Игорь Ильич Дуэль

Тельняшка математика

Под шум дождя

Сказал бы мне кто-нибудь еще полгода назад, что засяду писать мемуары, – ей-богу, расхохотался бы. Тем паче и возраст вовсе не тот, чтобы жить прошлым: сорок восемь. Да и дел еще совсем недавно было выше головы – суток не хватало. В последнее время особенно: выполняли заказ «с самого верху». От нашей разработки ждали ответа: какую из двух социологических концепций выбрать.

Словом, то, о чем уже не одно десятилетие мечталось, свершилось наяву. И гордость придавала силу. Четыре месяца не разгибались, гнали. Компьютеры зависали, дисплеи гасли, а мы держались. И выдержали! Точно в срок дали однозначный ответ. Словом, по всем статьям победители. И премии нам, и благодарности, и развернутые комплименты на самом высоком уровне. Одна из моих сотрудниц, дама уже в годах, даже прослезилась, повторяла сквозь всхлипы: «Триумф! Невиданный триумф!» Может, и перебор в этом суждении. Но что правда, то правда: нам выпало впервые прямо и непосредственно продемонстрировать перспективность того направления прикладной математики, которым занимались, не на словах – на самом практическом деле.

Впрочем, этого «триумфа», или как там его еще назвать, мне уже видеть не довелось. Вышло как в кино. В тот самый день, когда поставили мы в нашей работе последнюю точку, я грохнулся прямо в крошечном своем кабинетике. Сперва подумал: о порог зацепился, но попробовал встать – руки не слушают. Потом и вовсе потерял сознание. Пришел в себя, когда уже несли меня на носилках в «скорую помощь». В больницу меня определили по высшему разряду – как настоящего триумфатора. Внимание, опека, новейшая аппаратура, консультации светил – все было. Может, оттого и хворей начислили мне с избытком. Но и двух главных диагнозов хватило: предынфарктное состояние и острое нервное переутомление. А ведь до того, слава богу, с медициной почти не знался: сколько раз за жизнь болел – пальцев на одной руке хватит пересчитать.

В общем, немалый срок пришлось отбыть в этой самой замечательной клинике. Как говорится, спасибо передовой медицинской науке: на ноги поставили, выписали. Однако в мир отпустили с великой осторожностью, а главное – со строжайшим запретом: месяца три, по крайней мере, не только не работать, но даже не брать в руки ни одного математического сочинения.

Вот тут и встала проблема: как жить? Сколько себя помню, на такой срок от работы отрываться не приходилось. Просил скостить наказание хоть наполовину, но доктора неумолимы. И аргументы такие, прямо слезу прошибают: мы должны вернуть вас в строй совершенно здоровым, это наша обязанность перед наукой, перед страной. От вас ждут… И тут же путевочку в санаторий, опять же высшего класса. Выдержал я там две недели, потом завыл – от их забот, от их стерильности. Ко всем этим штучкам смолоду надо привыкать. А я и в больнице впервые, и в санатории впервые.

Вопрос поставил ребром: если не отпустите, сам сбегу. Ведь здоров я уже! Ничего не болит. Хватит издеваться! А то пойдут все ваши усилия прахом: от безделья умом тронусь. Знаете же, с нашим братом-математиком такое случается. Решения добился соломонова – из санатория меня согласились отпустить при условии, если жить буду за городом и режим соблюдать неукоснительно, что медики станут два-три раза в неделю проверять.

Согласился: это пусть еще не жизнь, но все же сносное существование. Так в начале сентября поселился на крошечной своей дачке. Осень, солнечные дни перемежаются дождливыми. Славное времечко. Поселок пустынный. И я наслаждаюсь одиночеством. Ни матери, ни жене поселиться с собой не разрешил. Они только наезжают – возят еду, готовят обеды.

Так еще с неделю прожил я растительной жизнью и уже, слава богу, занимался не трудотерапией, а реальными хозяйственными делали: чинил забор, крыльцо латал, ковырялся потихоньку в земле.

А потом, когда зарядили бесконечные дожди, само собой потянуло к бумаге. Сработал рефлекс, ставший за десятилетия, должно быть, безусловным. Но до родного своего дела я и сам себе запретил дотрагиваться: чувствовал – тут врачи правы, отход требуется капитальный.

Вот тогда и стали всплывать воспоминания. В один из тихих вечеров под бесконечный перестук дождя особенно ясно проступил в памяти тот кусок жизни, когда чуть было не расстался навсегда с любимой математикой. И прокрутив в мозгу всю цепочку испытаний, выпавших двадцать три года назад на мою долю, я вдруг подумал, что «история моих бедствий», пожалуй, не одному мне интересна. Есть здесь и кое-что такое, что небесполезно знать, так сказать, вступающему в науку юноше.

Ибо тогдашние мои поступки тем объясняются, что ко всему случившемуся я совершенно не был подготовлен. Будущее рисовалось в однообразных светлых тонах – этакое гладкое скольжение вверх, лишенное помех и любого сопротивления.

И только потом, когда врезала мне жизнь, так сказать, под дых, начались поздние открытия. Почему-то особенно запомнилось, как открыл я для себя давнюю и вроде бы совсем нехитрую истину: друзья познаются в беде. Конечно, я с самого розового детства это выражение знал. Но воспринимал лишь как бы уголком сознания. Казалось, от таких сентенций несет нафталином. Я совершенно не представлял, что могут мне выпасть какие-то беды. Откуда им взяться? У меня замечательная профессия. Еще в университете я показал, что выбрал ее не зря, имею к этому делу способности. Значит, счастливое будущее мне обеспечено. А беды как бы сами собой связывались с людьми бездарными, ленивыми, ну, конечно, еще с жуликами…

В общем, в один из дней, когда решимость взяться за сей труд созрела, я поехал в Москву и, много часов прорывшись в своем архиве, извлек оттуда беглые заметки и письма тех лет, а также путевой дневник своего плавания по рекам. А вернувшись на дачу, принялся сводить воедино старые записи, стараясь, однако, следовать им, лишь прояснять иные места, но не переписывать заново, не вносить мысли и соображения, нажитые в более поздние годы.

Хотелось, чтобы автором сего странного труда был не я нынешний, но, выражаясь словами Роберта Пена Уоррена, «тот парень, который почти четверть века назад назывался моим именем».

Непривычную работу я поначалу воспринимал лишь как способ скрасить вынужденное безделье. Но потом под неумолчный шум осенних дождей втянулся в нее, вошел, как говорится, во вкус…

Новое поприще

Ну и состояньице было у меня в те дни! Врагу не пожелаешь. Два последних разговора в институте выжали все соки. Какая там духовная жизнь, новые идеи, взлеты разума в горние высоты абстракций! Про это и не вспоминалось.

Решение пойти матросом на перегон судов было последней сознательной акцией. Дальше начинается эпоха полутьмы, из которой выступают лишь случайные картинки, почему-то отпечатавшиеся в сознании. Да еще какие-то мелкие, несерьезные мысли и мелкие чувства – вспыхивавшие лишь как простая ответная реакция на примитивные раздражители.

Запомнилась мне, например, секретарша перегонной конторы. Молоденькая, прехорошенькая, с кукольным личиком, но очень озабоченная на вид. Скорее всего, как раз тем и была озабочена, как толковее распорядиться своей красотой и юным обаянием: товар-то скоропортящийся. Во всяком случае, конторские дела, видимо, мало трогали серое вещество, запрятанное в глубинах ее кукольной головки. Когда она выписывала мне направление на медосмотр, то простую мою фамилию – Булавин – умудрилась переврать дважды: написала сперва Балавин, потом – Булаев. А когда, наконец, на третьем бланке вывела, хоть коряво, но правильно, сунула мне направление сердито, сопроводив его строгим напутствием:

– Пока всех врачей не пройдете – не зачислим. Даже не просите.

Меня не хватило и на самую простенькую остроту. Ответил с совершенно искренним удивлением:

– Я ни о чем не прошу.

Но секретарше что-то не понравилось в моей фразе: то ли углядела в ней потугу на игривый тон, то ли было ей не по нутру разрушение традиционной схемы – другие, видимо, просили. Во всяком случае, ее глаза облили меня ушатом презрения. Должно быть, во взгляде ее было закодировано примерно такое суждение: ходят тут всякие.

Мне показалось, сейчас ее пухленький ротик приоткроется и произнесет нечто похожее вслух. От одной мысли, что придется ей отвечать, подбирать слова, я внутренне содрогнулся и торопливо сказал:

– Всего доброго!

Пожалуй, она оценила мой испуг на свой лад: сумела, мол, осадить очередного болвана, и хотя личико ее приняло самодовольное выражение, секретарша не удостоила меня даже кивком.

Меня же это почему-то вдруг обидело. И я уже собирался было сказать ей несколько слов о правилах хорошего тона, но как только сообразил, сколько усилий это потребует, тут же пригасил обиду и ушел.

Однако, видимо, мозг еще был способен на какие-то ассоциации. Ибо, выйдя из конторы, я вспомнил строки из «Василия Теркина»: «Потерял боец кисет, заискался – нет и нет». Дальше точный текст я не знал, но суть в том, что эта потеря совершенно выводит солдата из равновесия, заставляя выстраивать в цепочку все свалившиеся на него беды: «Потерял семью. Ну, ладно. Нет, так нá тебе – кисет».

Я подумал, что для меня эта самая секретарша стала своего рода «кисетом» – той малой потерей, которая после истинных, больших оказывается последней каплей, переполняющей чашу. Оттого именно мелочь и воспринимается особенно остро.

Вторым «кисетом» стал для меня медосмотр.

Честно признаюсь, что терпеть не могу эту процедуру. Для человека моего склада есть в ней что-то обидное. Не ты сам, а строгие врачи определяют твою судьбу, выносят вердикт. Поэтому, когда ты, то раздеваясь, то одеваясь, шатаешься из кабинета в кабинет, приходит чувство зависимости, которое мне вообще кажется противоестественным человеческой сути. Ведь медики смотрят на тебя лишь как на «живой организм». Естественно, им только и важно, в порядке ли органы дыхания, кровообращения, хорошо ли переваривается пища. Но приняв их нормальный профессиональный взгляд, ты вдруг убеждаешься, что при некоторых допущениях, оказывается, перестает иметь значение работа твоего разума – то, ради чего живешь. И как-то неуютно становится в мире от такого пусть даже мысленного эксперимента.

Словом, утром того дня, когда должен был предстать перед строгими взорами врачей, я невольно старался тянуть время, чтобы хоть немного отдалить час медосмотра.

Мать, заметив, как старательно я делаю зарядку, как долго моюсь под душем, как медленно ем, догадалась о моем настроении и осторожно спросила:

– Может, ну ее к дьяволу, твою идею хождения в народ? Ведь потом залезешь, из упрямства шага назад не сделаешь, даже если будет скверно.

– Нет уж! Хватит с меня этих гамлетовских сомнений. Досомневался!

Произнес я это решительно, и сам завелся от собственной – в общем-то, случайной – интонации: быстро допил чай, накинул плащ и двинулся к метро.

В поликлинике водников, заняв очередь в регистратуру, я вдруг заметил, что парень, стоящий передо мной, крутит в руках такое же направление, как у меня: бланк перегонной конторы, на котором знакомым почерком секретарши вписаны его фамилия и инициал – Гарин Г.

Как же меня обрадовала эта встреча! Возникла очередная мелкая мысль: вместе проходить медосмотр не так противно, плечо товарища по судьбе, над которым производят точно такие же опыты, как над тобой, – надежная опора.

Парень оказался вертлявым. Стоять на месте ему, видно, было тяжело, и он крутился во все стороны, а так как я нарочно держал свою бумажку напоказ, то и он очень скоро заметил сходство наших направлений.

– Ага, нашенский! – сказал он.

Я дурашливо заморгал глазами и закивал. То, что он обратился первым, тоже было приятно, ибо избавляло от трудной работы – изобретения фразы, необходимой при знакомстве.

– Покажи-ка визитную карточку.

Я протянул ему направление.

– Так, так. Булавин Ю. Это что же, Юрка?

– Юрий! – подтвердил я с готовностью.

– А я, стало быть, Гарин Герасим. Такое предки изобрели имя. А попросту – Герка. Будем знакомы.

– Будем! – словно эхо повторил я, и мы пожали друг другу руки.

Гарин был на полголовы ниже меня, а ладошка у него оказалась и по его росту меньше положенной. Совсем маленькая, она утонула в моей. Но была жесткой и крепкой в пожатии.

– Ты давно в перегонщиках? – спросил Гарин.

– Первый раз иду.

– Штурман?

– Да нет, матрос.

– Что-то не похоже! – сказал Гарин, оценивающе оглядев меня.

– Сейчас время такое – по внешности профессию не узнать.

– Ну да! У меня глаз наметанный.

Он хотел еще что-то сказать, но тут подошла его очередь, и регистраторша недовольно застучала ладонью по барьеру, показывая этим жестом, чтоб ей дали направление.

Так мы и дальше разговаривали с Геркой – урывками, пока дожидались в очередях. Потом нас звали, и мы, прервав разговор, заходили в кабинеты. Раздевались, одевались, снова выходили в коридор и продолжали говорить.

На ходу, в челночном сновании, почерпнули мы первые сведения друг о друге, а пребывая в кабинетах полуголыми, смогли еще и друг друга рассмотреть, сравнить себя со своим товарищем. Мне пришло в голову, что сравнение это в мою пользу. Герка был тонок, узкоплеч и жилист, по-змеиному гибок, мускулатура его нигде не бугрилась округлостями – сплошь вытянутая, по-легкоатлетически тонкая. Я же широк в кости, плечист, есть во мне этакая разлапистость. К недостаткам это не отношу – мне кажется, мужик и должен быть таким. Изящество я с удовольствием целиком передал бы противоположному полу. Герка, видимо, был того же мнения, во всяком случае, разглядев меня при первом раздевании, он сказал одобрительно:

– Ну и лось!

Когда вышли из поликлиники, Герка сказал, что необходимо выпить за знакомство. Я не был в этом уверен. Да к тому же и деньги в то время я тратил весьма экономно. Чтоб не было соблазна, способ придумал весьма простой – уходя из дома, брал ровно рубль. Объяснять все эти подробности не хотелось. Потому я, приняв бесшабашный вид, изложил дело в «моряцком стиле»:

– На мели, старик!

– Ну и салага! – взвизгнул Герка, его лицо выразило смесь восторга, удивления и негодования. – Морских законов не знаешь!

– Законов? Каких законов?

– Самого главного: кто пригласил, тот и платит. Пойдем-пойдем! Я еще по дороге сюда подходящую стекляшку присмотрел.

Мне никогда не приходилось выпивать за знакомство, тем более на чужие деньги.

– Нет, – сказал я, – в другой раз.

Но Герка наседал. Схватил за локоть, тянул:

– Да брось ты! Пошли! Обидишь!

Чувствовалось, что ему нравится быть щедрым, веселым, лихим. Да и выпить хотелось. Словом, зазывал он искренне, от душевной полноты.

В моем же тогдашнем состоянии меня и на бóльшие подвиги легко было подбить. Этот же я после недолгих размышлений счел вполне безобидным, заметив про себя – еще одна мелкая мысль, – что за долгое плавание не раз представится возможность вернуть долг. И потому, уже влекомый Геркой к заветной стекляшке, пробормотал:

– Ладно. Только понемногу.

– Конечно! – радостно подхватил Герка. – По малой хватанем, конфетку куснем – всего и делов.

По дороге Гарин весело и со знанием дела размышлял о качестве питейных заведений ближней округи. От меня требовалось только хмыкать и поддакивать, и это было мне очень на руку, отчего и Герка нравился все больше.

В стекляшке он стал еще деятельней и энергичней: усадил меня за свободный столик, скинул плащ и тут же помчался к стойке. Ему удивительно легко удалось протиснуться без очереди, буквально через минуту Герка уже вернулся, таща два стакана, налитых до половины коньяком, и горсть конфет.

– Так будем знакомы, моряга! За удачу! За денежный рейс! – провозгласил он. – И до дна!

Мы чокнулись. Герка рванул одним махом. Такими дозами я никогда еще не пил, потому вливал в себя коньяк медленно, осторожно, малыми глотками.

– Ну и пьешь ты, – хохотнул Герка. – Как курица из лужи, а еще лось!

– Не лезет что-то в глотку! – с трудом выдавил я, чувствуя, что коньяк бродит вверх-вниз по пищеводу, еще не решив, опуститься в желудок или попытаться выскочить наружу.

– Это бывает! – тут же откликнулся Герка и сразу стал рассказывать о подобном случае из собственной жизни.

Пока он говорил, мне удалось сделать глубокий вздох, и коньяк водворился на положенное место. Я еще раз порадовался, что приятеля мне бог послал не из молчаливых.

Потом, не докончив очередной истории, Герка остановился, посмотрел на меня изучающе и спросил:

– Слушай, а ты зачем в моря-то идешь? Романтика или превратности судьбы?

– Превратности! – сказал я, отметив про себя, что формулировочку эту надо запомнить – еще не раз пригодится.

– А кем раньше работал?

Рассказывать свою историю мне вовсе не хотелось.

– Да как тебе сказать… – ответил я, действительно не зная, как и что ему сказать.

Герка немедленно пришел на помощь:

– Бичевал?

– Как?

– Ну бичом был, что ли, тунеядцем?

– Нет, нет, – я очень торопился рассеять его подозрения, – я работал, все время работал, все три года, как кончил университет.

Я это выпалил залпом, совсем не сообразив, что сделал весьма неожиданное для Герки признание.

– Университет? – переспросил он с сомнением. – А какой факультет?

Ну, теперь уж нужно было признаваться дальше.

– Мехмат.

Герка пришел в неожиданный восторг.

– Ну даешь, расхлебай! Вот это да, мехмат!

В первый момент я воспринял его внезапный порыв как дань уважения моей alma mater, но все разъяснилось быстро.

– Вот подфартило мне! – закричал Герка. – Добавим! – и он так стремительно рванул с места, что я едва успел его схватить за локоть.

– Да ладно! – вырывался Герка. – За фарт грех не выпить.

– Да почему фарт?

– Как же! У меня по математике три контрольные. Я же заочник! – с этими словами, выскользнув из моих рук, он в мгновение ока оказался у стойки. И еще две порции коньяка появились на нашем столе.

– Ерунда! – взвизгнул Герка, останавливая мои возражения.

– Поехали!

– Только по половинке, – жалобно пробормотал я.

Герка кивнул.

– А что ж ты свою математику бросил? – спросил он, разворачивая конфету.

Ну, уж об этом мне вовсе не хотелось откровенничать. Я сказал сухо:

– Так уже вышло – бросил. Решил пока дать отдых мозгам.

Герка это понял как намек.

– Нет, я тебя не перегружу, – затараторил он. – Три контрольные и всё – это же для тебя семечки. Да и тренировочка мозгам нужна, нельзя же, чтобы они совсем от математики отвыкли.

– Будут тебе контрольные! – успокоил я Герку и, чтобы разговор не вернулся больше к моим «превратностям», спросил его. – Ну а ты зачем идешь – за романтикой или как?

– Как! – сказал Герка. – Колеса хочу купить. На берегу много не накалымишь. Я как осел на суше, так только и живу от зарплаты до зарплаты. А колеса нужны.

– А раньше плавал?

– Ходил! Я же мореходку кончил. Механик я, вот кто! Никогда б море не бросил – жена заставила. «Давай на берег, – говорит, – а то не будет у тебя семьи». А меня такое не устраивает. У меня жена – краля. Ради нее что хочешь сделаешь. Вот и осох на берегу. Из Питера к ней перебрался, в Москву. Два года уже столичный житель. Батя ее нам квартиру добыл, в инженеры устроил, определил в заочный вуз – живи, говорит, учись, продвигайся. Вот два года и жил тихо. А потом поднял бунт: хочу колеса, и все. У меня кое-какие сбережения с морских времен есть. На два колеса хватает, на четыре – нет. Жена говорит: «Я тоже машину хочу, но у папы просить больше неудобно». Я даже обиделся: «Еще чего – просить! Нищий я, что ли? Отпусти на полгода по водичке походить – будут тебе колеса». Она – мне: «А как же работа?» Вот об этом, говорю, батю попроси, чтоб оформили как-то там хитро – отпуск без сохранения содержания. Место у меня действительно хорошее, терять жалко: инженер по научно-технической информации. Ну там брошюрки разные привезти, буклеты, плакаты. Следишь, чтоб читали, расписались. Вот и все. Пока учусь – лучше не надо. «Попроси, – говорю жене, – батя такую малость для тебя сделает». А батя у нее большой босс, ему это дело утрясти – семечки. Ну вот, так все и вышло. Теперь перегоняем речные лайбы в реку Обь, деньги считаем – колеса покупаем. Вернемся – катать тебя буду.

Остаток коньяка мы выпили в полном соответствии с морским этикетом – «за тех, кто в море». Герка рвался продолжить, ибо, как он уверял, разговор (состоявший почти из сплошного его монолога) очень ему понравился. Но у меня уже шумело в голове, и, сославшись на неотложные дела, я отказался.

Мы пошли в перегонную контору. Стараясь не дышать на работника отдела кадров, отдали свои бумажки – в каждой из них стояло традиционное заключение: «практически здоров» – и попросили, чтобы нас назначили на одно судно.

– На «омик» пойдете? – спросил кадровик.

Герка сказал:

– Пойдем.

Я кивнул, хотя представления не имел, что такое «омик».

Так определилось новое место моей работы – второе в жизни.

Коварная тема

А первым была лаборатория прикладной математики в огромном академическом институте со сложным названием. Известная лаборатория, которой руководил Марк Ефимович Ренч. Сам Ренч, его величество Ренч, человек, про которого дотошные коллеги спорили: гений он или большой талант. Других определений применительно к Ренчу существовать не могло. Тут даже самые яростные его недоброжелатели, даже откровенные враги – а Ренч за жизнь нажил их куда больше, чем поклонников и друзей, – даже и эти смолкали или цедили сквозь зубы: «Талант Ренча никто не ставит под сомнение, но…»

Можно составить огромный список этих самых «но». И все же на первых местах в нем неизменно бы стояли – до крайности тяжелый характер, неуживчивость, мнительность, упрямство, прямо-таки детская обидчивость, которая смолоду сочеталась со старческой склонностью к предрассудкам.

Впрочем, с этими характеристиками я сильно забежал вперед. Ибо тогда, когда я закончил университет и с направлением, с новеньким красным дипломом явился в отдел кадров Института, мне ничего о человеческих свойствах будущего шефа известно не было. Зато математические работы Ренча я знал хорошо и был о них самого высокого мнения. Потому, когда спросили, в какой из лабораторий мне хотелось бы работать, я, не задумываясь, ответил: у Ренча.

Пожилая кадровичка с чистым, почти без морщин лицом, в модных очках с огромными стеклами сочувственно закивала:

– Понимаю вас. Понимаю. Ренч – конечно, величина. И вакансия у него есть. Так что в принципе желание ваше осуществимо. Только, знаете ли, он каждому кандидату устраивает что-то вроде экзамена. Тут до вас уже побывало пятеро. Все со стажем практической работы…

– Не взял?

– Не взял, – кадровичка сочувственно вздохнула, – и громко возмущался, что время затратил на таких… – Она замялась. – Так их назвал, что и повторять не хочется.

У меня еще не прошло последипломное восторженное состояние, когда гора свалилась с плеч и чувство легкости, чувство уверенности в себе захватило все существо.

– Как же он их назвал? Пожалуйста, скажите. Должен я знать, на что иду.

– Ну, если вы настаиваете…

– Настаиваю!

– Он кричал, что ему нечего присылать балбесов, олухов царя небесного, которые только и годятся на скотном дворе состоять в счетоводах…

Я расхохотался.

– Опасно, конечно. Но все же рискну. По крайней мере, не останется иллюзий – буду знать свое истинное место.

Лаборатория Ренча находилась не в основном здании института, а у черта на куличках, на самой окраине Москвы, в маленьком флигельке бывшей помещичьей усадьбы. Кадровичка сказала, что часа за полтора я туда доберусь, и как раз к этому времени чаще всего появляется Ренч. Так что есть надежда его застать. Я спросил, нельзя ли позвонить туда и узнать точно – будет Ренч или нет, чтобы не терять полдня зря. Кадровичка грустно покачала головой:

– Точно о Марке Ефимовиче никто ничего наперед не знает. Он – человек непрограммируемый.

Мне повезло. Когда я отыскал флигелек, Ренч оказался там.

Он сидел один в крошечном своем кабинетике и пребывал в задумчивости над белым листом бумаги, одиноко лежавшим на старом письменном столе с зеленым сукном, дырявым, обильно заляпанным чернилами всех цветов и оттенков.

Этот стол и обшарпанные обои, выцветшие, в подтеках, составляли разительный контраст с одеждой хозяина и некоторыми вещами, явно принадлежавшими Ренчу. По летнему времени Ренч был одет в легкий светло-коричневый с мягким золотистым оттенком костюм, который сидел на нем так, словно был не сшит, а отлит по фигуре владельца. Тонкая рубашка с только вошедшим тогда в моду квадратным воротником была тоже золотистой, с едва заметным бежевым крапом. А галстук, узел которого представлял собой идеальный равнобедренный треугольник, в резкую желтую и коричневую полосу, словно последний хорошо продуманный мазок, завершал картину, связывая костюм и рубашку в единую цветовую композицию.

Я представился, подал свои бумаги. Ренч недовольно пошевелил губами. Рот у него был несообразно велик, и губы целиком не поднимались и не опускались, движение передавалось медленно от одного края рта к другому, будто розовый червяк переползал под носом. Он явно был раздосадован, что я вклинился в таинственный ход его мыслей, и не предпринял ни малейшего усилия, чтобы скрыть досаду.

– Вас кадровики направили или сами напросились?

– Сам напросился, чтоб направили.

Шутливый мой тон он отверг недовольным взглядом маленьких круглых глаз, глубоко посаженных и со всех сторон обложенных мешочками и складками кожи. Взгляд этот говорил, что Ренч решает про себя – сразу выгнать очередного болвана или соблюсти положенные формальности. Я выдержал этот посланный снизу вверх взгляд, не отводя глаз. Ренчу, видимо, это еще больше не понравилось, он продолжал сверлить меня круглыми глазками, надеясь, должно быть, что я все-таки стушуюсь. Мне надоел этот глазной поединок, да и стоять надоело, и хотя он все еще не предложил мне сесть, я взял стоящий у стены стул, с грохотом пододвинул вплотную к столу и нарочито небрежно плюхнулся на него.

Лицо Ренча изобразило крайнюю степень презрения. Он подпер рукой непропорционально большую голову, поскреб загорелую лысину короткими волосатыми пальцами и тихим голосом спросил:

– Вы, видимо, надеетесь, что разговор у нас будет долгим?

– Не знаю, – ответил я как можно спокойнее и даже руками развел. – Я лично изложил все, что хотел, дальнейшее зависит от вас.

– А вы понимаете, что в моей лаборатории совсем не так просто работать? – резанул он ледяным тоном.

– Конечно! – сказал я. – Здесь работа куда более сложная, чем у счетовода на скотном дворе.

Ренч самодовольно хмыкнул, впервые за время нашего разговора подобие улыбки проползло по длинному его рту. Он поднял со стола листок белой прекрасной бумаги, повертел его в коротких пальцах, будто сомневаясь, стою ли я этого листка, но потом все же передал его мне.

– У вас ручка есть?

– Есть.

– Запишите условия задачи.

Я записал. Задачка оказалась элементарной.

– Можно сразу? – спросил я.

– Нет, нет, подумайте, не спешите.

Теперь была моя очередь хмыкать.

– Над такими задачками я думал, может быть, на третьем курсе. Да и то, пожалуй, только в первом семестре.

– Ну-ка! Ну-ка!

Он встал со своего места, обошел стол и навис надо мной, щекоча дыханием щеку.

Задачку я расколол в мгновение ока. С записью всех выкладок на нее ушло минут пять.

– Лихо! – сказал Ренч и, оторвавшись от стола, заходил по кабинетику, похрустывая пальцами. – А вот такую?

Он взглянул на меня, и в кругляшках его глаз мелькнуло что-то вроде сочувствия. Мне даже подумалось, что Ренч сам теперь хочет, чтобы и со следующей задачей я справился. Новую, однако, он выдал намного сложнее предыдущей, но тоже вполне в пределах вузовской программы.

– Так-так! – произнес он, когда и с этой было покончено. – Ну а что-нибудь поэлегантнее можно? Скажем, вне рамок обязательных знаний?

– Можно! – кивнул я. – Только учтите: первые два шага были сделаны точно по вектору моих научных интересов. На этой тропе меня очень трудно завалить.

Его горло издало какой-то раздраженный звук:

– А кто вам сказал, что я пытаюсь вас завалить?

– Фольклор, – ответил я с вызовом.

– Кто? – переспросил он.

– Устное народное творчество. А попросту говоря, молва.

– Ах, вот оно что! Так учтите на будущее, что творцы этой молвы – бездари и невежды. Они не только в математике – пустое место, но и вообще ничего интересного придумать не могут. Вот и сочинили про меня очередную банальность. Им, видите ли, проще жить, если изобразить из Ренча некоего учителя Унрата, этого монстра, самоутверждающегося на чужих несчастьях. Вы читали «Учитель Унрат» Генриха Манна?

– Читал. Забавная книга, особенно начало. В школе она меня приводила в восторг.

Он остановился и посмотрел на меня удивленно, склонив голову на бок, потом сказал как бы про себя:

– Хм. И Манна он читал. Видали эрудита! – И продолжил раздраженно: – Так вот. Я вовсе не учитель Унрат. Мне нужны сотрудники, способные работать на одном со мной уровне, соратники. А «заваливать», «топить» и «резать» – это слова из чужого лексикона. Не мои! В моем мире нет ни таких поступков, ни слов! Хотелось бы, чтоб тут все было ясно.

Бесенок, который вселился в меня еще в тот момент, когда я переступил порог его кабинета, самодовольно погладил себя по пузу.

Ренч оправдывался, от наступления перешел к обороне. Ему теперь уже важно, что я о нем думаю. Более явное свидетельство моей победы трудно было представить. Однако бесенок во мне крутился и куражился, и, подчиняясь ему, я сказал холодно, будто я и не принимаю его тона, а может, и не верю ему:

– Так я жду третью задачу.

Уродливое лицо Ренча вдруг стало по-детски беспомощным, что-то вроде обиды мелькнуло в его круглых глазках. Задачу он продиктовал тусклым, лишенным эмоций голосом, который звучал особенно странно после недавнего взрыва, когда все его короткое существо дергалось и клокотало от праведного гнева.

Третья задача оказалась интересной. Ее нельзя было расколоть ни одним из традиционных подходов, она требовала изящного сплетения трех или четырех методов, причем можно было вводить их в разной последовательности, отчего рождалось несколько вариантов решения: лобовая атака, фланговый маневр, нападение с тыла.

Я решил прокрутить все три варианта, чтобы уже потом выбрать, какой из них наиболее простой и рациональный. Мысль моя глубже и глубже погружалась в знакомый мир символов, и словесный поединок с Ренчем, который, пока я решал две первые задачи, все время продолжал оставаться фоном моих мыслей, постепенно исчез, растаял. Я уже не помнил о том, зачем и почему решаю задачу, и даже о самом Ренче вспоминал лишь изредка, когда он, прохаживаясь за моей спиной, скрипел старыми дощечками паркета или издавал громкое сопение.

Минут через сорок я поставил точку и неторопливо изложил Ренчу результаты своих размышлений. На этот раз он выслушал меня рассеянно, без прежнего интереса и азарта. Раза три повторил: «Изящно!», а под конец сказал:

– Я не сомневался, что вы с этой задачей справитесь. Дал, а потом пожалел, что отнимаю у вас время.

– Так, может, какую-нибудь другую? – Я придвинул к себе листок, почти сплошь исписанный с обеих сторон.

– Нет, нет, – сказал Ренч. – С этим все ясно. Давайте просто поговорим.

Он подробно расспросил меня о теме диплома, о том, чем бы я хотел в будущем заниматься. Внимательно выслушал пространные мои объяснения и под конец сказал как будто даже ласково:

– Ну что ж, все ваши замыслы совпадают с направлением работы моей лаборатории. – Его большой рот вдруг весь сразу выстроился в улыбку, которая сделала Ренча похожим на куклу из театра Образцова. – У меня складывается впечатление, что мы, как говорится, споемся. В общем, я вас беру.

И он начертал на моих бумагах длинную и замысловатую резолюцию, разобрать которую я не смог, ибо почерк у Ренча был таков, что каждую буковку приходилось разгадывать, как ребус.

Я вернулся к доброжелательной кадровичке, и она, просияв, поздравила меня с успехом и подсказала, что и как надо писать в бумагах, которые необходимо заполнить.

Когда через месяц, отгуляв положенный мне после диплома отпуск, я пришел в институт, меня встретили там как некое чудо. Стоило мне назвать кому-нибудь свою фамилию, и я тут же слышал:

– Ах, тот самый Булавин!

– Какой «тот самый»? – спросил я в первый раз.

– Как же! Тот самый, который привел в восторг Ренча. Он ведь о вас всем уши прожужжал.

– Марк Ефимович, видимо, человек излишне эмоциональный.

– В общем-то да. Но обычно у него преобладают отрицательные эмоции…

Впрочем, сам Ренч встретил меня довольно тускло, даже упрекнул:

– Что-то вы долго отдыхали.

– Ни дня сверх того, что положено.

– Ну ладно. Придется пока заняться вот этим. – Он сунул мне какую-то папочку. – Сами разберетесь. Тут дело даже слишком простое. «Мелочевка», как говорят ваши старшие товарищи. – И он вдруг закричал визгливо: – «Мелочевка»! Противное словечко, но точно сказано. У нас, видите ли, есть план, как в любой утильной конторе! И мысли наши должны бежать строго по плановому руслу. В общем, пока придется заняться этим. Так сказать, тема, спущенная сверху. Если что будет непонятно, приходите. Кстати, вот мой домашний телефон. Звонить можно в любое время – с восьми утра и до двенадцати ночи. Когда я не сплю, я всегда работаю. У меня, видите ли, такое устройство, что я не служу в математической конторе, а живу в математике. Вам понятна разница?

Я кивнул и ушел, несколько опешивший от его крика и от брюзгливого тона.

Лишь позднее, когда я больше узнал шефа и начал понимать его, мне стало ясно, почему он так говорил со мной в первый мой рабочий день.

Темы, «спущенные сверху», его постоянно бесили. Он называл их: «Дороги, которые за нас выбирают». Он же был глубоко убежден, что ученый, особенно математик, как и поэт, должен вкладывать свои мозги только в ту сферу, «куда влечет его свободный ум», а всякое подхлестывание его к «нужным неизвестно кому и зачем темочкам» считал «насилием над разумом».

Надо сказать, что чаще всего гневался Ренч не по делу, В основном лаборатории никто не мешал строить работу так, как хотел он, завлаб. Но иногда у начальства возникала необходимость подключить нас к чужим исследованиям. И нетрудно было понять, как и почему это происходило.

Наш институт занимается широким кругом проблем, связанных с внедрением математики в различные гуманитарные науки. Однако большинство секторов волей-неволей жалось к экономике, стыковка которой с математикой произошла давно, давно уже дала ощутимые и серьезные результаты. Там трудами нескольких поколений ученых были проложены надежные и хорошо освоенные дороги мысли, и двигаться по ним хорошо, удобно, ибо добавлять кое-какие детали к уже созданному предшественниками, удлинять проложенную кем-то дорогу куда проще, чем прокладывать свою в совершенно еще неведомом направлении.

Мы же занимались как раз этим. Точнее – пытались нащупывать методы оптимизации социологических исследований, а если шире – вообще социологии. Впрочем, Ренча и такая формулировка не устраивала. Он смотрел на нашу работу гораздо шире и замахивался на большее. По его мнению, математика должна со временем «оптимизировать» всю жизнь общества и даже вообще всю жизнь человека. А в доверительных беседах с нами, сотрудниками, и в узком кругу ближайших друзей Ренч иногда позволял себе и вовсе романтические высказывания. Он говорил, что, в конечном счете, задача нашего направления, все более отчетливо вырисовывающегося в мировой науке, – создание «формулы человеческого счастья».

При этом Ренч любил ссылаться на Льва Толстого. Портрет классика висел в лаборатории, и цитата под ним была одной из любимых мыслей завлаба: «Самая трудная наука – жить в мире с самим собой и с окружающими».

И Ренч считал, что мы своими исследованиями приближаемся к тому, чтобы решить проблемы «самой трудной науки». Ради этого Ренч, начинавший когда-то как блестящий алгебраист, бросил чистую науку и стал заниматься прикладной математикой. Впрочем, сам он этого термина – «прикладная математика» – терпеть не мог. Он говорил, что задача математики вовсе не в том, чтобы «прикладываться», чтобы быть служанкой общественных наук: «Это недостойное положение для великой нашей науки, науки наук», – а в том, чтобы создавать особый стиль мышления, который он именовал гуманитарно-математическим.

Говоря о роли математики в этом альянсе, Ренч приводил в пример физику. Ведь там, при великолепно разработанном математическом аппарате, давно уже не выглядит чем-то невероятным, что многие важнейшие законы, лежащие в основе всего материального мира, открываются буквально «на кончике пера». То есть чисто математическим путем – прямо вытекают из решения неких уравнений. Лишь позднее, иногда годы спустя, им удается найти аналог в реальном мире. И тогда плюсы, минусы, разные математические значки вдруг наполняются великим смыслом. Словом, математический аппарат там уже сегодня подсказывает, что и где искать.

По мысли Ренча, такую же роль математика должна играть в самых различных сферах человеческих отношений.

Она тоже, считал Ренч, должна со временем опережать гуманитарную мысль, подсказывать ей, куда и как двигаться. Наши плюсы, минусы, интегралы должны стать для гуманитариев символами решенных проблем бытия. И только на этом пути видел Ренч возможность продвинуться вперед, найти однозначные ответы на те бесчисленные вопросы, которые ставит «наука жить в мире с самим собой и с окружающими».

А дальнейшим результатом всех этих мозговых штурмов и должна стать та сияющая и вбирающая в себя всю мудрость мира «Формула человеческого счастья», о которой пока Ренч решался говорить лишь с теми, кого считал своими единомышленниками.

Впрочем, институтское начальство тоже имело представление о мечтах и грезах нашего завлаба. Тем более, что часть из них, относящуюся к ближним перспективам – создание гуманитарно-математического стиля мышления, открытие с помощью математики некоторых закономерностей жизни общества, – Ренч не раз высказывал в своих докладах, статьях и даже газетных интервью, которые время от времени – в редкие часы хорошего настроения – соглашался давать.

В общем-то, начальство относилось к его суждениям сочувственно: каждому руководителю института приятно иметь у себя под началом ученого широко мыслящего, не боящегося далеко заглядывать вперед, да к тому же еще математика с мировым именем, о работах которого зарубежные гости начинают расспрашивать, едва сойдут с трапа самолета.

Однако как ни прекрасны мечты, как ни заманчивы перспективы, институт жил все же в основном задачами сегодняшнего дня. И для начальства мы были в первую очередь, пожалуй, единственной лабораторией, которой удалось навести несколько мостов между математикой и социологией. Поэтому нас «пристегивали» к некоторым темам, имевшим социологический аспект. Надо сказать, что делалось это не всегда умело. Детально разобраться в том, чем именно занимается сегодня Ренч, было нелегко. Случай довольно типичный в современной науке. Ведь сейчас почти в каждой отрасли знания есть такие «заповедные квадраты», про которые лишь десять-пятнадцать человек во всем мире могут с полным основанием сказать, что исчерпывающе осведомлены о том, кто и как на них работает, знакомы с каждой серьезной идеей, понимают ее во всей глубине. Наши исследования представляли именно такой квадрат. И начальство, зная лишь в общих чертах, чем мы занимаемся, подкидывало нам зачастую темочки, которые были по отношению к нашей сфере, как говорится, сбоку припека.

Зато и формулировались они «в общих чертах», и требовали весьма такого же приблизительного решения. Вот эти-то темочки и получили у нас имя «мелочевки».

И если Ренч в первый мой рабочий день, давая мне задание, был ворчлив и недоволен, то происходило это именно от доброго ко мне отношения. Уверовав в мои способности, он хотел сразу же подключить меня к серьезной работе, но тут подоспела «мелочевка», а дать ее было некому. Как всегда в августе, чуть не половина сотрудников ушла в отпуска, остальные уже имели задания.

Впрочем, если б все кончилось этой «мелочевкой» – еще полбеды. Но когда через два месяца я расправился с ней, повторилась точно такая же ситуация. На нас свалилась еще одна разработка, браться за нее надо было немедленно, а тут эпидемия гриппа, пять сотрудников болели, свободным оказался один я, и Ренч, снова бранясь и брюзжа, передал мне очередную тоненькую папочку.

Потом один наш старший научный сотрудник ушел на пенсию, и мне пришлось доделывать его тему, скучноватую и почти не сдвинутую им с места в течение трех лет. За полгода я кое-как раскрутил ее, и хотя Ренч выдал мне за это несколько сдержанных комплиментов, сам я остался недоволен результатами.

Словом, несмотря на многообещающее начало, весь первый год прошел у меня, можно считать, впустую, хотя работы было навалом.

Зато когда я вернулся из отпуска, Ренч немедленно затащил меня в свой кабинетик и, загадочно улыбаясь, заявил, что подобрал, наконец, «одну любопытненькую темку». Он куда-то спешил, потому суть дела изложил наскоро, сказал, что дает мне неделю, чтобы я изучал материалы и «думал, думал, думал», после чего у нас состоится фундаментальный разговор.

Признаюсь: тема мне с самого начала любопытной не показалась. Наоборот, показалась простенькой, малоперспективной, да вообще, хоть она и не была спущенной сверху, но очень смахивала на две «мелочевки», которые я без труда расколол в первые месяцы своей работы. Во всяком случае, принцип решения напрашивался как будто сразу, сам собой, а дальнейшее, как у нас говорили, было «делом техники». Недельное сидение по библиотекам только убедило меня в этом выводе. Потому «фундаментальный разговор» я начал с того, что подробно изложил, почему мне не хотелось бы заниматься этой «любопытненькой темкой».

Ренч выслушал меня внимательно, ни разу не перебив, но загадочная улыбочка все время ползала по его длинным губам. Когда я кончил, он улыбнулся во весь рот и произнес, видимо, заранее заготовленную фразу:

– Боюсь, что в данном случае ваша блистательная интуиция вас подвела.

И он замолчал, вперив в меня взгляд, будто наслаждался произведенным эффектом.

– Ну а конкретнее? – сказал я, когда меня утомила слишком долгая пауза.

– Можно и конкретнее! – ответил он кокетливо. – Дело в том, что предложенный вами подход здесь не сработает.

– Но он же работал в задачах такого типа!

– Вот тут-то ваша главная ошибка. Эта задача только внешне похожа на те, что вы решали, но на самом деле она другая. Отличие вначале кажется незначительным, ерундовым, а потом оказывается, что в нем-то вся изюминка. Вот, смотрите.

Он вытащил из кармана великолепный паркеровский фломастер, пододвинул к себе лист идеально белой бумаги, который всегда лежал перед ним.

Через пять минут мне стало уже совершенно ясно, что защищать мой подход бессмысленно. Выкладки Ренча были неуязвимы. За все пять лет учебы в университете и за год работы в лаборатории я еще ни разу не потерпел такого сокрушительного поражения. Он продолжал еще писать, доказывать, но я уже не слушал его, сидел, откинувшись на спинку стула, и лихорадочно думал о том, как же я не заметил столь очевидного.

Ренч, на секунду оторвавшись от бумаги, взглянул на меня, и фломастер его замер в воздухе.

– Дальше не нужно? – спросил он с какой-то не слышанной мною прежде мягкой интонацией.

– Куда же дальше! Кажется, пора искать скотный двор, которому требуется счетовод.

– О нет! – выдохнул Ренч. – Тут вы опять торопитесь с выводами. Эта штучка – хитрейшая. Признаюсь, я сам уже однажды сломал об нее зубы.

И он рассказал мне, как это случилось. Лет десять назад он готовил статью о принципах решения задач примерно десяти типов. Собственно, работа уже была сделана, оставалось только изложить все четко и последовательно. Но вдруг подвернулась как раз эта задачка. Ренч подумал, что стоит и ее между делом отработать. Принципы подхода казались достаточно универсальными, чтобы их было легко распространить на соседний участок. Но вышла загвоздка. Простая с виду задачка не поддалась. Ренч последовательно сопоставлял ее с известными уже типами, пытался «плясать от десяти разных печек» – ничего не вышло. Стало ясно, что выводы, казавшиеся прежде универсальными успешно работают лишь в сравнительно узкой полосе. Так он и написал тогда в своей статье. Почему это происходит, что суживает их диапазон, и сегодня осталось неясно, хотя Ренч еще несколько раз брался за решение этой задачи. И вот он предлагал мне попробовать здесь свои силы, взяв на вооружение весь опыт его неудач.

Нечего и говорить, что теперь, когда потаенный смысл темы стал мне ясен, я схватился за нее обеими руками.

Уже вскоре мне стало понятно, что метод, которым шел Ренч да и я в самом начале работы – сопоставлять эту задачу с каждым из уже отработанных типов, – непродуктивен: при этом сопоставлении выявлялось лишь одно – специфичность задачи, которую я сразу не углядел. Того же, что объединяло ее с прежними типами, было мало, мысли здесь оказывалось не за что ухватиться.

Я решил зайти с тыла, покопаться в истории вопроса. И вот тут передо мною открылась совершенно неожиданная картина.

Лет пятнадцать назад Ренч разработал общие принципы подхода к широчайшему кругу социологических задач. Эта фундаментальная работа была переведена на многие языки и принесла Ренчу мировую славу. Работа действительно блестящая. Чтоб было понятно, о чем идет речь, прибегну к сопоставлению из военной области. Можно сказать, что Ренч вывел науку на плацдарм, с которого создавалась возможность в дальнейшем вести наступление на весьма большом участке фронта (скажем, шириной в сто километров), причем в условиях любой местности – в горах, лесах, пустынях, болотах, среди населенных пунктов, по озерам, рекам, каналам и так далее.

Однако социология в то время сама не готова была к такому массированному наступлению. То есть она не выдавала столь широкого диапазона проблем, которые бы требовали наступления по всему фронту. Задачи перед математикой ставились куда более узкие и частные. А если продолжать сопоставление со стратегией – требовалось наступление на участке шириной всего, скажем, в три километра, причем весь он представлял собою горный район.

Ренч без особого труда свел свою стратегию к наступлению в горной местности, детально ее отработал и развил, но сам не заметил, что в этом вполне законченном и хорошо работающем виде его концепция потеряла универсальность. Однако наступление произошло – узкая колонна совершила быстрый рейд по горам, увековечив тем самым именно «горную» часть теории.

В это время перед американскими математиками социологи выдвинули десяток проблем совершенно иного рода. Условно скажем – им нужно было совершить наступление в пустыне. Опираясь на общие установки Ренча, его плацдарм, американцы создали свой «пустынный» вариант стратегии и так же совершили прорыв узкой колонной.

На горный и пустынный вариант специфика местности наложила столь яркий отпечаток, что представление об общности идеи, лежавшей в их основе, совершенно исчезло. Даже сам Ренч перестал его замечать. Большая часть давнего плацдарма зарастала травой, а каждая колонна двигалась своим путем – одна по горам, другая по пустыне, не оглядываясь назад. И те и другие настолько привыкли к этой ситуации, что когда социология выдала задачу, которую можно было бы условно назвать одной из версий «болотного варианта», никто не подумал, что для ее решения нужно вернуться на исходный плацдарм Ренча. Каждый пытался ее атаковать, не отступая ни шагу, твердо стоя одни – на последнем достигнутом заснеженном пике, другие – на последнем бархане. Чтобы решить эту задачу своими методами, одна сторона невольно пыталась представить болото «частным случаем горного хребта», а другая – так же невольно «частным случаем лишенного воды района пустыни».

Вряд ли надо доказывать, что болото при любых допущениях, ни в каком отношении не похоже ни на то, ни на другое. Оттого-то и «горные» и «пустынные» закономерности здесь одинаково не действовали, математический аппарат работал вхолостую, а то и попросту выдавал одну абракадабру за другой.

Отсюда следовало, что необходимо вернуться назад на «плацдарм Ренча». И уже дальше идти одним из двух путей – либо сразу попытаться найти универсальные законы, одинаково пригодные для движения по любой местности, либо строить болотный вариант.

Конечно, это со временем я смог так спокойно и ясно расписывать сложившуюся ситуацию. А тогда мне потребовалось полгода только на то, чтобы нащупать соотношение сил и придумать это сравнение с пустыней и горами. Затем еще три месяца я пытался двинуться с «плацдарма Ренча» фронтальным наступлением – то есть осуществить самый заманчивый вариант создания универсальных законов движения по всякой местности. Но к концу третьего месяца я понял, что на основании фактов, добытых двумя узкими прорывами, этого не сделаешь. Нужен хотя бы третий прорыв.

И тогда я взялся за то, что собственно и должен был сделать с самого начала – за разработку «болотного варианта». Впрочем, мое сравнение здесь может привести к явной неточности, к преувеличению сделанного мною. Нельзя понимать так, что мой «болотный вариант» был по широте прорыва равен «горному» или «пустынному». Он был много уже. Если те имели условную ширину по три километра, то мой – ну, видимо, всего сотню метров. И в нем отрабатывалось не движение по всякому болоту, а только по одному виду болот, причем самому проходимому – допустим, по трясине, среди которой разбросаны на близких расстояниях твердые кочки – разбросаны так, что с одной на другую можно перепрыгнуть.

Но все равно это было движение по еще никем не хоженной местности, принципиально отличной от тех, где уже проложены тропы.

Однако теперь на помощь пришли все мои долгие мысленные путешествия. И благодаря этому всего за четыре месяца, в которые вошел и месяц отпуска, когда, пользуясь тем, что не надо ездить в институт, я работал не разгибаясь по пятнадцать, а то и по семнадцать часов в сутки, мне удалось проложить свою тропу. Иначе говоря, я нашел решение той самой задачи, перед которой спасовал в свое время сам Ренч и один из известных американских коллег.

Хорошо помню тот воскресный сентябрьский вечер, когда была поставлена точка и когда в самом низу исчерканной страницы из-под моей ручки родилась на свет формула – такая элегантная и красивая, что я не удержался и даже погладил ее, ощутив под пальцами бугры и впадины, выдавленные шариковым стержнем на бумажном листе.

Потом какая-то сила, словно пружиной, подбросила меня вверх. Я не то чтобы встал со стула, а выпрыгнул над ним и быстрым шагом прошелся по комнате, вдруг ощутив, какой в ней серый, застоявшийся, прокуренный воздух. Я бросился к окну, распахнул во всю ширину створку. На улице была чернильная темнота, которую едва раздвигали неоновые фонари. Лил дождь, и длинные его струи то и дело просверкивали стрелами в шарах фонарного света. Я с наслаждением втягивал в легкие уличную свежесть и сырость. Но этого мне показалось мало – и, опершись руками на подоконник, я выставил под дождь голову. Так и стоял, разглядывая с высоты своего седьмого этажа улицу с редкими торопливыми прохожими и огоньками машин, наслаждаясь ударами капель о разгоряченное лицо, чувствуя, как мокнут волосы, руки, рубаха.

Мать, видимо, услыхав мои шаги, крикнула из-за стены:

– Юра, может, наконец, поужинаем?

И только тут я вспомнил о ней. Даже мать еще не знает, что произошло совсем рядом, в нескольких шагах от нее!

Я отскочил от окна, смаху рванул дверь и, одним прыжком пролетев крошечный наш коридорчик, снарядом ворвался в комнату матери.

Она сняла очки, откинула книгу, поднялась мне навстречу с кресла.

– Господи, что с тобой, Юра? Ты мокрый как мышонок!

В голубом толстом свитере, в узеньких эластичных брючках, маленькая, ладная, крепенькая, еще совсем молодая на вид, она была удивительно хороша сейчас, вся отдавшаяся чувству тревоги за своего такого огромного и такого беспомощного, по ее представлению, сына.

– Матушка-голубушка! Матушка-голубушка! – крикнул я и бросился к ней, подхватил за локти и поднял вверх на вытянутые руки.

– Пусти сейчас же! – взвизгнула мать, болтая ногами. – Наградил бог сумасшедшим сыном. Пусти! Я же тебе не штанга!

– Матушка-голубушка! – подняв к ней лицо, завопил я дребезжащим голосом, который мне самому показался чужим. – Финита ля комедия. Точка. Финис коронат опус.

– Болотный вариант? – спросила она, сверкнув на меня сверху глазами. Она всегда была полностью в курсе моих дел. – Да отпусти меня наконец!

Я поставил ее на пол, потянул за руку.

– Пошли-пошли! – Я привел мать в свою комнату и, коснувшись ладонью страницы, где была формула, сказал торжественно: – Ты первая во всем мире ее видишь. Смотри, какая красавица!

Мать наклонилась над страницей, близоруко сощурившись:

– Да, прямо Венера Джорджоне. Ну, поздравляю! – Она чмокнула меня в щеку. – А ужинать мы все-таки будем? Я не хотела прерывать твоих штудий, но мой бедный желудок уже прилип к позвоночнику.

– Ужинать? – переспросил я удивленно. – Что ужинать?

– Правильнее все-таки спросить «Что на ужин?». Грамотей! Ну колбаса, сыр, жареная картошка. Да сунь нос в холодильник, что увидишь – все твое.

Я вспомнил, что действительно давно уже не ел, но есть мне совсем не хотелось, даже мысль о еде была противна.

– Нет, матушка-голубушка, я не могу сейчас колбасу, и картошка тоже не пойдет. Надо что-то другое. Да зачем ужинать? Понимаешь, болотный вариант…

Еще плохо соображая, что делаю, я рванулся в коридор – к телефону и сходу набрал номер Ренча. За два года работы в лаборатории я не раз звонил ему домой, но еще никогда в такое позднее время.

Ренч сам поднял трубку.

– Алло, – произнес он вальяжно, врастяжечку.

– Марк Ефимович! Болотный вариант есть! Все, точка.

– Приезжайте! – рявкнул он. – Хватайте такси и приезжайте. Если нет денег, я вас буду встречать внизу.

– Есть деньги!

Я бросил трубку и стал лихорадочно одеваться. Мать меня не удерживала, только заставила вытереть полотенцем голову, надеть ботинки на толстой подошве и теплый шарф.

Ренч потратил не больше десяти минут на то, чтобы изучить последние странички моих вычислений – все предыдущее ему было известно. Он сидел в напряженной позе за огромным письменным столом, выставив вперед правое плечо, низко склонившись над моими листками. Я видел лишь верх его лба, то собиравшегося в складки, то разглаживавшегося, и загорелую лысину, по которой при каждом движении головы перемещался блик от яркой настольной лампы.

Домашний кабинет Ренча резко отличался от рабочего. Это была просторная комната, обставленная с редким сочетанием размаха и вкуса. Великолепен был письменный стол черного дерева с гнутыми ножками, весь покрытый резьбой, с перламутровой инкрустацией по тумбам. Массивные шкафы, три вряд, тоже резные, высокие, стояли вдоль одной из стен. В углах поблескивали бронза и фарфор нескольких скульптур. Из вычурных золоченых рам смотрели со стен картины – сплошь натюрморты старой фламандской школы, – видимо, собранные не случайно, а в точном соответствии со вкусом хозяина. Но, пожалуй, особенно поразили меня кресла. Много я видел таких в старых московских квартирах – удобные, высокие, в кожаной обивке с кожаными пуговками, выглядывавшими из мягких гнездышек. Но всегда они были обшарпанными, облезлыми, проваленными, шатались и скрипели от старости. А у Ренча кресла сверкали совершенно новой кожей, еще не утратившей своего запаха. Мне пришло в голову, что, наверное, Ренч – единственный в Москве человек, который, приводя в порядок старые кресла, не поскупился на самую что ни на есть дорогую натуральную кожу.

Доглядев последнюю страничку, Ренч оторвал от бумаги маленькие глазки, и ехиднейшая улыбка поползла по его длинным губам:

– А помните: «Мелочевка! Неперспективно!» А? Помните? – резко откинув кресло, он встал из-за письменного стола и, быстро переставляя толстые короткие ножки, пересек по диагонали кабинет. Он открыл дверь и, высунувшись в коридор, громко крикнул: – Муся, давай!

Почти тут же я услышал легкое поскрипывание и буквально через несколько секунд в дверях показался небольшой столик на колесиках, а затем и женщина, катившая его.

Маленькая, сухонькая, седенькая, она легко и почти бесшумно вплыла в комнату.

– Вот, знакомься, Муся! – сказал Ренч, подойдя к женщине и обняв ее за плечи. – Этот богатырь и есть автор болотного варианта. Кстати, учти, что названия «плацдарм Ренча», «горная колонна», «пустынная колонна» и, конечно, «болотный вариант» – тоже плод его творчества. А это свидетельство того, что Юрий Петрович обладает не только абстрактно-логическим мышлением, но и образным. Как ты знаешь, я всегда считал, что образное мышление – обязательное свойство ума математика. Вот, пожалуйста, еще одно доказательство моей правоты. В общем, знакомьтесь. Юрий Петрович! Мария Николаевна! Друг и спутница жизни. А также наш коллега – математик.

Я осторожно принял в ладонь костистую ее кисть, такую сухонькую и маленькую, что, казалось, она каждую секунду может рассыпаться.

Пока мы говорили «очень приятно», «много наслышана» и прочие традиционные слова, Ренч отвез столик в уголок под огромный и тоже старинный торшер.

– Мне очень понравились эти ваши названия, – сказала Мария Николаевна, улыбаясь морщинистым личиком. – Только почему вы себя так обидели – болотный вариант. Ведь болота – это грязь, сырость, хлюпанье…

– Именно болотный! – крикнул Ренч из своего угла. – Все застряли, завязли, а он вылез, осилил. Вездеход! Бульдозер! Вот вы кто, бульдозер! – и он захохотал.

– К столу! К столу! – взяв меня под руку, сказала Мария Николаевна. – Наш дом вообще непьющий, но когда есть серьезный повод, мы умеем его отметить. Правда, у нас сейчас в отпуске домработница, так что все сами, наскоро, но уж не посетуйте. Скромно, можно сказать, по-студенчески.

Я глянул на стол и ахнул про себя. Это было произведение искусства, которое могло поспорить с лучшими натюрмортами фламандцев. Яркий свет торшера играл бликами на шариках красной икры, на полупрозрачных, истекающих жиром кусках рыбы неизвестного мне вида, золотил ломтики лимона, а на удивительной бледно-розовой ветчине без жиринки янтарем светились капли застывшего студня. И все это в каких-то серебряных плошках и корзиночках, повсюду рассованы золоченые ложечки и вилочки, на всем отсветы граней маленьких хрустальных рюмок.

Я ощутил вдруг волчий аппетит и про себя подумал, что, хотя такие яства – их нельзя было назвать грубым словом «блюда» – полагается церемонно смаковать по маленьким кусочкам, я имею полное право один все съесть. А что, в конце концов, манерничать – ведь это все в честь моей формулы!

Ренч раскупорил бутылку пшеничной водки, разлил по рюмкам и сказал с несвойственной ему теплотой, может быть, даже нежностью:

– За ваш успех, Юрий Петрович! За большой настоящий успех!

Он лихо, по-молодецки опрокинул в рот рюмку, и я с удовольствием последовал его примеру. Мария Николаевна пригубила водку птичьим глотком.

Выполняя принятую программу, я набросился на великолепный натюрморт, словно варвар, уничтожающий шедевр изобразительного искусства. Мария Николаевна похихикивала от удовольствия и все говорила, какая это радость для хозяйки, когда гость ест много и со вкусом, жаловалась: редко у них такое случается – в дом ходят все больше ровесники-старички, у кого сердце больное, у кого печень, у кого желудок – все на диете, чуть поклюют еду и оставят, смотреть тошно.

Она посидела с нами не более получаса, потом поднялась, извинилась – с утра у нее лекции (она преподавала в пединституте), потому надо выспаться.

Я тоже засобирался, но Ренч сказал строго:

– Сидите! У нас будет сегодня гулянка. Хоть на всю ночь. Если напьемся, не пойдем завтра на работу – и все. Меня авось не выгонят, а вам я даю отгул.

Мы просидели с ним до четырех утра, опорожнили всю восьмисотграммовую бутылку, и если не напились, то, во всяком случае, были, как говорится, основательно на взводе. Но опьянение было счастливым и легким, языки развязались, и о чем только не переговорили мы с ним в ту ночь!

Я сказал, что теперь, когда болотный вариант есть, мое дело закончено, а ему, видимо, стоит браться за выведение общих законов для всех типов задач, то есть за то, на чем он остановился, когда вышел на «плацдарм Ренча».

– Мне? – ехидно переспросил Ренч.

– Ну конечно, кому же еще?

– Нам! – гаркнул он. – Нам вдвоем! Неужели вы не поняли, что теперь прикованы к этой тематике, как раб? Так же крепко, как я, прикованы. Мы с вами теперь скованы одной цепью. – Он был явно доволен придуманным образом и потому повторил с несколько подогретой водкой восторженностью: – Одной цепью!

И Ренч потребовал, чтоб мы выпили еще, скрепив этим наш союз, будущее наше соавторство.

Новая порция окончательно размягчила Ренча, стерла с него последние следы обычной ироничности, колючести. Его потянуло на излияния, на исповедь.

– Чудная все-таки штука жизнь. Вот мне шестьдесят восемь. Старик уже! Жизнь, считай, прожита, сделана. И вроде бы неплохо сделана. И книги, и статьи, и звания. И никто не скажет, что я в науке случайный человек. Многие мне завидуют. Знаю. И есть чему завидовать. Счастливая вроде судьба. Подводи итоги. Любуйся собой. Пиши мемуары, млей на очередных юбилеях от хвалебных речей. А мне бывает и скучно, и даже страшно. И вот отчего. Нет у меня ниточки в будущее. Такое чувство, что умру, и все на мне кончится. Тяжело с этим жить на старости. Юра! Вы извините, можно мне вас Юрой называть?

– Конечно. Можете и «ты» мне говорить. Вы ведь меня на сорок четыре года старше.

– Нет, на ты мне неловко. Может, потом. А пока – Юра, вот и достаточно. Так вот меня страшит, Юра, это отсутствие ниточки в будущее. Детей нам с Мусей, как говорится, Бог не дал. Вроде давно бы пора смириться, но нет, гложет меня это – обидно. За что так судьба обделила? Но тут и другое – нет у меня ученика. Маститый, известный, столп, можно сказать, – а нет ученика. То есть формально есть – бывшие аспиранты, ныне кандидаты, доктора. Но не то, не те. Поучились – и удрали кто куда. А такого, кто бы в моем деле родное ощутил: понимаете, Юра, родное, свое, кровное! кто бы жил этим, словом, был душой родной, как писали в девятнадцатом веке, – такого нет. Ни одного! И тут тоже судьба меня обделила. «Учитель, оставь ученика!» Не учеников – ученика. А его нет. Вернее, не было. А теперь я очень надеюсь, что ученик у меня появился. Понимаете, Юра, понимаете? На вас надеюсь. Поэтому я сегодня не только за вас рад, но и за себя. Робею еще, но радуюсь – эгоистически радуюсь. Может, вы и есть, наконец, эта ниточка в будущее. Ах, как бы мне этого хотелось!

И мы выпили за исполнение самых сокровенных желаний.

Несмотря на все мои протесты, Ренч пошел меня провожать и полчаса мок вместе со мной, пока мы ловили машину. А потом, сунув шоферу деньги, сказал строго:

– Везите его аккуратно. Этот мальчишка совершил открытие. Его голова – государственная ценность. Ясно? Это я вам говорю, профессор Ренч. А Ренч не бросает слов на ветер.

Он наконец отошел от машины, шофер рванул с места, и скоро маленькую фигуру Ренча затянула сетка дождя.

В ту ночь, я, наверное, был самым счастливым человеком на свете.

Сборы в дорогу

Встреча с Геркой стала ярким событием, заставила вспомнить простую истину: несмотря на все неприятности и беды, жизнь продолжается. И пробудился первый интерес к тому, что происходит вокруг, к тому, что ждет меня впереди.

Возвращаясь домой из перегонной конторы, я вдруг заметил, что май вступает в полную силу. Уже лопаются почки на деревьях, по газонам тут и там вылезли желтые кругляши одуванчиков, заливаются птицы. Возникла слабая еще надежда на обновление, на перемену к лучшему.

До этого перегон судов представлялся мне чем-то абстрактным: плывет по речке теплоход, а я смотрю с палубы на убегающие назад луга, перелески, деревни. Более продуктивно мое воображение не могло сработать.

Теперь я сообразил, что и на судне буду окружен людьми, что мне предстоит осваивать матросскую работу, новый быт, новый стиль жизни. И перспектива эта вдруг показалась заманчивой.

Интересное совпадение: когда Ренч назвал меня бульдозером, он не подозревал, что повторил прозвище, которое дала мне много раньше мать. Только смысл она вкладывает совсем иной – на этот агрегат я походил, по ее мнению, душевной неповоротливостью, тугодумством, тяжеловесностью.

Действительно, характер у меня не из приятных. Я больше человек размышлений, нежели поступков. Мгновенные порывы мне несвойственны. С людьми схожусь медленно, в чужой компании чувствуя себя скованно. И хотя все это угнетало меня, хотя я всегда мечтал расстаться со своей «бульдозерностью», ничего не получалось.

Оттого я искренне завидовал людям, способным жить беззаботно, поступать необдуманно, легко настраиваться на чужую волну, быстро заводить дружбы.

Герку я сразу отнес именно к этому типу. Писатели в то время полюбили как раз таких вот веселых, лихих, динамичных парней, свободно и даже артистично играющих собственной жизнью. Я очень хотел, чтобы судьба свела меня с таким. И вот теперь есть Герка – и нам предстоит долгое плавание на одном теплоходе, а мы в первый же день знакомства, можно сказать, подружились.

Я стал размышлять, отчего это получилось, и пришел к выводу, что не такой уж я безнадежный «бульдозер». Вон ведь какой крутой вираж выписал: бросил институт, пошел в матросы. Многие ли решаются на такое? Значит, я тоже лихой малый! Герка оттого и потянулся ко мне, что почувствовал: этот свой в доску.

А теперь мы вместе. О, мы еще рванем! Еще покажем, как умеем весело жить. Мне просто не везло раньше – не попадался такой друг. Все с этих пор пойдет по-иному.

И я подумал, что глупо видеть в моем плавании только нечто вынужденное. Кто знает свою судьбу наперед? Кто знает, что будет открыто мне за эту дорогу? Может, такие духовные обретения, на какие и годы не жалко потратить?

Когда тебе двадцать пять лет, иной раз кажется, что надо только однажды понять, как жить правильно. И если ты с вечера это понял, то можешь проснуться другим человеком, способным все освоенное накануне разумом мгновенно претворить в действительность.

Именно с этим ощущением встал я на следующее утро. Сам себе я уже представлялся бесшабашным матросиком, который только из-за случайных жизненных неурядиц засиделся на берегу, а теперь рвется в долгожданное плавание.

Без четверти восемь, как договорились с Геркой накануне, я стоял на трамвайной остановке в Нагатине. Но Герка опоздал минут на десять, и эти минуты показались мне бесконечно долгими. А вдруг не приедет совсем? Идти одному искать завод, представляться незнакомым людям, что-то объяснять – как это все-таки тягостно.

Наконец, Герка, выпрыгнул из очередного трамвая и, подскочив ко мне, рявкнул:

– Здорово, расхлебай!

Я подумал, что и мне надо изобрести какое-нибудь такое же веселое словечко, но ничего в голову не пришло, поэтому я только завопил «Здорово!» и стукнул его по плечу.

– Чего дерешься? – взвизгнул Герка, потирая ушибленное место.

Я сам не знал, зачем его стукнул, но сказал многозначительно:

– Так!

– А, понятно, – съехидничал Герка, – оморячиваться решил!

Но тут мне подвернулась более выгодная мотивировка:

– В другой раз опаздывать не будешь!

Герка хмыкнул:

– Знаешь, как утром от жены трудно оторваться. Сладкая она у меня! Мед!

Я постарался издать точно такой же, видимо, богатый подтекстом хмык.

– А ты, кстати, женат? – спросил Герка.

– Нет.

– И не был ни разу?

– Нет пока.

– Ну даешь, расхлебай! – восторженно взвизгнул Герка. – Значит, гуляешь направо и налево! Еще бы: такой лось!

Предположение его мне очень не понравилось.

– Ты рассуждаешь слишком физиологично, – сказал я, забыв о том, что переродился в лихого матросика.

Но Герка стоял на своем:

– Знаем мы таких. Глаза голубые-голубые, а в каждом порту незаконные детки.

Я тем временем уже одернул себя за научное высказывание, но продолжать тему все-таки не хотелось, и я торопливо спросил:

– Слушай, а что такое «омик»?

– Увидишь! – ответил Герка небрежно. – «ОМ» значит «Озерный москвич».

Минут пятнадцать проблуждав вдоль причальной линии, мы разыскали свой «омик», симпатичный двухпалубный теплоход. Он был не очень велик, и, по сравнению с гигантскими речными лайнерами, на которых сотни спальных кают и которые ходят в дальние рейсы, выглядел совсем малышом. Зато в семействе речных трамваев, к которому я его причислил, был, наверное, самым большим. Вскоре я уже в точности знал устройство «омика», основные его характеристики: четыре салона на 250 сидячих мест, машина мощностью 300 лошадиных сил, осадка – 180 сантиметров, в корме отсек команды: каюты, камбуз, душевая.

Рядом с нашим «омиком» стоял у причала еще один его собрат, тоже почти готовый – флагман нашего каравана: командовал им караванный капитан. Под его началом по речкам кроме двух «омиков» должны были идти три «мошки» – «МО», что расшифровывалось «Москвич обыкновенный». Это уже были явные речные трамваи, суденышки совсем маленькие, но, как говорили, быстроходные и надежные.

На нашем «омике» из команды оказался только один стармех Жмельков, малорослый лысоватый человек лет сорока пяти с набрякшими красными веками. Ко мне он отнесся безо всякого интереса. Зато с Геркой, прямым своим подчиненным, говорил долго и скучно – о главном двигателе, вспомогачах, электропроводке. Герка от такого разговора присмирел, старался – и, кажется, не без успеха – проявить деловитость и сообразительность, чтобы сразу завоевать расположение начальства. Мы разговаривали со стармехом в пассажирском верхнем салоне. А мимо нас то и дело сновали рабочие-судостроители, которые тянули провода, крепили скамьи, развешивали зеркала, красили внутренние помещения. На «омике» было еще грязно и необжито.

Жмельков сказал, что капитан и старпом на судно уже назначены, что оба они ленинградцы и со дня на день должны появиться, чтобы принять судно и участвовать в ходовых испытаниях.

Сочетание слов «ходовые испытания» мне было, конечно, известно, но звучало так же абстрактно, как названия дальних звезд. И вот теперь оно обретало для меня совершенно конкретный смысл, более того, обозначало ближайшую веху на моем жизненном пути: от их результатов зависела дата нашего отплытия. Я спросил Жмелькова, разрешат ли нам присутствовать на испытаниях. Он посмотрел на меня с удивлением, будто был уверен, что я давно уже исчез, и сказал:

– Конечно.

Но столь неласковый прием не смутил меня, и я еще спросил, что за люди капитан и старпом.

– Нормальные, – сказал Жмельков.

Тратить на ответ мне более одного слова он явно считал лишним.

Откуда-то из глубины судна вылез человек в замызганном комбинезоне, с лицом, перемазанным мазутом, тронул Жмелькова за плечо:

– Пошли-ка, дед, поглядим вспомогач. Чего ты еще от нас хочешь?

Жмельков торопливо кивнул: «Сейчас», быстро написал что-то на наших направлениях и велел идти оформлять пропуска, а завтра явиться на «омик» ровно в восемь, прихватив какую-нибудь робу. Обращаясь к одному Герке, он пояснил:

– Я ЗИП на утро закажу. Будешь с матросом растаскивать по очкурам. Пока старпома нет, он так и так в моем подчинении. Надо пользоваться моментом! – и хмыкнул.

По хлипкому трапику мы с Геркой скатились на причал. Неподалеку от его края стоял «грибок», под которым вокруг ящика с песком сгрудились десятка полтора разномастно одетых парней – кто в робе, кто в светлом костюме, кто в джинсах и рубашке, а двое в форме мореходного училища: клеши, фланелевки, галунные уголки на рукаве. Парни покуривали, пересмеивались, толкались. Герка сказал уверенно:

– Наши, флотские! Пошли представляться.

– Пошли!

– Привет, бичи! – громко воскликнул Герка, подходя к грибку. – На этих лайбах к белым медведям собрались прошвырнуться?

– Ага! – ответил за всех коротенький, крепко сбитый парень в дорогом летнем костюме. – Хозяину Арктики лапу охота пожать!

– Примите в компанию еще двух чудаков. Второй механик с того вон корвета Гарин Герка. Я то есть. А это Юрий Булавин. Великий математик. МГУ кончил. Временно практикуется по матросской части.

Я ткнул Герку кулаком в бок.

– Не убивай, лось! – заблажил он дурашливо. – Тайну твою все равно вызнали бы. Пароход – что аквариум, переборки, считай, стеклянные. Всем про всех все известно.

Ребята по очереди потянули руки, стали называть себя. Я запомнил, что коротышка, который за всех ответил Герке, – Макар Зыкин, капитан одной из трех наших «мошек». А мореходов в училищной форме звали Иваном и Василием.

Мы закурили, и пошел легкий треп о перегоне, коэффициентах к зарплате, о посадках на мель и прочих неурядицах дальнего пути. Герка явно чувствовал себя в этой компании как рыба в воде, а я, сколько ни старался, никак не мог преодолеть скованности перед незнакомыми людьми. И единственное, на что меня хватило, когда очень уж надоело молчать, – воткнулся в какую-то паузу и спросил, знает ли кто-нибудь наших капитана и старпома, что они за люди.

Из ответов запомнилось: капитан – зануда, больно осторожный, но мужик неплохой, если какая «коза» случится, начальству не жалуется, а про старпома сказали, что парень он шебутной, лихач, зато уж моряк настоящий. Характеристики не показались мне вполне ясными, но я все равно был доволен, что поучаствовал в общей беседе и что в морском обществе принят вроде хорошо, своим.

А дома, как только вернулся, как увидел свою комнату, диван с серой обивкой, стол, за которым еще недавно просиживал с утра до вечера, вновь навалилось чувство потери. И недавняя институтская история, о которой так хотелось забыть, прокрутилась в мозгу вся целиком – от начала до последней прощальной реплики.

Интуитивно я стал искать способ избавиться от этого наваждения, вернуться к только что обретенному ощущению матросика, по недоразумению засидевшегося на берегу. Тут глаз мой, случайно скользнувший по книжной полке, уперся в черный солидный переплет «Моби Дика». И я вдруг понял, что это единственная книга, которая сейчас мне просто необходима.

Повалившись на диван, я с жадностью набросился на хорошо знакомые страницы. Впрочем, теперь многие размышления Мелвилла воспринимались свежо, будто впервые их читал. «Всякий раз, как замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется холодный дождливый ноябрь; всякий раз, как я ловлю себя на том, что начал останавливаться перед вывесками гробовщиков и пристраиваться в хвосте каждой встречной похоронной процессии; в особенности всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне мерно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание и как можно скорее. Это заменяет мне пулю и пистолет», – читал я признания славного Измаила, и уже начинал воспринимать эти строки так остро, будто про меня написаны.

А дочитав рассуждение Мелвилла о том, насколько лучше идти матросом, чем пассажиром: не только за билет не платишь, но еще и тебе платят, не маешься от безделья, а занят работой на свежем целебном воздухе – я пришел в совершеннейший восторг.

Правда, уже вскоре одно замечание автора повергло меня в сомнение: «Переход из учителей в матросы довольно резкий, смею вас уверить, и требуется сильнодействующий отвар из Сенеки в смеси со стоиками, чтобы вы могли с улыбкой перенести это. Да и он со временем теряет силу». Однако я быстро успокоился, отнеся эту сентенцию к устаревшим, связанным с конкретными условиями давнего уже времени, когда на матросов сыпались зуботычины свирепых начальников…

На следующий день мы с Геркой, нарядившись в старые, изношенные брюки и куртки, которые притащили из дома, принялись грузить на «омик» ЗИП – запчасти для двигателя и многочисленных агрегатов нашего теплохода.

Запчасти были уложены в небольшие аккуратненькие ящички, малый размер которых создавал обманчивое представление об их легкости. На самом деле, сплошь забитые металлом, ящички оказались почти неподъемными. Наша судьба еще осложнилась тем, что кран, который должен был перебросить ЗИП на палубу, срочно понадобился какому-то другому судну. И нам его не дали. Выяснилось это, когда ящики были уже привезены и выгружены с машины на причал. И нам с Геркой ничего не оставалось, как руками заносить их на судно по трапу, затем тащить по узким палубам и коридорам до кладовок и разных других помещений, запиравшихся на ключ.

Впрочем, когда мы справились с первой машиной, вымотались еще не очень сильно, Жмельков спросил:

– Ну что, еще четыре порции одолеете или застопорить подвозку, пока кран не пригонят?

– Одолеем! – ответил я бодро.

Герка стрельнул в меня злым взглядом, но спорить при своем начальнике не стал, хотя и кивнул явно без особого энтузиазма.

Уже после третьей машины я почувствовал дрожь в коленях, когда разгружали четвертую, на трапе у меня выскользнул из рук ящик. Он неминуемо слетел бы в воду и, конечно, тут же утонул, но Герка вовремя подстраховал меня и один удержал весь груз. Когда я снова схватился за ящик, Герка устало матюкнулся:

– Так оно всегда бывает: салаги вперед рвутся, а нам достается.

У меня не было сил ему ответить.

Как мы справились с пятой машиной, до сих пор не понимаю. На перерывы у нас уже уходило втрое больше времени, чем на работу. Но все равно, каждый новый ящик казался вдвое тяжелее предыдущего.

Когда все было закончено, Герка сказал разочарованно:

– Хоть ты и лось, но сырой, нетренированный. А моряк должен быть двужильным. Да и сообразительным.

Он ушел в салон к Жмелькову, чтобы изучать какую-то техническую документацию.

Я кое-как спустился на причал и медленно добрел до «грибка». Спички долго ломались в прыгающих пальцах. Чуть не полкоробки извел, прежде чем закурил.

Только я начал приходить в себя, как подкатился Макар Зыкин. Уселся рядом на ящике и спросил:

– Слушай, твой кореш вчера лапшу на уши вешал или ты правда университет кончил?

– Правда.

– Мехмат?

– Да.

– А в литературе ты чего-нибудь сечешь?

Я пожал плечами:

– Как читатель, не более. Это же не моя профессия.

– Мне более не надо. Главное, чтоб читал много, ну чтоб про книжки мог говорить.

– Как будто могу. А к чему тебе это?

– Да вот какое дело. Супругу я с собой в плаванье беру. А она у меня филолог, литературным редактором работает, не где-нибудь – в академическом журнале. Серьезная женщина, в общем…

– Рад за тебя.

– Да это что! Я уж сам восемь лет радуюсь. Только в плаванье она идет в первый раз. А народ у нас сам видишь какой. О матросах не говорю. Но и комсостав – выше средней мореходки никто не потянул. Вот я и боюсь: скучно ей здесь будет. Ее хлебом не корми, дай только про книжки поговорить, а здесь не с кем.

– Так, может, не стоит ее брать?

– Не взять не могу. Она сама попросилась. Север, говорит, хочу увидеть. Откажу – сразу заподозрит неладное. Подумает еще, что у меня в остановочных пунктах – бабы. Она на этот счет очень строга.

– Да, трудненько тебе!

– Теперь тебя, как говорится, бог послал – все и уладится. В общем, просьба к тебе. Заходи на стоянках в гости. Ну поговоришь с ней о том о сем, она и развеется. И тебе интересно: супруга у меня женщина умная, это я не как муж, объективно говорю. Ты уж поверь мне.

– Да я верю.

– Значит, договорились?

– Не знаю, интересно ли ей будет со мной разговаривать…

– Интересно будет. Ты только пообещай! Ну, давай пять!

Я пожал его круглую и толстую, словно пышка, ладонь.

Макар радостно тискал мою трясущуюся еще руку и торопливо договаривал:

– А насчет выпить-закусить ты не беспокойся. Это у меня всегда найдется. Невелик лайнер, да я же капитан! – Макар выпустил мою руку, пригасил сигарету. – В общем, спасибо тебе, выручил! Ну, я побегу. Сейчас глаз да глаз нужен. – И он быстро засеменил своими коротенькими ножками.

Я еще не успел отсмеяться в душе по поводу странной роли, уготованной мне Зыкиным, как подошли два морехода в училищных формах, и Василий, только поздоровавшись, спросил:

– Ты сам из своей математики ушел или тебя выгнали?

– Сам! – поспешил ответить я и, вспомнив свой первый разговор с Геркой, добавил для убедительности: – Решил пока дать отдых мозгам.

– Это еще ничего, если сам, – сказал Василий раздумчиво. – А нам вот полный гон дали, по всей форме.

– Все из-за меня! – воткнулся Ваня. – Из-за дурацкой моей привычки брыкаться во сне.

– За то, что во сне брыкаешься, выгнали? – переспросил я удивленно, никогда мне прежде не приходилось слышать, чтобы за такое отчисляли из учебного заведения.

Ваня сокрушенно кивнул.

– Что они там, с ума посходили? – В то время всякая несправедливость воспринималась мною особенно остро, эта же вызвала приступ гнева.

– Нет, они в уме! – ответил Ваня. – И главное-то: все правильно, за дело.

Друзья стояли передо мной, удрученные, потерянные. Видимо, давно уже была у них потребность рассказать кому-нибудь историю своих бедствий, да не попадался подходящий слушатель. И вот теперь они молча переглядывались, как бы прикидывая, пойму ли я их, смогу ли посочувствовать.

– Да что же у вас стряслось?

– У тебя сигаретки не найдется? – спросил Ваня.

Я вытащил пачку. Они неспешно закурили, уселись на ящике напротив меня. Только теперь я разглядел, как непохожи друг на друга два морехода.

Ваня мал ростом и весь очень ладно скроен. Крепенький, но не коренастый, а тонкий, с фигурой столь пропорциональной – хоть отливай с него формы для статуй. Лицо бледное, а глазки умника, по ним видно, что любую мысль хватает Ваня налету. Волосы редкие, белесые, зачесаны на бок, волосок к волоску. Пробор ровный, будто по линейке проведен. Выглядит Ваня моложе своих лет. И, кажется, одень его в школьную форму, вполне сошел бы за десятиклассника, кандидата в медалисты.

Зато в Василии всего сверх меры. Роста он такого, что и я, при своих ста восьмидесяти трех сантиметрах, рядом с ним – коротышка. Но если б дело было только в росте! Это человек-глыба. Грудь не то что колесом – скорее чугуном, перевернутым своим сферическим днищем наружу, под грудью солидное пузо. Ручищи – как две гигантские клешни. Трудно представить, какая ему работа не по силам.

И беда, постигшая друзей, как понял я из их сбивчивого рассказа, тоже отчасти вызвана столь явным их физическим различием.

А случилось у них вот что. После четвертого курса ушли они на практику в дальнее плавание. И вернувшись в феврале, заработав крупную сумму денег, стали отмечать свое возвращение и начало последнего учебного года. Отмечали солидно и долго – как позволял заработок. В конце концов, вечером то ли третьего, то ли четвертого дня – они долго спорили, какого именно, но к единому выводу так и не пришли – оказались два морехода в ресторане «Север». И вот тут-то Ваня сдал.

– Все же я маленький, – извиняющимся тоном сказал Ваня. – Четыре дня за ним тянулся, а больше не смог.

– Три, – строго поправил Василий, и они снова заспорили.

Отключился Ваня без каких-нибудь грубых проявлений. Не шумел, не буянил, не производил своим организмом того физиологического акта, который друзья называли забавными эвфемизмами: «харчами хвастать» или «бросать смычку». Ничего такого не произошло. Он просто положил голову на стол и заснул. Но заснул так крепко, что, сколько Василий его ни тряс, разбудить не смог.

Перед Василием встал нелегкий вопрос: как эвакуировать друга из ресторана, где спать явно не положено. Тогда он принял роковое решение – взял Ваню на руки и понес к выходу. И вот тут-то Ваня, вися на руках друга, стал брыкаться.

– У меня с детства эта глупая привычка – брыкаться во сне, – еще раз объяснил Ваня. – Сколько ни пытался избавиться от нее – ничего не получается. Всю простыню к утру комом сбиваю.

Впрочем, поначалу и это не сулило ничего плохого – Василий и брыкающегося друга мог бы пронести не то что через ресторанный зал – через весь город. И пока Василий держал курс по широкому проходу между столиками, все шло благополучно. Но у одного столика стул был отставлен далеко в проход, отчего, как сказал Василий, «фарватер резко сузился». А стул оказался в проходе не просто так, не случайно. За длинным столом, у которого этот стул стоял, шел, как потом выяснилось, банкет – справляли юбилей одного более или менее ответственного руководителя. Пир был горой, хвалебные тосты следовали один за другим. И, видимо, как в таких случаях бывает, каждый выступающий старался перещеголять предыдущего. Ведь известно: застольный успех может содействовать и продвижению по службе.

В общем, стул оказался в проходе, потому что один из участников чествования, тоже начальник, но рангом пониже, произносил тост. Начало его было удачным – говорившего уже подбодрили смехом и хлопками. Но тут мимо юбилейного стола стал протискиваться Василий со своей ношей. И надо же было случиться, что как раз в ту секунду, когда он миновал оратора, Ваня вдруг что было сил брыкнул ногой. И рисунок, отштампованный на ребристой платформе совсем еще нового ботинка, четко отпечатался на щеке начальника, который произносил тост. Тот отлетел, испуганно зыркнул глазами. Эффектное начало было испорчено.

Видимо, из-за этого-то скандал получился ураганный. Все тут было: милиция, протокол, вытрезвитель, штраф, а главное – грозное письмо в училище. И сколько потом ни ходили друзья за начальственным лицом, сколько униженно ни выжидали его у дверей не очень высокого учреждения, сколько ни клянчили о пощаде, ударенное лицо было непреклонным. Не помогли и звонки из училища, и коллективные явки однокурсников. Исключать их никто не хотел – ведь последний курс, всего полгода до выпуска. Но ударенное лицо требовало только исключения.

И дали мореходам «полный гон», да с такой формулировкой, что матросами ни в торговый, ни в рыбацкий флот их не взяли. Лишь к концу третьего месяца блужданий по разным организациям с трудом, после долгих просьб и клятвенных обещаний удалось пробиться в перегонщики.

Одна теперь надежда – доплавать бы до осени, а потом принести в училище добрые характеристики: чтоб было написано про старательность и ударную работу, про скромное поведение в быту и моральную устойчивость. Вот положить бы на стол училищному начальству такие характеристики, тогда, может, сжалятся, возьмут обратно. Уверенности, правда, нет. Но вроде бы должны дать доучиться. Виноваты они, конечно, но ведь это тоже не совсем правильно, в конце концов, один раз брыкнулся человек – и себе и другу всю жизнь испортил.

Закончив эту историю, Ваня, видимо, чтобы сгладить неприятное впечатление, добавил:

– Вообще-то, ты не удивляйся, здесь почти у каждого какая-нибудь «коза» случилась. Матросы принимаются только временно – на одну навигацию. Сам понимаешь, у кого все в порядке, дела свои не бросит, чтоб перегонять речные посудины, тем более Северным морским путем – среди льдов.

Я только успел произнести первые сочувственные фразы, только выразил уверенность, что характеристики непременно должны помочь, и собирался уже привести аналогичный пример из университетской жизни, как на палубе нашего судна появился Герка и крикнул мне:

– Хватит курить, расхлебай! Работа ждет.

Мы еще с час прокрутились с ним, наводя порядок в нижнем салоне. Потом Жмельков отпустил нас по домам.

А на следующее утро прибыли капитан и старпом.

Капитан – седенький, сухонький человек лет пятидесяти, с тихим скрипучим голосом, мягкими неторопливыми движениями, походил больше на детского доктора, чем на моряка. Знакомясь, он сказал:

– Фамилия моя Пожалостин. Запомнить легко: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – вот и вся фамилия.

Старпом же, пожимая руку, рубанул, словно отдал команду:

– Халин!

Мне старпом сунул потертый блокнот – велел следовать за ним и записывать все замечания. Он легко лазил по трапам, заглядывал в узкие лючки. И по его хозяйской манере чувствовалось, что суда такого типа он знает как свои пять пальцев. Отрывисто и четко диктовал он мне, что писать, и я торопливо пристраивался с блокнотом где попало, боясь что-нибудь упустить. Половина слов была мне непонятна, но когда я спросил Халина, как пишется «ахтерпик», он рявкнул в ответ:

– Не знаю. Запиши как хочешь. Разберусь.

Все остальное я писал «как хотел». Список получился длинный. И когда мы вылезли на палубу, настроение у меня совсем испортилось. Я думал: чтоб устранить столько недоделок, понадобится, пожалуй, месяц. Но старпом был настроен оптимистически, капитану сказал:

– Работы здесь дня на три, если, конечно, не будут табанить.

И я запомнил новое слово, общий смысл которого понял из контекста.

Старпом снял фуражку, вытер грязным платком лицо. Лоб у него оказался узким – густая шевелюра начинала расти чуть ли не от самых бровей. Одет Халин был небрежно – из-под обшарпанного синего плаща виднелся зеленоватый, изрядно засаленный костюм, темная, давно уже потерявшая цвет рубаха. Зато флотская фуражка была почти новой, и не вызывало сомнений, что это творение рук настоящего мастера: все в ней было продумано – и мягкие линии тульи, и форма большого козырька, и плетеная черная ткань околыша, и «краб» был вышит золотом удивительно тонко…

С приездом начальства работа стала продвигаться куда быстрее, времени на перекуры под грибком оставалось теперь совсем мало. С восьми утра до пяти вечера Герка, Жмельков, Халин и я безостановочно таскали на свой «омик» всю положенную для дальнего похода амуницию – троса, пиротехнику, буйки, спасательные жилеты, ящики с приборами, а также дрова и уголь для камбуза.

У соседних судов тоже постоянно копошились матросы, штурманы, механики, и становилось все более заметно, что наши теплоходы собираются в дальнюю дорогу. А в короткие перекуры под грибком я уже со знанием дела перекидывался морскими словами с товарищами по плаванью, и от этого начинало казаться, что всерьез и основательно врастаю в морскую жизнь.

Судовые начальники между тем с утра до вечера осаждали заводских руководителей, требуя скорейшего завершения работ, перехватывая друг у друга бригады дефицитных отделочников, электриков, плотников.

Наконец, те доделали свое, и к нам явились конвертовщики, которым предстояло закрыть все широкие иллюминаторы специальными щитами – деревянными, с прокладками из ткани и войлока, чтобы во время морского перехода стекла не были выбиты волнами. В этой деревянной обшивке «омик» потерял свой только что обретенный франтоватый, праздничный вид, будто надел прямо поверх сверкающего белого костюма замызганную телогрейку. Зато приобрел уже совсем походное обличие, и все в округе теперь знали, какое долгое и трудное плавание – не только по речкам, но и по ледовитым морям – нам предстоит. Рабочие с уважением расспрашивали нас, куда именно погоним мы «омик», и, узнав, что на Обь, качали головами, говорили: «Во куда!» или «Да уж, не близко».

К началу июня все было закончено. Ходовые испытания, которые я так ждал, прошли буднично, бледно, без ожидаемой торжественности. В рубку ввалились пятеро представителей завода. Один из них стал за штурвал. Мы часа два покрутились по затону и вернулись на свое место у пирса. Пожалостин и Жмельков дали десяток мелких замечаний. Заводские их приняли и пообещали к вечеру устранить.

Команде было приказано наутро явиться с вещами – теперь «омик» мог отойти в любую минуту. Но простояли мы еще пять дней, поджидая другие теплоходы. Я уже изнывал от нетерпения. Каждое утро прощался с матерью, которая все рвалась меня провожать и никак не могла поверить, что ее попросту не пустят без пропуска на завод, а вечером, смущаясь от нелепости ситуации, я снова являлся домой.

Капитаны в эти дни с утра до вечера толкались в экспедиции, пытаясь выбить еще людей, чтобы доукомплектовать экипажи. Но народу не хватало. И было решено, что речную часть проводки суда пройдут с теми, кто есть на борту, а в Архангельск, где мы должны были простоять недели три, ожидая, пока разрядится ледовая обстановка на трассе Северного морского пути, дошлют остальных. Перераспределять же наличные кадры не стали. Потому вышло, что на «мошке» Зыкина оказалось два матроса – Ваня и Василий, а на нашем «омике» я так и остался единственным представителем этой самой распространенной морской профессии.

Наконец, когда уже начинало казаться, что нам так и суждено вечно болтаться у причала, был отдан приказ к отходу. Теплоходики выстроились в ряд, погудели создавшему их заводу, прощаясь с ним навсегда.

Еще почти сутки крутились мы по Москве – сперва зашли в Южный порт за продуктами, потом основным руслом Москвы-реки, извилистыми каналами и шлюзами долго шли до Северного порта – Химок.

Но вот и золоченый шпиль речного вокзала скрылся в голубоватом асфальтовом мареве. Позади остался родной мой город, мать, приятели, враги. И вся смута последних нерадостных месяцев, казалось, тоже стала растворяться и таять за кормой судна.

Эпоха взаимных разочарований

Примерно через полгода после той ночи, когда я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, мне стало ясно, что Ренч как соавтор в новом исследовании совершенно бесполезен.

Собственно, это обозначилось гораздо раньше, на самых первых этапах работы, но я долгое время не мог поверить себе. Ведь речь шла о Ренче – и восторженные определения «сам Ренч», «его величество Ренч» не давали взглянуть правде в глаза.

Начали мы с того, что решили внимательнейшим образом изучить широкий круг работ по нашей теме, чтобы попытаться выудить из них задачи нужных нам типов – скажем, такие, из которых, если пользоваться все тем же сравнением, можно сложить что-то вроде «лесного» или «степного» варианта.

Статьи и книги наших соотечественников мы знали хорошо, но по близкой тематике давно уже работали американцы, а в последние годы и несколько немцев. Вот и надо было засесть за иностранные источники. С языковым багажом все у нас вышло удачно: я довольно свободно читаю специальные тексты по-английски, потому принялся за американцев, а Ренч – он в совершенстве владеет немецким – взялся за труды коллег из ФРГ.

Нагрузка, прямо скажем, выпала неравная – немецких исследований оказалось раз в пять меньше американских. Однако с самого начала Ренч стал отставать от меня. На первую часть работы мы выделили три месяца. Но когда в назначенный день я пришел в институт с толстой тетрадью конспектов, шеф явился с двумя страничками, где были очень бегло изложены три небольшие статеечки. Ощутив явную неравность наших вкладов, Ренч пустился в долгие объяснения. Он говорил, что был очень занят в институте, жаловался на какие-то неотложные домашние дела, на трудный стиль немецких коллег.

Мы перенесли нашу встречу на две недели, но и к этому сроку Ренч ничего нового не сделал. Только на сей раз оправдываться не стал, а лишь буркнул:

– Подождете еще две недельки, беды не случится.

Я не умею работать черепашьими темпами. И в университете, и здесь, в лаборатории, если за что-то брался, то уходил в тему с головой, забывая об отдыхе. Теперь же Ренч тормозил мое дальнейшее продвижение. Ситуация осложнялась еще тем, что к этому времени я уже изучил группу американских работ, представлявших собой как бы отдельную подтему. Будь у меня в руках немецкие источники, можно было бы, сопоставив их с нашими и американскими, с этим разделом покончить. Теперь же я должен был браться за следующий раздел, а когда Ренч наконец выдаст мне свою часть, возвращаться к первому. Но я терпеть не могу этих прыжков вперед-назад и знаю, что затраты умственной энергии для перевода с одного диапазона на другой не просто мешают, но как бы снижают эвристичную способность ума, и в результате можно пропустить как раз то, что ищешь. Однако сидеть без дела, дожидаясь, пока Ренч раскачается, совсем не входило в мои планы.

Словом, в тот вечер я пришел домой злой и взвинченный. Мать, сразу учуяв мое настроение, стала расспрашивать, что случилось, и я выложил ей все как есть.

– Нашел из-за чего психовать! – сказала она, улыбаясь. – Вывернемся!

Я хмыкнул:

– Что же ты мне можешь предложить, кроме сочувствия или оладий с медом?

– Большой, а глупый! – мать легонько щелкнула меня пальцем по носу. – Ты, кажется, забыл, что я знаю немецкий. Как-никак на кандидатском экзамене пятерку получила.

– Но ты же не сможешь переводить статьи, где половина математики!

– Сама – нет, а вместе с тобой – вполне. Я буду отвечать за грамматику и человеческие слова, тебе достанутся ваши мудрые термины и формулы. В общем, давай список.

Мать работает в одной из самых больших научных библиотек Москвы, потому все нужные журналы она достала на следующий день, и вечером мы уже засели за перевод. Альянс наш действовал безукоризненно. Нам потребовалось восемь вечеров в будние дни да еще две субботы и два воскресенья, чтобы отработать все статьи первого раздела, с которыми Ренч возился уже четвертый месяц.

Впрочем, Ренчу я не признался, что нашел ему дублера. Во-первых, не мог придумать, в какую форму облечь это признание, чтобы его не обидеть, а во-вторых, не был уверен в качестве наших переводов. Однако я больше не торопил шефа и как будто полностью передал инициативу в его руки.

Наконец, однажды, когда с последнего обозначенного Ренчем срока прошло еще около месяца, он сам позвал меня к себе в кабинет. Ироническая улыбка ползала по длинным его губам, когда он говорил мне, что теперь не чувствует себя больше ленивым школьником, не выучившим урок.

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! – провозгласил он дурашливо. – Знаменитая концессия, в которой я, видимо, играю роль Кисы Воробьянинова, а вы Остапа Бендера, сделала новый прорыв к бриллиантам истины, зашитым в одном из множества стульев.

После этого вступления он стал излагать уже известные мне работы немцев.

И вот тут-то выяснилось нечто совершенно меня ошеломившее – несмотря на блистательное знание языка, несмотря на точность и даже изысканность переводов, половину этих работ Ренч не понял. О самой интересной из них, натолкнувшей меня на весьма продуктивную идею, он отозвался с традиционной своей иронической улыбкой:

– Пустая статеечка, сборная солянка. Словом, компиляция, выстроенная по принципу: три чужих сочинения читаем – четвертое пишем.

О нескольких других статьях, весьма поверхностных, лишенных яркой мысли, но зато браво «повторяющих зады», он говорил весьма одобрительно.

Я попал в идиотское положение. Промолчать и согласиться с ним – значило застопорить работу. А признаться, что немцы уже изучены мною без его помощи, было теперь особенно неловко. Оставалось одно – спорить, используя его изложение работ. Так я и попытался сделать, но вышло еще хуже. Ренч поймал меня на том, что, говоря о понравившейся мне статье, я почти дословно пересказал целый раздел, который он, считая его пустым, не стал переводить и о котором не сказал ни слова, и тут же спросил ехидно:

– Вы что, телепат?

– Да не в этом суть, Марк Ефимович. Главное, что эта мысль…

– Нет уж, позвольте мне судить, в чем суть, – отчеканил он. – Вы что, перепроверяете меня? Не верите? Я что же, при вас уже в роли шестерки существую? Так, малыш, которому дают задания, лишь бы он позабавился, нисколько не надеясь на него. Рановато, Юрий Петрович, списываете. Рановато! Я ведь все-таки Ренч, а не Киса Воробьянинов! Шутки шутками, но прошу не забываться.

Все это было сказано зловеще тихим голосом, в котором чувствовалась глубокая уязвленность. Я предпринял отчаянный демарш, чтобы доказать ему, что мои действия никак не должны задевать его самолюбия. Говорил о естественной нетерпеливости исследователя, сравнивал себя с гончей, напавшей на звериный след, признался, что мне помогала мать, но уверял Ренча, будто не принимал всерьез наших переводов. В конце концов, он, кажется, мне поверил, но все же сказал жестко:

– Конечно, у вас есть смягчающие обстоятельства, но все же с точки зрения этики ваш поступок ниже всякой критики. – Он многозначительно помолчал. – Ладно. Хватит. Перейдем к делу. Так что вы углядели в этом немецком шедевре?

Я торопливо достал тетрадку и стал объяснять. Он слушал меня неодобрительно, по его лицу было видно, что буря, только что разыгравшаяся в его душе, еще не утихла, и это мешает ему сосредоточиться на моих выкладках.

– Ну, может быть, может быть, – сказал он брюзгливо, когда я кончил. – В том, что вы говорите, есть рациональное зерно, хотя мне кажется надежным другой путь.

И он опять стал хвалить «повторявшие зады» статьи, ту уже известную схему рассуждений, на которой они строились. Через полчаса я доказал, что путь этот ведет в тупик. Спорить ему было практически невозможно, ибо то направление, по которому он только предлагал двигаться, я уже отработал, и теперь все было ясно, как дважды два.

– Ну, наверное, вы правы, – сказал Ренч с явной неохотой. – Но пока все это не главное. Давайте выполнять собственный план. Через два месяца мы выкладываем друг другу очередную порцию источников. Я правильно помню?

– Да, да, все точно, – поспешил согласиться я.

– Ну вот и за работу!

На этот раз он все выполнил к сроку, но когда мы с ним начали обсуждать результаты своих «штудий», повторилась та же история. Он не замечал тех работ, где был принципиально новый подход к теме. Зато те, где авторы шли в своих рассуждениях путем, ставшим уже традиционным, Ренчу очень нравились. Постепенно я пришел к выводу: он просто не понимает, что я пытаюсь найти, – не понимает, несмотря на все мои старания объяснить ему это. С ним происходил какой-то странный феномен. Работы примерно десятилетней давности он оценивал тонко и глубоко. Но как только речь заходила об исследованиях последних четырех-пяти лет (а они-то и были нам в основном интересны, потому что именно в них иной раз посверкивали те крупицы мысли, которые могли помочь в поисках нового подхода к проблеме), Ренча будто подменяли. Интуиция отказывала ему, рассуждения становились плоскими, поверхностными. Общий смысл он вроде бы и улавливал, но самые «изюминки» оставались не замечены.

Казалось, будто лет пять назад его мозг «зашкалило», то есть он достиг верхнего своего предела и большего уже выдать не мог. Я имею в виду – не вообще не мог работать, а не мог улавливать тончайших нюансов мысли, не мог осваивать рациональное в стиле чужого мышления и мгновенно встраивать в свое.

Тут надо сделать упор именно на нюансах, мельчайших поворотах мысли, совершенно невидимых человеку, который стоит хоть немного в стороне. Это примерно так, как бывает со старым таежным охотником, когда у него начинает портиться зрение. Глаз его еще достаточно верен, чтобы безошибочно сбить птицу на лету. И охотник-любитель, увидав выстрел старика, придет в восторг. Но свой брат, профессиональный охотник отметит, что стреляет старик не так, как прежде, – попадает то в крыло, то в грудь, а раньше всегда бил только в голову.

Для нашей же работы, если продолжить сравнение с охотником, требовалась еще бóльшая точность – попадать надо было не просто в голову, а, скажем, в правый глаз или даже того точнее – в зрачок. А Ренч этого уже не мог. Он мог развивать старые свои концепции, двигаться вперед по тропам, которые некогда сам проторил, но сделать еще один рывок, столь же мощный, как тот, который он совершил, когда вывел науку на «плацдарм Ренча», теперь было ему не по силам.

Еще через месяц, когда, покончив с источниками, я пришел к нему с предварительным наброском «лесного варианта», Ренч сам признал сложившуюся ситуацию. Одобрительно отозвавшись о моих рассуждениях, но ничего не добавив от себя, он заявил, что дальше мне, видимо, придется работать над темой одному. У него не хватает ни сил, ни времени, чтобы идти со мной нога в ногу, а быть обузой ему не хочется. Словом, он готов оставаться моим консультантом и советчиком, но не соавтором. В конце длинной своей речи Ренч сказал торжественно:

– Так мне велит чувство долга и совесть.

Он выдержал эффектную паузу, в течение которой я мучительно изобретал, что ему сказать. Ренч ждал, обливая меня грустным и в то же время каким-то просветленным взглядом. Видимо, он считал, что осчастливил меня, и был горд своим благородным поступком. Должно быть, в его воображении этот момент представало что-то вроде торжественной передачи факела одного поколения другому. Потому по раскладу ролей в ритуале от меня, наверное, требовались прочувствованные слова благодарности и клятвенное обещание – не жалеть сил и нести этот факел до последнего вздоха.

Конечно, можно было бы, выражаясь словами Маяковского, «ямбом подсюсюкнуть» ради удовольствия мэтра, но меня весь этот разговор возмутил фальшью и дурным вкусом. Ведь практически его признание ничего не меняло в сложившейся ситуации. Зачем надо было «отказываться от соавторства», если с самого начала он не выдал ни одной продуктивной идеи – не сделал ничего, кроме разве попыток вывести меня на традиционный путь, который в данном случае вел в тупик? Кому-кому, а уж Ренчу должно быть исчерпывающе ясно, что с первого шага я вел это исследование один. Какое уж тут особое благородство, к чему поминать «честь и совесть»? Если он пришел к однозначному выводу, что и дальше ничего толкового не сможет придумать, элементарная порядочность, да и забота о пользе дела должны были заставить его отойти в сторону. Так к чему же устраивать этот нелепый и насквозь лживый фарс? Зачем меня в него втягивать? Почему я, который, в отличие от него, уже столько времени, не разгибаясь, работаю, должен его теперь благодарить, должен играть роль растроганного мальчика? Я еще как-то мог бы понять его, если б здесь был кто-нибудь посторонний, – так сказать, работа на публику, – но мы-то были вдвоем. Кого же он всем этим хотел обмануть – меня или себя?

Пауза слишком затянулась и, эффектная поначалу, стала просто нелепой. Ренч не выдержал и спросил:

– Что же вы молчите? Я все-таки хотел бы знать ваше мнение.

Ироническая улыбка снова поползла по длинным губам – он, словно многоопытный суфлер, подсказывал мне забытые слова роли.

– А что мое мнение? Разве оно что-нибудь может изменить? – сказал я тускло.

Ренч, видимо, наконец уловил в моих словах тот подтекст, которого ждал – совсем иной, чем я в них вкладывал. Он обрадовался и стал подсказывать еще настырней:

– Ну, вы рады? Огорчены?

– Причем здесь эмоции, Марк Ефимович? – выпалил я, не скрывая раздражения.

Он осекся на мгновение, но тут же обрел прежний тон:

– А все же? Все же? Боитесь свалившейся ответственности? Или, может, горды?

Теперь он вел себя уже не как суфлер, а скорее как телевизионный комментатор, который, опасаясь, что расспрашиваемый им человек ляпнет со страху что-нибудь не то, спешит сам ответить за него на собственный вопрос. И этот его напор окончательно вывел меня из равновесия.

– Странный разговор, Марк Ефимович, – сказал я как можно спокойнее, – ей-богу странный. И, по-моему, никому не нужный – ни вам, ни мне. Я как работал, так и дальше буду работать. А ощутил ли ответственность, могу ли гордиться – это вам решать, когда закончу. Вот и все.

Он вперил в меня пристальный, изучающий взгляд:

– Вы или робот, Юрий Петрович, или большой хитрец.

Я почувствовал, как волна раздражения поднимается из глубин моего существа. Только этого еще не хватало – не услышав желанных банальностей, он будет читать мне мораль!

– Зачем же так суживать диапазон выбора? Тут возможна еще тысяча вариантов.

– Нет, нет! – сразу откликнулся Ренч. – Только два. Или человек, лишенный эмоций, или хитрец.

Я поднялся со стула.

– Извините, Марк Ефимович, я пойду, – выдавил я из себя. – Идейка одна пришла в голову. Не хотелось бы потерять.

– Не смею задерживать, – буркнул Ренч мне в спину.

Вскоре после этого разговора Ренч заболел. Тут не было связи. Он просто-напросто простудился, но лежать не захотел, не мог – уверял он позднее, хотя, насколько я знаю, ничего кроме упрямого нежелания признать себя больным за этим не стояло, но уже простуженный, с температурой, три дня он гонял по Москве в промозглую оттепель, когда подтаявший снег чавкал под ногами и сырость пробиралась во все поры, заставляя и здоровых зябко ежиться. В результате Ренч подхватил воспаление легких, перешедшее в плеврит.

Состояние его внушало тревогу. В институте объявилось великое множество знатоков медицины, особенно среди дам, справивших полувековой юбилей. Они бойко называли имена эскулапов-светил, каждая знала только одного, который мог Ренчу помочь, а слыша хвалебные слова про других, улыбалась ядовито накрашенными губами и приводила случаи, позорящие или хотя бы ниспровергающие чужих кумиров.

Бедная Мария Николаевна – Муся, жена Ренча, крохотное личико которой стало жалким и потерянным, однажды, появившись в институте, была совершенно замучена этими всезнающими дамами, которые окружили ее гурьбой и добрый час начиняли полезной информацией.

О дальнейшем Ренч потом рассказывал сам, язвительно и, надо отдать ему должное, очень смешно. Светила стали приходить один за другим, каждый рокотал профессионально бодрым баритоном и, опровергая с благородной иронией предшественника, назначал свой курс лечения. Сбитая с толку Муся совершенно не знала, какие лекарства давать мужу. В результате этих визитов Ренчу стало заметно хуже. Кто-то уже настаивал на определении его в больницу, и наши дамы с ядовитыми губами, которые считали теперь своим долгом регулярно звонить Мусе по телефону, чтобы поддерживать и инструктировать, очень советовали согласиться на такую-то клинику – «там же уход, постоянный глаз» – и опять наперебой называли знаменитые институты, где царствовали их кумиры.

Но в этот весьма серьезный момент хрупкая Муся вдруг проявила твердость, которой никто от нее не ожидал, и решительно заявила, что ни за что ни в какую, даже самую блистательную клинику мужа не отдаст, после чего стала разговаривать со знающими дамами нелюбезно и коротко. Те вскоре обиделись и одна за другой перестали звонить.

Зато Муся приняла свои «решительные меры». Она разослала несколько телеграмм в какие-то не то чтобы дальние, но малоизвестные, заштатные города. И через сутки оттуда, из глубокой провинции, с разных сторон на помощь ей явились две не то кузины, не то еще более дальние родственницы, изжеванные жизнью, сморщенные как печеные яблоки, в немыслимых темных нарядах, и коротенький старичок-доктор с розовой лысиной в венчике позеленевших от древности волосков, с огромными хрящеватыми ушами, приходившийся то ли Мусе, то ли Ренчу не то двоюродным дядей, не то троюродным дедом.

Кузины, настоящие фурии на вид, оказались сестрами милосердия, получившими это звание бог знает на какой давней войне. А старичок в зеленоватом венчике о своем прошлом напоминал постоянно, начиная почти каждую проповедь, произносить которые был большим охотником, всегда одинаково: «Не знаю, как нынешние доктора медицины, но мы, земские лекари…»

В день, когда старичок появился в квартире Ренча, парад светил еще не кончился. На правах родственника старичок оставался в кабинете больного во время визитов очередных эскулапов. Выводы маститого коллеги «земский лекарь» выслушивал молча, приставив сморщенную ладонь в коричневых пятнах к огромной хрящеватой ушной раковине. А когда профессор удалялся бравой походкой в ванную, где Муся уже ждала его с очередным чистым полотенцем и конвертом, старичок задавал Ренчу один и тот же вопрос:

– Это кто же такой?

Ренч называл фамилию.

– А-а, ясно, – тянул старичок и, махнув сухонькой ладонью, смачно добавлял: – Дерьмо!

После ухода второго и третьего профессора повторялся точно такой диалог. И резюме было столь же однозначным:

– А-а. Ясно. Дерьмо!

Конечно, вся эта бригада медиков, состоящая из двух фурий и критически настроенного, позеленевшего от времени мудреца, на первый взгляд, выглядела очень комично, но когда они взялись за дело, основательность и мастеровитость их сразу внушила уважение. Старичок начал с того, что из огромного своего чудовищно потертого кожаного чемодана вытащил старинный докторский саквояж, тоже кожаный, но только еще более потертый. Расстегнув его, он стал извлекать на свет бесконечные баночки, бутылки, пакетики с темными кусочками неизвестного вещества, похожего на пластилин. Фурии на лету подхватывали эти баночки и пакетики неожиданно ставшими ловкими, молодыми руками, будто изголодавшимися по работе, и тащили в кухню, где сразу принимались что-то толочь в давно скучавшей в дальнем уголке шкафчика медной ступке, смешивать, раскатывать, кипятить, парить, заваривать. Как только очередное снадобье было готово, старичок немедленно пускал его в дело.

Способ его лечения был совсем иной, чем у нынешних медиков. Те обычно, прописав лекарство, пассивно дожидаются, пока химия сделает свое дело, и вмешиваются в работу препаратов только тогда, когда не добиваются нужного эффекта. Старичок же лечил постоянно и активно. Он втирал что-то в тело Ренча, укутывал его в смоченную снадобьем ткань, массировал его, колол, изучал пульс, менял настои и растирания или заставлял готовить новые. Словом, с утра и до вечера он трудился над Ренчем, и уже через несколько дней болезнь медленно, но все же заметно пошла на убыль.

Обо всем этом Ренч рассказывал мне недели через три после появления в его доме «Мусиной медицины» (такое было им изобретено название для странной троицы), когда он уже стал чувствовать себя вполне сносно, даже получил разрешение иногда сидеть в кресле, завернувшись в плед, и по два-три часа в день работать.

Воспользовавшись этой милостью, Ренч стал вызывать сотрудников лаборатории к себе домой, требовал отчетов о наших трудах, давал советы и наставления, острил и вообще был полон энергии и жажды деятельности.

Меня он встретил радостно, как в добрые старые времена, и казалось, что подозрения и нелепые его обиды последних месяцев совершенно забыты.

Мне было чем похвастать. «Лесной вариант», над которым я работал, проступал все более ясно, а за ним уже брезжили и контуры нескольких универсальных закономерностей, единых для всякой «местности».

Ренч слушал меня с неподдельным интересом, кивал, говорил, как обычно, «Изящно, изящно», а потом добавил с грустной улыбкой:

– Да, дела у вас идут. И мое отсутствие нисколько не отражается на ваших темпах.

Правда, еще через полчаса идиллия чуть не разлетелась в клочья. Ренч спросил меня, каким образом я собираюсь обойти очередное препятствие, возникшее на моем пути, а услышав ответ, сразу заспорил. Его снова несло на традиционную тропу, которая, я это чувствовал да и знал уже по опыту, ничего мне дать не могла. Я пытался это ему объяснить, но Ренч упрямо стоял на своем. Когда аргументы его истощились, вдруг сказал:

– Вот вечно вы спешите что-то отвергнуть. И не делаете выводов из своих заблуждений. Ведь и первая ваша реакция на ту задачу, из которой потом получился «болотный вариант», была негативной. «Мелочевка! Неперспективно!» Потом сами убедились.

Он никак не мог понять, что мы жили с ним в разных системах отсчета времени. Его время почти стояло – с тех пор, как я брался за ту задачу, для него прошли считанные дни, а то и часы. Мое же неслось стремительно, с того далекого дня я прожил целое столетие. Во всяком случае, мыслил я уже совершенно по-иному, чем тогда. Оттого сопоставление его показалось мне нелепым. Я начал было подбирать фразы, чтоб объяснить ему это, но тут в комнату заглянула Мария Николаевна и сказала с порога:

– Юрий Петрович, мне требуется мужская сила. Можно вас на минуточку?

Она провела меня в кухню и, плотно прикрыв дверь, зашептала:

– Я очень прошу вас – не спорьте с ним, согласитесь. Марк Ефимович расстроится, будет плохо с сердцем, а он еще очень слаб.

Она стояла передо мной, маленькая, жалкая, и скучное ее сморщенное личико имело отчаянно-скорбное выражение. Но сочувствия во мне Муся не вызвала. Мое давно скопившееся раздражение вдруг сразу перешло с Ренча на эту костлявую старушенцию. Ах, милый божий одуванчик! Что придумала! Хоть и в ученых числится. Ну и постановочка научной полемики!

– Мария Николаевна, – сказал я приглушенным голосом. – Представьте себе, что какой-нибудь прелат просит Коперника: «Откажитесь, пожалуйста, Николай, от гелиоцентрической системы. Ваша система так огорчила папу римского, что у него вот-вот начнется несварение желудка». Как по-вашему, что бы на это ответил Коперник?

– Не знаю, – пробормотала она беспомощно. Углы ее запавшего узкогубого ротика поползли вниз, сморщенное личико стало плаксивым и оттого еще более безобразным, чем раньше.

«Господи! – подумал я зло. – Ну и вкус у Ренча. Это ж додуматься надо – избрать себе такого монстра в подруги жизни!»

Она уже сняла очки, терла крошечные свои глазки платочком.

Мне вдруг стало стыдно своей жестокости, и, почувствовав вину перед Мусей, я, хоть это и было нелогично, торопливо пообещал ей согласиться с Ренчем.

– Ладно, Марк Ефимович, – тускло сказал я, когда вернулся в комнату. – Кажется, вы действительно предложили интересный метод. Попытаюсь проверить оба – и ваш, и свой.

Ренч воспринял мое покаяние с нескрываемым торжеством и пустился в длинные разглагольствования о громадном значении моей работы для всей мировой науки.

Я слушал Ренча вполуха, прикидывая в уме, сколько времени отнимет у меня доказательство бесперспективности его метода. Выходило с неделю. Конечно, не так уж много, а все же обидная потеря, напрасная жертва чужим капризам.

Выждав удобный момент, я галантно заметил, что, видимо, утомил хозяина, и торопливо попрощался, прилагая все усилия, чтобы скрыть испорченное настроение.

Выполнять свое обещание я не спешил. Взялся, как и намечал, за свой вариант и довольно быстро убедился в том, что он и есть единственный продуктивный. Словом, недели за три с очередным препятствием я справился. И лишь тогда принялся за совершенно уже бессмысленную работу – ниспровержение метода моего шефа. У Ренча я все это время не показывался – он дважды звонил, призывал к себе, но я под благовидными предлогами увиливал от визита. Пошел только тогда, когда закончил проработку обоих вариантов.

И вот как раз в то время, когда я, бранясь и чертыхаясь, ниспровергал идею Ренча, произошла одна встреча, заставившая меня несколько переменить планы на ближайшее будущее…

Как-то в субботу вечером раздался телефонный звонок, и мать, зайдя в мою комнату, сказала, что меня просит к телефону какой-то человек с сильным грузинским акцентом. Знакомых грузинов у меня не было, а зря отрываться не хотелось. Поэтому я буркнул:

– Скажи, что не туда попал, ему какой-нибудь другой Юра нужен.

– Нет, ему нужен ты. Он назвал полностью: Юрия Петровича Булавина.

Пришлось идти.

– Слушаю.

– Вы находитесь свой квартира? – не здороваясь, спросил аппарат.

Акцент был какой-то странный.

– Естественно, раз вы сюда звоните.

– И уходить нэ собираетесь?

– Нет. А кто это?

На том конце повесили трубку.

– Идиот! – выругался я в пустоту и, сказав матери, чтоб больше не звала меня к телефону, снова уселся за работу.

Через полчаса позвонили в дверь, и мать снова зашла ко мне. Она была испугана.

– Пришел этот грузин. Я боюсь открывать.

– Что за ерунда! – я двинулся к передней.

Мать шла сзади и уговаривала позвать милицию. Я крутанул замок и толкнул дверь сильно, со злостью. На площадке стоял, корчась от смеха, мой приятель Николай Маркин. Я тоже расхохотался. А мать, еще не понимая в чем дело, тревожно выглядывала через мое плечо.

– Ты чего дурака валяешь? – я ткнул Маркина кулаком в плечо.

– Осторожно! – взвизгнул Николай. – Бутылка!

И он бережно извлек из кармана поллитровку.

– Ну и шуточки у тебя, Николай, – сердито сказала мать.

– Извините, Ксения Евгеньевна, это он виноват, – отдышавшись, стал оправдываться Маркин. – Как ни позвоню, все занят. Говорю: пообщаемся, а он – давай на следующей неделе. Опять звоню – опять на следующей. Вот и приходится в ваш дом пробираться хитростью. Нэ харашо, генацвали, друзей забывать.

Я прикинул, что, действительно, не видел Николая уже несколько месяцев. Сказать, что я испытал от этого угрызения совести, было бы большим преувеличением. Как-то так вышло, что друзей у меня практически нет. В университете были, но теперь их разбросало по разным городам, и мы лишь изредка переписываемся, а новые почему-то не завелись. С Маркиным я учился на одном курсе, но за пять лет мы ни разу не поговорили толком, хотя Николай был личностью заметной. Однако внимание к себе он привлекал отнюдь не успехами в математике, скорее наоборот – полным отсутствием этих успехов. Про него говорили, что он неглуп и не без способностей, но принадлежит к той породе, про которую сложена поговорка: «Умная голова да дураку досталась». Это был парень довольно редкого на нашем факультете типа. Одевался по-пижонски, охотно участвовал в подготовке факультетских капустников, да и выступал в них с неизменным успехом, к тому же увлеченно занимался теннисом, входил даже в университетскую сборную.

Наша компания, которую прозвали «научной элитой», наблюдала за Маркиным не без некоторого любопытства, но всегда издали, называли его «хоббистом». Это словечко для нас звучало презрительно.

Николай, конечно, догадывался про такое отношение. Но, видимо, был им мало озабочен. Он умело выстраивал свои дела, следил за тем, чтобы сразу два экзамена в одну сессию не заваливать, и тем самым обезопасивал себя от угрозы исключения. С «элитой» он никогда не ссорился, наоборот, при случае готов был выказать свое к нам почтение: мол, прекрасные вы парни, заняты замечательными делами, и только сожалеть приходится, что этот путь не для меня.

Сошлись мы с Николаем уже в самом конце учебы – готовили дипломы у одного научного руководителя. И работу свою Маркин сотворил не без моей помощи. О том, как это все было, я расскажу позже. Сейчас лишь замечу, что после защиты Николай проникся ко мне пылкой любовью, объявил себя моим «вечным вассалом» только ради того, чтобы не расставаться со мной, выпросил распределение в наш институт, собирался идти к Ренчу, но, испугавшись его знаменитой проверки, от этой идеи отказался и вынужден был довольствоваться не столь знаменитой лабораторией, хотя и близкой к нам по профилю. Из-за того, что его лаборатория находится в основном здании института, виделись мы на работе редко, но Маркин время от времени заезжал ко мне. Из его рассказов у меня складывалось впечатление, что теперь он, наконец, всерьез занялся наукой и даже кое-чего достиг. А о его общественной деятельности – он стал председателем совета молодых специалистов – в институте отзывались весьма одобрительно даже закоренелые скептики, убежденные, что от всех этих советов никакого толку, одна показуха.

Я усадил Маркина на тахту, сунул ему в руки первую попавшуюся книгу и велел ждать, «пока поставлю точку». Он безропотно подчинился, словно настоящий вассал, открыл книгу на случайной странице и углубился в нее, будто сразу набрел на что-то необычайно интересное. Однако когда я освободился, чтение он бросил в ту же секунду.

Я взглянул на переплет книги. Это была основательная работа о трудных случаях английской грамматики.

– Занимательно? – спросил я, ткнув пальцем в книгу.

– Ничего, – отозвался Маркин весело. – Умное сочинение, хотя вообще-то я французский учил.

Мы оба расхохотались. И с этой секунды я уже больше не жалел, что пришлось бросить работу. Устал я изрядно, да и тошно было заниматься явно пустым делом, но сам бы оторваться не решился. А тут благовидный повод – гость пришел.

Мать быстро собрала на кухне импровизированный ужин. Николай за столом травил байки из институтской жизни. Я давно знал, что у него острый глаз, да и актерский талант его еще с университетского времени получил признание, а в этот раз Маркин был особенно в ударе. Мы с матерью то и дело покатывались со смеху.

Словом, в тот вечер я вдруг ощутил, как истосковался по самому простому человеческому общению, и бесконечный монолог Николая доставлял мне истинное наслаждение. Мать тоже была довольна. Отдышавшись после очередного маркинского номера, когда он удивительно точно пародировал своего завлаба, она сказала с укором:

– Вот, Юрка, с тобой каждый день видимся, а я не знала про ваш институт и десятой доли того, что Николай рассказал.

– Сам не знал! – попытался оправдаться я. – В провинции живем. От главных событий оторваны.

– Ваш упрек несправедлив, Ксения Евгеньевна, – поспешил воткнуться Маркин. – Я так себе – балагурю. А Юра настоящую науку двигает. Да еще как!

– Комплиментщик! – сказал я. – Ты даже толком не знаешь, чем я занимаюсь.

– Вот именно! – тут же подхватил Николай. – Собственно, я пришел к тебе по делу. Хочу кое о чем расспросить, а также имею одно ценное предложение. Ксения Евгеньевна, Вы не обидитесь, если я на часок уединюсь с Юрой?

Мать согласилась без особой охоты, и я, честно говоря, тоже.

Николай заметил это и, когда мы перебрались ко мне в комнату, сказал:

– Нет уж, сегодня тебе отвертеться не удастся. Вспомни, ты уже целый год обещаешь рассказать, чем занимаешься. Можно подумать – нарочно тянешь.

Упрек был справедлив, пришлось подчиниться. Но снова залезать в дела не хотелось, да и к тому же я имел предостаточно оснований сомневаться в глубине познаний Николая. Поэтому изложил все коротко, в самых общих чертах – о «плацдарме Ренча», «болотном» и «лесном вариантах», универсальных законах, пригодных для движения по «любой местности».

Я еще раз убедился, что суждение об «умной голове», доставшейся Маркину, вполне справедливо – смысл он уловил налету, что стало ясно по нескольким его замечаниям, брошенным вроде бы между делом.

– Все прекрасно, синьор, – сказал Николай, когда я закончил. – Одно хотелось бы знать: какие статьи по этим исследованиям вами подготовлены?

Несмотря на шутливый тон, в его вопросе чувствовалась серьезность и даже какой-то «волевой напор», весьма меня удививший.

– Мне вменяется в обязанность отвечать или могу уклониться? – Я старался вернуть нашему разговору прежний тон, каким обычно говорил с Маркиным.

– Отвечать! – потребовал Николай. – Уверяю тебя, это не праздное любопытство. Скажи, пожалуйста, ты что-нибудь писал про свои результаты?

– Нет, – ответил я покорно, сбитый с толку деловым тоном Николая, и, словно уже оправдываясь, добавил: – Руки не доходили.

– Вот-вот! – покачал головой Маркин. – У всех вас, молодых гениев, одна и та же история. Расхлябанность, прикрытая ссылками на занятость.

Выслушивать нравоучительные сентенции – не самое любимое мое занятие, тем более от Маркина.

– Ты можешь объяснить, куда гнешь? – спросил я резко.

– За тем и пришел, – миролюбиво ответил Николай.

Он рассказал, что их совет провел довольно солидное исследование того, как складывается карьера молодых специалистов в первые после университета годы. Результаты получились парадоксальные. Выяснилось, что быстрее всех растут – то есть становятся кандидатами наук – те, кто, по единодушному мнению коллег, руководства, преподавателей университета, не блистал талантом, но был старателен и трудолюбив, В том, что оценка их способностей не была ошибочной, убеждали представленные ими работы. Как правило, они были основательными – «крепко фундированными», как принято у нас говорить, но без ярких блесток, неожиданных идей – словом, лишенными именно того, что и составляет суть настоящей большой науки.

Те же, кто почитался людьми перспективными и кто на самом деле «выдавал серьезную продукцию», тянули с защитой лет по десять и в результате нередко оказывались в подчинении у ровесников, отнюдь не «поцелованных богом». Ситуация получалась нелепая, явно снижающая «мозговой потенциал» института.

– И вот возникла идея, – сказал Маркин, – создать условия, чтобы именно ваш брат шел в гору, как и должно быть, раньше других. Как ты на это смотришь?

– Что ж, в принципе – мудро.

– Ну а если этот принцип проэкстраполировать на тебе? Тебе что-нибудь мешает?

– Только одно – хочется побыстрее двигаться дальше.

– Ага. Искать истину, не снисходя до сообщения нам, грешным, того, что уже добыто.

– Ну, в общем, так.

– А тебе, скажем, не приходила в голову простая мысль, что пока ты рвешься дальше сквозь свои буреломы, кто-нибудь другой возьмет и вполне самостоятельно изобретет твой «болотный вариант», даже не позаботясь о придании ему такого красивого имени. Назовет его просто: некоторые возможности математического моделирования отдельных социальных процессов. Как тебе это понравится?

Мне трудно описать, что я испытал от этих слов Николая. Во мне проснулся какой-то древний инстинкт. Его нельзя назвать инстинктом собственника, – тут было нечто большее. Наверное, тот мощный побуждающий толчок, который заставляет птицу любым путем защищать детеныша – более дорогого для нее, чем собственная жизнь.

Давно известные суждения о том, что в науке раньше или позже все открывается, что для общего ее развития авторство не столь уже существенно, что надо любить не себя в науке, а саму науку, в этот момент даже краем не задели моего мозга. Одно было – чувство потери, будто то, о чем говорил Николай, уже свершилось, будто мой «болотный вариант», обесчещенный, испорченный новым бездарным именем, уже отторгнут от меня навеки.

Должно быть, это смятение чувств отразилось на моем лице. Ибо Николай быстро сказал уже без намека на иронию:

– Да я ж только о возможности говорю! Все пока в твоих руках. Достаточно написать статью, и никто у тебя не отберет твоих достижений Потом еще одна статья – про «лесной вариант». Вот тебе и диссертация. Степень! Большая свобода выбора. Уверенность, что никто тебе не помешает и дальше заниматься чем хочется. Вот, что я думаю, тебе нужно.

Я посмотрел на Николая как на спасителя, вернувшего мне самое дорогое, что я считал уже навсегда утраченным.

– Да я, в общем-то, еще и не задумывался об этом. Даже не знаю, куда писать, – сказал я растерянно.

– Никаких проблем! – тут же весело отозвался Маркин. – Мы издаем сборник работ молодых. С начальством все уже согласовано. Я даже фамилию твою вставил по собственной инициативе. Не возражаешь?

– Мне остается только раскланяться, – я еще раз попытался вернуться к тому ироническому покровительственному тону, которым обычно говорил с Маркиным, но ничего из этого не вышло.

– Но только без волокиты! – наседал Николай. – Через месяц статья должна быть у нас. Это первое. Второе – прикинь, посоветуйся с Ренчем и скажи, когда ты сможешь представить диссертацию.

– Не гони лошадей! – сказал я Николаю. – Статью через месяц-полтора постараюсь дать, а про остальное поговорим позже.

– Идет! Только я бы очень хотел, чтобы все эти планы запали тебе в башку.

– Уже запали.

Действительно, разговор с Маркиным произвел на меня сильное впечатление. Я вдруг совершенно иными глазами, как бы со стороны, взглянул на свое положение в лаборатории и, честно сказать, испугался. Ведь обо всех моих достижениях знает один только Ренч. Для остальных я просто-напросто научный сотрудник без степени. И весь мой научный багаж – это две маленькие статеечки, напечатанные в университетские годы. Словом – мальчик, делающий в науке самые первые шаги, у которого нет никаких прав и на которого вполне естественно спихивать любые «мелочевки» – пусть, мол, потренируется.

Только Ренчу я обязан тем, что уже почти два года без помех работаю над своей темой. А вдруг Ренч завтра, не дай бог, совсем разболеется и уйдет на пенсию? Появится новый завлаб и совершенно спокойно отберет у меня мою тему – займется ею сам, отдаст кому-нибудь из более маститых сотрудников. Кто его за это упрекнет?

Другое дело, если будут статьи, а тем более диссертация. Тогда уже заявочные столбы расставлены, и я без помех смогу заниматься своим делом.

Словом, я решил, не мешкая, поговорить обо всем этом с Ренчем. Смута, посеянная в моей голове Маркиным, не давала думать. И уж заниматься окончательным разоблачением идеи шефа в этом состоянии я вовсе не мог. Наскоро проглядев свои выкладки, я убедился, что и так сделал достаточно – для объективного человека вполне ясно, что путь бесперспективный. Словом, на следующий день я сам позвонил Ренчу и, услышав: «Я давно вас жду. Буду рад, если придете, не откладывая», – немедленно помчался к нему.

За тот месяц, что мы не виделись, Ренч почти окончательно выздоровел. Он был как обычно энергичен, быстр в движении, от перенесенной болезни остались только бледность да худоба – его обычно круглящийся животик почти совсем истаял, над чем специально потрудился венценосный лекарь, принципиальный враг тучности. Но бледность и подтянутость фигуры шли Ренчу, и, глядя на него, можно было подумать, что он только вернулся из какого-нибудь дальнего и трудного похода, на который потрачено много сил, но зато он принес чувство обновления и бодрость.

В институт, правда, Ренч еще не ходил – старый доктор побаивался рецидивов, чреватых туберкулезом (он, конечно, говорил «чахоткой»). Поэтому больному были разрешены только недолгие прогулки по ближним бульварам, да и то лишь в ясную, солнечную погоду. Старик вообще все время напоминал, что, несмотря на нынешнее состояние, болезнь не прошла, и, чтоб изгнать ее окончательно, советовал ехать «на кумыс» – в Башкирию, где снова начали возрождать этот давний способ лечения легочных недугов, которым широко пользовались в прошлом веке.

Ренча идея лечения кумысом увлекла своей экзотичностью. У него вдруг появилась «охота к перемене мест». И о Башкирии он уже мечтал как о «земле обетованной» – читал о ней книги, наводил справки. Словом, всерьез готовился к поездке, будто речь шла о дальнем путешествии в неведомую страну на краю света.

Пока мы разговаривали, старичок-доктор на несколько минут заглянул в кабинет, послушал Ренча. Словно наставник, убедившийся, что его питомец идет по правильному пути, он многозначительно покивал головой в зеленоватом венчике, многозначительно сказал: «В Башкирию, в Башкирию!», как чеховские три сестры, восклицавшие: «В Москву, в Москву!», и с весьма довольным видом удалился.

После его ухода Ренч, похихикивая, сказал, что «земскому лекарю» и двум его помощницам житье в Москве понравилось и, хотя лечение в основном закончилось, домой они не спешат. Расхаживают по городу, знакомясь с новыми достопримечательностями, или сидят часами в кухне, предаваясь воспоминаниям о событиях «времен Очакова и покоренья Крыма», утешаются заскорузлыми медицинскими анекдотами. Впрочем, о «Мусиной медицине» Ренч говорил с нежностью: по собственному его признанию, к старикам он крепко привязался, и ему жаль, что скоро предстоит прощание – с ними жить веселей, а квартира большая, места хватает на всех.

Вдоволь наговорившись о домашних новостях, Ренч, наконец, потребовал:

– Ну а теперь к делу, к делу!

Я начал с изложения тех результатов, которых добился, идя собственным маршрутом. Но он перебил меня чуть ли не на первой фразе.

– Позвольте! Вы же как будто согласились на предложенный мною вариант?

Подняв голову от бумаг, я увидел, что от его недавнего добродушия не осталось и следа: лицо пошло пятнами гнева и огромный рот выстроился в брезгливую гримаску.

– Не совсем так, Марк Ефимович. Я вам обещал проанализировать оба варианта.

– Разве? А мне казалось, я вас убедил в своей правоте.

Естественно, я не сообщил ему о слезном призыве Муси воздержаться от полемики с больным. Потому я произнес осторожно:

– Пожалуй, не убедили, а лишь посеяли некоторые сомнения. Но сейчас все это имеет уже историческое значение. Суть в том, что дело сделано.

Дипломатическое мое заявление только подлило масло в огонь.

– Юрий Петрович! – произнес он, чеканя каждый звук. – Вы с некоторых пор самолично взяли на себя обязанность разъяснять мне, где суть, а где ее нет. Ценю вашу заботу, но нужды в ней не ощущаю. Я пока еще не слепой, и поводырь мне не требуется!

– Ну зачем эти обвинения, Марк Ефимович? – с искренним недоумением воскликнул я. – Мы договорились, что я проработаю оба варианта. Вот они! Я пошел по-вашему и скоро убедился: это дорога в никуда. Вернулся к своему. И вот результат: очередной «бурелом» позади. Уже «опушка» видна, Марк Ефимович! К лету я надеюсь довести «лесной вариант» до конечной формулы. Это ведь главное, согласитесь?

Но он явно не согласился.

– Прагматик вы, Юрий Петрович! – сказал он презрительно. – А между тем забываете, что мы ищем не только решение конкретных проблем, но и общий метод осмысления фактов. И в этом смысле тот вариант, о котором я говорил, мне представляется более универсальным, более богатым.

– Не стоит спорить беспредметно, Марк Ефимович! – сказал я примирительно. – Вот выкладки. Вникните сами – и вы увидите, где есть богатства, а где нет.

– Давайте! – Ренч потянулся за листками.

– С какого хотите начать?

– С вашего!

С полчаса он изучал мою работу, улыбался, бурчал под нос: «Изящно! Изящно!» У меня появилась надежда, что нелепая полемика на том и закончится. Но, завершив изучение моего варианта, он, хоть и сказал удовлетворенно: «Что ж вполне, вполне», – но тут же потребовал:

– Ну а тот, что был предложен мною?

Кляня себя в душе, я протянул ему листочки с не доведенным до полного абсурда решением.

Ренч просмотрел их бегло, с налета и тут же возмущенно воскликнул:

– Так вы же не закончили!

– Но здесь же все очевидно, Марк Ефимович.

– Ах, вам очевидно! – он вскочил с кресла и почти бегом понесся по комнате из угла в угол. – Ему, видите ли, очевидно! А вот мне – нет. Нисколечко не очевидно. Более того, мне кажется элементарным отсутствием научной добросовестности, когда собственный вариант доводится до завершения, а чужой оставляют на полдороге. Я уже не раз вам говорил, что нарушение этики мешает развитию науки. Вы не хотите это воспринять. И вот – последний результат. Как можно выбрать один из двух способов решения, объявить его лучшим, наиболее рациональным, не отработав оба до конца?

Я знал, что доля истины в его суждениях минимальная, но все же есть, и я был, в конечном счете, действительно виноват перед ним. Потому мне ничего не осталось, как покаяться.

– Очень сожалею, Марк Ефимович, – сказал я искренне, – что заставил вас так волноваться. Вину свою осознал. Прошу лишь скидку на молодое нетерпение. Дня через три-четыре предоставлю все вам в самом лучшем виде.

– Как хотите, – ответил Ренч раздраженно, – но я и сам на этот раз доведу дело до конца. Дайте только спишу исходные данные.

Он бросился к столу и застрочил очередным паркеровским фломастером. Я тем временем собрал свои бумаги. Как только Ренч закончил, я еще раз пробормотал, что виноват, и торопливо откланялся. Провожать меня в переднюю Ренч не пошел: там, мол, дует, а ему велено оберегаться сквозняков.

Естественно, в ту встречу о диссертации я не сказал ни слова. Хоть и невелики мои дипломатические способности, все же без особого напряжения ума сообразил: не ко времени.

Через три дня я совершенно однозначно доказал полную несостоятельность идеи Ренча. Позвонил ему по телефону, предложил встретиться, но он сказал, что пока еще к разговору не готов, и обещал позвонить сам.

Неделю я ждал его звонка. Наконец еще раз позвонил ему, но Муся, подошедшая к телефону, сказала, что Ренч занят и трубку взять не может.

Между тем подходил срок их отъезда в Башкирию, и я уже беспокоился: разговор о диссертации мог надолго отложиться.

Но тут стало известно, что перед отъездом Ренч на несколько дней выйдет на работу. Сообщение это меня обрадовало: в лаборатории мне легче было говорить, чем у него дома.

Однако, и появившись на работе, Ренч не вызвал меня к себе ни в первый день, ни во второй. На третий, улучив момент, когда шеф был один, я сам пришел к нему в кабинетик и, как можно осторожнее подбирая выражения, сказал:

– Марк Ефимович, я давно уже хотел отчитаться. Вот, второй вариант проработан. Он действительно на этот раз менее перспективен.

– Знаю! – сказал Ренч тускло. – Я проверил. Вы только зря смягчаете формулировки: он просто ничего не дает. Так что вы имеете все основания кичиться своей правотой.

– Поверьте, Марк Ефимович, у меня и в голове этого нет.

– Ну, рад, если так. Хотя, честно признаться, был бы куда больше рад, если бы вы ошиблись. Не потому, что я предложил этот метод. Нет, это было бы мелко. А чтоб для вас была наука, чтоб вы к делу своему относились серьезнее.

Я подумал, что теперь он уже не злится на меня, просто брюзжит. А потому настало время обозначить свои планы. И, схватившись за его последнюю фразу, я сказал:

– Честное слово, Марк Ефимович, серьезности у меня прибавляется с каждым днем. Вот, например, надумал, как закончу «лесной вариант», засесть за диссертацию.

– За диссертацию? – переспросил Ренч.

Я кивнул.

– А зачем? – Ренч стрельнул в меня недобрым взглядом.

Тон его явно не настраивал на исповедальный лад.

– Если я не переоцениваю того, что сделал, то мне кажется пришло время…

– Не переоцениваете! «Болотный» и «лесной варианты» вместе тянут много больше, чем на кандидатскую. А все-таки – зачем?

– Раз тянут, то я, Марк Ефимович, не понимаю, чем вызван ваш вопрос.

– Чем? Любопытством! Хочу узнать, какую цель вы перед собой ставите?

– Защитить диссертацию!

– Ну вот, доехали до логического круга!

Я почувствовал, что начинаю закипать, и, чтоб сдержаться, сказал тусклым голосом, лишенным даже тени эмоций:

– Извините, Марк Ефимович. Никак не возьму в толк, что вы имеете в виду.

– Да, господи, вашу цель – внутреннюю цель. Ведь, насколько я понимаю, тему своих исследований вы и в дальнейшем менять не собираетесь?

– Нет, конечно!

– Ну вот, значит, будет защита или нет, вы продолжите работу. И дел там еще на годы. Может, на пять лет, а может на десять. Не так ли?

– Но не откладывать же мне диссертацию на десять лет…

– Не знаю, не знаю. Дело, конечно, ваше. Мешать я не буду. Даже помогу. Только мне все это непонятно. Вас логика мысли должна гнать дальше. И вдруг бросить все это на полпути. Терять время на писание статеек, изобретать введение, дергать цитаты. Что вас на все это толкает? Какие резоны? Честолюбие? Мысли о карьере? О деньгах?

Небогатый же набор ответов он мне представил. Куда беднее, чем в анкетах самых незадачливых наших социологов. Ну уж, как говорится, каков вопрос – таков ответ. Я выбрал первое попавшееся.

– Пусть деньги.

– Деньги, деньги, – протянул он. – Что ж, говорят, это тоже стимул. Я только поражаюсь, куда их люди тратят. А?

– Но ведь и вы получаете зарплату…

– Я отдаю всю получку Мусе. Она меня кормит, покупает одежду, обувь. Кажется, что-то еще остается. Впрочем, может, и нет. Я в это не вникаю. Для математика это слишком простые расчеты. Неинтересно. А вы что, много тратите денег?

– Сколько получаю – столько и трачу…

– Вот и прекрасно! Зачем же больше? У вас ведь и семьи нет. Как говорится, семеро по лавкам не плачут.

Я попытался свести этот нелепый разговор к шутке:

– Вы же знаете, Марк Ефимович, у холостого расходов куда больше, чем у женатого.

Но Ренч почему-то охотно вцепился в мою последнюю фразу:

– Ах, вот оно что! Женщины. Вы, оказывается, ловелас больше, чем математик. Ловелас! Это, конечно, ремесло разорительное. Впрочем, не осуждаю, не пробовал. Знаю только понаслышке. И вообще, это личное дело. Видимо, чтоб было больше женщин, надо больше денег. Вот так открытие! Ну что ж! Поступайте, как хотите. Я сказал: мешать не буду. Готовьте, сочиняйте. Хоть жаль, очень жаль. Все у вас выходит слишком тривиально, именно так, как мне не хотелось бы. Очень жаль.

– Чего же жаль, Марк Ефимович?

– А, – махнул он рукой. – Не поймете! То-то и жаль, что не поймете, Юрий Петрович. Впрочем, я уже все сказал. И мне, простите, некогда. Спешу.

Он вдруг стал быстро надевать плащ, шляпу. Схватил портфель. И уже на пороге, обернувшись, сказал:

– До свидания! До нескорого! Трудитесь пока сами. Будут вопросы – отвечу, когда вернусь.

На следующий день Ренч уехал в Башкирию.

Начало пути

Пока шли каналом имени Москвы, капитан почти не покидал рубки. На руль он поставил старпома. А когда я, считая штурвал прямой и естественной обязанностью матроса, попросил поставить меня, Пожалостин ответил:

– Потом, потом. Нарулитесь еще – по ночам будут спицы перед глазами вертеться.

Сделал паузу и повторил:

– Будут спицы и ночью вертеться.

Через минуту снова:

– Будут спицы вертеться во сне.

Потом еще раз:

– Будут спицы вертеться-крутиться.

Наконец, запел скрипучим голосом:

– Будут спицы всю ночку вам сниться.

Будут спицы вертеться-крутиться…

И так раз десять подряд.

Это у капитана манера такая. Или свою фразу, или фразу собеседника подхватить и повторять, повторять до бесконечности – сначала просто произносит, затем поет.

Над пением Пожалостина потешается весь караван. Ребята рассказывают такую историю. Раз стоял на руле молодой парень. Надо было выходить из Волги в канал, а там запутанная система – три или четыре искусственных обходных русла. Парень растерялся – крикнул Пожалостину:

– Борис Викторович! Волга кончилась! Я не знаю, куда плыть! В берег врежусь!

Пожалостин медленно взял бинокль и запел:

– Волга кончилася! Волга кончилася! Просто кончилася! Вовсе кончилася! Вот и кончилася! Волга кончилася! – И только после этих вокальных упражнений оборвал песню скороговоркой: – Волга кончилася! Стоп машина! Сам не знаю, куда плыть. В берег можно врезаться!

Вообще странности Пожалостина – одна из благодатных тем для экспедиционного фольклора. Капитан как бы специально что ни день поставляет для баек новый материал. Чего стоит его привычка всех на судне называть по имени-отчеству – не только стармеха и старпома, но и Герку, и меня – единственного на судне матроса. А каждое наше вхождение в шлюз – это, можно считать, готовая байка.

При швартовке место мое на корме, на широкой нижней палубе. Когда открываются ворота камеры и мы вползаем в нее, капитан появляется над моей головой – на краю верхней палубы. Минуту стоит молча, расставив тонкие ноги, затем произносит:

– Ну что, пришвартуемся левым бортом, что ли?

У меня в руке толстый канат – конец по-морскому – отмотанный так, чтобы хватило «привязаться» к стенке, и, услышав капитанские слова, я тащу этот довольно тяжелый груз к левому борту. Встаю так, чтобы, как только подойдем к стене камеры, было удобно накинуть гашу (петлю) на вделанный в бетон гак (крюк). А скрипучий голос надо мной тем временем произносит:

– А может, правым, а?

Тащу конец на правый борт. И только приноравливаюсь, как слышу:

– Нет, правым мы «мошку» стукнем. Не выйдет.

Чертыхаясь, перебираюсь на левый борт.

– Или не стукнем, а?

Я вижу, что рядом с «мошкой» места вполне хватает, и говорю:

– Конечно, не стукнем.

– Ну тогда давайте правым.

Снова перебираюсь с гашей на правый борт.

– Нет, левым все-таки лучше!

Мне уже надоела беготня с борта на борт. Я остаюсь в середине площадки и жду, чем кончатся капитанские раздумья. Пожалостин молчит минуту-другую, а потом вдруг говорит обиженно:

– Юрий Петрович! Да что ж вы конец не готовите? Нехорошо, понимаете. Я же ведь команду подал.

– Какую? – искренно удивляюсь я.

– Как это какую, Юрий Петрович? Швартуемся, значит, левым бортом…

Пока капитан, глядя в бинокль, напевает: «Будут спицы всю ночку вам сниться», Герка и Халин разыгрывают за его спиной целую пантомиму. Герка, хватаясь рукой за сердце, безмолвно разевает рот, будто тянет длиннейшую ноту, а Халин, оставив штурвал, делает вид, что бешено аплодирует, скорчив восторженную физиономию. И все это с какими-то обезьяньими ужимочками. Смешно получается, тем более что капитан, застывший с биноклем в руках, ни о чем не догадывается. И его узкая спина, обтянутая летней форменной курткой, напряженная рука с биноклем – вся классически капитанская поза составляет резкий контраст с этими двумя дурашливыми физиономиями.

Я и не заметил, когда успели подружиться Герка и Халин. В Москве они несколько раз звали меня выпить. Но я отказывался. А их, видно, эти-то встречи и сблизили. Во всяком случае, уже к началу плаванья появилось в их общении эта шутовская манерочка. Как-то утром, когда я пришел на завод, Герка сообщил мне:

– Сегодня старпом раньше одиннадцати не явится. Врезали мы крепко, а он по этой части не богатырь. В общем, с копыт. Едва его дотянул до общаги плавсостава.

Халин действительно появился около двенадцати. Шел по пирсу хмурый, едва тащился. Герка крикнул ему с палубы:

– Эй, расхлебай, быстрее ногами загребай!

Старпом поднял голову и, хотя физиономия у него была страдальчески похмельной, ответил тоже в рифму:

– Молчи, Гараська, задаст тебе Параська.

Здесь, видимо, был намек на втык, который Гарин получил от жены.

Так и перекидываются шуточками, и оба довольны друг другом. А я, поскольку примыкаю к Герке и Халину, тоже пытаюсь попадать в тон. Примыкаю же я потому, что мне очень хочется быть своим в их компании, а еще потому, что больше примыкать не к кому. Весь экипаж – шесть человек. Капитан, хоть и вежлив, но держится сам по себе, строго соблюдая со всеми остальными обозначенную им самим дистанцию. Стармех Жмельков, как я уже говорил, в разговорах со мной даже двух слов на ответ не тратит. Да и вообще, мы видим его только за едой в нашей импровизированной кают-компании, роль которой играет верхний салон, где между двух лавок поставлен узкий деревянный стол. Сюда мы собираемся на завтрак, обед, чай, ужин. Если стоим у берега, едим все вместе. Если идем, двое остаются на вахте. Потом их сменяют, и они спускаются в салон. За трапезой мы видим и жену Жмелькова – она идет с нами до Архангельска. По речкам начальству разрешено перевозить жен. В море их не пускают. Стармех в кают-компании пытается острить или поет песни со странным скрипом и придыханием. Так, например:

– Р-р-р-аскинулось море ш-ш-широко-ко-ко…

Как ни старается, а никого даже улыбнуться не тянет, но стармех вроде и не замечает этого. Реакцию на его шутки полностью обеспечивает жена. Жмельков еще и не договорил, а она уже смеется. Она никогда не хохочет взахлеб, смеется вежливо и бесстрастно, хотя, несомненно, искренне. Но при этом смех ее мерный, однообразный, всегда выпускается одинаковыми порциями, будто это не живая женщина, а механическая кукла, в которой слова мужа нажимают «кнопку смеха».

Если не считать выходов к столу, стармех из каюты почти не вылазит. Герка и Халин часто хохмят по поводу того, чем они там занимаются с женой. Герка при этом острит не без злости, ибо заботы о машине Жмельков в основном переложил на него. И вахты в рубке, где установлен реверс, прямо отсюда управляющий машиной, по большей части отстаивает один Герка.

Пока это не так уж и тяжело, ибо идти мы будем только в светлое время. Наши штурманы – моряки, потому им не позволено вести суда по рекам ночью.

Кроме капитана, старпома, стармеха, второго механика и меня – матроса, на судне еще два члена экипажа – повариха и радистка. Повариха имеет тот хрестоматийный вид, который обычно ассоциируется с людьми ее профессии. Ей лет под пятьдесят, а весу без малого центнер. Так что в узкие двери кают для команды протискивается с трудом. Радистка же тоща почти неправдоподобно – ходячий скелет. Ребята, глядя на эту пару, сокрушаются: «Эх, сложить бы их вместе, да разделить пополам, два приличных кадра могло бы выйти».

Впрочем, про повариху говорят, что раздобрела она лет пять назад, а плавает в экспедиции чуть ли не два десятилетия. Раньше имела весьма соблазнительный вид. Как рассказывают ребята, прежде муж поварихи после каждого ее возвращения домой под осень устраивал громкие сцены ревности на весь небольшой южный городок, где у них свой дом и хозяйство. Но деньги, заработанные женой на перегоне, принимал, пересчитывал и довольно хмыкал. А потому следующей весной снова отпускал ее в плаванье, давая лишь долгие наставления о том, как себя вести.

Радистку же сама природа создала для неизменного соблюдения «девичьей чести», ибо даже в экспедиции, где мужчины составляют абсолютное большинство, у нее практически нет шансов расстаться с этим даром.

Несмотря на несходство внешнего вида, определившее и несходство судеб, повариха и радистка друг с другом ладят. Они подолгу рассуждают про женскую долю, про то, как варить борщ, консервировать фрукты, шить платья, уберечь от моли шубы, и вместе дружно выполняют все хозяйственные дела. Впрочем, не будь этих забот, радистка бы совсем заскучала от безделья, ибо рация ее понадобится только на морской части перегона, а пока идем по речкам, стоит она, новенькая, ни разу не включенная, и единственная забота, в которой нуждается, – это вытирать с нее пыль дважды в неделю.

При таком раскладе людей в экипаже на мою долю остается одно – общаться с Геркой и Халиным. И я стараюсь освоить их стиль поведения, их шуточки.

Канал вьется перед нами узкой лентой. По обоим его берегам полно отдыхающих. Многие загорают у самой воды. Наш караван идет кильватерной колонной, оттого волна, поднятая головным судном – флагманом, подхлестывается «мошками» и еще усиливается нашим замыкающим «омиком». Словом, большая получается волна. На берег она заползает много дальше волны, поднятой каким-нибудь судном-одиночкой. И смешно смотреть, как наша волна накрывает купальщиц, разомлевших под солнцем у самой кромки берега. Иные не сразу даже понимают, откуда их окатило водой. В бинокль хорошо видно, как дергаются их до этого блаженные физиономии. А потом купальщицы неуклюже, в панической поспешности ползут подальше от воды, но нередко их успевает накрыть вторая волна.

Герка то и дело просит у капитана бинокль и, заранее выбрав объект наблюдения, потешается вовсю. Особенно его развлекают толстухи.

– Посмотри, – кричит он с восторгом Халину, передавая бинокль, – как будут отступать вон те два шмата сала.

– Ах, попочки и в цветочечек блаженно развалились. – Халин ведет нечто вроде репортажа. – Водичка коснулась пяточек. Поднялась к ляжкам! Попочки напряглись! Заюлили, заюлили. Ах, как заюлили! Аж смотреть больно. Встали на карачки, поползли. Ну красота! – Халин быстро отрывает бинокль от глаз: – Глядел бы хоть сутки, да штурвал проклятый!

Капитан подхватывает:

– Штурвал проклятый оставлять нельзя, а то случится что-нибудь такое! – И повторяет, повторяет до бесконечности.

Герка опять изображает пение, Халин – аплодисменты.

– Эх, те бы попочки нам на судно! – говорит Герка. – На всех бы хватило!

Пожалостин продолжает свое:

– Штурвал проклятый оставлять нельзя, а то случится что-нибудь такое!

Наконец он не выдерживает, замолкает, берет бинокль.

Герка спрашивает:

– Что, Борис Викторович, еще одна попка, достойная внимания?

– Створы впереди, – отвечает капитан.

Герка и Халин беззвучно трясутся от хохота, они уже впали в то настроение, когда достаточно палец показать, чтоб ты начал покатываться.

А мне надоело стоять и молчать, надоело быть просто зрителем разыгрывающейся комедии. И я говорю:

– Ну что ж, створы тоже вещь полезная.

Я еще не договорил, а понимаю, что лучше б молчал. Тусклая, никчемная фраза тяжеловесно зависает в воздухе. Герка окатывает меня взглядом, по которому я понимаю, что все это ясно не одному мне.

Надо бы что-то сказать ему в тон. Но что – не могу придумать. В рубке зависает тишина. Мне становится тошно. Выхожу на крыло рубки. Долго стою, греюсь на солнышке, гляжу на березовые рощицы, на воду, убегающую за корму. А когда возвращаюсь в рубку, там снова балаган – хохмят напропалую Герка с Халиным, напевает что-то себе под нос капитан. И мне еще сильнее хочется вписаться в эту веселую, легкую атмосферу. Не получается.

Ловушка для Золушки

На четвертый день после отъезда Ренча в нашей лаборатории появился Большой. Раньше я ни разу не видел его вблизи. Только на общих собраниях – из зала – когда он восседал в президиумах. Начальство обычно без нужды к нам во флигелек не ездило. И уж если собиралось пожаловать, об этом все знали, по крайней мере, за несколько дней.

А тут я сидел один в комнате нашей лаборатории, когда вдруг открылась дверь и на пороге выросла высокая фигура Большого со шляпой в руках.

– Ловко устроились, – сказал Большой весело, – от начальственных глаз подальше – жить спокойнее. А где ваш шеф?

– Марк Ефимович в отпуске, – ответил я, вставая.

– Ах да, – он похлопал себя рукой по лбу. – Сам приказ подписывал и забыл. Склероз. Ну а отдохнуть у вас с дороги можно?

– Конечно, проходите, садитесь.

Он притворил за собой дверь, скинул на стул шуршащий золотистый плащ, мягкую шляпу.

– Значит, пребываете в гордом одиночестве? – спросил он, хоть и шутливо, но строго.

– Остальные работают в библиотеках, дома.

– Понятно. И как такая организация труда – эффективна?

– Да, по-моему, неплохо получается.

Он издал какой-то неопределенный звук и покивал головой, то ли соглашаясь, то ли осуждая, потом спросил:

– А ваша как фамилия?

– Булавин.

– А-а! – произнес он врастяжечку. – Наслышан, наслышан. Что ж, давайте познакомимся.

Он протянул руку широким размашистым жестом и до боли стиснул мою ладонь. Я терпеть не могу, когда в рукопожатиях демонстрируют силу – уж если начинается бравада мускулатурой, то отвечаю тем же. И в тот раз, не сообразив, что, когда имеешь дело с заместителем директора института, можно от некоторых привычек и отказаться, я крепко сдавил его пухлую ладонь. Он вырвал руку и замахал ею у лица.

– Ну, силен! – восторженно хохотнул Большой. – Могучая пошла молодая поросль!

– Простите, – сказал я, заливаясь краской.

– Да что тут простите! Приятно видеть среди нашего хилого племени таких богатырей. Присядем, что ли, Илья Муромец.

Он легко схватил стул и, подбросив его к моему маленькому столику, уселся напротив меня.

– Раз начальства нет, попробую у вас кое-что выяснить. Должен же я хоть какую-нибудь компенсацию получить за сожженный бензин и легкую травму.

Он швырнул на стол пачку «Мальборо»:

– Нарушим, что ли, правила противопожарной безопасности, Юрий Петрович? Вы как ответственный за помещение не возражаете?

– С удовольствием, – сказал я, стараясь попасть в тон. – С вами не так страшно, как бывает обычно. – И я вытащил из ящика стола припрятанную пепельницу.

– Значит, и обычно нарушаете? – погрозил пальцем Большой.

– Случается.

– Выговорок бы вам положено за это вкатить. Да уж ладно, прощу, учитывая откровенность признания.

Он щелкнул массивной зажигалкой. Поднес мне огонь, прикурил сам, потом спросил:

– Вы давно у Ренча?

– Почти три года.

– Значит, в курсе дел лаборатории! Вот какая история, Юрий Петрович. На наш институт периодически, выражаясь языком моего внука, катят баллон. Слышали такое выражение?

– Слышал.

– Ах, слышали! А я только от внука узнал. Впрочем, что ж тут удивительного, вы же с ним одного поколения. Вам сколько лет?

– Двадцать пять.

– А ему девятнадцать. Почти ровесники. Ну да я не о том. Так вот, про этот самый баллон. Катят его на нас периодически каждые несколько лет. Сперва вообще кое-кто мечтал нас закрыть. Теперь размышляют о сокращении. Только это между нами. Доверительный разговор. Вы как? Умеете держать язык?

– Да вроде не болтун.

– И прекрасно! Так вот, не нравится кое-кому наш институт. Старые недоброжелатели кибернетики еще живы. Хоть впрямую не тявкают, а исподтишка пытаются кусать. С ЭВМ они теперь смирились, но всякое направление, где к гуманитарным наукам подмешивают математику, – им нож острый. С любой глупостью лезут: «Что ж у вас вместо законов классовой борьбы – интегральные исчисления?» Но отбиваться приходится. И вот сейчас идет новая атака. В ближайшее время я должен ее отразить. Не напрямую, конечно. Но все-таки. Словом, мне поручено выступить к подходящему случаю на одном высоком форуме и вывалить разом наши «изюминки» – так сказать, товар лицом. Вот, глядите, что нами сделано! Любуйтесь! Чтоб потом, когда некий товарищ заговорит о сокращении, все только руками развели: как можно такой институт трогать. Ход простой, но безошибочный. Согласны?

Я пожал плечами:

– Честно говоря, мне с такими проблемами не приходилось сталкиваться.

– Ничего, дело наживное. Выйдете в руководители – научитесь. Время еще есть. А вот сейчас мне нужны изюминки. Чем ваша лаборатория может похвастать? Ну, выкладывайте!

– Подумать надо, – сказал я, – так сходу – трудно.

– И долго собираетесь думать? – спросил Большой с подковыркой.

– Ну хоть до завтра.

– Э нет, сегодня, сейчас. Как в шахматах, часы заведены. Времени в обрез. Цейтнот – значит поражение. Словом, думайте быстро – я жду. А пока разомну старые кости.

Стариком он вовсе не выглядел, хотя был ровесником Ренча – они, кажется, даже учились на одном курсе. Высоченного роста, плотного сложения, за что и получил прозвище свое – Большой, но при этом весь легкий, размашистый, он быстро мерил комнату из угла в угол огромными шагами. Крупная голова с густой шапкой седых волос чуть покачивалась в такт движению. Он тоже, видимо, что-то обдумывал – большие глаза яркой голубизны как бы устремились внутрь, сосредоточились на работе мысли, крылья хищного носа нервно подрагивали. Во всем его облике чувствовалась масштабность, значительность. На такого стоит только взглянуть – и сразу поймешь, что перед тобой человек незаурядный, личность, руководитель, ворочающий государственными делами.

– Время! – протрубил он, взглянув на часы, и снова подсел к моему столу. – Слушаю!

Я назвал две последние статьи Ренча. Большой состроил брезгливую гримаску.

– Отработанный пар. С этой темы уже столько сливок снято, что ею никого не удивишь.

Тогда я стал подряд перечислять все работы наших сотрудников за последние годы. Он только кривился. У одной – «короткое дыхание», другой «не хватает глубины», третья – «ничего, но слишком академична».

– Выдохся! – признался я, перечислив всех. – Больше не знаю.

– Чаво? Год нонче неурожайный? – изображая мужика, спросил он. – Или Ренч начал сдавать? Может, старый конь мелко пашет?

Я поспешил его заверить, что Ренч в полном порядке.

– Защита шефа делает вам честь, – сказал Большой, улыбаясь. – Но толку от этого мало. Изюминок-то, видать, нет. А жаль. Очень надеялся. Что ж, поищу в других местах. – Он взялся за плащ.

– Вам бы все-таки с самим Марком Ефимовичем поговорить, – сказал я, оправдываясь.

– Да это вы бросьте! Информатор мне попался толковый.

Он оделся и, уже стоя со шляпой в руках, вдруг спросил:

– Да, кстати, Юрий Петрович, а почему вы мне о своих работах не рассказали?

– У меня ничего законченного нет.

– Да перестаньте жаться! Бывает, один раздел незаконченной работы стоит десяти законченных. Ну-ка выкладывайте, – он снова сел на стул против меня.

И я рассказал ему про свой «болотный вариант». Большой слушал, одобрительно кивая, в глазах был неподдельный интерес. А мне очень льстило его одобрение, особенно после недавней реакции на работы коллег, да и сам он мне все больше нравился, и это добавляло красноречия.

– Ого! – воскликнул он, когда я кончил. – И вы молчали, как красная девица? Да у вас не просто изюминка. Здесь серьезным делом пахнет! Что, сами не видите?

– Я же объяснял, это – незаконченная работа.

– Ну хватит кокетничать! – сказал он строго и встал. – Вас, Юрий Петрович, поднимать надо, вырвать из ренчевского занудства. Двигать вас надо! Честно признаюсь, мне стыдно, что я раньше об этой работе не знал. Да вот и сегодня чуть не ушел, ничего не услышав. Ну ладно, об этом позже. А сейчас вот что – изложите-ка мне на бумаге то, что рассказывали. Не только формулы, но и пояснительный текст. Я целый раздел в докладе из этого сделаю. С академической трибуны вас прославлю. Двух недель вам хватит?

– Хватит, – сказал я, с трудом подавляя чувство торжества.

– И отлично. Значит, шестнадцатого жду вас к одиннадцати. Договорились? – он протянул мне руку, но потом вдруг отдернул. – Только не ломать, сделайте скидку на возраст.

Дальше события завертелись с головокружительной быстротой. Через две недели, когда я пришел к Большому, он попросил секретаршу принести кофе, бутерброды, конфеты. Потом запер дверь и велел говорить всем, что его нет. С помощью моей бумажки он быстро усвоил суть дела, а кое-какие разъяснения, которых ему не хватало, я по его просьбе наговорил на портативный магнитофон. Потом он долго благодарил меня, а, провожая до дверей, дружески обнял.

Месяц спустя Большой выступил на высоком форуме с докладом, который назывался: «Некоторые новые принципы математической обработки материала гуманитарных наук». Информация об этом появилась в газетах. Там говорилось о перспективности идей, выдвинутых – и дальше фамилия Большого со всеми его титулами. Впрочем, про сами идеи было сказано так общо, что я ничего не понял. Зато еще через неделю в одной из газет было напечатано интервью с Большим, где он скромно сказал: «Предложенная мною идея – начало огромной работы, которая не под силу одному человеку, и поэтому, видимо, к ней будет подключено несколько лабораторий института».

Предложенная Большим идея была близким к тексту пересказом моего «болотного варианта».

В то утро, когда вышла газета, я сидел дома и, как обычно, вкалывал. «Лесной вариант» был почти осилен. На то, чтобы довести дело до окончательной формулы, по моим прикидкам, требовалось меньше недели. Около полудня я встал немного размяться, спустился вниз за газетой и только открыл ее – наткнулся на интервью. Смысл дошел до меня не сразу. Но и когда уяснил его, никак не мог понять, что эти слова действительно напечатаны. Вся история казалась нелепой и фантастичной, будто это какой-то дурной сон, наваждение, которое должно рассеяться само собой.

Мне, конечно, приходилось слышать о плагиате, но я не представлял, что красть можно столь легко, просто и беззастенчиво.

Из столбняка меня вывел звонок в дверь. Примчался Маркин. Я никогда еще его не видел таким серьезным и таким взбудораженным.

Увидев у меня в руках газету, сходу спросил:

– Ты уже читал?

– Вот только что…

– Ума не приложу, кто мог сообщить Большому подробности?

– Да кто же, кроме меня, их знает?

– Ты? Ты сам? Но где, когда?

– Он приехал в лабораторию, хотел поговорить с Ренчем, узнал, что тот в отпуске, и стал расспрашивать меня…

– С Ренчем! – ядовито воскликнул Николай. – Он к тебе ехал! Точно выбрал время, когда ты будешь один.

– Ну, это ты загнул. Он ничего не знал о моей работе – спросил про нее случайно, когда уже собрался уходить.

– Знал! Он был на нашем совете, когда обсуждали сборник. А я там соловьем пел про твой «болотный вариант». Значит, он запомнил, выждал, когда уедет Ренч, а потом разыграл комедию. Да, в таких делах Большой – математик. Расчет безукоризненный.

– Неужели он все это заранее придумал?

– Никаких сомнений! Но ты-то, ты как мог с ним откровенничать?

– Да что тут особенного – приехал замдиректора, спрашивает…

– И ты про его делишки никогда не слышал?

– Нет.

– Вы действительно в захолустье живете! В его карьере одно только неизвестно – сам ли он диплом писал. А как университет кончил – сразу сиганул в начальство. И там уж сомнений нет: кандидатскую ему делали зависимые от него люди. Потом статей тридцать в соавторстве – он и содержания их толком не знает – и доктора получил по совокупности. Он только тем и живет, что подхватывает, где что плохо лежит.

– Если все это знают, что ж его держат?

– Ну ты совсем младенец! Кто ж его теперь скинет, при его-то степенях и регалиях? Да и потом, во всем, кроме науки, от него есть толк: пробивной, дипломат, со связями. Он такое иной раз может устроить, что и пяти директорам не под силу.

Маркин долго еще говорил о делишках Большого, о его стратегии и тактике, где тончайшие разработанные трюки сочетаются с грубым напором, как в моем случае. Способность противника к обороне он оценивает в момент и здесь лишних усилий не прилагает. Меня он вычислил сходу, понял, что с таким сложные маневры не требуются, можно действовать нахрапом.

Николай сам оборвал свой затянувшийся монолог.

– Ну ладно, психологическая подоплека понятна. А вот что же теперь-то делать? Ты об этом думал?

– Еще не успел, – признался я.

Николай погрузился ненадолго в размышления и выдал вариант в духе «Маркина университетского образца» – в ту эпоху несколько раз лишь отчаянные авантюры спасали его от исключения, казавшегося уже совершенно неминуемым.

Он уцепился за портативный магнитофон, на который я кое-что наговорил, разъясняя Большому смысл своей работы. Николай был «в добрых отношениях» с секретаршей Большого – он со всеми секретаршами имел контакты – и надеялся через нее этот самый магнитофон добыть хоть на полчаса – времени хватит, чтобы переписать кассету с моей речью. Затем можно не спеша сделать еще несколько дублей записи, потом с одним из них Николай собирался явиться к Большому и заставить его во всем признаться. А во время их разговора будет включен второй магнитофон, который Маркин спрячет в портфеле. Потом новая запись еще несколько раз перепишется. И по одному экземпляру той и другой Николай передает в ученый совет – Большой будет посрамлен, выведен на чистую воду.

Блистательная его идея произвела лишь один явно положительный эффект – заставила меня расхохотаться. И этот смех, хотя и был он почти истерикой, все же несколько снял ощущение безвыходности, отчаяния, которое меня охватило. Николай несколько секунд смотрел на меня испуганно, потом спросил:

– Не понимаю, что ты ржешь?

Я категорически отверг его вариант, сказав, что заранее против любой правды, если она пробивает себе путь такими методами.

Маркин вспылил:

– Чистоплюйство! Ты слыхал такие стихи: «Добро должно быть с кулаками»?

– Слыхал. Только не верю им.

– Это почему же?

– Потому что кулаки могут легко и незаметно превратить добро во зло. И вообще, давай без философии. Дело это касается только меня…

– Меня тоже.

– Тебя?

– Ну да! Если б я не говорил в присутствии Большого о твоей работе, он бы ничего не знал.

– Я же не виню тебя!

– А я виню и не могу бездействовать!

Решительность Николая испугала меня не на шутку.

– Вассал! – сказал я очень серьезно. – Дай мне слово, что ничего не предпримешь, не получив моего разрешения. Пойми, что это мое право!

– Твое, – неохотно согласился Николай. – Но ты-то что будешь делать?

– Говорю же тебе – не знаю пока. Скорее всего, подожду Ренча. Он со дня на день должен вернуться.

– Да, Ренч! – сказал Николай с надеждой. – Это, конечно, главный твой козырь. Кстати, учти, Ренч Большого терпеть не может. Тот, кажется, и Ренча в свое время малость пообчистил. Не слышал?

– Ты прямо ходячий набор научных детективов!

– Надо же знать, с кем имеешь дело…

Он явно собирался развить эту мысль, но его оборвал телефонный звонок.

Я поднял трубку – и в первый момент не поверил своим ушам.

– Здравствуйте, здравствуйте, Юрий Петрович! Уже небось наслышаны, какой ваше творение имело шумный успех.

Я окончательно убедился, что бархатный баритон принадлежит Большому.

– С вас, как говорится, причитается – за пропаганду! – добродушно рокотал он. – Пресса, миллионный тираж. Это не каждому ученому даже раз в жизни улыбается. Где же восторг? Где же благодарные излияния?

Он сделал паузу. Я настолько опешил, что слова не мог произнести.

– Вы что, от восторга дара речи лишились? – хохотнул Большой.

– Что-то не понимаю вас, – с трудом выдавил наконец я.

– Если плохо слышно, я перезвоню.

– Да нет, слышно хорошо, но…

– А, тогда все ясно. Не продолжайте! Всему виной эти проклятые газетчики. Выкинули в последний момент целый абзац с комплиментами в ваш адрес. Да еще перепутали: вместо «изложенная мною идея» напечатали «предложенная». Никакой культуры в работе! Вносить такие изменения уже после того, как я подписал текст! Возмутительно, правда?

– Не знаю, – сказал я хрипло.

– По вашему тону можно подумать, что вы подозреваете меня в худшем! Неужели подумали, что я в докладе не назвал вашей фамилии?

– Не знаю, – снова повторил я.

Я не верил ни одному его слову, но сказать ему то, что о нем думаю, назвать его подлецом и вором не мог. У меня никогда не получались такие объяснения. Даже иной раз в магазине – вижу, продавщица меня обвешивает, но промолчу. Не потому что трушу, а потому что стыдно. За нее стыдно. В голове не укладывается – как может человек идти на такую низость. Чувствуешь себя, будто в грязи выкупался, уже от одного того, что при этом присутствуешь. И хочется скорее подальше от этого уйти – не видеть, не слышать. Маркин бы это, конечно, назвал чистоплюйством. Но я по-другому не могу: ведь начать громкое объяснение с Большим, упрекать его – значит, вроде бы, опуститься до его уровня. Словом, я испытывал жгучее чувство стыда и только об одном мечтал – чтобы разговор поскорее кончился.

– Ну, уж это вы хватили! – обиженно рокотал Большой. – Не надо, Юрий Петрович, забываться. И сплетен слушать не надо. У меня, слава богу, за долгую жизнь в науке слишком много наработано, чтобы заниматься такими делами. Не переоценивайте свои достижения, дорогой! Советую вам, как старший товарищ – подумайте, есть ли мне смысл на старости лет из-за вашей идейки марать свое честное имя?

– Хорошо, – снова с трудом выдавил я.

– Что «хорошо»?

– Подумаю.

Большой вдруг расхохотался.

– Нравится мне ваша осмотрительность. Молодой, но очень осторожный. Это здорово! С выводами не спешите, не отдаете себя во власть эмоций. Весьма похвально. При вашем таланте холодная голова – огромное достоинство. Вы, видимо, и мне из осмотрительности работу не всю изложили?

– Что-что? – не понял я.

– Кончик работы в тайне оставили, последние преобразования. В качестве залога, должно быть? А меня дотошные старички и упрекнули на докладе: интересная, мол, идейка, но до блеска не доведена, а можно бы.

Только тут до меня дошло, о чем он говорит. После нашего с Большим разговора в лаборатории я все никак не мог взяться за изложение для него «болотного варианта», как раз в это время хорошо пошел «лесной» и отрываться не хотелось. Словом, принялся я за это дело, когда оставалось всего два дня до назначенного им срока, а заканчивал ночью накануне визита к Большому. Часа в три мозги совсем перестали работать. А я к тому времени довел дело уже до первичной формулы. То есть уравнение было решено, но еще не сделаны последние три особенно изящных преобразования, после которых формула обрела такой вид, при котором рельефно выступала ее общность с «горным» и «пустынным» вариантами. Записать сами преобразования ничего не стоило, но текстовые объяснения к ним пришлось бы делать очень развернутые. Я почувствовал – сил у меня на это уже нет, успокоил себя тем, что успею все доделать с утра, если пораньше встану, и завалился спать. Но проснулся я только в половине десятого и, проглядев свое сочинение, решил, что дописывать конец не обязательно. Всю работу в целом Большой все равно не успеет изложить, а для одного раздела в докладе – даже если он час мне уделит – уже того, что я подготовил, более чем достаточно.

– Так вот какое дело, Юрий Петрович, кончик этот теперь нужен, – наставительно говорил Большой. – Журнал (он назвал весьма известное издание) срочно требует статью – и туда уж надо все целиком. Вы сможете быстро подготовить статью? Прямо к понедельнику?

– Не знаю, – пролепетал я.

У меня все еще в голове не укладывалось, как он может так спокойно и даже весело вести этот совершенно невероятный для всякого нормального человека разговор.

– А надо знать! – сказал он менторским тоном. – И бросьте тревожиться о своих интересах! Ваша фамилия будет первой. Согласно алфавиту.

– А вторая?

– Вашего скромного популяризатора! – он снова хохотнул. – Неужели я, открывший вам столь широкую дорогу, не заслужил этой чести? И чтобы вы не боялись какого-нибудь подвоха, можете отвезти статью в журнал сами. Заместитель главного редактора ждет вас в понедельник к часу дня.

Он говорил обо всем этом как о деле решенном. И от его наглости, от уверенного манипулирования мною, моей судьбой, моими мыслями, от того, что он нисколько не сомневался в своем праве на откровенный грабеж, во мне поднялась такая волна возмущения, что вернулся утерянный дар речи.

– Извините, – сказал я, впервые за этот разговор нормальным своим голосом. – Извините, но мне кажется, что ваше предложение выходит за всякие границы и рамки приличий…

– Мой юный друг! – он перебил меня и заговорил жестко, тоном, не терпящим возражений, в котором уже не осталось ни юмора, ни добродушия. – Прошу вас накрепко запомнить: границы и рамки определяю я. У меня для этого есть тысяча возможностей, вам известных, и десять тысяч, о которых вы не подозреваете.

– Но послушайте…

– Нет, это вы послушайте. Если вы сейчас наговорите лишнего, потом придется об этом пожалеть, но будет поздно. Я не добрый дядюшка, грубостей не прощаю. Кроме того, советую вам помнить, что первым с докладом на эту тему выступил я. И последнее. Не советую вам надеяться на поддержку Ренча. Он явно выдохся и очень быстро станет нулем. А теперь еще затяжные болезни. В общем, вопрос о его уходе на пенсию практически решен. И значит, выбора у вас нет.

– Но ведь это…

Он перебил меня еще резче:

– У меня нет времени вас выслушивать. Разговор и так затянулся. Если в понедельник в час дня вы не будете со статьей в журнале, я найду способ доделать ее без вашей помощи. Но при таком повороте событий пощады не ждите. Все. До свидания.

И трубка заухала короткими гудками. Я бросил ее на аппарат брезгливым жестом, будто она была виновата уже в том, что транслировала его речь.

– Неужели Большой? – выдохнул Маркин, который во все время разговора сидел не шелохнувшись и пытался по моим ответам понять, о чем идет речь.

– Большой!

Я передал ему суть разговора.

– Да, – сказал он раздумчиво. – Руки выкручивает лихо! Но статья в соавторстве – это уже что-то. Может, с паршивой овцы…

Договорить я ему не дал. Все, что не удалось сказать Большому, вылилось на бедного Маркина. Только наоравшись вволю, я сообразил, как жалко выгляжу: когда надо было кричать, мямлил, а тут неистовствую перед человеком, который приехал, чтобы помочь мне.

Я подсел к Маркину на диван, обнял его:

– Коля, прости, ради бога. Ты тут ни при чем. Просто нервы.

– Да ладно, ладно! – сказал он примирительно и, вытащив пачку сигарет, затряс ею в воздухе. – Давай-ка закурим.

Я жадно затянулся.

– Действительно – история! – покачал головой Маркин. – Из раздела «нарочно не придумаешь». Ты все-таки дослушал бы меня.

– Конечно, слушаю. Обещаю больше не взрываться.

Маркин заговорил осторожно, видимо, еще побаиваясь, что я не сдержусь. Он объяснил мне, насколько опасны угрозы Большого: слов на ветер тот не бросает, а растоптать неугодного еще как умеет – и не таких, как я, топтал. Тем же, кого он возводит в ранг «нужных людей», бывает при нем хорошо и вольготно – и с диссертацией поможет, и зарплату повысит, и продвигать будет – конечно, до тех пор, пока ты нужен.

– В общем, избавиться от его соавторства ты уже не сможешь. А извлечь из этого кое-какой «профит» пока возможно. Пойми меня. Ты ведь все равно сторона пострадавшая. А так хоть какая-то компенсация. Ну, что скажешь?

– Не выйдет, Коля. Я себе в жизни такого не прощу. Замучаю себя, изгрызу, от самоедства умру. Это раз. А второе – представь, как я буду выглядеть в глазах Ренча. Ведь он вывел меня на «болотный вариант». Просто преподнес его на блюдечке.

– Да, – покачал головой Маркин, – о Ренче я не подумал.

– В одном Большой прав: выбора у меня нет. Только понимаем мы смысл этого выражения ортогонально.

Маркин пустился было опять в длинные рассуждения о нелепости сложившейся ситуации, но у меня уже не было сил его слушать.

– Извини меня еще раз, Коля, – перебил я его, – и не считай хамом, но мне сейчас не худо бы посидеть с глазу на глаз с собственной персоной.

Он сразу засобирался. Сказал на ходу:

– Понимаю, что ж тут обидного. – А уже в дверях, прощаясь, добавил: – Ну, если что понадобится, звони в любое время.

– Спасибо.

– Да я и сам тебе еще позвоню.

– Только не сегодня.

Проводив Маркина, я свалился на диван, уткнулся головой в подушку. В сознании словно по кругу проворачивались все события последних дней, и особенно часто память воспроизводила телефонный разговор с Большим. В ушах звучал его баритон – вся гамма интонаций, от вкрадчиво-дружественных до жестких угроз в конце. От некоторых его фраз я дергался, вскакивал, бил в бессильной злобе по диванным подушкам, извлекая оттуда легкие облачка пыли. Потом я утих, долго лежал, сосредоточившись на какой-то случайной мысли, и незаметно для себя заснул. Мне было все-таки еще двадцать пять, все в организме работало безукоризненно четко, и нервная система нашла, должно быть, единственно верный способ спасти себя от чудовищной перегрузки. В сон я провалился, как в омут. Спал без сновидений.

Разбудила меня мать, когда вернулась с работы – около семи вечера. Я удивленно пялился то на нее, то на часы, пока, наконец, не сообразил, что проспал без малого пять часов.

Однако стоило мне прийти в себя, и весь груз опять навалился, будто и не было этого спасительного отдыха.

Мать сразу заподозрила что-то недоброе. Я было попытался отшутиться, отовраться, но она ничему не поверила, пока я не выложил все как есть – до самых мелких подробностей.

Она слушала, подперев по-бабьи кулаком подбородок, и только тени, пробегавшие по ее красивому лицу, выдавали, как глубоко задевает все ее существо моя боль.

Потом она обняла меня, резко, порывисто, и вдруг сказала будничным тоном:

– А пойдем-ка, Юрка, ужинать. Ты, насколько я понимаю, из-за летаргического сна с утра не ел.

– Восхитительная идея!

В кухне, накрывая на стол экономными, удивительно точными движениями, – я давно заметил, что именно благодаря им мать управляется с хозяйством всегда поразительно быстро, – она сказала мне:

– Про то, как ты поступишь, не спрашиваю. И так знаю.

– Вот и спасибо.

– За что ж спасибо? Сама ведь воспитывала!

– Вот за то и спасибо, матушка-голубушка, – я притянул ее к себе и поцеловал в щеку.

– Не мешай хозяйничать! – отстранилась она. – И слушай. Я еще не все сказала.

– Весь внимание.

– Добром эта история вряд ли кончится. Да и бог с ним. Уж как будет, так будет. Главное, не трусь. Выживем!

– Вот именно, как в том популярном тосте: выпьем за наших врагов – пусть они сдохнут. А мы выживем! Все потери – ерунда, сказал какой-то классик, страшны только моральные потери. Впрочем, может, классик этого и не говорил – я сам выдумал. Кажется недурной афоризм. А, матушка-голубушка?

– Ей-богу, не дурной.

– А моральных потерь не будет. В этом мы оба не сомневаемся.

– Вот именно. И знаешь еще что, – сказала она, садясь за стол и пододвигая любимую мою яичницу со шкварками и розовыми кусочками ветчины, которую уже успела приготовить, – тебе ведь до вторника в институте появляться не надо, а вкалывать это время ты, пожалуй, не сможешь…

– Да попробую все-таки.

– Не строй из себя супермена! Не сможешь, будешь сидеть и изводиться. Безо всякой пользы для науки, а себе во вред. Я же знаю. Что, скажешь, не права?

– Ну конечно права. Ты всегда права. Только что ты предлагаешь?

– Давай на эти три дня куда-нибудь умотаем.

– Неконструктивно. Во-первых, тебе в понедельник на работу. Во-вторых, уматывать некуда: весна нынче дождливая.

– Конструктивно. Во-первых, сейчас же позвоню начальству и возьму понедельник за свой счет. Во-вторых, мы уже тысячу лет собирались с тобой по маленьким городкам. Куда хочешь. Ну, выбирай!

– Но ведь дождь все время.

– А плевать. У нас есть туристические ботинки, плащи. Даже хорошо, что дождь. Мало будет людей – легче с автобусами, с гостиницами. Ну, Юра, соображай скорее – едем?

– Едем! – закричал я, только в ту секунду поняв, как прекрасно она это придумала. – Ура, матушка-голубушка! Не знаю, что бы я делал без тебя.

– Делал бы то же самое, – сказала она спокойно, но с затаенной гордостью, – только жил бы скучнее и радовался бы меньше.

Остаток вечера мы провели в сборах, а ранним утром следующего дня уже мчались на автовокзал.

Это были три восхитительные дня. Мы успели поглядеть Юрьев-Польский, Суздаль и Владимир. Лазили по колокольням, забирались на замшелые галереи, идущие вдоль крепостных стен, месили грязь на оплывших земляных валах. Рябило в глазах от великолепия икон, фресок, резьбы по камню. Чувствовали мы себя легко и свободно, будто странники, бросившие привычный уклад жизни и пустившиеся в неведомую дорогу, про которую никто не знает, когда она кончится.

О моих институтских делах мать не заговорила ни разу. Поначалу мне был тяжел такой заговор молчания, но самому начинать разработку этой темы не хотелось. Однако к концу первого дня я уже втянулся в жизнь странника и к своим делам все реже возвращался мыслью. Волна новых впечатлений, сплошь веселых, радостных (а мать все умела сделать веселым, даже короткие посещения третьеразрядных дорожных забегаловок) перешибала мысли о свалившейся беде. Лишь вечером, когда укладывался спать в гостинице, снова накатывали мысли о том, что мне вскоре предстояло. Но и то недолго: умотавшись от дневной беготни, засыпал я быстро.

Из Владимира мы вернулись электричкой в понедельник в двенадцатом часу ночи. Только и хватило времени распихать дорожные вещи, помыться, поесть.

Во вторник за завтраком мать вспоминала о нашем путешествии. Но, когда уже прощались, поцеловав меня в лоб, сказала:

– Ну, Юра, держись! Впрочем, может, еще и проскочит. Ведь сегодня вторник. Помнишь английскую примету: «Tuesday child» – дитя вторника. Кто родился во вторник – счастливый. Потому что вторник – счастливый день.

По вторникам в нашей лаборатории – явочный день для всех. И я заранее представлял – малоприятных разговоров с коллегами избежать не удастся. Но я никак не ожидал, что именно в этот день впервые появится Ренч. По моим расчетам, он должен был вернуться из Башкирии только в конце недели.

Голос Ренча я услышал еще из коридора и очень ему обрадовался. Может, действительно сегодня – день удач. Ведь вот как вовремя приехал шеф. Он-то защитит, не даст в обиду. Ну были у нас мелкие глупые размолвки, ну сдавать он стал. Разве в этом дело? Ведь я же действительно его ученик. На кого же еще, если не на него, могу положиться? Да и знает он, как все было с самого начала, «болотный вариант» возникал прямо на его глазах. И, поддавшись этому обнадеживающему настроению, я не услышал, что в голосе Ренча звучала крайняя степень раздражения, не заметил, как с моим появлением в разговоре повисла неловкая пауза. Кинув на ходу общее «здрасте», я направился к Ренчу и, улыбаясь, сказал:

– Здравствуйте, Марк Ефимович! Господи, как же хорошо, что вы приехали! Как я вам рад!

Но он не встал мне навстречу, и рука моя, протянутая к нему, зависла в воздухе без ответного пожатия.

– А я не рад! – выкрикнул он. – Совсем не рад. И уж если речь пошла об эмоциях, то я – более того – совсем бы не хотел вас видеть.

По инерции я еще улыбался, а он орал прямо в лицо.

– Я отмечал ваше моральное падение. Сколько раз предупреждал, пытался удержать, но вас так и тянуло в грязь, словно магнитом. Вы, вы… – взвизгнул, он вскочил: – Как вы можете в глаза мне смотреть!

Я почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

– Марк Ефимович, – сказал я как можно спокойнее. – Есть слова, которые невозможно забыть. Их не спишешь потом ни на какое возбуждение. Прошу вас: остановитесь, выслушайте меня. Я не знаю, какой вы располагаете информацией. Подумайте, ведь она может быть ложной!

Ренч саданул со всей силой кулаком по столу.

– Он еще выворачивается! Мне не нужны ваши оправдания. Информация у меня самая точная. Своими ушами слышал. Только что звонили из уважаемого журнала. Заместитель редактора. Там очень ждут статьи – вашей с высокопоставленным соавтором. Вы обещали ее вчера. Они крайне встревожены. Статья идет в уже сверстанный номер. Вот какая спешка! Какой почет! Все, чего вы так жаждали! Вот вам информация!

– Это ерунда, Марк Ефимович!

– Замолчите! Хватит! Я скорее пойму женщин, которые торгуют своим телом, чем ученых, торгующих своими мыслями. Вы хуже шлюхи. Вам все было дано. А вы вместо того, чтобы работать, искали в мое отсутствие себе покровителя. И нашли. Ну уж нашли…

Ренч задохнулся и замолк, судорожно ловя ртом воздух.

– Марк Ефимович! – сказал я четко. – После того, что здесь было произнесено, я ни при каких условиях не смогу остаться в вашей лаборатории.

– Ах, он еще делает благородные жесты! Не сомневаюсь – ваш соавтор уже подыскал тепленькое местечко. Не задерживаю. Можете считать себя свободным…

Он что-то еще кричал, но я его уже не слушал. Сел за свой стол, достал лист чистой бумаги и тут же написал заявление об уходе. Ренч еще продолжал фонтанировать, когда я подошел к нему со своим заявлением:

– Подпишите.

– Пожалуйста!

Он отстранил мою ручку, достал свой фломастер и вывел с необычной для него четкостью: «Согласен освободиться от Булавина немедленно». Расписался и поставил число.

– Прошу! – сказал он, швыряя заявление. – Человек аморальный не может быть ученым.

Я подхватил листок и, не прощаясь, вышел. Вопли Ренча были слышны даже в дальнем конце коридора.

Больше ни волнения, ни раздвоенности я не испытывал. Мне было совершенно ясно: надеяться не на что, и только одним я был озабочен – довести поскорее эту тошную процедуру до конца.

Взяв такси, я быстро добрался до основного здания института и пошел сразу к Большому.

Молоденькая его секретарша, увидев меня, вскочила с радостным трепетанием:

– Вас давно ждут. Просили немедленно доложить, если появитесь. Сейчас ученый совет, но мне сказано, чтоб вызвала для вас. Посидите, пожалуйста, я мигом.

Большой, и правда, не заставил себя о ждать. Даже запыхался, так спешил.

– А, молодая поросль, – прохрипел он, улыбаясь. – Проходите, проходите.

Когда закрылась дверь кабинета, он, резко изменив тон, рыкнул:

– Ну что, одумались? Так-то оно лучше.

Я сел на стул возле его стола, расстегнул портфель и вытащил заявление:

– Подпишите!

– Что это?

– Там все написано.

Он надел очки, прочитал внимательно текст и вдруг хихикнул:

– Судя по этой бумажке, вы здорово поцапались с Ренчем. Лихо же вы перерабатываете информацию. Правильно! Смена ставок.

– Я прошу освободить меня от работы в институте. Неужели не ясно?

– Что? Очередной донкихотский трюк?

– Подпишите заявление!

– Где вы хотите работать? Назовите лабораторию, должность. Как только статья будет в журнале, все получите.

– Я хочу уволиться по собственному желанию.

– Хватит идиотничать! – заорал он. – Меня трудно вывести из терпения, но вам это удалось. Говорите, в конце концов, что вам надо?

– Подпишите заявление!

– А дальше? Что дальше?

– Это уже мое дело.

– А если не подпишу?

– Подпишете!

– Почему вы так уверены?

– Потому что если вы откажетесь подписать, я пойду ко второму заму или к директору. Меня начнут расспрашивать – и я могу сказать кое-что вам невыгодное.

– А если подпишу – делу конец?

– Естественно!

– Нет, конца не будет. Тут вы заблуждаетесь. Вы знаете, что своим уходом мне здорово насолите. А я мстительный. Я вас с таким хвостом из института выпущу, что вам трудно придется. Конечно, математики сейчас в дефиците, но вам от этого легче не будет. Такой звон будет устроен, что вас в самый занюханный институтишко не возьмут. А уж о кандидатской и думать забудьте, пока я жив.

– И все-таки подпишите!

– Хорошо! – сказал он со зловещей расстановочкой. – Уговаривать не люблю! Но помните: я слов на ветер не бросаю.

Он взял ручку, занес ее над заявлением:

– Ну, может, одумаетесь?

– Подписывайте!

Большой вывел несколько букв и швырнул заявление мне через стол.

– Любопытный эксперимент! Даже интересно посмотреть, как будет складываться ваша жизнь.

– Поздравляю! – воскликнул я, уже стоя в дверях. – На старости лет в вас проснулся ученый! К эксперименту потянуло. Может быть, хоть о его результате напишете, наконец, сами – без соавтора?

– Проваливайте! – закричал Большой.

Это было последнее напутственное слово, которым меня проводил родной институт.

Город Дубна

За первый день плавания мы прошли весь канал имени Москвы и под вечер вошли в Волгу. Ночевать должны были в Дубне. Я собирался побродить по городу, а может и забрести к сокурснику, который здесь работал. Но, когда мы в сумерках подошли к городу и среди леса возникли высокие дома, многоцветные огни рекламы, караванный капитан приказал в мегафон, чтоб швартовались не к Дубне, а к противоположному темному берегу. Многие ребята, хватив лишнего в канун отхода, весь день мечтали о дубненском пиве. На берегу капитана осадила толпа недовольных моряков. Караванный был высоченный молодой парень. Он стоял перед ребятами в тенниске, обтянувшей могучую грудь, поигрывая бицепсами, шутил, теребил короткие, стриженные ежиком волосы. Разговора Караванный всерьез не принимал. Наконец, кто-то из ребят обиженно пробубнил:

– Что это? Словно коров гонят! Город рядом, а нас где погрязнее ставят. Вот какое нам уважение.

Капитан и на это ответил по-прежнему весело:

– А если мне из экспедиции приказ: в Дубну не заходить, тогда как?

Вряд ли кто ему поверил. Москва обычно места стоянок не устанавливает. И Караванный, скорее всего, распорядился не заходить в Дубну, чтобы избежать ЧП. Опасался, что ребята на пиве не остановятся, приложатся к жидкости покрепче, и пойдет чертоплясия в известном на весь мир городе.

Но, услышав, что капитан ссылается на более высокое начальство, все поняли, что Дубны нам не видать, и стали от нечего делать разбредаться по берегу. Я тоже не знал, куда себя деть. Приткнулся на палубе нашего «омика», разглядывая манящие дубненские огни, отражения которых пересекали от берега до берега всю Волгу. Здесь меня и нашел Герка.

– Эй, расхлебай! У тебя тугрики еще завалялись?

– Трояк.

– Так что же ты стоишь? Ребята лавку на берегу нашли. Чего существенного нет, а сухачом торгуют. У меня тоже есть трояк, у старпома мелочь.

Все в его изложении выглядело столь логично, что я действительно удивился, почему стою, хотя минуту назад ни расставаться с трояком, ни выпивать не собирался. Я спешно скатился по трапу вслед за Гариным. Трояка мне стало жалко – не из скопидомства, а потому что был он последний. Нам тонко намекали, что перед отплытием дадут аванс, но потом об этом как-то забыли. А так как сам отход переносили со дня на день, то в последний я, будто нарочно, не пополнил кошелек. Дорога же предстояла дальняя, и мало ли что понадобится – мыло, одеколон, зубная паста – где их взять? Но я быстро осадил себя. Может, оттого и не слепливаются у меня с ребятами отношения, не умею жить вот так бесшабашно. Герка тоже последнее выкладывает, а надо мной вечно груз тягостных раздумий. Подумаешь, в конце концов, что такое мыло? Пустяк.

На берегу нас поджидал Халин.

– Есть мани? – спросил он у меня.

– Порядок! – опередил меня Герка. – Не растеряй мелочь – и три пузыря наши.

Халин посмотрел на часы:

– Через пятнадцать минут – аут.

– Вперед, расхлебаи! – закричал Герка, и мы помчались за ним по разбитой лесной дороге, спотыкаясь в полутьме о колдобины.

Где находится магазин, Герка знал весьма приблизительно, но вел нас уверенно, будто на запах шел, и привел вовремя – за пять минут до закрытия. Магазинчик помещался в деревянном бревенчатом доме на краю села, которое лишь угадывалось по неяркой цепочке огней.

Халин в магазин не пошел, сказал:

– Топайте, а я здесь постою, может, чего подвернется.

Что он имел в виду, я не понял, а спрашивать было некогда.

У прилавка стояли два мужика из местных и человек пять наших морячков. Спросом пользовался один товар – сухое вино по два двенадцать, и потому очередь двигалась быстро. Продавщица, расторопная толстуха лет сорока, левой рукой ловко швыряла на прилавок парами бутылки, а правой хватала деньги и откидывала сдачу. Одновременно она успевала кокетничать с нашими ребятами, которые звали ее выпить. Герка тоже шепнул мне:

– Ничего кадра!

Но я с ним не был согласен и только плечами пожал. Выбросив нам с Геркой бутылки, продавщица заявила:

– Все. Торговля закрыта. Очистить помещение!

И, выйдя из-за прилавка, проворно выставила нас за дверь.

Кто-то из матросиков, на ходу продолжая уговаривать продавщицу, сказал фразочку про то, что жизнь требует разнообразия.

– Точно, мальчики! – торопливо согласилась продавщица. – Мой мужик то левый глаз мне подобьет, то правый – вот и разнообразие, не соскучишься. Ну, бывайте! Заходите еще за товаром.

Так мы и вывалились на крыльцо – всей гурьбой. Один из местных мужиков неодобрительно потряс перед глазами бутылкой.

– Дрянь, – сказал он с чувством. – Кислятина! А что делать? Добавить-то надо.

– Самогон варить надо, отец! – сказал Герка наставительно.

– Самогон! – обиделся мужик. – А то мы сами недогадливые. Выпили самогон! О том и речь.

– Ну раз выпили, то и говорить нечего, – отозвался Герка. – А то бы в гости напросился.

– А чего? – ответил мужик охотно. – Через неделю новый поспеет – захаживайте!

– Зайдем, – сказал Герка уверенно, – жди!

И он, к моему удивлению, стал подробно расспрашивать мужика, как найти его дом. Когда мужики ушли, я спросил Герку, зачем это ему понадобилось.

– А на всякий случай, – сказал он спокойно, – мало ли как сложится. Вдруг завтра двигатель не заведется, на ремонт станем.

Я подумал, что столь предусмотрительному человеку трудно пропасть в жизни.

Халина у магазина не было. Мы подождали его несколько минут на крыльце. С опушки леса донеслись женский смех и басовитое бурчание.

– Старпом! – сказал Герка. – Точно тебе говорю. Ну, расхлебай! Не теряет времени. Мы за вином, а он уж с кадрами.

Мы пошли на голоса. И действительно скоро различили в темноте фигуру Халина. Он увивался вокруг молоденькой пышной блондинки. Увидев нас, старпом сказал торжественно:

– Знакомьтесь, Леночка, – великие мариманы: механик Герасим Гарин и штурман Юрий Булавин. Без них судно ни тпру ни ну. Достойнейшие люди, Леночка, будут вашими попутчиками в жизни нынешним вечером. Весь мир облазили. Им что Лондон, что Гонконг, что Пятихатка – как свои пять пальцев.

Блондинка опять засмеялась, протянула нам по очереди ладонь лодочкой. Как только ладонь Леночки освободилась, Халин схватил ее двумя руками, прижал к губам и громко чмокнул. Леночка недовольно вырвала руку.

– Чего это вы! – сказала она строго.

– Залог будущего! – ответил Халин с откровенно наигранным волнением. – Так мы через час явимся в парадной форме. Чтоб все было люкс, Леночка. Флот надеется на вас.

Девица неопределенно повела головой – то ли просто так кокетливо ее наклонила, то ли кивнула в знак согласия – в темноте было не разобрать.

– Быстрее, братцы! – прикрикнул на нас старпом. – Я умру от долгой разлуки с Леночкой.

И мы потопали восвояси.

– О нас позаботился? – немного погодя спросил Герка.

– А ты про то, как судно в Плимут пришло, знаешь? – сказал старпом тем же тоном, каким говорил с Леночкой.

– Ну?

– Что «ну»? Знаешь или нет?

– Не знаю.

– Так и отвечай начальству. Не знаешь – так слушай. Приходит судно в Плимут. Один морячок, красавец-парень, у зеркала лоск наводит. Тут к нему ханыга подкатывается. «Куда, моряга, мылишься?» Парню лишь бы от ханыги отвязаться, через плечо бросает: «С английской королевой в любовь перекинуться». Ханыга заторопился: «А подруга есть?»

– Намек поняла, – ответил Герка. – Так есть подруга?

– Обещала! Но дело зыбкое, как фундамент из волн морских. Здесь, сам видишь, глушь, по месяцу надо женихаться.

– Так, может, пятки зря не топтать?

– Вот фраер! – возмутился Халин. – Сходим, конечно! У тебя, помнится, про запас нигде дамы не заказаны.

Не только обещанные подруги, даже сама Леночка на свидание не явилась. Мы вернулись на судно, поужинали, распили вино и пошли гулять вдоль Волги, благо здесь дорогу освещали с того берега огни Дубны.

Как бы возмещая ущерб, нанесенный нынешним поражением, старпом без остановки рассказывал о прежних своих победах над женским полом – чем дальше, тем более детально, вино забирало его все сильнее.

Иногда это была краткая информация. Вроде такой:

– Эх, сколько же я дамочек в Архангельске на свою лайбу перетаскал!

Иногда развернутая история:

– Раз шли из Англии. Должны были прямо в Питер. В последний момент приказ – в Ригу, там и разгружаться. А до того нас долго гоняли по морям. Баб три месяца не видели. В Питере меня невеста ждала – красотка. Обидно, что в Ригу завернули. Ну ладно. И там женская порода найдется. Два дня на рейде стояли. Потом разгрузка – тальманить заставили. Я тогда матросом еще ходил. Только на пятый день меня с корешом на берег отпустили. Злости до баб мы за эти дни нагуляли, может, больше, чем за весь рейс. Выходим из порта – навстречу четыре бабы – сорт не первый, не второй, а как раз, что надо. Я подкатываюсь и сходу на абордаж – мол, так и так, девочки, имеются лондоночки. Это кепки такие. На них в то время мода была. С руками отрывали. Мы с другом по сотне их провезли. Шмональщики не заметили – наша добыча, значит. Девицы портовые, про товар осведомлены. «Лондоночки, – говорят, – хорошо, а что вам взамен надо?» Я так и режу: «Вас, красотки!» Они хмыкнули. А потом та, что постарше, спрашивает: «По сколько лондоночек на сестрицу?» – «По паре, – говорю, но насчет хаты сами позаботьтесь». – «Заметано, – отвечает. – Пошли за водкой». Привели они нас в какой-то подвал, склад вроде. Но несколько коек есть. «А где еще двое?» – спрашивают. «А нет, – говорю, – сами справимся». Они опять хмыкнули. А вышло и того интересней. Друг мой выпил и отключился. Я вышел один на четверых.

– Ну и как? – выдохнул Герка. – Справился?

– Не поднимай волну, салага. Говорю ж тебе – три месяца и пять дней страсть копил.

– Да тебе приз должны были дать! – взвизгнул Герка.

– Дали! – сказал Халин мрачно. – Дали приз девицы. Через три дня я ихний приз почувствовал. Месяц потом лечился у частника. Десять лондонок как отрезало. И невеста узнала – отреклась. Жалко – такой красотки больше на моем пути не попалось.

Халин замолчал, а потом добавил с неожиданным оптимизмом:

– Но мы к любви от этого доверья не теряем, за девочками-милками во всех портах шмаляем.

Герка вдруг сказал в каком-то странном порыве:

– Хочешь, расхлебай, я для тебя Есенина заделаю?

– Ага, – сказал Халин, – заделай. Самое время.

И Герка «со слезой» стал выдавать «Я хотел, чтоб сердце билось меньше».

Хотя смысл стихов был диаметрально противоположен заявлению старпома, он почему-то растрогался:

– Ну и молоток! А еще можешь?

И Герка «заделал»: «Что ты смотришь синими брызгами или в морду хошь».

Старпом был в восторге:

– Ну, молоток! Талант, за душу хапает! – Он явно пьянел все сильнее. – С чувством выдал. – И Халин сам неожиданно перешел на стихи. – Нет, он не Байрон, он другой, еще неведомый избранник, по должности – второй механик, но с поэтической душой.

– Спасибо, друг, – сказал Герка. – В самую точку. Как раз про меня.

Мы повернули обратно к нашим судам. За всю прогулку, я, насколько помню, не сказал ни слова. Смешно, признаться, но в тот вечер я настолько был поглощен желанием стать своим в этой компании, что и все рассказы старпома воспринимал просто как забавные морские байки.

«Наш микросоциум»

Еще когда я учился в школе, мы с матерью однажды стали размышлять о том, как лучше назвать наше сообщество. Можно бы, конечно, семьей. Но все же это звучит странно – семья предполагает жену, мужа, а мы оба холостые. Да и разные бывают семьи, иные держатся неизвестно на чем – так, на честном слове, а наше с ней сообщество всегда строилось на таком глубоком духовном единстве, что ни она, ни я совершенно не мыслили жизни друг без друга.

После обсуждений и споров было рождено название «наш микросоциум». Конечно, тоже неточно, но нам понравилось. Во всяком случае, нам было понятно, о чем идет речь, никому чужому мы про свое название не сообщали, потому критических замечаний слышать не приходилось.

Но главное, конечно, не в названии. Главное, что наш микросоциум не раз показал свою абсолютную надежность. Потому оба мы очень им дорожили, берегли и охраняли как могли.

Я рос без отца. Он погиб, когда мне исполнилось четыре года, и я почти не помню его, а представление о нем составил позднее, из рассказов взрослых. Он был физиком-экспериментатором. Высоченный, здоровый парень. Его так все и называли – парнем: он умер в тридцать семь лет. Говорят, был человеком страстным, торопливым, азартным. Азартность и подвела его. Он работал на одном из первых в стране реакторов. И однажды, когда обнаружилась какая-то неполадка, грозившая надолго остановить его эксперименты, сам полез ее исправлять. Словом, получил большую дозу радиации. Единственное, в чем ему повезло – недолго мучился, оттого и остался у всех в памяти здоровым парнем.

Мать десятью годами моложе отца. Когда она родила меня, ей было двадцать три. Когда отец умер – двадцать семь. Почти столько же, сколько мне в то время, о котором я пишу. В таких случаях обычно говорят: трудно представить – почти столько же, сколько мне, а казалась такой взрослой. Мне это представить не было трудно. Никогда, сколько себя помню, не воспринимал я мать как существо из некоего взрослого мира. И разница в возрасте никогда не пролегала между нами как полоса отчуждения.

Мы пополам делили всякие домашние заботы, которые оба терпеть не могли, и поэтому научились расправляться с ними быстро и не слишком тщательно.

Когда мне было четырнадцать, мать сказала, что настало время засесть ей за диссертацию. И спросила, каково мое мнение по этому поводу. Она воспринимала и это как наше общее дело, ибо я должен был сознательно принять на себя дополнительный груз забот. Я, конечно, согласился: нехитрые атрибуты нашего быта – пельмени, пакетный суп, антрекоты из соседней «Кулинарии» – были освоены давно. С диссертацией мать провозилась долго и защитилась лишь в тот год, когда я кончил университет.

Не стану подробнее распространяться о нашем житье. Скажу только, что это было не просто доброе сосуществование, это всегда было общение, интересное и умное, которое каждому из нас стало с годами необходимым.

При этом мать не превратилась в монашку, за что я очень ей благодарен, ибо не чувствую на себе груза испорченной ради меня жизни. Память об отце она хранила, но не в том древнем смысле, когда женщина, став вдовою, превращает себя в мемориал умершего мужа. Словом, как я сейчас понимаю, были у нее и новые увлечения, и любови, и романы. Да и как иначе! Она у меня прехорошенькая. Небольшого роста, плотно сбитая аккуратная фигурка. Глаза у нее карие, большущие, но не кукольные – умные, живые, быстрые в смене выражения. Она всегда выглядит лет на десять, а то и пятнадцать моложе своего возраста и совсем непохожа на многих ровесниц, которые давно уже расползлись, как квашни, и превратились в груды сала.

Однажды, когда я учился в десятом классе (а я из-за роста и сложения всегда казался старше своих лет), нас впервые приняли за «парочку». Мы пошли в театр на Таганке, как у нас называлось, «на арапа» – то есть в надежде стрельнуть у входа лишние билеты. Чтобы лучше ловилось, разошлись в разные стороны. Матери всегда в таких делах везло. Один билет ей попался почти сразу, но со вторым что-то долго не получалось. Наконец, я увидел – мать машет рукой. Подошел, она стоит рядом с каким-то седым франтом.

– У тебя полтинник есть? – спросила мать. – Я рассчитаться не могу.

Я достал мелочь.

Франт посмотрел разочарованно:

– He знал, что вы с кавалером! Ни за что бы билета не продал.

Тут я прыснул, а мать толкнула меня локтем в бок: молчи!

Когда мы зашли в фойе, я сказал обиженно:

– Тебе стыдно признаться, что я твой сын?

Она щелкнула меня по носу:

– Ну и балда же ты: мне стыдно! Ты побежишь на свой бельэтаж, а я с этим типом весь спектакль буду одна сидеть. Он узнает, что ты не кавалер, тут же начнет приставать, у него же глаза сальные.

– Пусть попробует! – резанул я.

– Ну вот, – рассмеялась мать, – еще не хватает, чтоб ты дрался, отстаивая мою честь. Сама отстою, не бойся. Просто мы промолчали – и вечер обойдется без дурацких разговоров. Элементарная логика, кавалер!

Потом за «парочку» нас принимали не раз, и это очень нас забавляло.

Когда я кончал школу, к нам в дом зачастил журналист Алексей Семенович, бородатый человек лет сорока пяти. Он объездил почти весь Союз, да и вообще полмира, забирался в такие уголки, о которых никто не знал, и мастерски умел рассказывать о своих путешествиях. У него была забавная манера – он работал под простачка, хотя был человеком весьма образованным, обладал гибким и острым умом. Он любил дурачить материных подруг – затевал спор, долго разыгрывая из себя полного невежду, а потом вдруг вставлял в речь два-три замечания, из которых становилось ясно, что суть дела он знает куда лучше своих разумных оппоненток.

По тому, как радовалась мать его появлению в доме, его телефонным звонкам, по тому, как смотрел он на мать, я понимал, что это серьезно, и искренне радовался. Сыновнего эгоизма я был лишен. Возражения детей, которые мешают матерям выходить замуж – этот сюжет часто проходит в фильмах – казались мне всегда вздорными и нелепыми. И я очень надеялся, что они поженятся. Но проходил месяц за месяцем, а все оставалось по-старому. Алексей Семенович время от времени появлялся у нас, мать часто ездила к нему, предупреждая меня, что вернется поздно, и я уже понемногу начинал злиться на бородатого журналиста за столь двусмысленное поведение. Так продолжалось примерно год.

Однажды Алексей Семенович позвонил днем. Я удивился: что он, не знает – мать в это время на работе. Но он сказал, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз, и просил не рассказывать матери ни о его звонке, ни о нашей встрече. Я ехал на это странное свидание встревоженный, совершенно не представляя, о чем он хочет говорить со мной. Этот обычно медлительный, уверенный в себе человек был суетлив и взвинчен. Он затащил меня в кафе-мороженое, долго выбирал, что именно заказать, рассуждал о достоинствах разных сортов мороженого – и все это как-то сумбурно, сбивчиво, прыгая с одной темы на другую. Когда подошла официантка, он вдруг спросил меня, не хочу ли я выпить. Я отказался.

– А я, Юра, выпью полтораста коньячка. Для храбрости. Ты не возражаешь, а?

Официантка ушла. Он снова заерзал на стуле. А потом опять попросил меня не рассказывать матери про наш разговор. При других обстоятельствах я бы разозлился на него: я ведь уже обещал молчать, что он, не доверяет, что ли? Но я не разозлился, потому что, пожалуй, впервые видел, как боится взрослый человек разговора со мной. Наконец нам принесли заказ. Он схватил стакан, выпил залпом и сразу заговорил, будто понял, что последняя отсрочка использована и надеяться теперь уже не на что.

– Понимаешь, старик, – сказал он и осекся, потому что никогда так меня не называл. – Понимаешь, Юра… Ну, в общем, извини, если что нечетко сформулирую. Это для меня очень важно. И тут многое от тебя зависит. То есть я хочу сказать, – решение за тобой. Хоть ты и мальчишка, а речь идет о двух взрослых людях. Ну, в общем, о судьбе.

Он запутался окончательно, откинул со лба волосы, и вдруг рассмеялся.

– Фу, черт! Ну и говорю. Язык, словно жернов. Тебе, наверное, смешно?

– Нет, – сказал я, – не смешно. Я понимаю: вы волнуетесь.

– Вот именно! – подхватил он. – Ну, да не про то речь. Давай-ка я сразу быка за рога. Ты ведь уже не совсем пацан и понимаешь, что я люблю Ксению.

Я кивнул, но при этом покраснел, я все-таки был еще совсем пацан, а речь шла о матери. Мое смущение как бы придало ему силы:

– И она меня тоже любит. И я, естественно, хочу на ней жениться. Это не просто так, как бывает у людей моего возраста, – поиски тихой пристани. Это – любовь! Очень тебя прошу, поверь мне. В сорок пять такими словами не швыряются. Ну вот теперь мы добрались до главного. Главное в том, что она не хочет. Любит, а замуж идти не хочет. И почему, сколько я ни спрашивал, она сама толком не говорит. Но догадаться, вроде, нетрудно – дело в тебе. Вот я и позвал тебя, чтобы, – он снова заерзал на стуле, – чтобы, как бы это выразиться? Ну, агитировать тебя, что ли. Я, понимаешь, ей-богу, хороший мужик. И не дурак, сам видишь. Словом, я к тебе за этот год привязался. Ты пойми, я не зануда, жить тебе не буду мешать. И в отцы напрашиваться не буду, я же не бестактный. В общем, ты сам определишь статут наших отношений. Ну, вот так. Ну что я еще могу сказать? Понимаешь?

– Конечно! – заторопился я. – Очень хорошо это, Алексей Семенович.

Голос у меня дрожал, а так как он ломался в это время, то еще прыгнул с баса на фальцет. Если в последнее время и появилась у меня какая-то злость на этого человека, то пропала она сразу. И я поспешил объяснить, что матери я никогда ни в чем и не собирался мешать. Это признание его насторожило.

– Почему же она тогда не соглашается?

Я пожал плечами:

– Хотите, я сам с ней поговорю?

– Поговоришь? – Алексей Семенович искренне удивился такому повороту: он ожидал встретить противника, в лучшем случае человека нейтрального, а я оказался союзником, выразил готовность помочь ему. Вся эта перемена настроения мгновенно отразилась на его бородатом лице.

– А что? – сказал он весело. – Почему бы тебе действительно не поговорить с матерью. Ведь я тебе Америку не открыл – ты сам все видел. И можешь поговорить с ней, не упоминая про нашу встречу. Просто так, от себя, а?

– Конечно, от себя, – согласился я. – А то она еще возьмет и обидится.

– Вот-вот, – подхватил он, – этого я больше всего боюсь. У нас за целый год ни одной обиды, ни одной ссоры. Ксения – поразительная женщина.

За ужином я как бы между прочим спросил мать:

– Слушай, а почему вы с Алексеем Семеновичем не поженитесь?

Мать опустила вилку.

– Так! – сказала она, улыбаясь. – Заговор. Мужской заговор! Два мужика на одну несчастную женщину. Где ваше джентльменство?

– Да почему заговор? – горячо возразил я. – Что я, не могу спросить, что ли?

– Можешь.

Но я не понял по ее тону, всерьез это говорится или с подначкой, и на всякий случай сказал:

– Нет, пожалуйста, если хочешь, можем поставить точку.

Это было ее выражение. Так у нас бывало: если она видела, что какой-то разговор мне неприятен, предлагала: можем поставить точку. Я имел право – несколько раз им пользовался – ответить: да, поставим. И мы уходили от прежней темы. Я потому сейчас так и сказал, чтоб она понимала: говорю не просто из вежливости, а всерьез предлагаю – не хочет о свадьбе, не надо. Я больше к этому не вернусь.

– Ну зачем же? – весело отозвалась мать. – Ты задал вопрос, и я тебе отвечу. Только сперва ты ответь: а тебе как Алексей?

– Наш человек! Он даже многие наши словечки уже знает.

– Да, – сказала мать, – наш.

– Ну так?

– Ну так! А вдруг наш, да не совсем.

– Да брось ты!

– Что брось? А если мне просто не нужен муж?

– Ну да, – сказал я сердито. – Всякой женщине нужен муж, а мужчине – жена. Это физиологическая потребность.

Она рассмеялась.

– Ах, боже мой, какой ты взрослый!

Но мне переводить разговор в шутку вовсе не хотелось, и поэтому я поторопился бросить, на мой взгляд, самый веский аргумент.

– Ты ведь его любишь!

– Да, – сказала мать серьезно. – Люблю. Но понимаешь, мне очень дорог наш микросоциум. Дорог – это не то слово. Он – сама моя жизнь. И я боюсь, что даже этот свой человек может его разрушить. Для меня ничего страшнее не придумаешь. Поэтому пусть лучше все останется как есть.

– Что ж, ты совсем не собираешься выходить замуж? – возмущенно спросил я.

– Собираюсь! Вот ты женишься, тогда, как говорят, и я устрою свою жизнь. Микросоциум все равно разрушится, и ничего другого мне не останется.

– Сколько же тебе тогда будет лет?

– Много! Ты что думаешь, охотников не найдется? Какой-нибудь старичок поплоше отыщется. А может, и Алексей подождет. Совсем подходящий вариант!

Алексей Семенович, когда мы снова встретились с ним вдвоем, принял весть хотя и без радости, но не столь сокрушенно, как я ожидал.

– Что ж, – сказал он, – я настырный. Образуется со временем.

В общем-то, он был прав – в конце концов, образовалось, но времени на это ушло много больше, чем он рассчитывал…

Впервые до участия в делах нашего «микросоциума» мать решилась допустить Алексея Семеновича в тот момент, когда круто изменилась моя судьба.

В тот вторник, выйдя на улицу из массивного здания института, еще слыша застрявший в ушах крик Большого: «Проваливайте!», я понял – домой спешить я не буду. Одиночество не пугало меня. Но я предполагал: начнутся телефонные звонки, может подскочить Маркин. А этого мне вовсе не хотелось. После двух бурных объяснений во всем своем существе я чувствовал пустоту. Если можно так выразиться – пустота заполнила меня. И единственное, на что я был способен – это делать однообразные автоматические движения. Вот я и пошел по улице, неспешно переставляя ноги, сам не зная зачем и куда. Ходьба не доставляла мне никакого удовольствия. Но ни в троллейбус, ни в автобус я не садился, а брел себе и брел. Останавливался у витрин, смотрел, но в мозгу ничего не отражалось, было совершенно безразлично, что там за стеклом, магазин или аквариум – люди ли ходят, рыбы ли плавают.

Потом я с удивлением обнаружил, что иду уже по центру, а взглянув на часы, установил, что передвигаюсь без малого три часа. И тут во мне прорезалось острейшее чувство голода. Я забрел в ближайшее маленькое кафе с высокими столами, за которыми полагалось есть стоя.

Выйдя из кафе, я осознал, что надо дать отдых ногам, и сел покурить в ближнем скверике. Затем быстрым деловым шагом направился к метро и поехал домой. Как ни тянул я время, дома оказался все же раньше матери. Я переоделся, умылся и завалился на диван, отметив про себя, что, наверное, теперь по многу часов буду мять сероватую его обивку.

Мать появилась вскоре и прямо с порога бросилась ко мне:

– Ну что?

– Теперь твой сын безработный.

– Сейчас расскажешь или за ужином?

– Можно за ужином.

– Тогда я мигом.

И тут зазвонил телефон.

– Подойди! – сказал я матери. – И, кто бы ни был, меня нет. Буду поздно.

Она скользнула в коридор.

– Да… Кого-кого? Простите, плохо слышно.

Высунувшись в проем моей двери и зажимая трубку, шепнула мне:

– Это Ренч.

Я отрицательно замотал головой.

– Ах, вам Юрия Петровича! Простите, его нет… Видимо, совсем поздно… Хорошо, передам. Обязательно передам, чтобы позвонил в любое время… Да-да, я поняла, это вам совершенно необходимо… Ясно, ясно… Хорошо… Всего доброго…

За ужином я автоматически ел одно за другим, не чувствуя вкуса. И хотя после недавнего обеда был еще сыт, поглотил какое-то невероятное количество пищи.

Пересказывая матери утренние разговоры, я испытывал противоречивое чувство. Вроде казалось, что произошли они бог знает когда – чуть ли не годы тому назад, и в то же время острота потери снова вернулась, и, воспроизводя свои и чужие слова, я волновался и все переживал заново.

– Ну и хорошо, – сказала мать, блестя глазами. – Я, честно признаюсь, не могу представить более верной модели поведения. Одного не понимаю – почему ты так жесток с Ренчем?

– Он не должен был поверить, что я подлец.

– Но чертов телефонный звонок из журнала! Ведь это звучало так убедительно.

– Тебя бы он убедил?

– Не задавай глупых вопросов.

– Вот и его не должен был убедить.

– Сравнил! Я и Ренч – совсем не одно и тоже. Имеешь ли ты право так рубить с плеча?

– Имею! – Я говорил и одновременно додумывал до конца те еще не совсем самому ясные соображения, которые, хоть я того и не подозревал, пробивали в этот день себе дорогу через пустоту и безмыслие. – Ренч сегодня встал для меня на одну доску с Большим.

– Ну, это уже явный перехлест.

– Нет, не перехлест. Я не говорю об их тождестве, не ставлю знака равенства. Но как повернулись тот и другой во взаимоотношениях со мной? С Большим все просто. Ему нужен был человек, готовый отдать ему часть своих мыслей. Он не против, чтоб не безвозмездно. Готов двигать, помогать строить карьеру, то есть содействовать в том, что сам почитает главным. Здесь – обмен, почти товарно-денежные отношения. Но зачем Большому нужны чужие мысли? Ведь он понимает, что новых скачков в карьере уже не сделает – поздно. А прежнее место и без этого удержит. Значит, весь обмен затеян для одного – для комфорта, для того, чтобы в глазах кого-то, на кого он ориентируется, выглядеть ученым. Таков его способ самоутверждения. Верно?

– Верно. Но причем здесь сходство с Ренчем?

– А вот в том и сходство, что Ренчу я тоже нужен именно для комфорта. Оглянулся на старости лет – видит, всего достиг, нет только ученика. Тут и подвернулся подходящий человек. К нему столь же жесткое требование. Только нужно Ренчу другое. Большому – мысли, а этому – покорность, следование всем его сегодняшним убеждениям. То есть оба так или иначе хотят за мой счет самоутверждаться. Когда же не получается – Большой карает грубо. Ренч, конечно, по-другому: начинает отыскивать в моем поведении нечто аморальное. А что такое мораль, определяет только он. Но суть та же – его недовольство возникает тогда, когда я не даю ему поводов для самоутверждения. Вот в этом-то и сходство. Обо мне как о самостоятельной личности со своей концепцией бытия, со своей духовной жизнью Ренч не думает так же, как и Большой. Обоим им я нужен функционально, потребительски – только в определенном качестве. Ну как, есть сходство?

– Пожалуй, есть, но ведь и разница велика!

– Конечно. Только здесь-то ведь я – сторона потерпевшая. И от их различий мне не легче. Поэтому я-то как раз и могу ими пренебречь. Я ушел. Они остались на своих местах. Вот и пусть сами, если есть охота, разбираются в этих различиях.

– Но все же Ренча жалко.

– А мне, извини, всерьез жалко только себя. И не из эгоистического чувства. А прежде всего с позиций дела. Ведь из нас троих – будем говорить прямо – я один сегодня занимаюсь наукой. И вот борьба честности Ренча с бесчестностью Большого привели в конце концов к тому, что именно я от дела отставлен. И мне кажется, так и должно было случиться. Если думать только об идеалах, а не о человеке, то, как бы человечны идеалы ни были, они, в конце концов, человека и раздавят – как раз того самого, которого собирались защищать, оборонять и даже сдувать с него пылинки.

– Но ты, надеюсь, не чувствуешь себя раздавленным?

– Еще чего не хватало! Это образ. А мы с тобой договорились – выживем. Ведь моральных потерь нет?

– Нет! – сказала мать твердо. – И это главное. В этом ты прав, а про детали нечего спорить.

Больше в тот вечер нам поговорить не дали – замучили телефонные звонки: еще два раза звонила жена Ренча, трижды Маркин, секретарша Большого передала его приглашение зайти в любое удобное время, да и коллеги из лаборатории тоже напоминали о себе.

Часов в десять, утомившись от этого трезвона, я сказал матери, показывая на телефон:

– Давай отключим, а то и спать не дадут.

– Только, если не возражаешь, один звоночек – Алексею. Он целый вечер на нервах.

– Беседуйте! А я пока пойду помоюсь. За нынешний день столько всего налипло!

В ванной я просидел долго – с час, не меньше, но когда вышел, мать все еще говорила по телефону. Увидев меня, она быстро свернула разговор:

– Ну хорошо, хорошо. Все уже обсудили. Если он согласится, я тебе утром позвоню. Спокойной ночи.

Мать выдернула телефонный провод из розетки.

– Он предлагает тебе завтра с утра смотаться куда-нибудь за город на машине.

Алексей Семенович незадолго перед этим купил «Жигули», уже не раз звал меня покататься, но у меня все не хватало времени.

– Я была бы рада, если б ты поехал, – сказала мать. – У меня сейчас на работе завал, не вырвешься, а что ты будешь целый день торчать дома один?

– Согласен, если не оторву его от дел.

– Нет, он только что сдал в издательство рукопись. Говорит, мозги ссохлись. Надо хоть несколько дней отмачивать.

– Тогда заметано.

Вот тогда мать впервые подключала Алексея Семеновича столь близко к делам нашего микросоциума.

Утром следующего дня произошел разговор, который определил ближайший этап моей жизни.

Отъехав довольно далеко от Москвы, мы наткнулись возле шоссе на пустую площадку. Увидев ее, Алексей Семенович предложил поучить меня водить машину.

– А не сломаю? – спросил я.

– Я же рядом буду – всегда успею подстраховать.

Часа полтора я пытался ездить по площадке, все более и более увлекаясь этим делом. Устал так, что руки и ноги стали казаться чугунными.

Когда мы двинулись назад в город, я спросил у Алексея Семеновича:

– А как вы думаете, получится у меня, если займусь всерьез?

– Конечно, получится!

– Так, может, мне в шоферы податься?

Оторвавшись на миг от дороги, он быстро взглянул на меня.

– Почему в шоферы?

– Ну ведь профессию, по всей видимости, пока что придется сменить.

Я рассказал ему про угрозу Большого.

– Может так болтанул? – спросил Алексей Семенович.

– Да нет, знающий человек Коля Маркин говорит, что этот деятель слов на ветер не бросает.

– Не беда – посидишь дома месяц-другой.

– Нет, это не по мне!

– Слушай! – Он подъехал к обочине и остановил машину. – Есть идея. Может, в матросы пойдешь? Как раз на сезон, до осени.

Он рассказал, что есть такая организация, которая доставляет суда от мест их постройки в сибирские реки, где им предстоит служить. Как раз в конце весны там обычно нужны люди. Приятель Алексея Семеновича – тоже журналист – в прошлом году ходил в такое путешествие. Говорит, не слишком тяжело, зато очень интересно – прошел по северным рекам, поглядел такие места, куда другим путем никогда бы не забрался.

– Словом, будет тебе и отдых, и заработок. Свежий воздух и физическая работа гарантированы. А что еще нужно?

Мы поехали к Алексею Семеновичу и сразу бросились смотреть карту. Маршрут показался мне очень заманчивым: так и стреляли в глаза прекрасные названия городов: Великий Устюг, Тотьма, Кириллово. Это убедило окончательно.

Через два дня я уже шел на медосмотр в поликлинику водников.

Город Углич

Под конец второго дня плавания, когда солнце начинало уже клониться к закату, наш караван добрался до Углича. Остались позади ворота шлюза Угличской ГЭС, из бетонной тесноты мы попали на широкий водный простор и увидели сразу весь город. Он выставился словно на показ высоко над водой, ударил в глаза сиянием бесчисленных церковных куполов. Казалось, воздух пронизан золотыми нитями света. И непонятно было, откуда идет это сияние – от закатного солнца, висящего над городом в безоблачном небе, или церковные купола сами рождают свет. Впрочем, не только купола – вся округа светилась. Золотистые блики полоскались в Волге, перескакивали по никелированным деталям нашего теплохода. И в этой фантасмагории отовсюду идущего сияния с нашего мерно покачивающегося «омика» казалось, что и сам город не стоит на земле, а свободно парит над широкой гладью Волги в золотом нимбе.

Может быть, все это представлялось только мне, ибо встречи с Угличем я ждал с того дня, когда с Алексеем Семеновичем впервые рассмотрел на карте маршрут нашего плавания. И дело не просто в том, что Углич был единственным за весь перегон знакомым мне городом. Углич для меня навсегда связан с самой большой в моей жизни любовью.

Два раза в жизни был я по-настоящему счастлив. Об одном уже говорил – о той ночи, когда мы с Ренчем праздновали «болотный вариант». А до этого были две счастливые недели в Угличе.

Пришвартовались мы, как почетные гости, к основному пирсу, но еще выпрыгнуть на него не успели, как караванный капитан объявил, что это – стоянка временная, пока он будет вести переговоры с портовым начальством о том, разрешат ли нам остаться здесь на ночь, и велел всем через час быть на судах: может, придется уходить.

Я поспешил отпроситься у капитана и поднялся в город. Дворец удельных князей и прочие достопримечательности миновал, почти на них не взглянув. Я спешил к тому дому, где прошли счастливые дни моей жизни. Но ожидаемого трепета не испытал. Летний Углич мало походил на знакомый мне – зимний. А дом, приютивший нас пять лет назад, оказался перестроенным и перекрашенным, так что я его не сразу узнал. Попроситься зайти я не решился, ибо подумал: такая реконструкция – верный знак смены владельца. Да и окажись здесь старые хозяева, что бы я им сказал? Ведь они бы вряд ли меня вспомнили, а если б вспомнили – стали бы расспрашивать про нее. Мне это было совсем не нужно. Я прошелся мимо дома и заспешил назад, хотя добрался сюда всего за пятнадцать минут, и времени было еще в избытке, но точно обозначенный срок возвращения давил, лишал способности к расслабленной созерцательности, той повернутости взгляда внутрь себя, которой я так жаждал.

И все же на обратном пути на мгновенье пришло то, чего я хотел, или, вернее, единственное, на что мог рассчитывать, – острое чувство потери. Явилось оно, когда из какого-то проулка вдруг открылась знаменитая церковь царевича Димитрия «На крови». И виден он был точно с того ракурса, с какого нарисовался тогда – пять лет назад – в моем воображении на картине-иконе, где храм этот был совсем маленький, а рядом в полный рост, много выше храма, стояла она. На реальном пейзаже ее место было пустым, вернее, заполненным голубым небом, на котором начинали проступать синие закатные тона…

Только скрылся за деревьями храм, как я столкнулся с Ваней и Василием.

– Исторический город! – заметил Василий.

Мы порассуждали о несчастном царевиче, о Борисе Годунове, которому великим помешала стать историческая реальность времени, когда рано еще было «не род, а ум» ставить у кормила власти. И под эти справедливые слова потихоньку растаяло мое видение.

Между тем еще и отпущенный начальством час не прошел, а под обрывом призывно завыли на разные голоса наши суда, и мы заспешили на их гудки. Стоянка в городе сорвалась. Не только в самом порту, но и поблизости от него заночевать нам не позволили. По приказу начальника мы должны были спуститься километров на пять-шесть ниже по Волге к устью речки Корожечны.

На коротком переходе все было как обычно. Капитан бесконечно повторял одно и тоже словосочетание: «Углич.

Церковь «На крови». Потом оснастил его второй строчкой и скрипуче запел:

Углич. Церковь «На крови»,

Хочешь плачь, а хошь реви…

Старпом с Геркой устраивали за его спиной обычный балаган. И я не сразу понял, что оба они несколько в подпитии. Наши суда ткнулись носами в песок под крутым берегом, поросшим черемухой, которая как раз была в самом буйном цвету. За толстые стволы черемух завели единственный конец – большего не требовалось: Корожечна была такой гладкой и тихой, хоть вообще не привязывайся. Прямо с носа перекинули на уступ берега наш трап, широкий и короткий.

– Ну что, расхлебаи? – сказал Герка. – Может, моцион по воздуху?

– Можно, – отозвался старпом.

– Ты куда в Угличе делся? – спросил меня Герка.

– Так, взглянуть хотелось.

– Церквухи?

– Ну да.

Герка хитро улыбнулся:

– Стал зевакой, вот и прозевал. А мы замазали. Зашли к старпому на флагман, у того три пузыря. Мы прямо за стол. Такая везуха! А ты, хоть захнычь, теперь не добудешь. А?

– С чего это мне хныкать?

– Так и поверили, будто не с чего!

Пока переходили, швартовались, прошло больше часа. Солнце склонилось к горизонту. С реки потянуло сыростью.

Толя надел пиджак. Мы с Геркой захватили свитера и полезли вверх, сквозь черемуховую чащобу.

По холму, заросшему березняком, мы выбрались в поле на грунтовую дорогу. Открылся широкий обзор взгорков и распадков, в которых уже начинал скапливаться вечерний туман. Дорога была в самый раз для ходьбы – сухая, но еще не пыльная, с мелкими выбоинами. По ней мы и пошли, сами не зная зачем и куда. Шли с холма на холм, неторопливо двигая ногами. В долинах повсюду взахлеб цвела черемуха, ее пряный запах висел в тумане над ручьями, через которые мы переходили по свеженаведенным тесовым мосткам.

Все было здесь глубинно-русским, и странными казались среди этой природы и дурашливые Геркины вопли «Дых что надо, на залипуху!», и байки старпома про достоинства парусного флота. А Халин говорил о парусниках долго и основательно, с хмельной настойчивостью, не желая уходить от облюбованной темы, на которую он вышел странным зигзагом.

Когда шли полем среди ржи, Герка с видом знатока заметил:

– А рожь нынче хорошо уродилась. Как, старпом?

– Не знаю, – лениво сказал Халин. – Я по этой части не копенгаген. И даже интереса нет.

– Почему же? – поспешил воткнуться я.

Халин уставился на меня недобрым взглядом.

– Рожденный плавать пахать не может! – отрезал он. Махнув рукой, добавил с пьяной слезой в голосе: – Только плаваю я вот уже три года на рваных галошах. МО да ОМ вот мой дом! Черт подери! Шикарные пароходы для моряка, обошедшего полмира!

– Что же тебя на галоши потянуло? – спросил я.

– Потянуло! – передразнил меня старпом. – Ты про то, что такое виза, слыхал?

– Ну примерно.

– А я точно все про нее знаю. Десять лет ее имел. Потом хлоп – и в «Кресты». Теперь все, не будет мне визы. Понял?

– Не очень, – признался я. – За что же в «Кресты»?

– Лихой я малый, вот за что. Да не о том речь. Я ведь помощником на «Заре» ходил. Курсантам мир показывал. Ясно? У нас как бывало? На вахту идешь – свежая рубаха, иначе ни-ни. Китель наглаживаешь. На мостике шезлонг ставили. Только нам и позволяли. Развалишься и командуешь. С курсантами так: узнаешь – прежняя вахта выдала столько-то узлов. Надо обогнать. Так они, стервецы, все реи излазят, только б поддать хода. На канале такой поворот выписывали – ахнешь. И на одних парусах. Не положено. Штраф за это с вахтенного. Ну да нам плевать – заранее скидывались: не жалко, возьмите штраф. Все равно, кроме нас, такого виража никому не заделать. Вот так! Потом ушел. Звали назад дурака – нет, не захотел. Теперь-то никто не зовет. А мне бы хоть раз еще с курсантами сходить. Мне бы тот поворотик еще раз выписать! Мне бы шезлонг! Да что там говорить! На рее себя повесить готов, что из парусного флота списался.

– Где ж ты рею теперь найдешь, расхлебай? – попытался схохмить Герка.

Но старпом вскинулся на него:

– Молчи, салага! Не дорос еще так со мной говорить! Ты Марсель видел? А в Плимуте якорь бросал? То-то! А я там каждую улочку знал! И где чем разжиться, точные имел сведения. И про прочие радости, помполиту неизвестные.

Дорога вывела нас к понтонной переправе – то ли через Корожечну, то ли через какой-то рукав Волги. За ней поднималась плотина ГЭС, а на другом берегу сиял огнями сквозь сумерки Углич.

– А что, расхлебаи, не двинуть ли в город? – завопил Герка.

– Навстречу приключениям и забавам! – хмуро пробубнил Халин.

За долгую дорогу он протрезвел, уже несколько раз жаловался на скупость старпома с флагмана, который налил им всего по стакану водки. А Халин был убежден: лучше утонуть, чем недопить.

– Ей-богу, мотнем! А, расхлебай, – стал уговаривать Герка.

Мне идти не хотелось. И я выдвинул резон, казалось, самый убедительный для них.

– Чего зря ходить – денег ведь нет.

– Как нет! – возмутился Герка. – У тебя всю дорогу что-то в кармане позвякивало.

Я вывернул карман. На ладони оказалось несколько медных монеток.

– А что? – сказал Герка. – Капитал! Три стакана… воды с сиропом. Спрячь понадежней!

Старпом, пока мы пререкались, смотрел на нас молча, будто что-то про себя прикидывал. Видимо, приняв решение, он вдруг поддержал Герку:

– Пошли! Не в деньгах счастье. И без них фортуна может улыбнуться.

Он подобрался и бодро затопал к понтонному мосту.

– Пошли! – шепнул мне Герка. – Он с фортуной на ты, гадом быть!

Уверенность Герки удивила меня – было любопытно узнать, оправдаются ли его надежды.

Перед въездом на плотину оказался автобус, который с минуту на минуту отправлялся в город.

– Ножки к суше не привыкли, по земле ходить отвыкли, – жалостливо сказал старпом, разваливаясь на задней скамейке.

С каждой минутой он оживлялся все больше. На шутку Халина отозвался старик, дремавший в уголке над корзиной, набитой черемуховыми ветками. И старпом пустился с ним в рассуждения про то, какие рыбы лучше – океанские или волжские.

– У тебя есть мелочь? – тихо спросил я Герку.

Он скорчил гримасу: мол, о чем ты говоришь?

– А у старпома?

Герка помотал головой.

– Как же мы доедем?

Герка мне шепнул:

– Положись на начальство.

В полупустом автобусе появились водитель и кондукторша. Заревел мотор, машина двинулась по гребню плотины.

Кондукторша обошла передних пассажиров, добралась до нашей скамейки. Аккуратно переступив через вытянутые ноги старпома, она остановилась перед нами:

– Билетики, молодые люди!

Я было полез в карман, но Халин перехватил и сжал мою руку:

– Красавица! – сказал он прочувствованно. – Будете в Питере, я на собственном катере свожу вас в Кронштадт. А сейчас нет у моряков сбережений. Все вышли.

Кондукторша была толстоватой женщиной, в линялом, потемневшем у подмышек платье.

Она, видимо, давно привыкла к такого рода шуткам.

– Ладно, ребята! – она лениво улыбнулась. – У меня ведь план.

– Ну хорошо, – сказал старпом. – Хорошо, если вы настаиваете, я пойду просить Христа ради.

Он вскочил, снял свою великолепную фуражку и, держа ее в руке, завопил, подергивая головой, будто его бил тик:

– Подайте, кому не жаль на билетик!

– Чего ты к ребятам привязалась? – вступился старик, с которым старпом только что рассуждал про рыб. – Совести совсем у тебя нет. Вишь, без денег морячки. Мужское дело – пропились.

– Да я чего? – засмущалась кондукторша. – Положено платить. Вот и сказала. Что же ты совестишь меня зря. Мне не жалко, пусть так ехают.

– Спасибо, сестричка, – завопил Халин.

Кондукторша прошла к своему месту, уселась и вытащила блокнотик.

Но старпому мало было достигнутого успеха. Он устремился вслед за кондукторшей и, усевшись рядом, стал что-то ей нашептывать. Она краснела и пофыркивала.

Минут через пятнадцать мы оказались в центре города. Уже поднявшись, чтобы выходить, старпом неожиданно схватил кондукторшу за руку и страстно поцеловал не очень чистую руку:

– Так жду в Питере, Маша! Рейс до Кронштадта за мной!

На площадь старпом выпрыгнул ловко, как резиновый мячик. Остановил компанию молодых парней и спросил их:

– А не укажете ли, мужички, как пройти к городской ресторации?

Наиболее сообразительный переспросил:

– Ресторан, что ли? Так вы прямо на него идете.

Я сказал старпому, что знаю, где ресторан, могу довести.

– Но зачем тебе это при наших финансах? – спросил я.

Халин лишь рукой махнул и у следующей компании парней снова стал выяснять про ресторан.

На городской площади Халин вдруг остановился и, подождав, пока мы подошли вплотную, спросил у меня:

– Ты про теорию относительности слыхал?

Я хмыкнул:

– Да, вроде.

– Вот именно – вроде. А я тебе конкретно могу объяснить, чему учил нас великий Эйзенштейн.

– Эйнштейн, расхлебай! – воткнулся Герка.

– Не перебивать лектора! – топнул ногой старпом. – Так вот учит Эйзенштейн, что иногда сотняга – не деньги, иногда десятка – сумма. Для нас сейчас червонец-полтора – золотая мечта. Если б здесь мы через кого-нибудь полтора червонца добыли, в Архангельске б отвалили благодетелю полсотни. Так?

– Как пить дать! – согласился Герка.

– Ну вот. А политэкономия учит: товар – деньги, деньги – товар. – И он обратился ко мне: – Можно поглядеть твой свитер?

– Гляди!

Свитер был старый, весьма потасканный. Я носил его, почти не снимая, два последних года в университете. Потом он хранился в стенном шкафу, который мы с матерью именовали «барахольным». Мать все собиралась перевязать его, но так и не собралась. Вот он и лежал, пока не возникла в нем надобность.

Халин, встряхнув, расправил свитер и оглядел его.

– Может, забашляем по дешевке, а? В Архангельске скинемся и у морячков оторвем тебе что-нибудь люкс – «маде ин где-то». Как? Согласен?

Расставаться со свитером было жалко, покупал я его вместе с той единственной женщиной, которую любил. Однако сказать об этом старпому я не мог. Оставалось пуститься на хитрость.

– Погляди, – сказал я Халину, сунув ладонь в дырку на локте.

– Да! – чмокнул губами старпом, – не товар, – и отдал мне свитер.

– Давай мой! – завопил Герка. – Смотри, какой клевый!

Геркин джемпер был настоящим произведением искусства. Голубой, из тонкой шерсти – и легкий, и теплый, и мохнатый.

Халин рассмотрел его еще внимательнее, чем мой.

– Вещь, – констатировал он. – Товар! Ну, если жертвуешь обществу – башляем швейцару. И гуляем.

– Жертвую!

– Бросьте, парни! – сказал я. – Обойдемся без водки. Да и где мы такую отличную вещь достанем?

– Ха! Где? Ну даешь! В портовом городе тряпку не добыть! Ну математик! – Герка проговорил это быстро, впадая в восторженное веселое состояние.

– От жены тебе влетит, – бросил я последний козырь.

Герка ответил торопливым речитативом:

– И кто бы что ни говорил, я сам добыл и сам пропил. И дальше буду так же! – И почти без паузы перешел на прозу: – Пошли, расхлебаи! Кабак закроют!

Что мне было делать? Я потащился за ними. По дороге все пытался уговорить Герку не продавать джемпер. Но мои слова только сильнее распаляли его. Он вошел в экстаз и лихо сыпал суждениями про то, что, мол, жизнь одна, за шмотки держатся только куркули. А у нас так – сегодня пан, завтра бедняк. Все едино. Главное, жить весело. Друзья, компания – вот что мужика держит, на прочее наплевать.

– Верно, старпом?

– У тебя своя голова, – рассудительно заметил Халин. – Тебя никто не агитирует. Хошь – продай, хошь – носи. Дело добровольное.

– О чем речь! Это вот Юрка буровит.

Швейцар оказался толстым и осанистым мужиком.

– Нет, – сказал он, выслушав Герку, – торговлей не занимаемся. Тут был один, выперли за торговлю. Аж с треском. А мне терять место не расчет.

Герка что-то еще хотел сказать. Но старпом остановил его:

– Ладно. Не уговаривай!

Я от души порадовался, что предприятие сорвалось. Однако старпом надежды не терял.

– Полный вперед! – приказал он. – Местные волосаны выручат.

Мы вышли на площадь. Возле старинного здания купеческих лабазов стояли стайками парни. Старпом оглядел их и, выбрав одну группу, уверенно двинулся туда.

– Эй, мужики, кто хочет по дешевке прибарахлиться?

Высокий белобрысый парень лет двадцати с круглой физиономией осторожно спросил:

– А что предложите?

Он, как и все здешние, волжане, приятно окал.

– Вот, гляди.

Джемпер Герка небрежно нес на одном плече, словно гусарский ментик.

– Потрогай, не бойся, – он едва шевельнул туловищем и сбросил джемпер на руки белобрысому.

– А сколько хотите?

– Полтора червонца!

Белобрысый крякнул.

– Хороша вещь! – сказал он. – А что так дешево?

– Выпить надо! – торопливо объяснил Герка. – Торговаться некогда. Берешь, что ли?

– Взял бы, – солидно ответил Белобрысый, – вещь нужная. Только вот денег нет.

– Тогда чего воздух трясти! – зло резанул Герка, отбирая джемпер.

– Ты погоди, не серчай, – заокал белобрысый. – Дело понятное – выпить. Помочь вам, морячки, надо. Сейчас сообразим. Найдем, кому продать.

Чувствовалось, что нужду нашу он воспринял как свою кровную, отчего взялся за дело всерьез, с рвением. Белобрысый одного за другим стал останавливать приятелей, уговаривал их купить Геркин джемпер. Так как знал он весь Углич, то потенциальных покупщиков у нас оказалось несметное число, однако дело от этого не двигалось с места. Все восхищались, поражались дешевизной, но покупать отказывались.

Сперва в ход шли только пешие, затем белобрысый стал стопорить и велосипедистов. Все без пользы. Наконец на площадь выехал мотоцикл с коляской.

– Колька! – закричал наш благодетель. – Колька! Стой!

Мотоциклист остановился. Белобрысый быстро изложил ему суть дела. Сухонький, востроглазый водитель уловил все сходу. Не вставая с седла, осмотрел джемпер и сообщил, что покупает его.

– Только деньги дома, – перекрывая рев своего агрегата, крикнул он. – Прыгай один в коляску – до дома доскочим.

– А далеко? – спросил старпом.

– Да нет, ерунда. Триста метров.

Герка сел в коляску и мотоциклист умчался.

Минут через десять появился Герка – уже без джемпера. Он шел, словно летел – веселый, бесшабашный, счастливый. Так разлетелся, что даже мимо нас проскочил. Старпом ему крикнул:

– Эй, машина, работай назад по-малому.

– Топаем, расхлебаи! – взвизгнул Герка. – Мани в кармане. Теперь в кабак, мать вашу этак и так.

– Поэт! – одобрил Халин.

– Я вам помог, ребята, – застенчиво сказал Белобрысый. – Может, сто грамм нальете.

– Пошли, пошли, – Герка ткнул в бок Белобрысого.

Швейцар посмотрел на нашу компанию подозрительно:

– Припозднились, морячки. Закрываем скоро заведение.

Герка сунул ему в руку металлический рубль:

– Держи, папаша, монета ваша.

Швейцар смягчился.

– Ладно уж, – сказал он. – Только чтоб не бузить.

– Папаша! – завопил Герка. – Что мы, в Лондоне не бывали?

Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Это был единственный в городе хорошо знакомый мне ресторан. В те счастливые зимние дни мы не раз здесь обедали. Впрочем, и его узнать было трудно: из коричневого зал перекрасили в розовый, а место колченогой мебели теперь занимали стандартные столы и стулья из металлических трубок. Словом, этот зал тоже не вызвал во мне волны воспоминаний. Да и настроение компании мало тому способствовало.

Старпом сразу умотал договариваться с официантками. А мы расселись за столом.

Халин скоро появился, таща поднос, уставленный тарелками с хлебом и баночками горчицы. Несколько раз он изображал, будто спотыкается и падает, производя при этом немыслимые манипуляции с подносом.

– Леди энд джентльмены! – сообщил старпом. – Два пузыря и три салата из огурцов – наши!

– Во жизнь! – отозвался Герка. – Вино и фрукты!

Старпом снова исчез, но очень быстро вернулся, ведя под руку официантку, которая несла заказ.

– Томочка! Огурчик с пупырышками! – стрекотал Халин, пока официантка расставляла бутылки и салаты. – Я пьян, хотя еще водка не почата. Глаза ваши душу зажгли.

Старпом попытался обнять официантку, но та кокетливо отстранилась и погрозила толстеньким пальчиком.

– Я на службе, капитан!

Халин состроил скорбную мину.

– Терплю! Терплю до боя склянок! – и уселся за стол, сняв, наконец, свою великолепную фуражку.

Белобрысый выпил лафитник, заел хлебом с горчицей, поблагодарил и удалился.

Пир продолжался. Старпом выписывал кренделя. Он вдруг срывался с места и начинал помогать Томочке таскать посуду на мойку.

– Дама сердца трудится, а я сижу словно барин.

Потом Халин взял за руки пожилую официантку и произнес патетически:

– Мать, дорогая, вы самая лучшая женщина в мире, а мир я повидал немало, – и смачно чмокнул ее в щеку. – По-сыновьи, – пояснил он, увидев, что старуха сердится.

Герка то и дело заливался хохотом: «Во дает, расхлебай!» Между тем мы допили вторую поллитровку. Ресторан закрывался, почти все посетители ушли. Но когда выяснилось, что после пира у нас осталось полтора рубля, Толя через «пупырчатый огурчик» Томочку добыл еще сто граммов. И мы их тоже выпили, разделив на троих. В общем, доза получилась порядочная, но меня почти совсем не взяло. Герка дошел до того состояния, которое раньше именовали «вполпьяна», зато старпом, только принял последние капли, сразу отключился.

Ресторан мы покинули лишь после того, как администратор пригрозил вызвать милицию. По лестнице старпом самостоятельно спуститься не мог, и мы тащили его, прихватив с двух сторон.

– Говорил же, чтоб не было безобразий! – недовольно буркнул Герке швейцар. – А ты Лондон, Лондон. Тоже мне, англичан нашелся.

– Ничего, папаша, – хохотнул Герка. – В Лондоне и хуже случается!

Мы вывалились на улицу. На воздухе старпому стало как будто получше. Он сделал несколько шагов без нашей помощи, но потом вдруг остановился. Перед нами оказались двое пьяных. Набычившись, они наступали друг на друга с неясным бормотаньем. Старпом подскочил к ним и хлопнул в ладоши между их физиономиями.

– Комарика убил, – закричал он дурашливо.

Оба пьяных испуганно отшатнулись, а потом разом поперли на старпома, словно обрадовались, что бить будут не друг друга, а этого незнакомого нахала. Халин отскочил и принял некое подобие боксерской стойки. Герка бросился между мужиками и старпомом. Но Халин сам лез в бой. Я повис на нем, не давая шевельнуться. Старпом отчаянно матерился, требовал:

– Дай я покажу этим волосанам, что такое моряк.

Мужики медленно надвигались на Герку. Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут как из-под земли вырос Белобрысый.

– Осади назад! – крикнул он мужикам.

Авторитет его кулаков, видимо, был здесь непререкаем.

– Да они сами! – завопил один из наших врагов.

– Сказано: осади – значит, по домам! Ну, живо!

Мы с Геркой потащили старпома к площади. Он упирался, издавал воинственные вопли и поносил нас на чем свет стоит. Но при этом скисал на глазах. Потом он вдруг встрепенулся, и не успели мы с Геркой среагировать, как вырвался от нас и побежал классическими пьяными зигзагами. Мы бросились за ним. Но он и полсотни шагов не сделал, запутался в собственных ногах и со всего маху грохнулся на тротуар. Пока мы поднимали его, отряхивали, утирали кровь на свезенной об асфальт щеке, ушел последний автобус.

Теперь спешить было некуда. Мы потащили старпома к Волге, обмыли в воде ссадины, усадили его на лавку возле дебаркадера. Халин еще несколько минут что-то бормотал, потом откинулся на спинку и заснул. Мы с Геркой закурили.

– Давай думать, как домой добраться, – сказал я.

– А чего? – бодро отозвался Герка. – Очухается начальник и потопаем.

– Ну сообразил! Пока он протрезвеет, караван уйдет. Сказали ведь: снимаемся на рассвете.

– Пшено, раньше одиннадцати не тронемся. Караванный вроде в городе остался. У него здесь, говорят, зазноба.

– Вроде! – передразнил его я. – Говорят! А если врут?

Герка вдруг осознал ситуацию и всерьез забеспокоился.

– Без нас, конечно, не уйдут. Но если по нашей вине задержатся, шухер будет громкий. Нам-то что? На первый случай – втык, и все тут. А старпому крышка. Он ведь и так на волоске висит. Два выговора у него за пьянку. Он мне рассказывал. Капитан его взял под честное слово.

– Так что же делать?

– Ну, пусть часок продрыхнет – и поволокем. Больше нечего.

Но старпом сам вскинулся минут через десять.

– Почему сидим? – пробурчал он, плохо складывая слова. – Пусть нас на корвет доставят.

– Метро закрыто, в такси не содют, – пропел Герка.

Старпом длинно выругался.

– Ладно, – сказал я. – Давай, вставай и пошли. До утра доберемся.

– Волосан! – заорал старпом. – Волосан ты, Юрка! Здесь вода, – он ткнул пальцем в сторону Волги, – значит, и какие-нибудь лайбы должны быть. Пусть нас доставят.

Я, кажется, впервые за весь вечер от души расхохотался:

– Трехпалубный пассажирский – спецрейс для загулявших, – объявил я, подражая Геркиной манере.

Глаза старпома сверкнули на меня яростью. От гнева у него, кажется, даже в голове несколько прояснело.

– Ну связался с салагами! Да меня, когда надо было, в Мурманске морской буксир через весь залив доставлял на рейд. Ребята понимают, каково моряку отстать от судна. Погляди, – рявкнул он на Герку, – есть там какая лайба?

Герка спустился на дебаркадер. Вернувшись, он сообщил, что там стоит приличный катерок.

– Сейчас помчимся! – заявил старпом, тяжело отрываясь от скамейки.

Его еще сильней шатало. Герка и я шли по бокам, приглядывая, чтобы он не спикировал в воду.

Когда мы подошли к тому краю дебаркадера, где был катер, увидели идиллическую картину. На залитой лунным светом палубе сидели обнявшись парень и девушка. Оба светловолосые, белозубые и такие счастливые, что и смотреть на них было неловко.

– Пойдем, – потянул я назад старпома, но он только отмахнулся.

– Эй, на судне! – заплетающимся языком крикнул Халин. – Хватит влюбляться! Позови капитана.

– На что тебе? – улыбнулся парень.

– Капитану отрапортую.

– Спит капитан.

– Так разбуди.

– Умаялся он. Будить-то жалко. Скажи, чего надо.

– Ты не моряк, что ли?

– Нет, – ответил парень гордо, – я речник.

– Речник! – завопил старпом. – То-то и видно! – И он выпустил длинную трель бранных слов. – Говорят ему, капитан нужен, а он хреновину городит. Оторваться от бабы не можешь, что ли?

Парень не разозлился. Видно, уж очень хорошо было у него на душе, и ничто не могло нарушить его счастье.

– Иди проспись, – сказал он примирительно, – потом поговорим. Иди-иди. А то и вправду капитана разбудишь.

Я что было сил потянул старпома, он упирался и бранился во весь голос.

Мы вернулись на свою скамейку. Старпом несколько раз попытался вскочить, но в конце концов успокоился и захрапел, уронив голову в колени. И тут появился парень с катера.

– Эй, – позвал он. – Кто из вас потрезвее, пойди-ка сюда. Разбудили-таки старика. Зовет!

– Сиди! – приказал я Герке и пошел на дебаркадер.

Пожилой капитан стоял на палубе, позевывая. На нем были брюки и нательная рубашка.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он, когда я перебрался на катер. – Чего хотели?

– Да тут один из наших перебрал…

– Это мы догадались! – усмехаясь, перебил меня капитан, – А сами-то кто будете?

– Перегонщики.

– А, ясно-понятно. Из Москвы, что ли?

– Из Москвы.

– Знаю вашу контору. Четыре года от нее ходил. Ты кем там? Штурман?

– Матрос.

– А этот крикун ваш кто?

– Старпом.

– Так чего ему нужно?

– Извините нас, пожалуйста…

– О деле говори!

– Ну что дело? Вот загуляли. И он пошел просить вас, чтоб подбросили на судно. Мы на рассвете отходим, у старпома и так уже полно грехов. Задержим отход…

– Понятно, – он опять не дал мне договорить. – А где стоите?

– В устье Корожечны. Ну вот, я собственно извиниться хотел. Теперь, пожалуй, пойду.

– Иди, – кивнул капитан, – иди.

– Еще раз простите. До свиданья!

Я стал перелезать на дебаркадер.

– Иди, – повторил капитан. – Зови сюда ребят.

– Как? – остановился я. – Вы действительно нас подбросите?

Капитан улыбнулся:

– А то оставим пропадать! Зови, говорят, пока не раздумал, – дурашливо крикнул он и приказал парню: – Заводи, Серега!

Когда мы с Геркой затащили старпома на палубу, она уже подрагивала от работы двигателя. Халин попытался было произнести речь о роли солидарности в жизни моряков, но капитан рубанул ему:

– Сядь!

И старпом сразу покорился – уселся на ту самую скамеечку, где раньше сидели парень с девушкой. Однако продолжал ораторствовать заплетающимся языком.

Из надстройки появилась девушка.

– Поесть не хотите? – спросила она.

Мы с Геркой дружно отказались.

Капитан обнял девушку, притянул к себе.

– Дочка! – сказал он. – Коком у меня ходит. Я ее нынешней весной за механика своего выдал. Во какую семейственность развел! – И он счастливо рассмеялся.

На коротком переходе до устья Коржечны Халин совершил последний в ту ночь подвиг. Когда катер отошел от пристани и на палубе стало свежо, старпом перешел в рубку. Здесь он увидел девушку и двинулся на нее в атаку. Я заметил это не сразу, ибо по просьбе капитана стоял рядом с ним и помогал сориентироваться, чтобы в темноте не проскочить мимо наших судов. А когда обернулся и увидел, что старпом уже руки пускает в ход, бросился его унимать.

Но девушка остановила меня:

– Да не бойтесь вы! Вот беспокойный! Что, я сама с пьяным не справлюсь? Помогайте лучше папаше.

Через несколько минут катер подошел к нашему «омику». Старпома мы перетащили на борт с большим трудом. Когда катер уже отвалил, он все еще кричал пожилому капитану:

– Отец! Не уходи! Возьми на свою лайбу. У тебя народ хороший! И дочь красавица! Я моряк что надо! Возьми!

– Штатных местов нема! – отшутился капитан.

Катер развернулся, и его ходовые огни быстро скрылись за поворотом берега.

Мы наконец уложили старпома спать. У Герки слипались глаза.

– Ну что? – спросил он. – На горшок и баиньки?

– Погоди минутку!

Я забежал в свою каюту и вытащил из чемодана запасной свитер – толстый, старый, нелюбимый, кое-где побитый молью.

– Вот, – сказал я, вручая свитер Герке, – не знаю, добудем ли в Архангельске что-нибудь получше, но если не добудем, в плавании и этот сойдет. Возьми.

– Спасибо! – обрадовался Герка. – Клевая шмотка. Для полярки в самый раз. Тебе не жалко?

– Нет. Спокойной ночи!

Я заспешил к себе. Хотелось побыть одному. Хотелось сделать над собой усилие, чтобы забыть этот вечер. За всю жизнь не помню, чтоб чувствовал такое отвращение к самому себе. Ну и впутался! И, главное, никто не тянул, самому захотелось поиграть в бесшабашного матросика.

Исповедь рационалиста

Многие знакомые давно зачислили меня – математика по профессии, аналитика по складу ума – в ранг исключительно рациональных людей. Когда они утверждают это, я не спорю. Но не потому, что соглашаюсь. Просто роль рационалиста весьма удобна. Она освобождает от любопытных вопросов, от того, что из тебя выуживают признания, ждут рассказов о душевных движениях. Я вообще-то не молчун, но об этой стороне жизни своей души никогда не распространяюсь. И зачисление в рационалисты меня вполне устраивает. Потому я нередко даже нарочно подбрасываю знакомым «фактики», убеждающие их в моем рационализме. А люди – как пишут социологи – раз составив мнение о человеке, очень неохотно с ним расстаются. И значит, мои «фактики» попадают на благодатную почву – ловят их охотно, ибо с их помощью легко убеждаются в собственной мудрости: я же говорил, что он рационалист, и был прав, вот еще одно доказательство.

Взявшись писать эти записки, я по привычке хотел промолчать о своей любви, но они все равно получаются как исповедь, и значит, надо быть последовательным – говорить начистоту. Тем более что маршрут наш прошел через Углич. И оттого все, что выпало на мою долю в этом городе, воспринималось особенно остро…

Мне кажется, что изначальное отношение к женщине парня, вступившего во взрослую жизнь, более всего зависит не от его душевного склада, а от того, какая у него мать. Ведь это первое существо вечно загадочной для нас половины человечества, которое постоянно, долгие годы рядом с нами. И, взрослея, мы пристально приглядываемся к матери – даже не задумываясь над этим, именно по ней складываем свое представление о том, каковы женщины, как надо к ним относиться.

Не знаю, могут ли здесь быть какие-то общие законы, но про себя скажу с уверенностью: именно матери я обязан тем, что легко, безо всяких моральных усилий прошел мимо веселых соблазнов, которые связывают с акселерацией. Разговоры на школьных переменах о чьих-то похождениях не тревожили моего сознания, а девчонки, рано начавшие играть в любовь, и вовсе вызывали брезгливость.

Конечно, два детских увлечения были и у меня, но они были именно детскими – во всей полноте старого смысла этого слова. Потом, в университете, были, конечно, легкие флирты, поцелуйчики, встречи наедине. И несколько раз я был совсем близок к тому, чтобы переступить заветную черту. По рассказам сокурсников я знал, как это бывает, слышал, что в последний момент надо проявить немного решительности, чтобы покончить с традиционным женским кокетством, по законам которого разыгрывается фарс сдачи. Но что-то меня удерживало от этого последнего нажима. Не знаю что, может быть, всего одна фраза Юрия Олеши: «Счастлив тот, кто, познавая женщину, был огражден любовью». Я боялся разочарования, хотел счастья и не был согласен на меньшее.

После второго курса мы поехали на целину. И здесь произошел случай, когда от меня уже ничего не требовалось – ни нажима, ни усилий, только одно – пустить все по воле волн.

От Целинограда до нашего совхоза – километров двести – мы добирались на грузовиках. Я сидел на запасном колесе, прислонившись спиной к кабине. А у моих ног на сене сидела экономистка с параллельного курса. Она и раньше, в дороге, не раз оказывала мне знаки внимания, делала это грубовато, с глупыми ухмылками. Когда на станциях возникали импровизированные танцы, она как бы невзначай оказывалась рядом со мной и сама тащила меня в круг: «Пойдем, пойдем, неважно, что ты не умеешь танцевать, тут почти никто не умеет», – и начинала выделывать что-то ногами, всем телом прижимаясь ко мне. На одном перегоне она тоже как бы невзначай оказалась в нашем отделении, села на мою полку и стала вместе со мной смотреть в окно. Она то и дело спрашивала: «Что это?» – показывала пальцем, при этом обязательно задевала меня грудью. Ребята посмеивались над неравнодушием ко мне экономистки, но я не придавал этому значения. И вот в машине мы снова оказались рядом. Она сидела, прижавшись спиной к моим коленям. Впрочем, в тесноте кузова это тоже воспринималось вполне естественно. Мы выехали часов в шесть вечера, но двигались медленно. Зашло солнце. С наступлением темноты резко похолодало. На мне были сапоги, телогрейка, и я нисколько не замерз, но руки почему-то быстро превратились в ледышки. Я заерзал на своем колесе, пытаясь засунуть руки в карманы. Было так тесно, что и до карманов добраться нелегко.

– Что ты крутишься? – спросила она, запрокинув голову мне на колени.

– Руки замерзли.

– Погоди, – сказала она с какой-то загадочной интонацией, – сейчас я согрею.

Она расстегнула верхнюю пуговицу на груди и, взяв мои ладони в свои, сама опустила их под телогрейку. В первую секунду меня как током обожгло. Под пальцами у меня оказались ее голые груди. Я рванулся назад, но она сдавила мне локти.

– Все хорошо, – сказала она тихо, все так же держа голову на моих коленях, – все хорошо, милый, грейся!

Пальцы мои невольно сжались, впервые в жизни я вот так чувствовал в руках груди женщины, большие, плотные, с тугими буграми сосков. Она сильнее вдавила затылок в мои колени. Я замер на колесе, скованный мучительной и радостной силой. Краем сознания я понимал: вокруг люди, все это стыдно, но не мог заставить себя вытащить руки.

На мое счастье, грузовик скоро въехал в освещенный поселок. Мы остановились у конторы. Поднявшись, она что-то поправила у себя под телогрейкой:

– Ну, согрелся? – спросила она с заговорщической улыбкой.

Я не ответил. Но в общей суматохе это осталось незамеченным: все спешили выпрыгнуть из кузова.

Я несколько раз прошелся вокруг машины, делая вид, что разминаю затекшие ноги, на самом деле мне просто необходимо было прийти в себя. Она снова оказалась рядом. Взяла меня за руку.

– Измучил ты меня! – сказала она ласково. – Пойдем скорее. В степи нас никто не увидит.

Вот он, рядом миг таинственного познания женщины! Но я взглянул на нее и понял, что не только любовью, но даже теплотой не огражден. И, значит, не будет счастья. Чтобы не обидеть ее, я сказал:

– Нас же еще не разместили. Мы даже не знаем, где наш дом.

– Слюнтяй! – зло выдохнула она и отошла от меня.

Через час наш отряд математиков снова посадили в грузовик и отвезли на дальнее отделение совхоза, за двадцать пять километров от центральной усадьбы. Больше до конца целины я ее не видел. Когда возвращались, ребята мне рассказывали о похождениях экономистки. Многим дарила она свою любовь – и студентам, и трактористам, и завхозу. Я не жалел, что не оказался в числе везунчиков.

А скоро произошла та встреча, которую я давно ждал. Это случилось на университетском вечере студенческих отрядов – после того, как были произнесены все слова о нашем героическом труде и начались танцы, к которым я никогда не испытывал ни малейшего интереса. Я пробирался через толпу, разыскивая одного из сокурсников, когда вдруг натолкнулся на нее. Не могу сказать, что было в ней необыкновенного. Высокая тоненькая девушка с черными, коротко остриженными волосами. На худощавом лице большой нервный рот и огромные черные глаза. Конечно, она была красивой. Но красивых девушек в этом зале собралось множество. И чем поразило меня ее лицо, я и поныне не знаю. Ну, может быть, каким-то выражением независимости. Впрочем, вряд ли это можно было сразу разглядеть. Я вообще не верю, что кому-нибудь по силам словами объяснить, почему он влюбился именно в эту женщину, а не в ее соседку.

Я пошел за ней, боясь потерять из виду. Но так скользить следом среди толпы было и трудно и неловко. Надо было как-то удержать ее, и я воспользовался тем единственным способом, который подсказывали обстоятельства: пригласил танцевать. К собственному удивлению, приглашение далось без труда, будто я был завзятым посетителем танцплощадок. Впрочем, впечатление это еще могло сохраняться, пока я вел ее за руку к открытому пространству. Когда же мы зашаркали ногами, неумелость моя обозначилась со всей определенностью. Но танец скоро кончился, и я не успел совсем стушеваться. А мы теперь, можно считать, были уже знакомы. Я стал шутить по поводу своих танцорских способностей и не без успеха – она рассмеялась. Потом я честно признался, что пригласил ее танцевать только из отчаянного желания не потерять в толпе.

Мы скоро ушли с этого вечера и допоздна гуляли по Москве. Я узнал, что зовут ее Наташей, что она первокурсница филологического факультета – классического отделения, гордо подчеркнула она. Но главное было, конечно, не в этих сведениях. Главное, что разговор наш сплетался сам собой, интересно и легко, будто мы знали друг друга с античных времен.

Я не сумею описать этапы нашей любви. Все неслось с удивительной естественностью, будто слова, признания, поцелуи получались сами собой, помимо нашей воли.

Как-то в начале января мы, выкроив, несмотря на сессию, вечер, сидели у меня. Матери не было. Когда мы уже обалдели от ласк, поцелуев и слов, она вдруг сказала:

– Медведь! – (Такое я получил прозвище.) – Уедем куда-нибудь! Так невозможно. Мы целуемся и прислушиваемся к шагам за дверью – не идет ли твоя мать. Я не хочу так. Давай уедем куда-нибудь на каникулы.

Мы уехали в Углич. Там жили родители ее сокурсницы. Наташа сказала дома, что едет к ней. На самом деле мы сняли комнату в деревянном доме с большой русской печкой, со смешными обоями в мелкие цветочки.

За те две недели ни одного часа мы не провели врозь. Мне было просто необходимо физически чувствовать, что она рядом. И даже в те вечера, когда мы выбирались к Любе – Наташиной подруге, – я обязательно должен был держать Наташу за руку или за плечо, будто боялся, что она ускользнет куда-то от меня и кончится это почти неправдоподобное счастье.

Люба посмеивалась над нами:

– Ну и рожицы! Смотреть невозможно. Так оба и сияете.

Но к Любе мы ходили редко, кажется, всего два раза.

Нам никто не был нужен. Мы вообще бы, наверное, не выходили из своей комнаты, если б не голод. Только острое желание есть заставляло нас около полудня отрываться друг от друга, натягивать одежду и топать в ресторан – единственное место в городе, где сносно кормили. Стояли сильные морозы, снег под нашими ногами хрустел, как капустные листья. Когда мы добегали до ресторана, то чувствовали волчий аппетит и набрасывались на еду с такой жадностью, что даже видавшие виды официантки удивленно разглядывали нас.

Из ресторана мы выползали отяжелевшие, медлительные. И поначалу шли не спеша – пока мороз не выгонял из нас накопленное в помещении тепло. Тогда мы прибавляли шагу, заскакивали в магазинчики, где что-то на ходу прихватывали на ужин, а к дому, уже совсем замерзшие, мчались бегом. Потом мы грелись у огромного бока печки, посмеиваясь и поддразнивая друг друга.

Но долго стоять, прислонившись к печке, я не мог, Наташа, с пылающими щеками, была так прекрасна, что у меня начинало мутиться в голове, и я медленно приближался к ней. Она улыбалась, а зрачки ее мгновенно расширялись, приобретая странное выражение. Рот ее будто сводило судорогой, и верхние зубы как бы сами собой покусывали нижнюю губу. А когда я дотрагивался до нее, она, словно цепкий зверек, подпрыгивала и повисала на мне. По всей комнате разлеталась одежда, и мы падали на широченное хозяйское ложе, стрелявшее каждой своей пружиной, как артиллерийское орудие.

Однажды утром меня разбудил Наташин смех. Сидя на кровати, она хохотала взахлеб.

– Что ты? – сонно спросил я.

– Ну, Медведь, совсем мы с тобой озверели. Десять дней в Угличе, а ни одной церкви не видели. Вот так интеллектуалы!

– Может, это ничего? – сказал я неуверенно. – Ведь здесь же не памятники античности.

Но Наташа была неумолима. Укутавшись как можно теплее, мы зашли за Любой и отправились смотреть городские достопримечательности. Я их, честно сказать, почти не запомнил.

В последнюю ночь перед отъездом в Москву я сказал ей то, что давно собирался сказать, но не мог, потому что – пусть это и удивит кого-то, но было именно так – не мог, стеснялся.

Я сказал ей:

– Наташа, давай поженимся.

Она крепко прижалась ко мне и зашептала:

– Ты очень хороший, Медведь, благородный, добрый и огромный.

– Значит, да? – спросил я.

– Послушай, Медведик. – Она чуть отстранилась от меня и заговорила рассудительно. – Это, конечно, было бы прекрасно, вот так, все время рядом. Но, милый, мы же еще не совсем самостоятельные. Нам не на что жить. И потому мы вынуждены будем существовать в роли прихлебал при твоей мамаше или при моих предках – неважно. А прихлебал всегда начинают гнуть по-своему: то у них не так, другое не так. Нет, этого я не хочу, Медведь. Так нам все испортят.

– Я могу уйти на заочное…

– Ни за что! Я этого не допущу. Ты – математик и должен жить математикой!

– Но как же быть?

– Господи, разве нам с тобой плохо?

– Нам прекрасно.

– Ну вот. И я твоя. Вот она вся – рядом. Что же еще?

– Но…

– Нет, Медведь, никаких «но», нет этих «но»! Все прекрасно. Так все и будет. И, может, так даже лучше – без горшков, кастрюль и общего хозяйства. Пусть это придет после. Ну не сопи обиженно! Я тебя люблю! И хочу только одного – чтобы все и дальше было как сейчас. Мы же с тобой не гнали события кнутом, и вот какие теперь счастливые. Так будем и дальше мудрыми. Пусть все и дальше складывается естественно.

Оставалось одно – согласиться. Хотя по мне наша женитьба вовсе не была бы подхлестыванием событий. Но такие мысли недолго тяготили меня. Мы были вместе, мы любили друг друга – и это, в конце концов, было главное.

Так продолжалось два с половиной года. Я закончил пятый курс, оставалось защитить диплом. И летом я решил никуда не ездить, а посидеть два месяца над дипломной работой, которая явно не клеилась. Наташа заявила, что раз я не еду, то и она никуда не поедет. Весь июль она моталась между Москвой и дачей, но виделись мы нечасто – я вкалывал часов по пятнадцать в день и жестко выполнял нормы, которые сам перед собой ставил. Отрываться от работы я позволял себе не чаще двух раз в неделю.

Стояло холодное сырое лето. Мне такая погода была на руку, но Наташа ныла – вот, даже на речку не сходишь. Под конец месяца она сказала, что совсем отсырела от этих проклятых дождей и страшно хочет на юг пожариться на солнце.

– Ну и поезжай! – сказал я, гордый сознанием того, что освобождаю ее от добровольной жертвы.

– Правда, Медведь! – подхватила Наташа. – Это ведь и для тебя хорошо. Я не буду к тебе приставать, и ты сможешь весь уйти в свои формулы.

Она уехала под Севастополь к родственникам отца. В первый раз мы расстались на целый месяц. Через неделю я получил от нее письмо, еще через неделю второе. Потом писем не стало. Я позвонил ее родителям – мне сказали, что Наташа пишет часто, несколько раз звонила и потому нет никаких оснований для беспокойства. Но мне-то она не писала! Было уже 22 августа. До ее приезда оставалась какая-то неделя, и все эти дни я не находил себе места. Работа моя и раньше не клеилась. Два месяца сумасшедшей гонки прошли впустую, убедив только в том, что тему я взял неудачную и выйдет у меня школярское сочинение, над которыми я сам же вечно издевался. Словом, я и так ходил как в воду опущенный, а Наташино молчание окончательно добило меня. Под конец я прекратил свои бдения и валялся целые дни на диване, не зная, куда себя деть. Наташа собиралась вернуться не позднее 29 августа. И с этого дня я ждал ее звонка, сам же звонить не хотел – она не ответила на два моих письма, пусть теперь объявится первая.

Три дня – 29-го, 30-го, 31-го – я не отходил от телефона, но она не позвонила. Я был уверен, что она уже в Москве, и если молчит, то случилось что-то страшное. Я изводил себя всякими предположениями, но, ни во что не желая верить, все еще ждал. 31 августа в четверть одиннадцатого вечера я понял, что надеяться мне больше не на что. Я оделся и поехал к ней. Зачем ехал – не знаю. Она жила на другом конце Москвы, и на дорогу до ее дома уходило ровно час десять минут. Я это знал отлично. Знал и то, что в двенадцатом часу не стану вламываться к ней. Но какая-то сила подняла меня с дивана и заставила поехать.

Наташа жила в новом районе. От метро до ее дома был короткий путь через редкий сосновый лесок по выложенной цементными плитами дорожке. Я столько раз здесь ходил, так хорошо знал каждую выбоину, что когда вступил в лесок, успокоился. Привычная обстановка убеждала в прочности бытия, в том, что ничего страшного не должно случиться. Я вышел к Наташиному дому, прошел вдоль него, увидел, что в столовой у них горит свет, а окно ее комнаты темное, и, не зная, что еще делать, двинулся назад.

Я уже почти миновал соснячок, был метрах в ста от опушки, когда увидел, что навстречу мне движется в обнимку парочка. Потом я услышал Наташин смех и остановился как вкопанный.

Вдоль дорожки стояли фонари, и вся она была залита светом. Еще через несколько секунд я узнал Наташу. Она тоже заметила меня, что-то шепнула своему спутнику, вывернулась из его объятий и одна пошла мне навстречу. Я стоял, не двигаясь с места.

– А выслеживать и подсматривать подло! – сказала Наташа, и в голосе ее слышался неподдельный гнев.

Я молчал, все еще отказываясь верить своим ушам и глазам.

– Уйди с дороги! – приказала Наташа.

Она всегда командовала мною, и я к этому, видимо, так привык, что и тогда подчинился ей, не отдавая даже в том себе отчета.

Я сошел с цементной дорожки и сделал несколько шагов по росистой лесной траве.

– Я позвоню тебе завтра утром, – сказала Наташа мне в спину.

Она пошла назад к своему спутнику. Я привалился спиной к стволу сосны и застыл. Они прошли мимо. Наташа держала мужчину под руку. Я заметил, как он метнул в мою сторону короткий испуганный взгляд. Лицо его почти не запомнилось – только светлые волосы и узкая стрелка усов. Он был одного роста с Наташей, худой, даже поджарый. Я только потом сообразил, что он боялся – не полезу ли я в драку. Да, случись это, ему бы, наверное, плохо пришлось.

Но у меня и в мыслях не было драться. С тупым отчаянием я смотрел, как они удалялись от меня, как скрылись за поворотом дорожки.

Наташа мне позвонила рано, в начале девятого, – видимо, из автомата по дороге в университет. Говорила она каким-то брезгливым неестественным голосом:

– Если ты считаешь, что нам необходимо объясниться, то можем встретиться в три у входа в гуманитарный корпус.

Я отметил про себя, что раньше это место у нас называлось короче – «где всегда». Но теперь, видимо, все изменилось.

– Хорошо! – сказал я, хотя совсем не знал, надо ли нам объясняться. Я опять по инерции готов был все делать так, как говорит она.

– Значит в три, – повторила Наташа и повесила трубку.

Вопреки своей привычке вечно опаздывать, она пришла вовремя.

Подходя, едва кивнула. Сказала деловито:

– Надо бы какую-нибудь свободную скамейку найти.

Но это было нереальной задачей – весь двор заполнили гуманитарии, восторженно приветствовавшие друг друга после двух каникулярных месяцев. Мы медленно пробирались через их толпу. Шли рядом, не касаясь друг друга. На ней было короткое платье без рукавов, стального цвета – сшили его в конце июня, и я хорошо помнил, как радовалась ему Наташа. Я смотрел на нее и никак не мог поверить, что мы расстаемся, настолько все в ней было своим, знакомым. Но стоило ей заговорить, и натянутые интонации, брезгливый тон мгновенно возвратили к реальности. Мы вышли за ограду.

– Сесть некуда, – сказала Наташа, – ничего, пройдемся. Не думаю, что разговор будет долгим.

Мы пошли по направлению к Москве-реке.

– Я, в общем, тебе благодарна. Вчерашней своей гнусной выходкой ты облегчил мне душу. Если б не это, мне сейчас было бы трудно. Так легче. Ну, слушай. Произошло то, что вообще-то случается в жизни. Я встретила другого. Ну вот, и поняла, что это настоящее. А то, что было у нас, – так, ребячество. Он старше меня, ему тридцать. У него мужская хватка, смелость, решительность. Все то, чего тебе не достает.

Я вспомнил его быстрый трусливый взгляд и подумал, что Наташа вряд ли права.

– Ну вот, собственно и все, – сказала Наташа. – Прошу тебя больше меня не тревожить, если тебе дорого все, что между нами было.

– А тебе? – спросил я с негодованием. – Тебе дорого?

– Сам понимаешь, Юра, мне сейчас трудно ответить, – она это произнесла каким-то фальшиво-мудрым тоном. – Кажется, мне с тобой всегда чего-то не доставало. Да вот этого: решительности, твердости, того, чего ждешь от мужчины.

Мне хотелось умолять ее: не говори всей этой трафаретной чуши, хотелось объяснить, что вчера я не собирался делать ничего гнусного, хотелось обнять ее, чтоб это кончилось. Но я понимал, что все бесполезно, и потому молчал.

– Да, – сказала Наташа, – многого мне не хватало, чего женщина вправе ждать от любви. Вот, знаешь, ты даже не сумел по-настоящему разбудить во мне женщину.

Меня как будто обожгло. Значит, уже разбудили? Быстро же! Вот в чем дело! Зачем же столько психологии, если все так просто: нужен мужик, который знает всякие там приемчики. Конечно, куда мне до него? Я же не шлялся по грязным бабам. Я не брал уроков плоти.

Все это мгновенно мелькнуло в голове. К счастью, что-то удержало меня, и я вслух не произнес накипевших слов. Она еще продолжала говорить, а я повернулся и через газон пошел к дороге.

Наташа окликнула меня, но я не обернулся: перешел дорогу и двинулся между домами к Ленинскому проспекту. Я очень спешил уйти подальше от того места, где оставил ее.

Я шел и мысленно грозил всем женщинам сразу: ну, погодите, ну если вы такие, я вам покажу!

Больше я не искал встреч с Наташей.

А время сурово наступало на меня – до защиты диплома оставалось четыре месяца. Еще неделю после того разговора с Наташей я пытался раскрутить свою тему. Потом однажды сел, осмотрел все сделанное и понял, что зря трачу силы. Оставалось два варианта: или выходить на защиту с второсортной продукцией, или, плюнув на все, взять новую тему. Второй вариант был рискованным: успею ли сделать что-то толковое, да и вдруг снова прокол? Но мне позарез нужно было все обновить вокруг себя – и тему математических размышлений не в последнюю очередь, Я прочел вслух любимые киплинговские стихи:

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и все начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…

Земля твое, мой мальчик, достоянье,

И более того, ты человек.

Я почувствовал, что способен. Взял новую тему диплома и залез в нее с головой. Тема была пионерной. Я отыскал по ней только шесть статей во всей мировой научной литературе. Это освободило меня от необходимости долго торчать в библиотеках. В университет курс наш не ходил – последние месяцы целиком отводились для диплома. И я почти не вылазил из дому. Вставал в шесть утра, час делал жестокую зарядку, быстро ел и садился работать. Тема пошла сразу, все больше затягивая меня и заставляя удлинять трудовой день. Я был рад весь уйти в работу и с остервенением копал новую тему с половины восьмого утра до десяти вечера. Затем лез в ванну, шпарился горячей водой, отчего немного приходил в себя, ужинал и с книгой валился в постель. Я читал в то время «Клима Самгина», до которого прежде не доходили руки. Читал медленно, небольшими кусками, врастяжку, получая удовольствие от плавного спокойствия, с которым разворачивался сюжет, особенно плавного в моем восприятии из-за медленного чтения. Это вхождение в ритм жизни, противоположный моему ритму тех дней, доставляло неописуемое наслаждение. Погружаясь в него, я отдыхал от бешеного своего штурма. И мне для восстановления сил этого отдыха вполне хватало – он был полезнее любых прогулок на свежем воздухе. Когда я добрался до того места, где Клим Самгин разошелся со своей женой, меня уколола фраза: «Он мучился от привычки к женщине». И я тоже мучился. Но ведь мне нужна была не просто любая женщина, а та одна, которую я знал и любил. И мне стало муторно, жизнь требовала, чтобы я разрешил это противоречие. Но тут судьба смилостивилась надо мной, приняв решение за меня.

Из дома я выбирался только раз в неделю на консультации. Вообще-то, это была пустая трата времени. Руководитель диплома понимал в новой теме много меньше меня. И это приводило его в тупую ярость. Он подолгу рассматривал мои выкладки, задавал вопросы, сам чувствуя их наивность. Затем пожимал плечами и говорил, что я зря отказался от прежней темы. А я убеждал его в обратном. На этот спор уходило довольно много времени, хотя был он вполне бессмысленным – в сентябре мой руководитель уехал в отпуск и, пока он отсутствовал, я официально утвердил новую тему на кафедре. Правда, тогда предполагалось, что и шеф у меня будет другой, но потом почему-то оставили старого. С консультаций я обычно выходил злой – полдня пролетало впустую. Но не ходить на них значило обидеть этого старого доцента и тем самым весьма осложнить для себя защиту диплома. Потому я представал еженедельно пред его мутноватыми очами.

У доцента было всего два дипломника, но второй долго не появлялся на консультациях. Это и был Николай Маркин.

В конце октября я ехал на очередную консультацию с таким чувством, будто веду себя под конвоем. И хотя терпеть не могу опаздывать, нарочно пошел от метро до университета пешком, чтобы хоть немного отдалить момент, когда придется начать бессмысленный спор со своим руководителем.

Опоздал я минут на десять, не больше. Когда заглянул в комнатку, где обычно происходили наши препирательства, то увидел – против доцента сидит Маркин. Я поздоровался и сказал, что подожду в коридоре, но доцент велел зайти и принять участие в беседе. Подчинился я без особой охоты. Доцент выговаривал Маркину за опоздание, за нерадивость. Тот кивал в знак согласия, признавал все прежние грехи, но упорно твердил, что теперь он исправился, что к диплому относится со всей подобающей серьезностью, опоздал же вовсе не по своей воле, а по трагическому стечению обстоятельств. Он говорил, что поехал отдыхать в Алушту, к бабушке, а та очень серьезно заболела. И вот пришлось ему безотлучно сидеть при одинокой старухе, взвалив на себя весь уход за нею. В доказательство он то и дело указывал на форменную справку с печатями, где значилось, что гражданка Мирошниченко страдала болезнью с длинным названием и постоянно нуждалась в уходе.

– Ну и что? – напирал доцент. – Неужели никто из родственников не мог вас сменить? Ведь диплом же на носу – отчетная работа за все пять лет обучения.

– Эх! – всплеснул руками Маркин. – Если бы я стал вам рассказывать всю ситуацию у нас в семье! Нет, не буду. Зачем портить настроение? Не буду! Но, поверьте мне, положение было безвыходное. Вы же сами понимаете – такие справки зря не дают.

– Конечно, – сказал доцент, – у вас есть оправдательный документ. И с точки зрения административной вы ни в чем неповинны. Но ведь это в данном случае формальный момент. А содержательный состоит в том, что до защиты осталось всего три месяца. Вы же еще не приступали к дипломной работе. Как тут быть? Ведь я тоже лицо, ответственное за вашу работу. И вот в каком положении я нахожусь. У меня два дипломника, из которых один изволил отбросить почти законченную работу, а другой принимается за дело в конце октября. Согласитесь: такое положение вселяет тревогу. Я просто не имею права не сигнализировать о столь опасной ситуации.

– Ну что вы! – вознегодовал Маркин. – Мы с коллегой заслужили право на доверие. Булавин известен своими способностями далеко за пределами факультета. Я же обязуюсь трудиться не покладая рук и точно выполнять любое ваше указание. Ей-богу, не подведу.

Маркин сделал сильное ударение на «любом указании», и это явно смягчило сердце доцента.

– Ну ладно! – сказал он после эффектной паузы. – Только чтоб действительно работать, работать, работать. И никакой отсебятины! – он бросил выразительный взгляд в мою сторону.

– Клянусь! – завопил Маркин, театрально ударяя себя рукой грудь.

Думаю, доцент не до конца ему верил – в житейских делах он вовсе не был глуп. Но разоблачать Маркина всегда оказывалось делом трудным. Хотя, узнай наш руководитель всю правду, он, мне кажется, занялся бы от негодования разоблачением. Но правды ему узнать не было дано. Мне же она открылась, как только мы с Николаем покинули доцента. Вышли мы вместе, ибо Маркин, всячески стараясь проявить усердие, попросил разрешения присутствовать при моей беседе с руководителем. На самом деле и здесь у него была задняя мысль.

Когда мы оказались в коридоре, Маркин дурашливо перекрестился и произнес скороговоркой:

– Благодарю тебя, Гермес – покровитель всех плутов, что выручил раба твоего и на сей раз.

– А что же бабушка? – спросил я.

– Бабушки! Простите обе меня, грешного, что играл на святых чувствах к вам! И будьте обе живы и здоровы, как доныне, еще столько лет, сколько самим будет в удовольствие. Приезжайте в гости хоть каждый день, и будете вы встречены своим внуком со всем почтением и восторгом.

– Каждый день? – удивлялся я. – Той, что живет в Крыму, это будет накладно.

– Не будет! Потому что живет одна моя бабушка на Ленинском проспекте. Другая рядом с родным моим домом на Сретенке. А более двух родных бабушек ни одному человеку не отпущено природой.

Пока Маркин распинался перед доцентом, я думал, он просто подвирает – ну, скажем, болела бабушка неделю, а он раздул до месяца. Но столь художественное вранье, не основанное ни на каких реалиях, вызывало любопытство.

– А кто же такая гражданка Мирошниченко?

– Точно не знаю. Кажется, есть такая жительница в Алуште.

– Погоди. Но справка-то с печатями.

– О, это целая эпопея! Понимаешь, врачиха там была – ну просто лапочка. И как увидели мы друг друга, так запрыгали между нами импульсы биотоков. И рос потенциал страсти от ночи к ночи. Ну а потом первое сентября. Я ей говорю: «Прощай, солнышко». Она в слезы. «Не уезжай, побудь со мною». Ей хорошо реветь. А я-то на ниточке вишу. Объясняю: «С болью в сердце вынужден оторваться». Она клянется: «Останься, дам тебе справку о болезни по всей форме». Тут я дрогнул и остался. И все бы ничего, но под самый мой отъезд к ним нагрянула комиссия. И за липовые справки двум врачам намекнули про небо в клеточку. Она снова в рев: «Ах, подвела тебя!» Тогда меня осенило: «Ладно, говорю, без липы обойдемся. У тебя какая-нибудь пенсионерка в это время болела?» – «Болела», – говорит. «Ну вот справку про это и выпиши, только дай не ей – на что старухе справка? – а мне». Вот и все чинно-благородно. И человека не подвел и себя выручил.

– А вдруг выяснят, что это не бабушка?

– Попробуй выясни: бабушка – не дедушка. У них как замужество – новая фамилия. А моя, может, переменчивая была? Да и кто станет устраивать следствие? Справка есть – порядок.

– Железный расчет! – согласился я.

– Тут-то железный. А вот с дипломом я, кажется, крепко влип.

Его загорелое лицо мгновенно преобразилось: торжество сменилось вселенской скорбью. Я пожалел Николая и попытался успокоить – ерунда, мол, тема очень похожа на ту, которой я занимался. За три месяца ее запросто можно раскрутить. Он сразу оживился.

– А ты свою совсем забросил? Почему?

Я объяснил.

– Ну, мне сейчас не до жиру. Мне бы хоть простенькую успеть сочинить, – он посмотрел на меня вопросительно.

Мне уже стало ясно, к чему клонит Маркин, но я сделал вид, что не понял, желая узнать, как дальше станет меня обрабатывать раб Гермеса, и поэтому снова повторил оптимистически:

– Ничего, сочинишь!

Он сделал фланговый заход:

– Понимаешь, я потому к этому плешарику и определился, что знал – он всегда дает дипломникам очень близкие темы. Ну, думаю, если сам застряну, кто-нибудь поможет. А как узнал, что ты в партнерах, совсем обрадовался. Еще бы: такой кит! Но ты видишь как повернул.

– Да, – сказал я, продолжая игру, – так уж получилось.

Мы вышли из университета.

– Тебе на метро? – спросил Николай.

Я кивнул.

– Слушай, ты вообще-то сегодня свободен вечером, а?

Это явно был охват с другого фланга. И чтобы узнать, что за ним последует, я ответил неопределенно:

– Так, особых дел нет, хотел позаниматься.

– Может, передохнешь? Тут одна компания собралась отметить мой приезд. Вполне приличная публика. Два моих приятеля и очень милые дамы.

«А почему бы и нет? – подумал я. – В конце концов, сколько можно сидеть затворником». И согласился, плюнув на то, что это предложение выглядело чем-то вроде взятки за будущую помощь в работе над дипломом.

Было еще рано, мы с Николаем пошли пешком от университета через мост к центру, потом дальше – до самой Беговой улицы. Я давно не гулял, и само долгое движение доставляло огромное удовольствие. К тому же Маркин всю дорогу забавлял меня веселыми историями.

Компания мне толком не запомнилась, ибо мы, сразу как пришли, сели за стол, пошли тосты, и я буквально через какие-нибудь полчаса почувствовал, что пьян. Это была последняя почти ясная мысль, все дальнейшее плыло в тумане, откуда выныривали лишь отдельные фрагменты реальности. Помню только, что за столом возле меня оказалась женщина лет тридцати, кажется, она пришла позже нас и с самого начала повела со мной разговор в том легком фривольном тоне, который, видимо, здесь был принят. Я что-то ей отвечал, стараясь попасть в масть, и, кажется, попадал, потому что она несколько раз в ответ хохотала, откидываясь на спинку стула и сотрясаясь всем телом…

Из небытия меня вывела боль в правой руке. Какая-то тяжесть прижала ее к подушке, сдавила, и по руке как будто прыгали электрические разряды. Я открыл глаза, но почти ничего не увидел, ибо лежал в темной комнате. Нужно было высвободить руку. Я попытался согнуть ее, однако затекшие мышцы плохо слушались. И тогда я стал помогать левой рукой, чтобы сдвинуть навалившуюся на правую тяжесть. Кисть моя уперлась в полное женское плечо. После недолгой возни руку, наконец, удалось вытащить. Я сидел на кровати, массируя ее, и пытался связать воедино обрывки, оставшиеся в памяти. Мозг работал со скрипом, похмельная слабость валила назад на подушку. Все же я вспомнил, как женщина смеялась за столом, потом мы где-то в кухне целовались. Потом была улица – кажется, я ехал ее провожать. Потом я с трудом вылезал из такси. Потом какой-то коридор, где надо было идти тихо. Потом горячий чай, расстеленная кровать. Потом я пытался поднять упавшую со стула комбинацию, ноги не держат меня, и я падаю.

Между тем от моих ворочаний она проснулась, приподнялась на локте и дурашливо сказала:

– Здлясте! Мы теперь в сознании или еще нет?

– В сознании.

– Ну и хорошо, – она снова легла и обняла меня. – А как меня зовут?

Я мучительно напряг память, но ее имени там не было.

– Забыл! – сказала она укоризненно. – Так вот, Юрочка, я Галя, а вовсе не Наташа. Запомнишь?

Мне было очень стыдно. Она, видимо, почувствовала это и прошептала ласково:

– Ну ничего. Теперь мы познакомились уже трезвыми. Теперь мы путать не будем. Просто ты еще маленький, а водку пил как большой. Вот и все. И не надо огорчаться.

В голосе ее было что-то материнское. Ее тон поразил меня: вот ведь я оказался ей нужен, она мне все простила, пошла со мной, хотя видела, что я пьян. И возникло во мне ответное теплое чувство.

Так началось в моей жизни то, что обычно называют словом «роман». Галя открыла для меня совершенно новый тип женщины, о существовании которого я раньше и не подозревал. Позднее я придумал ему название – «женщины, потерявшие иллюзии». Это не в осуждение, просто констатация факта. Осуждать же их мне кажется великой несправедливостью. Ибо развратом и грязью от них не пахнет. И наше легкое сближение вовсе не означало, что Галя любого готова принять в широкую свою постель. Были у нее и стойкость своя, и чистота. Одного ей не было дано – счастья. Биография ее была обычной. Раннее замужество. Потом развод. Любовь до потери сознания, измена. И вот тридцать. Впереди особо радужных перспектив нет, и женский век короткий. Что же остается? Верить интуиции и не пропускать радости. Встретила кого-то, почувствовала – он твой. Не на век – сегодня, завтра, послезавтра, сколько выйдет. А прошло – распрощается. За что же судить? Женщина живет чувством, и не ее вина, если не вышло так, что всю жизнь будет один – любимый. Она сама только этого бы и хотела. Она такой верной женой могла бы стать! Но если этого нет – не лезть же в петлю, не идти в монастырь. Вот только в каком смысле потеря иллюзий. Зато полное бескорыстие, никаких претензий, желаний заморочить голову, окрутить, чем-то попользоваться. Здесь чистота стерильная, как поется в незатейливой песенке: «Люби, покамест любится, встречай, пока встречается». И нерастраченный запас нежности, заботливости, который при одинокой жизни просто некому отдать и который давит до боли.

Я тоже был потерявшим иллюзии. И потому, когда через полгода мы расстались с Галей, расстались легко и безболезненно, просто почувствовав, что порвались те немногие ниточки, которые соединяли нас, – я искал именно таких женщин. Я научился чутьем распознавать их. И находил их всюду – в компаниях, в метро, на разных вечерах. Ими и заполнялось то, что Пушкин назвал «донжуанским списком». Впрочем, он и поныне невелик, да и мои «романы» мало похожи на похождения страстного кабальеро.

Маркин, раб Гермеса, из вежливости обождав три дня, сам явился ко мне за благодарностью. После нескольких словесных эскапад Николай прямо попросил отдать ему мою отброшенную работу. Он был весьма разочарован, когда узнал, что хоть темы и близки, но если он будет попросту сдувать, то ничего не выйдет. Однако я успокоил его, пообещав помочь в выборе направления, да и в решении некоторых сходных задач. Поначалу он воспринял мое обещание слишком буквально и стал заявляться ко мне чуть ли не каждый день, причем чувствовалось, что между визитами он не слишком утомлял свой мозг математикой. Мне пришлось усовестить его, объяснив, что так я сам не добью диплома. И постепенно Николай стал вкалывать без дураков. К моему удивлению, он так работал впервые, зато увлекся темой по-настоящему. Незадолго до защиты он сказал мне:

– Слушай, а интересным штучкам нас, оказывается, учили. Заметил бы раньше – пожалуй, так не филонил.

В тех пределах, какие позволяла его тема, Маркин выдал вполне приличную продукцию и свой «хор» получил за дело.

После защиты Маркин торжественно заявил мне, что теперь бог его не Гермес, а Интеграл, и поскольку я один из пророков этого бога, то он хотел бы обязательно работать вместе со мной. И мы распределились в один институт.

Про Наташу примерно с год после того, как мы расстались, я ничего не слышал, может, не знал бы и дольше, если б не одна случайная встреча. Я возвращался с работы, когда в метро, на переходе, меня окликнула какая-то женщина. Была она модно одета, весьма хороша собой и на правой руке ее сияло толстенное обручальное кольцо.

– Простите, – сказал я, – не узнаю.

– Ну даешь! – воскликнула она. – Вспомни Углич.

Это была Наташина подруга Люба. Скороговоркой, взахлеб, она рассказала мне, что три месяца назад вышла замуж.

– Ох, Юра, какая же я счастливая! Тогда вам с Наташкой так завидовала, аж ревела однажды. А теперь вот сама летаю.

Потом долго говорила про мужа, преподавателя с их же факультета, какой он красивый, и добрый, и щедрый.

– Я с ним расцвела прямо. Раньше считала себя так, средней паршивости. А теперь, говорят, – ничего баба. Как ты считаешь?

Я поторопился согласиться. Мне очень хотелось спросить ее про Наташу, да как-то язык не поворачивался. Но Люба сама заговорила о ней.

– Господи, какая же я бессовестная! Совсем от своего счастья эгоисткой стала. Ох, Юра, как обидно, что у вас все так вышло. Такая парочка была – загляденье. А вот не судьба. Ты ее мужа-то видел?

– Нет, – соврал я.

А та встреча в соснячке встала перед глазами, будто вчера только было. И так же смутно стало сразу на душе.

– Не мужик – моль какая-то. Что в нем Наташа нашла? А ведь всю жизнь из-за него перекроила. Ты не знаешь?

– Нет.

– Она же из Москвы уехала. Как расписались, на заочный перешла и уехала. Не хотелось ей. Да и отделение пришлось сменить. Классическое на германское. Чтоб легче было.

Я вспомнил, как гордилась Наташа тем, что будет знать древние языки, как читала мне Гомера, и только плечами пожал. Странные же метаморфозы случаются с людьми. А Люба тем временем обрушивала на меня новый поток информации.

– Очень ей, говорю, не хотелось. Она его так уговаривала в Москву перебраться! Но он ни в какую. Он-то сам геолог, в Норильске работает. Уперся и все. Мол, деньги там большие, да и должность такую здесь не получишь. Ну вот, теперь она только на сессии и приезжает. Я ее летом видела. Замученная она какая-то, нерадостная, Юра, ей-богу! Он ее в коллекторы определил, а ей это совсем не по нутру. Хотела в школу пойти работать, да там учителей хватает, она, к тому же, еще без диплома. Ребенка она хотела – он против. Надо, говорит, года три, чтоб чувства свои проверить, чего спешить. А чувства, я так считаю, надо проверять до женитьбы. Верно, Юра?

– Не знаю.

Теперь мне хотелось скорее уйти и не слышать больше про Наташу. Надо же было все снова растравить! Люба, видимо, сама догадалась про это, посмотрела на свои золотые часики и всплеснула руками:

– Ох, затрепалась! А мой ненаглядный ужин скоро потребует. Ну, счастливо, Юра. Пусть у тебя все будет хорошо. Очень тебе желаю.

Она застучала каблучками. Я шел медленно, сразу навалилась такая усталость, будто целый день мешки таскал. О том, как мы расстались с Наташей, вспоминать не хотелось. А когда вставал в памяти Углич, потеря чувствовалась так остро, будто совсем свежая. Жалко было себя и Наташу. Я знал, что не создана она для того, чтобы быть коллектором при каком-то геологе. Знал, что она сама по себе человек. Обидно было, почему так неразумно распорядился случай ее жизнью, да и моей тоже.

И долго еще не шел из головы разговор с Любой. Впрочем, если быть до конца честным, то надо признаться, что о Наташе я никогда не забывал. Жил, работал, ходил к своим женщинам, потерявшим иллюзии, а потом, как бы мысленно обращался к ней: «Вот видишь, я теперь такой. Как тебе это нравится?»

Город Череповец

Слух о раннем отходе из Углича подтвердился. Начальство рассчитывало за двое суток сделать рывок и добраться до Шексны. Тогда мы могли пройти к Архангельску не Волго-Балтом, а коротким путем – Шексна – Сухона – Северная Двина. Главное, было побыстрее проскочить по Сухоне, пока она еще несет остатки паводка и не обнажились опасные жарким летом перекаты.

Нас разбудили в половине шестого. Я сразу бросился в Корожечну, надеясь, что это поможет отогнать сон. Но еще и сотни метров не отплыл, как повариха закричала с кормы:

– Вертайся скорее. Позавтракать не успеешь, снимаемся.

Ели наспех. Впрочем, из-за раннего подъема все жаловались, что и есть не хочется. Старпом и вовсе на завтрак не явился. Черный, опухший, с синяками в подглазьях, с ободранной щекой, он мотался по палубе, не находя себе места. Чувствовалось, что одно только у него желание – опохмелиться. Но на это нечего было рассчитывать. Предстоял многочасовой переход.

После завтрака, отозвав Герку, старпом спросил:

– Ты после бритья одеколонишься?

– Ага.

– Пузырек, небось, только почал?

– Самую малость.

– Дай мне!

Герка заржал:

– Лучше не брейся! У тебя руки пляшут. Изрежешься.

– Да нет, я внутрь.

– Паровозик гонять?

– А что? Компанию составишь?

– Нет, я пас. Да и не тянет на опохмелку.

– Тогда пошли, угостишь.

– Только у меня не одеколон – огуречная жидкость.

– Вот и хорошо – сразу с закусью.

Минут через пять они вернулись на палубу. Старпом выглядел чуть посвежевшим. И тут с флагмана караванный объявил в мегафон:

– На судах! Приготовься к отходу. Запустить машины. Первым снимается капитан Пожалостин. Борис Викторович! Выходите в Волгу и ждите нас. При подходе остальных судов караван выстраивается по ордеру.

Герка бросился запускать двигатель. Старпом сказал мне:

– Юра! Сам управься с швартовкой. Болею!

Я сбежал на берег, отдал заведенный за черемуховые стволы конец, закинул его на палубу. Теплоход все еще стоял носом на мели, потому я спокойно проскочил на судно по трапу, а потом затянул его на борт.

Капитан сунул голову в люк машинного отделения, крикнул Герке:

– Двигатель готов?

Видимо, ответ был положительный. Пожалостин позвал старпома:

– Анатолий Васильич! Сейчас отойдем, вставайте на вахту. Я ведомостями хочу заняться, понимаете…

Мне показалось, что капитан распорядился так нарочно из воспитательных целей, чтобы проучить старпома за вчерашнее.

Находиться в компании Герки и Халина не хотелось. Потому я, вопреки обыкновению, в рубку не пошел, а занялся приборкой – сложил концы на носу и корме, поправил брезент на шлюпках, принялся драить палубу. Но как только капитан ушел из рубки, старпом позвал меня.

– Сэр! – сказал он, через силу улыбаясь. – Не считаете ли вы, что пора осваивать штурвал?

– Ты же знаешь – я об этом не раз просил.

– Ну вот и вставай. Здесь широко, авось не угробишь корвет. А меня ножки не держат. Притащи-ка, Герка, что-нибудь, на чем сидят.

– А реверс?

– Да постою минуту, что ты дрейфишь?

Мне старпом сказал:

– Вон створы видишь? На них и держи. Особо не дергай. И все будет о’кей.

Герка принес табуретку. Старпом пристроил ее у задней переборки и сел.

– Шезлонг, – съехидничал я, – как в парусном флоте.

Старпом пропустил шпильку мимо ушей.

– Последи за ним! А если что, пхни меня посильнее, – приказал он Герке и закрыл глаза.

Впервые в жизни я сжимал в ладонях полированные ручки штурвала. Несколько минут только сжимал. Халин вывел судно точно по прорези створных знаков, и поправлять его было не нужно. Потом я увидел, как нос «омика» начинает медленно отворачиваться от прорези, и сильно крутанул штурвальное колесо.

– Мягче перекладывай! – рявкнул Герка.

Но носовая мачта уже проскочила прорезь и стала круто уходить влево. Герка отодвинул меня от штурвала, несколькими точными движениями выправил «омик».

– Вот, – сказал он. – Старайся не рыскать. Чуток сюда, чуток туда. Так и елозь. Корвет руля хорошо слушается.

Я схватил колесо одеревенелыми руками. Первая неудача обескуражила. Да и вообще с двигательной памятью у меня неважно. Автоматизм реакций вырабатывается много медленнее, чем у среднего человека. Мне важно точно представить себе логическую связь между каждым моим движением и его результатом. Как только в дело вступает логика – тут моя стихия. Мне проще сотни раз проиграть в мозгу ту или иную ситуацию, чем бездумно скопировать только что показанное движение. Вот и теперь я стал анализировать соответствия угла поворота штурвального колеса и угла перемещения носа судна. Для нормального человека столь сложный анализ в общем-то простого действия выглядел бы нелепо, напомнил бы ответ пожилого джентльмена из знаменитого английского анекдота. Его спрашивают, как он сумел быстро посчитать, сколько овец в стаде. Джентльмен отвечает: «О, это очень просто – надо пересчитать ноги, а потом разделить на четыре». Но я понял, что без соотношения углов руль мне не освоить. Нос «омика» стал отходить вправо. Я двинул руль градусов на пять. Засек, насколько переместился нос. Еще двинул, еще засек.

В общем, таким методом я начал довольно быстро овладевать штурвальной наукой.

Примерно через час Халин разлепил глаза, поднял лобовое стекло и встал возле него, подперев голову рукой.

– Ничего правишь! – сказал он мне. – Для первого раза вполне прилично.

Представляю, как бы он удивился, если бы узнал про соотношения углов!

В рубку вошел капитан. Подошел к Халину, неодобрительно покосился на меня.

– Обучаем новобранцев! – перехватив взгляд Пожалостина, улыбнулся старпом. – Не все же штурманам за рулевого стоять.

– Ну и разит от вас одеколоном! – отодвинулся от него капитан.

– Брился!

– Понятно, только неудачно как-то. На подбородке щетина, а щеку до мяса выбрили. А? – И он пальцем показал на ссадины.

– Что ж, бывает.

– Бывает! – сказал капитан. – Бывает! А как же, бывает! Конечно, бывает! – И, верный себе, запел: – Бывает. А как же? Конечно, бывает, что кожу щеки обо что-то срывают. – Пропев это раз десять, он, как всегда неожиданно остановился и спросил: – Бывает – только в трезвом ли виде?

– Ну, Борис Викторович, – торопливо ответил старпом. – Я сейчас как стеклышко. Хоть на парад.

– Смотрите! Но не забывайте – вахта ваша, и полная ответственность за судно на вас. Будьте внимательны, тем более что Юрий Петрович в первый раз на руле.

– Конечно, – сказал Халин. – Все будет по уставу!

– Вот именно! – поддакнул капитан. – Ну, я пошел. И табурет захвачу. Нехорошо, понимаете, что он в рубку попал. Недогляд.

– Во зуда! – сказал Герка, когда капитан удалился.

– Плевать, – отозвался старпом. – Попел, попел, а рапорт не напишет. Боря – белая головка, все знают, зануда, но не гад.

Я был занят своими вычислениями углов и слышал их в полуха, но на последнее замечание старпома все же отозвался.

– А ты и рад, – сказал я зло.

– Чему? – удивился Халин.

– Что он не гад.

Старпом захохотал:

– Ну и корвет попался! Один поет, другой стихами говорит. Как тут жить простому человеку?

Руль отнимал все мое внимание. Я понял, что править судном и говорить одновременно не смогу, хотя многое хотелось сказать старпому из того, что пришло в голову этой ночью. Ничего, подумал я, будет еще время, и весь сосредоточился на руле. Когда я видел, что судно повинуется мне, приходило радостное чувство, прежде не знакомое.

Чуть ли не впервые в жизни я занимался делом, которое приносит быстрый результат. Именно в быстроте была прелесть этой работы. Чуть крутанул штурвал, и видишь, как теплоход послушно меняет курс. Судно-то немалое, на 250 пассажиров, А вот слушает. Раз – берет влево, раз – вправо. Я с завистью подумал о людях, которые всю жизнь заняты такого рода делами. Конечно, моя математика – отнюдь не пустая игра ума. И нетрудно догадаться, что пользы от нее, пожалуй, не меньше, чем от кручения штурвала на одном из сотен «омиков», но там польза в конечном счете, через множество опосредований, отнюдь не наглядная, здесь же – вот она, на ладони. Эти размышления отвлекали меня от вычислений углов, и окрик старпома заставил осознать, что и вред в такого рода деятельности – быстрый и непосредственный.

– Разуй глаза! – гаркнул старпом. – Лево руля!

Естественно, от неожиданности я крутанул вправо, точно нацеливая «омик» на огромный серый танкер, который выползал из-за мыса, почти перегородив фарватер.

Старпом оттолкнул меня от штурвала и завертел его так, что спицы слились в сплошной круг. От резкого поворота нашу корму занесло; и мачта с флагом проскочила совсем близко от борта танкера, Халин выправил «омик» на очередной створный знак, подтолкнул меня к штурвалу, упал грудью на раму иллюминатора.

– Ну, Юра! – сказал он. – Бога благодари, что нет у меня сил сегодня ругаться.

Он стоял, держась рукой за сердце.

– Постараюсь быть внимательней, – сказал я вместо извинения.

– Старайся! – хохотнул старпом. – Жить-то хочется.

– Ты бы вчера об этом помнил, – врезал я зло.

– А что вчера? – воткнулся Герка. – Отлично побузили. Будет что вспомнить. Верно, старпом?

– Нормальный загул, – откликнулся Халин лениво.

– Ну нет! – сказал я с расстановкой. – Вы как хотите, но я в такие игры больше не играю.

– Да ты что? – искренне удивился Герка. – От коллектива отрываешься, расхлебай? Чего будем с ним делать, старпом?

– Каждый за себя, – ответил Халин. – В компанию никого не тащим!

Я целиком ушел в свои вычисления и в разговоре больше не участвовал.

Когда стемнело, мы были в Рыбинском водохранилище. Ночевать приткнулись возле какой-то деревеньки к хлипкому, зато совершенно свободному пирсу. Я ушел с судна, когда Герка и старпом еще только собирались на берег, прихватил Ваню и Василия, и втроем мы долго гуляли по здешним ровным полям, совсем не похожим на холмистые окрестности Углича.

А вечером следующего дня караван пришел в Череповец. Швартоваться нам велели у свалки старых барж. Обычная история – во всех городах, куда заходил наш караван, хорошие причалы оказывались расписаны за своими, а перегонщиков запихивали куда придется. Здесь еще повезло – не выгнали далеко за город, наших моряков это обрадовало.

Мне же причал сразу пришелся не по душе. Скопище отплававших судов всегда напоминает кладбище. А это особенно. Баржи, похожие на плавучие избы, когда-то были срублены из крепких толстенных бревен, схваченных могучими скобами. Теперь от них несло гнилью, и ржавые скобы выглядывали на свет, словно кости.

Должно быть, от вида этих судов да еще от серого неприютного неба, моросящего дождем, на котором облака были подогнаны друг к другу плотно, почти без зазоров, как черепицы на крыше, мне стало неуютно, и по самому пустяковому, казалось бы, поводу в душу заполз страх.

Наш «омик» не смог вплотную подойти к причалу – почти уцелевшей барже, вытянутой на мель. Между ней и бортом судна – метров пять. И чтоб выбраться на берег, расстояние это надо пройти по узкому трапу, проще говоря, по доске шириной сантиметров в сорок. А внизу – завал гниющих бревен. Если сорвешься – вряд ли останешься жив. Мне очень хочется на берег, но ступить на доску боюсь. И вот я хожу по палубе, уговаривая себя, что должен пройти, что ничего со мной не случится. Зрелище это, наверное, очень смешное. Здоровый мужик в толстенном плаще, в кирзачах, нерешительно топчется возле трапа. Конечно, я никому не признаюсь, что попросту трушу. Но вдруг догадаются. Я начинаю вычислять, велика ли вероятность, что догадаются. Сухопутный человек не увидит ничего странного, что я хожу по палубе в плаще, скорее всего решит: так и положено – вахта. А случайному морячку, который, конечно, понимает, что болтаться по палубе в морось нет никакого резона, пожалуй, и в голову не придет, что кто-то может бояться идти по трапу, ведь он не знает, что я в матросах всего третью неделю.

Так размышляю я, выхаживая по палубе, а сам прекрасно понимаю – эти мелкие мысли не всерьез, и весь их смысл в том, чтоб оттянуть время. Господи! Бывают же такие срамные ситуации. Ведь в жизни никому о ней не расскажешь: хочу на берег и трушу.

Я еще раз напоминаю себе, что вот старпом запросто прошел по этой доске. А Герка даже еще выпендривался – приплясывал, делал пистолет на середине. Я, правда, повыше их ростом, пошире в кости, значит, потяжелее, но доска-то ведь толстая – выдержит. И неуклюжим никогда не был, и трусом не был, а вот боюсь – и все.

Стыдя себя, ругая по-черному, я подхожу к фальшборту и уже руку протягиваю, чтобы схватиться за мачту, встать на доску. Но в последний момент опускаю руку. Не могу. Липкий страх во всем теле, ноги ватные. Чувствую – если сейчас полезу, действительно сорвусь. Нужно найти какой-то сильный довод, чтобы убедить себя. А страх шепчет совсем иные – спасительные – аргументы: мол, город неинтересный, и дождь, делать там нечего. Можно и на судне посидеть.

Но тут невидимая сила толчком возносит меня на фальшборт. И, прежде чем я осознаю, что делаю, ноги уже ползут по доске. Именно ползут – боком, трусливо, подтягиваясь одна к другой. Впрочем, кажется, это даже не ноги двигаются – сапоги, а ноги повторяют их движения, просто потому, что им выбраться из сапог невозможно. Но вот я уже метра на два отполз от судна. Доска прогибается подо мной, дергается при каждом движении. Я начинаю соображать и останавливаюсь, потому что мне становится вполне ясно, что так до берега не доползти. Ругнул себя: вечно так, если что-то очень долго собираешься сделать, обязательно приступаешь к делу самым бестолковым образом. Потом я заставил себя повернуться лицом к берегу. Это было мгновенно, как озарение. Только подумал, а ноги, застыв на каблуках, уже стали тихонько выворачивать носки на девяносто градусов. Доска качнулась, но я совершенно непонятным рывком сохранил равновесие. Более того, именно в эту секунду ноги обрели нужное направление. Мгновенный испуг ожег, заставил торопиться. И я с откуда-то взявшейся уверенностью быстро и легко прошел остаток расстояния.

Уже стоя на барже, оглянулся назад и понял, что если сейчас не пройду туда-сюда по трапу, то никакие силы потом не заставят меня на него ступить, хоть на берегу оставайся, когда объявят отход. И я пошел по доске обратно на «омик», покрутился там минуту-другую, вроде что-то забыл, и снова на берег – уверенно, сноровисто, будто всегда так и ходил, будто не было унизительных минут страха. Я бы еще раз сходил туда-сюда, теперь уже не ради обретения уверенности, а только для собственного удовольствия, но тут меня окликнули с берега.

Оглянулся я тревожно – не видел ли все же кто моих экзерсисов. Вся конспирация-то шита белыми нитками. Нет, никто не видел. Ваня и Василий только вышли из-за угла длиннейшего склада, что стоит над самым скопищем барж. Значит, позвали меня сразу, как заметили. Я пошел к ним уже спокойный. Тянут руки, улыбаются, и я улыбаюсь. Мне с этими парнями хорошо, их тоже, как вижу, радуют наши разговоры.

Под мелким моросящим дождиком медленно гуляем мы по городу Череповцу. Когда еще занесет судьба в эти речные края? Может, только и будет за всю жизнь один день в городе Череповце. Вот и стараемся как можно больше отложить в памяти. И все же запоминается немногое, скорее не конкретные виды, а впечатление о двойном несхожем лице города. Попадаются здесь десятки деревянных домов с резьбой по наличникам, ставням, скатам крыш.

И обидно, что современность напирает на старые кварталы широким фронтом блочных пятиэтажек, у которых все отличие друг от друга в форме пятен на облупившейся краске, сама же краска столь блекла и невыразительна, что и цвета ее не запомнишь.

Обо всем этом мы говорим с Ваней и Василием, гуляя по городу. Василий справедливо замечает: как ни жалей старину, а в новом доме жить лучше. Ведь там паровое отопление, горячая вода, и по нужде не бегать на улицу, а это в дождь, а тем паче зимой, целая проблема. Василий долго и основательно развивает свою мысль, приводит примеры из практики. На мои иронические реплики справедливо замечает, что жизнь есть жизнь, на красоту каждый день не будешь любоваться – приедается, а теплый гальюн – вещь первейшей важности, ибо потребность в нем острейшая и возникает на дню неоднократно. Я вынужден согласиться, хотя и обидно, что гальюн перетягивает в споре с красотой.

Когда дождь прибавляет, мы заскакиваем в магазины, от нечего делать тщательно изучаем один за другим прилавки, обмениваемся мнениями о качестве обуви, пальто и костюмов, но ничего не покупаем по причине полного безденежья.

И снова выходим на улицу, под дождь. Мне-то в плаще еще ничего. А на ребятах – училищные форменки. У Вани, правда, под нее поддет грубый свитер, хоть и рваный, но толстый. Он у друзей один на двоих. И размер его такой, что в случае особой нужды, может в него облачиться и Василий. Если же у обоих положение равное, свитер достается Ване. Правда, он столь велик малорослому умнику, что сбивается на его спине горбом, уродуя его безупречную фигуру. А у Василия под суконной форменкой только тельняшка с обрезанными рукавами.

Расставаться нам не хочется, но и гулять становится невозможно. Мы мечтательно говорим – хорошо бы забраться в какое-нибудь кафе, посидеть вечерок в тепле и уюте. Но такие радости до самого Архангельска нам недоступны. Остается одно – идти ко мне на «омик», благо на нашем просторном судне у каждого отдельная каюта. И есть надежда, что повариха угостит моих друзей спасительным горячим чаем.

На трап я вступаю смело, гордясь в душе обретенной решительностью. И хотя доска совсем отсырела, стала скользкой, иду так, будто всю жизнь лазил по трапам. Впечатления мое мастерство не производит, ни Ваня, ни Василий словом о нем не обмолвились, и в этом я вижу высшую для себя похвалу, ибо мое умение воспринято как нечто само собой разумеющееся – так и положено матросу.

Чай, действительно, удается раздобыть. Со стаканами и большим чайником в руках я спускаюсь в каюту. Здесь тепло, сухо и, скинув с себя все мокрое, мы забираемся с ногами на койку. Начинается чаепитие, а с ним и долгий разговор про все на свете.

Часа через два ребята уходят. Зыкин велел к двадцати двум ноль-ноль быть на судне. Поеживаясь, они натягивают мокрые форменки. Я провожаю их до трапа и смотрю, как грязноватый туман поглощает их сгорбленные фигуры. На берегу не горят фонари: и без них светло – мы уже вплыли в белые ночи. И только низкие тучи да туман заслоняют не меркнущий и ночью солнечный свет, окрашивая всю округу в цвет сумерек, сглаживая серым тоном переходы красок, сводя их в полутона северной гаммы. Сырой сумрак вливается в легкие, пробирает до костей. Хорошо, что ребятам идти недалеко – их судно стоит метрах в двухстах от нас, за выступом берега.

На нашем «омике» пустынно, тихо. Старпом и Герка ушли на берег, и до сих пор их нет. Остальные разбрелись по каютам. Повариха о чем-то перешептывается за переборкой с радисткой. Судно склепано из тонкого металла – гулкое. Каждый звук разносится от носа до кормы.

Я остаюсь один в верхнем салоне, где во время стоянок мне через ночь – попеременно с радисткой – положено нести береговые вахты. Остаюсь наедине со своими мыслями и воспоминаниями.

«Ах, счастье было так возможно…»

После встречи с Наташиной подругой Любой я подумал, что и Наташу вот также когда-нибудь могу встретить. Ведь дважды в год она почти по месяцу бывает в Москве.

Я пытался себе представить, как мы встретимся, пытался понять, хочу я видеть ее или не хочу. И не мог. Я этого хотел остро, до боли и не хотел так же остро. И если б все зависело от моей воли, я бы, наверное, так и не смог решить, нужно ли нам когда-нибудь увидеться.

Прошло еще полтора года. Я уже закончил «болотный вариант», в самом разгаре была работа над «лесным», когда однажды вечером позвонила Наташа. Я узнал ее голос сразу, но так опешил, что не смог сказать об этом.

– Здравствуй, Юра! Это… – Она замялась. – Не знаю, как теперь тебе представляться. Ну, пусть так: это Наташа Лукомская. Помнишь такую?

Я одеревенел у телефона. И слова выдавливал из себя с трудом, будто язык мой стал твердым:

– Да. Конечно. Помню.

Она тоже сильно волновалась, и голос всегда в такие минуты приобретал бархатно-вкрадчивые ноты.

– Я теперь снова в Москве, Юра. Ну вот…

– Поздравляю.

– С чем?

– Что в Москве.

Она расхохоталась – нервно, почти истерично, это был такой смех, который может в любую секунду перейти в плач. Но она не разревелась, а вдруг сказала шепотом:

– Я очень хочу тебя видеть, Медведь!

Меня передернуло. Какое она право имеет вот так лезть мне в душу! Ведь это же не в бирюльки играть. И та Наташа, какой она была в нашу последнюю встречу, та, которую я старался забыть, вдруг ясно предстала передо мной. И я сказал таким тоном, каким в мыслях не раз продолжил разговор возле университетской ограды:

– А я не очень уверен, Наташа Лукомская, что нам необходимо увидеться.

Она молчала, и я молчал. Так продолжалось довольно долго. Потом она выдохнула с неподдельным отчаянием:

– Юра, мне очень плохо.

Но я уже завелся. Злость душила меня.

– Я могу тебе помочь? – сказал я ледяным от вежливости голосом.

– Ты все можешь.

Меня несло. Крыса, которая сидит где-то глубоко в каждом человеке, вдруг выползла на поверхность и завладела всем моим существом. С мстительностью, с безжалостностью, которых я сам в себе не подозревал, я произнес ехидным тоном:

– О, женская непоследовательность! Два года назад я был обвинен в том, что не смог даже разбудить женщину в одной знакомой. А теперь вдруг все могу.

Она всхлипнула и бросила трубку.

Я не сумею описать всего того вихря противоречивых ощущений, который вызвал этот звонок. Было здесь и мелочное честолюбие: ага, вернулась, приползла, поняла, что такое я! И шипящая злоба: теперь-то я нужен, когда нагулялась. И горечь: почему все так нелепо вышло. И радость: Наташа позвонила! И весь этот клубок крутился во мне, выставляясь на поверхность то одним, то другим боком. Крутился раз за разом, как заведенный. И не было видно конца этому вращению. И мне никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, что-то выбрать, предпочесть. А дни шли, покрывая эту неразбериху, возникало одно острое желание – хотелось, чтоб Наташа снова позвонила, хотя я не мог даже сам себе сказать, как стану с ней разговаривать.

Я глушил в себе всю эту сумятицу испытанным уже средством – работой. Впрочем, я и прежде вкалывал до рези в глазах, так что каких-либо внешних изменений в мою жизнь звонок Наташи не внес.

Прошла неделя. Однажды, выйдя после работы из нашего флигелька, я увидел возле крыльца Наташу. Она бросилась ко мне, осадила себя, лишь когда оказалась совсем рядом.

– Не прогоняй меня, пожалуйста! – сказала Наташа торопливо. – Я знаю, что не имею права тебе навязываться. Знаю, что стерва. Но говори что хочешь, только не прогоняй. Не думай, что это блажь. Это давно. Я в Москве уже третий месяц. И не звонила тебе, сколько могла. Больше не смогла. Господи, ну хоть просто посмотреть на тебя можно?

Она всегда была мерзлячкой, а тут, пока ждала меня на сыром ветру, совсем застыла, ее трясло. Все это как-то сразу отпечаталось в голове. В общем, стоило мне Наташу увидеть, и я уже не мог говорить с ней так, как говорил по телефону.

– Можно посмотреть! – сказал я с натужной веселостью. – Только вряд ли интересно. На воздухе не бываю, спорт бросил – оттого изменения не к лучшему.

Она будто и не слышала моих слов. Стояла и смотрела на меня, и в ее большущих глазах было столько восторга и столько боли, что я отвел взгляд. Так она раньше никогда на меня не смотрела.

– Замерзла? – спросил я.

– Зуб на зуб не попадает.

– Пойдем, тут недалеко есть тихая кафешка.

– А ты не спешишь?

– Нет.

– Тогда – куда хочешь.

Мы двинулись к бывшим воротам усадьбы, за которыми была автобусная остановка, Наташа дотронулась до моего локтя.

– Можно? – спросила она.

– Конечно, – ответил я с той же старательной беспечностью.

Она взяла меня под руку, словно электрический разряд вошел в мой локоть. Я больше не мог вести разговор в том легком тоне старых приятелей, который сам пытался задать поначалу. Впрочем, я вообще не мог говорить. И некоторое время мы шли молча. Она совсем не смотрела на дорогу, я чувствовал постоянно на своей щеке два ее черных прожектора. Я спросил, как она добралась до нашего флигелька. Наташа ответила покорно, со старательностью автомата. Я сказал, что есть более короткий путь, и объяснил какой. Она кивала, хотя вряд ли что-нибудь слышала.

В кафе, сидя напротив нее за маленьким столиком, я рассмотрел Наташу. Она совсем не изменилась. И одета была в такой знакомый толстый свитер, который у нас назывался «печкой». Сидела, сложив рукава муфтой и грея руки. Я, кажется, впервые подумал, как холодно было ей там, в Норильске.

– Что будем есть? – спросил я.

– Что хочешь.

Подошла официантка и я выдал заказ на полную катушку. Но Наташа и на это не обратила внимания. Она смотрела на меня все так же, как у флигелька, пристально, не отводя глаз.

– Господи! – сказала она, когда официантка ушла. – Я сижу с тобой рядом! Я уже не верила, что это будет.

– Ладно! – Я все еще пытался уходить от такого разговора. – Лучше рассказывай.

Она потупилась.

– Придется, хотя лучше б мне не о чем было рассказывать. Лучше бы все это забыть.

Наташа снова подняла на меня глаза, но теперь в них было только одно – тоска затравленного мышонка.

– Полгода назад я ушла от мужа. А нужно бы сразу. Я быстро поняла, что все это не мое. Да и он оказался, ну, скажу мягче, чужим человеком. Но я долго упрямилась, верить себе не хотела. Не хотела признавать поражение. Вот и не уходила. Но месяц от месяца все становилось прозрачней. Потом был случай… Не хочу сейчас о нем. В общем, ушла. В Москву мне возвращаться было стыдно. Я перебралась жить к одной знакомой и осталась там. Но он проходу не давал, и все это было грязно, противно. Тогда я плюнула и вернулась домой. В конце концов, мне и должно быть стыдно. Сама виновата. Ну, вот под Новый год прилетела – подарок Деда Мороза.

Я слушал ее, и то наваждение, что явилось у крыльца нашего флигелька, постепенно исчезало. Хоть нерадостно, хоть больно – почти физически больно – было это исчезновение. Да, рядом сидит Наташа, та самая, почти совсем не изменилась. И свитер «печка». И руки держит, как всегда. Все в ней знакомое, будто вчера только виделись. Но не та Наташа, встали между нами эти два с половиной года. Ведь был же муж. Плохо ли, хорошо ли, но столько месяцев были они вместе, рядом. И не могло так случиться, чтобы от этого времени ничего не осталось в ней. Чего-то инородного, чужого, ненавистного мне уже по одному тому, что это от него. Может быть, интонация, выражение, словечко. И даже когда этого нет, когда все как было, только и жди: сейчас что-то такое выползет на свет. Видимо, эти мои мысли тенью пробежали по лицу, и Наташа – она всегда удивительно точно угадывала все, о чем я думаю, – догадалась о них. Она вытащила ладонь из рукава и положила на мою руку.

– Думаешь, я чужой стала? Нет, я только с тобой и была такой, какая есть на самом деле. Я и сейчас такая, правда виноватая, но…

Нам принесли еду, и потому, когда я убрал руку, это не выглядело нарочитым жестом. Мне, наконец, показалось, что обретена почва под ногами. Иллюзии рассеивались, и все принимало реальный вид. Что ж особенного, в конце концов, происходит? Мы любили друг друга когда-то прежде. Время прошло. Почему бы нам не встретиться вот так по-дружески? Поговорить, обменяться новостями. А про все другое нечего думать. Наташа, увидев обилие еды, сказала с тревогой:

– Слушай, ты разоришься.

– Ерунда! – сказал я, красуясь обретенной наконец легкостью. – Теперь не студенческие времена. А к тому же недавно была премия. Словом, пируем без оглядки.

Я налил по фужерам вино и потянулся к ней чокаться:

– За твое счастье, Наташа!

Она сразу погрустнела, отвела свой фужер:

– Выпьем лучше без тостов.

Я пожал плечами:

– Как хочешь.

Я добился, чего хотел – мягко и незаметно превратил разговор в обмен информацией. Рассказывал Наташе про институт, про Ренча, про «болотный вариант», спрашивал ее про дела, про родителей, про Любу. Она покорно отвечала, но чувствовалось – ей нужен совсем другой разговор. Так мы и плели каждый свое кружево.

Наташа рассказала, что бросила немецкое отделение (так и не полюбила дойч) и теперь снова учится на очном, на классике, хотя из-за этого пришлось вернуться на третий курс.

– Ничего, – сказала она, – и здесь начала с той самой точки, чтоб вырезались эти годы, чтоб не было их. Зато теперь вся в латыни, в греческом. Вспомнила, догнала. Как же я теперь занимаюсь! Под маминым крылышком и забот других нет.

И она опять сникла, поняв, что самым этим сравнением доказала – ничего из жизни не вычеркнуть.

Я поехал провожать ее. Мы вышли из метро и, ведя все тот же незначительный разговор, двинулись к соснячку. Наташа говорила про тундру, я слушал и совершенно не обращал внимания на то, где мы идем.

Потом что-то будто толкнуло меня, я посмотрел по сторонам и увидел, что мы вышли на то самое место, где два с половиной года назад я наткнулся на Наташу и того, кто стал ее мужем. И это воспоминание резануло так остро, что я остановился. Наташа оборвала себя на полуслове, оглянулась и тоже узнала этот поворот дорожки. Она издала странный клокочущий звук и сразу же заревела громко, в голос.

– Ну что ты? – сказал я. – Зачем?

Она судорожно прижалась ко мне, схватила за плечи, спрятала лицо в моем шарфе. Ее трясло, она захлебывалась.

От моего старательно выработанного спокойствия не осталось и следа. Я тоже готов был разреветься – так жалко было ее, себя. Портфель в правой руке сковывал движения. Я бросил его на дорогу и стал гладить ее плечи:

– Ну что ты? Ну успокойся! Не надо!

Ее тело начало сползать вниз, я не успел ее подхватить и вдруг понял, что она стоит передо мной на коленях.

– Прости меня, Медведь, прости, – выдохнула она между всхлипами. – Найди в себе силы простить меня.

Я подхватил ее, поставил на ноги, стал стряхивать снег с шубы, с колен и все повторял:

– Ну, что ты, что ты? Ну, успокойся.

Наташа резко отскочила от меня. Крикнула:

– Не ходи дальше! Не могу, – и громко всхлипывая, побежала к дому.

Я чувствовал себя совершенно разбитым. Казалось, не я сам, а какая-то потусторонняя сила управляет мной. Я не знал, добрая это сила или злая, но понимал, что не смогу ей сопротивляться. И неожиданно для себя рад был собственной слабости, ибо только она могла открыть мне дорогу к Наташе.

Но утром пришли другие мысли. Простые, трезвые, безжалостные. Расчувствовался! – ругал я себя. Клюнул на сентиментальную мелодраму. Экий дурной вкус. Она, видите ли, на коленки встала, и ты уже растаял. Плачет, бедная девочка, ругает себя. Ах, несчастная! Ах, жертва судьбы! Ах, без вины виноватая! Сердце кровью обливается. Вернулась пташка, счастье рядом. Забыть, простить и пожалеть! Жестокий романс! А ведь она более двух лет – ночей этак семьсот с гаком – спала с другим. Вот так случайность! Вот так мелкая ошибочка! Она что, не знала, каково тебе? А думала об этом? Жалела тебя? Мастерица она все объяснять. Тогда про то, почему уходит, теперь – почему возвращается. И все так убедительно. Прямо талант. Ну что ж, верь, бегай за ней на поводке. Только попадется новый мужественный геолог, или там летчик, или еще кто – и жди новых объяснений. Слова ведь – послушная штука. Да и коленки всегда в нашей власти согнуть. Это все речи, жесты. А на свете главное – поступки. Вот и поступай, как велит слабость. Только потом не удивляйся, когда заслужишь презренье – и от себя, и от нее.

Я жил, раздираемый этой внутренней полемикой. А Наташа не появлялась. И оттого скоро все аргументы опять стали терять силу, перекрываясь одним – острейшим желанием ее видеть. Но и противодействие этому жило во мне, на одно его хватало – заставить себя не звонить ей, не ехать к ней самому. Так прошло несколько дней.

Однажды, вернувшись домой после работы, я застал дома Наташу, мирно беседовавшую с моей матерью. В первый момент я растерялся. А когда Наташины прожекторы при виде меня вдруг расширились, обрели бархатную нежность, захотелось броситься к ней. Но вместо этого я сказал матери неестественно бодро:

– О, у тебя гости!

Наташины прожекторы начали медленно гаснуть, и я поспешил перевести шутку в иной план.

– Но если вы, прекрасные дамы, позволите составить вам компанию, то буду бесконечно рад. Тем более что отчаянно хочу лопать.

Мать, которая после моей первой реплики тоже как будто начала скисать, сразу приободрилась и сказала строго:

– Ты, между прочим, не поздоровался.

А меня почему-то от этого захлестнуло волной совершенно щенячьей радости.

– О, невежа! – завопил я. – Целую ручки, ясновельможные пани! – и я с дурашливыми ужимками поцеловал руку матери, потом Наташи. Наташа снова засияла.

– Можно, я его покормлю, Ксения Евгеньевна?

Мать кивнула и стала вытаскивать из своего тайника всякие баночки и свертки, которые мы по-райкински называли словом «дифсит», ибо их содержимое вкус имело «специфический». И пошел у нас пир горой.

Потом мать заявила, что ей надо заниматься, и отправилась к себе, попросив меня зайти на секундочку. Закрыв дверь, она торопливо сказала мне:

– Слушай, Юра, не воспринимай это как вмешательство во внутренние дела, но если вы захотите… В общем, Наташа может оставаться у нас – хоть сегодня, хоть навсегда. Я буду только рада.

– Поставим точку! – отрезал я.

Ей оставалось лишь пожать плечами.

Но точку поставила Наташа. Когда я вернулся в кухню, она подошла сзади, как-то неловко, бочком, прижалась к спине. И я растаял окончательно. Мы ушли в мою комнату и долго-долго сидели рядом. И все шло само собой, помимо воли. Правда, в какой-то момент во мне опять сработало «реле противодействия» и я сказал, что, мол, надо еще подумать о будущем. Она оборвала меня:

– Ни о чем не думай! Я ничего не прошу. Мне бы только быть с тобой, и все! Воспринимай это как хочешь. Ну пусть так – случайная женщина. У тебя же наверняка были такие.

Я почти не заметил этих слов. Слова вообще перестали иметь значение. Потом была сумасшедшая бессонная ночь. Все перемешалось в ней – слезы, смех, признания, страсть – и все слилось в единое ощущение вновь обретенного счастья, от которого мы оба теряли рассудок. Лишь в какие-то короткие просветы приходила радостная мысль, что теперь-то это прочно.

Утром я с трудом заставил себя подняться. Накинул купальный халат и жадно схватил сигарету. Наташа, еще сидя в постели, вдруг рассмеялась.

– Ты что?

– Ну вот. Провел ночь со случайной женщиной.

Эх, не говорить бы ей этого! Тонки были ниточки, связавшие нас. Чтоб оборвать их, хватило одной неосторожной шутки. Все перевернулось во мне. Я посмотрел на Наташу, и мне вдруг показалось, что лицо ее обрело выражение довольной кошечки. Вот оно, то чужое, на что я так боялся наткнуться! «Ах, так, – подумал я, – добилась своего, празднуешь победу. Это только и было тебе важно. Да что же такое, в конце концов? Откуда у тебя право делать со мной все, что пожелается!»

Кровь отлила от моего лица, и Наташа, заметив это, испуганно протянула ко мне руки:

– Ну прости, я сонная, кажется, глупость сморозила.

Но я уже сорвался с тормозов:

– Да, – шипел я, – случайная женщина. Такая, которую по пьянке подобрал где-то. Которую за ночь и не разглядел. А утром увидел и стало тошно. Так тошно, что только одно желание – помыться скорей.

Наташа закрыла руками лицо. Я, хлопнув дверью, вылетел из комнаты. Меня трясло. И сидя в ванне, запустив горячую воду, я еще продолжал свою тираду, которую отсюда, к счастью, никто не слышал.

Когда я вышел, Наташи уже не было.

– Что ты натворил? – встретила меня мать.

– Не будем об этом! – рявкнул я. – Хватит жить в мире иллюзий!

– Господи, какой же ты болван! Надевай скорее штаны и беги за ней.

– Никуда не пойду. Все! Набегался.

– Юра, дурачок! – мать вдруг перешла на ласковый тон, видимо, поняв, каково мне. – Образумься. Беги за ней, Юра!

– Да не уговаривай ты меня!

– Ну хочешь, я побегу?

– Нет.

– Господи, что же мне делать, ведь ты жизнь себе ломаешь!

– Ничего, я не ломкий. Все, мама, хватит.

Она разревелась и убежала к себе.

Еще, наверное, недели две я ходил с таким чувством, будто все мое существо сведено судорогой. А когда стало отходить, когда снова желание видеть Наташу взяло верх над всем, началась история с Большим. И тут мне стукнуло в голову, что звонить Наташе я не должен. Вот, мол, пока было все в порядке, не звонил, а как неприятности, так полез плакаться! Где же твоя гордость? Когда человеку бывает так скверно, как мне в то время, иногда странная идея берет надо всем верх. Так случилось и со мною. Все я мог пересилить, а вот этого не смог. А дальше пошло-поехало. И уже, когда в начале мая я ушел из института, мне казалось, что теперь я вовсе звонить не должен. В общем, больше я не видел Наташу.

По северным речкам

В Череповце Герка и старпом вернулись из города поздней ночью. Для меня представляется чудом, что они сумели благополучно преодолеть наш ненадежный трап – оба были в дымину пьяные. Я сперва недоумевал, откуда взялись деньги на столь мощный загул. Но на следующий день обнаружилось исчезновение Геркиного плаща, и по угличскому опыту я понял, что старпом снова применил на практике свой вариант «теории относительности».

Хронику дальнейшего нашего плавания можно излагать как летопись опустошения Геркиного чемодана. Почти на каждой стоянке исчезала очередная его вещь.

Небогатый гардероб старпома, в котором как будто не было ничего достойного стать «товаром», оставался нетронутым.

Жизнь на судне становилась все более неуютной. Впрочем, в те вечера, когда мы причаливали к берегу у населенных пунктов, было еще сносно: Герка и старпом отправлялись на поиски новых приключений, а мы с Ваней и Василием гуляли по округе или осматривали местные достопримечательности. На водохранилищах и озерах, по которым мы шли, Пожалостин то и дело устраивал ночные якорные стоянки, а шлюпку спускать не разрешал. Проделывал он это, должно быть, нарочно, чтобы хоть один-два дня иметь совершенно трезвый экипаж. Но для меня эти вечера были мучительными. Деться совершенно некуда, поговорить не с кем. Вылезешь из каюты ноги размять на палубу или в верхний салон – обязательно натыкаешься на старпома и Герку. Сидят где-нибудь и травят с различными вариациями про то же: пьянки и бабы. Впрочем, эти самые бабы вскоре перестали быть только персонажами устных рассказов.

Дважды появлялись они на «омике». Действительно, как выразился некогда старпом, дамы оказались не первого, не второго сорта – да и вообще, сколько градаций ни вводи – последнего. Затасканные, спившиеся, липкие. Ей-богу, никогда не думал, что и такие могут пользоваться спросом.

В первый раз, когда конечная фаза гуляния была перенесена на судно, Пожалостин сделал вид, будто ничего не заметил. Когда же это повторилось, капитан с полчаса пошептался о чем-то с Халиным в своей каюте. Старпом вышел от него мрачный. После этого визиты дам прекратились, но береговые увеселения Халина и Герки продолжались неизменно каждый вечер во всех районных городках, селах, поселках или деревнях – словом, везде, где можно было найти водку.

Старпом о ночных загулах рассказывал лениво, равнодушно, зато Герка совершенно искренне упивался теми приключениями, которые выпали на его долю.

– Во жисть! – однажды сказал он мне. – Лучше не надо! За месяц такое начудачишь – другому на десять лет хватит. Песенка есть: «Ребята, напишите мне письмо, а то здесь ничего не происходит». Не про нас песенка. У нас все время что-то да происходит. Каждый вечер «козу» отмочим. Брось ты дуться. Давай к нам!

Долго ломал я голову над тем, как может приводить в восторг такая жизнь, пока не вспомнил одно выражение, на которое когда-то наткнулся в предисловии к старому однотомнику Киплинга. Там говорилось, что Киплинг был певцом «романтики цинизма». Утверждение это мне показалось, мягко говоря, не совсем верным, ибо Киплинга я люблю и воспринимаю совсем иначе, но определение «романтика цинизма» поразило меня своей афористичностью. Вроде несочетаемые понятия: романтика – нечто восторженное, охающее, и вдруг – цинизм. Я не раз потом возвращался мысленно к этому парадоксу, пока наконец не постиг, сколь продуктивна и точна такая стыковка нестыкуемого. Ведь флаг романтики – не обязательно голубой или розовый. Он может быть и черным флибустьерским штандартом. Романтика – это тяга к раскрепощению, потребность в движении застывшей в статике души, ее порыв. Но от чего освобождаться? Куда рваться? В этом душа слепа. И романтический по своей форме порыв способен заполниться любым содержанием. Так возникают блатная романтика, романтика кулачного боя, романтика анархии. А все это вместе и есть романтика цинизма.

Я понял – Герку снова потянуло в моря полное несоответствие самой основы душевного его устройства стилю жизни, принятому ради любви к жене. Он не родился на свет для тихого, сытого, устойчивого быта. Приключения ему были необходимы как воздух. И если наше плавание не было ими богато, он был рад сам их создавать и организовывать, на любую плату был готов, чтобы их переживать. Словом, Герка был полностью во власти «романтики цинизма».

Халин выслушивал восторженные речи Герки без энтузиазма. И когда тот спрашивал: «А клево вчера заделали?», позевывая, отвечал: «Нормально». Слово это он употреблял в первоначальном его значении. Старпом давно жил так и потому действительно почитал этот образ жизни нормой. В рубке во время вахты он часто рассказывал Герке истории из своей жизни, и это давало мне возможность составить довольно точное суждение о его взглядах на мир.

Иные истории повторялись дважды и трижды. Бывало – при повторении выдавались версии, несхожие с первоначальной, особенно если с утра старпому удавалось опохмелиться. Скажем, про то, как он оказался в «Крестах», три раза были даны разные объяснения, и все три одинаково неправдоподобные: то «первому помощнику по роже врезал», то «негра с борта скинул», то «фискалу бороду поджег». А между тем в других байках столько раз фигурировали «лондоночки», капроновые кофточки, шарфики и другие заграничные тряпки, которые «шмональщики не нашли» и поэтому удалось прибыльно сбыть, что сомнений не оставалось – отсидел старпом за контрабанду. Видимо, и с парусника перебрался он в свое время на обычное торговое судно, чтобы сподручнее было заниматься этим промыслом, – экипаж парусников слишком на виду.

Но здесь неискренность старпома можно понять. Что же до других историй – думаю, был он вполне искренним, даже излишне искренним – до тошноты. Халин не стыдился собственных грехов, не прятал их, а наоборот, выставлял напоказ, афишировал, даже пропагандировал. В этом тоже была «романтика цинизма». Старпом все явления мира четко делил на две категории: что может быть ему полезно и что не может. Что не может – его совершенно не интересовало. Люди тоже не были исключением. Женщины, Герка, капитан катера в Угличе – все должны были помогать Халину жить в свое удовольствие. Он был уверен, что к такому положению стремится каждый, да не каждому удается его завоевать. Ему же чаще всего удавалось – и в этом он видел доказательство собственной исключительности.

И вот вся эта жизненная программа без стеснения, открытым текстом выдавалась в рубке. Что должен был я делать, оказавшись невольным слушателем таких исповедей? Бросаться в полемику? Наивно и глупо. Старпом обладал вполне законченным и сформированным мировоззрением, жить по-иному он не то что не хотел, но скорее всего просто уже не мог. И он не стал бы слушать обличительные речи.

Впрочем, в первые дни после своего отречения от Герки и старпома я не думал ни с кем спорить. Гордость захлестнула меня. Я надменно и не без злорадства даже узнавал, как уплывают постепенно Геркины вещи, в какие передряги попадают по пьянке мои недавние приятели.

Потом я устыдился этой своей гордости больше, чем прежней краткой причастности к их компании. Чем, собственно, гордиться? Тем, что сумел быстро понять совсем не сложную ситуацию, дать точную оценку старпому? Невелика мудрость. А при этом я, разумненький и чистый, спокойно смотрю, как старпом обворовывает, спаивает, уродует Герку, с высокомерной радостью фиксирую несовершенства Герки, чтобы убедить себя, что он и достоин такой участи. В общем, я решил, что необходимо отбить Герку от Халина.

Рассчитывать на помощь капитана не приходилось. Пожалостин смотрел на происходящее сквозь пальцы. Однажды он и сам объяснил мне свою позицию.

В тот вечер мы остановились у небольшой пристани под обрывом, на краю которого, высвеченные солнцем, четко обозначились первые избы большого северного села. После ужина я вышел на палубу покурить, огляделся и увидел, как медленно лезут по тропке, петляющей по крутогору, Герка и старпом. Появился капитан и, проследив направление моего взгляда, равнодушно заметил:

– Трудновато им будет возвращаться – сверзнуться могут.

– Им вообще, по-моему, с каждым днем становится труднее жить, – сказал я зло, – и работать тоже.

– Догадываюсь, что это камешек в мой огород, – усмехнулся Пожалостин.

– Чего ж тут догадываться. На судне вроде один капитан.

– Угу, – сказал Пожалостин, – один. И он должен заниматься воспитательной работой. Впрочем, ею должны заниматься и старпом, и стармех, и даже второй механик, поскольку он тоже относится к командному составу. Но капитан – прежде всего. Так?

– Зачем спрашивать, Борис Викторович?

– Ну да, в уставе даже записано.

– Тем более.

– А вот у меня, Юрий Петрович, каждую навигацию меняется весь экипаж, бывает – и два раза за перегон. И так двадцать пять лет. Признайтесь честно, вам бы хватило терпения четверть века повторять разным людям простейшие заповеди: не пей, не развратничай, не дерись?

– Не знаю, – сознался я. – Мне никогда не приходилось никем руководить.

– Вот это и чувствуется. Наверно, потому вы и верите, что за полтора-два месяца можно перевоспитать пьяницу.

– Да зачем же такого человека брать на судно?

– Ну хотя бы затем, что он вполне приличный штурман. И в море, когда водки достать негде, я смогу хотя бы часов пять-шесть в сутки поспать, зная, что он за это время не утопит судно.

– А то, что он человека топит, вас не трогает?

– У того своя голова есть.

– Выходит, что нет.

– Тогда ему никто не поможет. Убережешь от одного – другого найдет.

– Да как же можно рассуждать обо всем этом так спокойно!

– Эх, Юрий Петрович! Не просто, конечно, но стараюсь. Нервы мои потрепаны. Беречь их надо. Иначе до пенсии не доработаешь. А у меня семья, сын – ваш одногодок, внук. О них-то в первую очередь думаю. Вот я и берегу нервы. Песенки мои слышали? Забавно, что капитан на мостике скрипит! Да это ерунда. Главное – успокаивает. – Он вдруг смутился и, видимо, почувствовав, что слишком разоткровенничался, оборвал себя на полуслове. – Ладно, пойду посижу с бумажками. Много их нынче от капитана требуют, голову некогда поднять, понимаете…

Но слова Пожалостина не убедили меня. Наоборот – еще острее стало желание отбить Герку от Халина.

Начал я с выпада, который мне казался при всей его простоте совершенно неотразимым. Напомнил однажды Герке, что он собирался на переходе ликвидировать «хвост» по математике, и предложил свои услуги. Герка отозвался прочувствованной речью:

– Ну спасибо. Ну ты молоток-парень! Запомнил, надо же! Я ведь больше и не просил, боялся – откажешь теперь. А ты сам. Вот это друг. Надо, конечно, скинуть контрольные, во как надо. Гоном грозит.

Он убежал в свою каюту и скоро вернулся с тетрадью, учебниками, листочками заданий.

– Ты уж реши, пожалуйста. Тебе это что – семечки. А за мной не пропадет.

Но меня этот вариант никак не устраивал. И я подробно изложил Герке, сколь бессмысленна такая помощь. Он снова с готовностью согласился.

– Точно! Как же я сам не допер! Контрольные пошлю – все путем, a потом спросят – стану глазами хлопать. Мне опять неуд и за липу врежут.

Он не на шутку встревожился, видимо, представив, какой позор его ждет.

– Конечно, если ты растолкуешь – совсем другое дело. Только я в математике дубоват. Возня со мной долгая.

– Ну и что? – сказал я, все более радуясь легкости своего успеха. – Путь у нас еще не короткий.

Про себя я подумал: чем сильнее Герка запустил математику, тем лучше. Будем с ним сидеть из вечера в вечер, и старпом лишится своего постоянного спутника. Правда, и я не досмотрю многих новых городов, а теперь это особенно жаль – мы добрались до северной глухомани, шли по Вологодской области, по лесным местам, городки здесь попадались такие, где, как поется в песне, «мостовые скрипят как половицы». Они-то более всего и соблазнили меня, когда я решился на это путешествие. Но я был готов на такую жертву и очень про себя гордился этой своей готовностью.

Словом, я предложил Герке, не теряя времени, нынешним же вечером начать занятия. Он опять же выразил самые горячие чувства:

– Точно! Как пришвартуемся, так и засядем. Я только за бутылкой до ближайшего магазина добегу и начнем зубрить.

Столь непосредственная связь бутылки и математики показалась мне странной, и я спросил, зачем нужна бутылка.

– Ну, как же! – искренне удивился Герка. – Ты мне такое дело, из беды, можно сказать, вытягиваешь, а я что же, свинья неблагодарная?

Я попытался убедить Герку, что в благодарности не нуждаюсь. И самому, мол, приятно мозги поразмять. Но он это пропустил мимо ушей и неожиданно для меня проявил удивительную несговорчивость:

– Нет, если без бутылки, не согласен.

Я вынужден был уступить. Правда, мы договорились, что бутылка будет фигурировать только в первый вечер, отметим начало ученья. Это условие Герка принял. К уроку я готовился очень старательно. Конечно, Геркины задачи – для меня «семечки». Но мне важно было точно представить себе курс математики его вуза, чтобы не излагать, чего нет в программе, не запугать Герку излишними сложностями. Словом, весь день я каждую свободную минуту забирался в свою каюту и штудировал Геркины учебники. А свободного времени с тех пор, как я освоил штурвал, оставалось совсем немного. Все вахты старпома я стоял на руле, да и капитан, уверовав в мое мастерство, то и дело вызывал меня к штурвалу условным сигналом – три коротких звонка. А ведь в мои обязанности входили еще швартовки, приборка палубы, доставка угля и дров на камбуз и множество других мелких дел.

Все же перед закатом, когда караван приткнулся к берегу у какого-то большого села, я был полностью готов к уроку и мысленно разучивал новую для себя роль наставника.

Только мы пришвартовались, как у борта появились Ваня и Василий и пригласили меня на ужин. Жена Макара решила вдруг блеснуть кулинарным искусством и приготовила на скромном камбузе «мошки» удивительное блюдо (какое именно, друзьям сообщать она запретила), которое, по глубокому убеждению Пелагеи, я должен попробовать и оценить. Отказаться было невозможно, я и так, вопреки обещанию, бывал у Зыкиных редко, а не прийти в этот раз значило нанести Пелагее жестокую обиду. Я сказал, что приду, только ненадолго, потом буду занят.

– А разве сегодня гулять не пойдем? – удивился Василий.

Совместные прогулки втроем по новым местам вошли к тому времени в традицию и очень радовали моих друзей. Потому, когда я сообщил, что собираюсь сегодня и впредь консультировать Герку, они очень огорчились. Впрочем, Ваня предложил компромиссное решение:

– Может, ты завтра начнешь? Я с парохода деревянную церковку разглядел. Вроде той, что тебе особенно понравилась. Вон за мысом. Можно бы сходить.

А Василий обошелся без дипломатических ухищрений.

– Нужна Герке математика как корове седло. Из-за какого-то забулдыги такая компания рушится!

Я осудил Василия за столь нелестный отзыв о товарище по плаванию. Все, мол, небезгрешны. Говоря это, я имел в виду себя, но Ваня воспринял мою реплику как намек на собственный несвоевременный брык в ресторане «Север», и огорчился. Мне пришлось дать разъяснения. Однако настроение друзей не сильно поднялось, они явно ревновали меня к нашему механику.

Герку я предупредил, что буду у Макара, и попросил через час за мной зайти.

– Железно! – сказал он. – Сейчас порубаю, сбегаю за бутылкой – и засядем.

Минут через сорок, сидя за столом в небольшом салоне «мошки» и наслаждаясь пельменями, которые Пелагея изготовила действительно мастерски, я увидел через иллюминатор, как удаляются от берега Герка и старпом. Меня покоробило, что идут они вместе. Но потом я подумал: что ж особенного, дойдут до магазина, и Герка вернется, а Халин – как захочет. Однако ни через час, ни через полтора Герка на «мошке» не появился. Я пошел на свой «омик». Там его тоже не было. Спросил повариху, не видела ли она Герку. Та только руками всплеснула:

– Да ты что? Когда же он так быстро вертался?

– Сегодня вроде должен был, – сказал я уже неуверенно.

– И не жди!

Макар знаками зазывал меня обратно к себе – подоспела новая порция пельменей. Пелагея сияла. И кулинарный успех, и несколько ходульная беседа о поэзии, которую я старательно поддерживал, чтобы отблагодарить хозяйку за доставленные мне вкусовые ощущения, очень обрадовали ее. Тем временем стало ясно, что Герку ждать бесполезно. И мы все впятером отправились смотреть деревянную церковь. Час был поздний, но мы давно вплыли в белые ночи. И северный край под незакатным солнцем казался еще прекраснее, чем днем.

Церковка оказалась стройной пятиглавкой. Каждый осиновый лемех ее кровли отсвечивал серебром, и под ночным солнцем луковки на тонких шеях столбиков с их незатейливой и в то же время строгой красотой совсем не производили впечатления величия, как купола огромных городских храмов, а казались своими, домашними. Бревна, нагретые за день, были теплыми, будто живые, и прикосновение к их шершавой поверхности, хранившей следы топора, который тесал их сто или даже полтораста лет назад, доставляло необычайное наслаждение. И такая от всего этого рождалась общность – и с моими спутниками, и с этой впервые виденной землей, которая для всех нас – родина, что кажется только ради того, чтобы испытать это чувство, стоило плыть по речкам многие сотни километров…

Утром Герка долго извинялся передо мной:

– Понимаешь, какая «коза». У самого магазина попались две крали, ну и пошло-поехало. И совсем глупо вышло: вроде на все готовы, а полный аут. В два часа все допили, тут нас и выперли. Знать бы, так лучше б задачки кололи.

Я, конечно, был очень зол на него. Тем более что весь вечер то Макар, то Пелагея, то Василий подначивали меня по поводу неудачного учительства. Только Ваня, учуяв, что мне эта тема всерьез неприятна, от шпилек воздерживался.

Мне немалых усилий стоило сдержать себя и не высказать Герке всего, что я по его поводу думаю. Но я понимал, такой взрыв лишит мою миссию всякой надежды на успех. «Назвался груздем – полезай в кузов», – подумал я и сказал Герке спокойно:

– Ладно, забудем! Заниматься начнем сегодня.

Герка сокрушенно покачал головой:

– Сегодня не выйдет.

– Дела?

– Да нет, понимаешь, старпом узнавал: мы сегодня заночуем в одном селе, не помню точно названия. А у него там с прошлого перегона наколка.

– Что? – я временами думал, что уже изучил весь Геркин словарь, но потом он опять щелкал меня каким-то неведомым словом, как в этот раз.

– Ну кадр. В прошлом году наколол. Верняк, говорит. Медсестричка молоденькая. И подруги тоже. Слушай, может, пойдем? Чего тебе здесь киснуть?

– Герка! Да ведь опять что-нибудь пропьешь?

– Ага! – ответил он весело, – жертва намечена. Мне жена зачем-то зимнюю шапку сунула. Клевая шапка. Ее и спустим.

– Мы же в Арктику идем! Забыл, что ли? Как же без шапки?

– Мура! – парировал Герка. – В Архангельске разживемся каким-нибудь малахаем.

Я понял, что настало время выложить аргумент, который был у меня оставлен про черный день.

– А ты вообще помнишь, зачем в плавание пошел?

– Ты про колеса, что ли?

– Конечно.

– Пшено! За полярку заколотим – хватит.

– Где же хватит? Посчитай! Тебе только на вещи сколько понадобится.

– Ну и пусть! На машину не будет – мотоцикл куплю. Тоже транспорт. С ветерком даже лучше. Плюнь ты на эту бухгалтерию. Пошли к бабам…

Следующим вечером Герка был занят в машине, потом на стоянке оказалась еще одна «наколка» старпома, потом «не варила башка», потом… В общем, так ни разу дело и не дошло до контрольных. Когда я упрекал за это Герку, он с удивительной легкостью находил отговорки. Как-то просто сказал:

– А, не всем же быть инженерами! Я зато механик во какой! – и он выставил вверх большой палец.

Это была правда. Даже при каждодневных загулах Герка не забывал что-то подмазать в машине, где-то подтянуть гайки, где-то отпустить. Когда на вахту вставали капитан со стармехом, Халин валился спать, а Герка тут же исчезал в люке машинного отделения и не вылезал, пока не вызовут в рубку к реверсу.

– Но ведь ты зачем-то поступал в институт, зачем-то дотянул до третьего курса?

– А! – махнул рукой Герка. – Дотянул, оттянул. И так проживем. Весело надо жить – вот главное.

Между тем Геркин чемодан с каждым днем пустел. В каком-то сельце уже на Северной Двине я заметил, что он, уходя на берег, неловко прятал под рубаху тот самый толстый свитер, который я отдал ему в Угличе. Приключения их тоже приобретали все более острый характер. Поначалу Герка пьянел медленнее старпома и потому, как правило, выручал Халина из неприятностей. Но постепенно его организм проспиртовывался все сильнее. И к концу речного перегона они уже отключались синхронно. От этого пошли всякие добавочные эффекты: то оба они переночевали в канаве, то ввязались в драку и явились с изрядно попорченными физиономиями, то, возвращаясь на судно, свалились с пирса в воду и вряд ли бы выбрались, если б с флагмана их не заметили и не бросили два спасательных круга. Эта история получила огласку, и Халина вызвал к себе караванный капитан. Вернувшись, старпом пробурчал встревоженному Герке:

– Как в Китае. Сто сорок восьмое серьезное предупреждение. Грозит: если еще одна «коза» – рапорт по начальству и гон. Очень я испугался! Будто не знаю, сколько судов принято. У них сотни штурманов сейчас не хватает. Жди – выгонят до конца перегона.

На меня старпом смотрел волком. И чем больше я преуспевал в матросской работе, тем больше он зверел. Я его тоже ненавидел – особенно за Герку. И не скрывал своей ненависти, но выразить ее мог только взглядом или злой репликой. Старпом же старался найти иные способы. Сперва понемногу, а потом все въедливее он стал придираться ко мне. Методы у него были простые – те, которыми издавна пользовались армейские фельдфебели: здесь грязь, тут не убрано. Но со мной они не очень-то проходили. Тщательно выдраить палубу я считал для себя делом чести. Концы тоже были всегда аккуратно сложены. А внутренние помещения убирала радистка, за что получала, вдобавок к зарплате, полставки матроса. В общем, я быстро освоил все нехитрые свои обязанности. И придираться старпому становилось все трудней.

Тогда он весь пыл сосредоточил на гальюне. Халин был уверен, что приборку гальюна я воспринимаю как нечто унизительное, и тут-то он меня допечет. Но я дома, когда мать бывала занята, сам убирал квартиру, и выдраить унитаз было для меня столь же обычным делом, как и натереть пол. А на судне, кроме резиновых перчаток, квача и тряпок, в мое вооружение входил шланг, напор воды в котором был столь зверским, что расправиться с любой грязью ничего не стоило. Словом, наш мужской гальюн постоянно сиял.

Однако, видимо, в мозгу старпома никак не укладывалось, что с помощью гальюна нельзя унизить человека. Потому он заметил мне как-то, что на кафельном полу в гальюне в нескольких местах со времени постройки присохли шмоты масляной краски и цемента.

– Выдрай! – велел он. – Каждый сантиметр! Чтоб ни кусочка не осталось.

– Инструмента нет, – спокойно возразил я.

– Я тебе найду инструмент! – прошипел старпом. – А солярки Герка даст. Ты мне выдраишь палубу в гальюне!

Освободившись с вахты, он спать не пошел – облазил все судно и в конце концов отыскал где-то железку с острым краем – нечто вроде скребка. А Герка, немного смущаясь, вручил мне банку солярки.

– Такова матросская участь! – сказал он. – Швабра, кранцы, кнехты, трос – вот что должен знать матрос.

Если б забота о чистоте кафеля не имела умысла, я бы и этот приказ выполнил. Но намерения старпома были ясны. И я твердо решил, что краска и цемент так и останутся на гальюнной палубе. Дня три я просто не притрагивался к скребку и солярке. Обнаружив это, старпом потребовал отчета, почему не выполняется приказ. В самой мирной и непринужденной манере, даже с улыбочкой я сказал:

– Да все некогда.

– Что? – Старпом задохнулся от ярости. – То есть как это некогда?

Я так же спокойно напомнил ему, что часов по семь отстаиваю на руле, драю палубу и прочее. И закончил прямо-таки доверительным тоном:

– Вот так, понимаешь, целый день. До кафеля просто руки не доходят.

– А мне плевать! – гаркнул старпом. – Хоть всю ночь чисть. Но утром чтоб был порядок.

Я почти нежно сообщил, что этой ночью несу охранную вахту, и потому до пяти утра буду единственным бодрствующим на нашем «омике» и флагманском.

– Ответственность большая, – сказал я. – Нельзя отвлекаться.

– Хватит дискуссий! – отрезал старпом. – Ночью займись. Не будешь кемарить в верхнем салоне. Сделаешь дело.

Он был уверен, что победа осталась за ним, но пока мы спорили, я уже придумал, как обернуть против старпома его же приказ. Потому я немедленно согласился. С ангельской кротостью я сказал:

– Хорошо, раз ты настаиваешь, будет исполнено.

– То-то же! – раздельно произнес старпом. – Здесь тебе флот, а не симпозиум какой-нибудь.

Я и это замечание проглотил, вроде бы безответно, даже кивнул в знак согласия.

На ночь наш «омик» пришвартовался к какому-то заваленному хламом пирсу.

Около трех ночи с берега раздалась похабная песня, и на берег выкатились Халин и Герка. Оба едва держались на ногах. И все же в мозгу старпома его приказ, видимо, засел крепко, ибо он спросил меня заплетающимся языком:

– Гальюн вычистил?

Я поспешил успокоить Халина в его же манере:

– К утру все будет о’кей.

– Смотри! – погрозил он мне пальцем.

Целый час я выжидал. И только когда из каюты старпома перестало доноситься бормотание и раздался богатырский храп, я взялся за дело. Впрочем, чистить пол, как говорилось, не входило в мои намерения. Я просто стал водить скребком по кафелю. Скребок, скользя по кафелю, превратил «омик» в набат. Не прошло и двух минут, как, зябко кутая в халат огромное тело, предстала передо мной повариха.

– Сказився, что ли? – испуганно завизжала она.

– А что, спать мешает? – посочувствовал я.

– Какой там спать! Ухи чуть не лопнули.

– Ничего не поделаешь. Старпом приказал к утру счистить краску. – И я с силой долбанул скребком.

Центнер поварихиного тела отделился от палубы.

– До капитана пойду! – зычно крикнула она, топая вдоль борта.

Я еще злее загрохал скребком. Капитан и сам уже шел на шум. Он столкнулся с поварихой на узкой палубе. Оба заклинили друг друга между надстройкой и фальшбортом и с минуту качались из стороны в сторону, пытаясь разойтись. При этом повариха отчаянным усилием стягивала на себе халат, пола которого пыталась проследовать за капитаном.

Наконец, Пожалостин выбрался и подошел ко мне. Я с завидным усердием ухал скребком.

– Что ж вы, Юрий Петрович, – сказал капитан укоризненно, – сон экипажа нарушаете. Дисциплинированный товарищ, а тут…

– Понимаю, Борис Викторович, понимаю. Но сделать ничего не могу. Старпом приказал счистить к утру цемент и краску. – И я снова рванул скребком.

– Так я отменяю приказ! – закричал Пожалостин, стараясь перекрыть шум.

Я поднялся с четверенек.

– Видите ли, Борис Викторович, – сказал я рассудительно, – отменять приказ старпома – конечно, ваше право. Но ведь он второе лицо на судне. И если он говорит одно, вы – другое, получается анархия. Так ведь?

– Пожалуй, – согласился капитан.

– Вот я и думаю. Может, лучше будет, если он придет сюда и сам отменит свое указание?

– Вы правы, – поддержал меня Пожалостин.

Мне показалось, что капитан согласился не без задней мысли. Он был явно не против проучить старпома.

– Да, да, совершенно с вами согласен. Сейчас распоряжусь: пусть, действительно, он отменит. А то неэтично, понимаете.

Пьяного сна Халина даже мой грохот не потревожил, а уж стук в дверь и подавно. Но Пожалостин довел игру до конца. Он открыл дверь каюты старпома ключом-дублером и, нещадно растолкав Халина, заставил его выползти на палубу. Старпом добрался до гальюна, хватаясь за все, что попадалось под руки.

– Отменяю приказ! – прошелестел он слипающимися губами, и на лице его была такая мука, что у меня даже жалость к нему шевельнулась.

Сюжет с гальюном на том и кончился. И это весьма важное и полезное на любом судне помещение перестало играть какую бы то ни было роль в наших отношениях со старпомом.

Но сами наши отношения, естественно, не улучшились.

Бревно

Мы шли уже по реке Сухоне, по которой в те годы еще велся молевой сплав леса. На плесах бревна расползались во всю ширь русла. Зато в узких местах бревен скапливалось так много, что иногда казалось, будто «омик» пробирается по хлюпающему деревянному настилу.

Бревна покачивались в воде и, словно древние тараны, целили своими комлями в наше судно. Впрочем, удары о борт были не очень опасны. Все же плывущее бревно – не таран, и хоть тонка обшивка «омика», но уж толчок бревна выдержит. Зато винт и руль могли от могучих стволов сильно пострадать. Потому Пожалостин на время перехода по Сухоне установил вахту на корме. Здесь по очереди дежурили я и Герка. Вахтенный устраивался на самом срезе кормы с багром в руках. Как только какое-нибудь бревно начинало опасно надвигаться на винт, надо было упереться в него багром и отогнать в сторону.

И вот раз, когда мы миновали очень трудную, зажатую высокими берегами узость, когда русло стало немного пошире, Герка зазевался и не заметил, как толстенный сосновый кряж прокрался к нам под корму. Вернее заметил, только на несколько секунд позже, чем нужно. Он ткнул багром в бревно, уперся ногами, но сильный удар отшвырнул его к надстройке. Герка закричал, и старпом мгновенно застопорил машину. Вероятно, это и спасло наш винт.

По судну зазвенел аврал. Я в это время дремал в каюте, отдыхая после вахты. Когда я прибежал на корму, там уже собрался весь экипаж. Герка замазывал йодом раскровавленное багром плечо. Из-под кормы наискосок торчало здоровенное бревно. Оно заклинило руль. Судно стало неуправляемым. Нас медленно несло по течению. Впереди, примерно километрах в двух от нас, река делала крутой поворот, и «омик» могло подбить к пологому берегу, у которого на карте была обозначена мель.

Словом, надо было как можно быстрее выдернуть бревно. Его попытались раскачать двумя баграми. Ствол с места не сдвинулся.

Герка считал себя виноватым в аварии. Никому не сказав ни слова, он стал раздеваться. Пожалостин заметил это и рявкнул с несвойственной ему решительностью:

– Прыгать за борт запрещаю!

Хотя в этом месте бревна встречались чуть пореже, чем в пройденной узости, но все же было их множество и на поверхности, и на глубине в полметра-метр. А человеческое тело – не обшивка судна. Одного даже мягкого удара ствола в голову ему более чем достаточно.

– Я осторожно, – попросил Герка.

– Не отнимайте времени!

Старпом предложил обвязать бревно концом и рвануть его сперва в сторону одного борта, потом другого. Попробовали – безрезультатно. С минуту все молчали. Я не мог понять, как именно сидит бревно у нас под корпусом, потому что очень приблизительно представлял себе расположение винта и руля. Мне казалось, если б это было известно, выход нашелся бы сам собой. И тут я вспомнил, что в моей каюте лежит справочник по «омику», который я выпросил у капитана и почитывал в свободное время. Я бросился в каюту, отыскал в книге нужную страницу и с карандашом и справочником вернулся на палубу.

Капитан, старпом, Герка и Жмельков, сгрудившись, обсуждали ситуацию. Я в их дискуссию вступать не стал, а, пристроившись под шлюпкой, пририсовал бревно к схеме расположения руля и винта. Старпом заметил, чем я занят.

– Матросик с приветиком! – он покрутил пальцем у виска.

– К делу! – рубанул Пожалостин. – К делу!

Мне некогда было отвечать старпому, потому что именно в этот момент я понял, почему у них не двигалось бревно и как его извлечь. Ошибка состояла в том, что они, выдергивая ствол, тянули вверх, его же надо было, наоборот, опустить под корму и осторожно вывести багром в сторону борта. Я уже ясно видел всю схему действий, даже то место, где бревно сидит особенно крепко. Взобраться на верхнюю палубу, сорвать пожарный лом и вернуться на корму было минутным делом. С ломом я подошел к Пожалостину и попросил:

– Разрешите попробовать?

Он с удивлением покосился на мой инструмент.

– Что вы собираетесь делать?

– Объяснять долго. Пусть Гарин меня подстрахует. Думаю, больше двух минут не займет.

– Это уже двадцать два, перебор, – хохотнул старпом.

– Вы-то что предлагаете? – гаркнул на него капитан.

Старпом замолчал.

– Помогите Юрию Петровичу! – приказал капитан Герке.

– Держи здесь! – Я оттянул на спине широкий ремень джинсов.

Герка просунул под него ладонь и двинулся за мной к срезу кормы. Я наклонился над водой. Место, где бревно сидело крепче всего, я определил точно. Туда я и саданул ломом. Он отскочил и стукнулся о корму.

– Только обшивку раскроит, – услышал я сзади голос старпома.

Ему никто не ответил. Я стукнул второй раз и увидел, что бревно чуть покачнулось. Совсем немного, но расстояния, на которое оно отодвинулось от обшивки, было достаточно, чтобы в образовавшуюся щель пролез лом.

– Держи крепче! – крикнул я Герке.

Свесившись, я надавил на лом. Та часть бревна, что торчала над водой, стала, покачиваясь, медленно, как бы нехотя, скользить вниз. Я передвинул лом, еще раз нажав на него, спустил ствол под корму и резко двинулся назад, чуть не сбив с ног Герку.

– Багор!

Кто-то сунул мне в руки багор, и я стал отводить бревно вбок. Оно еще не вылезло до конца, когда капитан крикнул:

– Вахтенным в рубку! Приготовиться к запуску двигателя!

Перекладывая багор, я медленно выводил бревно из-под кормы, пока рядом с бортом не заплясал на ряби комель. Тут я сильнее саданул по нему – и ствол с метинами моего лома поплыл наискось к берегу.

Пожалостин подскочил ко мне, торопливо пожал руку:

– Спасибо, Юрий Петрович! Честно говоря, сам не был уверен в успехе. Математика!

Он быстро вскарабкался по скобам на верхнюю палубу и, грохоча по железу, побежал к рубке.

А через несколько секунд судно уже подрагивало всеми переборками в такт запущенной машине. Я пристроил на место лом и тоже поспешил в рубку.

До мели оставалось не более сотни метров. Она ясно обозначалась рябью на воде. И нос наш был нацелен прямо в середину.

Пожалостин застыл с биноклем у лобового стекла.

– Малый назад! – скомандовал капитан Жмелькову. – Лево руля! – Это уже Халину, ставшему к штурвалу. – Еще лево! Лево на борт! – И раздраженно: – Отзывов не слышу!

– Есть лево на борт! Лево на борту! – отбарабанил старпом.

– Полный назад!

– Есть полный назад! – отозвался стармех.

– Так держать! Выгребаемся!

– Есть так держать! – гаркнул Халин.

«Омик» медленно задом выползал против течения на фарватер.

– Добавить оборотов! – приказал Пожалостин.

– Есть добавить! – сказал Жмельков и, как бы извиняясь за слабость машины, сообщил: – Предельный режим, Борис Викторович!

Капитан кивнул и минуты три стоял молча.

– Прямо руль!

– Есть прямо руль!

– Малый назад!

– Есть малый назад!

– Стоп машина!

– Есть стоп машина!

– Право на борт!

– Есть право на борт!

– Малый вперед!

– Есть малый вперед!

– Полный вперед. Анатолий Васильевич, возьмите створы.

Судно было уже на фарватере.

Пожалостин опустил бинокль и тем же командирским тоном приказал:

– Дать капитану сигарету!

– Вы ж не курите! – я протянул ему пачку.

– Особые обстоятельства! – Он закурил и, глядя в иллюминатор, стал повторять: – А запросто могли сесть. Да, запросто были б на мели. Точно – запросто были бы на мели. – Потом, изобретя вторую строчку, запел: – А запросто были бы мы на мели, коль умного выхода бы не нашли…

Перед вечером в мою каюту кто-то постучал.

– Войдите! – крикнул я.

Дверь открыл старпом.

– С твоего разрешения присяду. И, если угостишь, закурю.

– Прошу.

Разминая сигарету, Халин внимательно ее рассматривал, потом долго любовался дымом. Так, не глядя на меня, он и начал говорить:

– Ты, конечно, сегодня герой. Понимаю. Ценю. Я же не волосан какой-нибудь. – Тон его с каждым словом становился все более жестким. – Да, ты герой, а я в дерьме. Сам не мог придумать, как бревно выдернуть, ржал над тобой, а ты вот придумал. Да, да, уважаю.

Он сделал паузу. Я молчал – подыгрывать ему и вести себя, как следует гостеприимному хозяину, мне совершенно не хотелось.

– Только, извини, хочу совет тебе дать. Извини, что лезу с советом. Но плаваю я долго. Почти двадцать лет. И кое-чему научился. А тебя уважаю, потому и должен предупредить. Ты в Архангельске списывайся – уходи на другой пароход. Я не грожу, пойми правильно. Нам с тобой нельзя на одной палубе. Тесно! Бывает такое во флоте. И тогда надо разбегаться, иначе беда. На реках – еще так-сяк. А в море нам только врозь. Думаю, ты меня понял.

Теперь он, не отрываясь, смотрел на меня. Я не отводил глаза. Так мы и буравили друг друга. Наконец, мне это надоело.

– Хорошо, – сказал я. – До Архангельска доберемся – там будет ясней.

– Все и так ясно! Яснее некуда. – Он встал. – Я все тебе сказал, что хотел. Спасибо за сигарету.

Я понял, что после этого разговора имею право всерьез считать себя матросом.

Между тем за кормой у нас осталась вся Сухона. Мы миновали место слияния ее с Югом, откуда река называется уже Северной Двиной.

В самых верховьях Двины, в городе Великий Устюг, караван остановился на три дня для осмотра судов, мелкого ремонта и покраски после плавания среди бревен молевого сплава.

Потом наши подновленные суденышки, подгоняемые течением, ходко побежали по Северной Двине, приближая нас к Архангельску. Уже только и было разговоров об этом городе, где, кроме прочих радостей, поджидали нас зарплата и премия за безаварийный перегон по речной части маршрута.

Но всего в двух днях пути от Архангельска, в маленьком поселке произошла история, которую я запомню на всю жизнь, ибо жизнь моя на ней чуть не кончилась.

Предпоследняя стоянка

Поселок был нелюбимого мною типа: от деревни ушел, до города не добрался. Весь он состоял из сотни бревенчатых двухэтажных домиков, похожих друг на друга как близнецы. Только в центре, вдоль разбитой тракторами грязной площади, поднимались три каменных здания – клуб, магазин, контора леспромхоза.

Ваня, Василий и я, как обычно, вместе, выкатившись на берег, обошли поселок, поняли, что смотреть здесь не на что, и двинулись было обратно к пристани. Однако на суда возвращаться не хотелось, и мы уселись покурить над обрывом за длиннейшим узким штабелем бревен, сложенных вдоль берега всего в нескольких метрах от края обрыва.

Но только расположились, как из-за штабеля, со стороны поселка, раздался торопливый топот. Было что-то тревожное в этом звуке, будто человек убегал от погони. Разглядеть бежавшего не удалось – пока я поднимался и шел, он уже скрылся в редком леске, по которому пролегала тропинка, спускавшаяся к пристани. Однако из-за бревен снова слышался топот. Я двинулся к тому краю штабеля, что обращен к поселку – до него было всего десяток шагов. Топот надвигался прямо на меня, а когда я выглянул из-за бревен, то чуть не столкнулся со старпомом, вылетевшим из-за угла штабеля. Он кинулся к лесочку, петляя пьяными зигзагами. Но и десятка метров не пробежал, как споткнулся о камень и упал. Вдоль бревен снова грохали шаги и слышно было улюлюканье. Осторожно выглянув из-за угла, я разглядел человека, гнавшегося за Халиным. Когда он подбежал ближе, я увидел, как что-то сверкнуло в его руке.

Нож! Я понял это мгновенно и тут же ясно представил, что нужно делать. Бежавший не видел меня, оттого положение мое было выгодным. Как только он домчался до угла, я выставил ногу и точно подсек его. Пытаясь восстановить равновесие, он сделал несколько шагов, но упал, выронил нож и крепко заматерился. На шум выскочили Ваня и Василий. Они бросились было ко мне. Но из-за бревен снова раздавался сбивчивый топот нескольких пар ног.

– Туда! – крикнул я ребятам, показывая за угол штабеля. – Сам управлюсь!

Сколько времени мне потребовалось, чтоб это крикнуть? Секунда, не более. Но парню, которого я сшиб подножкой, этого оказалось достаточно, чтобы вскочить на ноги. Он пошел на меня, выставив вперед голову. «В живот целит!» – мелькнуло в мозгу. Я отскочил назад, спиной прижался к штабелю. Он шел на меня, низко наклонившись, свесив почти до земли руки. Только теперь я увидел его: малорослый, сухощавый, челочка на бок, яростно оскаленный рот. Он рванулся вперед, действительно пытаясь стукнуть меня головой в живот. Я прижался к штабелю и резко выставил вперед колено. Он успел чуть отклонить корпус влево и о колено не стукнулся, но тут я достал его кулаком. Въехал, кажется основательно – он отлетел метра на полтора. Я бросился на него, он увернулся от удара и, петляя, побежал от меня. Я за ним, он дважды ловко выскальзывал почти из рук. В силе он явно уступал мне, зато был куда ловчее, да и опыт в драках, видимо, имел немалый. Я не сразу сообразил, почему он не бежит к своим, а носится вокруг того места, где упал. И только когда заметил, что, отбежав от меня, он быстро и цепко оглядывает землю, понял: нож ищет. Я видел – когда парень упал, нож отскочил к краю обрыва. И теперь, гоняясь за парнем, я пытался не допустить его к этому месту. Но он, видимо, тоже сообразил, куда мог деться нож, и, снова вывернувшись, помчался по самой кромке обрыва. Вдруг он резко остановился и наклонился к земле. «Разогнется – смерть?» – мелькнуло в голове. Я нагнал его. «Не дать разогнуться!» – приказал я себе и сходу ударил его снизу ногой в голову. Туристский ботинок сорок четвертого размера бьет как кувалда. Он схватился левой рукой за лицо. А правая – я успел разглядеть – сжимала нож. Я двинул его второй раз ногой – кажется, попал в плечо и отскочил на шаг, чтобы броситься на него снова. Но он вдруг исчез.

Я ошалело оглянулся кругом, и тут внизу раздался всплеск. Нож-то он поднял на самой кромке обрыва. Удара в корпус было достаточно, чтобы он полетел в воду. Но вместо облегчения пришел новый страх: убил человека!

Я сделал шаг к обрыву и увидел, как на песок выползает мой враг. «Жив!» – я почувствовал почти обжигающий прилив радости. Ну и чудно же устроена жизнь. Он минуту назад пытался убить меня, а я ликую, что он спасся. Но и на эти рассуждения не было времени. Из-за бревен слышались хриплые вопли. Я свернул за угол и увидел, как молотит кулаками двух наседающих парней Василий. А немного дальше отступал под натиском здоровенного бородача Ваня.

Я бросился к Ване. На бегу из горла моего выплеснулся воинственный крик:

– Вяжи их, ребята! Наши с пароходов бегут! Топить будем!

Откуда пришли мне в голову эти нелепые слова, я, сколько потом ни думал, понять так и не смог.

То ли этот вопль подействовал, то ли вид я имел разъяренный, но Ванин противник, бросив быстрый взгляд в мою сторону и увидев, что я несусь прямо на него, тут же скакнул вбок, развернулся и что было духа помчался к поселку.

Тут один из врагов Василия рухнул на землю, повергнутый ударом мощного кулака. А второй, увидав, как быстро изменилось соотношение сил на поле боя, поспешно ретировался.

Я, приняв на себя роль главаря, дал подняться поверженному Василием противнику и спросил в традициях благородных разбойников:

– Добавить? Или уже поумнел?

– Поумнел, – пролепетал тот униженно.

– Тогда дуй отсюда во всю прыть. И скажи спасибо, что я сегодня добрый.

Повторять приказания не пришлось.

Мы и сами поспешили покинуть ристалище. Поселковые парни могли собрать большие силы и вернуться, чтобы отомстить за поражение.

Подобрали старпома, который сам никак не мог встать на ноги, и поволокли его вниз к причалу.

Убрались мы вовремя. Всего минут через десять после нашего возвращения на «омик» у штабеля бревен появилось солидное полчище. Ветер доносил до нас воинственные матерные крики. Парни гневно швыряли в воду камни. Но по берегу реки от штабеля до причала было метров двести, потому, естественно, эти вражеские снаряды ущерба нам не принесли. А продвинуться к судам ближе противник не решился, видимо, считая, что флотилия наша располагает большими людскими резервами и солидными средствами защиты.

Торжественного победного трепета я не испытал, хотя такая ситуация выпала мне впервые в жизни. На душе было противно – опять втянул меня старпом в грязную историю. А потом пришло в голову: если б накрыла милиция, могли бы погореть столь необходимые Ване и Василию характеристики.

Счастье мое, что старпом валялся в каюте пьяный и совершенно небоеспособный. Иначе вряд ли бы я смог себя удержать в тот вечер, тем паче и боевой пыл еще не вышел.

А утром Халин, Герка и я снова стояли на вахте в рубке. К этому времени разъяснились все обстоятельства вчерашней истории. Когда, подвыпив, Герка и старпом возвращались к пристани, на окраине поселка им попалась тоже подгулявшая пара. Мужики стояли в обнимку и клялись во взаимном уважении. Халин повторил свой угличский трюк: хлопнул перед их физиономиями в ладоши и дурашливо заорал: «Комарика убил!» Началась потасовка. Но первую атаку наши отбили и пошли дальше. У штабеля они услышали шум погони – их преследовало уже четверо. Герка заметил у переднего нож, и в его пьяной голове созрел хитрый план. Он решил добежать до судна, схватить свою финку и вернуться. Выполнил он программу только наполовину: до судна добежал, но в своей каюте, разыскивая финку, свалился и встать уже не смог. Так и проспал до утра. Рассказ Герки о его воинственных намерениях выглядел мало убедительно. Зато самый факт, что он, бросив друга, удрал, представал во всей своей наготе и вызвал приступ самоуничижения в Геркиной обычно незамутненной печалью душе.

Стоя у реверса, он каялся перед старпомом. А тот, повернувшись к нам спиной, устроился, как обычно, у лобового стекла и рассматривал в бинокль берег. Потом старпом обернулся и милостиво сказал:

– Да ладно. Все нормально, по пьянке всякое бывает.

Его добродушно-снисходительный тон, его прощающая улыбка привели меня в ярость.

– Мразь! – крикнул я старпому. – Какая же ты мразь!

Он снова схватился за бинокль. А я выдал ему в напрягшийся затылок и про грабеж Герки, и про паскудную его жизнь, и про заразу, которая от него идет. Старпом не отрывался от бинокля, Герка несколько раз пытался встрять, но я цыкнул на него:

– Молчи, тряпка!

Когда я, наконец, замолчал, старпом оторвал от глаз бинокль и повернулся ко мне.

– Держись по створам, – сказал он тихо.

Я понял это в переносном смысле.

– Что? – грозно выдохнул я.

Он, не повышая голоса, объяснил:

– Ты створы проглядел, с фарватера сейчас уйдем. – И показал рукой в сторону берега.

– Виноват! – гаркнул я, быстро выправляя судно.

Старпом подошел сзади к Герке, положил руку на плечо:

– Погуляй-ка малость. Я сам у реверса постою.

Герка тут же шмыгнул в дверь.

– Я понимаю, – сказал Халин, когда мы остались одни, – ты на все теперь имеешь право. И орать тоже. Еще бы: от ножа меня спас. Я тебя должен благодарить, в ногах валяться. Всякий скажет. Только мне помощь твоя поперек горла. Мне, может, лучше б под нож, чем жить с этим долгом. Был бы кто другой на твоем месте – иной табак. Я ведь парень гордый, в должниках ходить не привык. С другим я бы быстро рассчитался. Сказал бы ему: вот тебе моя благодарность, друг: месяц тебя пою и десять баб готовенькими выставляю, а большего, извини, шкура моя не стоит. И были бы квиты. А что мне с тобой делать? Тебе ведь и предлагать это глупо.

– Слава богу, понял.

– Понял. Что ж я чурка с глазами? Да мне от этого не легче. Мне только тошнее на тебя смотреть – должником-то. В сто раз тошнее!

– Какой же выход?

– А нет его, в том-то и беда!

– Могу предложить.

– Ну?

– Оставь в покое Герку – и квиты.

Он разочарованно махнул рукой.

– Умный парень, а хреновину порешь!

– Почему же?

– Да ведь он теперь ко мне только сильнее прилипнет. Буду гнать, как собачонка побежит. Думаешь, мне он нужен? Я ему нужен. Он – как баба влюбленная. Ей по роже въедешь, а она руки целует. Бабская у него натура, прилипчивая. А ты зря его будешь тянуть. Пустое дело!

Я молчал. В логичности ему трудно было отказать.

– Об одном тебя по-прежнему прошу – уходи на другое судно. Я бы сам ушел, да меня не всякий капитан возьмет. А тебя теперь с руками оторвут. Всему каравану известно, какой с нами герой идет.

– Почему это тебя так бесит?

– Неужели не ясно?

– Не совсем.

– Да потому что все мои понятия о жизни путаешь. По мне бы ты какой должен быть? Трусоватый, хилый, неумеха. Тогда бы все о’кей. А так все карты шиворот-навыворот. Шестерки королей бьют. Неразбериха сплошная.

В дверь просунулся Герка:

– Ну что, расхлебаи, можно вахтерить?

– Давай! – сказал старпом. – А то зарплату не за что будет получать.

Город Архангельск

Еще через два дня наш караван добрался до Архангельска.

Вечером накануне мы приткнулись где-то в пригородном поселке. А утром, часа за три покрыв последний участок пути, вошли в город. День был серенький, сыпался мелкий дождь, зависая в воздухе моросью. Сквозь нее мы глядели на бесконечные стены досок, шпал, сосновых четырехгранников и всяких других мокрых деревянных поделок, вытянувшихся вдоль берегов. По широченной реке двигались туда-сюда самые разные посудины всех мастей и размеров – от океанских громадин-лесовозов до юрких моторок с корытце величиной. Сновали здесь во множестве и собратья наших судов – «омики», «мошки» и другие речные трамваи. Река была, словно улица огромного города, хоть сажай на буйки регулировщиков.

О том, чтобы получить в Архангельске хоть какой-нибудь плохонький причал, нечего было и думать. Следуя за флагманом, мы проскочили город и вошли в одну из проток устья Двины, где на рейде толпились подошедшие раньше суда экспедиции. Было их здесь уже десятка два, не меньше. Раскрепленные на четырех якорях, стояли два огромных речных рефрижератора. Пришвартованные к ним, чуть покачивались пассажирские теплоходы.

Мы отыскали у одного из рефрижераторов свободный кусок борта, завели потуже два толстых конца с носа и с кормы. Вот и все! Речной перегон кончился. Теперь здесь мы должны ждать, пока на Северном морском пути разрядится ледовая обстановка. Ведь когда наши посудины ведут Арктикой, соблюдаются все мыслимые предосторожности. Речные теплоходы не рождены для моря, а для ледового плаванья тем более. И только невозможность иным способом доставлять к месту службы суда, построенные в европейской части Союза, а предназначенные для рек Сибири, заставляет гнать их полярными морями.

У речной части перегона и морской разные стратегии. По рекам лучше проскочить в половодье, до конца июня, а в море раньше конца июля – начала августа не высунешься. Вот и получается долгая стоянка.

Я рвался в город. То, что мы сразу встали на рейде, было совсем не с руки. В Архангельске на главпочтамте меня должны были ждать письма. И получить их очень хотелось. Пока шли, прежняя московская жизнь представлялась чем-то невообразимо далеким, будто не про себя вспоминаешь. Теперь же только одно было желание – узнать, что там, дома. И еще подспудно жила во мне надежда – станет из этих писем известно и про Наташу.

Словом, только мы закончили со швартовкой, я спросил капитана, можно ли мне в город и как туда добраться.

– А чего вам спешить? – улыбнулся Пожалостин. – Зарплату я только под конец дня получу – раздавать буду вечером.

Я сказал про письма.

– А-а! – протянул капитан. – Весточки от родных. Это хорошо. Только у вас ведь, небось, ни копейки?

– Ни копейки.

– Ладно. Могу выдать небольшую сумму. Но чтоб без разглашения.

Пожалостин объяснил, что теперь «мошки», которые с нами шли, будут работать как рейдовые катера – по очереди дежурить, доставлять людей в город и обратно. Сегодня дежурит Зыкин. Я могу пойти с ним.

Я побежал к себе переодеться. Из-за дверей капитанской каюты раздавалась очередная ария.

– Одевайтесь скорей, почтальон у дверей, – пел Пожалостин.

На почтамте мне выдали два письма от матери в маленьких аккуратных конвертиках, которые она очень любит и специально где-то раздобывает.

Я стоял, тасуя письма, – все не мог решить, с какого начать, когда девушка, высунувшись из окошка «до востребования», крикнула:

– Булавин, вернитесь! Вам телеграмму принесли.

Телеграмма оказалась от Маркина – всего три слова:

«Прошу срочно позвонить».

Я двинулся к окошку междугородного телефона. Очередь была небольшая, но те несколько минут, пока я стоял, все время испуганно билась мысль – не натворил ли там что-нибудь «раб Гермеса».

Когда подошла моя очередь и девушка из окна спросила заученно: «Какой город? Что в Москве?». Я вдруг сообразил, что не взял с собой телефонную книжку, а наизусть номера Маркина не помню.

– В Москве? – переспросил я и замялся.

– Могли бы подготовиться, – пулеметной очередью сыпанула девушка. – Людей задерживаете.

Я молчал.

– Если вы не знаете, куда звонить, погуляйте, – отрезала телефонистка. – Следующий.

– Знаю, знаю, – произнес я торопливо и вдруг неожиданно для себя назвал Наташин номер.

Трудно сказать, решился ли бы я на это, если б стал заранее обдумывать свой шаг.

На мое счастье, разговор дали почти мгновенно. Когда по радио на весь зал громко объявили знакомые цифры, я почувствовал себя так, будто всем присутствующим стала известна моя тайна. Я ковылял в кабину, удивленно разглядывая равнодушных, занятых своим людей. Схватив трубку, я услышал Наташин голос:

– Да, да, совершенно верно.

И тут же торопливо заученное:

– Ответьте Архангельску, соединяю.

У меня мелькнул в голове какой-то глуповатый символ. Мол, девушка и сама не догадывается, что говорит: ведь, может быть, она действительно соединяет нас.

– Наташа! – выдохнул я и запнулся.

Несколько секунд висела напряженная тишина. Потом Наташин голос, тоже дрожащий, почти неузнаваемый, вдруг прошептал:

– Юра? Юра! Это ты? Это ты!

– Ну конечно! Это я, Наташа.

– Медведь! – теперь она закричала так, что уху стало больно. – Я знала, что ты позвонишь, я чувствовала. Я все время у телефона… – И отчетливо стали слышны ее всхлипы.

– Ты не плачь, Наташа! Не плачь! – Я, кажется, забыл все остальные слова и потому только и повторял: – Не плачь! Ну не плачь!

– Да я ничего, – сказала она сдавленно. – Как ты? Совсем оморячился?

– Вот до Архангельска добрался. По речкам.

– Представляю, как к тебе там девки липнут. Ты же у меня такой красивый!

– Да что ты, Наташа!

Но она уже ревела вовсю, а я, будто превратился в Пожалостина, повторял на разные лады: «Не плачь!» Такой содержательный разговор!

И тут в ее всхлипывания врезался голос телефонистки:

– Три минуты истекло! Продлить?

– Конечно! – выпалил я.

– Еще три добавляю. Больше не могу. Линия будет занята.

– Наташа! – заторопился я. – Хватит реветь. Я вернусь, и все будет у нас хорошо. Ты слышишь меня – все будет хорошо.

– Медведь! – крикнула она. – Я тебя люблю.

– Я тоже. Я люблю тебя, Наташа.

У меня словно гора свалилась с плеч. Она опять заревела.

– Ну вот, – сказал я. – Это самое главное.

– Да! Да! Только мне еще тебе очень важное надо сказать, пока не отключили. У нас будет ребенок. Говорят, он скоро стучаться начнет.

– Что начнет?

– Стучаться. Ножками колотить.

Я снова окончательно потерял способность говорить. Наташа истолковала мое молчание по-своему.

– Это тебя ни к чему не обязывает! Я сама так решила. Будь что будет, но я решила, что обязательно должна родить твоего ребенка.

– Заканчивайте! – строго врезалась телефонистка.

– Наташа! Это прекрасно, Наташа! – закричал я, боясь не успеть. – Не думай ерунды. Мы будем вместе. Вместе. Все трое.

– Кто трое?

– Ты, я и наш сын.

Она всхлипнула еще громче. И в ту же секунду нас разъединили.

Не помню, как я дополз до окошка телефонистки.

– Два девяносто! – буркнула она.

Я вытащил врученный мне Пожалостиным трояк. Она небрежно кинула квитанцию и сдачу. «Еще бы минуту проговорили – нечем было б рассчитаться», – пришло мне в голову. И я обругал себя за эту дурацкую мысль.

Я несся по набережной Северной Двины, будто боялся опоздать на какую-то важную встречу, хотя спешить было совершенно некуда. Но то счастье, которое вдруг навалилось на меня, требовало физического действия. Вот я и мчался, почти бежал.

Сколько бы продолжал я этот бег – не знаю. Но где-то, когда уже асфальт кончился, бетонные плиты остались позади и набережной не стало, а был просто низкий пологий берег реки, кто-то меня окликнул. Я обернулся и увидел Ваню. Он стоял на корме своей «мошки», пришвартованной к хлипкому, щелястому деревянному мостку, у которого мы остановились, когда пришли в город. Я пошел на его голос.

– Далеко собрался? – спросил Ваня, когда я остановился на мостке – рядом с судном.

Это был очень тяжелый вопрос.

– Да вот. Вроде возвращаться пора.

– Письма хорошие?

– Да, письма! – вспомнил я. – Не читал пока.

Ваня почувствовал, что разговор мне дается с трудом.

– Погуляй еще! Раньше пяти не пойдем.

– Да, да. Погуляю.

Я пошел назад к центру, постепенно начиная осознавать реальность, воспринимать окружающий мир, а вместе с тем и снижая скорость движения. Кажется, где-то неподалеку от почтамта я набрел на памятник Петру Первому. Этот бронзовый император никак не был похож на петербургского властелина, подавляющего своим могуществом, топчущего врагов безжалостным конским копытом. У архангельского Петра и коня-то не было. Да и великаном он не выглядел. Стоял на постаменте изящный офицерик, опираясь на трость, придерживая рукой шпагу. Зато место было выбрано прекрасно – высокий берег реки. И Петр глядел на Двину, будто здесь, а не на коварной Неве «был он дум великих полн».

У ног Петра был разбит уютный зеленый сквер. Я отыскал свободную лавочку и, усевшись, принялся, наконец, за письма матери. Первое из них было написано в шутливом стиле нашего микросоциума. «Я с нетерпением жду, чем кончится твой эксперимент над самим собой. Честно говоря, решительность твоего поступка или, вернее, быстрота принятого решения меня радует. И я почему-то уверена, что все у тебя в морском деле выйдет хорошо. Уверенность эта меня саму удивляет, ибо до недавнего времени я считала, что ты во всю жизнь никогда не высунешься из своей математической ниши. А ты вон как раз и выскочил. От этого, что ли, изменилось мое мнение о тебе? Или уже накопилось множество других наблюдений?

В общем, так или иначе, но той тревоги, которую мать должна бы испытывать, когда с сыном что-то в твоем роде происходит, я, ей-богу, не чувствую. Алексей не может в это поверить. Насколько я могу понять, он оценивает мое нынешнее поведение как образец мужества: мол, я умело скрываю волнение. Оттого из кожи вон лезет, чтобы оказывать мне всяческие знаки внимания – аж до приторности. Но все это мелкие издержки недопонимания, да еще тонкий, может, даже им самим неосознанный зондаж: не изменилось ли мое мироощущение в его пользу. А проще: не созрела ли, наконец, я для решения выйти за него замуж. Тут он снова ошибается. Твое отсутствие очень болезненно, и пустоту на месте сына никому заменить не по силам.

Однако материнский эгоизм не захлестывает меня, и одна мечта постоянно живет в душе. Вслух о ней говорить побоялась бы, ты сразу закричишь «Поставим точку». А в письме можно – попробуй перебить! Очень мне бы хотелось, чтоб вы с Наташей перестали друг друга дергать – два болвана, – чтобы вы, наконец, поженились. Уверена, что все равно это произойдет. И чем раньше, тем лучше. Я же вполне уже готова к роли бабушки и даже очень ее жду».

Я полез за сигаретами. Как же мне все-таки повезло в жизни, что такая у меня мать! Хорошо б ей прямо сейчас позвонить, сказать про Наташу. Но чертов презренный металл! В кармане гривенник. Ладно. Вечером получу зарплату. Завтра она все узнает. А может, Наташа ей уже позвонила – они ведь сообщницы.

Мысли прыгали по странной синусоиде. То, что еще вчера составляло истинную реальность жизни, вдруг резко отодвинулось на задний план, растворилось, стало иллюзорным. Вот она, моя жизнь. Вот две самые близкие мне женщины: мать и Наташа. Одна родила меня, другая родит моего сына. Две ниточки в вечность, связь времен – прошлого и будущего, смена поколений – все от них, все с ними. От них и та моя несвобода, которая делает человека счастливым.

Но вдруг в это беспечно радостное состояние врезалось: встреча в соснячке, стрелочка белесых усов, быстрый испуганный взгляд того, кто два года был Наташиным мужем. Я способен вычеркнуть это из памяти, когда Наташи нет, когда все существо тянется к ней. Но потом, когда она рядом, это снова может всплыть, встать между нами непреодолимой преградой. И я понял, что взял на себя трудное обязательство. Чтобы выполнить его, необходимо раз и навсегда простить Наташу. Способен ли я на это? Ведь выстроенная в моем мозгу модель отношений мужчины и женщины по самой идее ее конструкции должна была разрушиться, достигнув красной черты, обозначающей измену. Может быть, слишком однозначные истины закладывались в ее основу? Я понял, что, наверное, не один день еще проведу в сложной борьбе с самим собою.

И тут я вспомнил о мечте Ренча: создать когда-нибудь сияющую формулу человеческого счастья. Четко, как никогда прежде, понял я, что это пустая и даже вредная утопия, порожденная полным преклонением перед силой логического познания. И от души порадовался за род людской, который столь разнообразен и многолик, что никогда ни одной самой мудрой науке – при всех перестановках, изменчивых коэффициентах, сменах алгоритмов – не вогнать его в одну, даже самую гибкую формулу.

И от этой умной мысли я почему-то во весь рот улыбнулся. Впрочем, про то, как я выгляжу со стороны, мысль пришла чуть позже, когда какой-то встрепанный верзила, подсев ко мне на лавочку, вдруг спросил:

– Слушай, ты что здесь делаешь?

Этот вопрос вернул меня к реальности. Восприняв его как покушение на свои права, я ответил резко:

– А тебе что надо?

Парень вдруг расхохотался:

– Да чего ты нахохлился, я же не драться лезу. Просто интересуюсь.

На меня смотрели удивительной голубизны глаза. И выражение их было самое доброе.

– Гуляю, – сказал я, улыбаясь в ответ.

– А на вахту тебе когда?

– Что-что?

Я видел парня в первый раз в жизни и был поражен, откуда ему известно, что я матрос.

– Вот чудик! На вахту когда, спрашиваю.

– К семнадцати на рейдовый катер, – ответил я, все так же не понимая, что значит этот разговор.

– А мне к восемнадцати, – обрадовался парень. – Вагон времени. Пойдем выпьем!

Я удивился еще больше.

– Да помаленьку, – сказал парень. – Я ведь не алкаш. Просто для разговору. – И он торопливо объяснил: – Я сегодня с рыбалки пришел. Полгода в морях болтались. Свои ребята во как надоели! А в Архангельске знакомых нет. Думаю, сойду на берег – увижу хорошего парня, обязательно с ним поговорю. А тут как раз ты. На торгаше ходишь?

– Перегонщик.

– Ну, один черт – не рыбачишь.

– А как ты догадался, что я моряк?

Он искренне удивился.

– Чего тут догадываться – видно. Пошли! Чего зря табанить?

Я вынул из кармана свой гривенник.

– Весь капитал.

– Да о чем ты! Морской закон!

Ну да, Герка же говорил мне когда-то про незыблемую заповедь.

– Лицо у тебя счастливое, – пояснил парень. – Я увидел – и скорее подсел. Думаю – расскажет человек про себя, и мне хорошо! Пойдем, а? Будь другом. Полгода в морях болтался.

– Ладно, пошли! – согласился я, вдруг поняв, что мне просто необходимо рассказать все этому парню. Однако нажитый опыт плавания заставил добавить: – Только понемногу выпьем.

– Само собой! – согласился парень. – Я не алкаш. Для разговору.

В небольшой кафешке за обедом и бутылкой коньяка я с удивительной легкостью выложил перед незнакомым мне прежде матросом среднего рыболовного траулера Сергеем Трошкиным всю свою одиссею. Он слушал, почти не перебивая, только кивал, охал, вскрикивал: «Надо же!» и подливал мне коньяк. Когда я кончил, он сказал убежденно:

– Так что же ты здесь болтаешься? Тебе домой надо, к жене!

Одна эта реплика обеспечила Сергею Трошкину особое место в моей биографии, ибо он первым, даже меня опередив, назвал Наташу моей женой.

– У нашего брата, рыбака, по-другому, конечно. И носят бабы без нас, и детей рожают. Так ведь это не от хорошей жизни. Работа такая! А тебе что торчать здесь? Какая необходимость?

Вопрос был поставлен ребром, и ответа на него я не находил. Только сказал, что нельзя все решать в мгновенье ока – подумать надо. Но Сергей страстно доказывал – думать не о чем, медлить я просто не имею права.

Мы вышли из кафе, присели покурить в уютном тенистом скверике неподалеку от почтамта.

– Прости, – сказал я Сергею, – у меня еще письмо не распечатано.

– Конечно! – заторопился он. – Читай! А я пока сбегаю на полчасика. Дело есть.

– Возвращайся быстрей.

– Я мигом. Одна нога – здесь, другая – там.

Второе письмо от матери сквозило тревогой.

«Сыночек! Вчера у нас были совершенно неожиданные визитеры. Я только пришла с работы – звонок. Открываю – стоят два старичка, он и она, весьма почтенного вида. Он говорит: “Простите, я Ренч. Это моя жена. Если можно, уделите нам несколько минут”. Честно тебе признаюсь, я совсем растерялась. Не знаю, как их принять, куда посадить. Он заметил это и устало сказал: “Ради бога, не воспринимайте нас как гостей. Я – скромный проситель. Произошло роковое недоразумение, которое нужно исправить как можно скорее. Очень прошу вас – помогите мне, верните в Москву Юру. Я бы к вам раньше приехал, но свалился…” “Микроинфаркт”, – уточнила его жена. Ренч продолжал: “Даже звонить не мог, врачи запретили. А зря – поговорил бы с Юрой, может, скорей бы поднялся…”

Я все-таки затащила их в комнату, но они, действительно, просидели не больше получаса. За это время я услышала о тебе столько лестных слов, что меня и поныне прямо раздувает от гордости. Он даже сказал что-то в таком роде: мол, ты, его ученик, преподал ему такой важный урок, что он теперь на многое в жизни смотрит по-другому. Но главное был вопль – верните Юру.

Не стану, сыночек, комментировать это событие и оказывать давление на тебя. Я тебя просто информирую.

А еще несколько раз звонил Маркин. Все спрашивает, нет ли от тебя вестей и как с тобой связаться. Маркин говорил загадочно: ему есть что тебе сообщить и ты ему срочно нужен. Очень меня беспокоит таинственность твоего «вассала».

Моя жизнь новостями скудна. Живу мыслями о тебе, ожиданием вестей, которых пока нет и которых я жду».

И почему-то от этих слов матери мне стало окончательно ясно, что прав Сергей Трошкин: пора возвращаться. Что я выиграл своим отъездом? Бежал от подлости, с которой впервые столкнулся напрямую, с глазу на глаз. Но здесь, на маленьком судне, жизнь свела меня со старпомом, иной ипостасью той же подлости. Значит, видимо, есть такие проблемы, которые не обойти, не объехать, от которых не уплыть ни по речкам, ни по морю.

Но кроме этих логических выкладок я вдруг почувствовал сосущую тоску по своему «лесному варианту», брошенному под самый конец, почти завершенному, но все же не доведенному до истинного блеска, по той будущей большой работе, сулящей универсальные формулы для всякого движения с «плацдарма Ренча».

А если признаться совсем честно, то, заглушая все мысли, побеждая все прочие страсти, выплыло на самый первый план в моей смятенной душе острейшее желание увидеть Наташу…

– Вот и я! – сказал, плюхнувшись рядом со мной на скамейку, Сергей Трошкин. – Как письма? Хорошие?

– Хорошие!

– Ну а списываться-то с судна надумал?

– Надумал.

Мы пошли на почтамт, раздобыли листок писчей бумаги, и здесь же, пристроившись у одного из столиков с банками клея, макая заскорузлое перо в густые фиолетовые чернила, я написал заявление с просьбой освободить меня от должности матроса «по семейным обстоятельствам».

Трошкин был очень доволен, что я поступил, как он выразился, «мудро и правильно». Мы уже выходили из здания почтамта, когда Сергей вдруг остановился и, хлопнув себя по лбу, сказал:

– Слушай! Вот чего мы еще не сделали. Давай-ка звони кому-нибудь в Москву. Узнай телефон этого своего кореша, который радиограмму прислал, и мы его по-быстрому закажем.

– Не стоит! – возразил я.

– Да ты брось антимонии разводить. У меня денег навалом!

– Спасибо, Сергей, не буду звонить.

– Вот чудило! Ну завтра получишь – отдашь.

– Да не в том дело. Просто раз я уже решил возвращаться, приеду и там разберусь. А по телефону – только и себя дергать, и других.

– Хозяин – барин, – сказал Сергей раздумчиво. – Я, наверное, и так слишком раскомандовался.

Трошкин знал, где находится архангельское отделение нашей конторы, и вызвался проводить меня.

В очереди у кассы мы нашли Пожалостина. Не объясняя деталей, я сказал ему, что должен немедленно списаться. Капитан погрустнел:

– Очень жаль! Где я такого матроса найду? Но, если надо, я, конечно, удерживать не буду. Даже наоборот, постараюсь помочь, чтоб вам две недели не отрабатывать. Дело, видно, спешное?

– Хорошо бы побыстрее.

– Ладно. Оставьте заявление. Я с кем надо поговорю. К семнадцати будьте у причала.

– Спасибо, Борис Викторович. Мне, ей-богу, самому неловко, что так вышло.

– Бывает! Бывает! Всякое бывает! М-да, бывает!

Мне показалось, будь он сейчас в рубке, обязательно бы запел…

Я обещал, что нынешний, сорокавосьмилетний, не буду вмешиваться в повествование того парня, который когда-то назывался моим именем. И выдержал это обещание почти до конца. Но все же на этой – одной из последних – странице вынужден наложенное самим на себя ограничение нарушить. Ибо есть вопрос, на который и сегодня не могу ответить себе совершенно искренне. Я так и не знаю, бросил ли бы тогдашний Юрий Булавин в таком спешном порядке свой «омик», если бы мог предугадать, что его ждет. Как бы вообще он повел себя, если б все же позвонил Маркину и узнал от него, что Ренч умер за несколько дней до того, как караван перегонщиков пришел в Архангельск. И в борьбе с Большим Юрию пришлось полагаться только на собственные силы, отчего и затянулась она на годы…

И тем паче не знаю, так ли поступил бы этот парень, звавшийся моим именем, если бы какая-нибудь сверхпроницательная гадалка сообщила ему, что сына Наташа не родит. Вмешается нелепый случай: в начале зимы она поскользнется, сильно ударится о лед и встать сама уже не сможет – произойдет выкидыш. А еще два года спустя Юрий и Наташа разойдутся – без особой боли и без особых сожалений, поняв, что жизнь далеко разметала их, и ничто, кроме дорогих воспоминаний о юношеской любви, их более не связывает.

Да, трудно мне вообразить, как бы поступил этот парень, кабы знал, сколько еще самых неожиданных испытаний выпадет на его долю, как медленно, с какими огромными душевными усилиями обретет он то качество, которое более всего ценит в нем женщина, ставшая его подругой жизни, и которое она называет спокойное мужество.

Впрочем, может, в том и счастье молодости, что мы не догадываемся – даже интуитивно – о будущих каверзах судьбы?

Через три дня после того, как подано было заявление об уходе, к нам на судно прибыл новый матрос, и Пожалостин сказал, что я могу ехать. Рейдовая мошка – опять дежурил Макар Зыкин – отходила всего через полчаса. Я наскоро сложил чемодан и рюкзак.

Герка долго тряс мою руку:

– Жалко, что так все вышло. Но мы-то в одном городе живем. Сто раз свидимся.

– Забрать бы тебя с собой. На душе было б легче. Эх ты, мое поражение.

– Да ну! Не бери в голову! Чего ты меня отпеваешь. Я парень веселый. Все будет путем.

– Ну, дай-то Бог.

Старпом, как всегда по утрам мрачный с похмелья, схватил и вытащил на палубу мои вещи. Я пытался остановить его, но он не дал:

– Закон. Тот, кто списывается, шмотки не тронет. Друзья несут.

– Друзья?

– А что? Я на расстоянии даже любить тебя буду. К тому же должок за мной – неоплатный. Одним словом, спасибо.

– Пожалуйста. Хотя сам понимаешь, мне тоже обидно, что тебе есть за что меня благодарить.

– Чего ты такой злой? Ведь не увидимся больше!

– Да, это слава Богу!

С тем мы и пожали друг другу руки.

Подошла «мошка» Макара. Ваня и Василий подхватили мои вещи – они тоже блюли морской закон. И теплоходик отошел.

Над Северной Двиной висело белесое северное солнце, и его неяркие блики прыгали по воде. Мы четверо – Макар, Ваня, Василий и я – стояли в рубке. Макар рассуждал про Пелагею, у которой недавно кончился отпуск и она отбыла в родной журнал, чтобы вносить литературный блеск в ученые статьи.

Я попросил Макара поставить меня на руль. Он передал штурвал, чуть поколебавшись. «Мошка» резала воду, чутко реагируя на каждое мое движение. Мимо проносились моторки-корытца, осторожно, словно щупая форштевнями, ползли океанские громадины.

Я вдруг ясно понял, что стою за штурвалом последний раз в жизни, что если и придется мне плавать по рекам, то смотреть на них буду с пассажирской палубы и никогда больше из рубки. И так стало обидно, даже в груди защемило…

Content

Игорь Ильич Дуэль
Тельняшка математика

Под шум дождя

Новое поприще

Коварная тема

Сборы в дорогу

Эпоха взаимных разочарований

Начало пути

Ловушка для Золушки

Город Дубна

«Наш микросоциум»

Город Углич

Исповедь рационалиста

Город Череповец

«Ах, счастье было так возможно…»

По северным речкам

Бревно

Предпоследняя стоянка

Город Архангельск