Дэс Владимир

Закон есть закон (сборник)

Владимир Дэс

Закон есть закон (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Закон есть закон

Сочная, полная жизни травинка, как яркий язычок зеленого пламени, вынырнула из трещинки бетонного пола прогулочного дворика местной тюрьмы. Вынырнула и замерла в изумлении от серости и унылости окружающего мира.

Угрюмые, шаркающие по бетонке люди заметили эту травинку.

Одни обрадовались.

Другие изумились.

А кто-то поспешил оградить травинку по кругу начерченной куском красного кирпича линией. И люди во время прогулок по очереди садились на корточки около травинки и не отрываясь смотрели, смотрели и смотрели на это чудо жизни. Даже когда курили, дым выпускали в сторону от этого круга, стараясь не дышать на травинку.

Вор в законе «Ломаный» передал по «крытой» [1] :

– Того, кто сорвет травинку – утоплю в параше.

Перед выходом на свободу Ломаный в последний раз сам полил травинку из пипетки и наказал своему другу:

– Береги.

Жизнь на свободе у Ломаного была беспокойней, чем в зоне.

Вот и сегодня глухой ночью, в четвертом часу, его подняли с постели.

В казино, которое принадлежало ему, уже второй раз за этот месяц один и тот же игрок сорвал очень крупный куш – больше ста тысяч долларов.

Первый раз он отпустил игрока с Богом. Судьба есть судьба.

Но сегодня Ломаный задумался.

Удавить игрока в туалете не сложно. Но где гарантия, что кто-то другой через неделю-другую опять не накажет казино? Нет, тут что-то не так. Казино ни в одной стране мира не проигрывает. Выиграть игрок может, но обыграть казино – никогда. А тут казино проигрывало.

Что-то не так.

Ломаный сам приехал в казино. Издалека посмотрел на счастливчика. И велел проследить за ним. Узнать, кто он, откуда и что из себя представляет. Но не трогать.
Когда счастливый игрок уехал, Ломаный закрыл казино. Побеседовал со всеми, кто работал за несчастливым столом. Отпустил без последствий. Предположить, что кто-то мог в рулетку поработать на игрока, было не серьезным. Решили этот стол убрать. На всякий случай…
К вечеру следующего дня об игроке знали всё.

Жена, двое детей, занимается бизнесом ценных бумаг. Пьет мало. Настоящий игрок. Причем азартный. Часто ездит в Москву по делам, причем – один, на своем новеньком БМВ.

Некоторые горячие головы предложили взять его прямо сейчас, ночью, дома, в семье. Быстрее расколется.

Ломаный запретил.

Во-первых, он чувствовал, что игрок работает не один. Надо к нему получше присмотреться. Дать успокоиться. Подождать, когда соберется в поездку. А по дороге снять. «Вот тогда и вытрясем. И никого не спугнем. Времени будет достаточно. Вряд ли после отъезда его быстро хватятся», – сказал он.

Ломаный не любил квартирные грабежи и разборки при женщинах и детях. Ладно, если бы этим занимались специалисты. А то соберутся три-четыре недоноска, вломятся в квартиру, перережут всех – и стариков, и детей, а возьмут два магнитофона да шубу в дырах. Да и свои иногда заводятся от вида крови и жажды власти, перестают контролировать себя. Потом, вместо решения одних проблем, появляются новые, гораздо сложней – уже не по барахлу, а по трупам. А у Ломаного и так забот хватало.

Совсем недавно «молодые да ранние», а хватив азы блатных законов, стали угонять машины у самих воров и чистить их квартиры. Вор, если у него что-то украли, не может взять назад украденного, тем более, заявить ментам. Это-то и усекли «щеглы» и давай шерстить блатных. А при разборках прикидываться: мол, не знали, у кого воруют. Пришлось поучить, чтобы знали…

А сколько возни с общаком и зонами!
Да, проблем много. Вот теперь – казино.
Через неделю игрок поехал в Москву. Один. На своем БМВ.

Под Владимиром его сняли.

Привезли в карьер заброшенного кирпичного завода. Там нашли траншею метров пять в глубину. Надели на игрока наручники, спустили на дно. Объяснили: если не скажет, как стал везунчиком в казино, накроют таким толстым одеялом из глины – дай Бог, лет через тысячу найдут. Завели трактор и стали потихоньку засыпать траншею землей.

Пока земля не подступила к горлу, игрок молчал. А потом – гад! – видимо, понял: мертвому деньги не понадобятся… Ему же объяснили, что братва в случае его смерти ничего не теряет. Вряд ли после исчезновения игрока его компаньоны решатся еще раз потревожить казино. Значит, проблема решена. А его подельники наверняка найдут другой промысел или махнут отдыхать и будут радоваться, что нашли такого лоха, который не пожалел ни себя, ни жену, ни своих детей, а пожалел их – кто его бросил, и даже не заложил.

И игрок сломался. Завопил о пощаде.

Его вытащили. От страха весь трясется, бедняга, заикается. Когда немного «отошел», поведал историю странную. Ломаный с трудом верил тому, что рассказывал ему этот игрок-счастливчик, перемазанный глиной, с синими губами и тоскливым взглядом. Но было ясно – он не врет.

Игрок привез братву в один укромный интересный подвальчик. Там стоял точно такой же стол с рулеткой, как в казино. Сказал, что скоро появится «тот» – гений крупье. Каждый день сюда приходит «для репетиций».

Все попрятались, стали ждать.

Вскоре и в самом деле появился… Вова, парень-крупье из казино Ломаного. С того самого, несчастливого, стола. Достал шарик и стал кидать. Очередная тренировка. То, что он проделывал с шариком, было каким-то чудом.

Наконец Ломаный вышел из своего укрытия. Вова был так увлечен своим делом, что даже и не заметил этого.

– Силен… – наконец негромко сказал Ломаный.

Парень вздрогнул. Резко обернулся. А шарик продолжал скакать по желобкам. И опять остановился на семерке.

Вышли все остальные. Кто-то взял шарик. Кто-то стал ощупывать рулетку. Кто-то залез под стол.

Подали шарик Ломаному. Осмотрел он его со всех сторон. Понюхал. И не глядя на дрожащего крупье, спросил:

– Можешь на любую цифру выкинуть?

– Да… – выдавил парень.

– Покажи, – подал ему шарик Ломаный и назвал цифру: – Десять!

Парень кинул шарик. Все замерли. Шарик скок-скок и хлоп – десятка.

– А теперь – девятнадцать.

Парень опять кинул. Шарик скок и… девятнадцать.

Все были поражены – молчали.

Ломаный внимательно оглядел крупье. Сел на стол.

– Ладно, все ясно, что и почему… А теперь расскажи, Вова, кто этому тебя научил и в наше казино пристроил? Ведь ты к нам из другого казино пришел, насколько я помню?

Вова молчал.

Ломаный закурил.

– Ты, Вова, не молчи. Ведь все равно заговоришь. Вон и твой дружок заговорил.

Где, кстати, он?

Вытащили игрока. Бледный, со слезами на глазах, губы по-прежнему трясутся.

– Я этому там научился, – не отрывая глаз от подельника, заговорил Вова, – еще и том казино. Хозяин заметил, велел молчать, а потом послал к вам.

– Хозяин это кто? «Аист»?

– Да, – выдавил.

– Через тебя и подсадных решил меня разорить?

– Да…

– Еще есть подсадки?

– Есть.

– Хорошо, Вова. Молодец.

Ломаный повернулся к своим, сказал:
– Спрячьте обоих. И не балуйте. Пусть спокойно поживут. Они еще пригодятся. А ты, – обратился он к одному стриженому крепышу из бригады, – давай к Аисту. Забивай стрелки. Кончать его будем.
Ломаный все подготовил. Даже скрытая камера была, чтобы потом показать ворам! какая сука среди них грелась.

Когда ехал на «стрелку», на одной из пустынных улиц машину остановил гаишник.

– Чего, друг? – спросил, улыбаясь Ломаный.

– Пересядь вон туда, – гаишник показал жезлом на свою машину.

– Зачем, родной?

– Поговорить с тобой хотят.

– Заинтриговал ты меня, дружок. Придется пересесть.

Ломаный подошел к гаишной машине! Наклонился к стеклу.

– А, Александр Палыч? Давно не виделись.

– Да ты садись, не мельтеши у дверей!

Ломаный залез в машину.

– Слушаю вас, Александр Палыч.

– Ты вот что, разборки свои устраивай без пальбы. Мне жмурики не нужны. Аист тоже гражданин, хоть и вор. Если моего совета не послушаешь, отправлю назад, в зону. Травинку на тюремном дворе поливать.

– А про травинку-то откуда, Александр Палыч, знаете?

– Я много чего знаю. Поэтому и предупреждаю. Закон есть закон.

– Спасибо, конечно, Александр Палыч, только у нас свои законы.

– В нашей стране законы одни – наши! И страна «эта» тоже «наша». А теперь иди. Я тебе все сказал.

– Прощайте, Александр Палыч.

– До свидания…

Как только Ломаный вышел из машины, гаишник тут же сел в нее и дал газу.

Ломаный посмотрел вслед. Сплюнул. И пошел к своим.

– Поехали!

– Чего там? – спросили его.
– Ничего. – Ломаный усмехнулся, вспомнил зеленую травинку за неприкосновенной чертой и добавил: – Просто напомнили, что в этой стране воры тоже люди.

Заложник

То, что наш самолет захвачен бандой террористов, мы узнали только перед самым концом полета.

Мы, конечно заметили, что сразу же после взлета какие-то молодые люди, аккуратные такие мальчики лет по двадцать, встали со своих мест и все ходили туда-сюда.

Были они вежливы и предупредительны. Извинялись, если случайно задевали кого-нибудь из пассажиров.

А так полет был, как полет: тихий, уютный и сонный.

Лишь стюардессы были необычайно внимательны, а стюарды – особенно серьезны.

Так мы и летели: кто читал, кто дремал.

М – это дружный и сплоченный симфонический оркестр нашей городской филармонии.

Полный состав оркестра – это вам не квинтет какой-нибудь, так что заняли мы едва ли не половину самолета, почти весь экономический класс.

Правда, небольшая элитная группка во главе с дирижером обособилась и находилась где-то в середине бизнес-класса.

Мы им завидовали: там выпивку подавали в неограниченном количестве, а нам – по норме.

А я так и вовсе изошел завистью по поводу нашего дирижера.

Были мы с ним одного возраста, пола, цвета кожи, вероисповедания, оба музыканты.

Жили на одной улице.

Ходили в одну школу.

И музыкой начали заниматься почти одновременно.

С одной лишь разницей: я занимался из-под палки, а он – по призванию.

Впрочем, не скажу, что ненавижу музыку, я к ней просто равнодушен.

А он, когда играл, а затем дирижировал, прямо дрожал весь, словно улетал в такие дали, куда таким, как я, не заглянуть никогда.

В детстве я его всячески обзывал и пытался обидеть. И потом, когда мы подросли и родители пустили меня по его следам, я не видел в его одержимости ничего хорошего. А вот когда он стал за свой талант и эту свою одержимость получать материальные блага, причем немалые, стал я понимать, что он, а что я.

И женился он удачнее, и дети у него умнее, и сейчас вон сидит, виски пьет от пуза, а не по норме, как я.

А рядом с ним его новая пассия – рыжая виолончелистка. Стерва редкостная, но красива до умопомрачения. С таким шикарным бюстом и такими голубыми глазами, что можно утонуть и тут и там.

Я завидовал его жизни, но хорошей завистью.

Его любви к музыке, его таланту, его большому будущему.

У меня же и жизнь-то была не моя, а выбранная для меня и за меня родителями. Были еще фагот и жена, посредственная скрипачка из нашего же оркестра.

Мы с ним никогда не были друзьями. Просто шли рядом.

И хотя я был, как и моя жена, средненьким музыкантом, мой однокашник упорно держал нас в своем престижном оркестре.

«Почему? – часто думал я. – Зачем ему, чтобы я был рядом? Что это: человеческое участие или повод для злорадного торжества?»

И приходил к выводу, что скорее всего первое.

Он никогда не позволял себе никаких выпадов в мою сторону, ничем не уязвлял моего самолюбия. Наоборот: когда случалось принимать овации или очередную награду, приглашал стать рядом с собой, а это кое-что да значит.

И я вставал рядом и стоял со своим неуклюжим фаготом, в блестящем на локтях фраке, мешая тем, кто устремлялся его поздравить.

Когда нам все же объявили, что самолет захвачен и после посадки мы, уже в качестве заложников, должны смирно сидеть на своих местах и не двигаться до особых распоряжений, я не сильно расстроился: ведь с нами он, мой талантливый и везучий спутник по жизни, поэтому ничего ужасного с нами случиться просто не может.

Даже когда прошли часа три, и мальчики, еще Недавно вежливые и аккуратные, стали нервозными и сердитыми, я не особо волновался.

Что творилось снаружи, мы не знали, но понимали: дела у наших террористов не заладились, что-то пошло не так.

Жена моя нервничала, то и дело спрашивала меня, что будет, и я ее успокаивал – все, мол, будет хорошо.

Я не знаю, как вела себя наша элитная группа, ведь они сидели впереди, а я ближе к хвосту, но никакого шума оттуда не доносилось.

Пить нам давали, но не кормили.

Мальчики становились все жестче, в руках у них появилось оружие.

Наконец что-то, видимо, произошло: террористы пошли по рядам, внимательно разглядывая пассажиров.

Они выбрали в бизнес-классе какого-то солидного гражданина, подвели его к люку, выстрелили ему в затылок, и он выпал на летное поле.

Все услышали, как его тело грузно, с шлепком ударилось о бетон.

Мы оцепенели от ужаса.

Вот так. Просто взяли и у всех на глазах убили человека.

А с виду такие правильные и вежливые молодые люди.

Когда один из них проходил мимо меня, я осторожно глянул ему в глаза и ничего там не увидел.

Либо там вовсе не было ничего, либо за этим «ничего» таилось нечто столь безобразное, что мне не дано ни увидеть, ни понять это.

Я поежился. От этой пустоты мне даже зябко стало.

Прошло еще полчаса.

Они опять открыли люк, схватили еще кого-то из того же бизнес-класса, подтащили к люку, выстрелили в затылок и выбросили наружу.

Мы ахнули.

Зашевелились.

Кто-то попытался встать.

Но приподнявшихся быстро усадили.

Женщины беззвучно плакали.

Мужчины старались не замечать, что их женщины плачут.

Я, обняв свою жену, нервно теребил мочку ее уха.

И все время пытался подглядеть, осторожно вытягивая шею, что там с нашим дирижером.

Он, очевидно, так плотно сидел в своем кресле, что не было видно ни локтя, ни макушки.

Только над соседним креслом возвышался огненно-медный мелко дрожащий пучок.
«Плачет, наверное, как и моя», – сочувственно подумал я.
Прошло еще полчаса.

Ребята к тому времени уже, очевидно, хлебнули.

Один из них вышел на середину салона и объявил:

– Нужен доброволец.

Все съежились.

– Нет добровольца, – констатировал он наконец и после паузы объявил: – Что ж, тогда добровольцем будешь… – тут он повел своим тонким пальцем по рядам и вдруг остановился на кресле рядом с рыжим холмиком, – ты.

И двое его помощников тут же выдернули из норки соседа огненной красавицы – нашего дирижера.

Весь наш оркестр разом ахнул.

Дирижер был бледен, высок и красив.

Одной рукой он нервно поправлял воротник рубашки, другой держал за руку свою пассию.

Казалось, вот сейчас он оторвет свою руку от ее ладошки – и все, ему конец.

Наконец он оторвал свои дрожащие пальцы от мгновенно исчезнувшей из прохода женской руки и посмотрел в нашу сторону. Я поймал его взгляд – он был ватным – и закрыл глаза.

Почему он?

Сидел я так, с закрытыми глазами, рядом со своей дрожащей женой, видя себя рядом с ним, ничего великого не создавший и ничего существенного не совершивший, и вдруг меня прострелило: вот он, мой шанс!

Один-единственный и последний, другого не будет.

Открыл я глаза, вынул из-за головы жены руку, поднял ее вверх и сказал громко и внятно:

– Господа террористы, а можно мне вместо него?

Все, не только террористы, но и пассажиры уставились на меня.

Я даже смутился немного.

– То есть меня вместо него. – Видя все еще недоумевающие глаза публики, я добавил: – меня, а не его, того… – И показал на люк.

Пассажиры зашептались.

Жена моя вся сжалась и стала дергать меня за полу пиджака.

Террористы удивленно поглядели на меня.

Переглянулись между собой.

И один из них, толкнув маэстро назад в кресло, лениво махнул мне рукой.

Я пошел.

Ноги еле ступали.

Кто-то другой, там, в голове заговорил: «Ты что, с ума сошел?»

«Поздно», – ответил я ему.

Меня грубо схватили за плечо и развернули к люку.

Там, за ним, было светло и шумно.

Кругом стояли машины. За ними прятались вооруженные люди в масках и шлемах.

Что-то холодное и жесткое уперлось мне в затылок.

И тут я услышал нечеловеческий страшный крик:

– Н-е-ет!

Это кричал он.
Зачем? Я ведь подарил ему жизнь. Кто он, и кто я? Он нужнее… и я счастлив.
Офицер группы оцепления увидел в бинокль, что лицо человека, которого террористы выбрали очередной жертвой, вдруг расплылось в улыбке. И это в тот момент, когда к его затылку приставили пистолет!

Офицер зажмурился от удивления, протер заслезившиеся глаза, подул на стекла бинокля и, подумав, что это ему почудилось, опять приник к окулярам.

Тот человек уже лежал внизу, на бетонке.

Вокруг его головы медленно расплывалось бордовое пятно.

«Бедняга… – подумал офицер и вздохнул. – И ведь чего только не примерещится в этой чертовой суматохе».

И тут же напрягся – в наушнике, вставленном в левое ухо, уже шел отсчет: «Шесть… пять… четыре…» Через три секунды – штурм.

И, уже полностью настроясь на атаку, подумал:

«И все же он улыбался… этот заложник.
Интересно, чему?»

Злоба

Страха не было, боли тоже.

Была только злоба.

Он понимал, что уходят последние секунды Его жизни.

Нож в шее буквально пригвоздил Его к земле.

Кровь, стекающая струйками по дрожащей сухой коже за ухом, казалось, кипела.

Глаза открылись сами собой, медленно-медленно.

Перед не погасшими еще зрачками высоченным толстым бревном качалась сочная зеленая травинка.

По ней деловито ползла вверх божья коровка.

Обнаружив эту маленькую жизнь, Его затухающее сознание встрепенулось.

Правая рука, перебитая в локте автоматной пулей, дернулась к этой букашке и… осталась на месте.

Божья коровка, ничего не подозревая, продолжала топтаться по травинке, бестолково перебирая лапками.

Это ничтожное существо было совсем рядом.

Если Он соберется с силами и дунет посильнее, эту тварь, пожалуй, снесет с травинки.

Он осторожно вобрал в себя воздух.

И очень сильно – так Ему показалось – дунул.

Ему вообразилось, что воздух вихрем вырвался из легких, обволок божью коровку и, оборвав ей крылья и лапки, зашвырнул маленький трупик в грязную дождевую лужу.

Когда к Нему осторожно подошли люди, Его уже остекленевшие глаза с безумным торжеством смотрели в ту точку на стебельке, где, как и минуту назад, деловито перебирая лапками, ползала вверх-вниз красная букашка с черными пятнышками на крохотных крылышках.

Рот Его был судорожно распахнут, словно он все еще выдувал из себя трупный дух, уничтожающий все живое.

Распухший бордовый язык вывалился набок, и по нему из Его нутра медленно стекало на землю густое, неряшливое кровавое месиво.
Это был Его последний выдох.
Наконец люди в сапогах осторожно окружили Его.

Потом кто-то слегка пнул тело.

Потом пнули сильнее.

Убедившись, наконец, что Он мертв, все оставили Его и ушли.

Ушли к тем, кого Он расстрелял несколькими часами раньше.

Их осторожно подбирали в разных местах и бережно укладывали рядком на траву в тени высокого забора.

Их было пятеро.
Было – и не стало.
Он давно знал, что все Его презирают.

Сокурсники в военном училище в глаза смеялись над Ним.

Смеялись над связью с женщиной старше Его на двенадцать с лишним лет.

Она была некрасивая и с огромным, в пол-лица, родимым пятном.

Он тщательно скрывал эту связь ото всех. Но однажды, выпив лишнего в увольнении, зашел к ней с сокурсниками, показавшимися своими в доску.

Как же над Ним потом издевались!

Не физически, конечно. Но от слов было еще больнее, чем от побоев.

Он перестал к ней ходить.

Тогда она сама пришла к Нему.

Все училище пялилось из окон.

Его затрясло от злобы и унижения.

Вместо «здравствуй», Он наотмашь ударил ее по лицу, а когда она упала на ступеньки, стал пинать, пинать…

Его еле оттащили.

Тут недавние мучители вдруг стали Его лучшими друзьями.

Благодаря их дружному заступничеству, истеричная выходка легко сошла Ему с рук.

Но та, которую Он унизил еще больше, чем унижали Его за связь с нею, все же была женщиной.

Существом другого пола.

И она Ему снилась.

Снилась в самых похотливых позах.

И днем вспоминалась.

Вспоминалась в бесстыдных желаниях.

Он долго мучился, не зная, что делать со страстью, сжигающей Его изнутри.

И опять пошел к ней.

И она Его приняла.

И вскоре об этом опять узнал весь курс.
И Его стали презирать еще больше.
Ночью, когда вся казарма засыпала.

Он вспоминал свое детство.

Большой город на Кубани.

Родительский дом, просторный и белый.

Небольшой сад. Виноград. Огромное ореховое дерево. Несколько гранатовых кустов.

И огромные сараи с клетками.

Множество клеток с кроликами и нутриями.

И как самое дорогое Он вспоминал те дни детства, когда они с отцом, отточив ножи до бритвенной остроты, обдирали этих вялоглазых беззащитных животных.

Как бы Он хотел видеть на месте этих окровавленных тушек тела своих товарищей, сладко спящих по соседству!

С каким бы наслаждением Он, подвесив их за ноги, медленно, осторожно подрезал бы им кожу острым ножом, обнажая мышцы, красные от надрезанных капилляров.

Как бы они крутились жгутами, как визжали бы от боли, переходя с крика на такой низкий утробный вопль, что слышался бы только плаксивый, захлебывающийся свист.
От таких картин Он сладостно потягивался всем телом и, удовлетворенный своей буйной злобной фантазией, наконец засыпал.
Когда Его первый раз поставили в караул и дали в руки автомат с боевыми патронами, Он даже опешил от неожиданной мысли:

«Автомат… чем он хуже ножа?»

Автомат нисколько не хуже.

Автомат куда лучше самого острого ножа!

И Он стал ждать.

Ни дня, ни часа Он себе не назначал, положившись на судьбу.

Не выбирал, кто именно станет Его первой жертвой.

Он ненавидел всех.

Одного за то, что тот был выше Его ростом.

Другого за то, что ниже Его ростом.

Третьего за то, что отметки у того лучше, чем у Него.

Четвертого за то, что тот на ногу Ему наступил.

И когда Он очередной раз заступил в караул, сперва, вроде, и начинать не хотелось.

Караул в училище небольшой – два поста.

Один – невдалеке от караульного помещения, у склада ГСМ.

Другой – у знамени училища.

Начальник караула и его помощник, он же разводящий – оба сержанты.

Двое на посту, двое – бодрствующая смена, двое – отдыхающая.

В тот момент Он как раз был в бодрствующей смене.

Было около четырех утра.

Он играл с напарником в шашки.

И проиграл.

Залез под стол и, как полагалось, прокукарекал два раза.

Вылез.

Отряхнул пыль с коленок.

Обошел стол, за которым Его товарищ весело расставлял шашки для новой партии.

Подошел к оружейной пирамиде, где стояло четыре автомата, взял свой.

Покачал его в руках.

Товарищ оглянулся, но лишь скользнул по Нему взглядом и продолжал расставлять шашки.

Он поставил автомат прикладом на пол и, взявшись за ствол обеими руками, с замахом, через бок обрушил приклад на голову ничего не подозревавшего парня.

От страшного удара тот ткнулся головой в доску и, опрокинув стол со страшным грохотом, вместе с ним и стульями отлетел к стене.

И замер там.

Караулка была маленьким двухэтажным зданьицем.

На первом этаже – комната начальника караула и его помощника-разводящего, да еще небольшая, на четыре топчана, комната отдыха.

Комната, в которой началась ужасная бойня, была на втором этаже. Никто из находившихся внизу еще не знал, какой кошмар ждет их всех через считанные минуты.

Все четверо внизу были здоровыми, сильными двадцатилетними парнями.

Двое спали, сменившись с постов.

Разводящий тоже дремал в комнате отдыха.

Сержант, начальник караула, читал.

И вдруг – страшный грохот наверху.

Сержант отложил книжку, поморщился и крикнул:
– Эй, что там у вас!
Вначале Он замер.

Но когда снизу закричали, Он, бросив свой автомат, быстро вернулся к пирамиде, взял другой, вставил в него магазин с десятью патронами и еще три магазина засунул в подсумок.

По узкой крутой лестнице кто-то поднимался.

Он почти наверняка знал, кто это. Сержант, начальник караула.

Здоровый. Высокий. Уже женатый. Папой скоро станет: жена должна скоро родить.

Он взял автомат в правую руку.

Поудобней обхватил ладонью ручку и потрогал указательным пальцем тугой спусковой крючок.

Ступеньки скрипели все ближе.

«Нет, пожалуй, папой сержант не будет», – злорадно подумал Он, быстро вышел навстречу сержанту и, почти не целясь, разрядил рожок ему в живот.

Тот, наверное, и понять-то ничего не успел – его буквально разорвало пополам, отбросив ноги и прочее далеко вниз.

Еще успев выкинуть вперед руки, сержант покатился вниз, оставляя на ступеньках свои внутренности.

Он же вставил новый рожок с патронами и медленно, чтобы не оскользнуться на крови, спустился по лестнице.

Он был уже внизу, когда ничего не соображающий спросонья разводящий выскочил из комнаты отдыха в одной нательной рубашке и без сапог.

Этого парня Он ненавидел лютой ненавистью.

Белобрысый. С белесыми водянистыми глазами. Вечно с шуточками, подколочками.

– Ага, нарушаешь, скотина! В карауле нельзя снимать гимнастерку и сапоги, – злорадно сказал Он и выстрелил в уже осмысленное, испуганное лицо разводящего.

Ощущая жгучее наслаждение, прошелся очередью от лица вниз.

Белая нательная рубаха разлетелась в клочья, разом окрасившиеся в ярко-красный цвет.

Пули, очевидно, перебили ему ребра, потому что разводящий, отлетев к двери, весь как бы вывернулся – тело провалилось посредине.

Он отодвинул сержанта, сменил рожок и открыл дверь в комнату отдыха.

Двое курсантов, что были там, все уже поняли.

Один забился под топчан и что-то истерично кричал оттуда.

Другой пытался выломать решетку в единственном маленьком окошке.

Похоже, ему это удалось.

Призвав на помощь всех своих ангелов, он умудрился влезть в окно шириной не больше двух кулаков.

Он дал по извивающемуся огузку, торчащему в окне, пару коротких очередей – хватит с него.

Затем, не отпуская курка, прошелся по ногам, торчащим из-под топчана.

Но вдруг тот, что торчал в окне, судорожно дернулся и вывалился наружу.

Он даже не успел выстрелить ему вдогонку.

Тогда Он выскочил из караулки, забежал за угол и в рассветной дымке увидел у окна какую-то темную кучу.

Он подошел.

Парень не шевелился.

И вдруг прямо над ухом – в это время Он наклонился проверить, точно ли беглец умер, – кто-то позвал Его по имени.

Он подскочил и резко обернулся.

Совсем рядом стоял часовой. Очевидно, прибежал на выстрелы от склада ГСМ.

Он спокойно поднял автомат и уперся дулом в грудь товарищу.

А тот – вот дурак – даже не обратил на это внимания, все таращил глаза на мертвого и все твердил:

– Елки зеленые, чего это с ним?

– Ничего, – ответил Он и выстрелил ему в сердце.

Часовой отлетел от Него, будто сам отпрыгнул, и упал на спину, сильно стукнувшись головой о землю.

Там, где у него только что было сердце, открылась огромная рваная дыра.

Шинель вокруг нее задымилась, потом вспыхнула ярким пламенем, но оно тут же, потрескивая, затухло от крови.
Он постоял немного. Посмотрел вокруг и, вспомнив о том, кому лишь прострелил ноги, вернулся в караульное помещение.
Он открыл дверь и опешил.

Тот, кому Он прострелил ноги, двигался навстречу – на коленях, но с голенями, вывернутыми от колен вперед.

Он толкал эти беспомощные култышки и двигался за ними к двери, то и дело заваливаясь набок.

За ним тянулись две темные кровавые полосы.

Он не стал терять на него время: проходя мимо, приставил автомат к его голове.

Тот, очевидно, сразу все понял и горько заплакал, закрыв лицо руками.

Он же спокойно выстрелил ему в голову, и когда тот, откинувшись назад, упал, перешагнул через него и прошел в комнату начальника караула.

Там уже надсаживался телефон.

Он разбил его прикладом.

Потом вскрыл неприкосновенный боевой запас.

Сменил магазины на полнорожковые, распихал по карманам «лимонки» и, присев на минутку на стул, обозначил для себя, что надо сделать.

Злобы на людей и окружающий мир нисколько не убавилось. Наоборот: от крови Он только сильнее распалился.

«Значит, так… – решил Он. – Сперва – в основной корпус, на свой курс. Закидаю их, сонных, гранатами, и таким вот образом, этаж за этажом, все училище – под сплав».

Тут Его мысли прервал какой-то шорох за дверью.

Он встал, удивленный.

«Неужели из мертвецов кто воскрес?»

И Он смело, даже не думая ни о какой опасности, вышел из комнаты начальника караула. И тут же сверху, из комнаты бодрствования, где Он оставил своего первого напарника по караулу мертвым, как Ему казалось, ударила очередь.
Он не успел ничего сообразить, как одна пуля перебила Ему локоть правой руки, вторая ударила в легкое чуть пониже ключицы, а третья врезалась в магазин автомата.
Он опрометью бросился из караулки.

Выскочил, сделал несколько шагов и упал в траву.

Сознания Он не терял.

В открытую дверь Ему было видно, как сверху спустился напарник и застыл, глядя на эту бойню.

Но как только шатающаяся фигура с окровавленной головой показалась в дверях, проклиная убийцу во всех его родовых коленах, Он сделав неимоверное усилие, переложил автомат в левую руку, повернулся и попытался прицелиться в ожившего покойника.

Наконец поймал-таки его на мушку и надавил спуск.

Выстрела не было.

Он нажал еще раз.

Ничего.

Он посмотрел, в чем дело.

Рожок перебит пулей. Надо заменить…

Он начал шарить левой рукой в подсумке, и в этот момент бывший напарник, разглядев Его в траве, выхватил штык-нож и бросился к Нему.

А Он уже почти достал новый, полный магазин, но вставить так и не успел – Ему в шею воткнули нож.

Он дернул головой, выронил автомат и потерял сознание.

А парень, воткнувший нож Ему в шею, выхватил у Него автомат и кубарем откатился в сторону.

Вскочил.

Прицелился…

Но увидев, что Он больше не шевелится, бросил автомат, сел прямо на землю, обнял свои колени руками и завыл волком, раскачиваясь из стороны в сторону.

Потом кто-то окликнул этого парня, страхуясь подойти ближе.

Потом и Он очнулся, с ножом в шее, пришел в сознание.

Понял, что уже не успеет сделать все, что хотел.

В душе не было ни страха, ни раскаяния.

Было только одно…

Желание.

Желание… убить кого-то еще!

Убить что-то живое!
Убить за то, что сам Он уже умер.

И настанет утро, и придет покой

Давно уже по утрам Николаю Палычу думалось, что вот это утро – последнее в его жизни.

Так уж сложилась жизнь.

Год назад похоронил он жену, с которой прожил почти пятьдесят лет. Сын, молодой, высокий, красивый, служил в Афганистане, да там и погиб, а дочь вдруг заболела, не успев ни родить, ни замуж выйти. Умерла. Рак – болезнь страшная и всегда неожиданная. Только лечили ее почему-то от чего-то другого.

Вот он и остался совсем один.

Впрочем, нет: жили с ним собака, канарейка да котенок. И еще книги, рукописи. Были и уникальные. Например: переписка Чайковского с одним молодым человеком. Написанные листы его собственной рукой.

Один раз пытались выкрасть эти письма.

Тогда он написал письмо одному большому начальнику, и ему поставили кнопку для срочного вызова милиции. На всякий случай.

Так он и жил, с книгами, рукописями и кнопкой.

Три дня назад ему исполнилось семьдесят восемь.

А вчера утром в дверь позвонила какая-то девушка – молодая, симпатичная, не усталая, улыбчивая – и сказала, что принесла пенсию.

Он не открыл: пенсию он давно уже получал в консерватории, где вел класс по теории музыки.

Он попросил подождать и по телефону позвонил на третий этаж соседке. Та сказала, что ей никакой пенсии сегодня не приносили.

Девушка постояла-постояла у дверей и ушла.

Странный был визит.

После него целый день, до вечера просидел он дома. Хоть и собака старая вся изскулилась, и только под вечер решил выгулять живую душу.

Едва открыл дверь, как его чем-то ударили в рот и вбили назад, в квартиру. Он упал.

Собаку пинками загнали на лоджию и там заперли. Их было трое: та самая девушка, которая звонила утром, и еще два парня.

Один был худой и длинный. Злой и нервный.

Это он первым ударом выбил Николаю Палычу вставные зубы и изуродовал лицо, а в прихожей еще долго топтал, даже пританцовывал на старом его теле.

Принялись что-то искать. А у него – одни книги, даже водки нет.

Правда, были еще лекарства; он давно уже тяжело засыпал и с трудом просыпался.

Этот худой и высокий нарвал из упаковок таблеток и все их разом заглотил.

А заглотив, совсем обезумел.

Другие все шарили по шкафам и комодам, а этот все подходил к Николаю Палычу и со сладостью прыгал на нем.

– Профессор, сука! Нотки пишешь… старая падаль!

Он подпрыгивал и с хеканьем обрушивался на распластанное тело тощим задом. Куда придется, на живот или на голову.

Собака на лоджии уже охрипла от лая.

Наконец, уже заполночь, они обшарили всю квартиру.

Кажется, они искали что-то ценное.

Рылись, рылись и рылись. Разве что паркет не вскрывали.

И никак не могли понять, почему в этой квартире нет ничего дорогого. Обшарили его карманы. А там всего-навсего несколько мятых бумажек – на молоко.

Но здесь и сейчас они были хозяевами и поэтому гуляли по квартире, как по парку.

Все было разворочено, пол завален бумагами.

Нашли-таки сейф.

Худой и длинный подошел, поставил башмак на горло и спросил, где ключи. И давил сильнее и сильнее.

Николай Палыч заметался. Стал тыкать рукой в тумбочку.

А тот все давил.

И когда уже казалось, что все, конец, снял ногу.

Но тут же со всего размаху двинул ботинком в подбородок. Кажется, что пора бы уже и умереть, но старик не умер. Там, за холодильником, у него была кнопка, которую непременно надо было нажать. И не потому, что еще хотелось жить, а потому, что все это так плохо и неправильно. Начало светать.

Николая Палыча никогда и никто не бил.

А этот юноша, по сути дела ребенок, изуродовал его.

Николай Палыч искал спасения. Хотя боли уже не понимал. Просто было как-то нехорошо. Этот длинный и худой по возрасту мог вполне быть его внуком. Приходить к нему вечерами и слушать то, что он накопил в своем разуме за эти годы. Он бы научил его любить музыку…

И тут его схватили за жидкие седые волосы и с громким матом поволокли из прихожей в зал.

В зале стояло пианино – его гордость.

С удивительным звуком. И не просто пианино, а инкрустированное, некогда принадлежавшее генералу Краснову. За все время его настраивали всего два раза.

– Ну что, дядя? В сейфе пусто, одни бумажки. Денег у тебя нет, так хоть сыграй нам.

Потыкав старика носом в клавиши, длинный вдруг упал. Заколотился, задергался. Стало его скручивать. Изо рта пошла пена.

Парень и девушка посмотрели на это нее, забрали кой-какие книги и еще что-то блестящее, позолоченное, и ушли.

Они остались вдвоем.

Снова пришло утро.

Парень лежал не то живой, не то мертвый. И дед, весь разбитый – полуживой.

Тихо-тихо Николай Палыч дополз до кнопки. Дополз и надавил.

Все…
Даже сам не понял, зачем надавил. Собаку стало жалко, что ли?..

Массажист

Как он ненавидел этого человека!

Эту жирную, похотливую, вонючую свинью.

Этот вечно мокрый, слюнявый рот с отвисшей губой. Эти наглые на выкате глаза. Волосатую спину, кривые ноги и маленькие короткие руки с грязью под ногтями.

Но все это принадлежало мужу хозяйки массажного комплекса в Центре валеологии. И поэтому такой многопудовый набор человеческих мерзостей терпели. Терпели все: менеджеры, врачи, охранники, медицинские сестры, сантехники, водители. Терпел его и он. Массажист со стажем. Самый опытный, самый уважаемый, самый молчаливый.

Муж хозяйки приходил каждое утро. Громко смеялся, щипал работниц. С персоналом не здоровался. Не мылся, не чистил зубы, а грузно, как мешок, ложился на массажный стол и под собственное ржание выпускал газы из своего необъятного зада, а после первых же пассов массажиста засыпал с храпом. Но спал чутко и всегда чувствовал, когда массажист халтурит. Поэтому за многие годы все массажисты поняли: лучше честно отработать этот час, чем потом получать пинки или, еще того хуже, бегунок на увольнение.

А платили здесь хорошо, поэтому за места держались.

Вначале его просили принимать душ, но он только рычал:

– Не нравится, не нюхай! А нюхаешь, плати… ха, ха…

Особое зловоние источали его ноги. От такого зловония даже мухи на лету дохли.

А он требовал, чтобы ему массировали каждый пальчик!

Массажист скрепя сердце заливал его ноги благовонным маслом и только после этого приступал к массажу. И было загадкой, как он мог всего за день «истоптать» ароматное, душистое масло и вновь прийти утром с грязными, вонючими ногами.

Видимо, он получал удовольствие от своего запаха. Раздеваясь и укладываясь на стол, он раздувал ноздри, втягивая «аромат», который приносил с собой. Может быть, ему действительно нравился свой запах, но не другим.

Некоторые пытались выйти из положения, одевая марлевые повязки. Но это мало помогало.

Многие не выдерживали и увольнялись. А когда ушел напарник, массажист решил поговорить с хозяйкой.

Все знали, что вместе они не живут, что у нее – любовник, что брак их держится только на финансовых отношениях, и массажист, уважаемый всеми профессионал, надеялся на ее понимание.

Хозяйка выслушала, посмотрела с сожалением на него и… – уволила.

Месяца три массажист перебивался случайными заработками. Но денег было мало, хлопот – много, семья едва сводила концы с концами. И массажист, помыкавшись, вернулся не свое прежнее место работы. Его взяли.

Теперь-то муж хозяйки стал ходить только к нему. Издевался над ним, как над рабом.

Однажды массажист заболел. У него поднялась температура, он ослабел и не вышел на работу.

Но за ним приехали.

И он послушно поехал делать массаж: мять атрофированные мышцы, слушать пошлые остроты, общаться с тем, кого ненавидел больше всех на свете.

Постепенно в его голове родилась страшная мысль…

Он стал плохо спать – все вынашивал свою идею. И после очередного унижения – решился.

Решился раз, а уж дальше все пошло своим чередом.

При каждом сеансе массажист очень осторожно работал со спинными позвонками.

Через месяц клиент стал жаловаться, что у него слабеют ноги. Еще через месяц – стал приходить с палочкой. Потом появились костыли. И однажды утром, когда массажист готовился к очередному сеансу, ему позвонили и сказали, что он – муж хозяйки – приехать на массаж не может: у него отнялись ноги. Впервые за много лет он не пришел на сеанс.

Сначала был испуг. Но потом радость залила душу. Массажист уединился и долго мыл руки, будто смывал с них всю грязь, налипшую за долгие, унизительные годы.

А вечером пришли новые клиенты. И один – пьяный, с бутылкой шампанского в руке. Проходя мимо массажиста, он бросил в его сторону:

– Пошли, артист. Будешь мне зад мять.

Массажист улыбнулся:

– Пойдемте. Помну и вам зад…

Обратная дорога

«Вторая рота, где я служил в ВДВ, была предназначена для уничтожения спецобъектов армий вероятного противника…»

Змея, плавно огибая редкие чахлые колючки, торчащие из пересохшей земли, упорно двигалась к какой-то только ей известной цели.

Вот на ее пути попалось глубокое русло пересохшей речки, заросшее густым шатром жесткого кустарника.

Змея, нырнув под этот шатер, уже хотела спуститься на дно мрачного туннеля, когда увидела в нем группу людей, идущих гуськом.

Она замерла, приняв угрожающую позу, но люди, идущие по чавкающей жиже едва обозначенного русла, промелькнули мимо, как тени.

Группа спешила.

Очень спешила.

Здесь пролегала дорога домой, на базу, где была горячая еда, письма, баня; где не было постоянного чувства опасности, изматывающей гонки ночных переходов, бесконечно длинных бессонных дней.

Группа шла домой уже третьи сутки, бесконтактно, без радиомаяков, как невидимки.

Задание выполнили, но наследили. Из-за этого очень спешили. Шли даже на рассвете. Опасались заслона по маршруту выхода.

Спешили, очень спешили.

Прошли это вонючее русло, и вот впереди горы. Последний бросок перед границей.

Подъем выматывал до предела.

Обманчивая пологость предгорья бесконечным тягуном уходила в небо, низко севшее на горы, потому никак нельзя было определить конец этого вялого подъема. Но и он закончился. Уперлись прямо в скалы.

Остановились на отдых.

Перекусили – сунули в рот по жесткой, как кирпич, черной галете. Во рту она разбухла, и по всей душе разлился родной запах черного хлеба.

Долго решали, как идти дальше. Решили идти в день, идти быстро, без привалов и остановок.

Тщательно прибрали место и начали выход: подъем, перевал, спуск.

Уже пошли тропки.

Спуск заканчивался, и именно в этот момент у головного в группе лопнул автоматный ремень. Автомат скользнул по боку и воткнулся стволом в трещину под ногами.

Он нагнулся.

Группа проскользнула мимо него. Автомат застрял крепко.

Он с силой дернул его. Группа тем временем вышла на небольшую площадку.

Когда он уже вытащил автомат и стад разгибаться, в лицо ему неожиданно ударил ослепительно-яркий и жаркий свет, взорвался в голове громом и тут же потух.

Потом он, придавленный страшной тяжестью, застонал и медленно поднял окровавленные веки.

Долго не мог сообразить, где он и что с ним.

Наконец чувства стали возвращаться к нему. Вначале глаза увидели бесформенный кусок тела, лежащий прямо перед ним. В нос заплыл липкий запах крови и горелого мяса. Его вырвало.

Стояла жуткая тишина – ни звука, ни звона.

Он тряхнул головой и застонал от боли. Со лба потекла струйка крови. Хотел стереть ее с лица и только тут заметил, что замурован в гранитную крошку по самые плечи.

Медленно, одну за одной, вытащил из гранитного месива руки. Осмотрел их, ощупал.

Серьезного ничего не было: царапины, ушибы, сломаны два пальца на левой руке. Ладонь распухла, кожа сорвана, болталось рваное сухожилие. Осторожно подергал за него – согнулся средний палец.

Правой рукой стал откапывать себя. Наткнулся на свой автомат.

Работал долго.

Давила тишина, и он не заметил сам, как стал различать звуки.

Услышал стон.

Вытягивая шею до невозможности, пытался что-либо разглядеть.

Изо всех сил дернулся вверх, боль от ног через пах и зубы прострелила все тело и, взорвавшись в голове, умчалась вместе с его сознанием в небытие.

И опять медленно открывались глаза, и опять с великим трудом разжимались искусанные в кровь губы.

Больше он не стал рвать изломанное тело. Осмотрев себя, понял, что вмурован ногами в скалы.

Осторожно, чуть дотягиваясь автоматом, сдвинул лежащее перед ним тело. И тогда только понял, что случилось.

Группу поймала мина направленного действия.

Мина мощная.

МОН-100 или МОН-200, и четверти такой хватило бы на группу. Его спас случай. Только спас ли? И что лучше, еще неизвестно.

Ребят разнесло в клочья.

Тут он вспомнил, что слышал стон. Несколько раз позвал, но ответа не было.

Значит, померещилось.
Его же взрывом откинуло, точнее, воткнуло в широкую горизонтальную расщелину. Сверху обрушилась часть ее козырька и придавила намертво ноги, а уж затем сверху насыпало камней и щебня.
Тягуче ползло по горам, ущельям и расщелинам время. Слева лежало отодвинутое автоматом тело. Чье оно?

Он так и не узнал его.

Скоро должны были прийти те, кто ставил мину. Стал готовиться к встрече. Выложил из камней небольшой бугорок справа перед собой. Сумел снять ранец. Достал оттуда запасные магазины, гранаты, положил рядом финку.

Устал, облокотился спиной, на гранитную стенку. Почувствовал ее прохладу и от этого ощутил каждую царапину на своем измученном теле. Закружилась голова, стало не хватать воздуха, и он опять провалился за черту сознания.

Очнулся от гортанных криков.

Приподняв тяжелую голову, увидел, как те, кого он ждал, пинками поднимали кого-то из его мертвых товарищей. И тот вдруг ожил, встал на колени и тут же упал.

Значит, не казалось ему, значит, действительно кто-то из его товарищей был жив. Кто?

Но тут же голова, секунду назад живая, откатилась от тела и с длинным, вывалившимся языком и огромными кровавыми кляксами вместо глаз была брошена в брезентовый мешок.

Теперь шли к нему, но его еще не видели.

Шли к тому, кто лежал, прикрывая его слева. И он, припав к земле, заматерился беззвучно в бога и в душу, бессмысленно и зло. Не стал ждать, открыл огонь.

Был бой.

Потом – последняя граната и последние пули в рожке автомата.

Тогда он вставил дуло автомата себе в рот и нажал на спуск, но удар, нанесённый откуда-то снизу по автомату, выбил зубы и, разорвав ему рот почти до самого уха, увел пули куда-то в небо.

Боль, мрак.

В последних судорогах изуродованной рукой нашел финку и со сладостным всхлипом вогнал ее в навалившееся на него тело, а уже потом, уперев ее ручкой в щебень, навалился на нее своим собственным изорванным сердцем.

И все.
Сознание покинуло его.
Какому богу молиться за то, что он так и не пришел в себя, что душа была слепа и глуха, когда его били десятки рук и ног, когда этот кровавый обрубок, торчащий из земли, полосовали ножами, срезали уши, нос, отрубили руки, а затем, подрезав кожу на животе, вывернули ее вверх и завязали над головой жилами, вытянутыми из его же рук. Тело еще несколько раз конвульсивно вздрогнуло и наконец успокоилось. Навсегда.

Солнце поднялось высоко и медленно опустилось. Жизнь замирала. Лишь комары и мухи плотной тучей облепили огромный кровавый цветок, вдруг выросший на этих чужих скалах.

...

«…И когда нас посылали на выполнение этих диверсионных операций, необходимость проведения которых порой мы не понимали, мы эти операции выполняли. Любой ценой. Так как исполнение приказа ставили выше сохранения собственных жизней.»

Февраль 1973 года.

Кировобадская дивизия Воздушно-десантных войск.

Параллельное задание

В маленькой прихожей шло прощание. Уже минут пять. Прощались двое, он и она. Поцелуи. Вздохи.

Наконец он открыл встроенный шкаф, чтобы взять свой кожаный плащ, но, сморщившись, отвернулся от шкафа:

– И чем только у тебя из него пахнет? Как будто гниет что-то.

Она тоже сморщила свой прелестный носик:

– Уже с неделю пахнет. Чего только я не делала: и мыла, и освежителем брызгала. А со вчерашнего дня даже червячки появились, беленькие такие.

Мужчина закрыл дверку, еще раз поцеловал девушку в щечку и ушел.

Дня через три милая девушка не выдержала. Червей в шкафу стало совсем много, неприятный запах из него уже перехватывал дыхание. Утром она позвонила в милицию, а к вечеру пришел участковый. Предположили вначале, что сосед, одинокий старый человек, забыл у себя в шкафу какие-то продукты, вот они и гниют в его квартире. Побывал участковый и у других соседей. Старика никто не видел уже дней десять. Родственников его никто не знал.

Участковый забеспокоился.

И не зря.

Когда взломали дверь в квартиру старика, мухи плотным роем взвились к потолку. В прихожей лежал старик с огромной кровавой раной на белесой голове – картина не для слабонервных. Даже участковый, увидев такое, зажал рот и пулей вылетел на лестничную площадку. Следственной группе пришлось работать в противогазах.

Две недели назад в квартире у одинокого старого человека рано утром раздался звонок. Он посмотрел в глазок и, узнав звонившего, смело открыл. Звонивший вошел и, едва успев закрыть дверь, с разворота сильно ударил деда молотком по голове. Тот, охнув, вскинул руки и, отлетев к стене, сполз по ней вниз.

Вошедший минуты две стоял тихо, прижавшись к углу. Затем, осторожно положив молоток на пол, наклонился к старику. Убедившись, что тот «уснул», поднял его, легкого, и засунул во встроенный шкаф прихожей. Правая нога не убралась и по щиколотку осталась торчать из приоткрытой дверки.
Человек нырнул в комнату и стал лихорадочно рыться по шкафам и тумбочкам. Через некоторое время, наполнив большую сумку, он тихой мышью вышмыгнул за дверь и, осторожно захлопнув ее, бесшумно спустился по лестнице.
Это общежитие – огромное старинное здание из красного кирпича – было приютом не только студентам. В большем количестве там можно было обнаружить и молодых бомжей, и юных проституток, и карточных игроков, и наркоманов, и просто уголовников.

Бугров тоже периодически заныривал в эту гостеприимную утробину. Во-первых, он там прятался от военкомата, не желая служить в армии. Во-вторых, здесь можно было травки покурить, уколоться. Вот и сегодня он, уже вколов дозу, приятно плыл. Раздал долги. Сделал подарки добрым девочкам. У него пошел подъем – он был богат.

Наконец определился круг подозреваемых. Но отрабатываемые версии результата пока не давали. А тут еще позвонил военком с личной просьбой. Попросил разыскать скрывающегося призывника и привести на завтрашнюю комиссию. Начальник пообещал просьбу выполнить, а когда прочитал еще раз адрес «дезертира», решил поручить это дело инспектору, работающему по убийству старика.
Инспектор, вконец задерганный, выслушал новое задание с неохотой. Но начальник пояснил, что этот призывник прописан в том же доме и том же подъезде, где жил убитый, и посоветовал поработать параллельно. Из военкомата характеристику на него дали неважную.
Мать Бугрова, больная от вина женщина, сказала, что этот паразит-призывник, ее сын, уже недели две мотается незнамо где.

К вечеру – день прошел без обеда – через сестру Бугрова и случайных его друзей инспектор вышел на общежитие. Потихоньку разговорил бабку, сидящую на входе. Сказал, чтобы ее не пугать, что он из военкомата.

Она этого хулигана-призывника знала и послала инспектора на четвертый этаж в 419-ю комнату:
– Там должен быть.
Деньги кончились. Все, что взял там, на квартире, уплыло. Взаймы никто не давал. Тело ломало, в голове мелькали кошмары. Последнюю травку выкурил вчера. Все куда-то разбежались. Лежал и тупо смотрел в потолок. Один. Страшно… Часто приходил тот дед, сосед с верхнего этажа. Просил вытащить его из шкафа. Раньше давал ему покурить травки. Он и уходил. Теперь дать было нечего. По потолку кто-то прополз. Бугров закрыл глаза, и тут в дверь постучали. Он вскочил, как подброшенный. Упал. Забился, заколотился на полу. Закричал, захрапел.

К нему из открытой двери, сгорбившись, шел старик. Он вскочил и с кулаками бросился на ожившего мертвеца.
И вдруг получил такой сильный удар в лоб, что отлетел в дальний угол комнаты. А когда открыл глаза, то увидел, что над ним склонился не дед, а какой-то незнакомый молодой мужчина с голубыми глазами.
Инспектор, поняв, что перед ним тот самый Бугров, перестал прижимать его к полу. И, отойдя от обессиленного существа, поставил стул на ножки и сел. Слишком уж явно все было. Что-то он орал про деда и про шкаф, пока валялся.

И инспектор решил прощупать этого психопата на убийство старика-соседа. Когда Бугров, встав с пола, весь трясясь, сел на кровать, инспектор сказал ему как бы между прочим, что сосед обижается на него за шишку на лбу. На что Бугров, не глядя на него, ответил, что не его это собачье дело. Что они уже обо всем договорились, а деньги и вещи он деду вернет. Что старый хрыч приходил к нему дня три назад, просил помочь из шкафа вылезти.

Он помог.

Сказав это, он замолчал.

«Все ясно», – подумал инспектор.

Он вынул удостоверение, помахал им перед лицом Бугрова и, стараясь не спугнуть, сказал, что он из военкомата. Что ему плевать на их отношения с дедом-соседом, а сейчас надо им съездить в военкомат и расписаться в документе, что он больше от военных бегать не будет.

Бугров, немного подумав, встал, вяло достал из-под койки какую-то мятую куртку и поплелся к двери.

Когда они выходили из общежития, Бугров, думая о чем-то своем, вдруг спросил:

– А это надолго?

Инспектор, заглянув в эти пустые, как зимние окошки, глаза, молча усадил его в машину и ответил, когда уже тронулись:
– Надолго.

Похищение

Похитили его банально просто.

Выйдя из офиса, он тормознул машину частника. Когда проехали метров пятьсот заметили голосующую девушку. Красивую, с длинными ногами, в короткой юбке. Шофер подмигнул:

– Возьмем?

У пассажира было хорошее настроение! и он согласился.

– Почему бы не взять?

Машина остановилась, он помог девушке сесть на заднее сидение и устроился рядом. Завязалась беседа, во время которой спутница как-то по-будничному, не спеша открыла свою сумочку, вынула шприц и воткнула ему в ногу. Он даже не успел ничего понять. В голове тут же появилась тяжесть, в ушах – пробки, затем быстрый провал в глубокую, темную яму.

Очнулся от нудного звона в голове. Он сидел на полу в незнакомой пустой комнате, правая рука была прикована наручниками к батарее. Едва он пошевелился – в комнату вошли двое. Один из них держал стакан с водой. Он плеснул ему в лицо воду, наклонился и сказал:

– Нормально? – И с размаха ударил его в под дых.

Опять провал, потеря сознания… Вскоре его вновь облили водой, и он очнулся. Его взяли за волосы, подняли голову кверху и со всей силы ударили лицом о чугунную батарею. Хрустнули зубы, лопнула кожа на лбу, кровь полилась на белую рубашку.

Он закричал.

Никто никогда до этого момента его не бил. Даже в детстве.

Он попытался ногами отпихнуть от себя мучителей. Его предупредили:

– Не дрыгай ножками, а то отрубим.

Потом его «отстегнули» от батареи и стали бить методично, профессионально, без злости. Как куклу. Он катался по полу от одной стены к другой.

Ему было страшно.

Казалось, что у него не осталось ни одного живого места. Казалось, все его внутренности оборвались, вся кровь разлилась по полу. Он снова потерял сознание.

В очередной раз очнулся опять сидящим у батареи с прикованной к ней рукой. Правый глаз заплыл, левый – еле-еле видел. Но рту была каша из зубов и крови. Он пошевелился. Наручники звякнули о батарею.

Дверь скрипнула, он вздрогнул. Вошли все те же двое, и с ними – третий, новый человек. Он нес табурет. Табуретом бить не стали. Новый сел на него посреди комнаты, покачал головой, поцокал языком и сожалеючи сказал:

– Ну, зачем же так.

Сказал в пространство, как бы никому, и протянул к нему руку. Он вздрогнул, прижался плотнее к стене и выкрикнул:

– Не надо! Не надо меня бить! Мне очень больно!

Сидящий на табурете достал платок, высморкался и ответил:

– А бить больше не будут. Я пришел тебя освободить. Вот от них. – И показал на двоих мучителей. – Но им надо заплатить. У меня денег нет, а у тебя, я слышал, много. И просят-то они всего – пятьсот штук зеленых. Отдадим – и свободны. Согласен?

Теперь все стало ясно.

– У меня нет такой суммы, – сказал он.

Сидящий на табурете спокойно принял информацию и сказал:

– Проблем нет.

Встал, попрощался, поднял табурет и пошёл к выходу.

Оставшиеся, тут же стали его пинать. Опять молча и методично.

Потом тот с табуретом приходил ещё три раза и трижды слушал, как с плачем клялся и божился, что у него нет таких денег. Наконец всем стало ясно, что выкуп с него получить не возможно.

И тогда, отправив заложника в очередной раз за черту сознания, решили сдёрнуть деньги с фирмы, гнде он работал, а его перевезти в другое, более надёжное место.

Спустя некоторое время, он очнулся в какой-то тёмной яме без наручников. Было холодно. Сверху сквозь маленькую щёлку пробивался свет. Он пытался заглянуть в щель, но тут же услышал грозный собачий рык.

«Почему я, а не кто-то другой? Почему?»

В фирме, где он работал, его хватились на второй день. Ни дома, ни у знакомой он не появлялся. Запить он не мог – незапойный. Просто пропал, исчез, растворился.

В деле, за которое он отвечал, пошли сбои.

На третий день в офис позвонили и сказали, что он похищен и за него требуют выкуп: пятьсот тысяч долларов! Шеф тут же собрал совещание службы безопасности. Все недоумевали: почему он, почему похитили именно его? Таких, как он, в фирме работали десятки.

В правоохранительные органы обращаться не стали: коммерческая деятельность фирмы могла там вызвать сомнения. Решили заняться расследованием сами.

Побывали у него дома. В трехкомнатной, хорошо обставленной квартире он жил один.

Но, очевидно, похитители там тоже побывали. В квартире все вверх дном; посуда разбита, паркет вырван, подоконники выломаны, мебель исковеркана. Ясно, что здесь что-то искали и, конечно, не пирожки. Но почему похитители были уверены, что у него есть большие деньги?

Решили провести срочную ревизию всех документов, касавшихся его деятельности, результат был ошеломляющим: он ежемесячно похищал у фирмы огромную сумму денег.

Вот почему выбор похитителей пал на него!!! Они, в отличие от ревизоров, знали, что он, обворовывая фирму, имел приличный доход.

Можно было на все это плюнуть, но неизвестно, куда эта история может привести. Кто дернет за неожиданную ниточку? И где деньги, похищенные у фирмы? Придется его все же разыскать и освободить.

Очертили круг лиц, с которыми он работал, кто мог знать о его делах и участвовать в хищении денег. Вышли на водителя, с которым он возил товар. Установили за ним круглосуточное наблюдение.

Вечером водитель поехал в пригород, там в частном доме жила его мать.

Дом находился за высоким, глухим забором и охранялся злыми собаками.

Подключились к телефонной линии. Услышали, как водитель по телефону передает информацию о панике в фирме. Без сомнений, наводчиком был он. Из телефонных реплик поняли, что и похищенный находится у него дома. Пока водителя трогать не стали, а похитителям пообещали выкуп.

Договорились с бандитами о передаче денег на городском многолюдном рынке.

Когда до условленной встречи оставалось около часа, взяли дом водителя и в погребе нашли страдальца.

Похитители, прождав на рынке два с лишним часа, поняли – что-то произошло, и помчались в пригород. Увидев пустой погреб, со злости перестреляли собак, а заодно шлепнули и мамашу водителя. Затем исчезли.

Исчезли навсегда.

Похищенного привезли в офис, он плакал, бросался всем на грудь, обливаясь слезами благодарности, показывал сломанные пальцы, синяки, раны.

В кабинете шефа его слушали долго. Потом показали документы ревизии. И вдруг он, избитый, изуродованный, стал кричать, что это провокация, что его подставляют, что денег у него нет!

Никакие доводы и аргументы не убеждали. И только тогда, когда взяли на досмотр одежду, его затрясло. В поясном шве брюк нашли ключ от банковской ячейки. Съездили в банк, вскрыли ячейку. Там лежали пятьсот шестьдесят тысяч долларов США.

Да, бандиты знали все или почти все. Они не знали только одного: человек, которого похитили, ценил деньги больше своей жизни. Он готов был умереть, но денег не отдать.

И вот теперь он понял, что лишился денег, которые защищал ценой жизни. Причем лишился просто и в тот момент, когда казалось, что пришло спасение.

С ним произошел удар.

Лицо перекосилось, руки и ноги напряглись, изо рта полилась кроваво-розовая пена, он рухнул на пол, и тело в задергалось в конвульсиях из стороны в сторону.

Его поместили в клинику, где хорошо лечат. Раз в неделю его навещали из фирмы. Приносили цветы и фрукты.

Но скоро лечащий врач запретил посещения. Здоровье пациента ухудшалось.

Очевидно, его беспокоили какие-то важные воспоминания, связанные с работой.

А ему нужен покой.

Он слишком много пережил.
Бедный.

Соприкосновение

Пыльно. Жарко.

Машины сплошным потоком ползут по раскаленному асфальту. Тяжелый угарный воздух скатывается с шоссе и, расползаясь, обволакивает как туманом, грязно-желтое здание станции техобслуживания.

К ее фасаду в ряд приткнулись несколько автомобилей разных цветов и марок. В стороне, у вялого тополя, стояли «Жигули» бежевого цвета. Их хозяин, мужчина лет шестидесяти, слегка сутулый, что-то говорил электрику. Тот молчал, ничем не выражая свою заинтересованность. Мужчина, видя это безразличие, подождал немного и несмело добавил:

– Я вас не обижу…

На что получил весьма лаконичный ответ:

– Еще бы ты обидел!

И электрик отвернулся от него. Стал разглядывать вновь прибывающих клиентов.

Подъехала черная ухоженная «Волга» с полуспущенным задним колесом. Из нее вышел водитель, осмотрел колесо и ушел к открытым боксам станции. В машине остался сидеть парень лет под тридцать в модном спортивном костюме, со скучающим лицом. Он достал сигареты. Закурил. Стал лениво рассматривать стоящие перед ним машины и их владельцев. В жестах, в одежде, во всей его манере поведения угадывалась принадлежность к воровской элите.

Наконец взгляд его остановился на бежевых «Жигулях». Сцена около них его заинтересовала. Он посигналил. Электрик царственно повернул голову. Разглядев же, кто сидит в «Волге», засеменил к ее пассажиру, уже издалека его приветствуя:

– Гена! Сколько лет, сколько зим!

Лицо электрика сияло так, словно большего счастья, чем видеть Гену, на свете не было.

Пассажир жестом остановил этот поток слов и, кивнув в сторону оставленных «Жигулей», спросил:

– Кого «крутишь»?

– A-а, это… – обернулся к бежевым «Жигулям» электрик. – Так – гнида. – И он презрительно плюнул на асфальт.

– Гнида, говоришь… – Парень спокойно схватил электрика за воротник рубашки и резко рванул его на себя. Электрик больно ударился головой об окно машины.

– А ты знаешь, кто это?

– Конечно, Гена. – Лицо электрика уже не сияло, оно вспотело от страха. – Это враг народа Сахаров. Он что-то там про Афган выступил, ты же знаешь, наверное, ты же сам в Афгане был, – говорил он быстро, не останавливаясь.

– К нему жена приезжает, а у него аккумулятор сдох, но товарищи в погонах предупредили, чтобы я не спешил.

– А ты поспеши. – И Гена отпустил воротник. Посмотрел равнодушно на вспотевшую физиономию и добавил: – Понял?

– Понял, – подтвердил электрик.

Он бегом скрылся в здании станции и быстро вернулся с новым аккумулятором. Снял старый, установил новый.

Сел в машину, проверил, все ли в порядке, закрыл капот и даже протер стекло. Угодливо улыбаясь, сообщил пораженному клиенту:

– Все готово. Можете забирать.

Когда бежевые «Жигули» уезжали с площадки станции, их хозяин отыскал глазами парня в спортивном костюме и благодарно ему кивнул. Тот ответил едва заметным кивком.

Из крайнего бокса станции вышел водитель «Волги». Следом слесарь нес новое колесо. Вдвоем они быстро поменяли резину, и слесарь ушел. Водитель вымыл руки и, сев в машину, доложил:

– Порядок.

«Волга» резво развернулась и, не останавливаясь, вклинилась в плотный шоссейный поток.

Электрик подождал, пока «Волга» не скрылась из глаз, и прошептал, оглядываясь по сторонам:

– Ну, урка, я тебе устрою… Понял… Далеко не уедешь. – И он так же резво, как десять минут назад, бросился к телефону.

На одном из перекрестков «Волгу» обогнал сержант ГАИ на мотоцикле, жезлом приказывая остановиться. Машина остановилась. Сержант подошел, браво козырнул:

– Привет, ребята.

– Привет, – ответили из машины. – Чего палкой машешь? Делать нечего?

– Я здесь не при чем, – стал оправдываться сержант. – Тут вот с вами побеседовать хотят. – Он указал на легковую машину, остановившуюся впереди.

Из нее вышли двое. Подойдя к «Волге», один, сунув в окно темно-красное удостоверение, спросил:

– Кто «лечил» электрика на станции? Ты? – И когда парень утвердительно кивнул, предложил устало: – Пойдем.

Усадили Гену к себе в машину, хлопнули дверками, плавно тронулись и с сиреной поехали в сторону центра.

Водитель «Волги» и сотрудник ГАИ молча наблюдали всю эту сцену. Наконец сержант многозначительно изрек:

– Да, на этот раз Гена крепко влип. С Комитетом не шутят.
В ответ его послали. Куда, он уже не расслышал, так как «Волга», с визгом свернув от светофора влево, исчезла с проспекта.
Ближе к полуночи массивная дверь четырехэтажного здания темно-серого гранита медленно открылась. Из нее вышел виновник быстрого ремонта бежевых «Жигулей». Вид у него был усталый. Подняв воротник спортивной куртки, он перешел на другую сторону улицы и завернул за угол.

Там стояла знакомая «Волга». Задняя дверка открылась и, едва он нырнул туда, машина, набирая скорость, заскользила по темной улице. В машине на заднем сиденье сидел грузный мужчина.

– Рассказывай, – велел он. – Чего им от тебя надо?

– Да ничего не надо… – ответил парень со злостью. – Надо, чтобы не лез не в свои дела.

– Это ты про случай с электриком?

– Да.

– Ну и что? Погрозили тебе пальчиком, и все?

– Да нет. Учили правильно жить.

– И все?

– Все.

– А может, что забыл?

– Нет. С памятью у меня пока в порядке.

– Ладно. Я вот только никак не пойму, Гена: старику ты помог, а про себя забыл. У тебя в машине товар, два ствола, а ты Комитет на хвост сажаешь. Что-то я тебя не пойму, Гена.

Парень молчал.

– Ну да ладно, сейчас приедем, разберемся. – И тяжелая рука, потрепав его по затылку, легла на плечо.

Дальше ехали молча.

Наконец машина пошла медленнее. Потом свернула. Потом еще раз. И остановилась. Сквозь редкие кустики и низкие оградки просвечивались пятипалые кресты и одинокие черные памятники. Это было кладбище.

Водитель вылез и сразу куда-то исчез. За ним вышел и парень. Оглянулся вокруг, поежился. Встал спиной к машине и стал расстегивать куртку, очевидно, решив сотворить малую нужду.

Грузный с трудом выбрался из машины, неспешно достал пистолет и, приставив его к напрягшейся спине, выстрелил два раза.

Прибежал водитель с лопатой. Раскидал венки, вытащил крест у свежей могилы. Откопал яму до лежащего внизу гроба, и уже вдвоем они сбросили на этот гроб мертвого напарника.

Когда венки и крест вернули на прежнее место, водитель сбегал, отнес лопату. Пожилой достал из машины две бутылки водки. Сказал мрачно:

– Помянем.

Отбил горлышко у одной из бутылок и все содержимое вылил на могилу. Из второй налил себе целый стакан и со словами «Земля ему пухом», залпом выпил.

– Так теперь и ему будет лучше, и нам спокойнее.

Остаток водки он отдал водителю, сел в машину и велел ехать в город.
Спокойно. Не нарушая правил.

Сутки спокойной жизни

Дмитрий Яковлевич любил преферанс и красивых молодых женщин.

Вот и сегодня в десять часов утра его, в компании молодой красивой блондинки, быстро мчала по широкому ленинградскому проспекту белая «Волга».

Он был доцентом Политехнического института, а его спутница училась там на третьем курсе.

Но спешили они не на лекции. Машина мчала их в район новостроек, где Дмитрию Яковлевичу неделю назад была оставлена на присмотр шикарная трехкомнатная квартира, принадлежащая его старой сердечной привязанности, артистке Ленконцерта Маргарите Рудольфовне Царской, выехавшей в Сочи на гастроли.

Наезжал он туда частенько.

Вот и сегодня, подъехав к углу дома, он выпустил свою спутницу с подробными инструкциями и ключами от присматриваемой квартиры, а сам поехал к соседнему дому, чтобы припарковать свою машину подальше от любопытных глаз.

Белла – так звали девушку – немного волновалась.

Это было ее первое тайное свидание с доцентом.

Но ей очень хотелось стать любовницей своего преподавателя, и она, взяв ключи, быстро пошла к подъезду. Как ее учили, она поднялась лифтом на шестой этаж и, убедившись, что на лестничной площадке никого нет, тихо открыла дверь семнадцатой квартиры. Вошла и так же тихо закрыла дверь, не запирая.

Ее предупредили: квартира весьма экстравагантна, но то, что она увидела, превзошло все ее ожидания. Пол просторной прихожей был буквально завален вещами, все ящики шкафов были выдвинуты. В следующей комнате видно было пианино, почему-то опрокинутое и без ножек.

Белла, пожав плечами, посмотрелась в зеркало, поправила прическу и, услышав какой-то шум в комнате, за стеклянной дверью, заглянула туда.

Там, нагнувшись, спиной к ней, мужчина в темной кожаной куртке что-то утрамбовывал в чемодан. «Ой!» – вскрикнула она и еще увидела, как мужчина, вздрогнув, резко обернулся и вскинул правую руку.

Ослепительный свет, метнувшийся к ней из этой руки, больно ударил ее в переносицу.

Припарковав машину, Дмитрий Яковлевич, не встретив никого из знакомых, прошмыгнул в подъезд и, как опытный конспиратор, пошел на шестой этаж пешком. Когда он уже шагнул на площадку пятого, на шестом хлопнула дверца лифта, и кто-то поехал вниз. Похвалив мысленно себя за предусмотрительность, он чуть постоял на пятом и уже резвее поднялся на шестой.

Позвонил.

Дверь не открывали.

«Может, она уже в ванной», – сладострастно подумал он.

От нестерпимого желания ноги стали подрагивать.

Слегка толкнул дверь, и она бесшумно открылась. Он инстинктивно шагнул за порог и глаза его полезли из орбит.

Вся квартира, насколько взял взгляд, была вывернута наизнанку.

Белла полусидела в двух шагах от него, лицо ее было обезображено, кофточка залита чем-то красным и вязким. От ужаса у него свело горло.

Сделав через силу несколько шагов, он дотронулся до девушки. От прикосновения спина ее поехала по стене, и она повалилась набок, глухо ударившись головой о паркет.

От этого звука Дмитрий Яковлевич вздрогнул и заикаясь: «Б…б…6», пятясь, выскочил на лестничную площадку и бросился вниз. Он сел в свою машину и отчетливо понял, что в его положении ехать можно только в милицию.

Скрыться – значит, объявить на себя розыск: его могли видеть.
Лучше отвечать за аморалку, чем за то, что там произошло. Выйдя из машины, он секунду поколебался, подошел к телефону-автомату и набрал 02.
К семнадцати часам стало ясно, что здесь была самая обыкновенная кража, а девочка оказалась случайной жертвой не в меру нервных воришек.

Смерть наступила мгновенно.

Пуля застряла в черепной коробке. После вскрытия выяснилось, что стреляли из пистолета системы «ТТ».

Жалко было девчонку.

Дали телеграмму хозяйке.

Завтра должна прилететь. Убийц никто не видел, выстрела никто не слышал. Свидетелей не было, если не считать любвеобильного доцента. «Пальчиков» эксперты не нашли, но установили, что квартиру открыли не отмычкой, а ключами. Примерный перечень похищенных вещей с помощью Дмитрия Яковлевича составили, но о тайнике в ножке пианино он ничего не знал. Оставалось только догадываться, что же там было.
У артистки есть сын четырнадцати или пятнадцати лет, живет он с отцом, руководителем ансамбля в каком-то ресторане. Учится в спецшколе для музыкально одаренных детей, говорят, уже пописывает музыку.
Пока ребята из опергруппы работали по связям хозяйки и доцента, разыскали одаренного наследника. После тридцатиминутной беседы с юным дарованием прояснилось, что могло лежать в тайнике. О наследованных драгоценностях знали многие, но только из близкого окружения. Ключи от маминой квартиры у парня были. Ему разрешили бывать там в любое время, но только когда Маргарита Рудольфовна жила дома. Ключей он никому не давал, но дня три назад их по ошибке забрала его знакомая девчонка, правда, на следующий же день принесла с извинениями. Адрес девочки он дал, но заверил, что она в этой истории наверняка не при чем. Родители – актеры театра, она тоже мечтает стать актрисой.

Как только девочка узнала, кто с ней будет разговаривать, разревелась и стала рассказывать столько и такого, что пришлось звонить в прокуратуру и просить задержать на работе кого-нибудь из опытных следователей, чтобы допросить ее вместе с родителями.

Неделю назад ее изнасиловали с применением наркотиков два музыканта из оркестра, где руководителем был отец Славика, сына Царской. Изнасиловали жестоко, а после на ее глазах в переулке избили до полусмерти пьяного финна – для ее же устрашения. Таскали по притонам. А через три дня заставили выкрасть ключи, пообещав, что тогда оставят ее в покое.

Она это сделала.

Кто-то из музыкантов проиграл в карты большую сумму и хотел расплатиться этими ключами. Но они ей их вернули на следующий день и сказали, что не понадобились.
Через час оба музыканта были найдены. А еще через час оперативная группа тихо оцепила ресторан «Метрополь», где по предположениям незадачливых, но очень разговорчивых музыкантов мог ужинать некто Семечкин.
Юрий Петрович Семечкин всегда утверждал, что девять часов утра – самое безопасное время для успешных квартирных краж.

Вот поэтому в девять он уверенно открыл квартиру под номером 17, принадлежащую одной известной певице. Квартиру эту сдал ему за карточный долг гитарист из одного ресторанного оркестра. А заинтересовался он ею только потому, что певица, по словам ее сопляка, совсем недавно привезла из Бельгии унаследованные от тетушки бриллиантовое колье и сережки из зеленого золота – вещи старинные и дорогие.

С собой он взял только одного помощника, гостя из Риги, с хорошими рекомендациями.

Вообще-то Юрий Петрович всего лишь два месяца был Юрием Петровичем Семечкиным, настоящих же его имени и фамилии не знал никто.

Пока напарник отбирал наиболее ценные вещи, шубу, аппаратуру, Семечкин специальным миниатюрным металлоискателем нащупывал тайник. Минут через двадцать ему повезло: внизу у пианино запикало. Вдвоем с напарником положили пианино на пол, одна из ножек поддалась. Когда ее отвернули, там оказались и колье, и сережки, а еще десять золотых червонцев и немного золотого лома. На всякий случай свернули и остальные ножки.

Ничего.

Стали упаковываться. Юрий Петрович решил еще раз посмотреть спальню, и когда он собирался уже выходить оттуда, грохнул выстрел.

Хоть и удалось уйти незаметно, на душе у Юрия Петровича было гадко. При всех своих противоречиях с законом мокрые дела он не любил. А эти молодые и злые, постоянно таскающие с собой оружие, были ему неприятны. Он уже его раз пожалел, что ошибся в партнере.

Отправив «стрелка» с вещами в Ригу, он поехал отдохнуть до вечера в бани у Балтийского вокзала.

В тишине, в отдельном номере, в одиночестве, мысли улеглись в разумный порядок. Он понимал, что по убийству товарищи в погонах будут работать плотно, но по опыту своих многочисленных встреч с органами предположил, что пара суток, на край, сутки – это уж точно – спокойной жизни у него есть.

Бриллианты и золото остались у него. Сегодня в ночь он выедет в Москву. Там есть серьезные люди, помогут. Проанализировав все таким образом, он немного успокоился.

Выйдя из бани посвежевшим и помолодевшим, он выкинул в Обводной канал паспорт на имя Семечкина Юрия Петровича и, вынув из нагрудного кармана пиджака новый, стал Кодаром Эдуардом Антоновичем.

Эдуард Антонович наслаждался вечерней прогулкой по Ленинграду. В бумажнике у него лежал билет на Москву, а в автоматической камере хранения – драгоценности. Настроение было хорошее. И он решил по традиции перед отъездом отужинать в своем любимом ресторане «Метрополь». Его там знали и любили. Швейцар встретил, как родного. Усадили в тихом месте и, зная, что женщины его интересуют мало, посадили рядом просто собеседницу, покушать.

Но чем дольше Семечкин-Кодар сидел в ресторане, тем больше и больше у него нарастало беспокойство. Он стал внимательнее поглядывать через огромное зеркало на веселую публику, пропуская мимо ушей глупую болтовню смазливой девочки.

Что-то было не так.

Может, вдруг присмиревший швейцар или чрезмерно засуетившиеся официанты. Точно определить он не мог, но понял, что уйти надо как можно незаметнее. Береженого бог бережет.

Пригласил девочку потанцевать и у прохода на кухню неожиданно оставил ее. Быстро прошел через «раздатку», свернул по коридору вниз и, поплутав немного, оказался на улице. Пересек темный двор и шмыгнул в арку, ведущую на освещенную и шумную улицу. Все было тихо.

«Значит, показалось, значит, правильно я вычислил, что сутки у меня есть», – только и успел он подумать, взглянув на снующих мимо людей, как к нему с двух сторон поднырнули два человека и в одну секунду втолкнули его в подлетевшую черную «Волгу».

Пугая водителей сиреной, часто вылетая на встречную полосу, она помчалась к Литейному проспекту.

А смазливая девица еще долго сидела за столом, беспокоясь:
«Когда же придет расплачиваться этот суетливый дедушка?»

Цена договора

Рано утром в реанимационное отделение Центральной клинической больницы Ленинграда, что на Васильевском острове, машиной скорой помощи был доставлен мужчина лет сорока с проникающим ножевым ранением в области сердца.

При нем оказалось удостоверение на имя Реутова Вадима Петровича, капитана милиции, сотрудника уголовного розыска.

Жив он остался по очень простой причине: удар, очевидно, был так силен, что лезвие ножа обломилось о ребро и застряло в мышечной ткани 224 сердца.

Его стали срочно готовить к операции. И тут же отправили телефонограмму в Василеостровское управление внутренних дел – пусть приезжают и разбираются, что произошло с их сотрудником.

Вот, этим происшествием и начала закругляться та чудовищная история, от соприкосновения с которой оказался на операционном столе человек, хотевший всего-навсего выполнить свой служебный долг.

Его попытались убить.

А он выжил.

И тут же ушел из уголовного розыска, покинул свой родной город на Неве и осел тихим, незаметным жителем в небольшом поселке под Псковом.

Поступил механиком на местную мельницу.

За ним понаблюдали несколько лет и наконец оставили в покое.

А он запил.

Вначале пил от радости, а закончил свой запой в петле.

Похоже, когда он освободился от многолетнего страха за свою жизнь, к нему вновь вернулись кошмары – отзвуки страшного и кровавого дела, про которое он старался забыть.

А может, и не сам он залез в петлю?

Может, и так.

Никого это не интересовало.

Его кое-как похоронили чужие люди.

Долго решали, что поставить на могилу над свежим холмиком, крест или звезду.

Никто в поселке ничего о нем не знал.

А пока решали, все прилично выпили, благо, повод был.

А потом и вовсе позабыли о покойном.

Остался лишь холмик и наискось воткнутая палка.
Вот и все.
В большом сером доме на Литейном кто-то достал темно-синюю папку с грифом «Секретно» и многозначным номером, вложил туда сообщение из маленького поселка под Псковом о смерти рядового механика, на минуту задержал взгляд на фотографии шесть на двенадцать, где застыл с серьезным лицом молодой лейтенант милиции. Затем закрыл папку, завязал бордовые тесемки и поставил наискось в правом углу штамп «Закрыто».

Все.

Папку увезли в архив и все, кажется, забыли об этом деле.

Может, и забыли.

Если такое можно забыть.

Но началась эта история вовсе не в бывшей северной столице бывшей Российской империи, пасмурной и дождливой, а в небольшом и жарком африканском государстве, бывшей голландской колонии.

Там случился очередной государственный переворот: вождь одного из десяти племен, составляющих это государство, пригласил главу этой карликовой империи вместе со всеми его министрами на очередной праздник и во время праздничной трапезы расстрелял гостей.

После этого все племя продолжало праздновать: бывшего главу государства и его министров сварили в большом котле и съели, чтобы сила и хитрость предшественников перешла к преемникам.

Поутру, не без удовольствия вспоминая обильный ужин, вождь объявил по радио своим соотечественникам о создании нового государства с новым правителем, то есть им самим, во главе.
Тут же послано было в эфир радиообращение ко всем государствам и правительствам о неукоснительном соблюдении новым государством всех принципов межгосударственных отношений и заодно – приглашение к взаимовыгодному сотрудничеству.
Когда новоявленное правительство, будь то в Африке, в Азии или в Латинской Америке, приглашает другие страны к сотрудничеству, в мире начинается переполох.

СССР и США любыми способами стараются завлечь эту страну, пусть даже карликовую, в свой лагерь.

И начинаются бои дипломатов.
А порой и не только дипломатов…
На этот раз американцы нас опередили.

Их дипломаты оказались шустрее и первыми открыли в Швейцарии счет новоявленному президенту новой африканской страны.
Тот тут же собрал пресс-конференцию и объявил, что коммунизм чужд его народу по сущности своей и что они будут строить в своей стране развитое капиталистическое общество.
В нашем Кремле тем временем грызли локти, шипели друг на друга и искали виновных.

А американцы с молниеносной быстротой открыли в столице молодого государства свое консульское представительство, подписали договор о мире, сотрудничестве и взаимопомощи, а для порядка высадили в столице нового государства батальон морской пехоты.

И всем уже казалось, что враждебный нам лагерь стал чуть пошире.

А значит, и помощнее.

Но тут в тихое и планомерное строительство африканского капитализма вмешался сенат Соединенных Штатов Америки, куда договор о мире, сотрудничестве и прочем поступил для ратификации.

Одна из газет, небольшим тиражом выходящая в Вашингтоне, задала сенаторам один-единственный вопрос: «Куда подевался прежний глава государства, а с ним и его кабинет министров после ночи государственного переворота?»

И разразился скандал.

Консульство быстренько прикрыли.

Батальон за шесть часов покинул пределы людоедского государства.

А договор о дружбе и т. д., как оказалось, был подписан чиновником, не имевшим на то никаких полномочий.
Счет в Швейцарии, естественно, аннулировали.
Вождь взбесился. Он немедленно выступил по национальному радио и обвинил во всех бедах его великого, доброго и трудолюбивого народа мировой империализм во главе со Штатами – самым бесчеловечным государством в мире.

Тут уж наши дипломаты не зевали.

На аэродром, с которого сутками раньше поспешно улетел батальон американской морской пехоты, приземлился наш «Ил-18» с толпой гражданских и военных советников.

Но вождь, уже наученный коварством капиталистов, и к щедрым посулам наших коммунистов отнесся с опаской.

Он потребовал гарантий.

Ему пообещали.

Он тоже пообещал начать строительство развитого социализма в своей стране, когда будет выполнено то, что ему сейчас обещано и даже гарантировано.

Ему стали объяснять, что на это потребно время, а заявление о выборе нового пути развития желательно сделать немедленно.

Попытались и надавить. Мол, теперь ему одна дорога: капиталисты с ним иметь дел не желают, и кроме как к коммунистам приткнуться ему больше некуда.

На это он зевнул, и тут ему, как бы неожиданно, принесли телеграмму из Пекина с приглашением посетить Поднебесную с дружественным визитом.

Наши советники, поняв, что будущий друг социализма не такой уж простак, посовещались и тут же пригласили его посетить нашу Белокаменную.

Вождь немного покочевряжился, но в конце концов согласился.

Всю ночь били там-тамы, горели костры и исполнялись ритуальные танцы.

Со всех уголков страны стекался народ с дарами, вождями и сыновьями вождей.

Утром, когда все стали усаживаться в самолет, советники удивились, что с главой государства едут не члены его правительства, а сыновья вождей всех племен, объединенных мудрым гостем нашей страны.

Да, глядя на лица провожающих вождей, обманутых в своих ожиданиях, наши дипломаты поняли, что везут в нашу многонациональную страну крепкий орешек.

А вождь был весел.

Лицо его, черное широкое и круглое, буквально лучилось радостью.

Он пел, шутил, выпивал и щипал стюардесс.
Наши послы сразу же отметили для себя эти недвусмысленные щипки.
Москва встретила делегацию дружественной африканской страны по четным караулом, гимнами и толпой радостных научных сотрудников из ближайшего НИИ, привезенных на эту торжественную встречу за один отгул.

Африканцев начали возить по выставкам, театрам и музеям.

Показали несколько промышленных гигантов, покатали в метро и тут увидели, что гость отчего-то погрустнел.

Он мрачнел все более и более, отвергая любые поползновения начать официальные переговоры.

Он ждал – когда и что ему дадут.

А наверху все еще решали, давать или не давать.

Наконец решили дать.

Но принялись уточнять, когда и сколько.

А чтобы поднять африканскому гостю настроение, его решили повеселить у ленинградских товарищей.

И ленинградцы, получив соответствующие инструкции, расстарались: устроили грандиозный прием в одном из великолепнейших апартаментов Петергофа.

Накрыли такой стол и в таком зале, что гость даже заробел.

Впрочем, когда к нему подсадили двух пухленьких блондинок, он сразу оживился.

А когда до гостя дошло из речей руководителей в темных пиджаках, что эти девушки – презент ему от городской партийной организации, он даже сплясал от удовольствия.

Столичный сопровождающий, видя такую перемену в настроении вождя, понял, что настал его звездный час.

Он тихой сапой подкатил к гостю, разомлевшему от вина и девочек, и сунул ему под руку договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи.

Вождь, глянул на лощенную бумагу договора, взял в одну руку бокал, другую положил на пухленькое колено одной из своих соседок и затянул долгую речь.

В ней он очень подробно рассказал присутствующим о своих предках и об их духах, живущих в нем, о своей прекрасной родине и ее безумно красивых женщинах. Но те, что сидят сейчас рядом с ним, выше всех похвал.

Тут он поставил бокал и прижал обеих девушек к своей груди.

Поэтому он доволен.

И будет счастлив подписать договор с такой великой и мудрой страной.

И у себя в стране тоже будет строить коммунизм.

Такой коммунизм ему по душе.

Сказав так, вождь залпом осушил бокал и что-то чиркнул на договоре.

Столичный сопровождающий от такого счастья упал в обморок.

Несколько человек в темных пиджаках бросились к телефонам: каждый хотел первым сообщить в ТАСС о новой победе социализма.

И пошла гульба!

С бешеной музыкой, танцами, воплями и вином, вином, вином…

Потом некоторые расторопные показали вождю то крыло во дворце, где он, его соплеменники и кое-кто еще женского пола смогут спокойно отдохнуть.
Вождь немедленно пожелал отдохнуть. Забрал с собой девушек, кое-кого из своей свиты и закрылся в апартаментах.
На следующий день вышло торжественное коммюнике о подписании договора.

Состоялся обмен заверениями и обещаниями.

Потом аэропорт. Караул. Гимны.
И отлет к себе на родину, в страну, загрустившую без мудрого вождя.
А на политических картах мира моментально появилось еще одно социалистическое государство – зримое доказательство неизбежной победы социализма на всей нашей планете.

И все было бы ничего, если бы однажды поутру к инспектору уголовного розыска капитану Реутову не пришла старая, седеющая женщина со своей материнской тревогой: неделю назад совсем неожиданно исчезла из дому ее дочь.

А когда она обзвонила ее знакомых, оказалось, что вместе с ней пропала и ее подруга Вика.

Правда, у той родители не беспокоятся, а она вот переживает. Сердце материнское что-то нехорошее чувствует.

Подала ему женщина заявление на листке из школьной тетради и ушла.

Старенькая такая. Седая. Прямо как бабка его.

«И откуда у нее такая молодая дочь?» – подумалось тогда: Реутову.

Заявление, не придав ему особого значения, он сунул к себе в стол.

Ну, загуляли две молодые девушки, ну, отгуляют и вернутся.
В его практике таких случаев было полно.
Прошла неделя.

И снова пришла та женщина.

Рассказала, что была у дочери на работе – обе подружки работали экскурсоводами в Петергофском комплексе, – но и там никто ничего не знает.

Ни родные, ни подруги с тех самых пор их не видели и ничего о них не слышали.

Принесла фотографии – красивые девушки, даже чем-то похожи одна на другую.

Реутов опять пообещал тщательно разобраться, хотя был на сто процентов уверен, что они зависли на какой-нибудь даче или в охотничьем домике.

Но положенные формальности на всякий случай выполнил.
Разослал запросы – по месту работы, участковым по месту жительства, в больницы и морги.
Через два дня после того, как Реутов сделал свои запросы, его вызвал к себе начальник управления, что бывало крайне редко.

В кабинете у начальника сидел у стены человек в штатском.

Начальник встретил Реутова с наигранным радушием и это было совсем уж удивительно: обычно он его не жаловал.

Были они одного возраста, когда-то начинали вместе, но один стал полковником, а другой так и застрял в капитанах.

Расспросив инспектора о том о сем, начальник походя поинтересовался, как идет розыск двух пропавших девиц.

Вопрос был таким неожиданным, что Реутов даже вздрогнул. А про себя подумал: «Хорошо, что не поленился, разослал запросы».

И стал обстоятельно докладывать, что уже сделал и что еще намерен сделать. Когда доложил, даже сам удивился, какую колоссальную работу провел.

Начальник выслушал, переглянулся со штатским и отпустил с напутствием:

– Работайте, капитан, но не забывайте, что у вас есть дела и поважнее, чем расследование гулянок двух взбалмошных девиц.
Выйдя из кабинета, капитан понял одно: «Выкрутился». Но ощущалась какая-то непонятка: «С одной стороны, делом интересуется Сам, а с другой – смотрит на его расследование как бы сквозь пальцы».
А в кабинете начальника управления после ухода оперативника произошел такой разговор:

– Ну что? – обратился полковник к человеку в штатском.

– Кажется, подойдет. Такой до истины вовек не доберется.

– Недоумок. Держу лишь из-за того, что до пенсии осталось немного.

– Ладно, пусть он ведет, только и ты иногда поглядывай, как бы чего…

Дело государственной важности, сам понимаешь.

– Не будет ничего. У меня все под контролем.
И, порешив так, крепко пожали друг другу руки.
Вернувшись к себе в кабинет, Реутов достал заявление о пропаже и фотографии девушек, все это положил перед собой на стол и призадумался.

Если в текущие дела лезет начальство, значит, наверху что-то не так, а вот что именно не так, чаще всего приходиться только догадываться.

Не снизошел полковник до объяснений.

Реутов знал, что тот считает его неудачником и тупицей, поэтому и посадил на розыск. Очевидно, на вылет готовит.

«Ладно… – решил для себя капитан. – Не хотите объяснить, что да как, я сам до правды докопаюсь. Видимо, здесь что-то очень непростое, если меня, как куклу, показывают какому-то штатскому».

Он быстро оделся и поехал к той женщине, матери одной из пропавших.

Потом побывал у подруг этих девчонок.

На следующий день облазил весь Петергоф, переговорил почти со всем персоналом.

Узнал много нового.

Появилась версия.

Осталось переговорить со служащими аэропорта.

Но поутру, когда он перед поездкой в Пулково забежал на минутку в управление, его перехватил у дежурки полковник.

– Реутов, ты где все пропадаешь? Вчера тебя целый день искали, а ты как в воду канул.

– Я работаю, товарищ полковник. – Скромно так ответил, а самого так и подмывало рассказать, что вдруг обнаружилось.

Но в то же время хотелось выяснить все до конца самому.

И решил: «Если будет выспрашивать, расскажу, нет – погожу».

А полковник спросил как бы между прочим:

– А как у тебя то дело… ну, с девицами? Нашел их?

И Реутов неожиданно для себя самого похвастался:

– Нашел, товарищ полковник.

Полковник от этих слов сперва прямо замер, а потом посмотрел на него внимательно и, махнув рукой, – за мной, значит, – завел капитана в ближайший свободный кабинет.

– Где?

– Их обоих… – тут капитан запнулся, увидев, как напрягся его начальник, но все-таки закончил: – увезли в Африку.

С шефом вдруг произошла разительная перемена. Он сразу расслабился и так расхохотался, что даже слезы на глазах выступили.

– Куда, говоришь? В Африку? Ну, насмешил!

А капитан, набычившись, как ребенок, стал обстоятельно докладывать, как он вышел на людей, обслуживавших один банкет в Петергофе, как выяснил, что и девчонки были приглашены туда и предоставлены в качестве подарка главе одного африканского государства, и как после банкета этот царек увез их с собой.

Осталось только выяснить в аэропорту, как он смог вывезти их без документов – паспорта-то у обеих дома лежали.

И он продемонстрировал паспорта своему начальнику.

Полковник отсмеялся и, похлопав Реутова по плечу, извинился.

– Прости. Ох уж эти наши девки! За что только они так любят негров? – И, продолжая посмеиваться, вышел из кабинета, оставив капитана в полной растерянности.

Анализируя по пути в Пулково эту беседу, Реутов понял, что его держат за полного идиота.

И он разозлился. «Ладно, – решил, – я вам покажу, чего я стою».

А полковник поднялся к себе в кабинет, набрал номер на диске спецтелефона и доложил кому-то на другом конце линии:
– Полный порядок! Этот идиот уверен, что они в гареме у этого негритоса.
В аэропорту ребята из линейного отдела помнили, как улетал африканский гость, но их никто даже близко не подпускал – все вели дяди из Комитета.

Но никакие светленькие девчонки с делегацией не улетали.

Это точно.

«Значит, спрятали, гады», – решил Реутов.

Переговорил с мужиками из багажного отделения.

Да, багажа было много, были и очень большие брезентовые сумки, но без дырок; наоборот – герметично упакованные и со льдом.

Версия Реутова терпела крах.

А при воспоминании о смехе полковника становилось совсем уж гадко.

Одно было ясно: полковнику ведомо что-то такое, чего не знает он.

Значит, его используют как куклу, причем куклу глупую, и с полной уверенностью, что он в силу своей ограниченности вовеки не докопается до того, что знают они.
А кто такие «они», он уже начал догадываться.
«Ну что ж, не будем никого разуверять в их надеждах», – решил он для себя и опять рванул в Петергоф.

Был у него там на примете один человек. Полотер. Вроде, разговорчивый.

Полотера он разыскал в пивном баре уже поздно вечером.

Заказал ему и себе еще по кружке пива.

Тот среагировал на это вяло. Но пиво выпил.

Реутов заказал еще по одной.

Полотер намекнул, что не помешало бы и что-нибудь посерьезней. Он бы махом это организовал.

Пришлось раскошелиться на «беленькую».

Когда выпили по-серьезному, капитан начал раскачивать пока еще соображающего полотера на свое розыскное дело.

Полотер уже давно понял его интерес, ощутил свою значимость и заважничал.

Выпили еще.

Полотер, устав, наконец, пыжиться, допил пиво и спросил:

– Послушай, капитан, что ты ходишь вокруг да около? Тебя интересует, как их съели, или что еще?

Капитан от такого вопроса чуть не захлебнулся пивом насмерть. Еле прокашлялся.

– Кого съели?

– Как «кого»? Да тех шлюшек, которых ты ищешь?

Капитан от столь необычного сообщения едва соображал, но полотер, не замечая этого, продолжал:

– «Кто, кто»… Этот черный папуас. А что не доели, то увезли с собой в Африку. Наливай, капитан, помянем их порочные души.

Реутов автоматически налил.

И они выпили.

Полотер вконец осоловел. Начал бормотать, бормотать:

– Хоть о ни и шлюхи, а все ж их жалко. Они ведь шли не за тем, чтобы ими закусывали. А их обманули… Взяли и обманули… Взяли и съели. Тьфу…

Наконец Реутов пришел в себя и выдавил:

– Ты-то откуда это знаешь?

– Я-то? Да я же все и прибирал! Замывал кровь и сгребал, что те есть не стали. Что-то я не понял, капитан: ты разве не знал об этом? – После этих слов, похоже, сообразив насчет чего-то, он покачал пальцем перед ли-цом капитана: – Ну и хитрецы же вы все! Все вам мало. Все проверяете и перепроверяете. А чего меня проверять? Я – вот он весь, мы ведь социализмов не строим. – И полотер, вывернув у себя карманы, похлопал по ним ладонями. – Ну, я пошел. Спасибо за угощеньице.

– Иди… – отпустил его Реутов. Ему хотелось побыть одному.

Все встало на свои места.

Его просто использовали, чтобы протянуть дело подольше, а там и вовсе закрыть.

Он вышел на улицу и позвонил из автомата в дежурную часть, чтобы нашли начальника управления; для него, мол, есть очень важное сообщение, сам же он подъедет минут через сорок.

Когда он приехал в управление, полковник был уже у себя в кабинете.

Реутов поднялся к нему.

Полковник был один.

Реутов доложил то, что узнал от полотера.

Полковник вызвал к себе дежурного и приказал немедленно задержать полотера и доставить в управление.

Когда дежурный ушел, полковник заглянул капитану в глаза и спросил:

– Ну, и что ты собираешься делать?

– Передам материалы в прокуратуру.

– Но ты же прекрасно понимаешь, что тогда начнется. Я говорю не о нас с тобой и не об этих несчастных девочках, а о том, что будет в мире. Как обрадуются капиталисты! И какой урон понесем мы. Это ты понимаешь?

– Понимаю. Вы хотите, чтобы я замял это дело?

– Это не я хочу, это нужно всем честным людям нашего социалистического государства.

– А как же эти девочки?

– А что «эти девочки»? Ты ведь знаешь, чем они занимались в свободное от работы время. Ты же видел мать одной из них. Это дочка за два года превратила ее в старуху.

И они оба замолчали.

Наконец полковник подсел поближе к своему бывшему сотоварищу:

– Ну что, Вадим?

– Да ничего, товарищ полковник. Все в порядке. Только вот если бы одна из этих девочек была вашей дочерью, а ее съели бы на том банкете, что бы вы сейчас мне говорили как честный гражданин нашего социалистического государства?

Полковник встал, отошел от капитана и нажал кнопку, вызывая помощника дежурного.

– А ты все-таки дурак, капитан Реутов.

Вошел помощник дежурного.

Полковник махнул рукой, останавливая рапорт вошедшего, и спросил Реутова:

– Оружие при тебе?

– Да.

– Сдай.

Реутов вынул пистолет из наплечной кобуры, отдал старшине.

Полковник сел за стол и, как бы заканчивая что-то неудачно начатое, приказал тому:

– Задержите его. Он пьян. Пусть поспит у вас в дежурке до утра.

Реутов пожал плечами и молча вышел, пропущенный вперед старшиной.

Внизу дежурный, выслушав приказ начальника управления, открыл оружейку, где стояла раскладушка, и сказал Реутову:

– Ложись, Вадим, на мое место. Я-то вряд ли до утра лягу – что-то шумно сегодня.

И его закрыли.

Часов в семь утра дежурный разбудил его.

– Беги. Шеф сказал, чтобы утром, как проспишься, тебя выпустили, а к пяти вечера ждет к себе. Где-то ты прокололся, парень.

– Скажи, Федорыч, а полотера из Петергофа привезли вчера?

– Нет. Его нигде не нашли. Сосед-ка говорит, что к нему буквально перед нашими кто-то приезжал и он с ними куда-то уехал. Мы участковому поручили, чтобы разыскал.

– А что шеф?

– Шеф? Ничего. Давай, топай домой… И послушай моего совета: спусти это дело на тормозах. Плетью обуха не перешибешь.

– Это ты о чем?

Подполковник посмотрел на капитана удивленным взглядом и ответил:
– Да так… ни о чем. Бывай здоров.
Реутов вышел из управления и, обогнув здание, запрыгнул в проходящий трамвай.

Протрясся семь остановок.

И так же, почти на ходу, выпрыгнул.

Перешел улицу. Завернул за угол.

Ему надо было только зайти в арку, пересечь двор – и он у себя дома.

Он уже подходил к арке.

Какая-то сгорбленная старушка мыкалась у тротуара и никак не могла шагнуть через бордюр.

Капитан легко подбежал к ней, подхватил под руку, собираясь помочь, но вдруг почувствовал под ладонью не щупленькую дряблую руку, а стальные натренированные бицепсы.

В туже секунду «старушка» развернулась и воткнула ему под сердце нож.

Он охнул и, скрючившись, боком упал на тротуар.

Тут же подъехала машина, и мнимая старушка шустро нырнула туда.

Там спросили:

– Ну как?
– Наглухо. Вот только лезвие обломил. Жилистый, гад…

Чемодан с золотом

Перед самым отлетом в Цюрих мне позвонил из Голландии старший брат и попросил захватить с собой небольшой трос, остро необходимый ему для работы.

Такие тросы он использует в своем воздушном цирковом номере. А сейчас у него один лопнул. Во всей Голландии он не смог найти подходящего, но дома, на его московской квартире, у него был один запасной.

Его-то он и просил привезти.

Я легкомысленно согласился, слабо представляя, что это за трос. В моем представлении трос – это не шибко толстая веревка в метр длиной. Пусть даже чуть побольше метра. Словом, не канат.

Когда же друг моего брата привез в «Шереметьево-2» чемодан с этим тросом, я понял, что мои знания о цирковой технике ни черта не стоят.

В этом огромном чемодане оказался двадцатиметровый, в палец толщиной стальной трос весом никак не менее пятидесяти килограммов.

Но в Шереметьево, быстро сдав его в багаж, я еще не вполне ощутил меру счастья от причастности к этому чуду цирковой атрибутики. А вот когда мне его выдали в Цюрихе, это было, как говорят, нечто.

Во-первых, под такой тяжестью даже колеса у багажных тележек отказывались катиться обычным образом.

Во-вторых, никто из обещанных друзей брата не приехал меня встречать.

Мои же швейцарские партнеры никак не могли понять, зачем мне этот огромный и тяжеленный баул.

А когда они спросили, что у меня там, я нервно пошутил: «Золото». По телевизору, мол, сообщили, будто в Швейцарии золото закончилось. Мои партнеры, не поняв российского юмора, совсем осоловели.

Хорошо хоть, какой-то добрый соотечественник, случайно оказавшийся в аэропорту, помог погрузить чертов чемодан в машину.

Едва приехав в отель, я тут же позвонил брату в Голландию благо он оказался у себя в номере, и, высказав ему открытым текстом все, что я думал о его маленьком тросе и его цюрихских друзьях, попросил избавить меня от этого монстра как можно быстрее.

Брат меня заверил, что завтра же троса у меня не будет.

Я поблагодарил его за братскую заботу, попрощался и поехал на небольшой ужин в японском ресторане с французскими швейцарцами русского происхождения.

Сегодня в аэропорту я встречал двух проституток из Петербурга.

Девочки согласились поработать в тихих отелях на юге Швейцарии.

Пока ждал самолет, мотался просто так по зданию аэропорта.

Прибыл самолет из Москвы. Я подошел посмотреть, что да как. Может, кого знакомого увижу. Русских было мало. Человек десять, не больше. Один, такой плюгавенький, в очечках, суетился больше всех и все время твердил о каком-то чемодане.

Меня эта его суета немного заинтересовала, просто так, из обычного любопытства.

Я подошел поближе. А он как раз начал рассказывать своей компании, что у него за чемодан такой особенный.

Я уже отходил от них, когда до меня донеслось слово «золото».

Я опять приблизился, незаметно так. Вижу: тот, в очечках, весь трясется и твердит, как он переживает за этот чемодан, что он в нем золото везет, а его так плохо встречают.

Приятели его явно растерялись. Молчат. Натянуто так улыбаются и даже дотронуться до чемодана боятся. Жмутся друг к другу. Ну, я прикинулся валенком и помог очкарику погрузить чемодан в машину.

Тяжелый. Когда погрузил и посмотрел на всю эту команду, подумал: «Лохи какие-то. И как им доверили столько золота переправлять?» Но в Швейцарии золотом даже воздух пропитан, тут порой и не такое увидишь.

Походил, прикинул, что к чему, благо, слышал, в какую гостиницу едет эта команда, и решил посоветоваться с ребятами – ведь чемодан с золотом прямо на дороге валяется.

Встретил своих девчонок. Побалагурили. Сдал их с рук на руки и помчался к мужикам. Рассказал, что к чему. Они сперва не поверили.

Позвонили в отель, где остановился этот хмырь с золотом. Там у нас землячок с Алма-Аты работает лифтером.

Землячок нам поведал: «Были такие, и чемодан был, и говорили все время про какое-то золото…»

Мы переглянулись – ведь ничем не рискуем – и решили брать.
Тем более, землячок сказал, что хмырь в очечках в ресторан уезжает ужинать, такси заказал на восемь вечера.
В ресторане посидели хорошо. Я, наверное, в прошлой жизни был японцем, потому что японскую кухню люблю больше, чем русскую.

Суши с соевым соусом и горчичкой под горячее сакэ – просто блаженство.

И хотя в сакэ всего градусов двадцать, когда я выходил из ресторана, в голове шумело прилично.

Приехал в гостиницу. В рецепшен передали, что звонили от брата, оставили телефон, просили позвонить, как вернусь.

А вернулся я уже в третьем часу.

Поднимаясь к себе в номер, решил, что звонить, пожалуй, поздновато.

Достал ключ-пластинку, вставил в замок, нажал на ручку, а ручка-то и отвалилась.

Дверь распахнулась, и моему взору предстала картина, которую нам часто показывают в западных фильмах, где детективы во время обыска прямо наизнанку квартиру выворачивают.

Вот примерно в таком виде и явился мне мой номер: ящики столов выдвинуты, вещи раскиданы, посреди номера комнаты валяется чемодан, весь искореженный, а рядом – бобина с моим, то есть с братовым тросом.

Я медленно прошелся по номеру и нажал кнопку экстренного вызова портье.

Швейцарец был ошарашен не менее, чем я.

Прибежал управляющий. Вызвали полицию. Полицейские попросили перечислить, что пропало. Я при них все проверил. Документы, вещи – все было в целости. Сейф пытались взломать, но не смогли. Впрочем, там у меня ничего и не было, кроме небольшой суммы наличными.

Полицейские, показывая на трос, поинтересовались, что это за штука, и я кое-как объяснил.

Осмотрели дверь. Она была грубо, по-русски, взломана. Похоже, самой простой фомкой.

Составили протокол. Я подтвердил, что у меня ничего не пропало. Ущерба не обнаружено.

Управляющий заметно повеселел.

Меня перевели в другой номер, подороже. Администрация заверила, что разница в цене будет отнесена на счет отеля.

Я не возражал. Улегся спать и, уже засыпая, подумал: «Кому и на кой черт это надо было?»

Номер мы вскрыли просто, как консервную банку.

Хиленькое у них все здесь, на Западе.

Они ведь думают, что все воры деликатно ключики подбирать будут, а мы дзынь ломиком – и замочек готов.

Открыли чемодан, а в нем какой-то трос.

Даже на первый взгляд было ясно, что это обыкновенный железный трос.

Перерыли весь номер, но кроме грязных носков и капель от насморка ни хрена не нашли. А в сейф не залезли, тут и ломик не помог. Да нам уже и не хотелось ковырять этот бронированный ящик.
Потоптались, попинали шмотки и смылись.
Злости особой не было. Посмеялись над корешом, который навел на этот «чемодан с золотом», заставили проставиться.

Но справки об этом друге с чемоданом через друзей из спецслужбы все же навели.

Малый, оказалось, из Владимира. Работает сейчас с одной французской банковской корпорацией по проекту выпуска и продажи в России каких-то сверхликвидных акций, обеспеченных швейцарским золотом.

Говорят, будто его поддерживают один из вице-премьеров России и губернатор области.

А такого, чтобы заинтересовало именно нас, за ним нет.

Хотя кое-кто из наших швейцарских друзей порекомендовал посмотреть за ним в России: если проект пойдет, через него потекут большие деньги.

Мы позвонили друзьям в Москву, рассказали о том, что здесь накопали.

Там, оказывается, уже знали об этой сделке. Из приемной вице-премьера им давно дали информацию о проекте. Их заинтересовало, как мы-то вышли на это дело.

Мы немного помялись и все же рассказали. Там долго смеялись. А отсмеявшись, попросили больше в это дело не соваться. А лучше и вовсе забыть о нем. Посоветовали: если, мол, где увидите этого очкарика, переходите на другую сторону улицы.

Словом, забыть о нем навеки. И еще посоветовали: «Занимаетесь проституцией, вот и бог вам в помощь. И посерьезнее, а то доходы что-то упали».

После такого разговора нам стало немного не по себе.
И стали мы обходить тот отель за квартал. Потому что знали: повторять не будут, удавят – сам не заметишь.
Когда позвонили ребятишки из Цюриха, мы вначале подумали, что у них проблемы с проститутками, и очень удивились, когда они начали задавать вопросы по золотому проекту.

Проект сдобный. Мы его проверили у специалистов, и в Министерстве финансов сказали, что он хотя и сложный, но интересный: если схема сработает, то деньги можно получить немеряные.

Первый раз мы услышали о нем с полгода назад, когда вице-премьер рассказал нашему человеку на одном из презентационных мероприятий, что по звонку губернатора одной из областей у него на приеме был парень, с виду хиленький, но башковитый и с гениальным проектом, как обеспечить мировую ликвидность наших ценных бумаг. И главное, просил не денег под это, а только поддержки.

Мы попросили вице-премьера подключить к этому проекту наших людей. Он отдал нам концы за пять про центов в деле.

Наши тут же вылетели в Швейцарию. Через наших банкиров вышли на швейцарцев, которые стояли за этим.

Мы встретились. С нами поговорили. А через пару дней нам сообщили, что работать с нами не будут.

И все.

Сколько мы ни пытались снова выйти на этих людей, нас не принимали и не соединяли по телефону.

Мы попытались надавить. Но тут на нас так рыкнули из Кремля, что наш вице-премьер мигом слег в больницу и перестал нас узнавать.

Мы притихли, но от дела этого не отступились.

Взяли под свою опеку владимирского гения. Потихоньку отрубили ему получение кредитов под этот проект в наших московских банках.

И хотя на банки пытался надавить его губернатор, мы плотно блокировали и это давление.

А когда гений заметался, не понимая что творится, мы подсунули ему друга. Его же друга. Нашли такого. Сделали ему легенду, будто он знает одного серьезного работника в контролируемом нами банке.
Очкарик, допекаемый западными партнерами, уцепился за этого своего друга, как утопающий за соломинку.
Переговоры подходили к концу. Я, честно сказать, не верил, что получится. В самом начале реализации проекта все двигалось мягко и быстро, а где-то на середине все вдруг застопорилось.

Небо стало с овчинку и черным. И вдруг совсем случайно, в Москве, у одного из банков, куда меня даже пускать перестали, встречаю друга.

Мы с ним заканчивали один факультет в МГУ и не виделись лет восемь.

Друг меня и выручил.

Помог.

Поручился.

Дали кредит – тридцать миллионов долларов.

Правда, пришлось ввести в долю его друзей, не ставя об этом в известность западных партнеров. Это было одно из их многочисленных условий. Не все эти условия мне нравились, но друг меня успокоил.

Он мне сказал: «Ты мне веришь?

Если веришь, то верь и им. Как мне».

И я успокоился.

Наконец подписали договор со швейцарцами. Мы им – деньги, они нам – золото в виде изделий.

Печатаем в Англии акции нашей общей компании.

Золото получаем по бросовой цене с затоваренных итальянских заводов.

На юге Швейцарии меняем итальянское ювелирное золото на банковские слитки и самолетом – из Швейцарии прямиком во Владимир.

В Италии эту тонну отбирали при мне.

В основном, цепи. Уже в Швейцарии, в гигантском хранилище величиной со стадион, таящемся на приличной глубине под дном огромного озера, куда мы спустились на скоростном лифте, при мне отобрали тонну золота биржевой пробы и при мне же упаковали ее в титановые кейсы по пятьдесят килограммов каждый.

Золото было оформлено тоже при мне и на мое имя, но получить его я мог только после подтверждения о переводе денег.

Я позвонил другу и попросил встретить документы, поскольку сам вылететь не смогу – на мне висит тонна золота.

Через пять дней мои российские партнеры деньги перевели. Документы за это время прошли все возможные экспертизы у друзей моего друга, и те как совладельцы нашего общего проекта дали добро.

Как только деньги перевели, у меня в руках оказались ключи от сейфов с золотом.
Золото мы с моими французскими швейцарцами русского происхождения перевезли из хранилища в один из их банков, чтобы полежало до отправки во Владимир.
Эти новые русские, когда видят, что им плывет в руки даровое богатство, глупеют буквально на глазах.

А если здесь замешано золото, да еще швейцарское, их просто заклинивает.

В общем-то эта наша операция с акциями, обеспеченными якобы швейцарским золотом, уже дважды прокатывалась по миру.

Но она пригодна только для государств с нестабильной экономикой, где население, напуганное гиперинфляцией, не знает, куда девать накопленные деньги.

И тогда внедряешь, как бы случайно, такому новому коммерсанту идею о том, что если в его стране выбросить на рынок акции, обеспеченные швейцарским золотом, то можно получить дивиденды сказочные и на вполне законных основаниях.

Операции такого рода мы уже проводили в Латинской Америке и в Азии.

Правда, суммы тогда были поменьше.

Но нигде не находилось умника понять, в чем тут дело.

Все было очень просто и, самое главное, законно.

Платили деньги – получали золото.

Но весь секрет в том, что золота было на сумму вдвое меньшую, чем оплачено.

На вторую половину суммы, по условиям договора, мы должны были уже под крышей совместного предприятия выпустить акции.

И их мы тоже печатали. А вот до выброса акций на рынок дело, как правило, не доходило.

Правительство страны, где мы прогоняли проект, получало информацию о прибытии тонны швейцарского золота в хранилище одного из банков в провинциальном городе своей страны.

Тут же возникала неимоверная паника по поводу покушения на золотую монополию государства.

Золото в лучшем случае арестовывали, в худшем – конфисковали.

У партнеров тоже, естественно, паника.

Мы разводим руками: свои-то обязательства мы выполнили. Вините во всем свое правительство.

Если же начинался судебный процесс по возвращению второй половины суммы, – а он, как правило, проходил в Европе, – то все понимали, что деньги эти инвестированы в нашу экономику и возвращать их никто не хотел, да никогда и не возвращал.

Так и в этом случае, с Россией.

Золото мы отправили своим самолетом в городок Владимир, что в центре России.

Местный губернатор сам его встречал и лично покровительствовал и этому проекту, и нашему прилету, и новому золотому запасу области.

Мы передали золото, отсидели банкет, переночевали и утром улетели.

Нашего отлета никто и не заметил.

Все были ослеплены золотом.

Не верили: швейцарское золото – и у них! Его можно даже потрогать руками!

Мы смотрели на их радостные лица и уже знали, что через несколько дней они начнут рвать друг друга на клочья.
Жалко их, но золото всех нас заставляет забыть, что мы люди.
Тридцать «лимонов» в долларах мы сбросили, золото получили.

Но оно сейчас арестовано.

И никто не понимает, что происходит. Наши же понятия простые: подай наши деньги! Увезли мы этого доходягу очкастого, закрыли на пока в колодце на одной даче и бросились в Швейцарию.

Так ведь даже визы туда не получили!

В Москве же от их представительства и след простыл.

Пытались искать через Францию и Бельгию – бесполезно. Передали документы в международный суд – там как воды в рот набрали. На все наши запросы отвечают, что нет второй стороны, ответчика. Просят нас самих ее найти, а уж потом беспокоить суд.

Все стало ясно – кинули.

Кинули классически, высокопрофессионально.

Так работают только кидалы самого высокого международного класса.

Подергавшись еще немного, поняли: все! Дай Бог хотя бы золото из этого убогого Владимира вытащить.

Очкарика приговорили.

Конечно, мы прекрасно понимали, что и он – жертва, но на ком-то надо было отыграться.

Дали команду.

Его поутру вытащили, уже чуть живого, из колодца.

Заставили выпить водки – пусть немного приободрится, а то совсем раскис.

Открыли первую попавшуюся квартиру, убедившись, что дома никого нет. Налили в ванну до половины соляной кислоты. И потихоньку опустили туда гения.

Растворился он на удивление быстро, даже орал мало. Вынули затычку, спустили помутневшую кислоту в канализацию. Ванная от кислоты прямо стала белая-белая, как новая. Проветрили квартиру. Все положили на свои места и, аккуратно заперев входную дверь, уехали.

Вечером семья собралась дома.

Жена вошла в ванную и тут же крикнула мужу:

– Федь, ты чего, ванну новую купил, что ли?

Муж пришел, посмотрел.

– Да нет, ничего я не покупал.

– Да ты взгляни, какая она белая, она ж такой с новоселья не была.

– Разыгрываешь, Вер! Сама надраила, а теперь разыгрываешь.

Хмыкнул муж, потрепал жену по щеке и пошел смотреть телевизор. Там как раз рекламировали какой-то сверхнадежный золотой заем правительства.

Выступал один из вице-премьеров, рассказывал, как ему в голову пришла эта сверхгениальная идея.

– Вер! – крикнул он жене. – И где только находят таких умных мужиков?

Жена, все еще ничего не понимая, удивленно рассматривала сияющую белизной старенькую ванну.
В это время в сливе что-то булькнуло, и она, услышав вопрос мужа, машинально ответила как бы себе самой: – Где, где, уж ясно, не в канализации.

Богатый опыт

Опыт, как известно, двигатель прогресса.

Прогресс, как известно, источник благополучия.

Самые благополучные – это люди талантливые.

А из талантливых – писатели.

Имея богатый жизненный опыт, и я, однажды, решил стать писателем.

Решил написать о чем-то веселом. Веселое все любят.

Значит, сажусь писать что-то такое легкое, веселое, сатирико-юмористическое в духе Зощенко и О Генри.

«В одно раннее утро Петр Петрович Огурцов облысел. – Так начиналась моя сатирико-юмористическая повесть: «Лысым везде у нас дорога».

И облысел не просто на затылке, а полностью. Голова его стала как бильярдный шар.

Петр Петрович никогда не носил головных уборов, и в то утро никак не мог решиться выйти из дома лысым. В результате: он впервые в жизни опоздал на работу.

На улице лысина Огурцова блестела, как лакированная коленка. Все вокруг смеялись, а люди послабее корчились от смеха в судорогах.

Его появление на работе вообще можно было приравнять стихийному бедствию. Учреждение прекратило работу, и сотрудники толпились в коридорах и комнатах на подходе к рабочему месту Огурцова. А начальник Петра Петровича, смеясь, неожиданно назначил его своим заместителем. То-то было смеха. Ха-ха!»

Так заканчивалась моя повесть. И я послал ее в толстый литературный журнал «Живой классик» главному редактору г-ну Веревкину.

Веревкин, очевидно, насмеявшись вдоволь, прислал рецензию:

«Конечно, все это очень смешно. Но смех смеху рознь. Есть даже поговорка: «Смех без причины – признак дурачины». Я, конечно, не имею в виду Вас, уважаемый писатель. Но, как говорят в народе, в каждой шутке есть доля правды. А правда – штука не совсем смешная. И потом, время сейчас не очень смешное. Мне вот, например, не до смеха – зарплату не платят уже целый год. Тут и полысеешь, и окосеешь. Кстати, товарищ писатель, я тоже лысый. Поэтому пишите не о лысых, а о волосатых. Они, как нам, лысым, кажется, тоже смешные. И меня в отличие от Вашего Петра Петровича не повышают, а увольняют».

Почитал я это и вздохнул:

– Фу, тяжелый труд юмориста и бестолковый. Пишешь, пишешь, а тебя не понимают. Может, мне лучше детективы писать? Опыт писателя у меня уже есть.

В «Живом классике», как я понял, теперь меня знают.

Может мой жизненный опыт так пригодится?

Как я стал миллионером

В «лихие» 90-е, когда гиперинфляция преподносила каждый божий день сюрпризы, я неожиданно стал миллионером.

Хотя никого не бил по голове в темном переулке, не душил подушкой доверчивую даму, судорожно срывая с нее бриллиантовое колье, не работал день и ночь, зарабатывая одновременно инфаркт, инсульт и лысину.

Я просто жил.

Жил на просторах нашей необъятной и могучей Родины.

Потому что наша страна – это такое интересное поселение, где граждане могут вдруг однажды утром все разом стать миллионерами.

То есть, когда ты ложился спать, вроде был нищим, а проснулся, посмотрел телевизор, вышел на улицу – и ты миллионер.

Раньше у тебя в кармане был рубль – теперь это миллион.

Исполнилась мечта многих людей. И, наконец, после ухода человека в мир иной можно с чистой совестью написать на памятнике: «Здесь покоится Владимир Седов – миллионер».

Но пока я не умер.

И живой, подумал: «А хорошо, наверное, жить миллионером».

И стал жить по-миллионерски.

Беззаботно выглянул в окно, присел пару раз, еще будучи в трусах и майке, умылся, прополаскал рот одеколоном, оделся и вышел на улицу.

Оглянулся.

Красота! Кругом одни миллионеры.

У подъезда сидит инвалид без ноги.

Я ему так запросто:

– Привет миллионер!

Инвалид:

– От миллионера слышу.

Зашел в бар, а там миллионер на миллионере! И стоят, и сидят, и даже по углам валяются одни миллионеры.

Попил пива и зарассуждал с корешами-миллионерами.

– Вот я что думаю, братья миллионеры: и что это нас ругают эксплуататорами. А я так думаю, что мы такие же обыкновенные, как и все люди. Правду я говорю?

– Да-да! – дружно закивали новоиспеченные миллионщики, – миллионер миллионеру друг, товарищ и брат.

После бара двинулся я к себе домой поесть. С пива сыт не будешь. Да и дорого в баре, никаких миллионов не хватит.

Ужин у меня-миллионера был очень скромен.

Из газет и журналов я знал, что там, на Западе, чем миллионер богаче, тем он скромнее кушает: ну там кисель, кашку овсяную, сухарики.

По моему скромному ужину можно подумать, что я весьма состоятельный миллионер, так как выпил стакан обезжиренного кефира, съел две картофелины и на третье – утерся рукавом фланелевой рубахи.

После этого я лег отдохнуть, и стал мне сниться сон миллионера: живу я во дворце. Кругом слуги, а красивые девушки мне на ночь пятки чешут. Ем от пуза, пью до потери сознания.

Эх, вот житуха!

Проснулся я счастливый и вдруг узнаю по телевизору, что я уже не миллионер, а миллиардер. И все жители города и нашей богатой страны тоже стали миллиардерами.

Я вначале даже обрадовался и от такой радости шею помыл. Но помыв, задумался: «Что же это такое?! Вчера миллионер, сегодня миллиардер. И до каких пор я буду богатеть? Богатство, оно ведь тоже не резиновое! Что-то тут не так, – подумал я-миллиардер, – уж больно быстро богатеет наш народ». И прикинул: «Позавчера я был нищим, вчера миллионером, сегодня стал миллиардером. Кем же я буду завтра?..»

Как ни прикидывал, так и не мог вспомнить: что в десятичной системе счета идет за миллиардом?

Как убить муху

Чтобы убить муху, надо иметь пистолет.

Лучше пистолет системы «наган».

Я купил его и стал целиться.

Это только кажется, что муха большая, жирная и глупая, что она еле ползает и подолгу сидит на капле варенья, ничего не соображая и не понимая.

Муха – насекомое умное. Она сразу чувствует, когда ее хотят убить.

Вот она проползла по столу, даже повернулась ко мне задом. Вроде бы не видит, что я в нее целюсь. Будто бы не обращает внимания, что я левый глаз прищурил, а правым – точно поймал ее волосатое тельце в прорезь мушки.

Но только задержал дыхание, но только решил нажать на курок, она тут же – вжик! – и улетела.

Правда, стрельнуть я успел, но не попал. Пуля отрикошетила от стола, врезалась в вазу, разбила ее вдребезги и утонула в гипсовой стене.

Теперь муха летает. Я опять пытаюсь ее поймать на мушку, но для меня это очень сложно, потому что муха выделывает такие виражи и кульбиты, что просто диву даешься. Понятно, что, летая так весело и непринужденно, она издевается надо мной.

Но только я опустил пистолет, она – хлоп! – села на антенну телевизора, на самый ее кончик.

Я прицелился.

Муха сидит, повернувшись ко мне боком и лапками голову себе наглаживает, как бы говорит: «Целься, целься, я не возражаю! Можешь даже стрельнуть. Ты видишь, я все равно занимаюсь своим туалетом».

Я плавно нажимаю курок, чувствую, как боек пошел с места, и вот он уже помчался к капсюлю. И в этот момент – муха взлетает. Я уже не могу остановить выстрел. Он грохочет, но пуля, сбивая усик антенны, врезается в раму окна.

Муха как ни в чем не бывало, будто и не в нее стрелял, опять пилотирует по комнате, Я не выдерживаю и дважды пытаюсь сбить ее на лету. Но выстрелами только сбиваю два плафона на люстре. Очевидно, муха поняла, что я настроен серьезно, и она долго-долго не садится. Наконец она села на фотопортрет моей тещи, висящий на стене.

Сердце сладко заныло. Неужели сейчас я одним выстрелом убью муху и прострелю портрет тещи? Одним выстрелом – две проблемы. Но не тут-то было. Хитрая, нагла коварная муха переползла со лба тещи на ее глаз и, как только я со сладостным чувством нажал на курок, тут же взмыла и перелетела на другой портрет – моего деда. Села ему на нос.

В деда я стрелять не стал. Деда своего я любил и уважал. А она, как назло, не улетала. Ползала по фото туда-сюда, туда-сюда, даже пятнышки от своей нужды оставила в нескольких местах. Муха, наверное, поняла, что эта территория является неприкосновенной, и надолго там расположилась. Я даже задремал.

Когда я очнулся, муха сидела на моем носу. От такой наглости я чуть не задохнулся. Размахнулся, чтобы согнать обнаглевшую кровопийцу, но вдруг подумал: «Вот здесь-то я ее перехитрю». Тихо встал.

Муха чувствовала себя как дома. С носа она переползла на лоб. Я это чувствовал, но видеть не видел. И она думала, что я ее не вижу. Но не такой уж я дурак – в доме есть зеркало. Я подошел к нему. Муха спокойно ползала по моему лбу, очевидно, думая, что она вне пределов досягаемости пули. Она не подозревала, что я все видел, как на ладони.

Наконец она сползла к виску и, запутавшись в волосах, остановилась.

Вот тут-то я быстро поднял пистолет и моментально выстрелил.

Паф – и мухи нет.

Примечания

1

Крытая – тюрьма.

Content

Дэс Владимир Закон есть закон (сборник)

Владимир Дэс Закон есть закон (сборник)

Закон есть закон

Заложник

Злоба

И настанет утро, и придет покой

Массажист

Обратная дорога

Параллельное задание

Похищение

Соприкосновение

Сутки спокойной жизни

Цена договора

Чемодан с золотом

Богатый опыт

Как убить муху