все, – расстроился я, – это конец». Если мой друг начинал икать в состоянии запоя, то обычно он икал сутками до посинения.

И никто не мог ему помочь, и ничто не могло остановить его икание, даже само его «Божественное Откровение».

Только я – его лечащий врач.

Слепой

Мы живем, потому что мы ощущаем.

Ощущаем мир, окружающий нас.

Ощущаем запах, цвет, звук, материальность нашего мира.

А ощущая, понимаем, что окружающий нас мир реален.

А значит реальны и мы.

И я, родившийся слепым, тоже считал себя реально живущим.

Я довольно долго был искренне убежден, что тот мир, который меня окружает, имел запахи, звуки, твердость, мягкость или мокрость, но не более. Он был таким, каким я его ощущал.

Он не был светлым или темным.

Я и так его видел.

В моей голове он был реален.

Вот мама… Она пахла молоком.

Вот коляска, на которой меня катали. Она гремела и скрипела.

Углы в квартире… Они были жесткими.

Вода – мокрая.

Утюг – горячий.

Снег – холодный.

Я долго думал, что все также, как и я ощущают окружающий мир.

Зачем его видеть, если он и так реально ощутим.

Все мне в нем было ясно и понятно.

Но где-то года в три я начал понимать, что в моем организме что-то не так.

В прекрасном мире, в котором я жил и который был для меня красив и уютен, появились новые понятия.

Появились слова, которые я не мог усвоить в принципе.

Темно, светло.

Утро, вечер, день, ночь.

Ярко, тускло.

Видеть или не видеть.

Что это?

С годами мне объяснили, что я просто слепой.

Что мои глаза ничего не видят.

Я-то раньше думал, что глаза только для того, чтобы плакать или смеяться до слез, а оказалось, что они должны были мне помочь ощутить мир более полно и объемно.

Мне объяснили, что с глазами, которые бы видели, я бы был умнее, добрее, смелее и красивее.

Проходили годы.

В мире, окружавшем меня, было полно зрячих идиотов, злых убийц и трусливых героев.

Насчет красоты. Тут мне совсем было непонятно.

Все и всё вокруг мне казались и казалось красивыми и красивым.

Много, очень много было непонятным и странным в объяснениях об этом странном чувстве – зрении.

С годами я стал думать, что меня все просто обманывают.

Нет никакого зрения.

Все люди вокруг меня такие же слепые, как и я.

Просто они все зачем-то меня обманывают.

У них, в отличие от меня, есть специальные приспособления еще более совершенные, чем у меня, для жизни в этом мире.

Поэтому, они более свободны в движениях и ориентации.

Но эти приспособления их же и губят.

Они под эти приспособления построили жилища, дороги, мосты, придумали одежду, специальную пищу, игры.

И теперь живут и мучаются.

Сам мир без этого порабощения специальными приспособлениями создан для нормальных людей, таких как я.

Для того, чтобы жить, любить, рожать и умирать хватает и того, что бог дал мне и всем нам для ощущения нашего прекрасного мира, полного музыки, запахов, близости и любви.

Зачем все вокруг обманывают меня?

Может, они не так материально ощущают этот мир, поэтому придумали какое-то зрение?

Но для чего им это надо?

Для чего?

Может, это они «слепые», а я «зрячий»?

Старт и финиш

В детстве я любил ходить в лес.

Мне нравилась природа леса со всем своим многообразием полянок, березок, лужаек, пичужек и зверьков.

В лесу всегда было много жизни, много движения.

Но больше всего я любил смотреть им муравейник и сравнивать жизнь муравы и с нашей жизнью – жизнью людей.

Они так же суетятся, бегают, строят, ссорятся, дружатся, защищаются, как и мы, В общем, все признаки человеческой жизни.

И однажды, когда я смотрел на всю эту суетливую муравьиную жизнь, мне пришли в голову интересная мысль, что они, муравьи, живут себе и даже не подозревают обо мне, стоящим над ними с ореховым прутиком в руке.

И когда на пути спешащего по своим делам муравья я ставил прутик, он покорно сворачивал со своего пути.

Меня забавляло, что муравьишка спокойно себе бежал, бежал своим путем, резво перебирал лапками, думая о чем-то приятном, муравьином, не подозревая, что я через несколько минут резко изменю этот его путь, а может, даже и жизнь.

Когда я вырос и начал сталкиваться с понятием Божественного вмешательства в жизнь людей, то принял это как должное. Потому что я был готов к этому понятию через мои детские ощущения, которые я получил, стоя в лесу над муравейником с ореховым прутиком, меняя своим вмешательством жизнь муравьиной колонии.

И в моем сознании сложилась уверенность, что Господь также стоит над нами и все знает наперед, а мы, как бы не бегали туда-сюда, как бы не суетились, он, дав старт нашей жизни, направит своим божественным «прутиком» нас туда, куда назначено нам провидением.

И мне стало понятно, что даже самый умный, хитрый и изобретательный человек, как бы он не изгибал свой путь между стартом и финишем, между рождением и смертью – вверх, вниз или в стороны, как бы он не прятался, как бы не гримировался, Божественный «прутик» проложит тот путь, который ему предопределен.
Только у одних этот путь будет короче, у других – длиннее. Но каждый из них прекрасен, потому что это твой «путь». И только твой.

Безумие № 1 (солдатики)

Когда я закрываю глаза, появляются солдатики.

Всегда неожиданно.

И все сразу.

И, появившись, начинают методично заполнять пространство вокруг меня. А мое пространство – это огромная Черная Роза.

Цветок.

Солдатики не обращают на меня никакого внимания. Как будто меня в этом моем пространстве нет совсем.

Но я-то есть.

Я открываю глаза, солдатики исчезают.

Тревога проходит, и мое обнаженное тело снова обнимают теплые-теплые, как летняя ночь, лепестки. Мне становится хорошо.

Запах розы нежен и ласков. Я перекатываюсь с лепестка на лепесток и опять засыпаю.

Но как только я закрываю глаза, опять появляются солдатики и снова начинают заполнять мое пространство, мою Черную Розу. И так всегда: я открываю глаза – они исчезают, закрываю – они появляются.

Иногда я задумываюсь, может, они, эти солдатики, – плод моего воображения?

Но очень сложно совместить в моем воображении нежную розу и равнодушных грубых солдат, топчущих ее хрупкие лепестки.

В жизни своей ничего более равнодушного, а значит и более страшного, чем толпа этих солдатиков, я не встречал.

Из какого мира они приходят ко мне и зачем? Я не знаю, но понимаю – не из того, в котором живу я.

Очевидно, эти солдатики, найдя никому неизвестную лазейку из их грубого мира, тайно посещают мой мир – мир Черной Розы.

А тайно потому, что как только я открываю глаза, они исчезают.

Все это было бы интересно, если бы они не были до страха равнодушны ко мне. И как бы я ни пытался вступить с ними в контакт, они полностью игнорируют меня и на все мои протесты не обращают никакого внимания.

Они методично, метр за метром, заполняют мое пространство, сжимая лепестки розы все плотнее и плотнее вокруг моего тела. Наконец, когда я перестаю ощущать перед собой свой мир, кроме сжатых вокруг меня бархатных лепестков, они начинают давить меня сзади, с боков, а потом и сверху и снизу, укладываясь рядками, как кирпичики, плотней и плотней, заполняя всю Розу. И тогда я начинаю возмущаться, кричать и даже толкать, швырять и пинать их. А они, не реагируя на мои крики, угрозы и толчки, преодолевая мое физическое сопротивление, все плотнее и плотнее упаковывают меня в лепестки.

И вдруг, когда я уже задыхаюсь, умираю в объятиях лепестков, заваленный солдатиками, жестокими и равнодушными, я открываю глаза, и они исчезают.

И сразу все.

Почти мгновенно.

Лепестки розы расправляются, и я вздыхаю облегченно.

Тело и душу наполняет восторг жизни в радости свободного пространства.

И тут же вползает в душу страх от возможности нового незваного посещения моего мира этими странными равнодушными солдатиками.

Зачем они приходят? Мне они не нужны. Черной Розе тоже.

Зачем?

А если они приходят для того, чтобы дать мне понять, что за моим миром меня ждет еще один мир, тот их мир?

Мир жестокости и равнодушия?
И может, после того, как я покину теплое, бархатное чрево Черной Розы, я сам перейду в их мир, в разряд таких же солдатиков, и тоже буду мять чужие цветы, полные человеческого счастья.

Безумие № 2 (прогулка)

Зачем я собрался на прогулку в этот лес, сам не знаю.

Обзвонил своих самых близких друзей.

Они пришли проводить меня, и все принесли мне деньги.

Много денег.

Я надел серый костюм, светлые-ботинки, черную шелковую рубашку и, взяв деньги у моих друзей, распихал пачки банкнот по карманам.

Лес, в который я пришел, был просторный. Деревья стояли без листьев и все одного коричневого цвета. Отсутствовали даже тонкие ветки. Во всем этом чувствовалась огромная мощь и сила.

Под ногами у меня было сухо. Птиц и зверей не было, как, впрочем, и насекомых. Я долго гулял по лесу.

Людей в нем я тоже не встречал.

Дышал свежим, чистым, прохладным воздухом.

В этом просторном лесу гулялось легко и свободно.

Наконец я нагулялся и пошел из леса.

Вышел.

Невдалеке я увидел Овраг, обросший кустарником, и там, в овраге, множество людей.

А так как, гуляя по лесу, я проголодался, и в карманах моего элегантного костюма было много денег, решил сходить в этот овраг и попытаться купить там у людей немного еды.

И точно, войдя в овраг, я обнаружил у каждого куста рыночный стол или стеллаж, с которых хмурые мужчины с усами торговали едой.

Я подошел к одному из прилавков, заставленному клетками. В клетках бегали соленые огурцы.

– Почём торгуешь? – спросил я у продавца.

Но он, как и все остальные продавцы этого рынка, смотрел на небо и сосредоточенно слушал объявление, льющееся сверху из невидимого репродуктора.

Сегодня в восемнадцать часов ноль ноль минут заканчивается обмен старых денег на новые.

Я посмотрел на свои часы. Выло без трех минут восемнадцать. Торопясь, дернул моего продавца за рукав и попросил его еще раз поймать и продать мне хотя бы одного огурца, и как бы в подтверждение своих серьезных намерений вынул деньги, данные мне друзьями на прогулку.

Продавец посмотрел на мою пачку денег, размером с приличную толстую книгу, и показал пальцем на небо.

Я посмотрел туда, куда он мне показал.

Там в небе опять повторяли то же объявление об обмене денег, только сказали, что обмен заканчивается уже в восемнадцать часов пятнадцать минут.

Я опять посмотрел на свои часы, было восемнадцать двенадцать.

А мне хотелось есть.

Я сказал усатому, что время еще не истекло.

Он опять ткнул пальцем в небо;

Поняв, что он мне огурцов не продаст, я расстроился и пошел дальше по рынку.

За мной следом пошли мой продавец и его соседи.

В конце рынка, там, где заканчивался овраг, увидел двухэтажное здание.

Когда я подходил к нему, за мной уже шла целая толпа продавцов, собравшихся, очевидно со всего рынка, – все с усами и в огромных кепках.

Я задумался: «Зачем они идут за мной?»

Прислушался и услышал шепот этой толпы:

– Отдай нам деньги, отдай нам деньги.

Удивился: зачем им деньги, которые уже отменили?

Отдавать я не стал.

На здании было написано: «Сберкасса».

«Сберкасса? – вспоминал я. – А, это учреждение, где раньше когда-то меняли деньги». Я даже припомнил, что очень давно там бывал и тоже менял какие-то старые деньги на какие-то новые.

Открыл дверь, зашел.

На первом этаже торговали женским бельем. По лестнице поднялся на второй этаж. Там было кафе, торгующее солью в трех литровых стеклянных банках.

В дальнем углу, на ярко освещенном окошечке, было написано: «КАССА».

За кассой сидела скучная девушка. Я подошел к окошечку.

Девушка показалась мне знакомой – где-то и когда-то я ее видел. За мной к окошечку продвинулась и вся толпа усатых продавцов рынка, шепот их при этом усилился: «Отдай деньги, отдай деньги…» Я заглянул в окошечко.

Девушка подняла на меня глаза и так просто, как пустому месту, сказала: «Если вы менять деньги, то опоздали».

Я расстроился.

Так хотелось есть, а на старые Деньги никто еду не продавал.

Очевидно, это мое физиологическое желание полностью отразилось на моем лице.

– А я вас знаю, – вдруг неожиданно сказало мне лицо ожившей девушки. – Вы друг того Великого. Вы с ним были у нас очень давно и меняли старые деньги на новые.

– Да, я его друг, и был с ним у вас, только очень давно.

– Давайте сюда ваши старые деньги, я вам их поменяю на новые.

Обрадовавшись, я стал вынимать пачки денег из карманов, хотя это сделать было нелегко, так как меня плотно прижали к кассе мои громко шепчущие преследователи. Но деньги я все-таки сумел достать и сумел отдать уже не скучной кассирше. Она их пересчитала и попросила у меня документ. Документа у меня не было, ведь я же шел гулять в лес. Зачем мне в лесу документ? Но у себя в кармане нашел календарик, где я был изображен с моим другом, и, вынув календарик, подал его девушке. Она еще раз мило улыбнулась и поменяла-старые деньги на новые.

Мои рыночные преследователи тут же отхлынули от моей спины и исчезли.

Я же пригласил девушку из кассы в кафе. Там мы заказали по стакану томатного сока. Я спросил у буфетчика, нет ли у него соленых огурцов. Тот посмотрел на мою соседку и принес два живых соленых огурца.

Они еще пищали. А один, тот, что был у моей дамы, даже чуть не убежал. Но моя спутница успела припечатать его вилкой к тарелке.

Мы поперчили немного соленые огурцы и съели их, запивая томатным соком.

Девушка-кассирша поблагодарила меня за угощение, я ее – за внимание и любезность, и в знак глубокой признательности подарил ей на память трехлитровую банку соли.

На этом мы расстались.

Сытый и нагулявшийся, я вернулся домой. С новыми деньгами к старым друзьям.

Безумие № 3

Я плыл в хрустальном сине-зеленом океане.

Солнечные лучи просвечивали насквозь все пространство воды. Но дна я не видел.

Вокруг меня плавало огромное количество великолепных, красивых медуз.

Размером они были с приличный стул.

Они были добрые и относились ко мне по-приятельски.

Они все улыбались мне.

Они жили своей жизнью, питались солнечными лучами, пронизывающие их среду обитания. И я для них не представлял никакой угрозы. В пищу я им был не нужен. Жить в воде я не мог, и поэтому ни я, ни они меня не боялись.

Мы прекрасно сосуществовали. И были счастливы от нашей независимости друг от друга.

Я вышел из воды и лег на песок. Моя правая рука легла на тигра, покрытого белой шерстью.

Он счастливо замурлыкал. Левая рука – на кита размером с меня. Он радостно забил хвостом по песку. Правой рукой я гладил тигра, левая спокойно лежала на влажной, прохладной спине кита.

Отдохнув, я пошел домой.

Дома многочисленная семья моего Домового радостно встретила мой приход. Вся их жизнь, всё их существование было направлено только на одно: сберечь дом и меня в этом доме.

Глава семейства домовых был старый, толстый и жирный. Больше походил на расползшуюся лягушку.

Тело его постоянно находилось в булькающем чане.

И наверху только большая голова с выпученными глазами да маленькие, тонкие ручки. У него было огромное количество жен. Всех видов и форм. Но все они быликрасивые и очаровательные. Делились они на советчиц, хозяек и матерей.

Первый его сын и наследник сильно отличался от отца. Он был абсолютно человеческих форм. Напоминал щеголя-испанца в элегантном плаще с тонкими усиками и со шпагой. Передвигался по домашнему пространству в золотой карете, по диагонали сверху вниз и наоборот. Окружал себя огромной свитой, разодетой в пух и прах.

Но видеть это мог только один я. Они, мои домовые, были микроскопически малы. Их нельзя было обнаружить ни под каким микроскопом. Я их видел и общался с ними своим третьим глазом. И чем они занимались, было понятно только мне.

В настоящий момент из-за того, что в моем доме в последнее время было полно гостей, мои домовые занимались в основном тем, что очищали пространство вокруг меня от оставленных гостями звуков, снов, диалогов, песен и шепотов.

Я их слышал и после ухода гостей. И не всегда эти звуки были добрыми. Меня эти оставленные звуки сбивали с рабочего ритма жизни.

А мне надо было работать. Много работать. А работать я мог только в том случае, если чувствовал, что пространство вокруг меня чистое, светлое и доброе. Поэтому я сейчас не работал. Ждал, когда домовые очистят мой дом.

Я зашел в свой дом. Прислушался. Чужих звуков было еще много. Я пожелал домовым успеха. И опять пошел плавать.

К медузам, тиграм и китам.

Безумие № 4 (Монахи)

Жил я на огромном булыжнике в доме рядом с железной дорогой.

Дом мой был светлым и прочным, сложенным из вековых сосен, и в нем всегда пахло свежестью.

Я жил счастливо.

Но вот пассажиры поездов, проезжавших мимо моего дома, почему-то стали выбрасывать из окон массу мусора в виде слов. И вокруг моего дома накапливалась свалка из этого мусора.

Может, это оттого, что говорить стали больше, а жить богаче или, может, просто стали ездить чаще, но мой булыжник, мой огромный булыжник, на котором я жил, стал буквально тонуть в этих гадостях.

Чего только не было в этой свалке.

Там можно было найти всё.

Все мерзкие, унизительные, нецензурные, непристойные, похабные, блудливые и оскорбительные слова:

К грохоту поездов я привык, но к гадости привыкнуть никак не мог. Со временем гадостей стали выкидывать все больше и больше. Я уже не успевал откапывать сначала мой булыжник, а затем и дом.

И, наконец, я обнаружил, что эта свалка может похоронить меня в моем собственном доме.

А поняв это, я решил написать Монахам, попросить о помощи, потому что слышал, что там, где появляются Монахи, исчезает всякая мерзость.

Написал.

И они приехали.

Приехали быстро, и их было очень много – все даже не убрались на моём огромном булыжнике и в моем доме, поэтому половина Монахов стояла внизу, прямо в свалке.

Все, как один, они были одеты в белые льняные брюки, в цветные рубашки навыпуск и коричневые сандалии на босу ногу.

Они разбились на две партии. Одна сразу легла спать в моем доме. Другая стала прогрызать в моем камне по окружности внутренний пояс-канаву.

Облепив камень, они вгрызались в огромный булыжник и ползали, ползали по кругу плотно один за другим.

Гранит крошился под их зубами, как хрупкая халва.

Затем первая партия возвращалась, а другая спускалась в канаву и продолжала свое дело.

Вернувшиеся, попев ритмичные, приятные, громкие песни, ложились спать.

Через несколько дней канава по периметру моего булыжника была прогрызена и отполирована.

Вся гадость, накопившаяся вокруг моего жилища, стала скатываться в эту поясную канаву, а Монахи уже все вместе там все это пережевывали и превращали во вполне приличные слова и фразы. Работали они быстро и слаженно.

И теперь свалка мне не стала докучать, да и с Монахами жить стало спокойно и уютно.

Их красные клетчатые рубашки, веселый нрав и громкие песни разгоняли тоску грохочущего мира вокруг меня.

Мой булыжник даже, кажется, помолодел. Да и с внутренним ободком, или по-другому можно сказать, канавкой посередине он уже был не булыжник, а как бы скульптурная работа.

Всем стало хорошо.

Я жил на огромном и чистом булыжнике.

Поезда как ездили, так и продолжали ездить, выбрасывая из своих окон горы, тонны гадостей.

Монахи пережевывали все это, перерабатывая бесполезное в полезное, и пели. Громко и мелодично.

Довольный и спокойный, я стал мыслить не только о сегодняшнем, но и о будущем.

Правда, иногда охватывало беспокойство: а что если из поездов, проезжающих мимо моего дома, больше не будут выкидывать словесный мусор. Тогда Монахи очень скоро уничтожат свалку, а прикончив, уедут, навсегда покинут меня.

Не будет мусора – не будет Монахов.

Но я за это время так привык к ним, что мне будет скучно и тоскливо без них. Я уже не буду жить так счастливо, как жил до мусора и до Монахов.

Да, я уже не буду счастлив.

Пусть даже не будет мусора, дом мой, сложенный из вековых сосен, уже не будет светлым и пахнущим свежестью, как прежде. Он навсегда впитал в себя запахи и песни Монахов. Мне их будет не хватать, если они уйдут.

Почему всегда так: в борьбе с гадостью жизнь твоя меняется так, что счастливой она может быть уже только при постоянном присутствии гадости, пусть это даже и борьба с нею.

Content

Дэс Владимир Человек укравший бога (сборник)

Владимир Дэс Человек укравший бога (сборник)

Человек укравший бога

Всё последнее

Конспект

Нюрберг

Общее сумасшествие человечества

Пендоус

Письмо другу

Планета победителей

Плантация

Последнее откровение

Слепой

Старт и финиш

Безумие № 1 (солдатики)

Безумие № 2 (прогулка)

Безумие № 3

Безумие № 4 (Монахи)