Эд Макбейн

Крах игрушечного королевства

Посвящается Ричарду Дэннею.

Все персонажи этой книги вымышлены.

Любое сходство с реальными людьми, покойными

или ныне живущими, является результатом

случайного совпадения.

Глава 1

В штате Флорида кража со взломом остается таковой, невзирая на время суток. Тяжесть приговора не будет зависеть от того, в какое время дня или ночи ты ее совершил. Вот если ты был вооружен или на кого-нибудь напал, тогда да, тогда это будет кража первой степени, и власти вкатают тебе пожизненный срок. В зависимости от способа проникновения в жилище и от того, находился ли кто-нибудь из жильцов в этот момент дома, преступление могут счесть кражей второй степени.

Тогда тебя засадят на пятнадцать лет.

Уоррен собрался провернуть это дело днем — если она все-таки уберется из дому, — и он был без оружия, хотя и владел лицензией на право ношения. Кондоминимум подпадал под определение жилища, так что если его здесь застукают, ему будет грозить пятнадцать лет тюрьмы, поскольку, по законам штата Флорида, тайное проникновение в любое здание или транспортное средство без позволения владельца считается первейшим доказательством преступных намерений.

Но он в любом случае туда войдет.

Если, конечно, она наконец соберется и уйдет по делам.

А пока он включил радиоприемник.

Я направил в федеральный суд Калузы жалобу с просьбой о возбуждении дела. Судья Энтони Сантос удовлетворил иск и назначил слушание на двенадцатое сентября. За это время судебные исполнители переслали повестку Бретту и Этте Толанд, владельцам фирмы «Тойлэнд, Тойлэнд», приказав им явиться в суд. Сегодня был вторник, двенадцатое число, девять утра — и уже стояла кошмарная жара.

Первое, что сказал Сантос, увидев меня:

— Как ваше самочувствие, Мэттью?

Мне отчаянно хотелось, чтобы окружающие перестали интересоваться моим самочувствием.

Или чтобы я начал чувствовать себя хорошо.

Больше всего это походило на вспышку, следующую за крупной аварией. Вокруг было абсолютно темно, но наверху бушевала гроза.

Вспышки молний перемежались раскатами грома. Я стоял в глубокой яме, которая медленно, но неуклонно заполнялась угольно-черной водой. Сперва она дошла мне до пояса, потом до груди, потом до горла. Я был прикован к стене этой бездонной ямы, и пока гроза ярилась где-то там наверху, зловонная черная вода дюйм за дюймом поднималась, и наконец дошла мне до ноздрей. Но внезапно ослепительно-белая молния ударила совсем рядом — может, даже, в саму яму. Мокрые каменные стены содрогнулись, а я оглох от грохота, ослеп от этой вспышки, и…

И отчаянным прыжком выскочил из ямы.

Вот так это выглядело для меня.

Возможно, вы, выйдя из комы, будете воспринимать свое состояние как-нибудь иначе.

— Со мной все в порядке, ваша честь, — ответил я.

— Обе стороны готовы к слушанию? — спросил Сантос.

— Я, Мэттью Хоуп, представляю истца, Элайну Камминс.

— Я, Сидни Бреккет, представляю ответчика, фирму «Тойлэнд».

Бреккет был лучшим в Калузе специалистом по ведению дел, касающихся авторских прав. Он прославился, выиграв дело о незаконном использовании торговой марки «Огненный опал». Я же был лучшим в Калузе специалистом широкого профиля, и прославился тем, что не далее как в апреле этого года схлопотал две пули — в руку и в грудь. Теперь со мной уже все было в порядке. Нет, правда. Со мной все в порядке, черт подери!

— Я вижу, что жалоба, письменные показания свидетелей и краткое письменное изложение дела обеими сторонами наличествуют, — сказал Сантос. — Потому, я думаю, мы можем перейти к сути дела, не тратя время на длительные вступления. Надеюсь, вы объяснили вашим уважаемым клиентам…

— Да, ваша честь…

— Да, ваша… — …что цель данного слушания — определить, действительно ли фирма «Тойлэнд, Тойлэнд» — в дальнейшем именуемая просто «Тойлэнд», — при создании и продаже игрушечного медвежонка, именуемого ими Глэдис Косоглазик, нарушила авторские права мисс Камминс. Мисс Камминс, на вас лежит обязанность доказать, что вы являетесь владелицей ныне действующих авторских прав и торговой марки на медвежонка, именуемого вами Глэдли, и, пунктом первым, предоставить доказательства незаконного использования защищенных патентом деталей. Вторым пунктом вы должны доказать незаконное использование торговой марки. Это всем понятно?

— Да, ваша честь, все это было объяснено моему клиенту.

— Мои клиенты осведомлены о сути дела, ваша честь.

— Я полагаю, — сказал Сантос, — что адвокаты также объяснили, что запатентовать идею нельзя. Защитить можно лишь выражение идеи. Например, недостаточно будет показать, что обе стороны, и истец, и ответчик, использовали идею косоглазого медвежонка, зрение которого исправляется при помощи очков. Для того, чтобы доказать факт нарушения авторских прав, следует доказать, что было скопировано выражение этой идеи. Суть нарушения авторских прав заключается не в том, что ответчик использовал общую идею работы истца, а в заимствовании конкретного образа, в котором истец воплотил свою идею. Точно так же, чтобы доказать факт незаконного использования торговой марки, следует показать, что подобное использование названий и отличительных черт изделия может привести к путанице при продаже. Отличительные черты изделия могут подпадать под действие закона о защите торговой марки, но только в том случае, если они являются неотъемлемыми, или если при продаже они приобретают вторичное значение. Это ясно?

— Да, ваша честь.

— Да, ваша честь.

— Надеюсь, вы также объяснили, что судебное решение может быть вынесено лишь после экспертизы?

— Да, ваша честь.

— Да, ваша…

— Прежде чем мы перейдем к слушанию дела, я должен упомянуть, что суд всецело осознает необходимость решения данного вопроса, поскольку Рождество уже не за горами, и вне зависимости от того, какая сторона выиграет дело, медвежата должны вовремя поступить в продажу. Но, с другой стороны, именно потому, что суд учитывает коммерческие интересы обеих сторон, он не намерен принимать поспешных решений.

Лицо Сидни Бреккета, сидевшего по другую сторону зала суда, за одним столом со своими клиентами, было непроницаемо каменным. Или скучающим. А может, и тем, и другим одновременно. Этот коренастый круглолицый человечек, которого угораздило родиться похожим на Ньюта Джингрича, сейчас сидел рядом с двумя более симпатичными людьми, мистером и миссис Бретт Толанд, ныне обвиняемыми в краже плюшевого медвежонка.

— Я должен также упомянуть, что правила процедуры слушания совпадают с правилами процедуры судебного разбирательства, — сказал Сантос. — Единственное отличие заключается в отсутствии присяжных. Сперва дают показания свидетели истца…

Я считал, что в наше время не осталось людей, не знакомых с этой процедурой, по крайней мере в той ее части, которая совпадает с уголовным правом. Все, кому только не лень, последние двадцать два года, шесть месяцев, три недели и двенадцать дней смотрели мыльную оперу «Дело Симпсона», и знали все детали чуть ли не лучше меня. Я жалел об отсутствии присяжных, потому что они, обычные граждане, могли бы заметить допущенные мною ошибки, и возможно, в письменном виде сообщить мне, что я — паршивый, никуда не годный адвокат. Обожаю получать такие письма. Когда я очнулся в больнице Доброго Самаритянина, то обнаружил целую груду писем от посторонних людей, которые считали, что я сам виноват в том, что меня подстрелили, и еще в том, что я недостаточно быстро вышел из комы. Я бы, конечно, с удовольствием встал с операционного стола минут через десять, будь на то моя воля, но, увы, здоровье не позволило… Само собой, я вообще предпочел бы обойтись без всех этих проблем. Я вовсе не был счастлив схлопотать пулю. Вы сами как-нибудь попробуйте поймать пулю, а я тогда напишу вам письмецо, когда вы не сумеете выйти из этой чертовой комы.

А мне еще говорят, что после выздоровления я стал каким-то нервным.

— …А затем адвокат ответчика проводит перекрестный допрос.

Потом приходит очередь свидетелей ответчика, и, соответственно, перекрестный допрос проводит адвокат истца. Если у какой-либо из сторон есть какие-либо вопросы, пусть она сообщит об этом сейчас. Я хочу, чтобы все присутствующие полностью понимали суть происходящего.

Вопросов ни у кого не было.

— В таком случае, мистер Хоуп, — сказал Сантос, — если вы готовы, мы можем начать.

«Да выйдешь ты когда-нибудь?» — подумал Уоррен.

Обычно он ездил на стареньком, видавшем виды сером «форде», который прекрасно подходил любому представителю его профессии, не желающему оповещать всех жителей штата Флорида о своих планах и намерениях. Но проблема заключалась в том, что она отлично знала этот «форд». Он столько раз возил ее на этой машине, что сбился со счета.

Потому припарковывать машину перед ее домом было бы в высшей степени неразумно. Если в потрепанном сером «форде» сидит чернокожий мужчина, то кто же это может быть, если не старина Уоррен Чамберс?

Поэтому сегодня Уоррен приехал не на «форде», а на взятой напрокат красной «субару» с помятым левым крылом, да и припарковал он ее на углу, в тени огромного баньянового дерева, ронявшего свои листья на капот с той же непосредственностью, с какой голубь роняет помет. Отсюда Уоррен мог наблюдать за воротами гаража, расположенного под ее домом.

Он тоже хорошо знал ее машину. Он узнает ее в ту же секунду, как она выедет. Если, конечно, она вообще выедет.

Над ухом у Уоррена принялась жужжать муха.

Вот и посиди тут с открытым окном.

Черт бы побрал Флориду и всю здешнюю мошкару!

Нужно следить за выходом. С этой стороны стоянки на цементе нарисована большая белая стрела, указывающая внутрь. А с другой стороны — такая же стрела, но указывающая наружу. «Ну выходи же, — подумал Уоррен. — Стрела указывает тебе путь, так воспользуйся этим указателем».

Он посмотрел на часы.

Девять часов тридцать семь минут.

«Время-то как летит», — подумал Уоррен.

Элайна Камминс — или Лэйни, как она предпочитала себя называть, — была высокой и стройной тридцатитрехлетней женщиной. Ей была присуща та элегантная небрежность, которую обычно приписывают уроженкам Флориды, но на самом деле Элайна переехала сюда из Алабамы всего лишь пять лет назад и до сих пор говорила с заметным южным акцентом. Сегодня утром она была одета в длинную плиссированную шелковую юбку и пуловер из хлопчатобумажной пряжи. Никаких чулков — длинные загорелые ноги и легкие туфли на низком каблуке и с плетеным ажурным носком. На правой руке — единственное золотое кольцо, то же самое, которое было на ней, когда Элайна впервые пришла ко мне в контору. Элайна тогда назвала его викторианским кольцом-печаткой. Оно было сделано в виде сердечка и украшено мелкими цветочками. Золото кольца и золотисто-пшеничный тон одежды прекрасно гармонировали со светло-русыми волосами Элайны, забранными в хвост и перевязанными зеленой лентой под цвет ее глаз. Эти зеленые глаза были обеспокоенными и внимательными. И еще они слегка косили. Это вовсе не портило Элайну, и я упомянул об этом лишь затем, чтобы в точности передать все подробности.

Человека, о котором англичанин скажет, что тот косит, в Америке назовут косым или косоглазым. Хотя иногда в Америке могут назвать косым человека, который вовсе не косит, а просто смотрит на вас, полуприкрыв глаза — ну, например, щурится от солнца. Забавный, однако, язык у этих колонистов, а? Лэйни нельзя было назвать косоглазой. То есть ее глаза не смотрели в переносицу. Но все-таки она косила — когда ее левый глаз смотрел прямо на вас, правый был повернут чуть в сторону. Этот дефект был важен для ее иска — я даже надеялся, что именно он поможет нам выиграть, — но в то же время каким-то странным образом придавал Лэйни уязвимый, и при этом чертовски привлекательный вид. Элайна положила руку на Библию и поклялась говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды, и да поможет ей Бог.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — попросил я.

— Элайна Камминс.

Голос у нее был мягким, словно теплый летний ветерок, дующий над рекой Теннесси. Чуть косящие зеленые глаза расширились, и в них появилось выражение ожидания. Левый глаз смотрел прямо на меня, а правый — на американский флаг, стоящий за креслом судьи. Полные чувственные губы слегка приоткрылись, как будто Элайна ожидала следующего вопроса, затаив дыхание.

— Ваш адрес, пожалуйста.

— Северная Яблочная улица, дом 1312.

— Является ли это одновременно адресом вашей фирмы?

— Да. Я работаю дома, в небольшой студии.

— Как называется ваша фирма?

— «Просто класс!»

— Какого рода деятельностью вы занимаетесь, мисс Камминс?

— Я придумываю детские игрушки.

— Когда вы начали этим заниматься?

— Десять лет назад, после того, как окончила Род-Айлендскую школу дизайна.

— И с тех пор вы постоянно занимались созданием детских игрушек?

— Да.

— Все эти десять лет вы работали самостоятельно?

— Нет, раньше я работала на другие фирмы.

— Работали ли вы в фирме «Тойлэнд», выступающей ответчиком по этому делу?

— Да, работала.

— В качестве кого?

— В качестве дизайнера.

— Вы придумывали игрушки?

— Да, детские игрушки.

— Вы придумали Глэдли Косоглазика в то время, когда работали на фирму «Тойлэнд»?

— Нет, конечно!

— А когда вы придумали этого медвежонка?

— В апреле этого года.

— А когда вы ушли из фирмы «Тойлэнд»?

— В январе.

Я подошел к столу истца. На столе сидели два почти одинаковых игрушечных медвежонка. Тот, которого я взял, был девятнадцати дюймов высотой. Тот, который остался сидеть на столе, был на дюйм ниже. Оба они были плюшевыми. У каждого на шее висели очки на золоченой цепочке.

— Ваша честь, — спросил я, — могу я обозначить этот предмет как первое вещественное доказательство истца?

— Можете.

— Мисс Камминс, — сказал я, — вы узнаете этот предмет?

— Да.

— Что это такое?

— Это мягкая игрушка, которая называется Глэдли Косоглазик. Я придумала ее, запатентовала, и зарегистрировала торговую марку.

— Я предлагаю считать этого медведя вещественным доказательством, ваша честь.

— Возражения будут?

— Никоим образом, — подал голос Бреккет. — Суть наших разногласий заключается в том, что этого медвежонка придумала не мисс Камминс.

— Принято к сведению.

— Мисс Камминс, внешний вид этого медвежонка придуман вами?

— Да, мной.

— Известно ли вам, существовала ли до вашего медвежонка другая игрушка, которая называлась бы Глэдли Косоглазик?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы зарегистрировали торговую марку Глэдли Косоглазика?

— Да.

— Ваша честь, могу я обозначить этот документ как второе вещественное доказательство истца?

— Обозначайте.

— Мисс Камминс, посмотрите на этот документ. Вы его узнаете?

— Да. Это регистрационный сертификат на Глэдли.

— Вы, конечно, имеете в виду медвежонка Глэдли?

— Да, я имею в виду медвежонка Глэдли Косоглазика. Косящие глаза — его уникальная отличительная черта. Так же, как корректирующие очки. Они являются неотделимой частью его товарного облика.

— Ваша честь, я предлагаю считать этот сертификат вторым вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

— Ваша честь, могу я также представить на рассмотрение суда следующий документ?

— Обозначьте его как третье вещественное доказательство истца.

— Мисс Камминс, посмотрите на этот документ. Что это такое?

— Это авторское свидетельство на Глэдли.

— К свидетельству прилагаются какие-либо рисунки?

— Да, конечно.

— И они в точности изображают внешний вид вашего медвежонка?

— И его очков.

— Ваша честь, я предлагаю считать авторское свидетельство и прилагаемые к нему рисунки еще одним вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

— Мисс Камминс, — сказал я, — как бы вы описали Глэдли?

— Это косоглазый медвежонок с большими ушами, глупой улыбкой и очками, которые можно на него надевать.

— И все эти элементы его внешности придуманы вами?

— Да.

— А что, в мире нет других игрушечных медвежат с большими ушами?

— Есть. Но они не похожи на Глэдли.

— А с глупой улыбкой?

— Да сколько угодно! — воскликнула Лэйни и изобразила эту самую глупую улыбку, заставив, в свою очередь, судью Сантоса заулыбаться — тоже довольно по-дурацки, надо заметить. — Но они тоже не похожи на Глэдли.

— А существуют ли другие косоглазые игрушечные медвежата?

— Насколько мне известно — нет.

— Тогда защищенные свидетельством об авторском праве косящие глаза вашего медведя являются его уникальной особенностью.

— Да.

— Как и имя, присвоенное ему в торговой марке.

— Да.

— А его очки? Существуют ли другие медвежата, которые носили бы очки?

— Возможно, но не такие.

— А чем эти очки отличаются от остальных?

— Они исправляют его косоглазие.

— Подобных очков не имеет никакой другой игрушечный медвежонок в мире?

— Ни один, насколько мне известно.

— Когда вам впервые пришла идея сделать такого медвежонка?

Наконец-то она появилась.

Точнее, появилась ее машина, темно-зеленый «шевроле», здорово напоминающий серый «форд» Уоррена, — точно такой же неприметный. Он медленно выбирался со стоянки, словно песчаная акула. Она посмотрела по сторонам и повернула вправо. Уоррен подождал, пока «шевроле» скроется из вида, потом посмотрел на часы. Без десяти десять.

«Дадим ей еще пять минут», — подумал он.

Лучше убедиться, что она не забыла дома какую-нибудь фигню и не захочет за ней вернуться.

По словам Лэйни Камминс, в Калузе до сих пор существуют тупички и переулки, попав в которые, можно подумать, что время потекло вспять. Ее дом вместе с примыкающей к нему студией стоял как раз в одном из таких переулков. Именно так должна была выглядеть Калуза — а на самом деле и вся Флорида, — в сороковые-пятидесятые годы.

Я никогда не считал Калузу тропическим раем. Даже весной, когда все вокруг цветет, здесь не наблюдается такого буйства красок, как, скажем, на Карибских островах. На мой взгляд, преобладающим цветом в Калузе является отнюдь не зеленый, а бурый, как будто трава, кусты и деревья покрыты изрядным слоем пыли. Даже бугенвилия и гибискус кажутся какими-то вялыми и блеклыми по сравнению со своими собратьями, произрастающими в настоящих тропиках.

Но в апреле…

Апрель — тот самый месяц, когда к Лэйни впервые пришла идея сделать Глэдли, и тот самый, когда я валялся пластом в отделении интенсивной терапии больницы Доброго Самаритянина и пребывал в коме, — так вот, апрель — это совсем другое дело.

Лэйни рассказывала, что в апреле улочка, на которой она живет, превращается в настоящие джунгли, и о цивилизации напоминает только узкая полоса асфальта. Вход на Северную Яблочную улицу — не путать с Южной Яблочной — находится в полутора милях от моста, соединяющего Шуршащий риф с материком. У въезда стоит дорожный знак, обозначающий тупик. В полном соответствии с этим знаком Северная Яблочная улица пробегает два квартала, потом плавно разворачивается и движется обратно.

Пройдясь по этой улочке — стоящие на ней дома крыты гонтом, а на окнах висят жалюзи, — вы можете полюбоваться, как выглядела Калуза в старые добрые времена, пока не стала землей обетованной для паломников со Среднего Запада и из Канады. Здешние дома буквально тонут в густых зарослях капустных и карликовых пальм, красных бугенвилий, розовых бугенвилий, пурпурных бугенвилий, белых бугенвилий, образующих сплошную стену, неряшливых перечных деревьях, увешанных лохмотьями испанского мха, золотых деревьев, усыпанных желтыми гроздьями, розового олеандра, золотой аламанды, лилового вьющегося лантана, красновато-ржавого креветочника, желтого гибискуса, розового гибискуса, красного гибискуса, бутылочных деревьев с их длинными красными соцветиями — последнее прибежище ботанического великолепия Калузы, рай для птиц, чье яркое-оранжевое или синевато-пурпурное оперение то и дело мелькает среди растительности.

Жители этой улицы утверждают, что это последний уголок настоящей Флориды.

Они, пожалуй, имеют в виду, что этот уголок выглядит одновременно захолустным, заросшим, диким, зловонным, потайным и безмолвным. Вам так и кажется, что сейчас на дорогу вперевалочку выйдет аллигатор или из-за кустов появятся полуобнаженные калузские индейцы. Вместо этого вам на глаза попадаются загорелые молодые солнцепоклонники — некоторые из них действительно ходят полуобнаженными. Они проживают здесь по шесть-семь человек в доме и берутся за любую работу, позволяющую проводить пять дней в неделю на открытом воздухе, и два — на пляже. В двух кварталах, образующих Яблочную улицу, проживает больше садовников, чистильщиков бассейнов, маляров, красящих здания, мойщиков окон, водников-спасателей и лодочников, чем во всем штате Небраска.

По крайней мере три здешних дома занимает публика, претендующая на принадлежность к миру искусства, но как раз в этом нет ничего необычного ни для штата Флорида в целом, ни для Калузы в частности.

Калуза любит называть себя Афинами южной Флориды. Это прозвище заставляет моего компаньона Фрэнка — перебравшегося сюда уроженца Нью-Йорка, — фыркать и ехидничать. Четыре человека из жителей Яблочной улицы гордо называют себя художниками, еще шесть — скульпторами, и шестеро — писателями. Но единственный профессионал, проживающий на этой улице, — это Лэйни Камминс. В конце концов, она опытный дизайнер, хотя ни одна из придуманных ею игрушек и кукол, как и изобретенная ею настольная игра, не расходилась так хорошо, как рассчитывали компании, на которые она работала.

Стены ее крохотной студии увешаны игрушками, которые она создавала сперва для компании «Мир игрушек» в Провиденс, где Лэйни работала в течение года после окончания Рисди, потом для компании «Детство» в Бирмингеме, неподалеку от ее родных мест, и наконец, для «Тойлэнд, Тойлэнд», уже здесь, в Калузе, где она проработала три года, а в январе этого года уволилась.

Идея сделать Глэдли впервые пришла к ней где-то в начале апреля — точной даты она не помнит, в чем честно и признается суду. Вокруг ее дома растет так много деревьев и кустов, что в студии всегда, даже среди ясного дня, царит полумрак. Потому она работает при свете большой лампы дневного света, которая висит над столом — зарисовывает приходящие ей в голову идеи, потом развивает их. При работе она всегда носит очки. Точнее говоря, она носит их постоянно, а не только на работе. Сейчас она сняла их исключительно по просьбе Мэттью, который хотел, чтобы судья Сантос заметил ее косоглазие и проследил связь между ее внешностью и обликом игрушечного медвежонка. Стробизм, — так называется этот дефект зрения, — появился у нее еще в детстве, когда ей было три года. По крайней мере, именно тогда ее мама заметила, что правый глаз ее дочки слегка косит. Исправить этот недостаток при помощи очков не удалось. Две операции также потерпели неудачу. Правый глаз продолжал косить. (Когда Лэйни было шестнадцать лет, ее мать по секрету сообщила подруге, что у ее дочки «косоглазие» — она почему-то не любила употреблять термин «стробизм»). Сейчас Лэйни рассказала суду о состоянии своего зрения, изящно обойдя тот факт, что слово «стробизм» происходит от греческого слова «стробос», что означает «косой» — так-то, ребята. Самое что ни на есть раскосое косоглазие, черт бы его побрал!

Глэдли пришел к ней из песенки.

В тот день она работала с раннего утра, возилась с моделью пожарной машины. Вести машину должна была кукла, а еще несколько кукол с длинными рыжими волосами — огненно-рыжими, почти такого же цвета, как сама машина, — должны были висеть по бокам. Лэйни как раз вылепила всех кукол из воска и прикрепляла их к модели машины, сделанной из деревяшек и проволоки, когда поймала себя на том, что напевает себе под нос…

Идеи действительно иногда появляются именно таким образом, — пояснила она суду.

…одну мелодию. А потом она запела ее вслух — старую детскую песенку:

— Мишка косолапый по лесу идет…

…и вдруг ей вспомнилось, что в детстве она иногда оговаривалась и пела «мишка косоглазый по лесу идет», и как над ней из-за этого смеялись. И внезапно она подумала «О Господи!» — ей представилась целая серия игрушек, которая начиналась с Глэдли Косоглазого Медвежонка, Черепашонка в распашонке — да мало ли сколько идей можно почерпнуть из детских песенок!

Она тут же отодвинула пожарную машину подальше, достала блокнот и начала рисовать — склоненная набок голова медвежонка, косящие глаза, черный треугольный носишко и простодушная улыбка…

И при этих словах Лэйни продемонстрировала суду первый набросок Глэдли.

— Ваша честь, я бы хотел предложить считать рисунок мисс Камминс вещественным доказательством.

— Возражения будут?

— Нет.

В тот день Лэйни сделала около двадцати эскизов с изображениями Глэдли. Она работала с утра до позднего вечера, захваченная лихорадочным порывом вдохновения, а потом пошла спать, усталая, но чрезвычайно довольная. Посреди ночи она проснулась от рези в глазах и пошла в ванную, чтобы закапать глаза «Визином». Потом Лэйни вспомнилось, какое жестокое разочарование она испытала, когда офтальмолог в Бирмингеме сказал, что вторая операция оказалась безрезультатной. И, стоя в ванной с пипеткой в руках, Лэйни подумала: «Я приведу в порядок глаза Глэдли!» — и снова помчалась в студию. Она нацепила свои очки и принялась рисовать очки для Глэдли.

— Я прошу считать эти восемнадцать рисунков мисс Камминс вещественными доказательствами, ваша честь.

— Возражения будут?

— Нет.

— Может быть, засчитать их как одно вещественное доказательство, мистер Хоуп?

— Как будет угодно суду.

— Тогда это будет пятым вещественным доказательством истца, — сказал Сантос.

— Насколько я понимаю, — начал я, — если надеть эти очки Глэдли на нос…

— Да.

— …то его глаза начинают выглядеть нормальными.

— Да. Если надеть очки и посмотреть на его глаза…

— Не могли бы вы продемонстрировать это? — перебил ее я, и протянул Лэйни медвежонка, на шее которого болтались висящие на цепочке очки. Лэйни взяла очки, водрузила их медвежонку на мордочку, поверх черного треугольного носика, и зацепила их дужками за медвежьи ушки.

Словно по волшебству, косые глаза в то же мгновение стали выглядеть нормальными.

— Вы надеваете очки, — сказала Лэйни, — и глаза больше не косят.

— Как вы добились такого эффекта, мисс Камминс?

— Я нашла оптометриста, которые сделал мне эти очки по заказу.

— У вас есть спецификация на эти очки, мисс Камминс?

— Да.

— Я прошу вас предъявить третье вещественное доказательство, свидетельство об авторском праве на этого медвежонка, и проверить прилагающиеся к нему заверенные копии. Наличествуют ли там спецификации, которые вы только что упомянули?

— Да, наличествуют.

— Прилагались ли эти спецификации к вашему заявлению о регистрации авторских прав?

— Да, они были частью этого заявления.

— И, таким образом, они попали под защиту авторских прав, не так ли?

— Я протестую!

— Протест принят.

— Ваша честь, могу я…

— Слушаю вас, мистер Бреккет.

— Ваша честь, — вопросил Бреккет, — разве компетенция мисс Камминс позволяет ей знать или комментировать закон об авторском праве?

— Я ведь принял ваш протест — разве не так?

— Совершенно верно. Благодарю вас, ваша честь. Но кроме того, ваша честь, очки как таковые нельзя подвести под охрану свидетельства об авторских правах. Они не являются предметом, на который можно получить авторские права. Авторские права не защищают идею или систему, они защищают лишь выражение этой идеи.

— Да, я знаю, — согласился Сантос. — Я знаю, чем идея отличается от ее конкретного выражения.

— Я в этом не сомневаюсь, ваша честь. Но адвокат противной стороны высказал предположение, что авторское свидетельство на медвежонка распространяется и на очки медвежонка…

— Ваша честь, — вмешался я, — очки являются частью товарного вида медвежонка. И в качестве таковых…

— Это будет решать суд. Давайте дослушаем показания.

— Благодарю вас, ваша честь, — поклонился Бреккет.

— Мисс Камминс, — вернулся я к прерванной теме, — вы владеете этими спецификациями?

— Я заплатила за их проектирование и взамен приобрела все права на эти чертежи и их использование.

— Известно ли вам, использовались ли прежде такие чертежи кем-нибудь другим?

— Насколько мне известно — нет.

— Известно ли вам, использовал ли кто-нибудь прежде подобное приспособление в виде очков для косоглазого медвежонка?

— Насколько мне известно — нет.

— Очки, будучи надетыми, создают впечатление, что косоглазие исправляется. Использовал ли кто-нибудь раньше это приспособление подобным образом?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы первой придумали применить его в подобных целях?

— Да.

— Вы пришли к этой мысли самостоятельно?

— Да.

— Что составляет самую суть закона об авторском праве, — констатировал я. — Оригинальная манера исполнения, сознанная незави…

— Решение вопроса о сути закона об авторском праве находится в компетенции суда, — перебил меня Бреккет, — а не в…

— Протест принят, — сказал Сантос. — Следите за своими выражениями, мистер Хоуп.

На задворках этого дома — как и почти всякого жилого дома, построенного в сороковые-пятидесятые годы, — воняло плесенью и гнилью.

Дом был построен из шлакоблоков и выкрашен белой краской. Там, где плесень угнездилась особенно давно, появились зеленовато-серые полосы.

Над входом в каждую секцию — по подсчетам Уоррена, их было двенадцать на каждом этаже, — на прогнивших столбах, изъеденных к тому же термитами, красовался рифленый навес из зеленого пластика. Уоррен осторожно вошел в длинный коридор. Осторожно — поскольку единственной деталью внешности, не поддающейся перемене, был его цвет кожи.

Можно попросить у приятеля напрокат помятую красную «субару», можно переодеться в бежевый тропический костюм, придающий тебе вид заезжего торговца недвижимостью или банкира, который зашел позвонить, но если ты негр, ты все равно будешь неуместно выглядеть в доме, в котором все жильцы белые. Потому Уоррен очень осторожно прошел по длинному коридору — лучи солнца пронизывали пластик, и окрашивали пол и нижнюю часть белых стен в ядовито-зеленый цвет. Уоррен молился, чтобы ни одна из дверей не отворилась, и в коридор никто не вышел. Он был чернокожим, который тайком проник в здание без позволения владельца либо жильца, но он не был грабителем, и ему не хотелось бы, чтобы его приняли за такового.

В бумажнике у Уоррена лежала ламинированная карточка, выданная в соответствии с 493-м пунктом статута Флориды. Она давала своему владельцу право вести расследование и собирать информацию в различных обстоятельствах некриминальными способами, подробно перечисленными в статуте. Теперь Уоррен достал эту карточку из бумажника, чтобы с ее помощью открыть дверь двадцать четвертой секции — ее секции. Он ловко просунул карточку между дверным косяком и язычком паршивенького замка, вдавил язычок и почувствовал, что дверь подалась. Потом Уоррен проскользнул в секцию и сразу же закрыл за собой дверь.

У него бешено колотилось сердце.

Сидни Бреккет спросил у Лэйни, правда ли, что идея так называемого первоначального медвежонка Глэдли была разработана ею еще в то время, когда она работала в фирме «Тойлэнд, Тойлэнд». Лэйни с негодованием отвергла это предположение. Бретт и Этта Толанд, сидевшие за столом ответчиков, невозмутимо наблюдали за ходом слушания. Они были уверены, что Бреккет не оставит камня на камне от показаний первого свидетеля, и вообще быстро добьется завершения этой дурацкой истории.

Сорокачетырехлетний Бретт Толанд был одет в элегантный синий блейзер и серые брюки — и то и другое пошито у хорошего портного, — и в белую рубашку, расстегнутую у ворота. Туфель не было видно из-под стола, но я не сомневался, что это хорошие кожаные туфли с тиснением.

На загорелом лице выделялись синие глаза — две блестящие льдинки.

Густые светлые волосы были тщательно уложены. Он держал жену за руку.

Они являли собою дивную картину сплоченности перед лицом угрозы со стороны наглой самозванки Лэйни Камминс.

В калузском обществе их зачастую называли лордом и леди Толанд, хотя они отнюдь не принадлежали к британской аристократии. Несомненно, их можно было назвать весьма гостеприимными хозяевами — я вспомнил один их прием: лужайка перед их домом стоимостью не в один миллион долларов была увешана гирляндами японских фонариков; на ней было расставлено больше пятидесяти столов, и на каждом стояла изящная чаша с плавающими в ней золотыми рыбками. На приеме присутствовал сам губернатор штата.

За приглашениями на их феерии охотились, как за билетами на Большой Кубок. Но я лично чувствовал себя как-то неуютно в этой роскошной обстановке — может, потому, что вырос я в Чикаго, в небогатой семье.

Возможно, человек не в силах окончательно избавиться от бедности.

Этта Толанд…

Этт и Бретт — так их звали близкие друзья, нежно любящие семейство Толандов, и их особняк на рифе Фэтбэк, и их вечеринки, и их теннисный корт и плавательный бассейн, и их девяносточетырехфутовую яхту «Игрушечка», и их частный самолет, не обладающий именем собственным, хотя и у самолета, и у яхты — на фюзеляже и на транце соответственно, — красовалась эмблема их фирмы: две куклы, сидящие рядком, светловолосый мальчик и темноволосая девочка, оба сияют улыбками. Та же самая эмблема была изображена на ярлыке, привешенном ко второму игрушечному медвежонку, сидевшему сейчас у меня на столе, — мальчик и девочка, над головами полукругом выгнулось слово «Тойлэнд», и второй такой же полукруг у них под ногами. Фирма «Тойлэнд, Тойлэнд», принадлежащая Этте и Бретту Толандам. Они пришли сюда, чтобы опровергнуть иск Лэйни Камминс, обвиняющей их в нарушении авторских прав и незаконном использовании торговой марки.

Волосы тридцатисемилетней Этты были такими же черными, как у куклы-девочки на эмблеме фирмы. Прямые черные волосы по плечи, высокие скулы, темные миндалевидные глаза и великолепные губы, подчеркнутые кроваво-красной помадой, придавали ее внешности какой-то восточный оттенок, хотя в девичестве Этту Толанд звали Генриеттой Бехерер, и предки ее происходили из Германии. Впрочем, это не помешало конкурентам и недоброжелателям прозвать ее Леди-Дракон. Ходили слухи, что Бретт встретил ее на ярмарке игрушек в Франкфурте — она была продавщицей в павильоне фирмы братьев Герман. В это жаркое сентябрьское утро Этта в своем шелковом костюме цвета сумерек и темно-синей шелковой блузе с воротником-шалькой выглядела холодной, полной самообладания, деловой и очень женственной. Ее левая рука лежала на руке мужа, а золотая запонка указывала, где заканчивается рукав ее жакета.

— Вы помните, над какими игрушками вы работали, когда находились на службе? — спросил Бреккет.

— Вы имеете в виду службу в компании «Тойлэнд»?

— Да. Это будет… как вы сказали, мисс Камминс, — сколько времени вы там проработали?

— Я проработала там три года и уволилась в январе.

— В январе этого года?

— Да.

— И работали там в течение трех лет?

— Да.

— Помните ли вы игрушки, созданные вами за эти три года?

— Я помню все свои игрушки.

— Не была ли идея Глэдли подсказана вам…

— Нет, не была.

— Ваша честь, я могу закончить свой вопрос?

— Да, конечно. Мисс Камминс, пожалуйста, сначала дослушайте вопрос до конца, и только потом отвечайте.

— Я думала, что он уже закончил, Ваша честь.

— Продолжайте, — нетерпеливо бросил Сантос.

— Правда ли, что идея Глэдли была подсказана вам мистером Толандом…

— Нет, неправда.

— Мисс Камминс, дайте мистеру Бреккету договорить.

— Подсказана вам мистером Толандом на одном заседании, состоявшемся в сентябре прошлого года?

— Нет.

— И это произошло в то время, когда вы, мисс Камминс, еще работали на…

— Нет.

— …на компанию «Тойлэнд, Тойлэнд»?

— Нет, это неправда.

— Правда ли, что ваша оригинальная идея на самом деле принадлежит мистеру Толанду?

— Нет.

— Обращался ли мистер Толанд к вам с просьбой сделать ему несколько набросков этой игрушки.

— Нет.

— Не были ли показанные вами рисунки идентичны тем рисункам, которые вы сделали и передали мистеру Толанду через несколько недель после того заседания.

— Нет, я сделала эти рисунки в апреле этого года, у себя в студии на Северной Яблочной улице.

— О, я не сомневаюсь, что вы их сделали.

— Я протестую! — вмешался я.

— Протест принят. Мы вполне можем обойтись без редакторских поправок, мистер Бреккет.

— У меня больше нет вопросов, — сказал Бреккет.

Уоррен подумал, снова приоткрыл дверь, засунул в замочную скважину зубочистку и сломал ее, так, чтобы конец остался в замке. Если теперь кто-нибудь захочет открыть дверь снаружи и вставит ключ в замочную скважину, то раздастся легкий щелчок сломавшейся щепки. Маленькая безотказная сигнализация взломщика. Плохо только, что она знала этот фокус с зубочисткой ничуть не хуже самого Уоррена. Она сразу поймет, что у нее в квартире находится кто-то чужой. Вполне может статься, что она вытащит щепку, продует замок, а потом примется стрелять по всему, что движется, и продырявит ему голову.

Уоррен запер дверь и огляделся по сторонам.

В квартире было сумрачно. Окно было закрыто белыми металлическими жалюзи. Проскальзывающие сквозь щели солнечные лучи падали на софу, стоящую у окна. Софа была застелена белым покрывалом, усыпанным красными пятнами, которые напоминали цветы гибискуса. Постепенно глаза Уоррена приспособились к полумраку. В комнате было грязно. По полу была разбросана одежда, пустые бутылки, жестяные банки и окурки — Уоррен и не знал, что она снова начала курить. Скверный признак. Интересно, здесь всегда такой бардак, или просто сейчас неудачный момент? По улице проехал автомобиль, потом еще один. Уоррен ждал, неподвижно замерев в полутемной комнате. Здесь только одно окно, единственный источник света, и то задернуто жалюзи. Видимо, софа раскладывается и превращается кровать, потому что на чем же еще ей спать?

На кухню вел дверной проем, — один проем, без двери. Холодильник, плита, небольшой столик, окна нет, — не кухня, а отгороженный уголок размером с телефонную будку. Ну ладно, он преувеличивает. Но все же не хотел бы он угощать здесь гостей. Уоррен вошел в кухню. Справа от себя он увидел прижавшийся к стене круглый деревянный столик. Рядом приткнулись два кресла. Кухня была чуть больше, чем ему показалось сначала. Да все равно, ему здесь губернатора не принимать.

В раковине груда грязной посуды. Еще один скверный признак.

Остатки еды намертво засохли — то есть посуду не мыли уже давно.

Совсем скверно.

Уоррен открыл дверцу под раковиной. Там обнаружилось мусорное ведро. Уоррен поднял крышку и заглянул в ведро. Три пустых коробки от мороженого. С каждой минутой положение вещей выглядело все хуже. Уоррен вернул крышку на место, прикрыл дверцу и заглянул в холодильник.

Завядшая головка салата-латука, пачка оплывшего по краям маргарина, пакет с молоком — судя по запаху, с прокисшим, — ссохшаяся половинка апельсина и три банки кока-колы. Уоррен потянул на себя лоток для кубиков льда. Лед давно не заменяли, и он отстал от стенок лотка.

Уоррен чуть не подскочил до потолка — его взгляд неожиданно упал на таракана, внаглую рассевшегося на столе.

Здесь их называли пальмовыми жучками. Вот ей-Богу, эти отвратительные твари умеют летать! Если не поостережешься, могут даже врезаться прямо тебе в физиономию. Два-три дюйма длиной, и мерзкие — просто слов нет. Конечно, в Сент-Луисе, где он жил раньше, тараканы тоже водились, но не такие же! Уоррен закрыл холодильник. Таракан даже не шелохнулся — просто сидел на столе и наблюдал за пришельцем.

По улице проехала еще одна машина.

Ну и оживленное же движение на этой улице, не меньше машины в час.

Прямо тебе главная артерия города. Уоррен только надеялся, что среди проехавших машин не было ее «шевроле», что ей не взбрело в голову плюнуть на покупки и вернуться домой пораньше. Вот был бы номер!

Уоррен рассчитывал, что сейчас, в половине одиннадцатого, она находится где-нибудь в Новом городе, ходит по магазинам. Таракан — пальмовый жучок, сука такая, — продолжал неподвижно сидеть на столе и следить за Уорреном. Уоррен вернулся в главную комнату — гостиная, она же спальня, она же столовая. Он задумался, как же правильно ее назвать.

Уоррен подошел к софе, усеянной цветками гибискуса, перегнулся через нее и поднял жалюзи, впустив в комнату солнце.

Помимо самой Лэйни, у меня был только один свидетель, оптометрист, доктор Оскар Неттлетон. Доктор заявил, что занимается выявлением дефектов зрения и погрешностей преломления и борется с ними не хирургическим путем, а при помощи корректирующих линз или специальных упражнений. Он скромно сообщил, что является председателем того, заслуженным профессором сего и почетным членом совета медицинского университета Калузы. Я принялся вытягивать из него показания о том, что Лэйни выглядела ликующей…

— Я протестую, Ваша честь.

— Протест отклонен.

…светилась от гордости…

— Я протестую!

— Протест отклонен.

— …уверенной в себе, и вообще находилась в приподнятом настроении…

— Я протестую!

— Протест принят. Мистер Хоуп, личные впечатления можно высказывать покороче.

— …когда пришла к нему в апреле месяце этого года с рисунками Глэдли и с объяснениями, какие именно очки ей нужны для ее медвежонка.

— Она называла их очками от косоглазия, — улыбнулся Неттлетон.

Доктор засвидетельствовал, что конструкция этих очков была разработана им, что он получил за их чертежи гонорар в три тысячи долларов, и подписал документ, заверяющий, что впредь он не будет претендовать на эти очки и препятствовать какому-либо их использованию.

— Скажите пожалуйста, доктор Неттлетон, — обратился к свидетелю Бреккет, — вы ведь не офтальмолог, не так ли?

— Нет.

— И вы не врач, правильно?

— Да.

— Вы просто делаете очки — так?

— Нет. Очки делает оптик. Я выписываю корректирующие линзы. Я — доктор оптометрии, а кроме того — доктор философии.

— Благодарю за пояснения, доктор, — сказал Бреккет, хотя по его тону чувствовалось, что он не видит особенной разницы между оптиком и оптометристом. — Но объясните, пожалуйста, что конкретно вы имели в виду, когда сказали, что конструкция этих очков принадлежит вам.

— Я имел в виду, что мисс Камминс пришла ко мне со своей проблемой, и я разрешил эту проблему, не опираясь при этом ни на какие ранее существовавшие приспособления.

— В самом деле? Вы хотите сказать, что прежде не существовало приспособлений, решающих эту же задачу?

— Понятия не имею. Мне не встречалось ни одно. Я взялся за эту задачу и решил ее. Спецификации, которые я передал мисс Камминс, были разработана мною совершенно самостоятельно.

— Стали бы вы считать это приспособление оригинальным, если бы вам было известно, что кто-либо другой создал его раньше, используя точно такие же линзы?

— В моем приспособлении не используются линзы.

— Разве? А что тогда такое очки, если не корректирующие линзы?

— Линзы этих очков плоские. Следовательно, они ничего не могут откорректировать. Это обычный прозрачный пластик. Попробуйте подсунуть под них руку, и вы сами увидите, что изображение руки не искажается.

Эти стекла не являются корректирующими линзами.

— Тогда как же они исправляют косоглазие медвежонка?

— На самом деле, они вовсе его не исправляют. Они просто создают видимость. Я создал иллюзию. У этого медвежонка двусторонее косоглазие. Коричневая радужка и белый зрачок смещены к носу относительно склеро-коньюнктивальной ткани глаз. Так это выглядело на рисунках, которые принесла мне мисс Камминс. Тогда я сделал…

— Так вы утверждаете, что сделанные вами очки являются вашей оригинальной разработкой?

— Это не очки, но это приспособление действительно сконструировано мною.

— Когда вы называете это приспособление оригинальным, хотите ли вы также сказать, что не скопировали их с каких-либо других очков?

— Именно это я и хочу сказать. И это не очки.

— Ваша честь, — повернулся к судье Бреккет, — если свидетель будет продолжать настаивать, что предмет, который совершенно явственно выглядит очками…

— Возможно, он сможет объяснить, на чем базируется его утверждение, — сказал Сантос.

— Возможно, свидетель старается настоять на своем потому, что ему прекрасно известно, что это приспособление скопировано с очков…

— Я протестую, Ваша честь.

— Я отклоняю это утверждение, мистер Бреккет. Но мне действительно хотелось бы знать, почему доктор Неттлетон не считает это приспособление очками. Доктор Неттлетон, не могли бы вы пояснить свое мнение?

— Если мне позволено будет воспользоваться чертежами, Ваша честь…

— Они входят в число вещественных доказательств, Ваша честь, — вмешался в разговор я.

— Мистер Бреккет, вы не станете возражать?

— Если суд располагает временем…

— Располагает.

— Тогда у меня нет возражений.

Я передал скрепленные чертежи Неттлетону, сидевшему на свидетельском месте. Неттлетон пошуршал страницами, потом перевернул несколько и показал первый рисунок.

— Вот пластмассовые косящие глаза, прикрепленные к морде медвежонка. Как вы можете видеть, радужка и зрачок смещены к носу.

— А вот изображение пластмассовых нормально глядящих глаз. Такими они отражаются в спроектированных мною очках.

— Можно глянуть?

Неттлетон передал рисунки судье.

— Отражаются?..

— При помощи зеркал, Ваша честь.

— Зеркал?

— Да, Ваша честь. Позвольте, я покажу вам следующий чертеж.

— Да, пожалуйста.

Неттлетон перевернул еще несколько страниц, откинул их и показал Сантосу еще один рисунок.

— Это — оптическая схема глаз медвежонка, — сказал он. — Она иллюстрирует способ, которым я воспользовался, чтобы создать иллюзию исправления косоглазия. А и В — дополнительные пуговки-глаза, которые будут отражаться правым и левым зеркалом. Их отражения появятся в точках П и Л соответственно.

Для правого глаза, расстояние от А до Б будет равняться расстоянию от Б до П на мордочке медвежонка. Точно так же для левого глаза расстояние от В до Г равно расстоянию от В до Л. Эти линзы, как я уже упоминал ранее, являются плоскими.

— Боюсь, я не совсем понял, в чем тут суть, — признался Сантос.

— Следующий чертеж все прояснит, — заверил его Неттлетон и снова принялся листать спецификацию.

— Ваша честь, — подал голос Бреккет, — все это очень мило…

— Я не нахожу это милым, — одернул его судья.

— …Но это не имеет никакого отношения к вопросу о том, было ли это приспособление скопировано, или же…

— К этому вопросу относятся абсолютно все различия между двумя медвежатами, мистер Бреккет.

— Ваша честь, для того, чтобы продемонстрировать оригинальность и реальные отли…

— Ну так для этого мы и смотрим чертежи, разве нет? — спросил Сантос. — Нашли, мистер Неттлетон?

— Да, вот он, — откликнулся Неттлетон и протянул бумаги Сантосу.

— Этот чертеж иллюстрирует действие данной оптической системы. Как видите, форма оправы позволяет прикрепить пуговки-глаза А и В на внутренней, широкой поверхности дужек. Между оправой и дужками закреплены также зеркала, расположенные под углом в 45 градусов. Глубина оправы позволяет замаскировать зеркала. Таким образом, когда не косящие глаза и окружающий мех, приклееный изнутри на дужки, отражаются в посеребренных зеркалах, создается впечатление, что они располагаются непосредственно на морде медвежонка.

— Гениально! — не удержался Сантос.

— Спасибо.

— Это просто гениально, доктор Неттлетон.

— Еще раз спасибо.

— Мистер Бреккет, вам не кажется, что это гениальное решение проблемы?

— Если вы желаете обозначить этим словом оригинальность замысла, Ваша честь, то я вынужден буду с вами не согласиться. На самом деле, если мне позволено будет продолжить допрос свидетеля…

— Да, пожалуйста, — кивнул Сантос и вернул Неттлетону бумаги. — Гениально, доктор, просто гениально.

Бреккет откашлялся.

— Доктор Неттлетон, — начал он, — известно ли вам о существовании очков, идентичных, или, по крайней мере, очень похожих на те, которые вы сделали по заказу мисс Камминс?

— Мне неизвестно ни об одном приспособлении, которое внешне напоминает очки, но фактически является просто кронштейном, или, если вам угодно, держателем для зеркал. Если подобное приспособление где-либо и существует, я не имел к нему доступа.

— Ага. Значит, не имели доступа. Обращался ли мистер Хоуп к вам с просьбой упомянуть об этом?

— Нет, не обращался.

— Вам известно об связи понятия «доступ» с вопросом об авторских правах?

— Мне ничего не известно об авторских правах. Я — оптометрист. Я выявляю дефекты зрения…

— Да-да, я в курсе.

— …и исправляю их при помощи корректирующих линз или специальных упражнений…

— Да, и без помощи лекарств или хирургического вмешательства. Спасибо, это я уже слышал. Что для вас означает слово «доступ»?

— Это значит, что если я видел что-либо, то я говорю, что имел к нему доступ.

— Применительно к вопросу об авторских правах, это также может значить, что вы имели реальную возможность видеть это.

— Я никогда не видел приспособления, аналогичного тому, который я сконструировал по заказу мисс Камминс.

— А что, если я скажу, что очки, подобные вашим…

— Это не очки!

— Ваша честь, — произнес я, вставая, — возможно, мы могли бы оговорить в качестве особого условия, что приспособление доктора Неттлетона — это не очки, а некое устройство, внешне напоминающее очки?

— Я против, — возразил Бреккет.

— Тогда, возможно, мистер Бреккет перестанет называть это приспособление очками, ведь ему ясно объяснили…

— Если я вижу перед собой очки, то я и говорю об очках.

— Пусть он называет их, как ему угодно, мистер Хоуп. Мы уж как-нибудь с этим смиримся.

— Благодарю вас, ваша честь, — поклонился Бреккет и снова повернулся к свидетелю. — Доктор Неттлетон, известно ли вам, что описание очков, на редкость схожих с вашими, появилось в вашем отраслевом журнале уже много лет назад? Будете ли вы по-прежнему утверждать, что вы не имели доступа к подобному устройству?

— Я никогда прежде не встречался с подобным приспособлением.

— Вы читаете научные журналы по своей специальности?

— Да, конечно.

— Вы читаете «Оптика и линзы»?

— При случае — да.

— Читали ли вы номер, вышедший в марте 1987 года?

— Нет.

— Ваша честь, могу я предложить вниманию суда вот этот номер журнала «Оптика и линзы» за март 1987 года?

— Мистер Хоуп, вы не возражаете?

— Нет, Ваша честь.

— Суд принял к сведению этот журнал. Запишите его как первое вещественное доказательство со стороны ответчика.

— Доктор Неттлетон, не могли бы вы взять этот журнал и открыть его на двадцать первой странице?

Неттлетон открыл нужную страницу и посмотрел на нее.

— Вы видите заголовок напечатанной здесь статьи?

— Вижу.

— Не могли бы вы зачитать суду то, что вы видите?

— Всю статью?

— Нет, только заголовок.

— Здесь написано: «Об использовании корректирующих линз для лечения стробизма».

— Благодарю вас. Доктор Неттлетон, можете ли вы назвать ваши очки способом использования корректирующих линз для лечения стробизма?

— Нет, не могу.

— Как же? Разве медвежонок мисс Камминс не косоглаз?

— Косоглаз.

— А разве этот дефект зрения не именуется медицинским термином «стробизм»?

— Да, но…

— И разве ваши очки не исправляют этот дефект?

— Да, но…

— Тогда почему вы не согласны с утверждением, что ваше приспособление использует ваше приспособление для лечения…

— Простите — у меня используются зеркала, а не линзы.

— Линзы, зеркала — все это имеет отношение к оптике.

— Зеркало — это отнюдь не линза. Зеркалом называется поверхность, создающая изображение отражения. Линза же фокусирует лучи света. Это две совершенно разные и…

— Разве ваше приспособление не демонстрирует возможность излечения дефекта, именуемого стробизмом?

— Только в наиболее общем смысле слова. В данном случае нельзя говорить о настоящем стробизме…

— Пожалуйста, ответьте конкретно — да или нет?

— Если интерпретировать это понятие в наиболее широком смысле…

— Ваша честь!

— Доктор Неттлетон, ответьте — да или нет.

— Ну хорошо, да.

— Не будете ли вы так любезны открыть страницу двадцать пятую?

Неттлетон перевернул несколько страниц.

— Вы видите чертеж, изображенный на этой странице?

— Вижу.

— Можете ли вы назвать этот чертеж спецификацией для линз, предназначенных для исправления стробизма?

Неттлетон повнимательнее присмотрелся к чертежу.

— Да, могу.

— Можете ли вы сказать, что она идентична тем чертежам, которые вы сделали для мисс Камминс?

— Ни в коем случае.

— Разве вы не согласны с тем, что они поразительно похожи?

— Ничуть. Линзы предназначены для исправления стробизма, а мои зеркала — для создания оптической иллюзии.

— Эта спецификация была напечатана в вашем отраслевом научном журнале в марте 1987 года. Согласны ли вы с утверждением, что у вас была вполне обоснованная возможность видеть этот чертеж?

— Да, но я его не видел. А даже если бы и…

— А можете ли вы утверждать, что ваше приспособление прибавляет к напечатанному здесь чертежу что-либо новое помимо незначительных изменений?

— Я бы сказал, что эти приспособления в корне различны.

— В самом деле? И чем же они различаются?

— Начнем с того, что приспособление, описанное в журнале, является очками.

— А разве ваше приспособление не является очками?

Неттлетон закатил глаза.

— Ваша честь! — в один голос воскликнули мы с Бреккетом.

— Мое приспособление основано на использовании зеркал, — устало сказал Неттлетон.

— Да, но разве на шее у медвежонка висят не очки?

— Нет. Они не являются приспособлением, способным исправить или улучшить зрение.

— Но на мой взгляд они выглядят очками.

— Ваша честь! — взмолился я.

— Протест принят.

— Вы согласны с тем, что этот предмет выглядит, как очки?

— Да, но он таковыми не является. У него совершенно другое предназначение.

— Но базовый чертеж подобного приспособления напечатан в журнале — правильно?

— Нет, неправильно. Эти приспособления нельзя считать подобными.

— Вам, конечно, известно, что мисс Камминс включила ваши спецификации в свою заявку на получение авторских прав?

Я сообразил, что Бреккет пытается объявить свидетельство об авторских правах недействительным.

— Да, известно.

— Откуда вы об этом узнали?

— Мисс Камминс сама мне сообщила.

— А вы ей сказали, что очки, которые она пожелала включить в свидетельство об авторских правах как часть ее игрушки, не являются вашим оригинальным изобретением?

— Как это не являются?!

— Вы ей сообщили, что чертеж подобных очков был опубликован еще в 1987 году?

— Я об этом не знал. И кроме того, они не подобны.

— Но несколько минут назад вы описали приведенные в журнале чертежи как спецификацию по использованию корректирующих линз для лечения стробизма, не так ли?

— Вы просто попросили меня зачитать заголовок статьи…

— Но вы согласились с тем, что изображенные на чертеже очки были предназначены для этой цели?

— Да, но…

— И вы также согласились, что ваши очки также предназначены для…

— Только в наиболее общем смысле, поскольку…

— Да в каком угодно смысле — но вы согласились…

— Я протестую, Ваша честь.

— Протест принят. Мистер Бреккет, прекратите это.

— Тогда скажите мне, доктор Неттлетон, — вы говорили раньше, что мисс Камминс пришла к вам в апреле этого года и показала оригинальные рисунки придуманной ею игрушки?

— Да, говорил.

— Откуда вы узнали, что эти рисунки были оригинальными?

Ну вот, сначала очки, а теперь уже и сам медвежонок.

— Там стояла ее подпись, — ответил Неттлетон.

— Да, но откуда вам известно, что рисунки не развивали идею, подсказанную другим человеком?

— Ваша честь, я протестую!

— Я вынужден поддержать вопрос, мистер Хоуп. Доктор Неттлетон ранее описал эти рисунки как оригинальные. Доктор, ответьте, пожалуйста.

— Ну, мне неизвестно, откуда появилась эта идея, — признал Неттлетон. — Мисс Камминс сказала, что это ее идея, и я предположил…

— Точно так же, как вы сказали ей…

— Я протестую! — …что идея очков принадлежала вам, в то время как…

— Я протестую! — …в то время, как их чертеж…

— Я протестую! — …уже был опубликован, причем очень давно…

— Ваша честь, я протестую!

— Протест принят, — сказал Сантос.

— Вызывайте ваших свидетелей.

Все три окна выходили на восток, и из них нельзя было увидеть стоянку. Зато из них открывался вид на уличный переход, маленький магазинчик, киоск, торгующий видеокассетами, прачечную, химчистку и бар. У входа в бар стояли два белокурых бронзовых полубога (на вид — из тех бездельников, которые целыми днями валяются на пляже), одетые в футболки и мешковатые шорты, — наверно, ждали, пока тот откроется. В прачечную вошла женщина с узлом белья. Из одежды на ней были купальник и сандалии. На улице по-прежнему было солнечно и жарко.

Уоррен посмотрел на часы.

«Ну что ж, за работу», — подумал он.

Он снял с софы подушки и разобрал ее — разбирать оказалось очень просто, даже пятилетний ребенок справился бы, — надеясь, что обнаружит аккуратно сложенное белье. Вместо этого он увидел сваленные в кучу простыни, подушки и единственное одеяло. От постели слабо пахло потом и еще непонятно чем. Уоррен сдвинул белье, надеясь обнаружить хоть какую-то деталь, которая подсказала бы ему, насколько он прав в своих предположениях, но так ничего и не нашел. Так что он сложил софу, вернул подушки на место и повернулся, чтобы еще раз осмотреть комнату.

Из окон за его спиной лились потоки солнечного света.

Кондиционер отсутствовал, и, естественно, в комнате стояла жуткая жарища. На полу рядом с софой валялась розовая ночная рубашка, обшитая кружевами. Уоррен поднял ночнушку, подержал в руках, внимательно изучил. Положил было на софу, потом подумал, что хозяйка вполне может помнить, где она оставляла свое имущество, и бросил ночнушку на прежнее место. Он осмотрел пол, но опять не обнаружил никаких подсказок.

Порылся в комоде. Опять ничего. Осмотрел стенку — помесь книжного шкафа, бара, стереосистемы: несколько черных деревянных полок, опирающихся на черный металлический каркас. На одной из полок стоял проигрыватель для компакт-дисков и магнитофон, но телевизора не было.

Еще один скверный признак. Но Уоррен вопреки всем этим признакам продолжал надеяться, что он ошибается. Круглый стол, деревянный, побольше кухонного. Два стула — точно такие же, как на кухне. И стол, и стулья задвинуты в угол, слева от входной двери. На столе телефон, по полу тянется провод. Рядом с телефоном раскрытая записная книжка.

Уоррен отодвинул стул и сел.

Дальнейшее слушание превратилось в потасовку по принципу «а он сказал», «а она сказала».

Я, как представитель Лэйни, доказывал, что Глэдли Косоглазик целиком и полностью разработан ею, что она нарисовала эскизы этой игрушки в начале апреля этого года, вскоре после этого проконсультировалась с оптометристом, в мае оформила авторское свидетельство и прилагающиеся к нему документы, и тогда же зарегистрировала торговую марку и название игрушки. Я доказывал, что косящие глаза и исправляющие косоглазие очки являются неотъемлемой частью облика и отличительным признаком медвежонка. Я доказывал, что на идею сделать эту игрушку Лэйни навели воспоминания об собственных страданиях — тут я попросил Лэйни посмотреть прямо в лицо судье Сантосу, чтобы он мог убедиться, насколько глаза медвежонка похожи на ее глаза, — и о песенке, которую она еще маленькой девочкой выучила в своем городке, Винфилде.

Бреккет же доказывал, что Бретт Толанд — сам по происхождению южанин, уроженец Теннесси, — был вдохновлен той же самой песенкой и подсказал эту идею Лэйни еще в то время, когда она работала на фирму «Тойлэнд», а в ее контракте указывалось, что все плоды ее труда переходят в полную и исключительную собственность компании. Бреккет утверждал, что Толанд попросил Лэйни сделать для него эскизы этой игрушки, и что она нарисовала их в сентябре прошлого года, за три месяца до ухода. Медвежонка, которого мистер Толанд планировал выпустить в продажу к Рождеству, назвали Глэдис Косоглазик. В очках его медвежонка использовались не корректирующие линзы и не зеркала, а обычные вставки из прозрачной пластмассы, на которых были нарисованы не косящие глаза. Бреккет также доказывал, что эти очки тоже разработала Лэйни по заказу мистера Толанда, а то более сложное приспособление, которое она позже заказала доктору Неттлетону, было всего лишь развитием первоначальной идеи мистера Толанда.

Это Он украл идею.

Это Она украла идею.

Так оно все и шло.

Уоррен знал имена большинства жителей Нового города, с которыми она могла захотеть связаться, но ни одного из этих имен в записной книжке не оказалось. Возможно, она ездит не в Новый город, а куда-нибудь в другое место. Возможно, она решила, что там она будет чересчур бросаться в глаза — хорошенькая светлокожая блондинка в негритянском районе Калузы. Возможно, она нашла другое место, где можно получить то, что ей нужно, — если действительно нужно, если он не ошибся. Уоррен лениво пролистал книжку, стараясь не пропустить ни одной знакомой фамилии, но имена шли все какие-то незнакомые. На вид она была чиста, как новорожденный младенец. Уоррен закрыл книжку и еще раз оглядел комнату.

Она не ожидала, что кто-нибудь явится сюда и примется обшаривать квартиру. Значит, у нее не было необходимости делать тайники во всяких нелепых местах — под абажуром, или, скажем, в туалетном бачке. Вроде бы следовало согласиться с тем, что он промахнулся, уйти отсюда и пригласить ее на обед в самый шикарный ресторан города. Но Уоррен слишком хорошо знал эти признаки.

Он еще не успел обыскать ванную.

Сантос заявил, что суд не обязан решать, не украл ли доктор Неттлетон идею своего приспособления из журнала «Оптика и линзы» — кстати, лично он, судья, не думает, что такая кража имела место.

— На самом деле, я нахожу эту дискуссию неуместной и отказываюсь ее обсуждать, — сказал он. — В задачу суда входит определить, является ли медвежонок Толандов, именуемый Глэдис, копией медвежонка мисс Камминс, именуемого Глэдли, и имело ли место нарушение авторских прав.

Далее суд должен определить, может ли сходство, хотя и не полная идентичность имен двух медвежат привести к путанице при продаже — то есть, имело ли место нарушение торговой марки. И наконец, пункт третий.

Суд должен решить, какие именно детали оформления медвежонка мисс Камминс являются его неотъемлемыми чертами, или, по крайней мере, имеют второстепенное значение и подпадают под защиту положения о зарегистрированном товарном виде. Случай весьма непростой, — сказал Сантос и тяжело вздохнул. — Знаю, знаю. Уже середина сентября, и Рождество не за горами. Мисс Камминс получила предложения от двух крупных компаний, производящих игрушки, а мистер и миссис Толанд спешат побыстрее запустить своего медведя в производство. Но…

Тут Сантос снова вздохнул, сцепил пальцы в некое подобие не то церкви, не то колокольни, водрузил подбородок на портал, образованный большими пальцами, и обвел присутствующих задумчивым взором.

— Я должен все как следует обдумать, — изрек он. — Прежде чем я решу запретить мистеру и миссис Толанд производить и продавать их игрушку, мне необходимо самостоятельно убедиться, что обвинения мисс Камминс неопровержимы. Я прошу вас проявить терпение. Я постараюсь сообщить вам свое решение к концу следующей недели. Это у нас будет… — судья посмотрел на настольный календарь, — двадцать седьмое число.

Если я не уложусь в этот срок, то, в соответствии с федеральным законом, я имею право на дополнительные десять дней. Но я могу твердо обещать, что приду к решению раньше. Скажем, я обещаю объявить его не позже двадцать девятого сентября. Вопросы будут? Тогда слушание объявляется отложенным.

Дверь в ванную находилась с другой стороны комнаты. Уоррен положил записную книжку, оставив ее открытой на той же странице, вернул стул на место и двинулся в ванную.

Никаких неожиданностей. В ванной ни трупа, ни дохлой лошади. Все мирно и благообразно. Над душем сохнут трусики, двое белых и одни желтые. Теперь он будет знать, что она носит под юбкой. Бюстгальтеров не наблюдается. На раковине помятый тюбик зубной пасты. По крайней мере, чистить зубы и менять белье она еще не перестала. Повинуясь привычке, Уоррен переложил пачку бумажных салфеток с бачка унитаза на раковину, снял крышку, заглянул в бачок, перевернул крышку, чтобы убедиться, что к внутренней поверхности ничего не прикреплено, потом вернул и крышку, и салфетки на место.

Затем он принялся за аптечку.

Обычный набор средств от головной боли, от аспирина до таленола и бафферина. Бутылочки и тюбики с лосьонами и кремами для загара.

Какие-то лекарства, проданные по рецепту — в маленьких коричневых пластиковых флаконах с белыми крышками. Несколько пачек тампонов и прокладок. Несколько упаковок таблеток от простуды и от аллергии. Еще нераспечатанная зубная щетка. Флакон с пептобисмолом. Пустой баллончик из-под диалпака. Маникюрный набор. Начатая пачка зубочисток. Какие-то маски и кремы. Ничего не найдя, Уоррен закрыл зеркальную дверцу и открыл дверцу шкафчика, расположенного под раковиной. Туалетный ершик.

Несколько упаковок мыла «Пальмолив» — Уоррен представил, как она принимает душ. Неначатая пачка бумажных салфеток. Банка с лизолом.

Уоррен закрыл дверцу.

Перед унитазом лежал светло-синий пушистый коврик. В узком промежутке между раковиной и унитазом стояла мусорная корзинка того же светло-синего оттенка. Уоррен заглянул в корзину. Смятые бумажные салфетки со следами губной помады. Целлофановая обертка от тампонов.

Обертка от мятной жвачки. Несколько влажных ватных шариков. Уоррен поднял корзинку, поставил ее на раковину, поворошил содержимое.

Опаньки! А вот и оно.

— Я знаю, он решит дело в их пользу! — мрачно сказала Лэйни.

Мы зашли пообедать в кулинарию, расположенную неподалеку от здания суда. Заведение называлось «Нью-Йоркер», но по вкусу булочек и хот-догов можно было предположить, что они сделаны где-нибудь в Корее.

Даже горчица здесь была неправильная — не горчица, а какая-то ярко-желтая дрянь, ничуть не похожая на ту жгучую зернистую коричневатую смесь, которую мой компаньон Фрэнк считает неотъемлемой частью истинно кошерной пищи. А кроме того, тут приходилось платить лишних пятьдесят центов за кислую капусту — Фрэнк непременно счел бы это оскорбительным. Хотелось бы мне, чтобы сейчас с нами здесь был Фрэнк. Фрэнк умел так толковать закон, что в его устах это звучало, словно приговор Верховного Суда. И еще он превосходно умел успокаивать расстроенных клиентов. Но с другой стороны…

— Я думаю, ему просто понадобилось время, — сказал я.

— Зачем?

— Потому что это дело не из тех, которые решаются легко. Сантос честно нас об этом предупредил. Помнишь, что он сказал?

— И что же он сказал?

— Он сказал буквально следующее: «Суд не намерен выносить поспешное решение». Он понимает, что на карту поставлено очень много, причем с обоих сторон.

— Толанды не поставили на карту ничего! — возмутилась Лэйни. — Для них это всего лишь еще одно изделие. Если они загребут его себе, они выпустят Глэдли к Рождеству, если же нет, к следующему Рождеству они выпустят другую игрушку, а через год — еще одну, и еще, и еще. А у меня на карту поставлено будущее. Если Глэдли…

— Я все понимаю, Лэйни. Но я не вижу причин считать…

— Нет, ты не понимаешь… — …что Сантос собирается решить дело в пользу Толандов. Нет, ну правда. В его предосторожностях нет ничего странного. Ты же знаешь, ему нужно учесть множество факторов…

— Это каких же?

— Ну, не считая того, что ему надо решить, имело ли место нарушение авторских прав…

— Он думает, что не имело. Он сказал…

— Я помню, что он сказал.

— Он сказал, что должен лично убедиться, что Глэдли действительно был скопирован.

— Да, но мне кажется, он…

— Откуда ты можешь знать, что он?..

— Он ведь отмахнулся от этого дурацкого предположения, что Неттлетон украл чертеж очков из журнала, разве не так?

— Это еще не значит, что он думает, что их долбаный медведь был скопирован с моего.

— Ну, может, пока и не думает.

— Может, вообще не думает.

— Лэйни, тут дело не только в том, было ли это просто копией, или имеются какие-то отличия.

— Ага.

Лэйни с видом глубокого уныния поковырялась в своей порции жареной рыбешки. Она явно вбила себе в голову, что Сантос уже все решил, и дело проиграно. Один ее глаз был обращен на меня, второй глядел куда-то в сторону. Лэйни залила рыбу кетчупом. Ее загорелое лицо покрылось легкой испариной. Похоже, кондиционеры этой забегаловки тоже делали в каком-нибудь Пхеньяне. Лэйни поднесла рыбешку ко рту.

— На самом деле, то, что он должен решить к концу недели…

— Он сказал — к концу месяца.

— Ну, он сказал — самое позднее, к двадцать девятому. Так вот, он должен решить, окажемся ли мы правы по существу дела, если дойдет до экспертизы.

— А такое возможно?

— Ну конечно. На самом деле, он может просто приказать провести экспертизу.

— И все это затянется до Рождества, — мрачно сказала Лэйни.

— Да нет же. Если он примет такое решение, он, видимо, прикажет провести экспертизу немедленно. Он понимает, что вам нужно успеть к Рождеству, и сам сказал…

— Насколько срочно? Для меня любая задержка может оказаться губительной. Мэттью, ты не понимаешь, насколько это для меня важно!

— Нет, понимаю.

— Нет, не понимаешь! — возмутилась Лэйни, положила рыбешку обратно на тарелку и посмотрела на меня через стол. На мгновение ее правый глаз сфокусировался на мне, потом снова вильнул в сторону. Мне представилось, как четырехлетняя девочка проходила первую стработомию — довольно болезненная процедура. А через год — еще одну. Две операции, потерпевшие неудачу. При нашей первой встрече Лэйни рассказала, что она плакала по ночам — так ей хотелось стать такой же, как остальные девочки. Но она знала, что этому не бывать. Даже сейчас, когда она говорила об этом, в глазах у нее стояли слезы.

— Я знаю, что Глэдли — это выигрышный номер, — сказала Лэйни. — И я знаю, что сейчас его время, — она говорила о плюшевом медвежонке, как о живом человеке. — Не в прошлом году, и не в будущем, а сейчас. Что по-твоему, «Мэттэл» и «Идеал» так им заинтересовались из-за моих красивых глаз? — Они и вправду были красивыми. — Они знают, что могут заработать на Глэдли не один миллион. В этом медвежонке все мое будущее, Мэттью. Вся моя жизнь.

И она тихо заплакала.

Я сказал ей, что мне вовсе не кажется, что Сантос уже принял какое-либо решение. Сказал, что судья должен рассмотреть и другие аспекты этого дела, помимо копирования. Например, как я уже пытался ей объяснить минуту назад, Сантос должен решить, можем ли мы оказаться правы по существу дела. Еще ему следует решить, можно ли считать, что своими действиями Толанды нанесли Лэйни непоправимый вред…

— Подумаешь, всего лишь сломали мне жизнь, — всхлипывая, пробормотала Лэйни.

— …и в какую сумму оценивается нанесенный тебе моральный ущерб.

— Да я не возьму даже миллион долларов…

— Это хорошо, потому что если ты захочешь принять денежную компенсацию…

— За Глэдли? Да никогда!

— …ты уже не сможешь ничего им запретить.

— Я же сказала — нет. Глэдли мой!

И снова она говорила о нем, как о человеке.

— Вот и хорошо, — сказал я.

— Как же, хорошо! Чего тут хорошего?

Лэйни вытерла глаза бумажной салфеткой и посмотрела на меня. Ее зеленые глаза блестели. Они попытались сфокусироваться в одной точке, но потерпели неудачу. Правый глаз снова повело вправо. Странно. Мне захотелось посадить Лэйни на колени и успокаивать ее, словно ребенка.

— Все будет хорошо, — ободряюще сказал я. — Не волнуйся ты так. Ну пожалуйста.

Лэйни кивнула.

Первая новость, услышанная мною в среду утром по восьмому каналу — по местному телевидению, — гласила, что вчера ночью Бретт Толанд был застрелен на борту своей яхты, и что в убийстве обвиняется его бывшая служащая Элайна Камминс, ныне взятая под арест.

Глава 2

Я ненавижу смотреть на женщин в тюремной одежде.

Эта одежда отнимает у них все человеческое даже в большей степени, чем у мужчин. Сегодня, в среду утром, Лэйни Камминс была одета в бесформенный синий халат. Над нагрудным карманом наличествовала надпись: «Калузская окружная тюрьма». Белые носочки, черные туфли без каблуков. Ни помады, ни теней. Викторианское кольцо в форме колечка изъяли — для пущей сохранности. Из всего имущества Лэйни позволили оставить при себе лишь очки. Все прочее, сейчас надетое на ней, — включая нижнее белье, — принадлежало округу. Создавалось впечатление, что у нее отобрали даже ее загар — при резком свете флюоресцентных ламп Лэйни выглядела бледной и какой-то поникшей. Она меня не вызывала, но все же я пришел, и, похоже, ее это обрадовало.

— Я думаю, тебе может понадобиться помощь хорошего адвоката, специализирующегося на уголовных делах, — сказал я.

— Я хочу, чтобы меня представлял ты, — сказала Лэйни.

— Я бы тебе не советовал.

— Почему?

— Я проиграл единственное дело об убийстве, за которое взялся.

— Я никого не убивала!

— Надеюсь. Но…

— И меня вполне устраивает, как ты взялся за дело об авторских правах.

Я посмотрел на нее.

— Лэйни, нарушение авторских прав и убийство — это две большие разницы. Тебя обвиняют в убийстве первой степени, а по законам штата Флорида…

— Я никого не убивала!

— …за это полагается смертная казнь.

— Да, они мне сказали.

— Кто они?

— Детективы, которые меня арестовали.

— Когда это было?

— Когда они привезли меня в нижний город. Перед началом допроса.

— Они сообщили тебе перед этим твои права?

— Да, наверное.

— Они сказали, что ты имеешь право вызвать адвоката?

— Да. Но мне не пришло в голову, что это действительно нужно. Все было так нелепо. Я думала, что все сразу же прояснится. У меня никогда не было пистолета. Это был вовсе не мой пистолет. Я пробыла на яхте не больше…

— Ты была на яхте?!

— Да.

— Прошлой ночью?

— Да. Но совсем недолго.

— Недолго — это сколько?

— Где-то с полчаса. Не больше. Я не убивала Бретта. Я даже не знала, что он умер, пока ко мне не заявились полицейские и не арестовали меня. Мэттью, я хочу, чтобы меня защищал человек, которого я знаю, и которому могу доверять. Я хочу, чтобы это был ты, Мэттью. Пожалуйста, помоги мне. Я не убивала Бретта Толанда.

Я еще раз посмотрел на Лэйни. Ее правый глаз снова повело в сторону. Мне уже не в первый раз подумалось, что этот своенравный глаз вызывает какую-то особую симпатию и сочувствие.

— Если я возьмусь представлять тебя… — начал я.

— Да, пожалуйста! Помоги мне, Мэттью.

— …то мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из моих сотрудников принял участие в судебном разбирательстве.

— Поступай, как считаешь нужным.

Я кивнул.

— Скажи мне еще раз — это ты убила Бретта?

— Я не убивала.

Я снова кивнул.

— Твое предварительное слушание назначено на одиннадцать, — сказал я и посмотрел на часы. — У нас остается еще час. Расскажи мне, что произошло на яхте.

Должен заметить, я искренне верил, что Лэйни совершает ошибку.

Надо признать, что я неплохо умею собирать факты. Я сам себе напоминаю бульдога, который вынюхивает добычу, вцепляется ей в глотку и трясет, пока та не завизжит. Но мне кажется, что мой образ мышления не годится для расследования дела об убийстве. Я вовсе не скромничаю. Просто я считаю, что это не мой профиль. Бенни Уэйс, который считается лучшим из адвокатов по ведению уголовных дел в Калузе — а может, и во всей Флориде, — как-то сказал мне, что никогда не спрашивает у человека, обвиняемого в убийстве, действительно ли он совершил это преступление.

— Меня не волнует, виновен ли клиент, — сказал Бенни. — Единственное, что меня интересует, это как снять с него обвинение.

Потому я рассказываю ему, чем располагает противная сторона — или думает, что располагает, — и мы вместе разрабатываем план атаки. Ты заметил, Мэттью, — я не сказал: «защиты». Все, что меня интересует, — это атака, безжалостная атака на силы, вознамерившиеся лишить моего клиента его конституционного права на свободу — вне зависимости от того, совершал ли он преступление, или нет.

Ну, насколько я понимаю, каноны профессиональной этики все же существуют, и оные каноны дают адвокату право — но не обязанность, — браться за защиту вне зависимости от того, считает он своего клиента виновным или нет. В противном случае невиновный человек мог бы не получить должной защиты, и вся наша судебная система вылетела бы в трубу, прихватив с собой суд присяжных.

Но я лично полагаю, что если кто-то совершил убийство — или поджог, или вооруженное ограбление, или изнасилование, или еще какое-нибудь из сотен преступлений, бросающих вызов цивилизации, — то он должен понести наказание. Но даже дураку известно, что ни в одной тюрьме нельзя найти человека, действительно совершившего преступление, за которое его сюда посадили. Точно так же вы не найдете виновных в зале суда. Это потому, что первым за любое судебное дело берется адвокат. В тот день, когда я услышу, что судья спросит: «Подсудимый, признаете ли вы себя виновным?», — а обвиняемый ответит: «Да, ваша честь», — я от изумления снова впаду в кому.

Тем временем я оставляю всех преступников, зарезавших свою жену, застреливших мать, поджегших дом своей подружки, отравивших ее золотых рыбок или нагадивших в почтовый ящик соседу, адвокатам, ведущим уголовные дела.

Что же касается меня, я никогда не возьмусь защищать человека, которого считаю виновным.

Приятель Уоррена был известен под прозвищем Джеймс Янтарная Щука или просто Щука.

Он получил это прозвище не за то, что его кожа цветом напоминала чешую этой рыбы, а за то, что он поймал самую крупную янтарную щуку, которую когда-либо ловили в прибрежных водах Калузы, сто десять фунтов живого весу. Теперь чучело этой зверюги украшало собою стену гостиной маленького домика, который Щука делил с девушкой вдвое младше его, втрое темнее и вчетверо красивее. Щуке было тридцать семь лет, а девушке только что исполнилось восемнадцать. Строго говоря, она была даже больше чем вдвое младше его. Она как раз возилась на кухне, готовила обед, а Уоррен и Щука сидели на крылечке и любовались на реку и на яхту, которую Уоррен надеялся позаимствовать.

Настоящее имя Щуки было…

Точнее, не настоящее, а то, с которым он родился. Или, еще точнее, которое ему навязали сразу после рождения — никто ведь не рождается с именем, написанным на лбу или на пузе; — вот так же и Щука пришел в этот мир голым, верещащим и беспомощным, а какие-то высшие силы наделили его именем.

В данном случае этой высшей силой оказался его папаша, и он нарек бедного маленького беспомощного Щуку Гарри Джеймсом — в честь одного трубача, которым папаша восхищался. Сам папаша играл на корнете.

Вполне нормальный способ выразить свое восхищение — если не считать той подробности, что фамилия самого папаши была Джеймс, и в результате чего ребенок оказался Гарри Джеймсом Джеймсом. Папаше Щуки так и не удалось сделать блестящую музыкальную карьеру, но, умерев в возрасте шестидесяти двух лет от рака, он оставил Щукиной маме приличную сумму денег, а самому Щуке — помимо идиотского имени, — тридцатифутовую яхту.

С этой яхты Щука и поймал свою рекордную рыбину, благодаря чему навсегда распростился с именем какого-то дурацкого горниста, которого он даже никогда не слышал.

И это была та самая яхта, которую Уоррен хотел попросить напрокат.

— И что ты с ней собираешься делать? — спросил Щука.

Они потягивали пиво и лениво жевали жареную свинину, хотя Мерседес уже дважды кричала с кухни, чтобы они прекратили перебивать себе аппетит. Пиво было холодным и вкусным, а свинина была хорошо просоленной и обжаренной до хруста. В Калузе по-прежнему стояла жуткая жара. Уоррен, правда, лелеял надежду, что на воде — в смысле, на яхте Щуки, — будет попрохладнее. Яхта была пришвартована к ветхому деревянному причалу, прилепившемуся к берегу узкого канала. Вода у берега была затянута ряской. В воздухе не чувствовалось ни ветерка.

— Просто мне на несколько дней нужна яхта, — уклонился от ответа Уоррен.

— Зачем?

— Для одного дела.

— Законного дела?

— Да успокойся ты, Щука. Я — частный детектив, работающий по лицензии, все чин чином.

— Слышь, ниггер, не морочь мне голову. Ты что, собираешься использовать мою яхту для слежки…

— Да нет же, Щука, ничего подобного.

— Тогда ответь мне нормально. То, что ты собираешься делать с моей яхтой — законно?

— Да, это совершенно законно, — солгал Уоррен. Его замысел можно было назвать законным разве что с изрядной натяжкой. Хотя вряд ли его могли привлечь за это к суду. Впрочем, это яхта Щуки, и Щука имеет полное право допытываться у Уоррена, что тот собирается делать с его посудиной, точно так же, как Уоррен имеет полное право соврать насчет своих планов.

— Да ты хотя бы знаешь, как управлять яхтой? — с сомнением спросил Щука.

— Ну а то, — отозвался Уоррен.

— И куда ты собрался на ней переться?

— Да просто выйти в море, и все.

— И далеко от берега ты хочешь уйти?

— Миль на двадцать-тридцать.

— Ну это еще куда ни шло, — хмыкнул Щука. — Но не вздумай забираться дальше. Яхта берет сотню галлонов бензина, а сжирает десять галлонов в час, так что сам прикинь.

— Я осторожно.

— А чего ты собираешься делать в море?

— Пожалуй, я немного порыбачу.

— Может, я пойду с тобой.

— Знаешь, Щука, я испытываю потребность побыть одному.

— Ты что, решил прихватить с собой какую-нибудь бабенку?

Уоррен улыбнулся.

— Ага, так я и думал, — сказал Щука и ответил понимающей ухмылкой.

— Только ты там смотри, не слишком увлекайся своей дамочкой. Сейчас сезон ураганов. На яхте стоит хороший радиоприемник. Настрой его на первый или на третий канал, и пусть работает. Как только услышишь хоть какое-то предупреждение насчет погоды, сразу же поворачивай — понял?

— Я же сказал — я буду осторожен.

— Никаких «осторожен». В ту же секунду, как береговая охрана передает неблагоприятный прогноз, ты разворачиваешься и рвешь когти в сторону берега — ясно?

— Договорились.

— Понимаешь, люблю я эту калошу, — извиняющимся тоном пояснил Щука.

Во Флориде так называемое предварительное слушание обычно проводится окружным судьей на следующее утро после ареста. Совсем недавно Верховный суд штата постановил, что под залог можно отпускать даже человека, обвиняемого в преступлении, за которое полагается смертная казнь. Более того, в этом постановлении говорилось, что до тех пор, пока доказательства преступления не будут «очевидны», нельзя запретить освобождение обвиняемого под залог. Моя работа заключалась в том, чтобы просить об освобождении под залог и доказать, что он будет внесен. Работа прокурора заключалась в том, чтобы доказать, что доказательства, которыми он располагает, настолько неопровержимы, что неизбежно будет вынесен вердикт о виновности, а следовательно, отпускать обвиняемую под залог нельзя. Работа судьи заключалась в том, чтобы решить, кого из нас он поддержит. Последнее слово принадлежало ему. Или, в данном случае, ей.

Сегодня утром предварительное слушание проводила женщина лет сорока по имени Хейзи Грант. В своем черном костюме она смотрелась просто потрясающе — возможно, потому, что рыжим вообще идет черный цвет. Мужчины-адвокаты, если уж им приходится работать с женщинами-судьями, предпочитают не красивых, а деловитых. Не знаю, почему так. На моей памяти внешность судьи-мужчины еще ни разу не становилась предметом обсуждения. Если уж говорить о внешности, Хейзи выглядела прекрасно. У нее были красивые ноги, великолепная грудь, огненно-рыжие волосы и очаровательные карие глаза. И еще она превосходно танцевала — я это обнаружил на одном из благотворительных балов. Но кроме этого, она принадлежала к числу самых строгих судей округа, особенно если в преступлении обвинялась женщина.

Лэйни Камминс предстала перед судом в бесформенном тюремном наряде, но зато она успела подкрасить губы и глаза, — косметику ей вернули перед слушанием, что было благоприятным признаком. Завтра утром большое жюри решит, отпустить ли Лэйни под залог или предъявить ей обвинение немедленно. У меня сложилось мнение, что прокурор — в данном случае помощник прокурора по имени Питер Фолгер, — добьется вынесения обвинительного акта. Но это еще не причина держать Лэйни в тюрьме ближайшие шесть-семь месяцев, или сколько там пройдет времени, пока ее дело будет представлено на рассмотрение вечно перегруженного суда.

Я сказал Хейзи, что, исходя из данных моего расследования — которое было чистейшей липой, поскольку я успел только поговорить с Лэйни, — не существует ни очевидцев этого происшествия, ни достаточно убедительных доказательств, что обвинение исходило из косвенных улик, а потому данное дело автоматически подпадает под закон штата об освобождении под залог. Кроме того, мисс Камминс никогда прежде не вступала в конфликт с законом и не имела никаких причин совершать это преступление, — напротив, она пыталась уладить свой конфликт с мистером Толандом в судебном порядке. Короче говоря, Лэйни Камминс не представляет из себя никакой угрозы для общества, а напротив, является достойным доверия и платежеспособным его членом, который прибудет в суд по первому же вызову. Потом я продекламировал речь в защиту свободы и попросил, чтобы мисс Камминс освободили под залог.

Я был неотразим — если, конечно, позволено так говорить о себе.

Фолгер пошел по пути создания образа чудовища. Он возвестил, что жертве дважды выстрелили в лицо, что сидящая здесь ангелоподобная женщина на самом деле является хладнокровным убийцей, давно вынашивавшей злобные намерения против жертвы, что боязнь разоблачения как самозванки и воровки является вполне достаточным мотивом преступления, что в свете вышеперечисленных доводов становится ясным, что преступница вполне может попытаться скрыться от правосудия, и что освобождение ее под залог создаст потенциальную угрозу для свидетелей обвинения. Потом он некоторое время разливался соловьем, расписывая, как отвратительна сама природа преступления, после чего почтительно попросил отказать в освобождении под залог.

Хейзи потребовала залог в полмиллиона долларов. Я быстро предложил принять в счет залога дом обвиняемой, для чего передать суду документы на дом, ее текущий счет, и для надежности — ее паспорт.

После этого большое жюри постановило, что Лэйни может временно считать себя свободной.

Первым, что я спросил, открыв глаза, было:

— Где я?

Слова были самыми банальными, но они почему-то вызвали у сиделки необычайное оживление. Она выскочила из палаты с воплями: «Доктор! Доктор!», чем дала мне первую подсказку — я предположил, что нахожусь в каком-то медицинском учреждении. Второй подсказкой стало осознание того факта, что я лежу в кровати, а к моим рукам тянутся всяческие трубочки.

Кто-то склонился над моей кроватью.

— Мистер Хоуп!

У этого кого-то были маленькие черные усики и маленькие черные глаза — впрочем, сейчас глаза были широко распахнуты от удивления и радостного ожидания.

— Кто вы такой? — спросил я. — Где я?

— Я — доктор Спинальдо. Вы в больнице Доброго Самаритянина. В Калузе, во Флориде. Вы помните, где находится Калуза?

— У меня голова болит, — пожаловался я.

— Это так и должно быть, — успокоил меня врач. — Вы помните, как вас зовут?

— Что это?

— Это больница Доброго Самаритянина в…

— В Калузе, штат Флорида. Я в курсе. Что все это значит? — повторил я свой вопрос, на этот раз более энергично. — Почему вы спрашиваете, помню ли я собственное имя?

— Вы находились в очень плохом состоянии, — сказал доктор Спинальдо.

Теперь на его лице отразилось нечто, сильно напоминающее бурную радость. Похоже было, что он может в любую секунду разрыдаться в экстазе. Неожиданно он мне понравился. И точно так же внезапно я кое-что вспомнил. Но не все.

— В меня стреляли?

— Да, — подтвердил доктор.

— Я ранен в грудь.

— Отлично!

— И еще в плечо.

— Просто замечательно!

Я никак не мог понять, чего такого отличного и замечательного он находит в довольно серьезных ранениях. Я не понял, что доктор радуется уже тому, что я это вспомнил. Он сказал, что я наконец-то проснулся.

Проблема заключалась в том, что я не помнил, чтобы я спал. Эвфемизм выпавшей из жизни недели. «Вы спали». Позже мне объяснили, что в то время, когда я находился на операционном столе, и врачи лихорадочно пытались зашить порванные кровеносные сосуды в груди, у меня остановилось сердце…

Ну, в общем, мое сердце не билось пять минут сорок секунд, что повлекло за собой кислородное голодание мозга…

Видите ли, кровь перестала поступать к мозгу.

Точнее сказать, она вообще перестала циркулировать по телу.

Короче говоря, я находился в коме семь суток, одиннадцать часов и пятнадцать минут, после чего мощным прыжком выскочил из ямы.

Надо мною склонилось другое лицо.

Знакомое.

Любимое.

— Папа… — прошептала она.

Джоанна.

Моя дочь. Голубые глаза были полны слез. Когда она наклонилась, светлые волосы упали на лицо.

— Ох, папочка…

И, не сумев больше выговорить ни слова, Джоанна уткнулась лицом мне в плечо.

Сиделка, которая убегала звать доктора, тут же предупредила Джоанну, чтобы та, не дай Бог, не задела пластиковые трубки с какой-то дрянью, потихоньку капающей мне в вену. Видимо, уже тогда во мне начала проявляться капризность. Я пожелал получить обратно свои шмотки и немедленно убраться отсюда.

Но над теперь кроватью склонилось другое лицо, тоже любимое.

Патриция. Она поцеловала меня в щеку. Ее сияющие глаза были такими же голубыми, как у моей дочери. И волосы у нее были такими же светлыми.

Мне пришло в голову, что я чем-то притягиваю голубоглазых блондинок.

Хотя нет, моя бывшая жена была брюнеткой. Во дела! Ну надо же — и она тоже здесь. Бывшая и будущая Сьюзен Хоуп стоит в очереди желающих пообщаться со мной. Она с улыбкой наклоняется надо мной и шепчет: «С возвращением, Мэттью». Эти слова заставляют меня задуматься — а где же я, собственно, был? Это уже потом мне объяснят, что я находился в коме.

Я начал кое-что припоминать, хотя и смутно: какой-то бар, я кого-то там жду, потом выхожу из бара — а дальше провал.

Внезапно я почувствовал себя вымотанным до предела.

Комната вдруг показалась слишком шумной и чрезмерно забитой людьми.

Я хотел, чтобы отсюда все ушли.

Я хотел получить обратно свою одежду.

Я хотел домой.

Я чуть не расплакался.

Я хотел снова заснуть.

Мне нужно было облегчиться.

В тот солнечный апрельский день в больничной палате что-то началось.

Выздоровление.

Возвращение к жизни.

Пункт 905.17 статута штата гласил, что на заседании большого жюри «помимо свидетелей, могут присутствовать только прокурор, его помощники, — в соответствии с пунктом 27.18, — судебный репортер или стенографист, и, при необходимости, переводчик».

Это означает, что заседание большого жюри не является соревновательным процессом. Ни тебе адвокатов обвиняемого, ни перекрестных допросов свидетелей. И прокурор гуляет на просторе. Кроме того, это означает, что если обвиняемый согласится дать показания, его (или ее) адвокат не может при этом присутствовать. Вот почему в большинстве случаев любой приличный адвокат посоветует своему клиенту не развешивать уши и не покупаться на предложения трезво оценить факты и чистосердечно во всем признаться. Все это я объяснил Лэйни. Она мрачно кивнула и сказала, что такая процедура кажется ей э-э… нечестной. Я подсказал, что здесь вполне уместным будет слово «драконовская».

Лэйни переоделась в джинсы, футболку и сандалии, которые были на ней в момент ареста, и я забрал ее из тюрьмы и отвез домой, на Северную Яблочную улицу. Во-первых, нам нужно было продолжить разговор, а во-вторых, Лэйни пообещала показать мне новую игрушку, над которой она как раз работала, когда позвонил Бретт Толанд. Мне очень хотелось посмотреть на эти рисунки. Они дали бы понять, в каком состоянии духа находилась Лэйни, а это было важно для последовавших событий. Впрочем, был важен уже тот факт, что она работала над чем-то новым. Она собиралась двигаться дальше, думала о будущем. Несмотря на весь пессимизм, который прямо таки хлестал из нее за обедом, вернувшись домой, Лэйни склонилась ко мнению, что судья Сантос решит дело в нашу пользу. У нее не было никаких причин желать смерти Бретту Толанду. Она вообще не думала о Толанде, когда тот ей позвонил.

Дом Лэйни на Яблочной улице выглядел точь-в-точь так, как она его описала. Я поставил машину под незнакомым мне огромным раскидистым деревом и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что в ветвях нет никаких гнезд. Я приехал на светло-синей «акуре-легенде», той самой, в которую врезалась Патриция при нашей первой встрече. Патриция говорит, что я никогда ей этого не прощу. Может, и не прощу. Киплинг как-то сказал:

«Женщина — ценность преходящая, а хорошая сигара — вечная». Я не курю, но я люблю эту машину. Ну, не так сильно, как Патрицию, но все-таки. По крайней мере, я не желаю, чтобы всякие птички гадили на капот и на крышу.

Я прошел следом за Лэйни по тропинке к невысокому шлакоблочному зданию и вошел в дом. Лэйни показала мне квартиру, спросила, не хочу ли я выпить чего-нибудь холодного — поскольку была только половина четвертого, я решил, что речь идет о безалкогольных напитках, — и мы, прихватив бокалы с ледяным лимонадом, прошли в студию. Я чувствовал себя так, словно уже не в первый раз прихожу в этот дом. Лэйни повернула выключатель. Флюоресцентная лампа осветила длинный чертежный стол, который Лэйни описывала во время слушания, и наброски, изображающие черепашонка Кинки. В правом нижнем углу каждого рисунка рядом с подписью была проставлена дата. Если Лэйни не изменила свою систему пометок, то рисунки явно были сделаны вчера.

— Расскажи мне, что произошло вчера вечером, — попросил я.

— С какого момента и по какой?

— С того момента, как Бретт тебе позвонил, и до того, как ты последний раз видела его живым.

Мне пришло в голову, что Лэйни будет неотразимой свидетельницей, если нам придется прибегнуть к ее показаниям. Ее очки служили лишь для того, чтобы исправлять косоглазие. Но этот дефект зрения придавал Лэйни несколько испуганный вид, что сразу же привлекало к ней внимание. Она и так была очень красива. Ее черты можно было бы назвать безукоризненными, но этот несовершенный, косящий глаз делал ее просто неотразимой.

Лэйни присела на табурет, сложила руки на коленях и начала рассказывать. Она работала в студии, и тут зазвонил телефон…

— Во сколько это было?

— Около девяти вечера.

— Почему ты запомнила время?

— Потому что мы потом заговорили насчет моего прихода туда…

Бретт пригласил ее на яхту.

— Зачем? — спросила у него Лэйни.

— У меня есть к тебе одно предложение, которое мне хотелось бы обсудить, — ответил он.

— Тогда позвони моему адвокату, — отрезала Лэйни.

— Я пока что не хочу, чтобы в этом деле были замешаны адвокаты, Лэйни.

— Бретт, адвокаты уже замешаны в нем по самые уши.

— И все неприятности начались из-за них. Мне хотелось бы обсудить все с тобой наедине, без посторонних. Ты прекрасно ориентируешься в игрушечном бизнесе и поймешь значение моего предложения.

— Отлично. Выкладывай, — сказала Лэйни.

— Это не телефонный разговор.

— А почему, собственно?

— Лэйни, поверь мне, мое предложение…

— Поверить тебе?

— Я понимаю, у нас были некоторые разногласия…

— Разногласия?! Да вы внаглую украли моего медвежонка!

— Я бы предпочел считать это сходством между нашими изделиями. Но я хочу предложить…

— Изложи свое предложение Мэттью Хоупу.

— Лэйни, я тебе обещаю, это никак не отразится на судебном деле. Это не ловушка. Ты же понимаешь — если деньги могут загладить принесенный ущерб…

— Забудь о деньгах, Бретт. Если ты насчет…

— Лэйни, я вовсе не предлагаю тебе взятку.

— А что ты предлагаешь?

— Приходи ко мне на яхту.

— И не подумаю. Звони Хоупу и излагай свои предложения ему.

— Лэйни, ну пожалуйста. В память о старых добрых временах. Пожалуйста. Я обещаю, что предложу тебе приемлемое решение проблемы. Ты не разочаруешься. Приходи сюда и поговорим.

Она заколебалась.

— Куда это сюда?

— В яхт-клуб.

— В который?

— На Силвер-Крик. Ты здесь уже бывала.

— Ты сейчас там?

— Да, у себя на яхте.

— А Этта с тобой?

— Нет, но она в курсе. Она знает, что я собираюсь тебе предложить. У нас все согласовано. Сколько тебе потребуется времени, чтобы добраться сюда?

Она посмотрела на часы.

— Около часа. Смотря насколько сейчас загружены дороги.

— Я буду ждать.

— Бретт…

— Что, Лэйни?

— Хорошо бы это все уладить.

Лэйни посмотрела на меня поверх бокала с лимонадом. Наверное, она почувствовала мое неодобрение. Она немного помолчала, потом принялась объяснять, что вот, она запомнила время звонка, потому что потом посмотрела на часы, чтобы сообразить, сколько ей нужно времени, чтобы одеться и…

— Да, я понял. И сколько же тебе понадобилось времени?

— Ты думаешь, что мне не нужно было тебе ехать, да?

— А зачем ты туда поехала?

— В память о старых добрых временах, — ответила она, повторив слова Бретта, и пожала плечами. — Мы долго работали вместе. И я подумала, что он действительно может предложить что-нибудь такое, что упростит дело. Никому не хочется лишний раз связываться с судом, Мэттью.

У нее хватило такта не добавить: «И с адвокатами».

— Во сколько ты приехала в яхт-клуб?

— Около десяти часов.

— Клуб на Силвер-Крик? Тот, что между рекой и Польком?

— Да.

— И как ты туда добиралась?

— Приехала на машине.

— Какая у тебя машина?

— Белая «гео».

— Кто-нибудь мог запомнить точное время твоего прибытия?

— Ну, Бретт.

— Он не годится в свидетели. По причине безвременной кончины.

— Я его не убивала.

— И тем не менее он мертв.

— Мэттью, перестань капать мне на мозги.

— Тебе нужно было стоять на своем, Лэйни. Ты совершенно правильно отфутболила его ко мне. С чего вдруг ты потом передумала?

— Да потому, что я боялась, что мы проиграем это дело! Это объяснение тебя устраивает?

— Десять минут назад ты мне сказала, что была уверена…

— Я соврала. Я была перепугана до чертиков. Я была уверена, что Сантос в конце концов скажет, что права на медвежонка отходят Толандам.

— Тогда что там было с твоей новой игрушкой, с черепашонком?

— Я работала над Кинки, когда Бретт мне позвонил. Для страховки. На тот случай, если Сантос решит дело в их пользу.

— Другими словами, твои ощущения можно назвать как угодно, но только не уверенностью, так?

— На чьей стороне ты выступаешь, Мэттью?

— Лэйни, я не смогу тебе помочь, если ты будешь мне лгать.

— Извини.

Маленькая косоглазая девочка в джинсах и футболке поникла и уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Бокал с забытым лимонадом грелся на столе, рядом с «подстраховочными» набросками новой игрушки.

— Ну ладно, так что там произошло потом?

Лэйни ответила не сразу. Некоторое время она продолжала разглядывать свои руки. Потом она тяжело вздохнула и посмотрела на меня. Полные, чувственные губы слегка приоткрылись. Мне неожиданно пришло в голову, что мы с Патрицией уже очень давно не занимались любовью, но я быстро прогнал эту мысль. Потом я подумал, что Лэйни наверняка в курсе, как ее косящие глаза действуют на мужчин. И еще я подумал, что мне следует быть поосторожнее.

— Ты когда-нибудь бывал на «Игрушечке»? — спросила Лэйни.

— Нет.

— Ну, это классная штучка. Это Бретт так ее назвал — «штучка», словно какую-нибудь моторную лодку. На самом деле это девяносточетырехфутовая парусная яхта с тремя прекрасно обставленными сдвоенными каютами и с каютой для экипажа…

Пристань была освещена, и даже над дальним конце стоянки, где Лэйни оставила свою «гео», возвышался фонарный столб. Для этой встречи Лэйни оделась просто, но элегантно — возможно, потому, что она знала эту яхту, и не хотела выглядеть на фоне роскошной обстановки бедной родственницей. Или же потому, что она действительно поверила, будто Бретт может предложить ей некое приемлемое решение проблемы, и ей хотелось выглядеть нарядной, когда они будут пить шампанское, празднуя примирение. Так что Лэйни надела синий топ с белой отделкой, синие шелковые брюки-клеш и белую шелковую блузу с глубоким вырезом, и еще повязала синий шарф с рисунком из красных якорьков. Губы она накрасила красной помадой — точно в тон оправе очков. Золото кольца-сердечка перекликалось с золотистым оттенком ее волос — в тот вечер Лэйни оставила их распущенными. Когда она вышла из машины и направилась к яхте Толандов, волосы ярко блестели в свете фонаря. Лэйни испытывала прилив надежды. Ей иногда казалось, что вся ее жизнь, начиная с того момента, когда маленькая Лэйни узнала, что у нее не такие глаза, как у других девочек, была одной сплошной битвой — но теперь впереди замаячила надежда на счастливый исход.

В салоне яхты горел свет.

Лэйни подошла к сходням и позвала:

— Бретт, ау!

Тишина.

— Бретт!

— Лэйни, ты? — на палубе показался Бретт. На нем были белые легкие брюки и свободная белая блуза с V-образной горловиной. Он протянул руку, чем-то щелкнул, и в кубрике зажегся свет. Лэйни увидела на столе ведерко со льдом, пару бокалов и несколько бутылок. Правда, рассмотреть этикетки с такого расстояния ей было не под силу. — Поднимайся! — позвал ее Толанд. — Я очень рад, что ты все-таки решила прийти.

Лэйни уже не раз бывала на борту этой яхты — на всяческих вечеринках, небольших приемах, деловых обедах или прогулках по Мексиканскому заливу. Салон был обставлен удобной мягкой мебелью. В застекленных шкафчиках располагались телевизор и музыкальный центр.

За обеденным столом спокойно могли разместиться десять человек. Лэйни помнила, как этот стол бывал застелен камчатным полотном и уставлен веджвудским фарфором и ватерфордским хрусталем. Эта яхта и вправду была роскошна, от восточных ковров, устилающих тиковую палубу и до развешанных по стенам картин с изображениями парусников.

Лэйни и раньше чувствовала себя более уютно в кубрике, который был обставлен попроще, и она обрадовалась, что Бретт выбрал для беседы именно это место. Бретт был босиком. Лэйни вспомнилось, как он однажды попросил жену сенатора снять туфли на шпильке, которые могли повредить его превосходную тиковую палубу.

— Присаживайся, — сказал Бретт и радушным жестом указал на мягкую банкетку. Лэйни села к столу. Теперь она смогла рассмотреть бутылки.

Оказалось, что на столе наличествуют «Черный Джонни Уокер», «Канадский клуб» и «Столичная», а также фарфоровое блюдце с дольками лимона. Бретт уселся напротив.

— Что будешь пить? — поинтересовался он.

— А «Перрье» у тебя есть?

— Ну что ты, Лэйни! — улыбнулся Бретт. — Обещаю, что тебе захочется это отпраздновать.

— Посмотрим, — улыбнулась в ответ Лэйни.

Бретт Толанд умел быть обаятельным, когда ему того хотелось.

Лэйни обнаружила, что ей отчаянно хочется, чтобы эта встреча действительно положила конец всей суматохе и грызне.

— Ну так что, все-таки «Перрье»? — переспросил Бретт.

— Да, все-таки «Перрье», — кивнула она.

«Еще немного, — подумала Лэйни, — и они будут присылать мне по ящику каждую неделю».

— Ладно, сейчас принесу, — сказал Бретт, выскользнул из-за стола и зашлепал вниз по трапу. Лэйни услышала, как он возится внизу — на яхте был просторный, отлично оборудованный камбуз с белыми пластиковыми столами, четырехконфорочной плитой с духовкой, микроволновой печью, мусоросборником, морозильной камерой и холодильником. Лэйни попыталась вспомнить объем холодильника — Бретт как-то раз о нем упомянул.

Шестьдесят кубических футов? Или восемьдесят? В общем, много. Сейчас Бретт как раз копался в холодильнике в поисках заказанной бутылки.

Лэйни услышала, как он чертыхнулся, и что-то грохнулось об палубу.

Потом он что-то пробормотал и, наконец, поднялся обратно. В одной руке Бретт нес зеленую бутылку, а в другой — вороненый автоматический пистолет.

Лэйни удивленно посмотрела на пистолет.

— На прошлой неделе на яхту пытались залезть, — пояснил Бретт и положил пистолет на стол, рядом с блюдцем с лимонными дольками.

— А кто пытался-то? — спросила Лэйни.

— Какие-то два эмигранта.

Лэйни решила, что он говорит о кубинцах.

— А чего они хотели?

— Сказали, что ищут работу. Хотели знать, не возьму ли я их. Сеньор, вам не нада льюдей? — попытался он изобразить испанский акцент.

— В наше время надо быть начеку. Сейчас часто стали угонять яхты.

— Что, прямо от пристани?

— А что тут такого невозможного?

— А эта штука заряжена?

— Само собой. Ты уверена, что не хочешь добавить сюда немного водки? — поинтересовался Бретт, наполняя один из бокалов.

— Нет, спасибо. Мне лед и лимон.

Ее, как художника, привлекла цветовая гамма образовавшегося на столе натюрморта: зеленая бутылка «Перрье», желтый лимон, белизна фарфорового блюдца, две янтарные бутылки с виски, обе с черными этикетками, черно-красная этикетка «Столичной» и тусклый вороненый блеск «кольта».

Себе Бретт налил виски со льдом.

— За наше будущее! — сказал он и чокнулся с Лэйни. Лэйни вспомнила, что чокаться безалкогольными напитками — дурная примета. Но момент был упущен, бокалы уже соприкоснулись, и тост прозвучал.

Все-таки Лэйни не стала сразу пить. Она помедлила, надеясь отдалить неудачный тост от себя, подождала, пока Бретт отхлебнет виски, и только после этого сделала глоток.

— Ну так что у тебя за предложение? — спросила Лэйни.

— Ты сразу берешь быка за рога, — хмыкнул Бретт.

— Именно так, — подтвердила она.

— Узнаю старушку Лэйни.

— Давай, выкладывай.

На первый взгляд предложение звучало великолепно.

Фирма «Тойлэнд» не хотела вступать в соревнование за право производить ее медвежонка — ну да, конечно, он слыхал и об «Идеале», и о «Мэттеле», у него везде свои уши, и он следит за тем, чем интересуются крупные компании…

— Я порадовался за тебя, Лэйни. Ведь ты очень талантлива, и это только справедливо, чтобы ты наконец была вознаграждена за тяжкие годы ученичества…

Хорошенькая оценка, нечего сказать. Какое такое ученичество? У нее уже около десятка пошедших в производство игрушек — и в продажу, кстати сказать. Но Лэйни не стала возражать, а предпочла послушать Бретта, который потянулся, чтобы долить себе еще виски.

Бретт сказал, что он понимает, что «Идеал» и «Мэттел», соперничая, могут взвинтить цену, и потому он хочет купить у нее преимущественные права и надеется, что Лэйни устроит это предложение — а именно…

Лэйни нетерпеливо потянулась вперед. Когда она волновалась, ее глаза начинали косить особенно безжалостно. Она прямо чувствовала, как дергается дважды прооперированный мускул. И снова глаз проиграл это сражение.

— Вот чего мы хотим, Лэйни. Фирма «Тойлэнд» желает производить твоего медвежонка, используя твое оформление и твою зарегистрированную торговую марку…

Лэйни восприняла это как победу.

— …и выплатить тебе значительный аванс в счет авторского гонорара…

— Насколько значительный? И какой будет гонорар?

— Это мы согласуем, Лэйни. Я обещаю, что здесь тебя никто не станет пытаться обмануть.

— Вы назовете медвежонка Глэдли?

— Мы оставим то имя, которое дала ты.

— И не станете ничего менять? Ни в медвежонке, ни в очках?

— Мы будем выпускать его в полном соответствии с твоими спецификациями.

— Ну а в чем тут кроется подвох?

— Никаких подвохов, Лэйни. Я просто не хочу расхлебывать эту кашу.

Это означало, что Бретт считает, что судья Сантос решит дело отнюдь не в их пользу.

— Так что если ты считаешь мое предложение разумным, — произнес Бретт, — ты можешь попросить Мэттью позвонить моему адвокату…

Лэйни про себя отметила, что вместо фамильярного «Сидни» Бретт употребил безличное «мой адвокат» — возможно, потому, что считал дело уже проигранным… — …и они обсудят размеры гонорара и подготовить передачу авторских прав и торговой марки.

— Что ты думаешь по этому поводу?

— По поводу передачи?

— Да. Фирма «Тойлэнд» будет хотеть полной передачи прав на медвежонка и его имя.

— Полной?

— Ну, я уверен, что на этом стала бы настаивать любая компания.

— Полная передача всех прав?

— В постоянное владение, — сказал Бретт.

— В постоянное владение… — эхом повторила Лэйни.

— Да. Лэйни, я уверен, что это не является для тебя неожиданностью. Если мы будем пытаться раскрутить этого медвежонка, нам нужно заранее убедиться, что мы сможем беспрепятственно производить его в течение всего срока действия авторских прав.

— А я представляла это себе скорее в форме лицензионного соглашения.

— Передача прав, лицензия — какая разница. Это же одно и то же.

— А мне так не кажется.

— Я уверен, что ни «Идеал», ни «Мэттел» не станут подписывать соглашение, предусматривающее частичную передачу авторских прав.

— А я думаю, что станут.

Лэйни лгала. Представители обеих компаний были очень осторожны по поводу проблемы авторских прав.

— Ну, может, и так. Чего только не бывает. Но мы хотим полностью решить вопрос с гонораром и с дополнительными правами…

— Что значит «полностью»?

— Увеличение платежей в том случае, если медвежонок действительно хорошо пойдет. Возможность выплаты премий. Участие в дополнительных прибылях…

— Это каких?

— Ну, мало ли. Телешоу или там фильм. В любых. В любом случае тебе будет отчисляться определенный процент.

— Какой возможностью контроля я буду располагать, Бретт?

— Мы будем гарантировать качество изделия.

— Но какой возможностью контроля я буду располагать?

— Я думаю, ты понимаешь, что означает фирменный знак «Тойлэнд». Кроме того, твое вознаграждение будет гарантировать оптимальное выполнение нашей части.

С точки зрения Лэйни, все это звучало довольно двусмысленно.

— Ну как это тебе в целом?

— Не знаю. Мне нужно обсудить это с Мэттью, — ответила Лэйни, поправила очки и уже собралась было встать с банкетки, когда Бретт взял ее за руку.

— Лэйни, я хочу, чтобы мы ударили по рукам сегодня вечером.

— Нет, не могу. Сперва я поговорю с Мэттью.

— Сантос пообещал принять решение к двадцать седьмому сентября.

— Ну, пообещал, и что?

— Или к концу месяца уж наверняка. Ты понимаешь, что можешь проиграть?

— Тогда почему ты предлагаешь мне сделку?

— Я предпочитаю, чтобы мы с тобой решили эту проблему по-свойски.

— Может, и решим. Дай мне посоветоваться с Мэттью.

— Когда ты собираешься с ним поговорить?

— Я попытаюсь ему дозвониться, когда вернусь домой.

— А когда ты сообщишь мне результат?

— Как только мы примем решение.

Бретт протянул руку. Лэйни пожала ее. Пистолет лежал на столе, рядом с фарфоровым блюдцем.

— Тогда я в последний раз видела его живым, — сказала мне Лэйни.

Уоррен сидел в темноте, ожидая, пока она вернется домой. В сущности, это вовсе и не похищение. Согласно законам штата Флорида, под похищением понимается «насильственный или достигнутый при помощи угроз увод или тайное заточение какого-либо человека, происходящее против его воли и без законных на то оснований…»

Именно это Уоррен и собирался сделать.

«С целью…»

Вот оно — ключевое слово.

«С целью получения выкупа или вознаграждения, или с намерением использовать этого человека в качестве заложника, или причинить ему телесные повреждения, или запугать жертву либо другого человека, или помешать исполнению правительственных либо политических должностных обязанностей».

Никаких таких намерений у Уоррена не было.

Следовательно, то, что задумал Уоррен, являлось незаконным лишением свободы, каковое определялось в статуте как «насильственный или достигнутый при помощи угроз увод или тайное заточение какого-либо человека, происходящее против его воли и без законных на то оснований…»

А вот с этого места начинались отличия.

«С любой целью, помимо тех, которые перечислены в разделе 787.01» — то есть, в разделе, дающем определение похищения.

К этому еще может добавиться обвинение в краже со взломом, поскольку в десять вечера, увидев, как подъезжает ее темно-зеленый «шевроле», Уоррен снова незаконно проник в ее квартиру. Он сидел прямо у двери, чтобы не пропустить момент, когда она вставит ключ в замочную скважину. Уоррен притащил с кухни стул и поставил его рядом с дверью. У его носа стояли бутылка и стакан.

С улицы долетел бой колоколов.

Уоррен прислушался.

Одиннадцать вечера.

Он посмотрел на свои часы.

Те спешили на две минуты.

Или, возможно, церковные часы на две минуты отставали.

Или, возможно, колоколам требовалось две минуты, чтобы прозвонить одиннадцать раз. Уоррен задумался — а существуют ли абсолютно точные часы? Когда секундная стрелка переходит на следующее деление, эта секунда уже уходит. Или нет? Или когда на циферблате часов высвечиваются цифры 11:02:31, разве на самом время уже не ушло? Уже прошли какие-то доли секунды после 11:02:31, нет, 11:02:32, нет, уже 11:02:33… Нет, к чертям метафизику, так и свихнуться недолго.

Уоррен услышал шаги в коридоре — перестук высоких каблуков. Когда леди отправляется за покупками, она должна выглядеть безукоризненно.

Уоррен снова подумал о том, где же она теперь отоваривается.

Шаги остановились перед дверью.

Она пришла домой.

Уоррен поднял бутылку и осторожно передвинул стул, освобождая дорогу.

Слышно было, как ключ повернулся в замке.

Уоррен откупорил бутылку и засунул ее себе в карман.

Щелкнул замок.

Уоррен прижался к стене сбоку от двери и постарался взять себя в руки.

Дверь отворилась. Она вошла в квартиру, прикрыла за собой дверь, заперла ее, потянулась к выключателю…

— Привет, Тутс, — произнес он.

— Уоррен? — удивленно спросила она, поворачиваясь, и в этот момент он прижал к ее лицу смоченный хлороформом носовой платок.

Глава 3

Тутс открыла глаза.

Комната плавно покачивалась. Через некоторое время Тутс сообразила, что находится на яхте. Ее правая рука была прикована к какой-то скобе в стене, или в переборке, или как там эта фигня называется. В узком вытянутом помещении было темно. Тутс решила, что оно должно располагаться в носу яхты. Она лежала на пенопластовом матрасе. Видимо, это был спальный отсек.

Внезапно она вспомнила Уоррена, стоявшего в темноте рядом с дверью ее квартиры, и крикнула: «Уоррен!» — точно таким же тоном, которым рассерженная мать или старшая сестра кричат на испорченного мальчишку.

Пускай он немедленно освободит ее. Чем он вообще думал, когда приковывал ее к стене? Но на зов никто не пришел. Внезапно она испугалась, что яхту ведет вовсе не Уоррен. Вдруг он нанял какого-нибудь рыбака, чтобы тот отвез ее в Мексику и продал в бордель?

Яхта явно находилась в море, никаких сомнений. Значит, на ней обязательно должен кто-то находиться — у нее над головой, или где-нибудь в стороне. В общем, рядом со штурвалом. Кажется, это действительно называется штурвал. Ей редко доводилось бывать на яхтах.

Она поднесла левую руку к лицу и посмотрела на светящийся циферблат часов. Десять минут третьего. Ну и где, черт подери, они находятся?

— Уоррен! — снова позвала она, все тем же повелительным тоном «А-ну-тащи-сюда-свою-задницу!». На этот раз она услышала какой-то звук, донесшийся предположительно с кормы. Потом на лестнице раздались шаги, потом они приблизились к маленькой каюте. Тутс села. Короткая юбка сбилась и поднялась еще выше. Тутс отметила, что вся одежда по-прежнему на ней, даже туфли на высоком каблуке.

Щелкнул выключатель.

Тутс прищурилась.

Теперь она рассмотрела невысокую перегородку, отделяющую спальный уголок от места, в котором, наверное, обедали: стол, покрытый огнеупорной пластмассой и банкетки, обтянутые кожзаменителем. Дальше — еще одна низкая перегородка, за ней маленькая кухня. Камбуз. Кажется, так это называется. Значит, это был самый маленький из отсеков яхты — наверное, это называется каютой, — разделенный перегородками, то есть переборками. Уоррен прошел через каюту. Из-за низкого потолка ему приходилось стоять согнувшись. Тутс подумала, что она ненавидит яхты.

— Ну и что все это значит? — требовательно спросила она.

— Что — «все это»?

— Почему я прикована к стене? Где ты выкопал эти дурацкие железки? — спросила Тутс, подергав наручник.

— В сент-луисском полицейском управлении.

— Ключ у тебя?

— Да, у…

— Тогда открой их сейчас же, — приказала она и еще раз дернула за наручник.

— Извини, Тутс.

— Ну что ж. Что мы имеем? Во-первых, взлом, — принялась размышлять вслух Тутс. — Это верные пятнадцать лет. Дальше — похищение…

— Незаконное лишение свободы, — поправил ее Уоррен.

— Спасибо. Это еще пять лет. Может, ты лучше немедленно отомкнешь наручники, повернешь это корыто к берегу и отвезешь меня домой — и мы забудем об этой истории?

— Нет, — твердо сказал Уоррен. — Извини.

— Тогда я снова повторяю свой вопрос. Что все это значит?

— Это значит, что тебе придется отвыкать от наркотиков, — ответил Уоррен.

В пятницу, пятнадцатого сентября, в девять утра большое жюри заслушало показания Пита Фолгера, приглашенного в суд от имени народа штата Флорида. Без шести двенадцать присяжные вынесли свой вердикт и попросили прокурора возбудить дело об убийстве первой степени.

Через десять минут после этого Фолгер позвонил мне в контору. Он сообщил, что вердикт оказался именно таким, какого он ожидал. Еще он сказал, что мою клиентку решено взять под стражу, и что он сейчас пойдет узнавать, под какой залог ее согласятся отпустить. Он также упомянул, что в порядке дружеской услуги сейчас посадит кого-нибудь из своих служащих напечатать список опрошенных сегодня свидетелей. Фолгер выразил надежду, что я сам с ними поговорю, причем по возможности побыстрее. Потом он предложил обсудить одно дело, которое, по его словам, могло сэкономить его конторе кучу времени, а государству — оплату электроэнергии.

Я позвонил Лэйни, чтобы сообщить ей эту скверную новость и сказать, что я буду добиваться освобождения под залог…

— Ты думаешь, тебе это удастся?

— Я уверен.

— Это хорошо, а то я приглашена на вечеринку, — сказала Лэйни. — Я внезапно приобрела скандальную известность.

— Не вздумай ни с кем обсуждать это дело.

— Само собой.

— Все будут хотеть разузнать побольше. Ты просто отвечай, что твой адвокат запретил тебе об этом разговаривать. Если кто-нибудь будет слишком сильно настаивать, просто уходи оттуда.

— Хорошо. Спасибо, Мэттью.

— Прокурор уже предложил обсудить это дело. Мне кажется, это хороший признак.

— А разве нам нужно заключать с ним сделку?

— А мы и не будем ее заключать.

— Я не убивала Бретта.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, знаю. Где будет проходить эта твоя вечеринка?

— На яхте у Розенбергов.

— Мир тесен, — пробормотал я.

Тутс слушала, как Уоррен возится на камбузе. Она по-прежнему лежала на пенопластовом матрасе, не застеленном даже простыней, и пыталась одернуть юбку. У Тутс было такое ощущение, что она вся покрыта коркой соли. Она ненавидела яхты. Ее правая рука была неудобно заведена за голову и прикована к скобе из нержавейки. Если Тутс садилась, она могла видеть Уоррена. Он стоял у маленькой печки, слева от трапа, ведущего на палубу. Каюту заполнил запах еды.

В конце концов он поставил перед Тутс поднос с яичницей, поджаренными сосисками, тостами и кофе.

— Кто ведет эту посудину? — первым делом поинтересовалась Тутс.

— Мы лежим в дрейфе.

— А мы ни во что не врежемся?

— Яхта находится в тридцати милях от берега. Нам просто не во что врезаться.

— Отомкни наручник.

— Нет, — покачал головой Уоррен.

— Ну и как я буду есть, если моя рука прикована к стене?

— Пользуйся левой рукой. Или, если хочешь, я покормлю тебя с ложечки.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — отрезала Тутс, взяла вилку в левую руку, уселась на койке, скрестив ноги на индейский манер, и принялась за еду. Уоррен наблюдал за ней.

— Ты понимаешь, что совершил ошибку? — поинтересовалась Тутс.

— Разве?

— Да, Уоррен, да. Я совершенно чиста.

— Вот уж нет, — не согласился Уоррен.

— Я не понимаю, откуда ты получил эти сведения, но я могу поклясться…

— Я нашел пустые флаконы из-под крэка у тебя в мусорной корзине.

— С чего ты вообще решил заявиться ко мне домой?

— Полагаю, я достаточно хорошо умею узнавать людей, пристрастившихся к кокаину.

— Ты не имел никакого права!

— Я твой друг.

— Ничего себе друг — взял и приковал меня к стене.

— А без этого ты осталась бы на яхте?

— Уоррен, тебе придется меня отпустить. Все равно придется.

— Нет.

— Уоррен, я не нуждаюсь в няньке. Я уже большая девочка.

— Вот и я тоже так думал, Тутс.

— Я больше не употребляю наркотики. Что по-твоему, я похожа на чокнутую? Это были пузырьки от духов. Они просто похожи…

— Ага, конечно.

— …просто похожи на флаконы из-под крэка.

— А как насчет того, что я нашел у тебя в сумочке?

— Я понятия не имею, что ты нашел у меня в сумочке. Ты не имел никакого права в ней копаться. Ты вообще не имел права заваривать эту кашу. Что такого ты нашел в моей сумочке, чтобы это дало тебе право…

— Я нашел флаконы с крэком, Тутс.

— Я же тебе уже сказала — это образцы духов…

— С кристаллами кокаина.

— Ты ошибаешься.

— Нет, Тутс, я не ошибаюсь. Я отлично знаю, как выглядит крэк.

— Должно быть, кто-то…

— А как насчет трубки?

— А что, там была и трубка? Должно быть, кто-то подбросил мне всю эту дрянь. Люди часто выкидывают всякие штуки…

— Ага, ага.

— …лишь бы кого-то скомпрометировать или обмануть. И ты все равно не имел на это права. Когда ты это сделал?

— Что — это?

— Покопался у меня в сумочке.

— Ночью. Сразу после того, как привез тебя на яхту.

— Ты не имел на это права. Чья это яхта?

— Одного моего друга.

— И ты ее позаимствовал, чтобы держать меня в заточении. Безо всяких законных оснований. Вы крупно влипли, ребята.

— Сильнее всех сейчас влипла ты, Тутс. Поэтому я здесь.

— Ты мне не нужен, Уоррен. Все, что мне от тебя нужно…

— Нет.

— Я не употребляю наркотики. Мне не нужен охранник. И надсмотрщик тоже не нужен. Мне не нужно, чтобы ты за мной присматривал, Уоррен. Все, чего я хочу, это чтобы ты отомкнул этот чертов наручник!

— Нет.

— Уоррен, оставь меня в покое. Я имею право делать все, что захочу.

— Я не позволю тебе принимать крэк, Тутс.

— Я буду делать то, что…

— Нет.

— Тогда я буду кричать.

— Кричи на здоровье.

— Сюда придет Береговая охрана.

— Никто сюда не придет, золотце.

Тутс разрыдалась.

Это была яхта длиной в семьдесят пять футов, и стоимостью в четыре миллиона долларов. Яхта была достаточно велика, чтобы со всеми удобствами разместить два десятка гостей. Сейчас эти гости стояли на палубе, разговаривали, потягивали коктейли и любовались закатом над Мексиканским заливом.

Яхта называлась «Морская Сивилла», в честь своей хозяйки, Сивиллы Розенберг. Мужем Сивиллы был Давид Розенберг, главный компаньон фирмы «Розенберг, Кэтловиц и Фрэнк», и каждый из этих троих зарабатывал куда больше меня. В Калузе всегда было известно, кто сколько зарабатывает. В этом райском приморском уголке, в этих Афинах Флориды всегда хватало состоятельных людей. Большая часть этих денег пришла сюда из Канады или со Среднего Запада. Я полагаю, это объясняется тем, что если вы возьмете карту и проведете из Торонто линию на юг, то она пройдет через Кливленд и Питтсбург, и, прежде чем добраться до Гаваны, уткнется в Калузу.

Совпадение, а может, и судьба свели нас с Лэйни на борту этой яхты. В маленьком городе человек, выпущенный под залог, может очень приятно провести время, даже если его будут обвинять в убийстве мамы, папы и любимого попугайчика. Лэйни превратилась в калузскую знаменитость — Женщина, Обвиняемая в Убийстве. Я полагал, что в течение ближайших недель ей будут уделять массу внимания, и знал, что не могу запереть ее в доме или постоянно присутствовать рядом с ней и прислушиваться к каждому ее слову. Теперь она оказалась в центре внимания гостей яхты, каждый из которых желал знать, что чувствует человек, обвиняемый в убийстве. Слава Богу, Лэйни успешно уклонялась ото всех попыток поподробнее расспросить ее о том, что все-таки произошло на яхте Толандов.

Что же касается меня, то все считали своим долгом поинтересоваться, как я себя чувствую.

И все продолжали спрашивать, на что это похоже.

Сегодня я врал.

Это был мой личный способ развлекаться. Я поступал так даже до того, как одной темной грозовой ночью схлопотал пулю. Я всегда ненавидел вечеринки, особенно вечеринки, устраиваемые на закате. А сильнее всего я ненавидел вечеринки, устраиваемые на закате на яхтах.

Мне зачастую казалось, что состоятельные люди, съехавшиеся сюда из городов с непроизносимыми названиями вроде Миннеаполиса или Милуоки, устраивают эти вечеринки лишь потому, что им нравится любоваться на закат.

— Я обнаружил, что смотрю в лицо Богу, — сказал я.

— И как она выглядела? — поинтересовалась Эгги Пратт.

Когда-то давно у меня был бурный роман с Эгги. Собственно, именно Эгги послужила причиной того, что наш брак со Сьюзен распался. Это было трудное для меня время, но теперь все это осталось в прошлом, лишь солнце, как и тогда, садилось в бескрайнее море.

Эгги в конце концов развелась со своим мужем Джеральдом и вышла замуж за человека по имени Луис Пратт. Он издавал «Калузский Геральд-Трибун». Я никак не мог привыкнуть к тому, что теперь ее следует называть миссис Пратт. На мой взгляд, сегодня вечером она выглядела просто замечательно. Я даже удивился, что это со мной происходит. Ее серые глаза мягко мерцали в лучах заходящего солнца, а на губах, когда она произнесла свою шутку насчет того, что Бог был женщиной, играла легкая улыбка. Ее длинные черные волосы (Эгги, а не Бога) были собраны в прическу «а-ля Клеопатра», а черное вечернее платье с глубоким вырезом демонстрировало сокровища, которые я вспоминал с нежностью, но воспоминания уже сделались достаточно расплывчатыми.

Среди прочих людей, окруживших меня и желающих знать, как же, ради Бога, выглядел Бог, стояла и Патриция Демминг. Я никак не мог определить по выражению ее лица, понимает ли Патриция, что я ломаю комедию. Возможно, она и правда думала, что в ту ночь, когда я плыл по лимбу, мне довелось созерцать Всемогущего. Ее красное платье — любимый цвет Патриции, между прочим, — тоже имело экстравагантно низкий вырез.

Это смотрелось особенно пикантно в свете того факта, что Патриция вроде бы занимала степенную и серьезную должность помощника прокурора. Но, невзирая на должность, она оставалась красивой женщиной с хорошей фигурой. В данный момент Патриция находилась отнюдь не в зале суда, и дерзкий фасон ее платья демонстрировал куда больше сокровищ, чем я мог припомнить. Куда же вы ушли, Джо ди Маджио?

— На самом деле, Бог был мужчиной, — сказал я, — и он был похож на Джоди Маджио.

Моя бывшая жена Сьюзен также присутствовала на борту «Морской Сивиллы» — вот до чего доводят людей маленькие города и большие яхты!

Когда солнце окунулось в залив, она вместе с остальными гостями принялась охать, ахать и чуть ли не визжать, выражая восторг. На Сьюзен сегодня было очень короткое болотисто-зеленое платье, позволяющее созерцать ее эффектные длинные ноги — спасибо, их я помнил отлично, — хотя мне вовсе не хотелось, чтобы Сьюзен заметила, что я обратил на них внимание. Небо неожиданно приобрело необычайно сексуальный бархатно-фиолетовый оттенок — блин, да что это со мной сегодня?

— И о чем вы с Богом разговаривали? — поинтересовалась Эгги.

— О сексе, — сказал я и встретился взглядом с Патрицией. Она одна не рассмеялась при этом моем замечании.

— А разве человек может думать о сексе, когда он лежит в коме? — спросила женщина по имени Андреа Лэнг.

— Мэттью думает о сексе постоянно, — тоном знатока пояснила Сьюзен, как особа, много лет состоявшая с обсуждаемым мужчиной в законном браке. Этот комментарий пришелся не по вкусу Патриции.

Патриция развернулась и перешла к группке прилипал, собравшихся вокруг Лэйни. Мгновение спустя она передумала — в конце концов, она была сотрудником прокуратуры, и один из ее коллег будет вести это дело, — подошла к стойке бара и протянула бармену свой опустевший бокал. Еще через несколько секунд Лэйни подошла к тому месту, где стоял я — уже в одиночестве. Я здорово наловчился расчищать место вокруг себя.

Лэйни была одета в короткое шелковое платье персикового цвета. На спине и на груди у него были низкие треугольные вырезы. Эффектные складки были стянуты шнурками. Красные турмалиновые сережки в форме капелек, золотое викторианское кольцо-печатка, красные босоножки на высоком каблуке. Длинные светлые волосы были забраны в хвост и перехвачены заколкой, сделанной их маленьких морских раковин. Очки без оправы делали Лэйни похожей на школьную учительницу, и в то же время придавали ей хитроумный вид. Правый глаз вопросительно уставился на меня.

— Когда ты получишь список свидетелей? — спросила Лэйни.

— Завтра утром.

— И что после этого?

— Посмотрим.

— Ты мне позвонишь?

— Обязательно, — пообещал я.

Наверное, со стороны наша беседа напоминала разговор двух шпионов.

Тутс никак не могла поверить, что она снова оказалась на крючке.

Тутс Кили.

Да, ребята, именно так меня и зовут, — подумала она. Дочка Джеймса Кили, который героически назвал ребенка в честь Тутс Файлменз, лучшего в мире музыканта, играющего на губной гармошке. Нет, ребята, Тутс — это не прозвище, зарубите себе на носу. Это гордое, законным образом нареченное имя. Рифмуется с бутсами, если вы еще не просекли. Ладно, хватит. Ты просто дура долбанутая, вот ты кто, Тутс.

Ирония судьбы заключалась в том, что в первый раз к наркотикам ее приучил коп.

Во второй раз, что еще смешнее, это был тот же самый коп.

Старина Роб Хиггинс, гордость полицейского управления Калузы.

В первый раз это был кокаин. Тутс тогда следила за одной женщиной, муж которой подозревал, что та наставляет ему рога. На самом деле та дама попросту работала в публичном доме. По крайней мере, так утверждал Роб.

— Твоя дамочка не трахается на стороне, — сказал он Тутс. — Она просто подрабатывает.

Это было много лет назад. Одной сентябрьской ночью они вместе сидели в машине. Им нужно было убить пару часов, дождаться новой волны клиентов борделя, которые появляются незадолго до закрытия, и Хиггинс спросил:

— Не хочешь пока нюхнуть?

Конечно же, Тутс отлично понимала, что он имеет в виду. Ей не нужно было пояснять значение слов «нюхать порошок». В конце концов, она не с Луны свалилась. Странным в этой ситуации было лишь то, что понюшку кокаина предлагал ей коп.

— Что скажешь? — поинтересовался он еще раз.

Это были те самые времена, когда преисполненная лучших намерений, но слабо информированная о реальном положении вещей первая леди государства пыталась привить подросткам из гетто девиз «Просто скажи „Нет!“». Тутс не была подростком из гетто. Она сказала:

— А почему бы и нет?

Час спустя она вместе с Робом легко, словно воздушный шарик, проплыла по ступеням публичного дома и сделала несколько отличных фотографий той женщины, за которой она следила. К двум ночи на дамочке изо всей одежды остались только черные трусики, не закрывающие промежность, и черные сапоги на четырехдюймовой шпильке, и она делала минет здоровенному негру под два метра ростом.

Чтобы протрезветь, Тутс понадобилось два года.

Чтобы по новой сойти с катушек — всего две минуты.

Она снова встретилась с Робом Хиггинсом в тот самый день, когда Мэттью Хоупа выписали из больницы. В тот ясный майский день Тутс тоже пришла в больницу Доброго Самаритянина. Она присутствовала при сцене, когда сиделка вывезла коляску с больным. Патриция приехала на машине, чтобы забрать Мэттью и отвезти его домой. Уоррен, и детектив Блюм, и компаньон Мэттью Фрэнк, и даже Сьюзен, бывшая жена Мэттью, — все они пришли, чтобы подбодрить Мэттью и дать ему понять, что он всегда может на них рассчитывать. Хотя Патриция, судя по ее виду, предпочла бы утопить Сьюзен в Мексиканском заливе, чтобы ту больше было не видно и не слышно.

Уоррен собрался пообедать вместе со своим другом из Сент-Луиса, ненадолго посетившим Калузу — он не упомянул, что это за друг: мужчина, женщина, негр, белый? — Блюм возвращался к себе в контору, а Фрэнк и его жена Леона вовсе не горели желанием обедать вместе с частной сыщицей, которая взяла привычку носить свои слегка вьющиеся волосы распущенными, чтобы они падали на один глаз, как у Вероники Лэйк — черт ее знает, кто это такая. Так что Тутс дура дурой стояла на тротуаре рядом с больницей, и смотрела, как все разъезжаются. Потом она пошла туда, где был припаркован ее потрепанный зеленый «шевроле». Тутс села за руль и поехала на площадь Молл, рассчитывая перекусить в какой-нибудь из тамошних забегаловок.

Так и стряслось…

Как известно, жопа имеет обыкновение стрясаться.

Так стряслось, что в тот самый момент, когда Тутс выбиралась из машины, детектив Роб Хиггинс собрался зайти — как после узнала Тутс, после окончания дежурства, — в бар «Фриски», расположенный на углу площади. Роб заметил давнюю знакомую, подошел к ней той специфической походкой, которая всегда выдает переодетого в штатское копа, и спросил, что она здесь делает, а потом пригласил ее пообедать и выпить пива.

Тутс сказала, что с радостью пообедает вместе с ним, но предпочтет обойтись без пива. Она завязала. А всем известно — начнешь с пива, а дальше оно само покатится…

— Ну и что? Я тоже завязал. Последний раз я сделал пару затяжек в январе. Но бокал пива еще никому не повредил.

— Он может повредить мне, — возразила Тутс.

— Тогда пей молоко, — ухмыльнулся Хиггинс. — Пошли, там разберемся.

Тутс так и не поняла, почему она согласилась пойти с Хиггинсом.

Позже, вспоминая этот момент, она решила, что это произошло потому, что Уоррен не пригласил ее присоединиться к нему и к ее другу, который, как подозревала Тутс — это она тоже осознала позже, — на самом деле был женщиной, возможно даже, белой женщиной. И возможно, между ней и Уорреном было еще что-то, помимо профессиональных отношений.

А возможно, она чувствовала себя уязвленной из-за того, что Мэттью уехал из больницы на машине Патриции. Он сидел на пассажирском сиденье рядом с ней, и выглядел бедным, бледным, и каким-то потерянным. А все его друзья уехали в другую сторону, оставив Тутс стоять на тротуаре — наихудший состояние для того, кто часто чувствует себя одиноким и никому не нужным.

Видимо, поэтому она снова сказала:

— А почему бы и нет?

По-хорошему, эти слова должны бы были разбудить эхо давних событий, но Тутс не захотела прислушиваться к этому эху. Она отлично понимала, что склонность всегда остается склонностью. Так что смотри в оба, сестричка. Но тогда она позабыла обо всех предостережениях и приняла приглашение Роба. Внутри «Фриски» выглядел, как бар, и пахло в нем, как в баре, и сейчас, в половине первого, в нем было полно людей, которые, по мнению Тутс, уже успели изрядно набраться.

Они заняли боковую кабинку и заказали бургеры и жареную картошку.

Роб попросил принести ему пива, а Тутс — колы. Роб заговорил о Мэттью Хоупе — правда, что этот придурок схлопотал пулю и уже десять дней валяется в коме? Тутс ответила, что не десять, а восемь дней, и что с ним уже все в порядке, хотя рана, конечно, еще не успела зажить, и ему потребуется некоторое время, чтобы восстановить силы. Ну, сам понимаешь, как оно бывает после комы. Роб понимающе поддакнул. Тутс сказала, что его на самом деле сегодня уже выписали, и выглядел он просто ужасно. Тут Тутс приврала — по крайней мере, Мэттью выглядел куда лучше, чем несколько дней назад, но она никак не могла забыть, как он сидел рядом с Патрицией и выглядел каким-то поблекшим и… постаревшим, что ли.

Роб сказал, что он следил за тем, как классно она работает с тех пор, как завязала, и что он гордится ею. Она ведь работает с Уорреном Чамберсом, да? Хороший мужик. И они вместе расследуют это дело, из-за которого подстрелили Хоупа, правильно?

— Ну, этим занимается еще Морри Блюм, — сказала Тутс, не желая приписывать все заслуги себе. — Так или иначе, но именно это происшествие с Мэттью навело нас на верный след. Так что, можно сказать, что он даже на больничной койке оказался причастен к делу.

Роб почему-то показался Тутс очень симпатичным. Возможно, потому, что он сбросил десять-пятнадцать фунтов и вернулся к тому, что он сам называл «состоянием боевой готовности», а может, потому, что он почти все выходные проводил на яхте и здорово загорел…

— Тебе нравятся яхты? — спросил Роб. — Мы могли бы на выходных выйти в море, если хочешь.

— Нравятся, — соврала Тутс.

На самом деле она считала, что яхты смотрятся классно только с берега, а когда заходишь на них, они превращаются в сущий ужас. Но идея провести выходной на яхте вместе с Робом Хиггинсом все-таки показалась ей заманчивой, хотя она и не могла точно объяснить, чем же это ее привлекает. Еще Роб сменил стрижку. В те времена, когда они вместе следили за публичным домом, он стригся очень коротко. С этой стрижкой он действительно был похож на неотесанного копа. Теперь он отпустил волосы подлиннее и сделал челку. Эта челка придавала Робу какой-то мальчишеский вид и выгодно оттеняла его глаза. Тутс никогда раньше не замечала, какие они у него голубые.

Ей и в голову не пришло, что в этот майский день, когда она чувствовала себя уязвимой и одинокой, Роб мог показаться ей таким привлекательным потому, что в те времена, когда она нюхала кокаин, именно Роб снабжал ее порошком. Он был ее источником. Когда их представили друг другу, Роб поклонился ей почтительно, словно белой леди, а позже, когда самой важной вещью в ее жизни стал кокаин, именно Роб научил ее, как следует вести себя в этом обществе, и как добиваться того, что ей нужно. Именно Роб познакомил ее с людьми, которые могли помочь ей заработать деньги — а деньги были нужны Тутс позарез, чтобы платить за порошок, — именно он стал ее наставником и проводником, ее спасителем и благодетелем. Она не подумала, что в ее сознании Роб Хиггинс намертво связан со снежком, с понюшкой, с дозой, с «перуанской леди», с «белой девочкой», листом, кристаллами, порошком, счастливой пылью и прочими иносказательными именами, которыми наркоманы называют наркотик, который нюхают либо курят. Тутс просто не пришло в голову, что Роб — это приближение к белому порошку, который два года господствовал над ее жизнью. Она не подумала, что Роб всегда будет ассоциироваться у нее с той эйфорией, которую она испытывала, принимая наркотик.

— Ну так как насчет прогулки на яхте? — повторил свой вопрос Роб.

— Не исключено, — отозвалась Тутс.

Собираясь утром в больницу, она надела короткое хлопчатобумажное платье цвета хаки со вставками, придававшими платью сходство с саронгом. По взгляду Роба Тутс поняла, что тому нравится смотреть на ее ноги и грудь. Она не подумала, что ей может грозить какая-нибудь опасность. Она не подумала, что Роб Хиггинс был для нее воплощением кокаина.

Роб еще раз посмотрел на Тутс и произнес с таким видом, словно эта мысль сию секунду пришла ему в голову:

— А может, прямо сейчас и отправимся?

По дороге к морю Роб завел разговор о том, как много в последнее время в старой доброй Калузе развелось людей, употребляющих крэк.

— Это просто настоящая эпидемия, — сказал Роб, — и не только здесь, а по всей Америке.

Это все потому, что крэк не нужно нюхать, как кокаин. Его курят. А множеству людей, особенно подростков, кажется, что в курении есть нечто обаятельное. Но при курении ты отлетаешь за какие-нибудь десять секунд вместо двух минут при понюшке, потому что наркотик прямо из легких попадает в мозг.

— Хотя некоторые утверждают, что это нельзя считать пагубным пристрастием, потому что вместе с наркотиком они употребляют бикарбонат натрия.

— Ну и что он дает, этот самый бикарбонат?

— Ты меня спрашиваешь? Он потрескивает, когда ты куришь сигарету. Потому наркотик и называют крэком.

— Да, но от него не зависит, выработается ли пристрастие к наркотику.

— А они говорят, что зависит, — сказал Роб.

— Кто — они?

— Пристрастившиеся, — ответил Роб и рассмеялся.

— Фигня собачья, — отрезала Тутс. — Крэк — это производная кокаина, а кокаин вырабатывает зависимость.

— Ну, не физическую зависимость.

— Да, не физическую. Но…

— Но как нам обоим хорошо известно… — сказал Роб.

— Но как нам обоим хорошо известно, — повторила Тутс и понимающе кивнула, улыбнувшись при упоминании того факта, что они оба побывали в этой яме, и все же сумели из нее выбраться.

— Ты слыхала все эти идиотские истории, которые рассказывают всякие крэкнутые придурки? — поинтересовался Роб. — Мы в прошлый вторник взяли одного такого, так он нам рассказал, что Зигмунд Фрейд — ну, тот, который придумал психоанализ, — тоже вовсю нюхал кокаин.

— Да ну?

— Ага. И что он написал несколько медицинских работ, по поводу того, что кокой можно лечить расстройство желудка и зависимость от морфия, и что она еще помогает при астме и усиливает потенцию. Ну, вот мы и приехали.

Роб взялся за дело сразу же, как только они поднялись на борт яхты. Его рука нырнула Тутс под платье, и, когда Роб придвинулся ближе, она почувствовала, что он уже в боевой готовности. «Эй, я думала, что ты хочешь показать мне яхту!» — подумала Тутс, но не стала останавливать Роба, а, напротив, прижалась к нему еще теснее, обняла его за шею и поцеловала. Они наполовину упали, наполовину соскользнули на койку в тесной маленькой каюте, похожей на пещеру, и Роб стянул с нее трусики. Тутс подумала, что к ней уже давным-давно никто так не прикасался. Как-то так получилось, что отказ от наркотиков и воздержание шли рука об руку. Роб тем временем ухватил ее за бедра, приподнял и вошел в нее. О Господи!

Потом, когда Тутс все еще лежала на кровати, обнаженная, Роб показал ей трубку для курения крэка. Он стоял перед ней — тоже обнаженный и весь загоревший, не считая ягодиц и все еще немного торчащего члена. Бедняга. Мгновение спустя ее взгляд неохотно перешел на стеклянную трубку, которую Роб держал в руках. Роб сел рядом с Тутс.

— Хочешь посмотреть, как эта штука действует? — поинтересовался он.

— Я знаю, как она действует, — ответила Тутс. Она имела в виду, что она не хочет на это смотреть. Господи помилуй, они ведь оба завязали! Но, возможно, Роб имел в виду просто принцип действия. Может, он просто хотел показать, как работает эта штука, когда кто-нибудь курит крэк. Тутс даже не подумала, что здесь, на борту этой симпатичной яхты, где они только что так классно занимались любовью, действительно может находиться крэк. Она думала, что трубка осталась у Роба после какой-нибудь облавы в Новом городе. Военный трофей, так сказать. Тутс никак не ожидала, что Роб откроет шкафчик и достанет пластиковую коробку с флаконами, которые на первый взгляд действительно были очень похожи на образцы духов. Но эти флаконы были наполнены порошком.

Крэком.

— Где ты это взял? — спросила Тутс.

— То тут, то там, мест много. Давай я тебе покажу, как это делается.

— Роб… — заговорила было Тутс, но он ее перебил:

— Это высший класс, Тутс, ты такого никогда не пробовала.

И внезапно ее сердце бешено забилось. Тутс охватило возбуждение, словно в предвкушении секса. А на самом деле это было предвкушение кокаина.

Теперь, четыре месяца спустя, в нескольких десятках миль от берега, она сидела на другой яхте, за руку прикованная к стенке, и ощущала первые безжалостные признаки приближения иссушающего желания, которое, как она знала, будет теперь целиком заполнять ее дни и ночи.

Я сидел и думал об «Энни Холл», о той сцене, где Вуди Аллен разговаривает со своим психоаналитиком, а Диана Китон — со своим, и им обоим задают один и тот же вопрос: «Как часто вы занимаетесь сексом?», и он отвечает: «Очень редко», а она — «Постоянно!». Или что-то в этом духе, я точно не помню, больно уж давно шел этот фильм.

Патриция захотела узнать, что я имел в виду, когда сказал о встрече с Богом.

— Я пошутил. Мы вовсе не говорили о сексе.

— А о чем вы говорили?

— Он спрашивал, понравился ли мне бифштекс.

Патриция предпочла пропустить эти слова мимо ушей.

— Мне кажется, — сказала она, — что заговаривать о сексе в присутствии Сьюзен было все равно, что подталкивать свидетеля в нужную тебе сторону.

— Эту тему поднял не я, а Андреа Лэнг.

— Первым заговорил о сексе именно ты.

— Андреа Лэнг спросила, может ли человек, лежащий в коме, думать о сексе.

— А ты этим воспользовался, — сказала Патриция. — И позволил Сьюзен выступить в качестве эксперта. А что у тебя с этой косоглазой Камминс?

— Она моя клиентка, — сказал я. — Ты сама это отлично знаешь. И давай не будем о ней.

Профессиональные отношения между мной и Патрицией — в противоположность нашим личным отношениям, какими они стали с момента моего выздоровления, — сводились к тому, что мы просто никогда не обсуждали никакие уголовные дела, которые я вел, чтобы избежать малейших трений между юридической фирмой «Саммервил и Хоуп» и прокуратурой. Поскольку Патриция являлась одной из самых ярких звезд команды стороны обвинения, которую возглавлял Скай Баннистер — наш выдающийся прокурор штата, — и поскольку моя контора занималась множеством дел, не касающихся сферы уголовных преступлений, то нам обычно всегда находилось, о чем поболтать от нечего делать.

Но сегодняшний разговор завязался отнюдь не от нечего делать.

— Кстати, ей бы и правда не следовало носить такие короткие юбки.

— Кому — Лэйни?

— Сьюзен. И перестать пользоваться твоей чертовой фамилией.

— Это и ее чертова фамилия.

— Разве она не взяла при разводе девичью фамилию?

— Нет, не взяла. Она от нее слишком давно отказалась.

— Да она вообще у нее когда-нибудь была?

— Была. Ее звали Сьюзен Фитч.

— Так почему она не взяла ее обратно? Чего она продолжает цепляться за тебя?

— А я бы не сказал, что она за меня цепляется.

— Она каждый божий день торчала в больнице.

— Я об этом все равно не знал.

— Она там торчала и после того, как ты пришел в себя. Особенно после того, как ты пришел в себя. А сегодня вечером ты дал ей зеленый свет, и она поперла по нему, как локомотив.

— Не я, а Андреа.

— Этот разговор начал ты. Я удивляюсь, как она прямо там не начала расстегивать тебе ширинку.

— Андреа? Мы с ней для этого слишком мало знакомы.

— Тебе, наверное, это бы понравилось.

— Мне просто нужно было что-нибудь сказать, когда зашел этот разговор о Боге, — сказал я, и тут же об этом пожалел.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Патриция.

— Ничего, — ответил я. — Пойдем спать.

Мы сидели в спальне на втором этаже ее дома на рифе Фэтбэк, где впервые принес свои плоды наш тогда едва зародившийся роман. Лунный свет играл на стеклянной крыше собора, точно так же, как и той осенней ночью. Теперь она казалась такой далекой… Мы остались вместе, мы находили друг друга снова, снова и снова, и не уставали удивляться друг другу, радоваться другу другу, благодарить друг друга. Сегодня ночью Патриция была одета в белую кружевную ночную сорочку, а я — в пижамные брюки, и эта одежда для сна словно предсказывала повторение той безумной, страстной ночи, которую мы когда-то провели под сентябрьской луной. Если бы сегодняшняя сцена вошла в фильм, ее можно бы было назвать «Вы уверены, что с вас довольно?»

Я начал было объяснять Патриции, что с того самого дня, когда она привезла меня из больницы…

Боже милостивый, каким маленьким, жалким и покинутым чувствовал я себя в тот майский день, каким неполноценным, слабым и зависимым! Я никак не мог совладать со своими чувствами. На улице светило яркое, почти летнее солнце, а мне казалось, что меня больше нет. Ну в самом деле, разве та бледная немочь, которая сидит рядом с Патрицией — это Мэттью Хоуп? Это какой-то самозванец, занявший его место.

Патриция не могла знать, что в ту ночь, лежа рядом с ней, я тихо плакал от отчаяния. Я думал, что силы никогда больше не вернутся ко мне. Я проклинал Бога за то, что он не позволил мне умереть от этих пуль. Теперь я навсегда останусь инвалидом. Ну да, я выжил, выбравшись из комы, но мне никогда уже не стать прежним. Кто-то будет меня жалеть, кто-то — презирать. Я превратился в неполноценное существо. Так я думал тогда.

— С того самого дня… — начал было я.

— Ну? — спросила Патриция.

— С того самого дня…

Патриция ждала.

— Я очень устал, Патриция. Может, мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз?

Мы легли в постель, и лежали рядом в темноте. То есть, на самом деле было не так уж темно — лунный свет играл на стеклянной крыше. Я был голым выше пояса, Патриция — ниже пояса. Я подумал, что если я попытаюсь заняться с ней любовью, она снова постарается увильнуть, потому что боится, что я развалюсь на кусочки.

Я хотел сказать ей, что вовсе не собираюсь разваливаться на кусочки.

Я хотел сказать, что со мной все в порядке.

Правда, в порядке.

Мы молча лежали в темноте.

Потом Патриция вздохнула и сказала:

— Ненавижу эту суку.

А вскоре после этого мы заснули.

Глава 4

— Тебе знакомы какие-либо имена из этого списка, помимо Этты Толанд? — спросил я.

Мы сидели в садике рядом с домом Лэйни. Была суббота, десять утра, и я держал в руках список свидетелей, врученный мне час назад Питом Фолгером. Этой ночью я плохо спал. Патриция тоже. Фолгер с милой улыбкой предложил мне уговорить мою клиентку сознаться в убийстве второй степени. Лучше сесть на тридцать лет, чем пойти на электрический стул за убийство первой степени. Он сказал, что не хочет, чтобы это дело сильно затягивалось. Мне стало интересно, чем вызвано такое желание.

Сегодня утром Лэйни была без очков.

Ее волосы были еще растрепаны со сна, на лице никакой косметики, из одежды — только перехваченное поясом черно-красное кимоно длиной по колено. Лэйни устроилась в тени перечного дерева. Она пила черный кофе и просматривала список свидетелей. Кольцо в форме сердечка по-прежнему было у нее на руке. Я подумал — неужели она и спит, не снимая его?

Лэйни сидела, закинув ногу на ногу. Из-под полы кимоно выглядывал край короткой ночнушки с цветочным узором. Лэйни покачивала ногой.

— Я никого из них не знаю, — наконец сказала она. — Кто эти люди?

— Свидетели, которые давали показания перед большим жюри.

— И что они сказали?

— Ну, этого я пока не знаю. Но их показаний хватило для возбуждения уголовного дела.

— А у Фолгера есть еще какие-нибудь свидетели?

— Если их и нету сейчас, они, несомненно, появятся к тому моменту, когда дело дойдет до судебного разбирательства. Но он сообщит их имена, когда я того потребую.

— И когда это будет?

— Разбирательство? Через два-три месяца.

— Когда ты собираешься поговорить с людьми из этого списка?

— Я начну им звонить сегодня же. Если повезет, я смогу встретиться с ними в воскресенье.

— Ты будешь брать показания под присягой?

— Нет. Просто побеседую. Если, конечно, они захотят со мной разговаривать. В противном случае придется посылать им повестку и действительно брать показания под присягой. Видишь ли…

Лэйни оторвалась от списка и подняла глаза. Лучик света пробился сквозь листву и заиграл на ее золотых волосах. Она смотрела на меня с надеждой. Косящий глаз придавал ей жалобный вид потерявшегося ребенка.

— Видишь ли, Фолгер все еще надеется, что мы признаем свою вину.

— А с чего вдруг мы должны это делать?

— Он надеется, что после того, как я поговорю с этими людьми, кто бы там они ни были…

— Мне тоже очень интересно, кто они такие.

— Понятия не имею. Но он надеется, что мы убедимся в силе доводов обвинения и примем его предложение.

— То есть согласимся взять на себя убийство второй степени.

— Именно. Вторая степень — это убийство, совершенное без преднамеренного умысла.

— То есть я просто застрелила Бретта под влиянием момента, правильно?

— Да. Именно так и понимается убийство второй степени.

— В состоянии аффекта, да?

— Нет, не совсем. Убийство в состоянии аффекта относится к преступлениям, имеющим смягчающие обстоятельства. Сюда это применить нельзя.

— Особенно если учесть, что я его не убивала.

— Я знаю.

— Так с какой радости я должна на тридцать лет садиться в тюрьму?

— Ну, тридцать — это максимальный срок.

— За то, чего я не делала.

— Я и не советую тебе соглашаться.

— Еще кофе? — спросила Лэйни.

— Да, пожалуйста.

Она наполнила чашку. Я смотрел на нее.

— Твоя подруга рассердилась?

— Что? — не понял я.

— Вчера вечером. Она выглядела рассерженной.

— Ну… нет. А на что ей было сердиться?

— Мы с тобой разговаривали, — ответила Лэйни и пожала плечами.

Кимоно слегка съехало, обнажив узкую бретельку ночнушки. Лэйни тут же поправила кимоно, поставила кофейник и посмотрела на меня.

— Так что? — снова спросила она. — Она рассердилась?

— Нет.

— Мне кто-то говорил, что она прокурор.

— Она действительно прокурор. И к тому же очень хороший.

— Ты разговаривал с ней обо мне?

— Ни разу.

— Я надеюсь. Тебе с молоком?

— Да.

Лэйни добавила молока. Я продолжал наблюдать за ней.

— Сахар?

— Одну ложечку.

Лэйни подвинула чашку ко мне.

— Почему она рассердилась?

— Это не имело никакого отношения к тебе.

— А к кому?

— Я не хочу об этом разговаривать.

— Но ведь она действительно рассердилась, да?

— Я же уже сказал…

— Что не хочешь об этом разговаривать.

— Именно.

Лэйни снова покачала ногой. Улыбнулась. Покачала ногой.

— Видишь ли, мне совсем не хочется идти на электрический стул только потому…

— Ну, я сделаю все возможное…

— Только потому, что мой адвокат с кем-то там спит, — договорила Лэйни, повысив голос. — И в постели пересказывает мои тайны какой-то женщине, — закончила она, чуть приподняв правую бровь. На губах ее играла легкая улыбка.

— Я не знаю никаких твоих тайн, — отрезал я.

— Если бы знал.

— Я не собираюсь их узнавать.

— Но ты ведь спишь с ней?

— Лэйни…

— Разве нет?

— Лэйни, если мой личные отношения с Патрицией Демминг каким-либо образом начнут препятствовать выполнению обязанностей твоего адвоката, я немедленно откажусь от ведения этого дела.

— Выполнение обязанностей моего адвоката… — повторила за мной Лэйни, продолжая улыбаться.

— Да. На самом деле, если ты считаешь, что я плохо защищаю твои интересы…

— Почему же? Хорошо.

— Отлично. Я рад это слышать.

— Кроме того, — добавила Лэйни, — все, о чем мы говорим, является конфиденциальной информацией, не так ли?

— Да, конечно.

Я подумал о том, какие тайны она имеет в виду.

— Значит, так?

— Ну само собой.

Начальника охраны звали Бартоломью Харрод.

Если бы здесь присутствовали присяжные, они бы поверили старине Барту безоговорочно, с первого взгляда — хотя бы потому, что человек, носящий имя одного из двенадцати апостолов, просто не способен лгать.

Ну, разве что Иуда Искариот. В наше время присяжными бывают и женщины, но во времена нашей с тобой юности, Мэгги, жюри состояло исключительно из мужчин. Возьмем присяжными Эндрю, Бартоломью, Джеймса, (точнее, двоих Джеймсов), Джона, Таддея, Маттиаса, Филиппа, Питера, Симона, Томаса — упомянем скромно, что среди них встречается и Мэттью, — и вот мы имеем, ребята, суд «двенадцати добрых и честных людей».[1]

Не говоря уже о Павле, который видел воскресшего Господа, и был поэтому причислен к апостолам и сподобился святости.

Но никто из присяжных не слушал, что рассказывал Бартоломью Харрод в субботу, шестнадцатого сентября, сидя под ярким сентябрьским солнцем. Мы сидели на открытом воздухе, вокруг круглого столика с пластиковой крышкой и гнутыми металлическими ножками. Мы — это я, сам Харрод и Эндрю Холмс, один из служащих нашей конторы, к которому должно будет перейти дело Камминс, если я не выдержу столь тяжкого испытания.

Вот вам уже три добрых и честных человека. Хотя какое имеет значение, что они — тезки апостолов?

Я позвонил Харроду сразу же после того, как ушел от Лэйни. Я сказал, что я представляю интересы мисс Камминс, что его имя мне дал прокурор Фолгер, и что я уверен, что мистер Харрод предполагал, что я постараюсь как можно скорее связаться с ним. Я сказал Харроду, что если бы он согласился прийти ко мне в контору или назвать место, где ему удобно было бы со мной встретиться, мы могли бы поговорить о тех показаниях, которые он дал большому жюри, и это избавило бы его в дальнейшем от возможных неприятностей при перекрестном допросе.

Последнее утверждение было откровенной ложью, но иногда она помогает повлиять на свидетелей, не желающих идти навстречу.

Впрочем, гораздо лучший результат дал прием, условно именуемый «Прекрасная Америка»: речь, основанная на предпосылке, что каждый гражданин Соединенных Штатов имеет право на справедливый суд. Я выразил уверенность, что в интересах правосудия — да избавит его Бог, конечно, но мистер Харрод понимает, что он и сам может когда-нибудь оказаться в подобной ситуации, — так вот, он, конечно, понимает, что интересы свободы, правосудия и всякого такого требуют, чтобы представителям защиты было известно, благодаря каким данным большое жюри приняло именно такое решение, и для этого его показания оказали бы неоценимую помощь.

Я сказал, что наш разговор не будет считаться дачей показаний под присягой. Это будет обычная беседа. Я сделаю запись нашего разговора, но лишь для того, чтобы иметь возможность позже прослушать его еще раз.

Это была очередная ложь, хотя уже и меньшего масштаба, но, в конце концов, наш телефонный разговор точно не являлся дачей показаний под присягой. Мне нужна была запись разговора, чтобы позже, уже на суде, иметь возможность попросить его повторить что-либо, сказанное во время нашей неофициальной беседы. Вот поэтому я попросил Эндрю Холмса (не являющегося родственником знаменитого сыщика), нового компаньона фирмы «Саммервил и Хоуп», присоединиться ко мне на время нашей с Харродом беседы.

Я предпочел бы, чтобы с Харродом побеседовал кто-нибудь из двух частных сыщиков, услугами которых я неоднократно пользовался, Уоррен Чамберс или Тутс Кили. Но автоответчики на квартире Уоррена и у него в офисе в один голос сообщили, что он будет отсутствовать примерно с неделю, а автоответчик Тутс вообще просто сказал, что она «не может сейчас подойти к телефону» и предложил оставить сообщение. Это означало, что я не смогу использовать их на этой тупой работе и позже просить подтвердить аутентичность и происхождение пленки. Мне нужен был свидетель этого разговора.

Вы спросите, почему?

Потому, что если я все-таки продолжу вести дело Лэйни, и на судебном разбирательстве начну задавать апостолу Бартоломью вопросы по поводу этой записи, он преспокойно может заявить, что никогда ничего подобного не говорил. Я, конечно, смогу прокрутить запись, дабы освежить его память. Но, предположим, он скажет, что это не его голос на пленке — и кто сможет подтвердить обратное? Согласно пункту 5-101 дисциплинарных правил, адвокат не может выступать в качестве свидетеля.

Так что Фолгеру даже не придется задавать риторический вопрос: «А судьи кто?»

Отсюда и присутствие Эндрю Холмса.

Кто бы из нас в конечном итоге ни повел это дело, второй всегда сможет засвидетельствовать, кем, когда, как и где была сделана эта запись.

Диктофон стоял в центре столика.

Мы сидели вокруг на неудобных стульях с тускло-зеленой обивкой. Мы сидели в некоем подобии заднего дворика, за передвижным домом Харрода, припаркованного среди множества подобных домов на Тимакан-Пойнт-Роуд.

В штате Флорида человек, владеющий так называемым передвижным домом, не должен платить налоги ни штату, ни городу, ни округу, ни даже школьный налог. Все, что он должен сделать в соответствии с разделом седьмым конституции штата Флорида — «Финансы и налогообложение», — это купить лицензию. «Автомобили, яхты, самолеты, трейлеры и передвижные дома являются юридическими субъектами, для пользования которыми в установленных законом целях следует приобретать налоговую лицензию, но не являются субъектами, подлежащими налогообложению в соответствии с их стоимостью».

Лицензия, согласно пункту 320.08 раздела «Лицензии на автотранспорт», стоит двадцать долларов за передвижной дом длиной до тридцати пяти футов, двадцать пять — за дом длиной свыше тридцати пяти, но меньше сорока футов, и пятьдесят — за дом свыше шестидесяти пяти футов длиной. Даже если этот передвижной дом снят с колес, поставлен на бетонные сваи, и в него подведено электричество и вода, он все равно считается «передвижным» домом, поскольку «не закреплен неподвижно» на земле.

Многих жителей Калузы сильно раздражает тот факт, что обитателям этих передвижных домов позволено голосовать, хотя они не платят никаких налогов. Многие жители Калузы считают этих уродливых алюминиевых монстров настоящими паразитами, особенно когда эти паразиты приживаются на дорогой земле в пойме реки, которая была скуплена ее нынешними владельцами еще до того, как все прочие осознали ее истинную стоимость.

Харрод явно осознавал и ценил свое привилегированное положение как владельца передвижного дома. Он явно ценил свой крохотный огороженный задний дворик и поблескивающую в отдалении Коттонмаус-ривер, которая, извиваясь, пробиралась через этот металлический лабиринт, словно змея, от которой река и получила свое имя. На подернутой рябью поверхности воды играло солнце. Харрод явно ценил и оказанное ему сегодня внимание.

Как же — два адвоката в костюмах и при галстуках, и диктофон, готовый увековечить его драгоценные слова.

Это был голубоглазый, светловолосый, уже начинающий седеть мужчина лет шестидесяти. Он, как и многие пожилые граждане, осевшие на белых песчаных берегах Мексиканского залива, удалился на покой около десяти лет назад, и вскорости понял, что безделье мало чем отличается от смерти. Я где-то читал, что однажды племянник Джорджа Бернса как-то сказал ему, что мечтает об отставке, а Бернс в ответ поинтересовался:

«Ну и что ты будешь с собой делать?» Племянник ответил: «Я буду все время играть в гольф». Бернс подумал немного и сказал: «Луи, игра в гольф доставляет удовольствие лишь тогда, когда у тебя есть и другие занятия».

Харрод пошел работать охранником.

Так и получилось, что он присутствовал при том, как вечером прошлого вторника, в начале одиннадцатого, Лэйни Камминс въехала на автостоянку яхт-клуба на Силвер-Крик.

— Откуда вам известно время? — спросил я.

— Подождите, я проверю, как идет запись, — попросил Эндрю, нажал на «стоп» и прокрутил заново первые слова Харрода. Эндрю был одет в светло-желтый костюм, а его зеленый галстук гармонировал с обивкой стульев, на которых мы устроились. Эндрю было двадцать девять лет. У него были темные вьющиеся волосы, карие глаза, орлиный нос — в смысле, изогнутый, как орлиный клюв, — и мягкий, почти женственный рот, с тонкой верхней губой, и капризно искривленной нижней. Очки в черной оправе придавали ему высокоученый вид, что, в общем-то, соответствовало действительности: он редактировал «Юридический вестник» в Верхнем Мичигане, и был третьим по успеваемости среди своего выпуска.

— …в начале одиннадцатого, — произнес голос Харрода.

— Откуда вам известно время? — повторил мой голос.

— Отлично, — сказал Эндрю и нажал одновременно на «пуск» и «запись».

— Я посмотрел на часы, — объяснил Харрод.

— Почему?

— Ресторан заканчивает работу в половине двенадцатого. Мне стало интересно, кто это так поздно приехал.

— Расскажите, пожалуйста, где вы находились, — попросил я.

— У входа в клуб стоит небольшая будочка. Я сижу там и проверяю въезжающие машины. А иногда и тех, кто приходит пешком.

— Там есть шлагбаум?

— Нет. Я просто останавливаю приходящих, а потом или машу рукой, чтобы они проезжали, или говорю, чтобы они заворачивали.

— В этой будочке есть свет?

— Есть.

— Горел ли он во вторник вечером?

— Да, горел.

— Расскажите мне, что именно вы увидели в начале одиннадцатого, мистер Харрод.

— К будке подъехала белая «гео». За рулем сидела женщина.

— Вы можете ее описать?

— Это была Лэйни Камминс.

— Вы были с ней знакомы на тот момент?

— Нет.

— Тогда почему…

— Я попросил ее представиться. Она сказала, что ее зовут Лэйни Камминс, и что она приехала повидаться с мистером Толандом. С Бреттом Толандом. Ну, с тем, которого убили той ночью.

— Она назвала вам свое имя и имя мистера Толанда?

— Да. Так все делают. Ну, люди, которых приглашают на вечеринку или на прогулку на яхте. На яхтах часто проводят вечеринки человек на пятьдесят-шестьдесят, за всеми не уследишь. Скажу вам честно, я не слежу за членами клуба. Я только приглядываю за гостями, чтобы убедиться, что они идут именно туда, куда сказали, в ресторан или на какую-нибудь яхту.

— Что сделала женщина, назвавшая себя Лэйни Камминс?

— О, это действительно была Лэйни Камминс, точно. Я видел ее после этого еще раз, и узнал ее фотографию во время слушания. Это была Лэйни Камминс, никаких сомнений быть не может.

— Как она выглядела?

— Светлые волосы, очки, белая блуза и синий шарф с нарисованными якорями.

— Какого цвета?

— Я же сказал — синий.

— Я имел в виду якоря.

— А! Красные.

— На ней были брюки или юбка?

— Я не видел. Она же была за рулем.

— Где она поставила машину?

— У фонаря в дальнем конце стоянки.

— Вы видели, как она выходила из машины?

— Да, но я не помню, в чем она была.

— Но вы смотрели на нее.

— Да. Я хотел убедиться, что она действительно пойдет на яхту Толандов.

— В каком виде у нее были волосы?

— Это в смысле?

— Ну, распущены, подобраны, заколоты сзади?

— А! Распущены.

— Но вы не заметили, в брюках она была или в юбке.

— Нет, не заметил.

— Вы посмотрели, как она выходит их машины…

— Да.

— Что она стала делать потом?

— Потом она пошла к причалу, стала искать яхту Толандов. Она называется «Игрушечка».

— Вы все это время наблюдали за мисс Камминс?

— Да, наблюдал.

— Она нашла эту яхту?

— Нашла. Она остановилась у сходен, посмотрела на яхту, а потом крикнула: «Эй!», таким, знаете, вопросительным тоном. Ну, она не увидела никого на палубе.

— Вам все это было видно из вашей будки?

— Да.

— Как далеко от яхты вы находились?

— Ну, футах в пятидесяти-шестидесяти.

— В будке горел свет, на улице было темно, но тем не менее вы рассмотрели…

— На причале горел свет. И в салоне яхты тоже. Я все это видел ясно, как днем.

— Но при этом вы не заметили, в юбке, или в брюках она была.

— Да, не заметил. Я не из тех мужчин, которые в первую очередь смотрят на женские ножки, — сказал Харрод и улыбнулся. Мы с Эндрю улыбнулись тоже.

— Что произошло потом?

— Она позвала его по имени. Мистера Толанда. Тоже таким вопросительным тоном. «Бретт?!» Он вышел из салона, и она поднялась на борт.

— И что потом?

— Не знаю. Я увидел, что ее действительно ждали, и занялся своими делами.

— Какими же?

— Сел смотреть телевизор. У меня в будке стоит маленький «Сони», и я его смотрю, когда нечего делать.

— И что вы смотрели?

— «Место происшествия».

— Оно как раз началось?

— Да, в десять минут одиннадцатого. Или в пятнадцать?

— Вы видели, как мисс Камминс уходила с яхты?

— Нет, не видел.

— Вы не можете сказать, ушла ли она в то время, когда шоу еще шло?

— Ну, шоу закончилось в одиннадцать, оно идет довольно долго. Ресторан закрылся в половине двенадцатого, и я пошел домой, а на дежурство заступил ночной сторож.

— Он тоже сидит в будке?

— Нет, он обходит причал, ресторан, вообще всю территорию клуба. После закрытия ресторана сюда никто не приезжает.

— Вы не видели, чтобы мисс Камминс уходила с яхты в половине одиннадцатого?

— Нет, не видел.

— И не видели, как она десять минут спустя выезжала со стоянки?

— Нет, не видел.

— А как это могло получиться? Вы же сидели в будке…

— Я не видел, чтобы кто-либо спускался с этой яхты в половине одиннадцатого, — твердо сказал Харрод. — И я не видел, чтобы около этого времени уезжала белая «гео».

«— Ты была на яхте?

— Да.

— Вчера вечером?

— Да. Но недолго.

— Сколько — недолго?

— Где-то с полчаса, не больше».

— Спасибо, мистер Харрод, — сказал я. — Мы очень признательны, что вы уделили нам столько времени.

— Здравствуйте, вы звоните в бюро частного сыска Уоррена Чамберса. Меня не будет в городе около недели, но если вы оставите сообщение, я позвоню вам сразу же по возвращении.

И никаких указаний на то, когда именно была сделана эта запись.

Домашний автоответчик говорил то же самое.

Я снова попытался позвонить Тутс.

— Привет. Я сейчас не могу подойти к телефону, но если вы оставите сообщение, я перезвоню вам сразу же, как только смогу. Спасибо. Пока.

Из этого следовало, что нам с Эндрю придется взять диктофон и в четыре часа встретиться с человеком по имени Чарльз Вернер.

Если вы являетесь служащим полиции, вам приходится сталкиваться со всеми сторонами человеческой жизни, в том числе с самыми неприглядными.

Вы принимаете звонок о семейной ссоре, идете туда, застаете там мужчину в подштанниках и женщину в нижнем белье. Мужчина кричит, что эта дура вывалила ему на голову горячую овсянку, женщина вопит, что он — мешок дерьма, а вы на все это смотрите. С того момента, когда полицейский надевает форму, он перестает быть человеческим существом. Он становится просто формой, а внутри ничего не остается. Женщина не стыдится разгуливать перед ним в одних трусиках — толстая женщина, с грудью, свисающей до пупка, — вы для нее не человек, вы просто Коп, который пришел разобраться с их маленькой неурядицей, просто безымянная неодушевленная часть системы.

Вы видите мертвого человека, лежащего в луже крови на тротуаре.

Вокруг кричат и суетятся люди. Вы им говорите, чтобы они успокоились и шли по домам, что здесь не на что глазеть. Успокойтесь и идите. Вы не человек, который тоже может испугаться и закричать, вы — Коп. На вас не должна производить гнетущего впечатления лужа крови, над которой уже роятся мухи, или мозги, размазавшиеся по лобовому стеклу, или четырнадцатилетний подросток с раскроенным черепом. Вы — Коп, вы пришли, чтобы навести порядок.

Здесь, на яхте Янтарной Щуки, болтающейся посреди Мексиканского залива, Уоррен Чамберс снова был Копом. Коп пришел, чтобы разобраться с пагубным пристрастием Тутс Кили и навести порядок. Поэтому не имело значения, что он снял с Тутс наручники, отвел ее в сортир, а теперь стоял и слушал, как она писает. Эта ситуация вызывала не больше смущения, чем толстая женщина в трусиках. Он снова был Копом, который пытался заново отучить Тутс от наркотиков. Никто не писал за дверью, никто не слушал снаружи. Дама за дверью была невидима, а Коп, стоящий снаружи, был безымянным.

— Я так и не поняла, как тут смывать! — раздраженно сказала Тутс из-за двери.

— Ты уже закончила?

— Да.

— Я покажу еще раз. Открой дверь.

Тутс открыла, встала у раковины и принялась мыть руки, пока Уоррен в очередной раз демонстрировал, как работает смыв. Кажется, Тутс мало интересовал этот вопрос. Кстати, смыв работал плохо. Он еще сроду не видел яхты, на которой эта фигня работала бы нормально. Уоррену пришлось несколько раз пустить в ход насос, прежде чем набралось достаточное количество воды. Тутс вытерла руки бумажной салфеткой и чуть не бросила ее в унитаз, но Уоррен одарил ее взглядом, который заставил бы призадуматься даже атакующего носорога. Тутс скомкала салфетку и швырнула ее в раковину. Уоррен подобрал этот комок бумаги, открыл дверцу под раковиной, бросил салфетку в металлическое ведерко, прикрепленное к внутренней стороне дверцы, закрыл ее обратно и вытащил из кармана ветровки наручники.

— Да брось, — сказала Тутс. — Может, мы как-нибудь без них обойдемся?

— Я не хочу, чтобы ты огрела меня по затылку, — отрезал Уоррен.

— А что я от этого выиграю? Я же не умею управлять яхтой.

— Все равно.

— Брось, Уоррен. Я же не псих.

— Пока нет.

— Я не наркоманка. Ты ошибся. Ты что, видел, как я валяюсь где-нибудь под забором?

— Фигня.

— Нет, ты скажи — видел?

— До этого просто пока не дошло, Тутс.

— Этот крэк, который ты нашел у меня в сумочке, — мне его просто кто-то подкинул, чтобы скомпрометировать.

— Ага, конечно.

— Ну брось. Лучше проводи меня наверх, подышать свежим воздухом. Если ты будешь держать меня на цепи, как дикого зверя, я точно свихнусь.

— Я не хочу, чтобы ты прыгнула за борт.

— А с чего вдруг я должна туда прыгать?

— Просто из протеста. Ты же сама знаешь, на что ты способна, Тутс.

— Кой черт я буду прыгать за борт, если я не умею плавать?

— Из вредности.

— Я не буду вредничать. Сколько раз мне надо повторить…

— Как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно. А как я выгляжу?

Тутс подбоченилась, вскинула голову, словно фотомодель, повернулась в профиль и сделала глубокий вдох. Она по прежнему была одета во все ту же короткую черную юбку — теперь изрядно измятую, — которая была на ней в тот вечер, когда он сцапал ее в кондоминиуме, и в желтую блузу, тоже измятую. Туфли на высоком каблуке остались валяться в той каюте, где Уоррен держал ее до тех пор, пока она не потребовала предоставить ей возможность воспользоваться туалетом.

— Ты выглядишь отлично, — сказал он.

— Ну так проведи меня на палубу, ладно?

Уоррен посмотрел на нее повнимательнее.

Пока что заметного ухудшения не было, исходя из того расчета, что последний раз она принимала наркотик в четверг. Уоррен не знал, покурила ли она где-нибудь, прежде чем вернуться домой с новой порцией, с этими десятью флаконами в сумочке, заполненными крупными заманчивыми кристаллами. Но даже если она действительно последний раз покурила в четверг вечером, часов в десять-одиннадцать, то сейчас все равно уже была суббота, начало четвертого. Сколько это у нас получается? Сорок часов без затяжки? Через восемь часов будет полных двое суток, но Тутс пока что не выказывает тех признаков, которых он ожидал. Либо она дьявольски хорошая актриса, либо он действительно…

«Ну нет, я на эту удочку не поймаюсь», — подумал Уоррен.

Она — Тутси Крэкнутая, а я — Коп.

— Ну пожалуйста, Уоррен, — попросила Тутс. — Хоть ненадолго. Я тут скоро задохнусь.

— Только ненадолго, — сдался Уоррен.

У Тутс было две причины, побуждающие ее подняться на палубу.

Первое — это подействовать на Уоррена, заставить его поверить, что она в полной норме. Просто его старая приятельница захотела подышать свежим воздухом. Ну посмотри на меня — разве я похожа на человека, который не может жить без кокаина? Да Боже упаси! Я всего лишь маленькая мисс Добродетель, и все, чего я хочу — это вернуться на Землю Свободы, в Дом Отважных. Единственное, чего Тутс не хотела показать Уоррену, так это своих подлинных чувств, которые она испытывала в данную минуту. Если она убедит его, что с ней все в порядке, что произошла какая-то идиотская ошибка, то ей удастся убедить его развернуть эту чертову калошу и отвезти ее обратно в Крэк-Сити. Если бы только ей удалось заставить Уоррена считать ее обычной Славной Малышкой — Нашей Соседкой, которой нравится дышать свежим воздухом посреди этой мерзкой соленой лужи, не позволить ему заметить, как ей хреново — прямо сейчас, в эту самую минуту, что каждая жилка у нее внутри вопит, что она не может заснуть, что она каждую секунду думает о крэке, если бы только скрыть от него, о чем она думает, глядя на безоблачное синее небо над чернильно-синим морем, и пытаясь держаться спокойно, хладнокровно и с чувством собственного достоинства, несмотря на то, что ее одежда вдрызг измята, а мозг вопит, требуя очередной дозы.

Все эти размышления заняли десять секунд.

В стеклянную чашку трубки вставляются два стеклянных стержня. Ты кладешь в больший стержень порцию крэка и нагреваешь изгиб трубки на бутановой горелке, пока порошок не расплавится и не превратится в коричневую вязкую жидкость. Потом ты берешь короткий стержень, втягиваешь его в рот, словно язык возлюбленного при поцелуе, целуешь этот любезный твоему сердцу крэк. Из трубки начинают подниматься дивные клубы белого дыма, сладкое самоубийство проникает в ваш мозг всего за десять секунд, и вот ты — высочайшая гора, нет — солнце, нет — вспышка сверхновой!

О, эта первая сладкая вспышка, этот бесподобный натиск! Ты находишь эту рудную жилу, припадаешь к источнику. Черт, как хорошо, какой экстаз! Ну приди ко мне, крэк, трахни меня, стань моим любовником, стань моим, заставь меня хохотать, сделай меня сильной, сделай меня счастливой, счастливой, счастливой, сделай меня, сделай меня безумно счастливой, я так полна жизнью, словно только что трахнулась с Геркулесовыми Столпами!

О Господи, как же ей хотелось крэка!

Сейчас, немедленно, сию минуту!

Но нет, просто на поручни яхты опирается Ширли Темпл, ветер шевелит светлые волосы. Она как-то переспала с одним японцем — ей позарез были нужны двадцать долларов на порошок. Япошка сказал, что ему нравится «бронза». Тутс подумала, что он говорит о металле, а оказалось, что он имеет в виду девушек со светлыми волосами. Чего бы только она не сделала за крэк! Сейчас она переспала бы с сотней трахнутых япошек, если бы только кто-нибудь пообещал вернуть ее трубку и порошок, который она купила вечером в четверг. Сто пятьдесят долларов коту под хвост! Неужели Уоррен действительно вышвырнул все за борт? Это мог сделать только полный идиот, а он ведь не идиот.

Так что пусть он думает, что все в порядке, что тихая добропорядочная девушка вышла подышать морским воздухом. Он же не может прочитать ее мысли, правильно? Кокаин? Какой кокаин? Крэк? А что это такое? Я в жизни о таком не слыхала, сэр. Я всего лишь скромная девушка из американской глубинки, из самого сердца Америки. Я просто счастлива прокатиться по морю — я ведь выросла вдали от него, — подышать свежим соленым воздухом. Я — наркоманка? Да что вы такое говорите, сэр! Я — крэкнутая? А что это значит?

Пусть он думает, что со мной все в порядке, что я завязала, пусть он уверится в этом, пусть решит, что произошла ошибка, что кто-то подкинул мне наркотики, чтобы меня скомпрометировать, пусть считает, что меня используют втемную, а я даже не знаю, откуда это все идет.

А потом посмотрим, куда он запрятал порошок, который вытащил из моей сумки.

Он явно спрятал его где-то на этой калоше. Ведь не мог же он выбросить его за борт, правда?

«Сукин ты сын, Уоррен, — подумала Тутс. — Ну скажи, что ты его не выбросил!»

Она была уверена, что Уоррен припрятал наркотик. Все эти желающие вам добра придурки не понимают, какими отчаянным ты можешь стать, когда у тебя начинается ломка. Потому они припрятывают немного порошка где-нибудь поблизости. Они думают, что могут дать тебе чуть-чуть, если ты начнешь сходить с ума — совсем чуть-чуть, просто чтобы тебе не было так плохо. А потом они будут постепенно увеличивать промежутки между затяжками. Они будут действовать, как мягкие, любящие советники. Вы же понимаете, они искренне хотят помочь тебе пройти это ужасное испытание, помочь завязать — и не понимают, что ломка это ломка, а пристрастие к кокаину так легко не излечивается.

Но Уоррен в свое время работал копом в Сент-Луисе, и отлично знал, что пытаться лечить крэковую зависимость при помощи новых доз — это все равно, что делать завивку таксе. А вдруг он все-таки припрятал порошок?

Вот было бы здорово: Береговая охрана останавливает яхту и находит на ней десять флаконов с крэком и трубку, а потом спускается вниз и обнаруживает хорошенькую блондинку, прикованную к стене. Так значит, ты помогаешь ей избавиться от наркотической зависимости? Складно врешь, черномазый. А это дерьмо откуда взялось, а? Нет, он не станет ничего оставлять на яхте.

Но вдруг…

Вдруг есть хоть малейшая возможность, что Уоррен мягкосердечен, что он способен пожалеть человека, который так жестоко страдает, который умирает без крэка, если существует хоть один шанс из миллиона, что он придержал немного порошка на тот случай, если ей станет совсем плохо, если она сумеет убедить его, что ей можно позволить свободно перемещаться по яхте…

Черт подери, она не станет прыгать за борт!

И бить Уоррена по голове тоже не станет.

И вообще не станет делать никаких глупостей.

Так что если она получит свободу передвижения, если ей не придется сидеть на цепи, как собаке, то, возможно, ей удастся найти…

— Пошли, — прервал ее размышления Уоррен.

— Что?

— Пора спускаться.

Тутс захотелось ударить его.

Но вместо этого она очаровательно улыбнулась и ответила:

— Конечно, как скажешь.

И сама протянула руку, позволяя Уоррену защелкнуть наручник.

Глава 5

Чарльз Николас Вернер жил в доме, построенном в испанском колониальном стиле. Так строили в Калузе в начале тридцатых годов, вскоре после того, как здешние места были заново открыты для внешнего мира благодаря усилиям некоего человека по имени Эбнер Уортингтон Хоппер, который построил здесь железную дорогу. До этого Калуза пребывала в летаргическом сне. В 1910 году ее население составляло 840 человек. За десять лет оно выросло всего до 2149 человек. Но потом пришел Хоппер, и внезапно захолустный городишко превратился в процветающий город с восьмитысячным населением. Калузу нанесли на карты как курортное местечко. Хоппер сперва построил на берегу Мексиканского залива поместье — само собой, в испанском стиле, — а потом построил отель, чтобы было где размещать множество гостей, которых он и его жена Сара приглашали сюда каждую зиму. Поместье теперь превратилось в музей Ка д'Оро, а отель чуть не разорился в начале сороковых.

В этому музее хранится неплохая коллекция искусства, которой Калуза чрезвычайно гордится коллекцией. Когда город именует себя Афинами Южной Флориды, ему приходится хвастаться своими культурными ценностями, даже если большая их часть безнадежно второсортны.

Реставраторы давно уже обещали восстановить первоначальный облик отеля, который за прошедшие шесть десятилетий превратился из роскошного в просто удобный и уютный, а там и в обветшалый. Теперь, правда, начали поговаривать, а не снести ли его к чертям и не построить ли на его месте торговый центр. Sic transit gloria mundi.[2]

Дом Вернера представлял из себя типичную асиенду, расположенную на берегу канала. Когда мы с Эндрю шли от места, где я поставил свою «акуру», к входной двери из красного дерева, перед нами предстали розовые оштукатуренные стены, крытая черепицей крыша, узкие стрельчатые окна, в которых чувствовалось влияние мавританской архитектуры, и экзотического вида башенки и минареты. По каналу оживленно сновали яхты. Было начало выходных — суббота, четыре часа пополудни, — и многочисленные яхтсмены города отправились поплавать по разветвленной сети оплетающих город каналов и полюбоваться на роскошные дома, построенные на берегах. На косяке двери красовался дверной звонок, выполненный в виде распустившейся черной розы. Эндрю нажал на сердцевинку розы. За дверью послышались шаги.

Несмотря на то, что здесь, в солнечной Калузе, проживает немало богатых людей, экономки здесь встречаются нечасто, а экономку, одетую как настоящая английская горничная, увидишь не чаще, чем дикую пантеру.

А нам открыла дверь красивая чернокожая женщина лет двадцати, одетая в черное форменное платье с белым воротником, белый передник и белую же наколку. Мы сообщили ей, кто мы такие и к кому пришли. Экономка сказала:

— Pase, por favor. Le dire que esta aqui.[3]

Мне стало любопытно, есть ли у нее грин-карта.

Мы стояли в передней, вымощенной синей плиткой и окаймленной мавританскими колоннами. В глубине дома виднелся внутренний дворик, буйно заросший цветами. На колоннах играли солнечные блики. Было слышно, как горничная идет по дому. Мрачное безмолвие нарушил долетевший с канала звук работающего лодочного мотора.

Откуда-то из-за дома появился Вернер — из одежды на нем были только шорты и сандалии, — и быстро подошел к тому месту, где стояли мы с Эндрю. Это был невысокий человечек, смахивающий на киношного джедая Йоду, слегка кривоногий, сильно загорелый, с блестящими голубыми глазами и редкими седыми волосами. Он крепко пожал нам руки, сказал, что всегда рад помочь, и провел нас за дом, к искрящемуся под солнцем плавательному бассейну.

Впервые я заметил в его речи слабый южный акцент, когда Вернер поинтересовался, не хотим ли мы чего-нибудь выпить.

— Виски, джентльмены? Пива? Или, может, чаю со льдом?

Но мы сказали, что не хотим отнимать у него слишком много времени, и предпочли бы сразу перейти к делу. Мы поставили диктофон на белый пластиковый куб, а сами расселись вокруг на дорогой дачной мебели от Брауна Джордана. Моторная лодка, которая незадолго перед этим вошла в канал, теперь пробиралась обратно к побережью. Укрепленная на столбе у входа в канал вывеска сообщала, что данная зона закрыта для посещений.

Мы подождали, пока смолкнет тарахтение мотора, и включили диктофон.

Вернер пересказал нам суть своих показаний перед большим жюри. Во вторник вечером, в десять сорок пять, он вел свой шлюп — двадцатипятифутовое судно с выдвижным килем, с мотором и носовым прожектором, — к своему месту у пристани клуба. Всего там около шестидесяти эллингов. Он прошел мимо яхты «Игрушечка». На кокпите у «Игрушечки» горел свет, за столом сидели мужчина и женщина, оба светловолосые. Вернер узнал в мужчине Бретта Толанда, с которым был знаком по клубу.

— А женщину вы узнали? — спросил я.

— Я никогда прежде ее не видел, — ответил Вернер.

Я попытался угадать по акценту, откуда же он родом. Должно быть, откуда-нибудь из Северной Каролины.

— Видели ли вы эту женщину впоследствии?

— Да, — кивнул Вернер. — Мне показали ее фото в суде.

— Одну фотографию? — переспросил я. — Или…

— Мне показали около десятка фотографий, и я выбрал ее фото среди остальных.

— Вы узнали ее на фотографии.

— Да, узнал.

— Можете вы теперь сказать мне, кто она такая?

— Это женщина, которую обвиняют в убийстве Бретта Толанда. Ее зовут Лэйни Камминс.

— Вы сказали, что шли на двигателе, когда возвращались в клуб.

— Да, действительно.

— И как быстро вы шли?

— На самой малой скорости.

— И у вас горел носовой прожектор?

— Да.

— Он был направлен на яхту Толандов?

— Нет, на воду.

— Перед яхтой?

— Когда я проходил через створы, то да, луч прожектора падал рядом с яхтой Толандов, а когда я подошел поближе — то на пристань.

— Насколько ярко был освещен кокпит «Игрушечки»?

— Достаточно ярко, чтобы было видно сидящих.

— Вы сказали, что там сидели два человека, мужчина и женщина, оба светловолосые.

— Да, именно. Бретт Толанд и мисс Камминс.

— Вы хорошо их видели?

— Четко, как днем. Они сидели и выпивали.

— Вы не заговорили с ними?

— Нет.

— И не поприветствовали их как-нибудь?

— Нет.

— Не окликнули их?

— Нет. Я был слишком занят управлением. Следил за водой, следил за пристанью.

— А они вас не окликнули?

— Нет.

— Ваш шлюп стоит борт о борт с яхтой Толандов?

— О, нет. Значительно дальше.

— Не могли бы вы сказать, сколько яхт вас разделяет?

— Шесть или семь.

— Видели ли вы яхту Толандов после того, как проплыли мимо?

— Я мог бы ее увидеть, если бы обернулся, но я не оборачивался. Я вел судно в ночное время, всего с одним носовым прожектором. Мне нужно было внимательно следить за водой.

— Вы сказали, что было примерно десять сорок пять — так?

— Да, примерно.

— Откуда вам это известно?

— Я посмотрел на часы на приборной доске.

— Они у вас с подсветкой?

— Да.

— И они показывали десять сорок пять?

— Примерно.

— Это электронные часы?

— Нет, механические. Со стрелками. Черные стрелки на белом циферблате.

— Тогда почему вы говорите…

— Часовая стрелка стояла почти на одиннадцати, а минутная — почти на девяти. Потому я и говорю, что было примерно десять сорок пять.

— Вы посмотрели на часы, когда проплывали мимо яхты Толандов?

— Да. И было примерно десять сорок пять.

— Вы оторвали взгляд от воды…

— Только на секунду.

— …чтобы посмотреть на часы?

— Ну, да.

— Почему вы это сделали?

— Ну, наверное, хотел знать, сколько сейчас времени.

— А почему вы захотели узнать время?

— Хотел посмотреть, во сколько я вернулся.

— Воду была темной?

— Там, куда не падал луч прожектора — да.

— Но вы все же оторвали взгляд от воды…

— Только на секунду.

— …чтобы посмотреть, который сейчас час.

— Ну да.

Я видел, что Вернер потихоньку начинает выходить из себя. По телефону я попросил его о «небольшой неофициальной беседе», а теперь набросился на него, как Шерман на Атланту. Вернеру это чертовски не нравилось. Но все же он был южанином, а значит — джентльменом, а я был его гостем, и он согласился побеседовать со мной, и потому разговор продолжился.

— Значит, когда вы сказали, что смотрели на воду, не отрываясь, на самом деле…

— Я же сказал, что отвлекся лишь на секунду.

— Отвлеклись, чтобы посмотреть на часы.

— Да.

— Могло ли получиться так, что на самом деле в тот момент было не десять сорок пять, а меньше?

— Нет.

— Не могло ли это происходить, например, в десять двадцать пять?

— Нет, это никак не могло происходить раньше, чем без четверти одиннадцать.

— И в это время вы шли на двигателе…

— Да.

— …мимо яхты Толандов… кстати, вы не знаете, в каком эллинге она стояла?

— Нет, не знаю.

— Вы посмотрели на часы, проплывая мимо яхты Толандов, а потом снова перевели взгляд на воду.

— Да. Я следил за управлением.

— В какой эллинг вы вели в свой шлюп?

— Номер двенадцать. Я постоянно его арендую.

— Он находится в шести или семи эллингах от постоянной стоянки Толандов.

— Да, именно.

— Посмотрели ли вы на часы, когда входили в свой эллинг?

— Думаю, нет.

— А перед тем, как выключить двигатель?

— Нет.

— А перед тем, как пришвартоваться?

— Нет.

— А вам не хотелось узнать, который сейчас час?

— Я уже знал это, — сухо ответил Вернер и встал, давая понять, что разговор окончен. — Было примерно без пятнадцати одиннадцать.

Из дому я позвонил последним двум свидетелям из выданного Фолгером списка — мужу и жене, Джерри и Бренде Баннерманам, проживающим в Уэст-Палм-Бич. Они любезно согласились встретиться со мной и с Эндрю завтра, если нас не затруднит прийти к ним на яхту. Мы договорились, что будем в их яхт-клубе в половине первого. Это означало ранний подъем и три-четыре часа пути на машине.

Этта Толанд не была настолько любезна.

Хотя мы с ней были знакомы задолго до дела о нарушении авторских прав, по телефону она называла меня исключительно «мистер Хоуп». Она сразу сказала, что не намерена в неофициальной обстановке обсуждать свои показания, данные большому жюри. С другой стороны, она сказала, что в удовольствием явится ко мне в контору в понедельник утром и даст показания под присягой, потому что, как деликатно выразилась мисс Толанд, — «Я желаю похоронить вашу долбаную клиентку».

Я спросил, сможет ли она подойти к десяти часам.

— Меня это вполне устраивает, мистер Хоуп.

Я вежливо поблагодарил ее, а она повесила трубку, даже не попрощавшись.

Я посмотрел на часы.

Было уже почти шесть вечера, а я обещал в семь заехать за Патрицией.

За обедом я все время думал, почему Патриция больше не хочет заниматься со мной любовью. Мне казалось, что это связано со страхом потерять меня. Она переспит со мной, и у меня снова съедет крыша. Она переспит со мной, и я снова впаду в кому и останусь в ней до конца жизни. Многие только обрадовались бы этому, но только не Патриция — она ведь любит меня. Но она также любила мужчину по имени Марк Лоэб, и, мне кажется, его тень по-прежнему стояла между нами. Марк был одним из компаньонов в фирме, где Патриция когда-то работала — «Картер, Рифкин, Лебер и Лоэб». Вот он как раз был Лоэбом. Патриции был тогда тридцать один год — это происходило лет пять назад. Марку было сорок два. За месяц до того они отпраздновали его день рожденья. Пятнадцатое октября.

Юбилей великого человека.

Они прожили вместе почти два года, в небольшой квартирке на Бликер-стрит в Вилидже. Это была квартира Марка, Патриция переехала к нему. Ее квартира располагалась в нижнем городе, на Девяносто девятой улице, неподалеку от Лекса. Оттуда до их конторы на Сосновой улице нужно было долго ехать на метро. Его квартира была лучше, и оттуда было ближе добираться на работу. Тогда казалось, что это замечательно. Тогда им все казалось замечательным, потому что они безумно любили друг друга.

Марк был евреем, и тем большей иронией казалось, что это именно ему как-то захотелось отправиться в нижний город, на Рокфеллер-плаза, чтобы посмотреть на елку. У них в доме никогда не ставили елку — ни когда он был маленьким, ни позже, когда он женился на девушке-еврейке, которая развелась с ним через пять лет. Она заявила, что эти пять лет были для нее сущим кошмаром. Они развелись как раз накануне Рождества — случайно, конечно, но так уж совпало. Марку Рождество всегда казалось временем бегства. Ему хотелось отправиться куда-нибудь на юг, на Карибское море, что ли, лишь бы не видеть этой назойливой предрождественской суеты, которая заставляла Марка чувствовать себя чужим в родном городе, чувствовать себя как-то… не по-американски.

Видите ли, Нью-Йорк был его родным городом. Марк родился в нем и вырос, и только раз в жизни ему довелось надолго отсюда уехать, да и то недалеко — некоторое время он вместе со своей бывшей женой, Моникой, жил в Ларчмонте. Патриция как-то раз видела ее на вечеринке. Это было через три года после развода супругов Лоэб. Марк не ожидал встретить ее там. Кажется, он сильно волновался, знакомя их с Патрицией. Моника оказалась высокой эффектной брюнеткой. Патриция рядом с ней почувствовала себя замарашкой. Марк потом долго извинялся. Он бы ни за что не пошел на эту вечеринку, если бы знал, что там будет Моника — ну, и так далее. Позже, на квартире у Патриции — тогда они еще не начали жить вместе, — Марк сказал, что только увидев ее снова… в смысле, увидев Монику… он понял, что на самом деле любит Патрицию.

В то время их фирма вела одно очень важное дело об неуплате налогов. Их клиент мог загреметь в тюрьму лет на пятьдесят и потерять не один миллион. В том году одиннадцатое декабря пришлось на пятницу.

Так получилось, что именно в этот день закончилось судебное разбирательство, и их клиент был оправдан. Они собрались в компании остальных компаньонов и их жен, чтобы отпраздновать это событие. Потом Марк предложил всем отправиться в нижний город, посмотреть на елку на Рокфеллер-плаза. Никто не поддержал Марка, за исключением Ли Картера, который не был евреем, но жена Картера сказала, что у нее болит голова.

Марк подумал, что головная боль — это всего лишь вежливый способ сказать: «Ли, давай лучше пойдем домой и трахнемся». В общем, все отправились по домам, а Марк с Патрицией поймали такси и поехали в нижний город.

Было уже довольно поздно. Они не знали, во сколько выключается иллюминация на елке. Патриция полагала, что они оба смутно ощущали, что елка не может стоять включенной всю ночь напролет, но они не знали, во сколько именно отключаются гирлянды. Так или иначе, никто из них не обращал внимания на время. Они сегодня одержали блестящую победу и выпили по этому поводу слишком много шампанского. Когда они сели в такси и попросили водителя отвезти их на Рокфеллер-плаза, было не то около половины двенадцатого, не то даже больше.

На площади все еще много было много людей. Они катались на льду.

Гирлянды на елке все еще горели.

Они вышли из такси и остановились на тротуаре, взявшись за руки и любуясь на елку. Внизу, в углубленной чаше катка, молодые девушки в коротких юбочках выделывали изящные пируэты на льду, а какой-то почтенный джентльмен чинно катался, подбоченившись, и рассекал толпу, словно океанский лайнер. Над площадью царила огромная елка, сияющая тысячами разноцветных огоньков.

И внезапно все огоньки погасли.

В смысле, все огоньки на елке.

Каток по-прежнему остался освещен — сверкающий прямоугольник посреди нахлынувшего моря темноты. То есть, конечно, остались фонари на углу улицы, да и в небоскребе на Рокфеллер-плаза все еще горели отдельные окна, но по сравнению с тем, что было всего лишь минуту назад, ночь показалась особенно темной. Когда гирлянды погасли, у всех зрителей невольно вырвался разочарованный полувздох-полувозглас.

Фигуристы по-прежнему продолжали кружить по катку, но зрители стали расходиться с улицы. Некоторые отправились на площадь — там все еще было достаточно света, другие пошли по Сорок девятой улице. Патриция и Марк взялись за руки и отправились гулять по Пятнадцатой улице.

Казалось, что двое нападавших возникли прямо из воздуха. Оба они были чернокожими, но с таким же успехом они могли оказаться и белыми. В Нью-Йорке был канун Рождества, и город просто кишел грабителями всех мастей. Их привлекла норковая шубка. Шубка, и еще сумочка Патриции.

Сумочка была от Джудит Лейбер, с золотой застежкой, и со стороны казалось, что в ней наверняка должно лежать много денег. Один грабитель ударил Патрицию по голове, а второй вырвал сумочку у нее из рук.

Патриция зашаталась. Первый грабитель подскочил к ней уже спереди и дернул за полу шубки, обрывая пуговицы. Грабитель уже начал сдирать шубку с плеч Патриции, и тут Марк ударил его.

Удар вышел совершенно неубедительным. Грабитель явно поднаторел в уличных драках, а Марк был всего лишь тихим законопослушным адвокатом, который повел свою подругу посмотреть на новогоднюю елку. К тому же евреем. Ирония судьбы. Грабитель дважды ударил Марка в лицо, ударил очень сильно, а когда Марк упал на тротуар, снова повернулся к Патриции, намереваясь все-таки забрать эту долбаную шубку. Второй грабитель пнул Марка в голову. Патриция закричала, схватила свою туфельку на высокой шпильке и кинулась на грабителя, который пнул Марка. Патриция колотила его по лицу и по плечам острым каблуком, но грабитель продолжал пинать Марка. Он бил его снова и снова, и голова Марка дергалась под этими ударами. Тротуар уже был залит кровью, и Патриция едва не поскользнулась.

— Прекратите! — закричала она. — Прекратите, прекратите, прекратите!

Но грабитель все пинал и пинал Марка, пока тот, который пытался сорвать с Патриции шубку, не закричал:

— Смываемся! — и они растворились в темноте.

Шубка так и осталась на Патриции.

Один из рукавов был почти оторван.

Сумочку от Джудит Лейбер грабители унесли с собой.

Марк Лоэб был мертв.

Через месяц Патриция перешла работать в прокуратуру.

Я так понимаю, она не хотела еще раз пережить что-нибудь подобное.

Не хотела еще раз потерять человека, которого любит.

Но, Патриция…

— Что-то случилось? — спросила Патриция, улыбнулась и взяла меня за руку.

— Нет, все в порядке, — сказал я.

У Энди Холмса был «крайслер» с откидным верхом. Сейчас верх был откинут, а небо над головой было таким синим, что его хотелось лизнуть, как переводную картинку. Над головами у нас лениво проплывали пушистые белые облака. Время от времени какое-нибудь из них накрывало машину своей тенью. Было прекрасное воскресное утро во Флориде, и мы, словно студенты на каникулах, ехали по 70-й дороге к Окичоби, а оттуда через Индианополис на Уэст-Палм-Бич. Наши пиджаки из индийского льна валялись на заднем сиденье, галстуки были ослаблены, а верхние пуговицы рубашек расстегнуты. Мы вообще облачились в костюмы только потому, что ехали по официальному делу. Когда адвокат идет разговаривать со свидетелем, он должен быть в костюме и при галстуке. Когда мы добрались до яхты Джерри и Бренды Баннерманов — сорокапятифутового судна, прекрасно оборудованного для рыбалки в открытом море, — хозяин был одет в джинсовые шорты, а хозяйка — в довольно экономное бикини.

Джерри Баннерман оказался загорелым крепким мужчиной лет сорока пяти. Его шорты были подпоясаны куском белой веревки. Бренде Баннерман было, на мой взгляд, около сорока. Это была длинноногая брюнетка с белозубой улыбкой и синими глазами, прекрасно гармонирующим по цвету с ее очень компактным купальником. Когда мы подошли к пристани их яхт-клуба, расположенного примерно в миле от их дома, построенного прямо на берегу, супруги Баннерман драили палубу.

Спрятав наконец ведра и тряпки, они пригласили нас перекусить. Мы уселись на кокпите под синим тентом. Мы болтали, словно старые приятели, ели восхитительный салат с креветками, приготовленный Брендой, пили холодный чай из высоких бокалов с плавающими в них лимонными дольками. Джерри сообщил нам, что он тоже адвокат. Бренда сказала, что она до свадьбы работала секретарем в одной гнусной юридической консультации. Я подумал, что что-то в этом деле замешано слишком много юристов. Эндрю потом сказал, что ему пришла в голову та же самая мысль.

Они рассказали, что удачно купили две квартирки в их кондоминиуме, сломали перегородки и получили отличную квартиру с видом на океан. «Рекордный год» — так называлась их яхта, — они приобрели после того, как фирма Джерри выиграла одно очень крупное дело и выписала своим работникам офигенные рождественские премии. Они обошли на этой яхте вокруг всей Флориды, и даже как-то раз добрались до островов Бимини — но это уже другая история.

— Нас захватило краем урагана, — сказала Бренда.

— Вот уж что бы не хотелось испытать еще раз, — хмыкнул Джерри.

Бренда подала на стол печенье с шоколадной глазурью и подлила в бокалы холодного чаю.

Пора было браться за работу.

— Как я сказал вам по телефону, — начал я, — мы просто хотим узнать…

— Слушайте, давайте обойдемся без околичностей, — перебил меня Джерри. — Прокурор предложил вам соглашение?

— Он предполагает, что мы можем на это пойти, выслушав его свидетелей.

— Это может оказаться неплохим вариантом, — кивнул Джерри.

— Ну что, я включаю диктофон? — спросил Эндрю.

— Да, пожалуйста.

— Ой, я терпеть не могу, как мой голос звучит на пленке, — манерно произнесла Бренда и возвела глаза к небу. Мы трое остались под навесом, а она пересела, подставив лицо и грудь солнцу.

Эндрю нажал «пуск» и «запись». Лента пошла мотаться.

— По-моему, он это и собирался сделать, — сказал Джерри.

— О ком вы говорите? — переспросил я.

— О Фолгере. О вашем прокуроре. Конечно, тот факт, что мы слышали выстрелы…

М-да, такую новость трудно назвать ободряющей.

— …помог восстановить хронологию событий. Судя по вопросам, которые Фолгер задавал мне…

— И мне, — встряла Бренда.

— …у него есть и другие свидетели, которые видели обвиняемую на яхте, еще до того времени, как мы проплыли мимо.

— Почему вы так решили?

— Ну, например, он спрашивал, видели ли мы охранника в будке, которая стоит у ворот, и я решил…

— И я тоже, — опять вставила слово Бренда.

— …что охранник играет какую-то роль в этой истории. А какую роль он может играть, если он не видел, как обвиняемая поднималась на борт яхты, причем до того, как мы услышали выстрелы?

Опять выстрелы.

Свидетельство того, что стрельба имела место.

— Он еще спрашивал… — сказала Бренда.

— В смысле, Фолгер, — пояснил Джерри.

— …не видели ли мы яхту, которая шла на двигателе и встала в двенадцатый эллинг. Я думаю…

— Да, в двенадцатый, — кивком подтвердил Джерри. — Я полагаю, это еще одна привязка ко времени.

— Похоже, что кто-то проплывал мимо раньше нас и тоже видел обвиняемую на той яхте, — сказала Бренда.

— Фолгер пытался установить, находилась ли обвиняемая на яхте Толандов в тот момент, когда мы слышали выстрелы, — сказал Джерри.

Ну вот, я, так сказать, схлопотал пулю.

— Какие выстрелы? — спросил я.

— Ну, выстрелы из пистолета, — ответил Джерри.

— Во сколько это было?

— Примерно без двадцати двенадцать.

— Да, во вторник вечером, — закивала Бренда.

— В прошлый вторник, двенадцатого числа, — уточнил Джерри.

— В двадцать три сорок, — снова закивала Бренда.

— Вы слышали, что эти выстрелы прозвучали на яхте Толандов?

— Да, — в один голос твердо сказали Баннерманы.

— А как вы оказались рядом с этой яхтой?

— Шли к тому месту, где был пришвартован «Рекордный год».

— Мы там стояли несколько ночей, — сообщила Бренда.

— Мы ночевали на яхте.

— Мы прошли через озеро Окичоби…

— Переночевали в Клейвистоне…

— Спустились по Калузахатчи к Пунта-Розе…

— Потом вдоль побережья прошли на север до Калузы.

— У нас было приглашение посетить Силвер-Крик.

— Мы добрались туда во вторник, около семи вечера…

— Сошли на берег…

— Позагорали…

— Часов в девять пошли поужинали…

— Там прекращают обслуживать в половине одиннадцатого.

— А закрывается ресторан на час позже.

— Я заказала изумительных омаров, — сообщила Бренда.

— А я — мясо под острым соусом.

— Закончили мы ужин бутылкой действительно хорошего шардоннэ.

— Примерно в половине двенадцатого мы пошли обратно на яхту.

— Просто шли себе не спеша, — сказала Бренда.

— Разговаривали о старых добрых временах.

— Нам уже изрядно хотелось спать.

Со стоянки разъезжались автомобили. Припозднившиеся посетители отправлялись по домам. Время от времени фары отъезжающих машин слепили Баннеров, когда те шли по пристани к своему эллингу. Движение постепенно затихло. Шум работающих автомобильных двигателей затих в сентябрьской ночи. Все смолкло, лишь волны тихо плескались о пристань и об борта яхт. Где-то звякнул об мачту тросовый талреп. Обычный морской шум. Звуки, которые любят яхтсмены.

Дорожка была освещена фонарями, напоминающими по форме грибы. Свет фонарей отражался в иллюминаторах пришвартованных яхт, мягко покачивавшихся на волнах. Яхта Баннерманов стояла в третьем эллинге. А «Игрушечка», как они припомнили, стояла в пятом. Это вполне соответствовало показаниям Чарльза Вернера. Он сказал, что поставил свою яхту в двенадцатый эллинг, в шести-семи яхтах от «Игрушечки».

Когда Баннерманы рука об руку проходили мимо роскошной яхты Толандов, кокпит все еще был освещен. Теперь там уже никто не сидел, но видно было, что в салоне горит свет. Это заняло минут десять. Баннерманы неспешно осмотрели встреченные по пути яхты, некоторые похвалили, другие обругали, и как раз дошли до яхты Толандов. Было без двадцати двенадцать, когда…

— Мы услышали выстрелы.

— Три выстрела из пистолета.

Я посмотрел на Баннерманов. Мало кому известно, как на самом деле звучит пистолетный выстрел. В фильмах даже самый мелкокалиберный пистолет стреляет с таким шумом, какой может произвести разве что снаряд, разорвавшийся прямо у вас над ухом. Не скажу насчет всех пистолетов, но я знаю, как звучит «трэйлсмен снаб» двадцать второго калибра, когда в тебя стреляют из автомобиля, стоящего на обочине.

Первая пуля вошла мне в плечо, вторая — в грудь, а куда вошла третья, я понятия не имею, потому что третьего выстрела я даже не услышал — возможно, потому, что я внезапно закричал от боли, захлебнулся от боли и провалился в глубокую черную яму. Звук пистолетного выстрела, швырнувшего меня в восьмидневную кому, был всего лишь слабым хлопком.

— На что был похож этот выстрел? — словно бы невзначай спросил я.

— Мы знаем, как звучит пистолетный выстрел, — сказал Джерри.

— У нас есть пистолеты.

— Мы каждую субботу ездим в тир.

— Это был не разрыв патрона в казенной части.

— Это были пистолетные выстрелы.

— И они доносились из салона яхты Толандов, — сказал Джерри.

— Три выстрела, — добавила Бренда.

— И что вы стали делать? — спросил Эндрю.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы сказали, что услышали три пистолетных выстрела…

— Да, правильно.

— И что вы после этого стали делать?

— Мы вернулись на свою яхту и легли спать.

— И никому не сообщили об этих выстрелах? — спросил я.

— Никому, — пожал плечами Джерри.

— А почему?

— Это было не наше дело.

— И когда же вы обратились к властям?

— Когда услышали, что этого человека убили.

— Бретта Толанда.

— Мы сразу же позвонили в прокуратуру и рассказали все, что знали.

— То есть, вы сказали, что во вторник вечером, в одиннадцать сорок слышали три выстрела, донесшиеся с яхты Толандов.

— Да.

— Да.

— А прокурор не спросил, почему вы сразу не сообщили об этих выстрелах?

— Спросил.

— И что вы ему ответили?

— Что мы не хотели связываться с вооруженным преступником.

— У вас на яхте есть телефон?

— Радио.

— Почему вы не воспользовались им и не сообщили…

— Мы не хотели ни во что впутываться.

— Но вы все равно оказались замешанными в это дело. Вы свидетельствовали…

— Теперь это уже не имеет значения.

— Это имеет значение для Лэйни Камминс. Если бы вы сразу сообщили об этих выстрелах, кто-нибудь мог бы задержать стрелявшего…

— Мы не сказали ничего такого, что могло бы связать эти выстрелы с мисс Камминс, — решительно заявил Джерри.

— Мы же не видели ее на яхте — чем ей могли повредить наши показания? — спросила Бренда.

— Я полагаю, у прокуратуры был какой-то свидетель, который может подтвердить, что мисс Камминс находилась на яхте в то время, когда мы слышали выстрелы, — сказал Джерри. — Вот поэтому важно было установить точное время. Как вы думаете?

— Да, возможно. Но если бы вы сразу же сообщили о выстрелах…

— Мы не могли этого сделать, — твердо сказал Джерри.

— Но почему?

— Просто не могли, и все, — сказала Бренда.

— Но почему? — снова спросил я.

— Мы не хотели, чтобы начались обыски.

— Обыски?

— Ну да. Чтобы кто-нибудь обыскал нашу яхту.

Я снова посмотрел на них.

— А почему вы не хотели, чтобы кто-нибудь поднимался к вам на яхту?

— Выключите эту штуку, — сказал Джерри и кивком указал на диктофон.

Эндрю нажал на «стоп».

Джерри посмотрел на жену.

Бренда согласно кивнула.

— У нас на яхте было немного травки, — сказал Джерри.

— Марихуаны, — пояснила Бренда, видимо, считая нас безнадежными тупицами. А как еще относиться к людям, которые в такую жару носят костюмы?

— Всего несколько унций, — сказал Джерри.

— Чтобы расслабиться и отдохнуть, — сказала Бренда.

— Мы были в отпуске.

— У себя на яхте.

— Там было совсем чуть-чуть, чисто для собственного употребления.

— Это никому не причинило никакого вреда.

«Да, кроме Лэйни Камминс», — подумал я.

Глава 6

Этта Толанд прибыла в нашу контору на Герон-стрит, 333, ровно в десять ноль-ноль. Одета она была довольно небрежно (мой компаньон Фрэнк потом высказал предположение, что она сделала это нарочно, дабы выказать нам свое презрение) — в босоножки на низком каблуке, простого покроя светлую блузу, и джинсы, подпоясанные кожаным ремнем с латунной пряжкой ручной работы, выполненной в форме львиной головы. Ее черные волосы были собраны на затылке и закреплены латунной заколкой. Темные миндалевидные глаза были слегка подведены, а больше никаких следов косметики не наблюдалось. С первого взгляда становилось ясно, что Этта Толанд намерена при первой же возможности послать нас ко всем чертям и заняться более важными делами.

Это не вызывало никаких сомнений.

Просто поклясться было можно.

Кроме нас, в кабинете находился еще Сидни Бреккет, адвокат мисс Толанд, и женщина из прокуратуры, которая, вероятно, должна была следить за тем, чтобы права Этты не нарушались, хотя обычно процедура дачи показаний под присягой производится в присутствии одного только адвоката, и никакого перекрестного допроса при этом не проводится.

Полагаю, если бы я задал Этте вопрос, нарушающий ее конституционные права — например, попросил пересказать беседу с ее психоаналитиком, — я бы тут же получил по голове и от Бреккета, и от миссис Хэмптон, которая носила широко распространенное имя Хелен. Но я вовсе не собирался затрагивать никакие скользкие темы, а если бы вдруг и забрался куда-нибудь не туда, Фрэнк сразу же пнул бы меня.

Должен заметить, что многие наши знакомые считают, что мы с Фрэнком похожи, хотя лично я не нахожу никакого сходства. Мне тридцать восемь лет, а Фрэнку сорок. Во мне шесть футов роста и сто восемьдесят пять фунтов веса, а во Фрэнке, соответственно, пять футов девять дюймов и сто шестьдесят фунтов. У меня длинное и узкое лицо, Фрэнк называет такие лица «лисьими». Свое он называет «поросячьим». С некоторых пор в его классификационной системе появились также «носороги» и «черепахи».

Я родом из Чикаго, Фрэнк — из Нью-Йорка. Да, действительно, мы оба темноволосые и кареглазые, и оба возглавляем фирму «Саммервил и Хоуп», но на этом наше сходство и заканчивается.

После этой истории с комой Фрэнк находится в лучшей форме, чем я.

На самом деле, сейчас кто угодно находится в лучшей форме, чем я.

И на самом деле, это меня очень сильно беспокоит.

Ни я, ни Фрэнк не знали, что Этта Толанд рассказала большому жюри.

Как и всякая дача показаний под присягой, эта процедура была сравнима с разведкой, нацеленной на добычу фактов, или, если хотите, с забрасыванием рыболовной сети. Но мы, как и любитель марихуаны адвокат-яхтсмен Джерри Баннерман, могли предположить, что благодаря Этте Толанд заместитель прокурора Питер Фолгер установил еще одно звено той безжалостной цепочки событий, которая связала Лэйни Камминс с убийством Бретта Толанда. Поскольку супруги Баннерманы засвидетельствовали, что в двадцать три сорок двенадцатого сентября они слышали выстрелы, я счел этот момент подходящей зацепкой и спросил у Этты, где она находилась в это время.

— Дома, — ответила Этта. — Ждала звонка Бретта.

— Вы предполагали, что ваш муж вам позвонит?

— Да.

— Вы знали, где он находится?

— Да. Он был на «Игрушечке». Вместе с Лэйни Камминс.

— Почему вы считали, что он должен вам позвонить?

— Чтобы сказать, чем все закончилось.

— Что — все?

— Его встреча с Лэйни Камминс. Бретт пригласил ее на яхту, чтобы предложить наш вариант решения проблемы.

— Проблемы, касающейся…

— Ее иска об нарушении авторских прав.

— Мисс Толанд, не можете ли вы сказать, в чем заключалась суть вашего предложения?

— Бретт предложил ей отступные.

— Отступные?

— Он предлагал заплатить ей наличное вознаграждение в том случае, если она отзовет свой иск.

— Наличное вознаграждение? — удивленно переспросил я.

— Да. Пять тысяч долларов.

— Вы обсуждали с вашим мужем предложение, которое он намеревался сделать?..

— Я не знаю, предложил ли он ей это на самом деле. Она могла выстрелить в него раньше, откуда мне знать. Я больше не видела Бретта после того, как он ушел из дома. И не разговаривала с ним, если уж на то пошло. Но именно это он намеревался сделать. Так мы с ним договаривались.

— Вы договорились о возможности выплатить мисс Камминс пять тысяч долларов в том случае, если она отзовет свой иск?

— Да.

— Не обсуждали ли вы с вашим мужем какие-либо другие возможные предложения?

— Нет. Хотя да, мы обсуждали возможную цену. Мы пытались вычислить, сколько она может запросить. Но мы нисколько не сомневались, что Камминс примет наше предложение.

— Не обсуждали ли вы, например, возможность совместно производить медвежонка мисс Камминс…

— Нет.

— …и компенсировать нанесенный ей ущерб путем предоставления ей дополнительных прав, помимо выплаты гонорара?

— С какой стати нам это могло понадобиться? Камминс разработала эту игрушку еще тогда, когда она работала на нас. Фактически этого медвежонка придумал Бретт. У нас есть свидетель, который может это подтвердить.

— Какой еще свидетель? — тут же переспросил я. — Вы не вызывали никакого свидетеля на слушанье…

— Бретт вспомнил об этом уже потом.

— О чем он вспомнил?

— Что там присутствовал Бобби Диас.

— Кто такой Бобби Диас?

— Наш главный дизайнер. Он там присутствовал.

— Где — там?

— В кабинете Бретта. Когда Бретт впервые изложил Лэйни идею косоглазого медвежонка.

— Когда это произошло?

— В сентябре прошлого года.

— И ваш муж вспомнил об этом только после слушания?

— Да. Именно это и подтолкнуло его к мысли пригласить Лэйни на яхту и поговорить с ней.

— И предложить наличное вознаграждение.

— Да. Поскольку теперь у нас был свидетель.

— Сказали ли вы об этом вашему адвокату?

— Мы собирались это сделать, если бы Лэйни не приняла предложение.

— Итак, насколько я понял, в одиннадцать сорок вы находились дома и ждали, пока ваш муж вам позвонит…

— Да. Чтобы узнать, приняла ли Лэйни наше предложение или отказалась.

— Вы полагали, что она и вправду может принять такое предложение?

— Мы с Бреттом считали, что может.

— Пять тысяч долларов за то, чтобы отозвать…

— Это наш медвежонок, — просто сказала Этта. — У нас есть свидетель.

— Позвонил ли вам ваш муж тем вечером? — спросил я.

— Нет, — ответила Этта. — Тем вечером мой муж был убит Лэйни Камминс.

Я предпочел не обратить внимания на эти слова.

— Пытались ли вы как-либо связаться с ним?

— Да.

— Как именно?

— По телефону.

— Вы звонили на яхту?

— Да. У нас там стоит сотовый телефон.

— Во сколько вы звонили на яхту?

— Ну, примерно без пятнадцати двенадцать. Я уже собралась ложиться спать. Но Бретт так и не позвонил, и я подумала, что что-то случилось. Потому я позвонила на яхту.

— И что?

— Мне никто не ответил.

— Что вы стали делать после этого?

— Я оделась и поехала в клуб.

— Почему вы так поступили?

— Это было непохоже на Бретта: пообещать и не позвонить.

— Вы не подумали, что беседа все еще может продолжаться?

— Я не знала, что и думать.

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы добраться до клуба?

— Минут десять-пятнадцать.

— Позвольте уточнить, — сказал я. — Я полагаю, что говоря о клубе, вы имеете в виду яхт-клуб на Силвер-крик.

— Да.

— Тот, где вы держите свою яхту.

— Да.

— Во сколько вы добрались туда, мисс Толанд?

— В четверть первого.

— Откуда вам известно время?

— Я посмотрела на часы на приборной доске, когда подъезжала к клубу.

— Почему вы это сделали?

— Я знала, что уже поздно, и подумала, не может ли быть так, что Бретт и Лэйни все еще сидят и обсуждают наше предложение. Наверное, я хотела узнать, насколько же сейчас поздно на самом деле.

— Часы на приборной доске были электронными?

— Нет, механическими.

— В таком случае, вы не можете назвать точное время, не так ли?

— Возможно, было на пару минут больше.

— Шестнадцать минут первого? Или семнадцать?

— Скорее, шестнадцать.

— Вы ранее сказали, что не разговаривали с вашим мужем с того самого момента, как он ушел из дома…

— Совершенно верно.

— Во сколько это было?

— Около восьми.

— Вам известно, что он позвонил мисс Камминс в девять часов, с яхты?

— Да, он говорил, что собирается это сделать.

— Он не звонил ей из дома — так?

— Нет. Бретт сказал, что предпочитает позвонить с яхты.

— Почему?

— Чтобы это звучало убедительнее. Бретт хотел сказать Лэйни, что он уже на яхте, и предложить ей встретиться и спокойно обсудить решение проблемы.

— Он не предлагал вам пойти вместе?

— Нет. Мне кажется, Бретт не хотел, чтобы мы с ней погрызлись.

— Значит, он ушел из дома в восемь часов…

— Да.

— А вы подъехали к клубу в шестнадцать минут первого…

— Да. Я подъехала к большим каменным колоннам, которые стоят у входа в клуб.

— Что вы стали делать?

— Я развернулась перед рестораном, там есть такая овальная площадка, и направилась на автостоянку.

— К будке, которая стоит у входа на стоянку?

— Да.

— Находился ли кто-либо в тот момент в будке?

— Нет.

— Горел ли там свет?

— Нет. Слушайте, давайте перейдем к делу, а?

Фрэнк приподнял брови.

Я изобразил на лице удивление.

— Перейдем к чему? — переспросил я.

— К вашей клиентке, — бросила Этта.

— Простите, но…

— К Элайне Камминс, — отрезала Этта. — Она сидела в своей белой «гео». На полной скорости обогнула будку и выехала со стоянки.

У меня сердце ушло в пятки.

Какое-то мгновение я молчал. Хелен Хэмптон созерцала диктофон.

Сидни Бреккет сидел, скрестив руки на груди.

— Вы только что сказали, что в будке не было света…

— Свет горел на улице.

— Где именно?

— По обе стороны от будки стояли фонари.

— А куда падал свет от фонарей?

— Я ее видела.

— Несмотря на то, что…

— Говорю вам, я ее видела! Это была Лэйни. Я увидела смерть в ее глазах, когда она пронеслась мимо. Лэйни Камминс. У нее на руках еще не высохла кровь моего мужа!

— Вы знали, что в тот момент он был мертв?

Это спросил Фрэнк, безмолвствовавший до этого момента.

— Нет, не знала.

— Вам никто не сообщил…

— Нет, конечно! — …что ваш муж мертв?

— Нет.

— Тогда у вас не было причин утверждать, даже если вы действительно видели, как мисс Камминс выезжает со стоянки…

— Да, я ее видела…

— …что она убила вашего мужа — не так ли?

— До тех пор, пока я не нашла его мертвым — вы это имеете в виду? — нарочито сладенько спросила Этта, нацелив указательный палец Фрэнку точно между глаз. Я понимал, что она хочет сказать. «Да, у меня не было причин связывать уезжающую женщину с местом преступления, до тех пор, пока я не обнаружила само место преступления. Но мы же все все прекрасно понимаем, господа адвокаты, так что давайте, задавайте ваши дурацкие вопросы, и мы неизбежно подойдем к тому, как мой муж Бретт Толанд получил две пули в голову».

Хотели мы того или нет, но нам следовало выслушать ее.

— Не могли бы вы рассказать, что произошло потом? — попросил я.

Что произошло после…

Что произошло еще позже…

И еще…

И еще… …она заехала на стоянку, неподалеку от эллинга номер пять, где была пришвартована «Игрушечка», вышла из машины и поднялась по трапу.

Она позвала мужа, потому что в салоне горел свет, и она подумала, что он где-нибудь внизу, хотя в тот момент ей еще не пришло в голову, что он может быть мертв.

С моря донесся звук сирены, подающий сигнал судам в тумане.

Деревянная лестница поскрипывала под ее весом. Этта спустилась в салон, устеленный восточными коврами, заставленный уютными кушетками и застекленными шкафчиками и увешанный гравюрами Каррье и Ивза, пересекла его, вошла в правую дверь и прошла по коридору в их личную каюту.

Сперва она не заметила своего мужа.

Первым, что бросилось ей в глаза, был лежащий на кровати пистолет.

Иссиня-черный на фоне белой простыни.

Этта знала этот пистолет. Он принадлежал ее мужу. Странно, что Бретт оставил лежать его на виду, просто бросил на кровать…

Кстати, а где он сам?

— Бретт! — позвала она.

И в этот самый момент она увидела его.

Бретт лежал навзничь на полу у дальнего края кровати.

Он был обнажен.

Вокруг бедер у него было обернуто белое полотенце.

Лицо Бретта было залито кровью.

Совершенно спокойно…

Она сама удивилась тому, что не закричала.

Этта совершенно спокойно взяла с тумбочки сотовый телефон, набрала 911, и все так же спокойно сообщила, что она только что обнаружила своего мужа убитым на борту их яхты.

На ее часах было двадцать минут первого.

Пять минут спустя приехала полиция.

Если кому-нибудь в Калузе захотелось бы убедиться, что криминальная обстановка в городе вполне благополучна, ему стоило бы всего лишь мельком взглянуть на заведение, ранее именовавшееся Зданием Общественной Безопасности. Старый кирпичный фасад все тот же, но на месте неброской надписи, в безвозвратно ушедшие прежние скромные времена возвещавшей о том, что здесь находится полиция, теперь красуются большие бронзовые буквы, недвусмысленно сообщающие, что именно здесь располагается

ГЛАВНОЕ ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ГОРОДА КАЛУЗЫ.

День был жарким и безветренным. В сентябре здесь обычно бывает лишь легкий ветерок, а сегодня и вовсе никакого не было. Мне всегда казалось странным, что учебный год здесь начинается в августе, когда всякий нормальный человек чуть не дохнет от жары, едва встав с кровати.

Сентябрь, конечно, в этом смысле тоже не подарок. Пожалуй, наиболее полно его характеризует слово «душный», хотя по ночам с Мексиканского залива часто дует прохладный бриз. Еще в сентябре часто идут дожди. Вы думаете, от этого здесь становится прохладнее? Дудки. Все тут же испаряется и только увеличивает духоту. Туристы видят Флориду зимой, но лишь те, кто живет здесь круглый год, знают, как выглядит настоящая Флорида. В душные, давящие сентябрьские дни никого не удивит аллигатор, топающий вперевалочку по главной улице. В сентябре Флорида показывает свой истинный облик.

Впрочем, жарким и солнечным утром восемнадцатого сентября никаких аллигаторов на главной улице не наблюдалось. Я прошел мимо кустов фитоспорума, выстроившихся вдоль тротуара перед полицейским управлением, и, как обычно, попытался заглянуть в окошки-бойницы, занавешенные жалюзи. Впрочем, снайперы за этими бойницами не прятались.

Окна были сделаны такими узкими не в предвидении осады, а в расчете на местную жару. Через обитые бронзой двустворчатые двери довольно часто проходят люди, а на входе наличествует всего лишь регистрационный столик с дежурной секретаршей. Никаких детекторов металла или до зубов вооруженных стражей. Дежурная бегло осмотрела содержимое моего «дипломата», спросила, к кому я иду, и позвонила наверх, чтобы убедиться, что меня действительно ждут.

Наверху произошли существенные изменения. Старый оранжевый подъемник для писем исчез, пав жертвой новейших систем передачи информации. Прежняя уютная приемная была увеличена вчетверо и превратилась в весьма суматошное местечко, напоминающее рубку военного корабля. Здесь гудели компьютеры, мерцали дисплеи, звонили телефоны, вольнонаемные служащие перемежались полицейскими в форме и в штатском.

Все это кипело, бурлило, и сильно напоминало популярное телешоу из жизни полицейского участка. В одной стене располагались четыре выхода из лифта, в остальных трех — больше дверей, чем в каком-нибудь водевильчике, и через эти двери непрерывно сновали люди, кто в наручниках, кто без.

Раньше считалось, что у нас нет необходимости заводить бытующие в крупных городах камеры в виде клеток, теперь же здесь устроили так называемый изолятор предварительного заключения. Из камер долетали звуки, которые вполне могли раздаваться в каком-нибудь центре по промыванию мозгов. Тихая, благопристойная Калуза никогда не согласится признать, что преступники здесь так же необузданны и жестоки, как и в любом другом уголке Соединенных Штатов. Жители Калузы скорее поверят, что отравляющие им жизнь негодяи — не преступники в прямом смысле этого слова, а заблудшие души, в силу неблагоприятных жизненных обстоятельств вступившие в конфликт с законом, и их просто следует временно изолировать, чтобы дать возможность вернуться на путь истинный.

Сегодня утром в так называемом изоляторе находилось шестеро задержанных. Среди них находилась молодая негритянка в розовых шортах, красном верхе от купальника и красных туфлях на высоком каблуке. Я решил, что ее взяли за назойливое приставание к клиентам где-нибудь на 41-й автостраде, в районе аэропорта. Остальные пятеро задержанных были мужчинами, трое чернокожих и двое белых. Самый рослый из негров был откровенно пьян. Он вопил, сообщая всем, кто находился в зоне слышимости, что он вовсе никакой не афроамериканец, черт бы всех побрал! Он точно такой же американец, как и любой другой, рожденный в этой стране.

— Я что, пью козье молоко с кровью? Или меня мухи жрут, а? В жопу Африку! — заорал он мне, когда я проходил мимо. — Нет, ты меня слышишь? В жопу Африку!

Один из белых сказал:

— И тебя в жопу, мужик, — и показал мне средний палец, когда понял, что я не детектив, не адвокат и не прокурор, которых он ждал.

Больше никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

Мориса Блума я нашел в его кабинете, в конце коридора.

— Я смотрю, ты снова решил всем назло заделаться победителем, — усмехнулся Морис и протянул мне руку.

Я сказал, что считаю, что Лэйни Камминс не виновна в убийстве.

— Угу, — кивнул Морис.

Еще я сказал, что Пит Фолгер уже предложил мне соглашение.

— Что он с этого может получить, а, Морис?

— Это зафиксировано?

— Он предложил, чтобы я поговорил со свидетелями, дававшими показания большому жюри.

— Правильно, я тоже был среди них, — кивнул Морис.

— Мы можем поговорить?

— Без диктофона.

— Ну хоть так.

— Можем.

Каждый мужчина хоть раз в жизни встречает своих двух ковбоев, которые задают ему хорошую трепку и наглядно объясняют, что такое страх. Я думаю, что мои два ковбоя как-нибудь вернутся, чтобы отыграться за все, что я с ними сделал по наущению Блума. Ковбои такого не прощают. Потому я уверен, что в один не самый прекрасный день я заверну за угол и наткнусь на них. На самом деле, те две пули, которые я получил в апреле, тоже можно считать приветом от моих ковбоев.

Слово даю. Я никогда не сумею сполна расплатиться с детективом Морисом Блумом за его науку. Я ведь почти прикончил этих уродов.

Стены кабинета представляли собою краткое изложение жизни Блума.

На полке стоял кубок, выигранный им на соревнованиях по боксу в те времена, когда Блум служил в военно-морском флоте США. На стене красовалась пара закатанных в прозрачную пленку статей из нью-йоркской «Дейли Ньюс» и лонг-айлендской «Ньюсдэй». В статьях повествовалось, как молодой офицер полиции Морис Блум задержал двух преступников, ограбивших банк в Минеоле, на Лонг-Айленде. На другой стене висели несколько фотографий в рамках — полицейские того участка, который Блум возглавлял, и табличка с фамилиями ведущих детективов округа Нассау.

Еще на одной полке стояла собачонка Снупи — подарок от сына Морриса в Отцовский день. На ошейнике игрушечного пса было от руки написано:

«Самому лучшему бладхаунду в мире от Марка, с любовью». На столе стоял портрет жены Мориса, Арлен, красивой темноволосой и темноглазой женщины. Рядом с портретом обитала коробка кубинских сигар, которые Блум неизменно предлагал посетителям, хотя сам сроду не курил.

Морис Блум был плотно сбитым мужчиной лет сорока с небольшим; шесть футов один дюйм роста и вес около двухсот фунтов, плюс-минус пять фунтов, в зависимости от того, сколько пицц он съел на этой неделе.

Сейчас Морис сидел и ждал моего первого вопроса. На лице его была написана глубокая печаль, словно он был уверен, что мое дело уже проиграно. Но у него всегда был такой вид, не очень-то подходящий для копа, а лохматые черные брови и выразительные карие глаза еще больше усиливали впечатление. Морис скрестил руки на груди и спокойно ждал.

Морис — человек прямой. У него в кабинете мне не нужно опасаться никаких подвохов.

— Этта Толанд сказала, что вы с Купером Ролзом первыми из детективов прибыли на ее вызов, когда патрульные сообщили в отдел по раскрытию убийств.

— Верно, — подтвердил Блум.

— Во сколько вы прибыли на яхту?

— Без двадцати час.

— Ты можешь описать, что вы там обнаружили?

— У причала стояла машина патрульного этого сектора — наверное, Чарли Кара, это должно быть отмечено в рапорте. Рядом — машина сержанта патруля. Мы с Купером были на одном из наших «седанов». Мы его поставили рядом с сержантской машиной. Там за рулем сидел водитель. Его фамилия Брэннигэн, он контролирует третий сектор. Он сообщил, что жена жертвы…

— Этта Толанд.

— Да, она. Что она сидит в таком маленьком наружном… Слушай, Мэттью, я не разбираюсь в яхтах. Черт его знает, как эта фигня называется. Такой маленький закуток на палубе, там стоит стол и банкетки.

— Кокпит, — сказал я.

— Я думал, кокпит бывает у самолетов.

— У яхт тоже. Только там он выглядит по-другому.

— В общем, она сидела там одна. Сложила руки на коленях и смотрела на них.

— Там горел свет, Морис?

— Что?

— На кокпите горел свет?

— А, да. А что?

— Просто спросил. Продолжай, пожалуйста.

— Мы с Купером подошли к ней. Он разговаривал с ней, а я записывал. Знаешь, чувствуется, когда разговор лучше вести белому, а когда чернокожему. Тут это явно не играло роли, так что Куп разговаривал, а я писал.

— И что она вам сказала?

— Она рассказала, что пришла на яхту в четверть первого и нашла мужа мертвым. Куп спросил, не трогала ли она что-нибудь. Она сказала, что не трогала ничего, кроме телефона. Куп спросил, звонила ли она куда-нибудь кроме полиции. Она сказала, что нет, только в полицию. Потом мы спустились вниз, чтобы посмотреть на место происшествия.

— Мисс Толанд тоже спустилась вместе с вами?

— Нет, она осталась сидеть наверху. На этом самом кокпите. Мы спустились вниз с Купом и с судмедэкспертом, он как раз приехал.

— И что вы там нашли?

— На полу рядом с кроватью лежал мертвый мужчина, весь залитый кровью. Похоже было, что он получил две пули в голову. Судмедэксперт сказал, что любая из них могла послужить причиной смерти. Потом мы нашли еще одну выпущенную пулю. Собственно, Мэттью, мы ее специально искали, потому что в комнате валялось три гильзы. Мы так прикинули, что одна пуля прошла мимо. Может, это был первый выстрел. Может, у нее рука дрогнула, кто ее знает. Спроси у нее сам. Так или иначе, потом мы выковыряли третью пулю из стены над кроватью, рядом с дверью в ванную. Похоже, что твоя клиентка всадила в Толанда две пули с расстояния двух-трех футов, не больше.

— А потом бросила пистолет, — сказал я.

— Да, на кровать.

— Ты думаешь, что она застрелила Бретта Толанда, а потом аккуратно положила пистолет на кровать?

— Я просто сообщаю тебе факты, Мэттью. Что из них оказало влияние на решение большого жюри, это уже прокурору виднее.

— Слушай, Морис, Фолгер что, действительно настолько уверен, что у него уже все схвачено?

— Знаешь, пожалуй, нет. Зачем бы он тогда стал предлагать тебе это соглашение?

— Пистолет, который лежал на кровати, был орудием убийства?

— Так утверждают эксперты по баллистике.

— У тебя есть их рапорт?

— Мы получили его еще до того, как отправились за твоей клиенткой.

— Пистолет прошел экспертизу?

— Само собой.

— И каковы были результаты?

— Стреляные гильзы и пуля, которые мы обнаружили на яхте, были выпущены из автоматического пистолета «кольт» сорок пятого калибра, а конкретно — из того самого кольта, который был найден на кровати. Пули, которые коронер вынул из головы жертвы, тоже были выпущены из этого самого пистолета. Это — орудие убийства. Можешь не сомневаться, Мэттью.

— Ты проверил, откуда взялся этот пистолет?

— Он зарегистрирован на имя Бретта Толанда.

— Гм.

— Более того, Мэттью.

— Ну, что там еще? — со вздохом спросил я.

— Мы арестовали твою клиентку в семь утра. Как позволяет правило Миранды…

— Вы привезли ее сюда?

— Да.

— Допросили ее уже здесь?

— Да.

— Я так предполагаю, что поскольку она находилась под арестом…

— Ну давай, выкладывай.

— То ей сообщили ее права, верно?

Морис укоризненно посмотрел на меня.

— Ладно, ладно. Я просто удивился, почему она не позвонила мне сразу же. Я бы взялся за дело прямо тогда.

— Она сказала, что ей не нужен адвокат, что это какое-то идиотское недоразумение.

— Гм.

— Она даже согласилась, чтобы мы взяли у нее отпечатки пальцев. Ну, ты же знаешь, что правило Миранды позволяет нам сделать это и без согласия арестованного. Мы спросили чисто из вежливости.

— И она согласилась?

— Она сказала, что она ни в чем не виновата.

— Правильно.

— Все они не виноваты, Мэттью. Я еще в жизни не встречал арестованного, который был бы в чем-то виноват.

— Лэйни действительно ни в чем не виновата, Морис.

— Тогда откуда на пистолете взялись ее отпечатки?

Я ошарашенно уставился на Блума.

— Отпечатков ладони? — спросил я. — Или пальцев?

— И то, и другое.

— Вы же не видели ее на месте преступления. Она ушла с яхты в половине одиннадцатого. В это время она уже спала дома…

— Четыре свидетеля это опровергают.

— И все четыре исключительно надежны. Один из этих свидетелей — любящая жена Толанда, второй вел шлюп в темноте, а еще двое были подвыпивши и шли к себе на яхту, чтобы покурить травку.

— Ты не можешь этого знать, Мэттью.

— Они сами мне вчера об этом сказали.

— Боюсь, ты не сможешь доказать…

— Дело в том, — заявил я, решив гнуть свою линию, — что Лэйни Камминс вообще не было на яхте Толандов в момент убийства. Она пришла туда в десять вечера, выпила немного безалкогольного напитка, выслушала, что сказал ей Бретт Толанд, предупредила его, что ей нужно обсудить это предложение со своим адвокатом, и в половине одиннадцатого ушла с яхты. Она даже не заходила никуда, кроме как на кокпит.

— Тогда как внизу очутился ее шарф?

— Какой шарф?

— Шарф от Гуччи. Маленькие красные якорьки на синем фоне.

— Где вы нашли?..

— Внизу. В личной каюте хозяев.

— С чего вы взяли, что это именно ее шарф?

— Она его опознала.

— Я не могу поверить…

— Мы сообщили об этом прокурору, Мэттью.

Я покачал головой.

— Полагаю, мы выдвинем против нее обвинение в убийстве первой степени.

Я снова покачал головой.

— Мне очень жаль, Мэттью, — вздохнул Морис. — Но это сделала она.

«Неправда», — подумал я. И сказал об этом вслух.

Но чертовски было похоже на то, что это таки правда.

— Я его не убивала, — упрямо заявила Лэйни.

— Лэйни, — сказал я, — на пистолете обнаружены твои отпечатки пальцев.

Она сидела рядом со столом, а я мерил шагами кабинет. Мой компаньон Фрэнк присел на угол стола. Руки у него были засунуты в карманы, а рукава закатаны по локоть. Сегодня он напялил подтяжки, и выглядел в точности как Ларри Кинг, берущий интервью у какой-нибудь знаменитости — если не считать того, что лицо у Ларри Кинга было как раз лисье. Так или иначе, но женщина, с которой мы беседовали, не была знаменитостью. По крайней мере, пока. Это была обычная женщина, обвиняемая в убийстве первой степени. Она сидела и теребила свое викторианское колечко. Электронные часы, стоящие у меня на столе, показывали 4:03.

— Откуда ты об этом узнал? — спросила Лэйни.

— У Фолгера есть заключение экспертов.

— Этого не может быть. Они врут.

— Они знают, что я обязательно просмотрю результаты экспертизы.

— Все равно.

— Как твои отпечатки пальцев оказались на пистолете?

— А, ну конечно! — воскликнула Лэйни. — Верно.

Мы с Фрэнком посмотрели на нее.

— Теперь я вспомнила, что бралась за него, — сказала Лэйни. — За этот пистолет. Когда я спросила у Бретта, заряжен ли он. Ну, и потрогала пистолет.

— Зачем?

— Не знаю. Я никогда в жизни не держала в руках настоящий пистолет. Мне захотелось посмотреть, на что это похоже.

Фрэнк приподнял брови.

— Лэйни, — терпеливо сказал я, — ты мне говорила, что пришла на яхту в начале одиннадцатого и ушла минут тридцать спустя.

— Правильно. Так оно и было.

— Фолгер сказал, что охранник видел, как ты поднималась на яхту в начале одиннадцатого…

— Совершенно верно…

— …и у него есть другой свидетель, который проплывал мимо в десять сорок пять и видел, как вы с Бреттом Толандом сидели на кокпите.

— Нет, он ошибся насчет времени. Я ушла оттуда в половине одиннадцатого.

— Ты видела проплывающую мимо яхту.

— Видела. Но это было до того, как я ушла с яхты.

— Ты не досидела там до одиннадцати?

— Нет. В одиннадцать я была дома.

— У Фолгера есть два свидетеля, которые без двадцати двенадцать слышали выстрелы.

— Я в это время уже была дома.

— Стреляли в салоне. Три выстрела.

— Я вообще не заходила в салон. Все то время, что я там была, мы с Бреттом просидели на кокпите.

— Значит, ты не могла находиться внизу, и стреляла тоже не ты.

— Я вообще не могла в тот момент находиться на яхте. Без двадцати двенадцать точно не могла. Я уже в одиннадцать была дома.

— На пистолете обнаружены ваши отпечатки пальцев, — напомнил ей Фрэнк.

— Я же вам уже объяснила, откуда они взялись.

— А как тогда ваш шарф оказался в личной каюте хозяев? — в лоб спросил Фрэнк.

Узнаю старину Фрэнка. Чисто нью-йоркская прямота. Никаких околичностей.

— Я все рассказала полиции, — сказала Лэйни.

— А почему ты ничего не сказала об этом мне? — мрачно поинтересовался я.

— Я же тебе сказала, что Бретт заставляет всех разуваться.

В глазах Фрэнка промелькнул слабый отблеск неодобрения. Мы с ним, в отличие от Лэйни, знали, что слово «все» слишком расплывчато. Ей стоило бы сказать «меня». Но с другой стороны, а какое отношение к ее шарфу имеют ее туфли?

— Ты мне не говорила, что Бретт попросил тебя разуться, — сказал я.

— Я сказала, что он всех просит разуваться. Из-за этой его драгоценной тиковой палубы.

— Ты мне рассказала, что он попросил разуться жену сенатора. Ты ни разу не упомянула, что он попросил разуться тебя.

— Ну, должно быть, я забыла. Он действительно попросил меня снять туфли.

— Как ты могла забыть о том, о чем тебя уже спрашивали полицейские?

— Ну просто я все подробно им рассказала, и подумала, что больше это не понадобится. Бретт попросил меня разуться, а потом отнес туфли вниз, когда спускался за «Перрье».

— И шарф тоже? — поинтересовался Фрэнк.

Лэйни посмотрела на него.

— Да, он отнес мои туфли и шарф, — холодно ответила она.

— А почему он забрал у вас шарф? — гнул свое Фрэнк.

— Потому, что он был мне не нужен. Ночь была теплой.

— И потому Бретт Толанд отнес его вниз вместе с вашими туфлями.

— Да.

— Когда он попросил тебя снять туфли? — спросил я.

— Когда я поднялась по трапу.

— Он попросил тебя снять их…

— Да.

— …потом забрал их у тебя и отнес вниз.

— Не сразу. Он отнес их вниз, когда пошел искать «Перрье».

— Он попросил у тебя и шарф?

— Нет, я сама его отдала. Он был мне не нужен.

— Во сколько ты ушла с яхты, Лэйни?

— Около половины одиннадцатого.

— В то время, когда ты там находилась, предлагал ли тебе Бретт Толанд наличное вознаграждение, чтобы ты отозвала свой иск?

— Нет. Ничего такого он не предлагал. Кто тебе такое сказал?

— Ты знаешь человека по имени Бобби Диас?

— Конечно, знаю. Но откуда он мог знать, о чем мы говорили с Бреттом?

— Присутствовал ли он на совещании, имевшем место в сентябре прошлого года, на котором Бретт Толанд рассказал о своем намерении сделать косоглазого медвежонка?

— Нет. Такого совещания никогда не было. Этого медвежонка придумала я.

— И ты уверена, что во вторник вечером Бретт не предлагал тебе наличного вознаграждения?

— Абсолютно уверена.

— И точно так же ты уверена, что ушла с яхты около половины одиннадцатого?

— Да.

— Ты уехала со стоянки в половине одиннадцатого?

— Да.

— Значит, Этта Толанд не могла видеть тебя выезжающей со стоянки в начале первого?

— В начале первого я была дома и спала.

— Вы поехали домой босиком? — снова вмешался Фрэнк.

— Нет. Я забрала туфли, когда уходила с яхты.

— Ты спускалась за ними вниз?

— Нет. Бретт сходил и принес их. Я никуда не заходила, кроме кокпита.

— А твой шарф он забыл, так?

— Видимо, мы оба об этом забыли.

— Когда ты обнаружила, что забыла шарф на яхте?

— Когда полицейские стали спрашивать меня о нем.

— Когда это было?

— Когда они пришли ко мне домой.

— Ты спала, когда пришли полицейские?

— Да.

— Во сколько это было?

— В шесть утра.

— Значит, ты проспала… Во сколько, ты сказала, ты легла спать?

— Я не говорила. Примерно в половине двенадцатого.

— Значит, ты проспала шесть с половиной часов, когда к тебе пришли полицейские.

— Да. Шесть — шесть с половиной.

— Вы не хватились шарфа, когда приехали домой?

— Нет, наверное.

— Не заметили, что забыли его?

— Нет.

— Как это могло получиться?

— Ну, наверное, это из-за того, что я немного выпила.

— Ты же сказала мне, что пила только «Перрье», — вмешался я.

— И еще водки с тоником.

— Когда это было?

— После того, как Бретт высказал свое предложение.

— Как по-вашему, это было хорошее предложение? — спросил Фрэнк.

— На мой взгляд, да. Я хотела еще обсудить его с Мэттью, но вот так на первый взгляд оно показалось мне хорошим.

— Но вы не стали звонить Мэттью, когда вернулись домой.

— Было уже поздно.

— Одиннадцать вечера.

— Ну да.

— И в половине двенадцатого вы пошли спать.

— Да.

— Сколько ты выпила? — спросил я. — Там, на яхте.

— Один бокал. Ну, может, немного больше. Напиток смешивал Бретт, может, он плеснул водки чуть больше, чем следовало.

— Ты мне об этом не говорила.

— Я не думала, что это может оказаться важным.

— Что еще ты мне не сказала?

— Больше ничего. Я не убивала Бретта. И кроме того, я считала, что вы — мои адвокаты.

— Мы действительно твои адвокаты, — сказал я.

— Тогда перестаньте на меня кричать!

— Лэйни, ты спускались вниз, когда была на яхте?

— Нет.

— Ни в салон…

— Нет.

— Ни в каюту хозяев…

— Нет. Я же сказала. Мы сидели на палубе, на кокпите, все то время, пока я находилась на яхте.

— Без шарфа? — спросил Фрэнк.

— Да, без этого идиотского шарфа! — взорвалась Лэйни.

— Кто-нибудь видел, как ты уходила с яхты?

— Откуда мне знать?

— Ты кого-нибудь видела?

— Да, я видела дежурного в будке, когда выезжала.

— Он говорит, что не видел тебя.

— Тогда он должен быть слепым. Я проехала рядом с ним.

— Больше ты никого не видела?

— Людей, которые выходили из ресторана.

— Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Нет. В смысле, я не могу сказать точно. Я просто развернулась на площадке перед рестораном, и в это время из него выходили какие-то люди, вот и все.

— Значит, ты проехала мимо будки охранника…

— Да.

— Ты ничего ему не сказала?

— Нет.

— Он тебе ничего не сказал?

— Нет.

— Не помахал рукой? Не сделал ничего такого?

— Нет.

— Потом ты развернулась на площадке перед рестораном…

— Да.

— И увидела выходящих оттуда людей…

— Да.

— И что потом?

— Я проехала мимо колонн, которые стоят у въезда в клуб и свернула налево, на Силвер… нет, погодите минутку.

Мы погодили.

— Да, правильно, — сказала Лэйни.

— Что правильно?

— Я чуть не врезалась в машину, которая стояла на обочине.

— Где на обочине?

— На обочине дороги на Силвер-Крик. Справа от въезда в клуб. Я повернула налево, когда выехала, а эта машина была припаркована сразу же за колонной. Я, наверное, слишком сильно срезала угол, и чуть не врезалась в нее.

— Что это была за машина?

— Не знаю. Там было темно.

— Какого она была цвета?

— Не знаю. Ее почти не было видно. Фары были выключены. Она просто там стояла.

— В машине кто-нибудь сидел?

— Нет, никого.

— Ты не заметила ее номер?

— Нет. Было слишком темно. Я начала поворачивать, увидела машину и поняла, как она близко. Я рванула руль и объехала ее. Может, я что-нибудь выкрикнула, не помню.

— Например?

— Ну, что-нибудь вроде «Ах ты кретин!»

— Но если в машине никого не было…

— Я знаю. Это была просто нервная реакция.

— Это было в половине одиннадцатого, правильно? — спросил Фрэнк.

— Да. В половине одиннадцатого. Да.

— Вы не видели, чтобы кто-нибудь в этот момент шел через стоянку? Ну, в то время, когда вы выезжали?

Нам с Фрэнком явно пришли в голову одни и те же мысли. Во-первых, зачем кому-то понадобилось оставлять машину у въезда в клуб, когда на территории самого клуба есть нормальная стоянка? А во-вторых, куда делся человек, оставивший машину у колонны? Баннерманы слышали выстрелы без двадцати двенадцать. Если кто-то явился в клуб за час до этого…

— Ты никого не видела? — еще раз спросил я.

— Никого, — твердо ответила Лэйни.

Глава 7

Уоррен помнил, что Щука велел ему внимательно следить за погодой.

Уоррену и самому не хотелось угодить на этом суденышке в шторм, да еще находясь в тридцати милях от берега. В этом районе не было оживленного движения, только время от времени проплывало случайное рыболовецкое судно или прогулочная яхта. Но Уоррен полагал, что экипаж этих яхт осведомлен о прогнозе погоды гораздо лучше его, и раз уж они здесь, он может пока не считать себя безрассудно храбрым идиотом. Если он увидит, что яхты торопятся к берегу, он тут же последует за ними. А пока что Уоррен полагался на то, что в случае чего Береговая охрана обязательно передаст предупреждение по всем каналам.

Впрочем, самый яростный ураган уже бушевал внизу, в каюте, и его звали Тутс. Она стала раздражительной, нервной, и ее трясло — все, как он и ожидал. Последнюю дозу Тутс получила от двадцати четырех до тридцати шести часов назад. Симптомы всегда начинались позже, чем начальный этап ломки, который раньше или позже приходится пройти каждому крэкнутому. Так что Тутс прошла через этап неимоверной, невыносимой потребности в наркотике за первые три дня, прошла через бессонницу и изнеможение, а сегодня снова воспряла. Снизу долетали ее истеричные вопли. Было утро вторника. Последний раз Тутс имела возможность покурить крэк в четверг вечером. Значит, у нас получается доза плюс четыре дня и… десять-двенадцать часов? Десять минут назад Уоррен попытался отнести ей завтрак. Тутс выбила поднос у него из рук.

Выдраенные до блеска переборки и полы возлюбленной яхты Щуки оказались заляпаны потеками кофе и яичницы. В таком состоянии Тутс пребывала с вечера — дикие перепады настроения, только что спокойно разговаривала, а секунду спустя кричит и бьется в истерике.

И как тут не начнешь курить?

Больше всего Тутс боялась, что это останется навсегда. Точно так же, как в детстве, когда она корчила рожи, а мама пугала, что она такой и останется. Она не сможет выносить это вечно. В прошлый раз ломка проходила не настолько тяжело. Но, с другой стороны, кокаин все-таки не крэк, есть — хорошо, нет — ну и ладно. Состояние было дерьмовым, но еще хуже была мысль о том, что оно станет постоянным. Возможно, ее навсегда захватил этот бешеный прибой, волокущий ее через адское пламя, потом растекающийся травянистой равниной посреди тенистой долины. Потом волна снова начинала набирать высоту, и Тутс хотелось кричать, кричать, кричать…

В прошлый раз, когда она сидела на кокаине, она была готова делать все, что угодно, лишь бы получить заветный белый порошок. Все, что угодно. Абсолютно все. Вы приказываете, я исполняю. Да, сэр, как пожелаете. Да, мадам, я — Тутси ла Кока, разве вы не знали? Я готова на все — хоть минет, хоть лесбийская любовь, вы можете иметь меня в рот или в задницу, как вам заблагорассудится, я сделаю для вас все, если вы дадите мне кокаин или денег, чтобы купить его.

Тутс была уверена, что Уоррен все-таки припрятал немного порошка где-нибудь на яхте.

Весь вопрос в том, как его получить.

Как убедить Уоррена отдать порошок ей.

Сделать все, что он захочет.

Человека звали Гутри Лэмб.

Он сказал, что был известным частным детективом задолго до того, как я появился на свет. Он открыл свое агентство в 1952 году — тогда он еще действовал в Нью-Йорке. Двадцать лет назад он перебрался сюда, на юг. Лэмб считал, что именно здешнему климату он обязан долголетием и тем, что в шестьдесят с лишним сохранил хорошую форму.

Он и вправду выглядел вполне бодро.

Уж не знаю, каким он был в годы своей славы, но и сейчас Гутри Лэмб оставался высоким, моложавым, широкоплечим мужчиной. Похоже, он и вполне мог постоять за себя в любой ситуации, требующей физической силы. На самом деле, хоть я и сцепился снова со своими ковбоями, мне и в голову не приходило брать в союзники Гутри Лэмба — отчасти потому, что он производил впечатление человека, постоянно таскающего в наплечной кобуре здоровенную пушку. Глаза у него были светло-голубыми, но они казались довольно темными в сравнении со снежной белизной его волос и бровей. Еще у Лэмба была широкая белозубая улыбка. Мне стало любопытно, сколько из этих зубов искусственные.

Я позвонил ему сегодня утром. Хоть тресни, но мне никак не удавалось найти ни Уоррена, ни Тутс, а при последней попытке вести расследование лично я получил две пули. Спасибо, с меня хватит. В городе существовало еще три частных детективных агентства. Ни одно из них особо не выделялось, но Бенни Уэйс порекомендовал мне мистера Лэмба и очень его хвалил. Ходили слухи, что прежде мистера Лэмба звали не то Джиованни Ламбино, не то Лимбоно, не то Лумбини, в общем, как-то так, но это было его личное дело. Меня оно нисколько не интересовало. Меня интересовало, кто из посетителей или завсегдатаев яхт-клуба на Силвер-Крик, находившихся там в прошлый вторник, мог заметить машину, припаркованную справа у выезда из клуба.

— Марка машины? — деловито поинтересовался Лэмб.

— Не знаю.

— Цвет?

— Она не может сказать.

— На въезде не было никакого освещения?

— Она говорит, что там было темно.

— Вам случалось бывать там ночью?

— Да, но я не обращал на это внимания.

— Ладно, я сам проверю. Обычно если въезд обозначен колоннами, там обязательно вешаются фонари.

— Да, действительно.

— Возможно, один из них перегорел.

— Возможно.

— Хорошо, посмотрим. В какое примерно время это происходило? В смысле — когда она видела эту машину?

— В половине одиннадцатого.

— Вы говорите, она выехала за ворота и повернула налево…

— Да.

— И тут заметила припаркованную машину, и ей пришлось резко сворачивать в сторону.

— Так она мне сказала.

— Хорошо, я выясню, кто что видел. А теперь давайте обсудим мои расценки.

— Я полагал, что они стандартны.

— Что для вас стандарт?

— Сорок пять долларов в час плюс расходы.

— Я обычно беру пятьдесят.

— Это дорого.

— Опыт и стоит дорого.

— Я плачу Уоррену Чамберсу сорок пять в час, а он — лучший в своем деле.

— Я лучше, — заявил Лэмб и хищно оскалился.

Когда Тутс позвала Уоррена, ее голос был так тих, что детектив едва расслышал его. Яхта лежала в дрейфе. На якорь Уоррен вставать не стал — все равно здесь не с кем и не с чем было столкнуться, всюду, куда ни глянь — сплошная морская гладь. Дул легкий бриз. На горизонте виднелись белые паруса — какое-то рыболовецкое судно шло на запад, в сторону Корпус-Кристи.

— Уоррен…

Тихий, почти шепчущий голос.

— Что?

— Ты не мог бы спуститься сюда? Пожалуйста.

Уоррен подошел к трапу, сошел на несколько ступеней, наклонился и заглянул в каюту. Тутс сидела на краю койки, скрестив ноги. Ее правая рука была прикована к стальной скобе. Изящные модельные туфли, гармонирующие с ее короткой юбкой, валялись на полу. Уоррен спустился вниз.

— Извини, — сказала Тутс.

— Да ничего, все нормально.

— Мне не стоило выбивать поднос у тебя из рук.

— Ничего. Так что ты хотела?

— Мне самой не нравится мое состояние. Нет, правда, — с улыбкой сказала Тутс. — И теперь я хочу есть.

— Я сейчас сооружу что-нибудь, — сказал Уоррен и пошел на камбуз.

— Меня бы вполне устроила какая-нибудь каша.

— Яичницу не надо?

— Я не уверена, что меня от нее не затошнит.

— Вообще-то таких симптомов наблюдаться не должно.

— Да, но меня укачивает.

— А!

— Прости пожалуйста, Уоррен. Я тебе соврала.

— Соврала?

— Ну ты ведь сам это знаешь. Ты прав, я наркоманка. Или была ею. Я знаю, что буду благодарить тебя, когда все это закончится.

— Не за что.

Уоррен насыпал в пластмассовую миску кукурузных хлопьев, залил их молоком, отыскал в ящике стола ложку, поставил миску на поднос и отнес на койку.

— Может, тебе кофе? — поинтересовался он. — Я могу разогреть.

— Да, пожалуйста.

Уоррен вернулся на маленький камбуз, включил плиту и поставил кофейник на огонь. Синее пламя принялось жадно облизывать дно кофейника. Яхта мягко покачивалась.

— Какая странная штука эти волны, — сказала Тутс.

— Да, сегодня на море зыбь, — кивнул Уоррен.

— Нет, я об ломке. Уже думаешь, что все прошло, а потом снова накатывает, — Тутс отправила в рот полную ложку хлопьев. Разжевала. Проглотила. Поерзала на койке. — А что ты сделал с моей заначкой?

— С теми флаконами, которые я нашел у тебя дома?

— Да.

— Утопил.

— Неправда.

— Правда, Тутс.

— Кошмарная расточительность.

— А я так не считаю.

— Мне бы сейчас хоть один кристаллик, — сказала Тутс и выжидающе посмотрела на Уоррена.

— Ничем не могу помочь, — пожал он плечами. — Они давно на дне моря.

— Я тебе не верю, Уоррен.

— Я уже сказал.

Тутс снова поерзала. Уоррен наконец заметил, что у нее голые ноги.

Она сняла свои чулки. Они валялись у переборки — комок бежевого нейлона.

— Я думала, где бы я была, если бы была флаконом с крэком, — сказала Тутс. — Ты никогда так не играл в детстве, Уоррен?

— Нет, я никогда не воображал себя флаконом с крэком.

— Я имею в виду, когда у тебя терялась какая-нибудь игрушка, ты никогда себя не спрашивал: «А где бы я был, если бы был пожарной машиной? Или куклой? Или…»

— Я не играл в куклы.

— Где бы я была на этой яхте? — нарочито детским голоском произнесла Тутс.

— Нигде, — отрезал Уоррен. — На этой яхте для тебя места нет. Потому, что здесь нет никакого крэка.

— Неужели? — улыбнулась Тутс и снова заерзала. Ее черная юбка задралась, обнажив бедра. — А я могу поспорить, что если я очень хорошо тебя попрошу, ты скажешь мне, куда ты спрятал крэк.

— Тутс, ты только зря потеряешь время.

— Правда? — снова улыбнулась Тутс и неожиданно широко раздвинула ноги. — Ну скажи.

— Тутс…

— Уоррен, лапочка, сейчас я готова ради этой дряни на все, что угодно.

— Тутс…

— На все, — повторила она.

Их взгляды встретились.

Тутс кивнула.

— В таком виде мне это не нужно, Тутс, — мягко сказал Уоррен, развернулся, быстро подошел к трапу и исчез.

Тутс уставилась на то место, где он только что стоял.

«Что?» — подумала она.

Что?

Если вы слышите о фирме, которая называется «Тойлэнд, Тойлэнд»,[4] вам сразу представляется дорога, вымощенная желтым кирпичем. Дорога ведет к пряничному домику с сахарной крышей, мармеладными дверями и леденцовыми окнами. Вы не думаете о невысокой фабрике из желтого кирпича, расположенной в огороженной индустриальной зоне неподалеку от Вейвер-роуд. На крыше фабрики пристроилась выполненная в объеме эмблема фирмы «Тойлэнд» — две куклы, сияющие счастьем мальчик и девочка. Вы ждете, что в пряничном домике вас встретят длиннобородые гномы, которые сидят на высоких табуретках, носят красные колпаки и насвистывают за работой. На самом же деле вы попадаете в приемную с зеркальной стеной, сверкающей под лучами солнца. У противоположной стены — круглый стол, по обе стороны от него — две тиковые двери. Еще на стенах висят большие, отлично сделанные фотографии самых популярных игрушек фирмы. Среди этих игрушек — зеленая лягушка с аквалангом; большой черный танк, из люка высовывается его командир — очаровательная белокурая кукла; красная пожарная машина с желтой цистерной для воды, из брандспойта бьет струя воды.

Я пришел сюда, чтобы встретиться с человеком, которого Этта Толанд назвала свидетелем воровства Лэйни Камминс, с человеком, который присутствовал на совещании, во время которого Бретт Толанд впервые заговорил о косоглазом медвежонке. Кабинет Роберта Эрнесто Диаса располагался в конце коридора. Двери в коридоре были выкрашены в различные пастельные тона, в соответствии со сложившимся имиджем компании «Тойлэнд». Этта назвала этого человека главным дизайнером компании. Судя по его кабинету, в это вполне можно было поверить.

Диас — подтянутый черноволосый мужчина с черными усами и темно-карими глазами, — стоял рядом с большим столом, заваленным какими-то предметами, которые я счел моделями будущих игрушек.

Солнечный свет, льющийся из окон, освещал плакаты с изображениями какого-то фрагмента из «Дракулы» Фрэнка Копполы и с портретом Брэма Стокера. Рядом висели две репродукции Пикассо. На столе лежал также открытый каталог фирмы «Твоя игрушка», стояли электронные часы, показывающие 11:27, пара глиняных моделей весьма фигуристой куклы…

— Наша модель, которую мы выпустим к Рождеству, свергнет Барби с трона, — с печальной улыбкой изрек Диас.

…и модели вертолета, выполненного в пяти различных цветах, — похоже, он будет летать на батарейках, — и четыре раскрашенные керамические модели мужчины и женщины в скафандрах. На мой взгляд, они здорово были похожи на Космических Рейнджеров, но мне по горло хватало одного иска об нарушении авторских прав.

— Фирма «Тойлэнд» уже раскручивает этот вертолет, — сказал Диас, — но мы пока еще не выбрали цвет. Какой вам больше нравится?

Увидев мое недоумение, Диас тут же пояснил, что значит «раскручивать».

— Это значит — закладывать основы будущего успеха, которым эта игрушка будет пользоваться много лет подряд, как я очень, очень надеюсь. Этот вертолет — моя работа. Он называется «Стрекоза», а пилотом в нем будет белокурая кукла, вроде той, которая сидит в «Тинка-танке» — вы могли его видеть на стене в приемной. Этот танк был гвоздем рождественского сезона три года назад. Его тоже делал я. Дети любят белокурых кукол — даже негритята. Раскрутка этой птички обойдется в шестьсот тысяч долларов, плюс еще четыре сотни на исследования и развитие — и все это в надежде, что он полетит на следующее Рождество. Он может принести миллионы долларов. Но еще большие надежды мы возлагаем на Глэдис. Полагаю, ваш визит связан именно с этим?

— Да, именно с этим, — подтвердил я.

— Ужасная история, просто ужасная, — сокрушенно сказал Диас, качая головой. — Убить человека из-за игрушки? Ужасно.

Я предпочел промолчать.

— Я понимаю, ей было чего бояться. Чтобы медвежонок на Рождество сидел под каждой елкой, он должен поступить в магазины не позже мая. В течение месяца все ваши главные магазины смогут точно сказать, какое место игрушка займет к весне.

— Тогда сейчас еще рано, — заметил я.

— Да, рано. Но планировать все начинают именно сейчас. Например, когда мы раскручивали «Тинка-танк», мы сумели разместить его буквально в каждом крупном магазине Америки. Во всей стране не было девочки, которая не просила бы родителей купить ей эту игрушку. Мы надеемся, что этот успех повторит и Глэдис. На это Рождество мы его испытаем, а к следующему он станет лидером продаж.

Я не стал говорить, что если судья Сантос решит дело в пользу Лэйни, Глэдли — Глэдли, а не Глэдис, — будет раскручивать не «Тойлэнд», а «Мэттел» или «Идеал».

— Пока что мы заказали пробную партию в двадцать пять тысяч медвежат, — продолжал Диас. — Они пока что будут стоить сто двадцать пять долларов штука. Если мы убедимся, что они хорошо идут, мы сможем снизить цену до девяноста девяти долларов, чтобы не пугать покупателей трехзначными цифрами. Производство обойдется нам втрое дешевле, примерно тридцать пять долларов штука, — это включая очки, самую дорогую деталь. Я думаю, нам придется вложить в Глэдис около двух миллионов долларов, прежде чем мы начнем широкомасштабный выпуск этой игрушки. Но если этот медвежонок станет в следующем году гвоздем сезона, он продержится на гребне волны как минимум пару лет и озолотит нас. Так что, я полагаю, вы понимаете, насколько это насущный вопрос.

— Понимаю.

— В смысле — кто должен владеть этим медвежонком.

— Да, понимаю.

— Тогда мы сможем начать работу. Для того, чтобы мы могли выпустить эту пробную партию, судье следует принять не только верное, но и быстрое решение. Только тогда можно будет считать, что Бретт погиб не напрасно.

Последнего утверждения я не понял.

— Почему вас не вызвали в качестве свидетеля? — спросил я.

— Вы имеете в виду — на слушанье?

— Да, на слушание дела.

— Насколько я понимаю, Бретт вспомнил об этом, когда было уже поздно.

— Вспомнил о чем?

— Что я присутствовал при этом разговоре.

— Каком разговоре?

— Когда он рассказал Лэйни о своем замысле сделать косоглазого медвежонка.

— Что вы имели в виду, когда сказали: «Насколько я понимаю…»

— Так мне сказала Этта.

— Когда это было?

— Где-то на прошлой неделе. Уже после того происшествия.

— В смысле — после смерти Бретта?

— Да.

— Этта вам сказала, что Бретт неожиданно вспомнил…

— Да.

— …что вы присутствовали при этом важном разговоре.

— Да. Видите ли, я действительно при нем присутствовал.

— Как получилось, что вы не сказали об этом Толандам до слушания?

— Видите ли, Бретт всегда знал, что я присутствовал при этом разговоре. Поэтому я думал, что если он захочет, чтобы я выступил в качестве свидетеля, он ко мне обратится.

— Но он к вам не обратился, как оказалось.

— Нет, не обратился.

— Вы помните, как это все произошло?

— Да, конечно.

— Расскажите мне об этом.

Это был один из тех душных сентябрьских дней во Флориде, когда все и вся чахнут от жары и влажности. Бобби Диас — супруги Толанд фамильярно называли его Бобби, — работал у себя в кабинете, когда ему позвонил Бретт Толанд и попросил зайти к нему на минутку.

— Вы помните точную дату этого разговора?

— Нет, не помню. Извините.

— А точное время?

— Простите, не помню.

Но Диас помнил, что это было во второй половине дня, и что ему как раз перед этим позвонил его информатор из «Твоей игрушки» и прошептал в трубку, что его компания считает новую видеоигру фирмы «Тойлэнд», «Погоню за правосудием», «исключительно оригинальной». Даже если бы Бретт не позвонил, Диас все равно пошел бы к нему, чтобы сообщить эту новость.

«К нему» — это в рабочий кабинет Толанда. Секретарша в приемной едва взглянула на Диаса, когда тот побарабанил по ее столу в знак приветствия. Потом Диас прошел в кабинет Бретта, скорее напоминающий богатейшую комнату для игр. Повсюду — вплоть до пола, — были разложены игры, куклы и мягкие игрушки. Насколько Бобби припоминается, тогда, в сентябре, они подбирали подходящее лицо для одной куклы, от которой позже отказались, и на столе у Бретта лежал добрый десяток, если не больше кукольных голов, словно последствия массовой казни. Во время разговора Бретт все крутил одну из голов в руках. Бобби пересказал Бретту…

— Когда вы пришли, Лэйни находилась в кабинете?

— Нет, ее там не было.

— Хорошо, продолжайте.

Он пересказал Бретту хорошие новости, только что полученные от своего информатора в «Твоей игрушке», и Бретт тут же взялся за телефон.

Сперва он позвонил жене (ее кабинет располагался этажом ниже), а потом менеджеру по продаже, и предупредил того, что, возможно, в ближайшее время последует большой заказ от «Твоей игрушки». Потом Бретт позвонил на фабрику в Брадентоне (вот вам и объяснение, почему в главном офисе вам не встретилось ни одного гнома), менеджеру по производству, и сказал, что они могут увеличить объем производства «Погони», поскольку есть основания считать, что игра хорошо пойдет. Потом Бретт повертел в руках еще пару кукольных голов, пригласил Бобби сесть и предложил ему мятный леденец из коробки, которая всегда стояла на столе (Бретт в пятый раз бросал курить). Когда Бобби развернул конфету, Бретт изложил ему свою идею о косоглазом медвежонке.

Перебирая пальцами кукольные головы, как Квиг в «Мятеже Каина» перебирал стальные шарики — ну, для курильщика, который пытается бросить курить, такие безотчетные движения вполне простительны, — Бретт сказал, что ему неожиданно вспомнилась одна детская песенка. Ее почему-то очень любила детвора у них в городке Ок-Ридж, в штате Теннесси…

— Он именно так и сказал?

— Нет-нет. Я не знаю, в каком городе он вырос. Я сказал это просто так, наобум.

— Надеюсь, все остальное вы сказали не наобум?

Бретту вспомнилось, что время от времени кто-нибудь из детей нет-нет, да и оговаривался, и пел вместо «мишка косолапый» «мишка косоглазый». Бретт предположил, что эта песенка до сих пор широко распространена, и что детям наверняка понравится такая игрушка.

— Мне хочется обыграть эту идею насчет косоглазого медвежонка, — сказал Бретт.

Бобби смотрел на шефа, посасывая леденец.

— Плюшевый медвежонок с косыми глазами — как вам? — спросил Бретт.

— Ну-у… — неопределенно протянул Бобби.

— А когда на него надеваешь очки, глаза становятся нормальными.

Бобби почувствовал некоторый интерес к этой идее.

— Представьте: ребенок целует медвежонка в носик, потом надевает на него очки, и вдруг глаза медвежонка становятся нормальными.

— Ну и как мы это сделаем? — поинтересовался Бобби.

— Не знаю. Кто у нас дизайнер, я или вы? С таким вот уютным медвежонком мы сможем изрядно оторваться…

— Исправление зрения… — задумчиво сказал Бобби.

— Да, исправление стробизма, — кивнул Бретт. — В медицине косоглазие называется «стробизм».

— В Америке миллионы детей носят очки, — сказал Бобби. Он начал улавливать возможные выгоды этой идеи.

— И они ненавидят эти очки, — поддержал его мысль Бретт. — А мы им покажем, что носить очки полезно. Они сами увидят, что очки делают для медвежонка. Они исправляют его зрение.

— По-моему, круто, — сказал Бобби. — Все ассоциации оптометристов нас поддержат.

— Ну и кому мы поручим работу над этим медвежонком?

— Лэйни, — сказали они в один голос.

Бретт потянулся к телефону.

В этот жаркий душный день Лэйни явилась на работу в очень короткой зеленой мини-юбке, темно-зеленой кофточке с открытым верхом и зеленых босоножках в тон наряду. На правой руке красовалось золотое кольцо в форме сердечка. Лэйни была без чулков, а ее светлые волосы были собраны в узел на затылке и закреплены зеленым пластмассовым гребнем. Она выглядела слегка вспотевшей, чертовски привлекательной…

— Ну, вы же знаете, Лэйни — очень сексуальная женщина, — сказал Бобби.

…и уязвимой. Косящий глаз придавал ей удивленный вид. Бобби сперва испугался, что собственный изъян зрения заставит ее встретить косоглазого медвежонка в штыки, но Лэйни сразу ухватила суть идеи, тут же принялась развивать ее, и даже быстро сделала несколько набросков, как должен выглядеть медвежонок в очках и без.

— В конечном результате Толанды выпустили медвежонка именно в том виде, каким его нарисовала Лэйни?

— Я плохо помню эти наброски.

— Не могли бы вы вспомнить, как именно Бретт изложил Лэйни свою идею?

— Он сказал ей то же самое, что и мне.

— И как она к этому отнеслась?

— Я же сказал. Она встретила ее с энтузиазмом.

— Но что именно она сказала?

— Я не помню.

Что-то этот Бобби Диас слишком много не помнил. Интересно, он не родственник той самой Розы Лопес, которая заявила, что видела, как О. Дж. Бронко перед совершением убийства припарковал свою машину на улице? Перед совершением убийства…

— Как закончилась эта беседа?

— Бретт сказал Лэйни, чтобы она принималась за работу. Сказал, что он хочет получить эскизы к концу месяца.

— К концу сентября прошлого года?

— Да.

— Чертежи, пригодные для работы?

— Я не помню, просил ли мистер Толанд приготовить чертежи.

— Вы видели эскизы, которые Лэйни предположительно представила в конце месяца?

— Нет, не видел.

— Видели ли вы какие-либо эскизы, представленные Лэйни?

— Ну, я видел эскизы, но я не знаю, кто их сделал, Лэйни или кто-то другой.

— Когда вы впервые увидели эти эскизы?

— Перед тем, как мы сделали пробный экземпляр.

— Когда точно это произошло?

— Когда я увидел эскизы? Или когда мы сделали пробный экземпляр?

— Эскизы.

— Не помню.

— А когда вы сделали медвежонка?

— Пробный экземпляр?

— Да.

— Где-то в мае.

— В мае этого года?

— Да. Мы его сделали к пятнадцатому числу.

Я вспомнил слова Лэйни о том, что она придумала своего медвежонка в апреле.

— Лэйни Камминс уволилась из фирмы «Тойлэнд» в январе, так?

— Кажется, да.

— Она обсуждала это с вами?

— Что? Уход из фирмы?

— Да.

— Я не помню.

— Но ведь вы — главный дизайнер фирмы, разве не так?

— Да, верно.

— И она работала в вашем отделе…

— Да.

— Так как же она могла не сообщить вам о своем уходе?

— А, ну да. Конечно, она сообщила. Я думал, вы хотите спросить, не говорила ли она со мной о причинах ухода или там о том, что она собирается делать дальше…

— Ну и как?

— Я уже сказал — я не помню.

— Виделись ли вы с ней после ее ухода? После того, как она уволилась из фирмы?

Диас заколебался.

— Вы с ней виделись? — уже настойчивее переспросил я.

— Не помню, — сказал он.

По-испански это звучало бы «No me acuerdo».

Что, согласно исследованиям одной юмористической передачи, в большинстве испанских диалектов означает «Нет».

Ясно?

Si.

По мнению Гутри, так называемая женская свобода была самым крупным мошенничеством за всю историю человечества — разумеется, по отношению к женщинам. Сперва мы — под «мы» в данном случае понимается сам Гутри и все прочие мужчины Америки — убедили женщин, что они вполне заслуживают того, чтобы пользоваться такой же степенью сексуальной свободы, что и мужчины. Феминистки тут же клюнули на эту удочку. Почему это мужчина всегда решает, когда уместно заниматься сексом, а когда нет? Почему женщина не может выступать инициатором сближения, если ей того хочется?

Почему женщина не может требовать секса, и вообще, быть равной с мужчиной во всех вопросах, касающихся секса?

Мужчины, подобные Гутри, искренне одобряли такой подход.

Мужчины, подобные Гутри, соглашались, что это просто нечестно, что женщин во все эпохи использовали и/или оскорбляли в сексуальном плане и никогда не позволяли ничего решать самим. Мужчины, подобные Гутри, соглашались, что это отвратительно. Они искренне сожалели о сложившемся положении вещей и желали сделать все, что в их силах, чтобы женщины смогли наслаждаться равными с мужчинами сексуальными правами. Это означало, что женщина может первой идти на сближение и выступать активной стороной в половом акте, и все это безо всякого для себя позора, унижения или порицания. Женщинам казалось, что это великолепно.

Наконец-то они получили свободу! Мужчинам тоже казалось, что это великолепно: теперь они могли трахаться гораздо чаще, и с гораздо меньшими проблемами.

А если теперь не было ничего плохого в том, чтобы лечь в постель с мужчиной, когда того, так сказать, душа пожелает, то почему бы не сделать следующий шаг и не жить вместе с мужчиной, устраивающим тебя и в духовном, и в сексуальном плане? Действительно, почему бы и нет?

Мужчины поддержали этот новый подход. Если в средневековье мужчина не мог, так сказать, забраться женщине в трусики до обручения, а иногда и после него, теперь мужчина и женщина получили возможность устроить своего рода испытательный период, который, если они друг другу подойдут, может закончиться свадьбой. Но теперь, когда женщины добились свободы, у них отпала всякая нужда даже думать о такой старомодной, стесняющей форме взаимоотношений, как брак. Зачем, когда можно просто снять квартиру на двоих и жить там вместе, деля поровну расходы? Да здравствует свобода! И равенство тоже.

Гутри всей душой поддерживал освобождение женщин.

Еще он всецело одобрял тот факт, что женщины почувствовали себя настолько уверенно и раскованно, что стали выходить на улицу чуть ли не голыми или в таких нарядах, которые мало чем отличались от нижнего белья. Возьмите какой-нибудь журнал мод — тот же «Вог», «Эллу» или «Магазин Харпера», и вы сразу увидите там фотографии женщин, которых можно назвать одетыми лишь с натяжкой. А ведь еще несколько лет назад за такие фотографии могли арестовать даже издателя «Пентхауза». Но теперь это всего лишь свидетельство нового общественного положения женщин и их свободы. Слава тебе, Господи!

Менеджером яхт-клуба на Силвер-Крик оказалась рыжеволосая женщина по имени Холли Ханникьют — Гутри нашел это имя очень милым. В те времена, когда Гутри только начинал свою карьеру в Городе Большого Яблока,[5] костюм мисс Ханникьют сочли бы весьма неприличным. Она была одета в жакет и короткую обтягивающую юбку. Никаких чулков, голые загорелые ноги. Когда мисс Ханникьют разводила их чуть пошире, взору заинтересованного зрителя открывался вид на Майами в солнечный денек. Под жакетом у мисс Ханникьют не было ничего, кроме ее самой, и потому когда она наклонялась над столом, в вырезе возникал вид на гору Святой Елены, что высится над Вашингтоном и отлично видна даже в дождливый день. Гутри Лэмб почувствовал себя так, словно вернулся во времена своей молодости и бульварных порнографических журнальчиков.

Холли Ханникьют была слишком молода, чтобы помнить те времена. На вид ей было года двадцать два — двадцать три, и она работала менеджером пижонского яхт-клуба, расположенного в самом престижном районе Калузы, между округом Манакуа и рифом Фэтбек. Сам Гутри жил в многоквартирном доме неподалеку от Нового города — самого скверного района. Гутри стало крайне интересно, а не согласится ли Холли Ханникьют — О Боже, вот это имя! — как-нибудь при случае заглянуть в его уютную комнатку на Пальм-Корт — название сохранилось еще с тех незапамятных времен, когда перед домом действительно росли четыре стройные пальмы. Он бы мог показать посвященные ему газетные статьи, или еще что-нибудь. Его лицензию частного детектива, к примеру. На некоторых это производит большое впечатление. Тем временем Гутри, размышляя о своем, не забывал расспрашивать мисс Ханникьют, не поступало ли в прошлый вторник жалобы на погасший фонарь, каковой должен был висеть на одной из колонн при въезде в клуб.

— Нет, полагаю, ничего такого не было.

— Значит, там всю ночь горел свет?

— Думаю, да.

— А нельзя ли это как-нибудь проверить?

— Ну, наверное, можно позвонить электрикам…

— Будьте так добры, — попросил Гутри и послал девушке ослепительную улыбку. Эта улыбка обошлась ему в двенадцать тысяч долларов, не считая времени, убитого на сиденье в стоматологическом кресле, и боли, которую пришлось вытерпеть. Похоже, на Холли эта улыбка произвела благоприятное впечатление. По крайней мере, она улыбнулась в ответ, наклонилась над столом и нажала несколько кнопок на телефоне.

При этом ее жакет снова предоставил всеобщему обозрению великолепную грудь, но Гутри, как настоящий джентльмен, предпочел сделать вид, что он этого не замечает.

Холли несколько минут поговорила по телефону с неким Гусом. Вполне подходящее имя для электрика. А вот частного сыщика должны звать как-нибудь классно. Например, Гутри. За время беседы Холли удостоверилась, что за последние несколько недель фонари у входа в клуб не перегорали, и вообще никаких неполадок с ними давно уже не было. Ну разве что они успели перегореть вчера ночью. Но когда Гус уходил домой, они вполне себе горели. Если Холли нужно, он может вырубить реле времени — оно установлено на семь двадцать девять, время заката, — и посмотреть, зажгутся ли фонари сейчас. «Сейчас», согласно часам Гутри, означало двадцать минут четвертого. Гутри слышал это все, поскольку электрик явно отвечал по селектору. Холли сказала: «Нет, спасибо, не нужно», — и нажала на какую-то кнопочку. Гус исчез. Холли уселась обратно в свое кожаное кресло, скрестила длинные изящные ноги и улыбнулась.

— Чем еще могу быть полезной, мистер Лэмб?

Гутри этот вопрос показался весьма многообещающим, но он предпочел пока не форсировать событий.

— Мне бы хотелось поговорить с кем-нибудь из ваших служащих, которые работали вечером прошлого вторника, двенадцатого сентября.

— Но зачем? — спросила мисс Ханникьют.

— Хорошо, что вы об этом спросили, — улыбнулся Гутри. — Мне бы не хотелось иметь от вас секреты. Я пытаюсь узнать, не заметил ли кто-нибудь из них машину, которая во вторник вечером была припаркована у колонн, обозначающих въезд в клуб. Точнее, справа от въезда, если смотреть со стороны клуба. Вот вы, например, случайно, не заметили эту машину?

— Нет, я ее не видела.

— Значит, круг поисков сузился, — сказал Гутри и снова улыбнулся.

Но не сильно.

Оказалось, что в яхт-клубе работает сорок человек. В их число, помимо Холли Ханникьют, входили помощник менеджера, смотритель пристани и два его помощника, три охранника, ночной сторож, электрик — тот самый Гус, — четверо ремонтников, менеджер ресторана, его помощник, бармен, старшая официантка, десять официантов и официанток, шеф-повар, три повара рангом пониже, две посудомойки и четыре уборщика. Не все они работали вечером прошлого вторника. Двое болели, а один уезжал на Кубу.

Из оставшихся тридцати семи десятеро видели машину, припаркованную у выезда из клуба, но не в то время, которое назвала Лэйни Камминс.

Время сотрудники клуба называли разное, но в целом оно укладывалось в промежуток от половины двенадцатого до полуночи. Половину одиннадцатого, когда, по словам Лэйни, она уехала из клуба, не упомянул никто.

Официант и официантка, видевшие машину, на разговор шли неохотно, поскольку, как оказалось, в рабочее время обнимались в укромном уголке, вместо того, чтобы помогать готовить обед на среду. В любом случае, рассчитывать, что они смогут опознать машину, не стоило. Они были тогда слишком заняты друг другом. Официант вроде бы припомнил, что прижал официантку к машине, когда шарил у нее под юбкой. Она, кажется, припомнила, что чувствовала под ягодицами какую-то холодную металлическую поверхность, но вообще она ни в чем не была уверена.

Остальные восемь официанток были абсолютно уверены, что они видели: темно-зеленую «акуру», синий «инфинити», черный «ягуар», темно-синий «лексус», синий «линкольн-континенталь», черный «кадиллак» и серый «БМВ». Все сходились на том, что в машине никого не было. Все также соглашались, что фары у этой машины были выключены. Один из поваров заявил, что видел машину — он лично был твердо уверен, что видел синий «лексус-Джи-Эс-300», — в двадцать минут двенадцатого, когда вышел на дорогу, чтобы спокойно покурить, но когда он около полуночи уезжал домой, той машины уже не было.

Прочие служащие ничего толкового к этому не прибавили.

Гутри прошел туда, где он оставил свою машину — не «акуру», не «инфинити», не «ягуар», не «лексус», не «мерседес», не «линкольн-континенталь», и, уж конечно, не «кадиллак», а всего лишь маленькую красную «тойоту», — и забрал из багажника «поляроид» и ящик с инструментами.

Потом он направился к тому месту у выезда из клуба, где в ночь убийства Бретта Толанда восемь свидетелей видели восемь разных машин.

Некоторые люди утверждают, что если вы не видели Калузу с яхты, значит, вы вообще ее не видели. Дом, который я снимал, располагался на одном из живописнейших каналов города, а у причала была пришвартована яхта, которую я купил за несколько месяцев до того, как угодил в больницу. Когда я был женат на Сьюзен, у нас была яхта под названием «Болтун». Это была классная яхта. Я мог бы назвать свою новую яхту «Болтун-II», по Патриция очень нервно относится ко всему, что связано с моей бывшей женой, и потому яхта вот уже несколько месяцев оставалась безымянной.

Патриция, которая мало интересовалась яхтами, предлагала назвать ее «Мокрое одеяло». А что? Двое моих знакомых адвокатов назвали свои яхты «Досуг юриста» и «Платежка». Еще один мой друг владеет мебельным магазином и яхтой с красными парусами. Как, по-вашему, он ее назвал? Правильно, «Алые паруса». У моего знакомого дантиста его скоростная яхта зовется «Открой рот», а у гинеколога, которого посадили за домогательства по отношению к пациентке, яхта называлась «Процедурная». А еще одного врача стоило бы посадить за склонность к банальностям — его яхта называлась просто «Док».

В Калузе занятных имен для яхт ничуть не меньше, чем самих яхт. Да и вообще в Соединенных Штатах Америки можно встретить столько же оригинальных имен яхт, сколько и оригинальных названий парикмахерских.

По-моему, когда человеку приходится давать название парикмахерской или яхте, в нем пробуждаются самые низменные инстинкты. Покажите мне город, где не было бы мужской парикмахерской «Синяя борода», и я покажу вам город, где не было бы яхты, которая называется «Беда».

Мой компаньон Фрэнк утверждает, что мне стоило бы назвать новую яхту «Мокрой мечтой».

Итак, во вторник вечером яхта, все еще остававшаяся безымянной, покачивалась у причала, а мы с Патрицией, поужинав, сидели во дворике под тентом и потягивали коньяк. Все освещение было выключено. Неделю назад в это самое время Бретт Толанд был застрелен, предположительно — моей клиенткой. Я поставил свой бокал, обнял Патрицию и поцеловал ее.

Давным-давно…

Но это все-таки было.

Мы встретились в мотеле на Южной Намайями-трэйл. Мы прокрались в комнату, словно воры, и кинулись друг другу в объятия, словно пробыли в разлуке несколько столетий, а не полтора дня. Патриция пришла с работы.

На ней был темно-синий деловой костюм с широкими лацканами — она называла его «мой гангстерский костюм». За мгновение перед этим Патриция швырнула пиджак на кровать. Я сжал ее в объятиях в ту же секунду, как за нами захлопнулась дверь.

— Запри ее, — прошептала Патриция, но я был слишком занят — я расстегивал ее белую блузу. — О Господи, ну запри же ее, — шептала Патриция, но я опять был занят, я помогал элегантной юбке подняться повыше. Мои руки успевали повсюду. Мои руки помнили Патрицию. И губы тоже помнили.

— О Господи, — бормотала Патриция. Мы оба обезумели. Туфли-шпильки полетели в одну сторону, пояс с подвязками в другую. — Для тебя, — шептала она, снимая трусики, шелковые, наэлектризованные. Юбка сбилась на талии. Патриция раскинула ноги, и я вошел в нее.

— О Боже! — охнула Патриция.

— О Боже… — простонал я, прижимая ее к себе и растворяясь в ней.

— О Боже, как хорошо! — сказала Патриция. — С ума сойти!

— С ума сойти! — сказал я.

Мы сошли с ума, сошли с ума, сошли с ума.

Но это все было в прошлом.

А сейчас было настоящее.

И в настоящем Патриция мягко ответила на мой поцелуй, боясь, что я рассыплюсь на кусочки, а потом положила голову мне на плечо и сказала:

— Как хорошо, Мэттью. Давай посидим.

— Давай, — согласился я.

Вскорости она сказала, что у нее завтра тяжелый день…

— И у меня тоже, — сказал я.

…и что нам пора бы идти по домам.

До того, как меня подстрелили, мой дом был ее домом. И наоборот.

Но это было тогда.

А сейчас было сейчас.

Глава 8

Врач попытался как можно больше рассказать мне и Патриции о моем состоянии здоровья. О том, каким оно было. О том, каким будет в течение ближайших нескольких недель. О том, каким оно, возможно, станет через несколько месяцев. Слово «возможно» пугало меня. Я только-только вырвался из той черной ямы. Что еще за чертовщина с этим «возможно»?

Патриция сидела на кровати, держа меня за руку.

Спинальдо объяснил, что во время попытки извлечь пулю из груди у меня произошла кратковременная остановка сердца…

— Вы нам об этом не говорили! — воскликнула Патриция.

Несмотря ни на что, она оставалась лучшим прокурором во всем штате Флорида.

— Мы тогда находились в больнице, — пояснила Патриция, повернувшись ко мне. — Фрэнк и я. — Она повернулась обратно к Спинальдо. — Вы нам сказали, что в течение пяти минут сорока секунд имел место недостаточный приток крови к головному мозгу. Это трудно назвать «кратковременной остановкой».

— Да, трудно, — согласился Спинальдо. — Но мистер Хоуп сообщил, что он помнит некоторые реплики, произносившиеся во время операции…

Я действительно их помнил.

«А, черт, сердце остановилось!.. Стимулятор, скорее… Эпинефрин… Следите за временем… Черт, не получается…»

— …и это показывает, что при остановке сердца он некоторое время находился в сознании. Я могу лишь предположить, что проведенный нами прямой массаж сердца…

Раскрытая грудная клетка и руки, сдавливающие обнаженное сердце.

— …позволил предотвратить аперфузию.

— Что такое аперфузия? — спросила Патриция.

Я предоставил ей вести беседу.

Думал я уже нормально, а вот разговаривал — не очень.

— Общая ишемия, — пояснил Спинальдо.

М-да, медицинский жаргон еще хуже юридического.

— А это что такое?

Старый добрый английский язык. Милая Патриция. Я крепко пожал ей руку.

— Прекращение притока крови к мозгу.

— Но вы сказали, что этого не произошло.

— Так мы считаем. Я лично считаю, что кровь все же поступала в мозг. Поймите, мозг — орган первостепенной важности. Он получает все, что ему требуется, и получает это в первую очередь, раньше всех остальных органов. Это стратегия организма, нацеленная на выживание в критических ситуациях. Я уверен, что лидокаин оказал должную помощь.

Ему удалось перевести желудочковую тахикардию — это наиболее вероятное последствие такой ситуации, — в тахикардию пазушную. Но мозг получал необходимый ему кислород и боролся за поддержание кровообращения.

Конечно, это мои предположения. Они основаны… ну, на том, что вы оставались в сознании.

Там была темнота и был яркий свет, непроницаемая тьма и слепящее сияние. Там не было прошлого, лишь «сейчас». Голоса, обеспокоенные голоса во тьме. Слова звучали растянуто, словно магнитофонная запись, пущенная на замедленное прокручивание, и растворялись в этом слепящем свете. Шепчущие голоса, топот шагов, порывы воздуха, вихрь мотыльков.

Холод, идущий отовсюду, боль, темнота, дрожь, испарина, жар…

Да.

Я оставался в сознании.

— Более того, — продолжал Спинальдо, — вы начали разговаривать семь дней спустя после остановки сердца.

— Всего одно слово, — фыркнула Патриция.

Для нее семь дней воспринимались как «целая неделя!».

— И тем не менее. Речь указывает на то, что основные рефлекторные функции мозга не пострадали, и что мистер Хоуп вышел из полукоматозного состояния за несколько дней до того, как окончательно пришел в себя.

— Он у нас умеет держать паузу, — сказала Патриция и покрепче сжала мою руку.

Сейчас я не был уверен, что вообще хоть что-то умею.

Я не помнил, что со мной произошло.

Кто-то мне рассказал, что в меня стреляли.

Спинальдо сказал, что, возможно, я никогда не вспомню эти события во всех подробностях. Он сказал, что воспоминания переходят из так называемых кратковременных зон в долговременные, а оттуда уже их и извлекают в случае необходимости, либо они всплывают сами.

Тут доктор позволил себе традиционную шутку медиков насчет потери памяти:

— Чем приятен выход из комы — каждый день узнаешь столько нового!

Шутка такая.

Прошла неделя с того момента, как я, моргая, уставился в лицо доктору Спинальдо.

Я уже начал терять надежду.

Гутри Лэмб мог бы стать и копом, а не частным детективом, но там платили хуже. И еще он терпеть не мог всю эту военизированную фигню, совершенно неизбежно прилагающуюся к должности офицера полиции. Гутри ненавидел все организации, в которых человека оценивают в зависимости от звания. Он предпочитал полную независимость.

И все равно он вынужден был сотрудничать с копами, потому что иначе не видать бы ему ни полицейских, ни фэбээровских картотек и досье, как своих ушей. Это серьезный недостаток частного сыска.

Приходится зависеть от людей, которые официально уполномочены расследовать убийство или еще что-нибудь.

На самом деле, Гутри еще сроду не слыхал, чтобы частному детективу удалось раскрыть дело об убийстве. Одно дело — собрать информацию для адвоката, который защищает бедолагу, обвиняемого в убийстве, а совсем другое — согласиться работать на какого-нибудь матерого финансового воротилу, который желает знать, кто прикончил его красавицу дочурку.

Гутри вообще никогда не приходилось работать на миллионеров. Честно говоря, с дочками миллионеров ему тоже не приходилось сталкиваться, ни с живыми, ни с мертвыми. В основном ему приходилось следить за подгулявшими супругами по поручению второй половины, желающей развода, или разыскивать какого-нибудь придурка. Пошел в кафе выпить чашечку кофе и не вернулся. Через пять лет жена начала немного беспокоиться. Ни разу за всю его карьеру Гутри не нанимали искать убийцу.

Даже сейчас, когда он работал на Мэттью Хоупа — кстати, этот Хоуп, похоже, неплохой мужик, хоть и начал торговаться из-за оплаты. Ну ладно, на пятьдесят баксов он не согласился, но все-таки мог бы поднять ставку до сорока семи с половиной баксов в час, а? Нет, уперся на том, что этому своему Уоррену Чамберсу он платил вот столько, и набавлять не будет. Что это еще, черт подери, за Уоррен Чамберс? И если он так хорош, отчего же Хоуп не нанял его на этот раз? Гутри терпеть не мог спорить из-за денег. Из-за этого человек сразу начинает выглядеть склочником и сутягой.

Но даже сейчас, работая по делу об убийстве, Гутри на самом деле не искал убийцу. Он просто разыскивал автомобиль, который мог стоять (а мог и не стоять) у въезда в яхт-клуб, где это самое убийство было совершено. Ну, правда, если считать, что человек, оставивший там машину, и убийца — это одно и то же лицо, тогда можно сказать, что Гутри разыскивал убийцу, хотя это все-таки будет уже натяжкой.

Частный детектив есть частный детектив, и точка.

В прежние времена, когда Гутри только начинал работать, частные детективы были с полицией на ножах. Представляете — тогда полиция ни за что бы не допустила частного детектива к расследованию дела об убийстве. К нему сразу же заявились бы дуболомы из отдела по расследованию убийств, наверно, нахамили бы слегка, потащили бы в участок и постарались припугнуть как следует, чтобы он не путался у них под ногами. Если бы не эти выходки копов, любой уважающий себя частный сыщик мог бы в два счета раскрыть самое запутанное дело об убийстве.

Так нет же, им вечно надо было вмешаться и осложнить приличному сыщику и без того нелегкую работу.

А теперь копы, похоже, вправду рады видеть его.

Оказывается, и в этой конторе происходят какие-то перемены к лучшему.

Когда человек приходит откуда-то со стороны и приносит гипсовый слепок отпечатка шины разыскиваемого автомобиля, это всегда производит впечатление. По крайней мере, именно так сказал детектив Ник Олстон утром в среду, когда Гутри предъявил результат своих трудов — сперва разрезал веревочку, которой был перевязан пакет, а потом удалил несколько слоев коричневой оберточной бумаги, и оп-ля!

— Да, впечатляет, — признал Олстон. — И где вы это взяли?

— Сам сделал! — гордо ответил Гутри.

— Что, серьезно? Весьма, весьма впечатляет.

Олстона никогда нельзя было назвать красавчиком, но когда Гутри видел его последний раз, карие глаза детектива были налиты кровью, некогда худощавое лицо сделалось одутловатым, соломенные волосы повисли неопрятными сосульками, а подбородок зарос щетиной. В общем, было ясно, что Олстон завел привычку закладывать за воротник с самого утра.

Сегодня же, без пятнадцати десять, Олстон был тщательно выбрит, одет в отглаженный костюм, чистейшую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и галстук. Волосы его были причесаны, и вообще, детектив выглядел… ну… представительно.

Он тоже произвел впечатление на Гутри.

Олстон рассматривал слепок, а Гутри грелся в лучах его одобрения и чувствовал себя, как школьник, показывающий учителю собственноручно сделанную глиняную пепельницу. Если бы Гутри считал приличным хвалить себя вслух, он и сам бы сказал, что слепок выполнен отлично. Иногда они получались совсем фигово. Но на этот раз Гутри сперва обрызгал найденные на песчаной обочине отпечатки шин шеллаком, а потом воспользовался гипсом наивысшего качества, выписанного аж из Парижа.

Гутри растворил его в воде, не размешивая, чтобы частицы гипса осели на дно миски, и только потом добавил еще, пока вся вода не впиталась.

Потом он вылил эту смесь в след, распределив слоем примерно в треть дюйма толщиной, потом укрепил гипс щепками, обрезками бечевки и даже парой зубочисток — на счастье, — осторожно разложив всю эту вспомогательную фигню так, чтобы она не касалась самого следа. Потом он вылил еще один слой гипса, позволил этой каше затвердеть — знаете, что бывает, если возьмешься за него, пока он еще не застыл? — и вуаля! На столе у Олстона лежит просто превосходный образец.

— И что вы предлагаете мне сделать с этим произведением искусства? — поинтересовался Олстон.

Гутри знал, что детектив шутит.

Или, по крайней мере, очень на это надеялся.

— Ник, — начал он, — я бы хотел, чтобы вы проверили эти отпечатки по вашей картотеке, и, по возможности, по фэбээровской. Еще у меня тут фотографии, — Гутри выложил на стол пухлый конверт. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы оказали мне эту услугу.

— Как там поживает Грэйси? — невпопад спросил Олстон.

Грэйси звали проститутку, которую Гутри как-то из любезности прислал Олстону, когда тот еще изрядно закладывал.

— Неплохо. Кстати, на днях спрашивала о вас.

Несколько мгновений Олстон молчал, потом сказал, все так же не отрывая взгляда от слепка:

— Мне бы хотелось встретиться с ней на трезвую голову.

— Заметано, — быстро сказал Гутри. — Я пришлю ее сегодня вечером.

— Нет, просто скажите, что я хотел ее видеть.

— Конечно-конечно, — согласился Гутри и подождал, что будет дальше.

— А к чему относятся эти материалы? — словно разговаривая сам с собой, пробормотал Олстон, доставая фотографии из конверта.

— Дело об убийстве, — сообщил Гутри. — Я работаю на адвоката, который защищает обвиняемого.

— И кто этот адвокат?

— Мэттью Хоуп.

— Во! А что случилось с Уорреном Чамберсом? — удивленно спросил Олстон.

Врачи обращались со мной, как с инвалидом. Собственно, я им и был.

Когда я начал разговаривать, они принялись ежедневно проверять мое неврологическое и функциональное состояние. Тест на тесте сидит и тестом погоняет. У меня от всех этих тестов чуть язык узлом не завязался. Давайте рассмотрим, например, шкалу посттравматической амнезии, и векслерову шкалу интеллекта для взрослых, и бендер-гештальт тест, и миннесотский многофазовый индекс личности, и все это для того, чтобы оценить последствия травмы и нанесенный ею вред.

Мне начисто выбрили голову, а потом надели на нее эластичную ленту с электродами. Десять-двадцать крохотных электродов, закрепленных в нужных местах. От этого начинаешь себя чувствовать каким-то чудовищем Франкенштейна, которое сидит и ждет молнии, способной его оживить. В случае метаболического инсульта…

Спинальдо постоянно употреблял термин «метаболический инсульт».

Из-за этого мне жутко хотелось вызвать его на дуэль.

Так вот, в случае метаболического инсульта, как это было со мной, электроэнцефалограмма обычно показывает замедленные рассеянные волны.

Когда эти замедленные волны приближаются к образцам, соответствующим излучениям здорового мозга, это свидетельствует о выздоровлении.

Каждый день Спинальдо радостно сообщал мне, что я нахожусь на пути к выздоровлению.

А я все думал, когда же я до него дойду.

Эллинг «Игрушечки» все еще был обтянут ядовито-желтой лентой, которой полицейские обозначают место происшествия, но я заранее позвонил в прокуратуру, и Пит Фолгер сказал, что судебная бригада уже собрала все необходимые вещественные доказательства, так что я могу посетить яхту в любое время, когда мне только заблагорассудится. Потому я был неприятно удивлен, когда в среду утром вместе с Эндрю прибыл в яхт-клуб и увидел у сходен «Игрушечки» офицера полиции.

Я представился и предъявил свои документы.

Полицейский тоже представился, и сообщил, что заместитель прокурора Питер Фолгер позвонил в полицейское управление и попросил выделить кого-нибудь из офицеров, чтобы тот «любезно сопровождал адвоката Хоупа». Это было, так сказать, условное обозначение. В переводе на нормальную речь эти слова означали: «Постой у него над душой и удостоверься, что он не сделает ничего такого, что могло бы сорвать наше обвинение против Лэйни Камминс».

Я сказал офицеру — если верить черной пластиковой карточке, приколотой к нагрудному карману его рубашки, полицейского звали Винсент Герджин, — что мы с моим компаньоном просто хотим сфотографировать место преступления, чтобы составить более полное представление. Еще я добавил, что мы можем прийти попозже, если служащие прокуратуры еще не закончили осмотр яхты.

— Никаких проблем, — сказал Герджин.

Ненавижу это выражение.

— В таком случае, мы поднимаемся на яхту, — сказал я.

— В таком случае, я иду с вами, — сказал Герджин.

И мы поднялись по сходням.

Эндрю присутствовал здесь по той же самой причине, по которой он сопровождал меня на встречи со свидетелями Фолгера. Кому бы из нас ни пришлось в конечном итоге вести это дело, второй всегда сможет засвидетельствовать, что именно мы обнаружили на яхте в то утро. Если начистоту, я не надеялся найти что-либо особенно полезное. О конторе старины Баннистера можно сказать всякое, но его бригада криминалистов всегда работает безукоризненно. Чтобы они проморгали что-то на месте преступления — такого сроду не бывало.

Вот он, тот самый кокпит, на котором, по утверждению Лэйни, они с Бреттом просидели с десяти до половины одиннадцатого. Именно здесь Бретт сделал ей деловое предложение — по утверждению Лэйни, весьма щедрое, по утверждению его вдовы, довольно оскорбительное. Здесь Лэйни выпила свой «Перрье», который потом превратился («ах, да, теперь я припоминаю») в пару порций водки с тоником. Здесь она отдала Бретту свои туфли и шарф — незначительная подробность, о которой Лэйни сперва не сочла нужным мне сообщать. А потом полиция обнаружила этот шарф в личной каюте хозяев яхты. Лэйни не вспоминала о шарфе до тех пор, пока на следующие утро ее не спросили об этом копы. Она не вспомнила ни о шарфе, ни о туфлях, когда рассказывала об этом вечере мне.

Мне чертовски хотелось знать, о чем же еще она забыла мне рассказать.

Видимо, под впечатлением рассказа о том, как заботливо Бретт Толанд относился к своей любимой тиковой палубе, я снял туфли и попросил Эндрю разуться. Герджин посмотрел на нас, как на чокнутых, и не проявил ни малейшего намерения расшнуровать свои начищенные до блеска черные ботинки.

Мы спустились вниз.

Тут что-то говорилось о комнате, в которой произошло убийство. На самом деле это вовсе не комната. На морских судах не бывает комнат.

Конечно, иногда о каюте или кают-компании говорят «комната», но на самом деле это следует называть «отсек». Ладно, хватит. Мы босиком прошли в хозяйскую каюту. Герджин громко топал следом.

Если хоть какой-то уголок на яхте и напоминал комнату, так это эта самая каюта. Возможно, это впечатление возникало из-за того, что в этой каюте надо всем господствовала кровать поистине королевского размера. По обе стороны от нее стояли тумбочки, а на стене над кроватью висели два светильника. Вход в ванную хозяев находился справа от кровати. На этой яхте душевые и сортиры располагались по правому борту.

В ногах кровати, напротив входной двери, располагался высоченный книжный шкаф с застекленными дверцами.

— Мы бы хотели сделать здесь несколько фотографий, — сказал Эндрю.

— Нет проблем, — отозвался Герджин.

Когда кто-то говорит «нет проблем», мне сразу хочется удавить этого человека. На самом деле это выражение означает: «Да, обычно такие просьбы я не выполняю, но в данном конкретном случае, хоть меня это и раздражает, я могу сделать исключение, но все же это для меня хуже занозы в заднице».

Вот что такое «нет проблем».

И не верьте, если кто-нибудь попытается вам доказать, что это не так.

— Мы тут осмотримся, ладно? — спросил я.

— Что вы будете искать?

— Не знаю.

— Нет проблем, — снова сказал Герджин, пожал плечами и встал в дверном проеме, чтобы не упускать из виду и Эндрю, делающего фотографии, и меня, шарящего вокруг.

Два выстрела в голову — так было сказано в рапорте коронера.

Третья пуля прошла мимо.

Пороховая гарь давно выветрилась, но в каюте ощутимо воняло убийством.

На ковре рядом с кроватью все еще остались обведенные мелом контуры мертвого тела Бретта Толанда. Царапины на деревянной обшивке указывали, где выковыривали из стены третью пулю.

Эндрю щелкал фотоаппаратом. Герджин зевал.

Именно здесь полицейские обнаружили шарф Лэйни.

Я не знал, с чего начать.

Я даже не знал, что я собираюсь искать.

Я начал с ванной, заглянул там в шкафчик под раковиной и не нашел ничего, кроме нескольких рулонов туалетной бумаги, пачки бумажных носовых платков и баллончика с туалетным дезодорантом. Потом я заглянул в зеркальный шкафчик над раковиной. Там я обнаружил несколько зубных щеток, тюбик зубной пасты, множество медикаментов, продающихся без рецепта и несколько лекарств, сделанных по рецепту, но ничего из этого не могло помочь мне доказать, что моя клиентка не совершала того преступления, в котором ее обвиняют.

Если, конечно, я искал именно это.

Эндрю продолжал изводить пленку.

Я перешел к шкафу, стоявшему справа от кровати. На нижней полке красовалась пара тапочек с помпонами. Все. Я закрыл дверцу и принялся за тумбочку. Очки для чтения, пачка салфеток, тюбик губной помады.

Видимо, эта сторона кровати принадлежала Этте Толанд.

Я перешел на сторону Бретта.

Я бегло осмотрел его шкаф и тумбочку и снова не нашел ничего интересного. Но мне хотелось узнать, где же Бретт хранил этот самый пистолет сорок пятого калибра, из которого его застрелили.

Потом я вернулся к книжному шкафу. Помимо книг, в этом же шкафу обитали телевизор и музыкальный центр.

Я принялся проглядывать книги.

Для начала я снял с полки «Большие надежды», пролистал и вернул на место. Потом мне под руку попались «Рубаи» Хайяма. Я сдул с них пыль, открыл книгу, полистал. Иногда люди засовывают письма или записки в книги. Но в этой книге я не нашел ничего. Да и вообще на книгах лежал заметный слой пыли. Ну и правильно, кто же будет читать на яхте. И наверняка книги здесь портятся от сырости. Я снял с полки томик Стивена Кинга, «Оно». Толстая книжка, примерно два с половиной дюйма в толщину.

Черный переплет, в правом нижнем углу красные буквы инициалов, «СК». Я открыл книгу, закрыл, вернул на место. Перебрал еще несколько штук.

Книг здесь было много. Пожалуй, все лучшие произведения английской литературы. Некоторые из них, судя по слою пыли, вообще никто никогда не читал. На нижней полке стояли видеокассеты в черных виниловых коробках. Я вытащил одну. Обложкой служила фотография женских рук, скрещенных поверх белых кружевных трусиков. На правой руке у женщины…

— Эй, ребята, вы еще долго собираетесь возиться? — подал голос Герджин.

Я поставил кассету обратно на полку.

— Вы можете покинуть нас, если вам надоело, — предложил я.

— Да ладно, нет проблем, — вяло отозвался Герджин.

— Мы ничего не украдем.

— А никто и не говорит, что украдете. Просто здесь душновато, вот и все. Кондиционер, похоже, выключен.

— Почему бы вам не подняться наверх? — предложил я. — Подышали бы свежим воздухом.

— Нет, спасибо, — отказался Герджин.

Я просмотрел еще несколько кассет.

Герджин почесал задницу.

— Ты сфотографировал кокпит? — спросил я у Эндрю.

— А надо?

— Конечно, надо! — уверенно сказал я и подмигнул.

Мы с Эндрю уже довольно долго работаем вместе.

— Может, я поднимусь наверх сам? — спросил он у Герджина.

Герджин решил, что тут кроется какой-то подвох.

И промахнулся.

— Нет, я с вами, — сурово сказал Герджин, и они вместе поднялись на палубу.

Я подождал, пока топанье Герджина не удалилось на достаточное расстояние, и снова взял с полки ту, первую кассету. Кассета называлась «Шаловливые ручки». На правой руке у женщины красовалось викторианское кольцо-печатка в форме сердечка. Точь-в-точь такое, как у Лэйни.

Не колеблясь ни секунды, я засунул кассету себе за спину, за брючный ремень и поправил пиджак.

Ситуация сложилась неловкая.

Три адвоката смотрели видеозапись, недвусмысленно компрометирующую их клиента. Вот уж вправду, «Шаловливые ручки». По всем общепринятым стандартам кассета относилась к разряду порнографических. В качестве главной героини там выступала Лэйни Камминс собственной персоной.

Заметно кося, поскольку она была без очков (да и безо всего прочего, не считая белых трусиков и того самого золотого кольца), Лэйни демонстрировала гениталии, паховую область, ягодицы и грудь. Еще Лэйни с упоением занималась мастурбацией, каковое действие признается отвратительным и противоестественным. Кроме того, она демонстрировала свои половые органы, находясь в состоянии сексуального возбуждения. Все это Лэйни проделывала добровольно (о чем свидетельствовала блаженная глуповатая улыбка, играющая у нее на губах). Эти действия совершенно явственно проделывались с целью возбуждения похоти или удовлетворения извращенных наклонностей, и не имели никакой литературной, художественной, политической или научной ценности. Ни фига себе!

— Говоришь, ты засунул эту кассету под пиджак, пока коп торчал наверху? — спросил Фрэнк.

— Да.

— Ни фига себе, — сказал Фрэнк.

— Ты собираешься показывать эту пленку прокурору? — спросил Эндрю.

Вопрос был таким дурацким, что я даже не счел нужным на него отвечать.

— В таком случае, я полагаю, нам лучше всего будет спросить у самой мисс Камминс, что все это значит, — подвел итог Эндрю.

Лэйни появилась в нашей конторе на Герон-стрит около двух дня. Она объяснила, что мы застали ее за работой, и извинилась за свой наряд — джинсы, футболку и сандалии. На правой руке красовалось все то же вездесущее викторианское колечко. Я предложил Лэйни сесть, поставил на наш видеомагнитофон «Шаловливые ручки», сказал, что мы минут двадцать погуляем, и предложил включить магнитофон, когда она останется одна.

Через полчаса мы вернулись.

— Ну и? — спросил я.

— Где вы это взяли? — вопросом на вопрос ответила Лэйни.

— На яхте Толандов, в личной каюте хозяев.

— Ясно, — холодно кивнула она.

Мы посмотрели на нее. Эндрю, кажется, плохо понимал, что, собственно, происходит. Все-таки он был еще зеленым юнцом. Я думал над тем, что должно означать это «ясно». Лэйни, похоже, не собиралась ничего объяснять. Фрэнк перехватил мой взгляд. «Подсказку, — говорили его глаза. — Дай даме подсказку».

— Ты знаешь, как эта кассета попала на яхту? — спросил я.

Лэйни заколебалась, пытаясь определить, кто из нас троих отнесется к ее истории с большим сочувствием. Я подумал, что она выберет Эндрю.

Но Лэйни сделала ставку на Фрэнка.

— Он попытался меня шантажировать, — сказала она.

— Толанд? — уточнил Фрэнк.

— Да.

— Он показал вам эту кассету и?..

— Нет.

— А что тогда?

— Сказал, что она у него есть.

— Что у него есть кассета, где вы сняты обнаженной?

— Что у него есть эта кассета, — сказала Лэйни, сделав ударение на слове «эта», и яростно кивнула в сторону кассеты, словно желая швырнуть ее в костер. Вполне возможно, что ей действительно этого хотелось.

— Но он не показал вам эту кассету?

— Нет.

— Просто сказал, что она у него есть.

В этом весь Фрэнк. Чисто нью-йоркская привычка брать быка за рога.

Иногда я им восхищаюсь.

— Да, просто сказал. Показал коробку, или как там эта фигня называется, с моей рукой на обложке. Но она была пустая. Он сказал, что не такой дурак, чтобы приносить кассету с собой. Сказал, что она в надежном месте. Еще сказал, что если я не отзову иск, об этой записи узнает весь детский мир.

— Весь что?

— Детский мир. Он имел в виду производителей игрушек. Он собирался сообщить всем, что женщина, которая проектирует детские игрушки, занимается… ну… ну… вы сами видели.

— И ваш медвежонок пойдет коту под хвост, — кивнул Эндрю.

— Нет, — поправила его Лэйни. — Коту под хвост пойдет вся моя жизнь.

— Когда это произошло? — спросил я у Лэйни.

— Что — это?

— Когда Бретт сказал тебе об этой кассете?

— Когда мы сидели на палубе.

— На кокпите?

— Да.

— Выпивали…

— Да.

— Мило беседовали…

— До тех пор, пока он не попытался меня шантажировать.

— Но до тех пор…

— Да, до тех пор он говорил, что знает способ решить все наши проблемы, что мы можем обойтись и без юристов, и все такое прочее.

— А потом он упомянул о кассете?

— Да.

— Это было до того, как он отнес твои туфли и шарф вниз, в их каюту, или после?

— Я не знаю, куда именно он их относил.

— Но все-таки, до или после?

— После. Он забрал мое барахло, когда шел вниз за напитками.

— Вы знали, о какой кассете он говорит? — спросил Фрэнк.

— Да.

— Вы знали о существовании этой кассеты?

— Ну конечно, я знала! — ответила Лэйни и с раздраженным видом повернулась к Эндрю.

Эндрю сочувственно пожал плечами.

— Я имею в виду, что меня снимали не скрытой камерой, — пояснила Лэйни.

— Когда была отснята эта кассета? — спросил Фрэнк.

— В начале этого года. Где-то в марте.

— Кто ее снимал?

— Один человек.

— Кто именно?

— Слушайте, — возмутилась Лэйни, — это что, допрос?

— Нет, и благодарите Бога, что нет, — холодно ответил Фрэнк.

— Лэйни, — осторожно сказал я, — может, ты все-таки расскажешь нам об этом?

По словам Лэйни — рассказывала она исключительно хорошо, сперва сняв очки для создания образа Маленькой-Бедненькой-Косоглазой-Но-Чертовски-Сексуальной-Малышки, — после того, как она в январе оставила свою работу у Толандов, счета начали расти, а отложенные деньги — таять. Ее собственная фирма никак не могла встать на ноги. Оказалось, что находить заказы самостоятельно вовсе не так просто, как она рассчитывала…

— Я не думала, что это окажется настолько трудно, — сказала Лэйни.

— У меня была хорошая репутация, и документы в полном порядке, и я полагала, что заказов у меня будет хоть пруд пруди. Честно говоря, я даже начала подозревать, что это Толанды устроили мне небольшой саботаж. Ну знаете, пустили какой-нибудь паршивый слушок в расчете на то, что я приползу проситься обратно. Здесь, в Калузе, Толанды диктуют свои правила всем, потому я разослала свои анкеты людям, которые знали меня по Нью-Йорку или по побережью, ну, забросила наживку и стала ждать ответа. А деньги тем временем таяли…

Лэйни уже начала впадать в отчаяние и просматривать объявления о работе, сперва те, которые были связаны с ее специальностью — например, дизайнер для какого-нибудь агентства, или там художник для оформления витрин, — потом те, где присутствовало не слишком внятное определение «творческая работа» — например, оформление ежедневного меню для ресторана.

Дело осложнялось тем, что Лэйни искала место с неполным рабочим днем, чтобы иметь возможность продолжать свою работу. Она просто хотела немного подработать, чтобы оплатить текущие расходы. Когда Лэйни ушла от Толандов, у нее было на счете две тысячи долларов. К концу февраля от этих двух тысяч осталось всего шестьсот баксов. Лэйни начала смотреть, не требуются ли где-нибудь на неполный рабочий день официантки, или горничные, или кассирши, или уборщицы…

И тут ей на глаза попалось следующее объявление:

ДЕМОНСТРАЦИЯ ДАМСКОГО БЕЛЬЯ

МОДЕЛИ ИЗВЕСТНЫХ ЗАРУБЕЖНЫХ ФИРМ

НЕПОЛНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ

ОТЛИЧНАЯ ЗАРПЛАТА

ЗВОНИТЕ В ФИРМУ «ЛЮТИК»

ТЕЛЕФОН 365-72…

— Я думала, что это все законно, — сказала Лэйни. — Кроме того…

…С тех пор, как она переехала во Флориду, Лэйни много времени проводила на пляже… ну, от ее дома на Северной Яблочной улице до пляжа на Шуршащем рифе двадцать минут ходу, а машиной вообще пять минут… и пока калузская полиция не свихнулась на этом «неприличном обнажении», она носила открытые купальники, а это ведь не сильно отличается от демонстрации нижнего белья, правда? В конце концов, купальники куда откровеннее, чем белье, которое она носит дома, или надевает под платье, когда выходит на улицу. И кроме того, она вправду думала, что это все совершенно законно, какая-нибудь оптовая или розничная торговля, продажа образцов известных фирм, «Шанели», «Лизы Шармель» или там «Хэнро». Лэйни всегда считала, что у нее вполне приличная фигура. Почему бы не подработать? Неполный рабочий день, и платить обещают хорошо.

Лэйни позвонила по номеру, указанному в объявлении.

Какая-то женщина — у нее было превосходное британское произношение, а в голосе звучали материнские нотки, — объяснила, что работа заключается в демонстрации дорогих марок белья для розничной продажи. Демонстрация проводится в специально отведенных местах — она так и сказала, «в специально отведенных», — по гибкому графику.

Начальная ставка — тридцать долларов в час. Она спросила, сколько Лэйни лет…

— Тридцать три, — ответила Лэйни.

— Гм, — произнесла женщина.

Лэйни затаила дыхание.

— Обычно в манекенщицы идут девушки помоложе, — сказала женщина.

— А какой возраст вас интересует?

— Ну, большинству наших манекенщиц чуть больше двадцати.

Лэйни тут же решила, что ей ничего не светит. Тридцать три. Для модельного бизнеса это уже глубокая старость. А может, все-таки попытаться?

— Но у меня хорошая фигура, и все говорят, что я молодо выгляжу.

— Вас не затруднит сообщить мне ваши объем груди, талии и бедер? — спросила женщина своим приятным голосом с отчетливым британским акцентом.

— Тридцать четыре, двадцать пять и тридцать четыре дюйма.

— У вас нет шрамов или родимых пятен?

— Нету, — заверила Лэйни и подумала, не должна ли она упомянуть о косящем правом глазе. Конечно, он не был ни шрамом, ни родимым пятном, но здорово отравлял ей жизнь.

— А татуировок? — продолжала свои расспросы женщина.

«Татуировок?» — озадаченно подумала Лэйни.

— Нет, татуировок у меня тоже нет.

— Впрочем, у некоторых из наших манекенщиц есть татуировки, — сообщила женщина. — Конечно, вполне благопристойные. Маленькая бабочка на плече. Или розочка на бедре.

— Нет, у меня ничего такого нету.

«Но я вполне могу ее сделать. Если вам нужна татуировка, вы мне только скажите, и я тут же помчусь…»

— Ну что ж, — после некоторого молчания отозвалась женщина.

Несомненно, она в это время изучала свою картотеку и решала, годится ли тридцатитрехлетняя женщина с талией в двадцать пять дюймов и без татуировки для того, чтобы демонстрировать дорогое дамское белье от Симона Переле или Госсарда.

— Вы не замужем?

— Нет, — быстро ответила Лэйни.

— Гм, — протянула женщина. — Есть ли у вас кто-либо, кто мог бы возражать против того, чтобы вы демонстрировали дамское белье?

— Нет, — все так же быстро ответила Лэйни.

Она не поняла, почему, собственно, кто-то должен против этого возражать.

— В таком случае, не могли бы вы подойти к нам для собеседования?

— Да, могу, — сказала Лэйни. — Конечно.

Она ждала, затаив дыхание.

— В какое время вам будет удобно? — спросила женщина.

Офис фирмы «Лютик» находился в небольшом сквере неподалеку от 41-й автострады. Он расположился в промежутке между зоомагазином и лавочкой, торгующей садовым инвентарем. Лэйни поставила свою белую «гео» впритык с батареей газонокосилок, поливалок, садовых шлангов, здоровенных мешков с удобрениями и с семенами, и разнокалиберных грабель, тяпок и лопат, выстроенных в витрине лавочки. В витрине зоомагазина дремали на солнышке забавные белые щенки и очень лохматый котенок. Лэйни побарабанила по стеклу. Котенок даже не пошевелился.

Рядом со входной дверью фирмы «Лютик» располагалось окно с зеркальными стеклами. Нарисованные прямо на стекле цветы напоминали скорее подсолнечники, чем лютики. Лэйни тут же подумала — может, компания закажет ей новую эмблему? И сама надпись не слишком элегантная, кстати сказать. Графика самая примитивная — так любой ребенок может написать за минуту, — и к тому же шрифт совершенно не подходит для фирмы, торгующей модельным дамским бельем. Сама Лэйни выбрала бы какое-нибудь другое название, например «ДЕЗДЕМОНА» (ей тут же представилась художественно выполненная надпись), или «ГАРРИНСТОН».

Это бы куда лучше отражало суть занятий фирмы.

Лэйни все еще не знала, в чем же заключается эта самая суть.

Человеку, который вел собеседование, на вид было около тридцати лет. Это был довольно симпатичный мужчина, одетый в белый льняной костюм и белые кожаные туфли. Под пиджаком у него была надета синяя рубашка спортивного покроя — из тех, которые носятся без галстука. В общем, он выглядел так, словно только что сошел со страниц какого-нибудь модного журнала, а его прическа, имитирующая эффект мокрых волос, была даже чересчур модной для захолустной Калузы. Он любезно предложил Лэйни присесть в кресло, стоящее рядом с его рабочим столом из черного дерева с хромированными металлическими деталями, а сам сел в черное кожаное кресло — точную копию того, в которое уселась Лэйни, скромно скрестив ноги. Собираясь на эту встречу, Лэйни надела соломенного цвета костюм, чулки на тон светлее, болотно-зеленую шелковую блузку и того же цвета босоножки на низком каблуке. Офис был обставлен скромно, но со вкусом. На стенах висели репродукции картин современных художников, две — Шагала, и одна — Кальдера. Треугольная черная пластиковая табличка на столе сообщала, что хозяина этого кабинета зовут К. Вильсон.

— Зовите меня Крис, — сказал мужчина и улыбнулся. — Итак, насколько я понимаю, вы хотели бы работать в «Лютике».

— Да, — ответила Лэйни. — Но сперва мне хотелось бы узнать кое-что относительно работы.

— Конечно-конечно. Так что вас интересует?

— Ну, например, не связана ли эта работа с поездками?

— Что вы понимаете под поездками? Вам, конечно, придется ездить в место, отведенное для демонстрации моделей.

Снова это странное выражение.

— У вас есть транспорт?

— Да, у меня машина.

— Отлично.

— Я имела в виду поездки за пределы города, — пояснила Лэйни. — Не требует ли эта работа?..

— О, нет! Нет, нет, — поспешил успокоить ее Крис, обаятельно улыбнувшись. — Все места, отведенные для демонстрации моделей, располагаются здесь, в Калузе. В основном, вдоль Намайями.

Намайями-трэйл, оно же 41-е шоссе. Это было на руку Лэйни, потому что она намеревалась проводить большую часть времени у себя в студии, проектировать игрушки. В конце концов, работа манекенщицы — всего лишь подработка. Потому ее вполне устроило, когда мистер Вильсон… да, конечно, Крис… сказал, что салоны работают с полудня и до двух ночи, и что она может сама устанавливать свой график, в зависимости от того, сколько ей желательно зарабатывать.

— График гибкий, целиком зависящий от вас, Лэйни… вы позволите так вас называть? — спросил Крис. — Очаровательное имя. Кстати, вы будете пользоваться им?

— Простите? — недоуменно переспросила Лэйни.

— Некоторые манекенщицы предпочитают работать под другими именами.

— Под другими?

— Да, не под собственными.

— Но почему?

— Причуды, — ответил Крис, пожав плечами.

Лэйни все еще не поняла, в чем тут подвох.

К этому моменту мы с Фрэнком вполне просекли, куда клонил обаятельный мистер Вильсон. Даже Эндрю, и тот, похоже, уловил, в чем тут дело. Но если верить Лэйни, она все еще ни о чем не догадывалась.

— Мы настаиваем на том, чтобы сотрудницы работали минимум четыре часа в день.

Лэйни решила, что это замечательно. Четыре часа в день при пятидневной рабочей неделе составляют двадцать часов. При оплате тридцать долларов в час выходит шестьсот долларов в неделю. Если считать, что на текущие расходы ей требуется примерно две с половиной тысячи в месяц, то ее эта работа вполне устроит, особенно если она сама сможет устанавливать…

— В примерочной наверняка найдется белье вашего размера, — сказал мистер Вильсон.

То есть Крис.

Лэйни посмотрела на него.

— Мы пользуемся только наилучшими импортными образцами, — продолжал Крис. — «Фелина», «Иезавель», «Жемчужина». Вас не затруднит прямо сейчас примерить что-нибудь? Бюстгальтер, трусики и пояс с подвязками, цвет — по вашему выбору. Да, и чулки, конечно. Если вы скажете Кларисе ваш размер…

«А кто такая Клариса?» — подумала Лэйни.

— …она принесет вам подходящие туфли на высоком каблуке.

И Крис еще раз обаятельно улыбнулся.

— Вы хотите, чтобы я… ну… попробовала прямо сейчас?

— Если вас не затруднит.

— Ну, я… я не знаю…

— Если вы предпочитаете вернуться в другой раз…

— Нет-нет, я просто…

— Как вам будет удобно, — сказал он.

Крис.

— Ну… вы хотите, чтобы я вернулась сюда? — спросила Лэйни. — После того, как я оденусь?

«То есть, разденусь».

— Да.

— В белье? — уточнила Лэйни.

«В моем нижнем белье, — подумала она. — То есть, в их нижнем белье. Дорогом модельном нижнем белье фирмы „Лютик“. Да, но тридцать долларов в час!»

— Да, — сказал Крис. — Видите ли, вам именно этим и предстоит заниматься. Демонстрировать дамское белье. За плату тридцать долларов в час и выше.

Он по-прежнему обаятельно улыбался.

«Тридцать и выше», — подумала Лэйни.

— Ну… — протянула она.

— Может, вам нужно сначала подумать? — спросил Крис и сделал движение, собираясь встать с кресла.

— Нет-нет, — быстро возразила Лэйни. — Я, собственно, так и предполагала, что вы захотите посмотреть, как я выгляжу.

— Только если вам это удобно.

— Да, мне удобно.

— Значит, мне позвать Кларису?

— Да, конечно.

— И пусть она покажет вам, где уборная?

— Да.

Как выяснилось, Клариса была девятнадцатилетней девушкой, которая, как и сама Лэйни, оказалась на мели. Здесь она пыталась подзаработать денег, чтобы уехать в Вайоминг — «куда-нибудь подальше от этой долбаной жары», — и стать инструктором по горнолыжному спорту. Тот факт, что она никогда в жизни не стояла на лыжах, Кларису не смущал. Девушка тут же рассказала Лэйни, что она помогает в офисе всего раз в неделю, потому что у нее с Крисом — ну, ты понимаешь, — а так она работает под именем Кристалл в одном из салонов на углу Сауз-трэйл и Бивер-стрит.

— Ничего местечко, а? — прощебетала Клариса и ослепительно улыбнулась.

Но Лэйни и сейчас ничего еще не поняла — бедная косоглазая малышка, выросшая в захолустном городишке штата Алабама.

В конце концов по ходу дела Клариса объяснила Лэйни, что фирма «Лютик» владеет сетью магазинов, расположенных вдоль Намайями-трэйл.

Эти магазины носят всякие названия вроде «Сатин и кружево», или «Белье для полуночи», или «Кружевные фантазии», — в общем, чтобы сразу было ясно, чем здесь торгуют. Еще Клариса упомянула, что в магазинах предусмотрена такая услуга, как «общество юных девушек», демонстрирующих образцы белья потенциальным покупателям. Все эти потенциальные покупатели — мужчины, которые платят начальный взнос — пятьдесят долларов за полчаса, — за право полюбоваться этими девушками в их чрезвычайно экономных нарядах. Из этих пятидесяти тридцать пять долларов идет фирме и пятнадцать — девушке. Часовой сеанс стоит девяносто пять долларов, из которых шестьдесят пять отходит фирме.

Демонстрация моделей проводится в специально для этого отведенных уютных комнатах, примыкающих к главному залу. В некоторых салонах по две таких комнаты, в некоторых — больше. В этих комнатах устроена невысокая платформа. По ней девушки и прохаживаются, когда демонстрируют свои наряды. На самом деле, никто никакого белья не покупает.

Мужчины-завсегдатаи этих магазинов платят за разнообразные услуги…

— Считается, что притрагиваться ни к чему нельзя, — сообщила Клариса.

…например, медленный стриптиз — за каждый снятый предмет одежды десять долларов сверх входной платы. Клиент может раздеться, пока девушки кружат по помосту — это еще десять долларов, может заняться мастурбацией, когда девушка ложится на платформу и раскидывает ноги…

— Эта услуга стоит двадцать долларов, — сообщила Клариса.

…может поводить пенисом между грудями девушки…

— Это не считается «притрагиваться» — пояснила Клариса, — она же не трогает член руками.

…а потом поглаживанием возбудить соски — это еще пятьдесят долларов. Поскольку это обычно происходит уже после того, как девушка сняла лифчик, это значит, что она получает лишние шестьдесят долларов за какие-нибудь полчаса работы сиськами — всего, значит, семьдесят пять долларов, или девяносто, если за час. Девушки предпочитают заранее договориться, какие услуги они согласны выполнять, и обязательно объясняют клиентам, что здесь никто не торгует сексом — на этом месте Клариса хмыкнула, — и что все прикосновения запрещены законом.

— Некоторые мужчины очень любят медленный стриптиз, — рассказывала Клариса. — Им нравится командовать, нравится швырять десятидолларовые купюры на помост и говорить девушке, что ей снять на этот раз. Они тогда чувствуют себя крутыми богачами. Другие сразу хотят, чтобы девушка сняла трусики и раздвигала перед ними ноги, пока они будут заниматься своими делами. Кое-кто из девчонок говорил мне, что им вправду нравится работать сиськами — хотя по мне, так дрянь дрянью, — они от этого кайфуют. Может, у них грудь такая чувствительная, не знаю.

У меня — нет. На редкость мерзкое занятие. Иногда я получаю за неделю три-четыре тысячи долларов — смотря по сколько часов работаю, и смотря насколько далеко мне хочется заходить. Между нами говоря, если никто не следит, если мужчина интересный и платит хорошо, можно и ручками поработать, или даже минет сделать. Но это вовсе не значит, что ты должна делать то, чего тебе не хочется. Если это все тебя не устраивает, ты просто демонстрируешь модельное белье, а все эти парни сидят внизу в креслах и смотрят. Ты надеваешь те модели, которые они просят — там в комнате стоит ширма, ты переодеваешься за ней, — и получаешь свои тридцать долларов в час. Это куда лучше, чем горбатиться в «Мак-Дональдсе», можешь мне поверить, подруга. Какой у тебя размер обуви?

Сперва Лэйни была удивлена.

Она надевала черный пояс, черные же трусики и лифчик, пристегивала к поясу черные нейлоновые чулки и изумленно слушала болтовню Кларисы.

Она никак не могла понять, что же она должна будет делать по возвращении в кабинет мистера Вильсона. В кабинет Криса. Криса, у которого с Кларисой «сами понимаете что». Что, она должна устроить для него небольшое представление, чтобы доказать, что она способна зарабатывать деньги в каком-нибудь из их секс-магазинов, в «Нейлоновых ножках» или еще какой-нибудь дыре?

Она не раз проезжала мимо подобных магазинчиков, когда ей случалось ехать куда-нибудь по Намайями, — в их витринах еще вечно мигали оранжевые неоновые надписи «ОТКРЫТО». Но Лэйни всегда искренне считала, что они и вправду на законных основаниях торгуют женским бельем, и что «модели», рекламируемые на витрине — это и вправду модели белья. В конце концов, здесь, в Калузе, если женщина явится на пляж в чересчур откровенном бикини, ее вполне могут арестовать. А одного известного комика здесь арестовали за то, что он мастурбировал в порнографическом кинотеатре. Так как же так вышло, что этим замаскированным мини-борделям никто не мешает существовать и процветать? Потому что именно так эти заведения и следует называть.

Бордель есть бордель. И значит, ей предлагается стать проституткой. Во всяком случае, именно ею она и станет, если согласится делать что-либо еще, кроме как демонстрировать уважаемым посетителям модели белья.

Когда Клариса принесла ей подходящие по размеру туфли на здоровенной шпильке, Лэйни вспомнила, что именно в этой стране доктора Джоселин Элдер уволили с должности министра здравоохранения за то, что она посмела предположить, что школьникам следует объяснять значение мастурбации. Не учить их мастурбировать — об этом никто и не заикался.

И еще Лэйни вспомнила, что хотя комика и арестовали за совершенное им отвратительное преступление, тем не менее кинотеатр и поныне открыт, и там крутятся всякие мерзкие фильмы. Что вы хотите — Америка.

А кроме того, ей очень нужны были деньги.

Со следующего понедельника Лэйни начала работать в салоне «Шелковые тайны» под именем Лори Дун. Она работала по шесть часов в день, с восьми вечера до двух ночи, и получала по девяносто долларов, не снимая ни единой части своего наряда, и, конечно, ни к кому не прикасаясь — она старательно объясняла посетителям, что это запрещено законом.

«— А может, тогда ты сама себя потрогаешь?

— Нет, нам это запрещено.

— Плачу пятьдесят баксов, если ты снимешь трусики и покажешь, как ты развлекаешься с собой.

— Извините, это запрещено.

— А Дженни это делала для меня.

— Если об этом узнают, у нее будут неприятности.

— Да брось, кто об этом узнает?

— Они могут проводить выборочные проверки».

— И как долго вы там работали? — спросил Фрэнк.

— Только до тех пор, пока я не сделала эту кассету.

— Что вы имеете в виду?

— Однажды ночью ко мне подошел фотограф.

— Как его зовут?

— Зачем вам его имя?

— Не стоит, Фрэнк.

— Ладно, не стоит. Расскажите, что произошло.

— Он сказал, что я могу заработать неплохие деньги, если соглашусь позировать для кассеты.

— Для этой кассеты?

— Да. Получается, что именно для этой.

— Вы знали, какого характера кассету он собирается снимать?

— Я могла себе представить.

— Когда вы узнали точно, что именно хотел этот человек?

— Он быстро все разъяснил.

— Когда?

— Той же ночью. Деньги действительно были неплохие.

— Сколько он вам заплатил?

— Тысячу долларов. За полчаса работы. Потом он смонтировал из этого пятнадцатиминутную запись. Для этой кассеты снимались еще три девушки. Я всех их знаю. Одной из них всего шестнадцать лет.

— Когда он отснял эту кассету?

— На той же неделе.

— Где?

— У него есть студия неподалеку отсюда. На Уэдли.

— Он вам заплатил?

— Да, авансом.

— Вы понимали, что он собирается делать с этой видеозаписью?

— Он сказал, что есть много коллекционеров, собирающих записи… ну, он назвал это «особым актом». Мы все… ну, вы видели.

— Похоже, Бретт тоже это видел.

— Я не знаю, как эта кассета попала к нему.

— Но он ее видел.

— Видимо, да.

— И вы говорите, он ее вам не показал?

— Нет. Он показал мне обложку. Я поняла, что у него есть и сама кассета. Иначе он не попытался бы меня шантажировать.

— Вы понимаете, что может устроить сторона обвинения, если они узнают об этой кассете? Об ее существовании? О том, что она находилась на яхте Толандов в тот вечер, когда вы туда приходили? В тот вечер, когда Бретт Толанд был убит?

— Да, я все понимаю, — отозвалась Лэйни.

— Они скажут, что вы убили Бретта, чтобы забрать эту проклятую кассету!

— Да, но я его не убивала.

— Они скажут…

— И я ведь не забрала кассету, разве не так?

— Она права, Фрэнк.

— Мэттью, зачем ты забрал эту кассету с яхты?

— У меня не было никаких причин оставлять ее там.

— Никаких причин?

— Он прав, Фрэнк.

— Никаких при?..

— Спасибо, Эндрю.

— А как насчет сокрытия улик? Как насчет воспрепятствия?..

— А с чего ты это взял? — поинтересовался я. — Большое жюри уже приняло решение, обвинение Лэйни уже предъявлено. Мне никто не говорил, что я не имею право уносить вещественные доказательства с места преступления. С каких это пор адвокату запрещено собирать улики, свидетельствующие в пользу его клиента?

— Ты собираешься предъявить эту кассету суду?

— Брось, Фрэнк. Мы вовсе не обязаны передавать в суд каждое вещественное доказательство, если не намерены непосредственно использовать его для решения данного дела.

— Это все не отменяет того факта, что ты унес эту кассету с яхты без предварительного разрешения и без…

— Я собирал вещественные доказательства на месте преступления.

Разве этим позволено заниматься только прокуратуре? Мы живем в Америке, Фрэнк.

— Фигня это все! — возмутился Фрэнк. — Ты забрал эту кассету с яхты, чтобы она не попала в руки Фолгеру.

— Вовсе нет. Я просто забирал вещественное доказательство, чтобы показать его моей клиентке…

— Фигня!

— …и расспросить ее об этом. Что мы сейчас и проделали. Ты бы предпочел, чтобы Фолгер огрел нас этой кассетой, как мешком по голове?

— Как он мог нас огреть, если он даже не знает об ее существовании?

И тут меня посетила одна неприятная мысль.

— Лэйни, — начал я, — я полагаю, что есть и другие…

— Я в этом уверена, — быстро откликнулась Лэйни.

Фрэнк вопросительно хмыкнул.

— Копии, — сказала Лэйни.

— В таком случае, — сказал Фрэнк, — как же все-таки зовут фотографа?

Глава 9

Фотографа звали Эдисон Альва Фарлей-младший. Он сообщил Гутри, что его так назвали в честь Томаса Альвы Эдисона, того самого, который изобрел — помимо всего прочего, — лампу накаливания и кинокамеру.

Прадедушка Фарлея — Джон Уинстон Фарлей, — проживал в Вест-Оранже, штат Нью-Джерси, когда в 1887 году великий человек перенес туда свою лабораторию. Они с Эдисоном стали друзьями, а сын Джона Уинстона Артур, которому тогда было двенадцать лет, и который впоследствии стал дедушкой фотографа, просто-таки боготворил изобретателя. В начале века, когда Артуру было двадцать пять лет, его жена Сара родила мальчика, которого они тут же назвали Эдисоном Альвой, чтобы избежать совсем уж явного сходства с Томасом Альвой Эдисоном. Если бы к этому добавить еще и фамилию, получилось бы Томас Альва Эдисон Фарлей — согласитесь, это уже несколько громоздко. Первый Эдисон Альва Фарлей вырос и стал отцом нынешнего Эдисона Альвы Фарлея-младшего.

— Что показывает, до чего же странные имена иногда дают детям американцы, — сказал Фарлей, обращаясь к Гутри. — Хотя лично меня теперь все зовут просто «Младший».

Гутри, у которого был личный интерес к вопросу о перемене полученных при рождении имен, не говоря уже о прозвищах, пожал протянутую руку и сказал:

— А меня теперь все называют просто Гутри.

И это-таки было правдой.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил Фарлей. — Фотография на паспорт? Или вам нужен художественный портрет, чтобы послать его своей невесте в Сеул? — и Фарлей подмигнул гостю. Гутри подмигнул в ответ, хотя и не понял, в чем суть шутки.

— На самом деле, — сказал Гутри, — мне нужна некоторая информация об одной кассете, которую вы отсняли в марте.

— Свадьба? — уточнил Фарлей. — Или выпускной вечер?

— Нет. Это были съемки интимного характера. Только женщина и видеокамера, больше никого.

Фарлей посмотрел на детектива.

— Можете ли вы припомнить такую видеозапись? — спросил Гутри.

Гутри уже знал, что в марте этого года Фарлей заснял на пленку Лэйни Камминс, она же Лори Дун, в получасовой интермедии, которую можно было назвать компрометирующей. А можно и просто грязной. Он дал Фарлею время на размышление. Прежде, чем начинать разливать кофе, стоит промыть ситечко.

Кстати, в углу фотостудии действительно пристроилась небольшая плитка, а на ней закипал кофейник. Правда, фотограф пока еще не удосужился предложить Гутри выпить по чашечке. Студия располагалась в помещении, которую на Уэдли или в других районах, примыкающих к нижнему городу, называли «дополнительной секцией». Зеленая зона здесь была до предела запущена. Потому ходили разговоры о том, что стоит построить на этом месте многоэтажную автостоянку, которая могла бы обслуживать весь нижний город, хотя все в Калузе знали, что этот район, собственно говоря, нельзя уже считать нижним городом. Все жители побогаче уже давно перебрались вниз по Намайями-трэйл, в более благополучные зеленые районы вроде Твин-Форкс.

Студия была довольно маленькой, как и большинство помещений в этих красивых, но как-то странно спроектированных домах, вошедших в моду за последние пять лет. Одна стена представляла из себя сплошное окно, открывающееся во внутренний дворик. Окно выходило на север, и потому в студию не попадали прямые солнечные лучи. Напротив окна висело множество полок, заставленных рядами фотоаппаратов и коробками с пленкой. Там же располагалась стереосистема: магнитофон, тюнер, проигрыватель для компакт-дисков, проигрыватель для пластинок — на семьдесят восемь и на сорок пять оборотов в минуту, — и колонки. Гутри еще не встречалось на одной фотостудии, где не стояла бы хорошая стереоаппаратура. Многие недоумковатые грабители забираются в фотостудии не за фотоаппаратами — на них часто выгравирован серийный номер, — а чтобы спереть именно стереоаппаратуру — ее легче потом продать. Вдоль третьей стены выстроилось несколько мощных ламп на подставках — чтобы освещать четвертую стену. На четвертой стене висела тщательно натянутая белая простыня, а перед ней стоял стул.

— Ну так как, имя Лори Дун вам ни о чем не напоминает? — поинтересовался Гутри.

— Мистер Лэмб, я делаю множество видеозаписей, — нетерпеливо произнес Фарлей. — Я не могу помнить всех своих заказчиков по именам.

Гутри подумал, что фотограф выражается, словно царствующий монарх.

Но говорить этого он не стал.

— Во время войны в Персидском заливе, — продолжал тем временем Фарлей, — мне приходилось делать сотни видеозаписей. В январе девяносто первого, когда там действительно стало жарко, я просто со счету сбился. Уж не знаю, как солдаты просматривали эти записи и где они брали в пустыне видеомагнитофон. Но ведь зачем-то все эти женщины шли к фотографам, чтобы сделать видеозапись — значит, их можно было посмотреть, как вы считаете? Здесь побывали девицы, которые хотели потолковать со своими дружками о сексе, жены, которые хотели напомнить о себе мужьям, и даже матери, которым хотелось отправить сыновьям нечто более личное, чем письмо на бумаге. И все они шли ко мне.

— Это было не во время войны в Персидском заливе, — возразил Гутри.

— Я понимаю. Я просто вам объясняю.

— И Лори Дун к вам не приходила.

— Не приходила? Тогда почему?..

— Это вы приходили к ней.

Фарлей снова посмотрел на детектива — на этот раз его взгляд был уже более пристальным.

— Вы что, из полиции? — настороженно спросил он.

— Нет, не из полиции, — сказал Гутри, вытащил из кармана бумажник и показал свою карточку частного детектива. — Я работаю в частном порядке, — и он подмигнул, в точности так же, как подмигивал Фарлей, упоминая некую гипотетическую невесту из Сеула. — Вся наша беседа останется сугубо между нами.

Фарлей не стал подмигивать в ответ. Он просто хмыкнул, каким-то образом ухитрившись вложить в этот краткий звук весь холод норвежского фиорда.

— Возможно, я смогу освежить вашу память, — сказал Гутри.

— Я бы не возразил.

— Лори Дун демонстрировала модельное дамское белье в салоне, именуемом «Шелковые тайны». Салон расположен на Сауз-трэйл — правильно?

Заканчивать надо вопросом, чтобы расшевелить клиента.

— Не знаю такого, — отрезал Фарлей.

— Вы не посещали его в марте?

— Я его вообще не посещал.

— Вы пришли туда как-то вечером…

— Никуда я не приходил.

— …и спросили, не согласится ли она позировать для видеокассеты, которую вы снимали — так? Вы сказали, что заплатите ей тысячу долларов…

— Это мне платят за съемки, а не я плачу.

— Заплатите ей тысячу долларов, — невозмутимо продолжал Гутри, — если она…

— Чушь! — …согласится мастурбировать перед камерой в течение получаса.

— Вы ошибаетесь…

— Впоследствии вы ее засняли.

— Извините, но вы ошибаетесь.

— На этой кассете засняты еще три девушки, мистер Фарлей.

— Мне ничего не известно об такой кассете.

— У меня есть имена этих девушек. Все они работают на фирму «Лютик». При желании я могу их найти.

Фарлей помолчал, подумал, и, наконец, спросил:

— Чего вы хотите, мистер Лэмб?

— Я вам уже сказал. Информацию.

— Тьфу, черт. А я уж подумал, что вам нужны деньги.

— Неверное предположение.

— И какая информация вам нужна?

— Сколько копий этой кассеты вы сделали? Сколько продали? Оригинал по-прежнему находится у вас?

— Это все не ваше дело.

— Совершенно верно. Но мисс Дун сказала, что одной из девушек, заснятых на этой кассете, всего шестнадцать лет.

— Мне об этом неизвестно.

— Так вы припоминаете эту кассету?

— Сколько вы хотите, мистер Лэмб?

— Еще один такой вопрос, и я сочту его оскорблением.

Фарлей снова посмотрел на детектива.

Гутри кивнул, подбадривая его.

Фарлей посмотрел и вздохнул.

Гутри ждал.

— Я сделал и продал пятьдесят копий, — наконец сознался фотограф.

— И сколько стоит копия?

— Двадцать баксов. За получасовую ленту это нормально.

— Да, пожалуй.

— За профессионально сделанную ленту — попрошу заметить.

— Что, кто-то остался недоволен?

— Я. Я рассчитывал продать пятьсот копий.

— Вы сделали только пятьдесят копий, но рассчитывали…

— Я делаю копии по мере поступления заказов. Я, может, и дурак, но не настолько же! Я потратил на эту ленту четыре тысячи долларов — по тысяче каждой девушке, которая там снималась. Плюс стоимость чистых кассет, затраченное время и стоимость виниловых коробок. Я сам печатал фотографии на обложку. Если сложить все расходы, это, наверное, будет пять тысяч. Я рассчитывал, что если я продам пятьсот копий, то получу стопроцентную прибыль. Многие получают в десять раз больше.

— Кому вы продали копии?

— Понятия не имею. Я просто поместил объявления в некоторых журналах. А, черт, я еще забыл приплюсовать стоимость этих чертовых объявлений. Пожалуй, я потратил тысяч шесть, если не семь.

— Все эти копии разошлись в здешних местах?

— Нет, не думаю.

— Так да или нет?

— Мне нужно свериться с записями. Я совершенно уверен, что большинство заказов поступало из всяких глухих штатов. Вы просто не поверите, сколько дурных наклонностей таится в американской глубинке.

— Хотите отчасти возместить ваши расходы? — спросил Гутри.

— Каким образом?

— Продайте мне оригинал за себестоимость.

— Ну уж нет.

— А за сколько?

— Семь штук.

— И почему мне все вспоминается эта шестнадцатилетняя девочка?

— На этой кассете нет никаких шестнадцатилетних девочек.

— А как насчет Канди Лэйн?

— Семь тысяч — вполне разумная цена.

— А по-моему, пять — куда разумнее.

— Пусть будет шесть.

— Заметано.

— Наличными.

— Забудьте.

— А что, ей и вправду всего шестнадцать? — поинтересовался Фарлей.

— Я не знал, какую сумму я могу предложить, — сказал мне Гутри, — и не хотел прерывать разговор, чтобы посоветоваться с вами.

Я подумал, что бы он стал делать, если бы это были его собственные деньги.

— Все в порядке, — сказал я. — Я вас попросил добыть оригинал кассеты, и вы его добыли.

Тогда я еще не знал, что с кассеты было сделано пятьдесят копий.

А вот теперь узнал.

— Ну… — протянул Гутри и пожал плечами.

Шесть тысяч долларов. И еще пятьдесят копий гуляют по стране.

— Он их сплавлял по двадцать баксов за штуку, — сообщил Гутри.

— Лучше бы он сперва поговорил с нами, — не выдержал я.

— Что?

— Тогда он мог бы продать нам всю партию, и еще Бруклинский мост впридачу.

— Мне показалось, что шесть тысяч — вполне приемлемая цена, — обиженно сказал Гутри. — Если бы эта пленка попала в суд, мисс Камминс пришлось бы туго.

— А что, если в суд попадет копия?

— Это маловероятно.

— Но возможно.

— Вовсе нет. В суде можно предъявить что угодно. Вопрос — стоит ли. Особенно если учесть, что в Калузе была только одна копия.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что в Калузе была только одна копия.

— Откуда вы это знаете?

— Я взял у Фарлея список.

— Список чего?

— Список людей, заказавших эту кассету. Заявки со всей страны, даже несколько штук от женщин. Из Калузы был только один покупатель.

— Можно посмотреть список?

— Да, конечно, — Гутри вытащил из внутреннего кармана пиджака несколько сколотых вместе листков бумаги и протянул их мне. — Я там подчеркнул того, который вам нужен.

Я просмотрел первую страницу. Около двадцати напечатанных на машинке фамилий и адресов. Ни одно имя не подчеркнуто.

— Это на третьей странице, — пояснил Гутри.

Я открыл третью страницу.

— Там сверху, — сказал Гутри.

Фамилия была подчеркнута желтым фломастером.

— Какой-то испанец, — сказал Гутри.

Роберт Эрнесто Диас.

«Вечерняя песня-II» был одним из старых малоэтажных кондоминиумов, построенных на рифе Сабал лет двадцать назад, когда еще действовали разнообразные ограничения, и строители еще не начали рваться к небу. Крытое гонтом двухэтажное здание располагалось в зеленой зоне и было окружено каналами и рукотворной бухтой. Оно вызвало у меня ощущение спокойствия и безмятежности, чем-то напоминая старинный монастырь. У причалов покачивались яхты. Бриз оставлял легкую рябь на воде. Вдоль дорожки, ведущей к секции 21, прогуливалась белая цапля.

Когда я подошел поближе, она улетела. Прежде, чем идти сюда, я позвонил Бобби Диасу, так что он меня ждал.

Он сразу же сказал мне, что у него назначена встреча, и что он надеется, что наш разговор не затянется надолго. Судя по его виду, Диас действительно спешил: половина лица у него была покрыта мыльной пеной, а вся одежда состояла из полотенца, обернутого вокруг бедер. Он провел меня в гостиную, предложил выпить и сказал, что он сейчас вернется.

Окно гостиной выходило на здешний плавательный бассейн. Девушки в бикини сидели в шезлонгах или плескались в воде. Пожилой мужчина в красных боксерских трусах сидел на краю бассейна, болтал ногами в воде и наблюдал за девушками. Я тоже принялся наблюдать за ними. Диас вернулся через десять минут, на ходу застегивая бежевую спортивную рубашку и заправляя ее в коричневые брюки. Он побрился и подравнял свои черные усы. Длинные черные волосы Диаса, все еще влажные после душа, были зачесаны назад. Он смотрел на меня с подозрением, но при этом приветливо улыбался.

— Вы так и не пили ничего? — спросил он. — Может, вам чего-нибудь налить?

— Да нет, не стоит тратить время, — отказался я. — Вы же торопитесь.

— Для выпивки время найдется всегда, — отмахнулся Диас.

— А вы сами будете пить?

— Конечно. Так что вам налить?

— Если можно, немного шотландского виски со льдом, — попросил я.

Вообще-то я предпочитаю мартини «Бифитер» с оливками, но у Диаса была назначена встреча, а мне нужно было задать ему несколько вопросов.

Бобби бросил в бокал несколько кубиков льда, налил туда «Джонни Блэка» и передал бокал мне. Потом он смешал себе джин с тоником.

— Ваше здоровье, — сказал он.

— Ваше здоровье.

Мы выпили. Снаружи, у бассейна, одна из девушек залилась смехом, напоминающим щебет зимородка. Диас уселся на синий диван, стоящий у белой стены. Квартира была обставлена в сдержанном современном стиле, в сине-зеленой цветовой гамме. Диванные подушки и картины на стенах были выдержаны в тех же тонах. Даже лимонная долька, плавающая в бокале у Диаса, казалась частью дизайна.

— Ну так что вас сюда привело? — спросил Диас.

— Лэйни, — ответил я.

— Так вы и сказали по телефону. А если поточнее?

— Видеокассета, — сказал я и посмотрел на Диаса.

На его лице ничего не отразилось.

— Кассета под названием «Шаловливые ручки».

И снова никакой реакции.

Я открыл «дипломат» и достал оттуда глянцевитую черно-белую фотографию, которую я сделал у одного фотографа, работающего в трех кварталах от моей конторы. Переснятая обложка кассеты. Рука Лэйни на фоне белых трусиков, и викторианское колечко на первом плане.

— Узнаете? — спросил я и протянул фотографию Диасу.

Диас взял фотографию. Внимательно ее изучил.

— Фотография — мелочи, — сказал я. — При определенных обстоятельствах я могу предоставить в качестве вещественного доказательства и саму кассету.

Тут я уже блефовал.

— Предполагается, что я должен что-то знать об этом? — с неподдельным удивлением спросил Диас.

— Предполагается, что вы заказали это в компании «Видео-Трэнд».

— Что-что я заказал?

— Видеокассету.

— Я заказал видеокассету?

— Видеокассету под названием «Шаловливые ручки», на которой засняты четыре женщины, выступающие под именами Лори Дун, Канди Лэйн, Вики Хелд и Дейдра Старр.

— Я думал, вы говорите об Лэйни.

— Вот именно. Она выступает под именем Лори Дун. Это порнографическая кассета, мистер Диас.

— Ага. Значит, порнографическая кассета.

— Да.

— И вы говорите, я заказал эту кассету…

— Да, именно это я и говорю.

— Так вот, я никогда даже не слыхал о ней.

— Человек, который делал…

— Извините, но я впервые слышу об этой кассете.

— Тогда как ваше имя оказалось в списке людей, заказывавших ее?

— Понятия не имею. В любом случае, кажется, закон не запрещает покупать порнографические фильмы.

— Да, не запрещает.

— Тогда какого черта… Извините, мистер Хоуп, но я никак не пойму, что, собственно, вам здесь нужно.

— Если мы сможем разобраться…

— Здесь не в чем разбираться. Вы пришли не к тому человеку. Я не заказывал кассету ни в каком журнале, и не знаю, откуда…

— А кто здесь говорил о журнале?

— Что?

— Я не упоминал ни о каком журнале.

— Ну, я… я просто предположил, что кто-то поместил объявление о порнографическом фильме, который можно…

— Я не упоминал также ни о каком объявлении.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ну так как? — спросил я. — Может, мы все-таки разберемся с этой кассетой?

— Это зависит от того, с чем мы станем разбираться потом.

— Владели ли вы кассетой под названием «Шаловливые ручки»?

— Да.

— Отлично.

— Ну и что дальше?

— Вы ее просматривали?

— Да.

— Вы узнали в одной из исполнительниц Лэйни Камминс?

— Да.

— Когда это произошло?

— Когда я впервые просматривал кассету. Примерно неделю назад.

— Не могла бы вы вспомнить точную дату?

— Ну, могу. Но только потому, что я получил кассету в подарок на день рожденья.

— Ничего себе подарочек.

— Да уж лучше, чем галстук.

— Когда это было, мистер Диас? Какого числа у вас день рожденья?

— Одиннадцатого.

— Сентября?

— Да. Одиннадцатого сентября.

— Накануне того дня, когда был убит Бретт Толанд.

— Ну… да. Кажется, да. Я узнал это кольцо, как только взглянул на обложку. Лэйни постоянно носила его. Я сразу подумал: «Ха, а это что за штучка?»

— Получается, вы знали, что здесь снималась Лэйни, еще до того, как…

— Ну, скорее, я это заподозрил. Потом, когда я посмотрел кассету, конечно…

— Когда это было?

— Вечером.

— Вечером одиннадцатого числа?

— Да. Мне ее доставили после обеда, и она лежала в кабинете у менеджера, пока я ее не забрал, уходя с работы.

— Итак, вы просмотрели ее вечером.

— Да.

— Одиннадцатого сентября.

— Да, именно.

— И тогда же вы узнали Лэйни Камминс.

— Да.

— И что вы стали делать после этого?

— Пошел спать.

— Меня интересует, мистер Диас, когда вы сообщили Бретту Толанду, что видели порнографический фильм с участием Лэйни Камминс.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— А я полагаю, что понимаете.

— Я не говорил об этом Бретту.

— Тогда как эта кассета попала к нему?

— Понятия не имею.

— Значит, вы не передавали ее мистеру Толанду?

— И даже не говорил о ней.

— Эта кассета все еще у вас?

— Думаю, да.

— Могу я ее видеть?

— Я не уверен, что помню, куда ее положил.

— А вы не могли бы ее поискать?

— Я бы с радостью, но я вам уже говорил…

— Да, я помню. У вас назначена деловая встреча.

— Именно.

— Мистер Диас, — сказал я, поставив пустой бокал на столик, — послушайте, что я думаю. Я думаю, что вы позвонили Бретту Толанду в ту же минуту, как узнали Лэйни.

— Извините, но я ему не звонил.

— Я думаю, что вы сказали, что он может ни о чем больше не беспокоиться, потому что…

— Ему и так было не о чем беспокоиться. Этот медвежонок — наш. Лэйни его украла.

— Почему вы сейчас об этом заговорили, мистер Диас?

— Что?

— Что заставило вас связать между собой эти два дела?

— Потому что у Бретта не было других причин для беспокойства, кроме иска Лэйни.

— И теперь ему больше не о чем было беспокоиться, так? Потому что у вас была кассета, где Лэйни Камминс занималась мастурбацией.

— Позвольте!

— А разве она занималась чем-то другим, мистер Диас?

— Ну да, конечно, но…

— Тогда в чем дело? Вас шокирует это слово?

— Нет, но…

— Или само действие?

— Нет, но…

— Ведь вы же сами заказали эту кассету, разве не так?

— Да, я понимаю. Но у взрослых людей есть личные дела…

— Ага, ясно.

— …которые не являются темой для обсуждения.

— Как вы считаете, Мистер и Миссис Америка станут покупать плюшевого медвежонка, сделанного женщиной, которая снимается в порнографических фильмах?

— Я не знаю, что покупают Мистер и Миссис Америка.

— Но ведь вы делаете игрушки именно для них, разве не так?

— Я делаю игрушки для детей.

— Детей Мистера и Миссис Америки.

— Я же вам уже сказал: я не обсуждал эту кассету с Бреттом Толандом.

— И не рассказывали ему, что получили на день рожденья порнографическую кассету, на которой Лэйни Камминс занимается мастурбацией?

— Это совпало с моим днем рожденья чисто случайно.

— Вы не звонили ему и не говорили: «Бретт, а знаешь, что у меня есть?»

— Нет.

— Не отдавали ему эту кассету?

— Нет.

— Не говорили, что теперь у него есть прекрасная возможность заключить сделку?

— Нет! Бретту не нужна была никакая сделка. Лэйни просто украла мои разработки по этому медвежонку. Это был наш медвежонок!

— Что?

— Я сказал…

— Нет-нет, погодите минутку, мистер Диас. В прошлый раз вы…

— Послушайте, мистер Хоуп, это просто смешно. Я не отдавал эту кассету Бретту, не разговаривал с ним о…

— К черту кассету! В прошлый раз вы мне сказали, что Лэйни было поручено сделать эскизы этого медвежонка…

— Нет, вы, должно быть, неправильно меня поня…

— Я прекрасно понял и вас, и Бретта, и Этту. Вы все говорили, что идея медвежонка принадлежала Бретту, и что он поручил Лэйни ее разработать, когда она еще работала на Толандов. Разве вы не это говорили? Разве не вы мне сказали, что присутствовали при этом разговоре, а, мистер Диас? Вы присутствовали при том, как Бретт пересказал Лэйни свою блестящую идею и поручил ей поработать над косоглазым медвежонком и его очками, исправляющими зрение. Вы там присутствовали, мистер Диас. Вы сами мне об этом сказали!

— Да, я там был.

— Отлично. Вы также сказали, что Лэйни было поручено представить чертежи к концу сентября.

— Вот здесь вы ошиблись.

— Да? И в чем же?

— Я сказал вам, что видел какие-то чертежи…

— Ну и?

— …но я не уверен, что их сделала именно Лэйни.

— Тогда чьи это были чертежи?..

— Скорее, эскизы.

— Эскизы?

— Да. Рисунки, изображающие медвежонка в очках.

— Ну так кто же сделал эти чертежи, эти эскизы, или как там эта фигня называется?

— Я думаю, возможно, их сделал сам Бретт.

— Ясно. Вы думаете, что их мог сделать сам Бретт. Значит, придумал медвежонка Бретт, и эскизы сделал он, так что Лэйни тут вообще ни при чем — так получается? Она не делала никакого медвежонка, когда работала у Толандов — это вы теперь хотите сказать?

— Я говорю…

— Ну нет, мистер Диас, теперь вы говорите мне совсем не то, что говорили раньше. Вы мне сказали, что видели рабочие чертежи, до того как…

— Я говорил, что не знаю, были ли это рабочие чертежи.

— Тогда что же это было, черт побери?

— Эскизы.

— А когда вы увидели рабочие чертежи?

— Я же вам говорил, мистер Хоуп, что я этого не помню.

— Ладно, мистер Диас, замнем. Несколько минут назад вы сказали, что Лэйни украла ваши разработки по этом медвежонку, — я в упор посмотрел на Диаса. — Какие разработки?

— Я сказал, что она украла нашего медвежонка. Нашего, а не моего.

Медвежонка, которого она сделала для Толандов.

— Нет, вы сказали не это.

— Вы будете мне говорить, что я сказал?

— Да, буду.

— Вы ошибаетесь, мистер Хоуп. У меня на половину седьмого назначена встреча в Плум-Гардене. Чтобы добраться туда, мне нужно полчаса, а сейчас уже без пяти шесть. Если вы позволите…

— Да, разумеется, — отозвался я, очень осторожно взял со стола фотографию и спрятал ее в «дипломат».

Доктор Эбнер Гейнс сидел на высоком табурете перед стойкой, загроможденной микроскопами, пробирками, пипетками, горелками Бансена и великим множеством других приспособлений и инструментов, названия которых я бы не вспомнил даже под угрозой пытки. Как единственный владелец и главный аналитик «Судебной медицины Плюс», частной лаборатории, с которой я уже не раз сотрудничал, Эб был ученым, привыкшим к необычайной тщательности и дотошности в работе. И вообще Эб отличался безукоризненным профессионализмом, несмотря на вечно взлохмаченные волосы, пожелтевшие от табака пальцы, вечно измятые брюки, нечищеные туфли и якобы белый лабораторный халат, отмеченный следами Бог весть скольких опытов, проведенных у этой же стойки.

Эб ждал меня, и потому приветствовал своим обычным невнятным ворчанием. У него был вид очень занятого профессора, которого донимают назойливо любопытные студенты. Собственно, Эб и вправду был очень занятым профессором и преподавал в Южнофлоридском университете.

Я обернул руку носовым платком и показал Эбу глянцевую черно-белую фотографию пальчиков дамы, носящей викторианское кольцо, пляшущих на фоне белых шелковых трусиков — копию обложки «Шаловливых ручек». Я показал ему черный виниловый футляр с цветной фотографией на обложке, а потом открыл футляр, чтобы показать саму кассету.

— Здесь, на черно-белой фотографии, должны быть отпечатки пальцев, — сказал я. — Меня интересует, нет ли идентичных отпечатков на футляре или на самой кассете.

— Когда нужно? — спросил Эб.

— Еще со вчера.

— Завтра, — со свойственной ему лаконичностью отозвался Эб.

Этим вечером я снова вернулся к яхте.

Желтую ленту уже сняли, и ничего не мешало мне взойти по сходням и подняться на борт яхты, но я просто стоял у причала и смотрел на судно.

Если я хоть что-нибудь понимал в яхтах, каждая ее линия говорила: «Я должна снова вернуться в море, туда, где только волны и небо». После комы я начал забывать об этом. Я вообще много о чем забыл после комы. Я был одет в цвета ночи. Черные джинсы, черные туфли, черная футболка и черная же ветровка. С моря дул легкий бриз и ерошил мне волосы. Вдыхая соленый воздух моря, я подумал, что понимаю, что чувствовал Джон Мейсфилд, когда писал свои стихи. Силуэт яхты отчетливо выделялся на фоне вечернего неба. На борту этой яхты был убит человек. И моя клиентка была с ним в тот вечер.

Мне бы очень хотелось, чтобы Лэйни не снималась в этом проклятом порнофильме.

Но она в нем уже снялась.

Мне бы хотелось, чтобы Бретт Толанд не пытался использовать эту кассету для грязной попытки шантажа.

Но, если верить моей клиентке, он это сделал.

Две пули в голову.

Но Лэйни продолжала настаивать, что это не она убила Бретта.

Я продолжал смотреть на яхту. Наверное, мне хотелось, чтобы она раскрыла свои тайны. Когда я прислушался к хлопанью фалов об металлические мачты, у меня в памяти всплыли строчки: «И все, чего прошу я — корабль, и звезды, и штурвал». Прогресс, однако.

— Вам чем-нибудь помочь, сэр?

Неожиданно прозвучавшие слова напугали меня. Я резко обернулся на голос, стиснув кулаки. Если бы у меня на загривке росла шерсть, в тот момент она непременно бы вздыбилась. Я решил, что меня настигли мои ковбои, этот двойной ужас, смерть в ночи и толчок страха в сердце, мой ночной кошмар. Но вместо этого я увидел невысокого толстенького человека, одетого в серые полиэстровые штаны и синюю футболку с белой надписью «Яхт-клуб на Силвер-Крик». В левой руке человек держал фонарь, и под ногами у него плясало пятно света. В лунном свете мне были видны черты круглого лица, светлые усы и синяя бейсболка с длинным козырьком.

На лице не было написано ни угрозы, ни вызова.

— Я — адвокат, представляющий сторону защиты в деле Толандов, — сказал я. — Мне бы хотелось еще раз осмотреть яхту.

— Да, у нас тут было полно желающих поглазеть, — отозвался мужчина.

— Мэттью Хоуп, — представился я и протянул руку.

— Генри Карп, — сказал он.

Мы пожали друг другу руки.

Луна скрылась за облаком, и на пристани сразу стало темнее. Потом облако уплыло. Мы стояли и смотрели на воду. Флоридская ночь. На воде пляшут серебряные блики. Вокруг поскрипывают яхты. В высокой траве стрекочут цикады. Сентябрь.

— Вас почти не видно, — сказал Карп. — В черном-то.

— Извините, — сказал я.

— Тихая ночка, правда?

— Да, очень.

— Сейчас почти все время так. А я и не против. Когда тихо, все слышно. Мне нравятся ночные звуки.

— И мне тоже.

— Как по-вашему, это она его убила?

— Нет, — ответил я.

— Вот и мне так кажется, — сказал Карп. — Ну что, нашли они Тень?

— Простите?

— Ну, того человека, о котором я им говорил.

— Какого человека?

— Ну, того, который поднимался на яхту. Я же им все рассказал.

— Кому им?

— Детективам из прокуратуры.

Конечно, никто не может заставить прокурора расследовать факты, которые не укладываются в его версию событий и могут придать нежелательный поворот делу. Но с другой стороны, это его конституционный долг — обнаружить все улики, которые могут свидетельствовать о невиновности обвиняемого. Если Генри Карп сказал правду, то у меня есть все основания заявить на суде, что полиция располагала доказательством, свидетельствующим в пользу обвиняемой, и не поставила меня в известность, что требует, ваша честь, немедленного оправдательного вердикта. Судья, несомненно, тут же разразится речью на тему «Ну что вы, господин адвокат», уведомляя меня, что он поставит стороне обвинения это упущение на вид, и скажет, что если мне требуется дополнительное время, чтобы отыскать этого свидетеля, он готов это время предоставить. «Сколько вам нужно времени, мистер Хоуп? Две недели? Три? Сколько?»

Конечно, сперва я попытаюсь найти человека, которого мне сейчас описывал Генри Карп, а вот если я не успею сделать этого до суда, эти самые две-три недели могут оказаться очень кстати. Я собирался приставить к этому делу Гутри Лэмба, причем немедленно, как только Карп закончит свое описание. Правда, это описание можно было назвать в лучшем случае наброском.

Все, что видел мистер Карп, так это то, что из темноты появился человек, одетый, словно персонаж дешевых комиксов по имени Тень, в черные брюки, черный плащ и черную шляпу с широкими опущенными полями, и что этот самый человек поднялся на борт яхты Толандов.

— Потому я и назвал его Тенью, — сказал Карп. — Он выглядел, как Тень, и появился из темноты.

— А откуда именно?

— Со стороны автостоянки. Прошел через стоянку и пошел прямо на яхту. Плащ развивался за плечами, а шляпа была надвинута на глаза.

— Вы видели его лицо?

— Нет, я находился на другом конце стоянки. Он поднялся по сходням, и когда я подошел к яхте, его уже не было видно.

— Во сколько это произошло?

— Где-то около четверти двенадцатого. Я должен заступать на дежурство в половине двенадцатого, но в ту ночь я пришел немного раньше.

Четверть двенадцатого. За двадцать пять минут до того, как Баннерманы услышали выстрелы, доносящиеся с яхты Толандов.

— А перед тем, как появился этот человек, вы не видели, чтобы на стоянку въезжала машина?

— Нет, не видел.

— А не слышали, чтобы открылась и закрылась дверь автомобиля?

— Нет, не слышал.

— Вы просто увидели, что этот человек…

— Тень.

— …пешком проходит через автостоянку…

— И идет к яхте. Именно.

— Вы видели, чтобы он поднялся на яхту?

— Нет, не видел. Понимаете, я должен обходить всю территорию клуба, а не только причалы. У меня есть постоянный маршрут.

— А без двадцати двенадцать вас уже не было на стоянке?

— Нет, не было. В это время я находился за главным зданием клуба.

— Вы не слышали выстрелов со стороны причала?

— Не слышал.

— А вы рассказали об этом детективам из прокуратуры?

— Конечно, рассказал.

— А когда это было? Когда они с вами разговаривали?

— На следующий день после убийства. Я-то думал, что навел их на след. Ну, я ведь видел человека, который шел к яхте, понимаете?

— А они так не считали?

— Они сказали, что разберутся.

— И больше с вами никто не разговаривал?

— Нет.

— А вы случайно не запомнили имена этих детективов?

— К сожалению, нет. Но у одного из них на щеке был шрам от удара ножом.

Когда без десяти час я подъехал к дому Лэйни, у нее в студии горел свет. Я позвонил ей из машины по мобильному телефону, и знал, что она будет ждать меня. Потому я удивился, увидев ее в халате и шлепанцах.

Лэйни сказала, что уже собиралась ложиться спать, когда я позвонил, и извинилась за свой затрапезный вид. Мы прошли в дом. Лэйни включила свет в гостиной и предложила мне выпить. Я отказался, тогда она налила себе бокал белого вина. Я сел на диван, обтянутый плотной белой тканью. Лэйни уселась в напротив, в кресло. Когда Лэйни закинула ногу на ногу, из-под халата на мгновение выглянул подол короткой синей ночнушки.

— Лэйни, — начал я, — когда ты уезжала со стоянки в половине одиннадцатого…

— Или около того, — сказала Лэйни.

— Ты видела машину, припаркованную у выезда из клуба — так?

— Так.

— Но ты не увидела никого в самой машине.

— Да, не увидела.

— А ты уверена, что не видела никого, кто ходил бы вокруг стоянки?

— Абсолютно уверена. Ну, разве что людей, выходивших из ресторана.

— А кроме них?

— Никого.

— Никого, кто прятался бы в тени? Какого-нибудь человека, который мог следить за яхтой? Который ждал, пока ты уйдешь?

— Я бы очень хотела ответить утвердительно, но увы.

— Никого, кто выглядел бы как Тень?

— А кто такой Тень?

— Персонаж комиксов. И плохих фильмов.

— Я о нем никогда не слыхала.

— Человека, одетого в черный плащ и черную шляпу с опущенными полями.

— Нет. В черном плаще? Нет. Ничего такого я не видела.

— Лэйни, между твоим уходом с яхты и моментом, когда Этта Толанд нашла своего мужа мертвым, остается промежуток в полтора часа. Если мы сможем доказать, что за это время на яхте побывал кто-то еще…

— Я понимаю, как это важно, Мэттью. Но я никого не видела.

Уоррен снова позволил Тутс воспользоваться уборной. Теперь они стояли на палубе. Яхта дрейфовала по легкой зыби. Над морем раскинулась звездная ночь. Вокруг, насколько хватало глаз, не было видно ни одного судна. Они долго молчали.

— Мне очень жаль, — сказала Тутс.

Уоррен ничего не ответил.

— Я не знаю, как это получилось, Уорр, правда, не знаю. Я ненавижу себя за то, что снова до этого докатилась.

Уоррен снова промолчал. Он был рад уже тому, что Тутс признала, что снова стала наркоманкой. Но он знал, что это лишь начало, и что впереди еще много трудностей. Тогда, в Сент-Луисе, Уоррен видел слишком много людей, проигравших это сражение. Это называется рецидив. Он происходит снова, снова и снова. Сперва всем кажется, что избавится от этой привычки очень просто, ведь продавцы наркотиков клянутся, что кокаин не вырабатывает зависимости. Слушай, парень, это же не героин, не морфий, не какой-нибудь барбитурат вроде секонала или туинала, не транквилизатор вроде валиума или ксанакса, это даже не «миллер лайт».

От такой фигни наркоманом не становятся.

Правда.

Кокаин не вырабатывает физической зависимости.

А вот когда торговцы клянутся, что эта фигня ничем тебе не повредит, что бояться нечего, что бросить можно в любой момент, как только захочешь, и совершенно безболезненно, безо всякой ломки — вот тут они безбожно врут. Хотя нет, в этом тоже есть часть правды. Когда вы завязываете с кокаином — точнее, пытаетесь завязать, — вы не испытываете никаких физических симптомов, сопровождающих отказ от опиатов, транквилизаторов или даже алкоголя. Вас не трясет, не бросает в пот, не тошнит, у вас не дрожат мышцы…

— Знаешь… — начал было Уоррен, потом осекся и покачал головой.

— Что? — спросила Тутс.

Вокруг царили темнота и безмолвие.

— Да нет, чепуха.

— Ну скажи.

— Знаешь, откуда пошло выражение «отпинаться от привычки»?

— Не знаю. А откуда?

— Когда кто-нибудь пытается отказаться от опиатов, он лежит весь в поту, и у него непроизвольно дергаются ноги, словно он пытается кого-то пнуть. Потому и «отпинаться».

— Я этого не знала.

— Угу, — буркнул Уоррен, и их снова обволокла ночная тишина.

Когда вы завязываете — пытаетесь завязать, — с кокаином, у вас не дрожат мышцы. У вас даже не появляется «гусиная кожа», как у ощипанной индюшки — отсюда, кстати, происходит выражение «холодная индюшка». Так называют ломку. До чего же странный и богатый словарный запас у этого преддверия ада. Интересно, а происхождение этого выражения ей известно?

Но Уоррен не стал спрашивать.

Вся штука в том, что человек, продающий яд в флаконе, забывает упомянуть, что кокаин вырабатывает физиологическую и психологическую зависимость. Для многих это слишком расплывчатые понятия. Да и вообще, чего об этом думать, когда мы предлагаем тебе порошок, который поможет тебе почувствовать себя богом.

О да!

И потому, когда вы завязываете — пытаетесь завязать, — с кокаином, вы пытаетесь забыть, как во время последней затяжки вы были богом.

Никаких физических симптомов ломки, что вы. Просто обычное безумие.

Уоррен видел, как Тутс прошла через начальный этап этого безумия.

Он будет держать ее здесь, пока ее депрессия не ослабеет, и пока не пройдет пик стремления к самоубийству. Еще никто и никогда не отвыкал от кокаина на яхте. Впрочем, и на улице тоже никто не отвыкал.

Позже она сможет выбирать, что ей делать дальше. Но пока…

— Мне очень жаль, — еще раз повторила Тутс.

И Уоррен поверил, что она говорит искренне.

Глава 10

Детектива, с которым Гутри беседовал утром двадцать первого сентября, в четверг, — ну, того самого, со шрамом на лице, — звали Бенджамин Хэгстром. Он тут же рассказал Гутри, что этот шрам — воспоминание о небольшой дуэли на ножах, и что он получил его от грабителя еще в те времена, когда работал офицером в полиции. Дуэль, правда, была несколько односторонней, поскольку у грабителя был нож, а у Хэгстрома — ничего, кроме нижнего белья. Так получилось потому, что грабитель забрался в квартиру к самому Хэгстрому, которую он делил с одной стриптизеркой по имени Шерри Ламонт — потом она стала его женой, а теперь уже являлась бывшей женой. Все это детектив успел поведать за три минуты после того, как они представились и пожали друг другу руки.

За следующие три минуты Хэгстром рассказал, что в ночь несостоявшегося ограбления Шерри находилась в нижнем городе, на работе, а Хэгстром сам тем временем устроил небольшой стриптиз. Он только-только вернулся домой с дежурства — а тогда в Калузе стояла изрядная жара, — и начал раздеваться, едва переступив порог квартиры.

Он просто скинул всю одежду прямо на пол и направился в душ. Хэгстром остался в одних трусах, вошел в собственную спальню, и столкнулся нос к носу с мальчишкой лет двадцати (позже выяснилось, что ему было всего восемнадцать), который рылся в его, Хэгстрома, шкафу. Кобура с пистолетом Хэгстрома в тот момент валялась на кресле в гостиной, рядом с форменными брюками. У грабителя-недоростка сделался такой же удивленный вид, как и у самого Хэгстрома. Только вот у грабителя еще был нож, и этот нож, как по волшебству, появился у парня в руке.

Прежде, чем Хэгстром успел сказать что-нибудь вроде «Стоять, полиция!» или «Бросай нож, сынок, пока у тебя не начались неприятности», или еще какие-нибудь слова, которые могли бы помешать грабителю в панике броситься на хозяина квартиры, нож уже устремился в его сторону.

Хэгстром вскинул руки, защищаясь, и получил глубокие порезы на обоих ладонях. Он в страхе попятился и получил еще одну рану, на этот раз на правой щеке…

— Вот этот самый шрам, — пояснил Хэгстром. — Хорош, а?

Уклоняясь от ножа, детектив стукнулся об комод, и краем глаза заметил стоящую на нем тяжелую стеклянную пепельницу…

— Я тогда курил…

Хэгстром схватил пепельницу и врезал ею парню по переносице, потом по скуле, потом по правому виску. К этому времени незадачливый грабитель уже выронил нож. Комната была залита кровью, которая струилась и из порезов Хэгстрома, и из разбитого носа и рассеченной скулы грабителя.

— Он получил двадцать лет и отсидел семь. Я заработал двадцать швов и памятку на всю жизнь. Так чем могу быть вам полезен, мистер Лэмб?

— Зовите меня Гутри.

— Отлично. Тогда и вы зовите меня Бенни. Что я могу для вас сделать?

— Тринадцатое сентября, — сказал Гутри.

Он постарался, чтобы его реплика прозвучала вопросительно. Это было его маленькой хитростью. Иногда она срабатывала. Иногда собеседнику хватает лишь легкого толчка в нужном направлении. Но на этот раз не вышло.

— А что насчет тринадцатого? — не понял Хэгстром.

— День после убийства Толанда?

— Ну и?

— Яхт-клуб на Силвер-Крик.

— Ну?

— Понимаете, вы разговаривали с ночным сторожем по имени Генри Карп, и он вам сказал…

— В день после убийства я разговаривал с целой кучей народа.

— Этот Карп вам сказал, что незадолго до времени убийства видел какого-то человека, поднявшегося на яхту Толандов.

— Он такое сказал?

— Так сказал или нет?

— А если и сказал, то что с того?

— Какого-то человека, одетого в черное. Как Тень.

— И вы хотите знать, что по этому поводу предприняла прокуратура — так?

— Это будет вполне резонный вопрос, — сказал Гутри.

— А резонным ответом на него будет, что прокуратура проработала все следы, которые могли привести к раскрытию убийства.

— Да, но прорабатывали ли вы этот след?

— Мне показалось, что я сказал «все».

— Значит, вы попытались выяснить, кто такой этот человек, которого назвали Тенью?

— Во-первых, мистер Лэмб…

— Зовите меня Гутри.

— Во-первых, мистер Лэмб, мы попытались проверить, не входит ли в привычки мистера Карпа встречать по ночам всяких персонажей комиксов. А то сегодня Тень, завтра Джокер, а послезавтра нас Бэтмена искать заставят — а?

— Ну, возможно, — согласился Гутри.

— Мы это проверили. И узнали, что мистер Карп воевал во Вьетнаме. Скверная была война. После нее куче народу до сих пор что-то мерещится по ночам. Но мы не нашли никаких свидетельств того, что у мистера Карпа проблемы с психикой. Так что, возможно, он действительно видел в ночь убийства Тень. Или какого-то человека, похожего на Тень.

— Вполне возможно, — снова согласился Гутри.

— Мы попытались найти подтверждения этому свидетельству. Мы опросили всех, кто находился в клубе в то время, когда мистер Карп якобы видел человека…

— Это было около четверти двенадцатого.

— Примерно. Так вот, человек, одетый в черное, никому не попадался.

— А как тогда насчет Баннерманов? Кто может подтвердить, что они и вправду двадцать пять минут спустя слышали выстрелы на яхте?

— Можете съездить в Вест-Пальм и поговорить с ними, — сказал Хэгстром и кивнул. — У меня все.

— Так что, с этим больше не будут разбираться?

— Не будут.

— А если этот человек действительно существует?

— То вы его и найдете, — сказал Хэгстром.

Вместо того, чтобы браться за поиски Тени, Гутри предпочел отправиться к Нику Олстону.

— Как там насчет того следа, который я просил проверить? — спросил Гутри.

— Я вчера позвонил Грейси, — сказал Олстон.

— Правда? Ну и как?

— Ты мне не сказал, что она сидела на игле.

— Я сам об этом не знал.

— Я спросил, не хочет ли она сходить в кино, или еще куда-нибудь, а она рассмеялась мне в лицо.

— Мне очень жаль.

— Я просто хотел встретиться с ней на трезвую голову, — убито сказал Олстон.

— Сочувствую.

— Угу. Ладно.

Некоторое время оба молчали.

Наконец Гутри спросил:

— Получается, ты не стал проверять этот след, о котором я спрашивал?

— У меня просто руки не дошли, — вяло ответил Олстон.

Уоррен стоял под запертой дверью и слушал, как Тутс совершает свой утренний туалет. И тут он услышал приближение другого судна. Уоррен с любопытством взглянул вверх. Звук мотора все приближался. Уоррен понял, что какая-то яхта становится борт о борт с его судном. С палубы донесся голос, произнесший с явным испанским акцентом:

— Эй, есть тут кто?

Уоррен поднялся по трапу и вышел на кокпит.

На палубе стоял бородатый мужчина, внешностью напоминающий бандита из какого-нибудь старого вестерна. Жидкая бороденка и широкая белозубая усмешка. Соломенная шляпа, сандалии из ремешков, потрепанная полотняная рубашка и такие же штаны — обычный наряд рыбака. Второй мужчина стоял рядом с поручнями фиговенькой рыбацкой лодчонки, подпрыгивающей у борта Щукиной красавицы. Он тоже улыбался. Этот, второй, был без бороды. Зато он был повыше и покрепче своего приятеля. На нем были джинсы и выгоревшая синяя футболка. Оба незнакомца улыбались. Это означало неприятности. Улыбающиеся незнакомцы всегда связаны с неприятностью.

— Чем могу помочь? — спросил Уоррен.

— Вы здесь одни?

По-прежнему улыбаются. А акцент — хоть мачете его руби.

Уоррен прикинул, как лучше разговаривать в этой ситуации, нарочито вежливо, или откровенно раздраженно? Когда невесть кто поднимается на ваше судно, даже не спросив разрешения, хозяин имеет полное право послать нахала в баню, разве не так? Si. Но с другой стороны, их тут двое.

— Хорошая у вас лодочка, — сказал второй незнакомец, вскарабкался на поручни своей лодки и наклонился к бородатому, который все еще стоял рядом с бортом. Уоррен заметил на поясе у мужчины рыбацкий нож.

— Вы одни? — снова повторил бородатый, все так же улыбаясь.

— Да, — сказал Уоррен, надеясь, что Тутс не придет в голову выглядывать на палубу. — Что вам нужно?

— Слышь, Луис, он хочет знать, че нам надо, — хриплым голосом сказал один из незнакомцев.

— Ну так давай ему скажем, Хуан, — отозвался тот, который перевешивался через перила.

— Нам нужна эта лодка, — сказал Хуан, продолжая улыбаться.

— Закон подлости, однако, — хмыкнул Уоррен.

— Чего-чего он сказал? — поинтересовался Луис.

— Я сказал, что я — частный детектив, и что у вас будут крупные неприят…

— Ну так арестуй нас, — улыбнулся Хуан и вытащил из-под полотняной рубахи девятимиллиметровый «глок». В то же мгновение Луис выдернул из ножен свой нож. Нож был довольно здоровый.

— Послушайте, парни… — начал Уоррен.

Хуан ударил его рукоятью пистолета.

Тутс понимала, что ей не стоит выходить из туалета.

Через дверь было слышно вполне достаточно, чтобы догадаться, что на борту находятся два латиноамериканца, и что они что-то сделали с Уорреном. Во время своей предыдущей сумасшедшей пляски с кокаином Тутс нахватала довольно много испанских слов. Для того, чтобы удачно продать себя и купить дозу, приходилось иметь дело с самыми разными людьми — белыми, черными, латиносами, мужчинами, женщинами, геями, лесбиянками — да какая разница? Она знала достаточно, чтобы осведомиться о цене кокаина или предложить себя. Да, Кокаиновая Тутси была порядочной стервой. Хотя сейчас у нее еще оставались кое-какие сбережения, так что пока ей унижаться не придется. Пока. Пока что.

Через полчаса двигатели снова заработали. Тутс поняла, что они куда-то движутся, но не знала, куда. В уборной был иллюминатор, но через него Тутс видела лишь серовато-зеленые волны, катящиеся в никуда, и вдали — размытую полосу горизонта.

Тутс не давала покоя мысль о том, что раньше или позже кому-то из чужаков захочется в туалет.

И он обнаружит, что дверь заперта изнутри.

Тутс прислушивалась и ждала.

Потом последовал СВМ — сокращенное название теста на слуховую восприимчивость мозга. Посредством этого теста проверялся восьмой черепной ушной нерв (или ЧН-8, как его назвал Спинальдо и прочая медицинская шатия-братия), а именно — с какой скоростью звуковые колебания доходят от ушных рецепторов к мозгу и обратно.

Они продолжали твердить, что все идет прекрасно.

Но…

У меня по прежнему были нелады с краткосрочной памятью. Я отправлял туда какие-нибудь сведения, требующие немедленного отклика, а через несколько часов или даже через несколько минут не мог вспомнить, что же это было.

Спинальдо продолжал уверять меня, что это пройдет…

Но…

Мне по-прежнему трудно было подбирать слова. Часто получалось так, что я точно знал нужное мне слово, но оно просто не шло мне на язык.

Спинальдо называл это афазией. Я это называл занозой в заднице.

Спинальдо говорил, что это пройдет. Я пытался сказать, что я на это надеюсь, но меня уже тошнило от слова «надеюсь». Спинальдо говорил мне, чтобы я не беспокоился.

Но…

Однажды эта свора медиков вручила мне часы и попросила перевести стрелки на семнадцать ноль-ноль. Когда я успешно справился с этой задачей, они спросили у меня, который сейчас час, а я ответил: «Самый подходящий». Ну да, я был несносен. Но я и вправду не знал, который сейчас час. Этот тест был направлен на проверку моторных, сенсорных, запоминающих и познавательных функций организма. То есть, они хотели определить, с какими проблемами я могу столкнуться в повседневной жизни. (ПЖ на их жаргоне). Под повседневной жизнью понималось умение самостоятельно одеться, помыться, побриться, поесть и подготовить краткое письменное изложение дела с привлечением документов, с которым сторона выступает в суде. Ха! Я завел себе перекидной календарь, в котором по часам было расписано, что я должен делать. Но я стал быстро уставать, и к тому же сделался раздражителен — «Совсем как всегда, только еще хуже», как сказала Патриция, — и меня просто бесили все эти тесты и их аббревиатуры, все эти ССЕП, МРИ, СПЕКТ, ВЕП, ЖОПА! У меня до сих пор болело в груди.

Видите ли, я был ранен. Получил две пули. С этого и начались все мои неприятности. А сейчас я приходил в себя после двух весьма серьезных ран, едва не доведших меня до вечного покоя. Когда я лежал на операционном столе, хирурги произвели торэктомию. В переводе с медицинского языка на человеческий это означает, что они вскрыли мне грудную клетку. Ничего себе шуточка, а? Когда они вскрывали мне грудь и забирались внутрь, чтобы произвести массаж сердца, я ничего не чувствовал, но теперь меня терзала мучительная боль. Персонал больницы пытался облегчить эту боль, вводя мне морфий, противовоспалительные препараты и тегретол. Ослабление боли позволило мне кашлять — Спинальдо сказал, что это один из важнейших защитных рефлексов. Ослабление боли давало возможность свободнее двигаться. Ослабление боли означало, что я могу самостоятельно завязать шнурки на ботинках.

Но я был адвокатом.

И я хотел вернуться к своей работе!

Я перехватил Бобби Диаса, когда он в десять минут первого выходил из конторы Толандов. Он сказал, что идет на обед. Я сказал, что я на минутку. Диас на это возразил, что я всегда говорю, что пришел на минутку, а разговор затягивается на полчаса.

— Это доказывает, что за приятным разговором время летит незаметно, — сказал я.

— Ну, что у вас на этот раз? — спросил Диас и нетерпеливо глянул на часы. Мы стояли у невысокого желтого кирпичного здания, на крыше которого восседали две куклы — эмблема фирмы. Сотрудники выходили из здания и направлялись к обнесенной сеткой автостоянке. Мы с Диасом стояли на самом солнцепеке. На мне был мой льняной костюм, белая рубашка и светло-желтый галстук. Бобби был одет в серые тропические брюки, светло-голубую рубашку спортивного покроя и белый льняной пиджак, рукава которого были закатаны по локоть. Он выглядел точно как коп из сериала «Трущобы Майами».

— Бобби, — сказал я, — я отправил ваши отпечатки пальцев в лаборато…

— Мои что?

— Извините. Именно для этого я и давал вам фотографию.

— Что-что?

— Черно-белую глянцевую фотографию. Извините.

Диас покачал головой.

— Какой дешевый трюк!

— Совершенно с вами согласен. Но ваши отпечатки, снятые с фотографии, совпадают с отпечатками, обнаруженными на кассете и на ее футляре. Так что теперь можно считать доказанным, что эта кассета попала к Бретту Толанду именно от вас.

— Ну и что с того? — спросил Диас.

— Возможно, теперь вы согласитесь сказать мне, когда вы передали ему эту кассету?

— А почему я должен это делать?

— Потому что если я вызову вас для дачи показаний под присягой, вам так или иначе придется…

— Вы собираетесь представить эту кассету в качестве вещественного доказательства и выставить вашу клиентку…

— Это мое дело, что я собираюсь представлять в качестве вещественного доказательства, а что не собираюсь. Сейчас значимо другое — имеет ли эта кассета отношение к убийству Бретта Толанда.

— Какое она может иметь к этому отношение?

— Пока не знаю, — сказал я. — Потому я и пришел поговорить с вами. Вы согласны? Или мы поговорим сейчас, в неофициальной обстановке, или нам придется разговаривать завтра, у меня в конторе, с диктофоном и свидетелями.

— Мне сперва надо позвонить в одно место, — сказал Диас.

— Конечно-конечно, — согласился я.

Телефон находился у Диаса в машине — в серо-стальном БМВ с черными кожаными сиденьями. Диас позвонил в ресторан «Поместье Мэнни» на рифе Фламинго и попросил передать Джону Ленски Роберту, что он не сможет присоединиться к нему за обедом. Потом мы поехали на запад по Вейвер-роуд, потом свернули на Намайями-Трейл и добрались до китайского ресторанчика «Ах Фонг». Я заказал один из их обедов стоимостью в шесть долларов девяносто пять центов. Обед состоял из омлета, цыпленка по-китайски, белого риса и чашки чая. Бобби взял суп по-вонтонски, бифштекс, жареный рис и тоже чай — все за те же шесть девяносто пять.

Мы оба попросили палочки для еды.

Под наше клацанье палочками и чавканье мы начали обсуждать, каким образом эта пахнущая жареным кассета попала в загребущие руки Бретта.

Бобби, похоже, больше интересовал бифштекс, чем собственный рассказ.

Почти безо всяких предисловий он поведал мне, что позвонил Бретту сразу же, как только узнал Лэйни…

— Это происходило вечером одиннадцатого сентября?

— Да, но тогда я его не застал.

— Вы позвонили…

— И нарвался на автоответчик.

— А когда, в таком случае, вы все-таки сообщили об этом Бретту?

— Только на следующий день.

На следующий день было двенадцатое сентября. В девять утра Бретт Толанд прибыл в зал суда в сопровождении своей жены и своего адвоката.

Я находился там же, вместе со своей клиенткой и своим единственным свидетелем. Все мы покинули зал суда около часа дня, когда судья Сантос объявил перерыв.

— Так во сколько вы все-таки нашли Бретта? — спросил я.

— Только после обеда.

— Вы снова позвонили ему?

— Нет, я с ним встретился. В главном офисе.

— Во сколько это было?

— После обеда. Где-то в два, в половине третьего.

— На этот раз вы отдали ему кассету?

— Да.

— Что вы ему сказали по поводу кассеты?

— Я сказал, что мне кажется, что это может его заинтересовать.

— Чем именно?

— Я сказал, что мне известно о его судебном разбирательстве с Лэйни, и что я думаю, что эта кассета может сыграть важную роль.

— Вы сказали, какую именно роль она может сыграть?

— Нет, я просто сказал, что это может ему пригодиться.

— Как именно?

— Ну, в качестве вспомогательного средства. Я сказал, что когда он посмотрит кассету, он сам поймет, что я имею в виду.

— Вы описали содержание кассеты?

— В общих чертах.

— Как вы его описали?

— Я сказал, что картинка на футляре прекрасно дает понять, о чем эта кассета. И заголовок тоже.

— Вы сказали, что на этой кассете снята Лэйни?

— Нет. Я хотел, чтобы Бретт обнаружил это сам. Я сказал только, что кольцо выглядит точь-в-точь как то, которое постоянно носила Лэйни.

— Кольцо на фотографии, помещенной на обложке?

— Да, на футляре кассеты.

— Другими словами, вы намекнули, что на этой кассете засняты женщины, занимающиеся мастурбацией, и что женщина, изображенная на обложке, это Лэйни…

— Ну, точнее, что это ее кольцо.

— Что это кольцо принадлежит Лэйни.

— Я сказал, что кольцо выглядит очень знакомым.

— Так что Бретт прекрасно понял, о чем вы говорите.

— Думаю, да.

— То есть он понял, что он увидит, когда включит кассету.

— Ну, мне кажется, он понял, что я заполучил.

— И как он на это отреагировал?

— Похоже, он был доволен.

— Высказывали ли вы предположение, что он может использовать эту кассету, чтобы добиться прекращения дела?

— Я сказал, что дизайнер детских игрушек может не захотеть, чтобы эта кассета получила широкое распространение.

— Вы так сказали.

— Да, именно так я и сказал.

— И вы также сказали, что когда Бретт просмотрит кассету, то сам поймет, что вы имели в виду.

— Да.

Палочки размеренно двигались от тарелки ко рту. Зернышки риса падали обратно на бифштекс. Глоток чаю. Война войной, а обед по расписанию. Ну и что, что мистер Диас передал своему боссу компрометирующую видеокассету? Похоже, ему и в голову не приходило, что высказав предположение о возможном способе использования кассеты, он фактически сделался соучастником шантажа.

— Бретт посмотрел кассету сразу же?

— Нет.

— Вам известно, когда он ее просмотрел?

— Понятия не имею.

По словам Лэйни, Бретт позвонил ей в тот же день, в девять вечера, и пригласил ее на яхту, чтобы обсудить соглашение. Так называемое соглашение, которое перешло в попытку шантажа…

«— И сказал, что если я не отзову иск, весь детский мир узнает об этой кассете.

— И твой медвежонок пойдет коту под хвост.

— Нет. Коту под хвост пойдет вся моя жизнь».

— …которую можно считать вполне достаточным мотивом для убийства.

— Между прочим…

Кусочек бифштекса перекочевал из тарелки в рот.

— …после того, как я ушел из его кабинета, я больше не видел Бретта.

— Во сколько вы оттуда ушли?

— В три часа. И я могу сообщить, где я провел тот вечер. Если это вас вдруг заинтересует.

— Ну разве что из чистого любопытства, — сказал я.

— Так вот, чтобы успокоить ваше любопытство, сообщаю, что я провел ночь в постели женщины по имени Шейла Локхарт, в ее квартире на Шуршащем рифе. Это свободная белая женщина, ей двадцать один год, и ей нечего скрывать. Мы провели вместе всю ночь. Можете спросить у Шейлы. Я ушел он нее на следующий день, в восемь утра.

— Как вы были одеты?

— Что?

— Как вы были одеты, мистер Диас?

— Да так же, как сейчас, только рубашка была другая.

— Полагаю, это мисс Локхарт тоже может подтвердить?

— Спросите у нее сами, — пожал плечами Бобби. — Официантка! — он махнул рукой хорошенькой китаянке в зеленом шелковом платье, туго обтягивающем бедра. — Будьте добры, мне еще чаю.

Официантка поспешила прочь.

Некоторое время мы сидели молча.

— Какую сделку вы заключили, Бобби?

— Сделку? Какую еще сделку?

— Это я вас об этом спрашиваю.

— Я не заключал никакой сделки.

— Вчера вы сказали, что это вы создали этого медвежонка…

— Вы что-то путаете.

— Что это была за сделка? Вы показали Бретту, как решить все его проблемы…

— Послушайте, я всего лишь отдал ему кассету.

— …а он взамен приписал честь создания медвежонка вам. Так?

Официантка принесла чай.

Бобби взял чашку с горячим чаем обеими руками.

Отпил.

Посмотрел на меня поверх чашки.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы мне приписывали какую-либо честь, — сказал он. — У меня достаточно собственных заслуг.

— Тогда чего вы хотели? Денег?

— Я работаю на Тойлэндов уже почти пятнадцать лет. Если я могу чем-либо им помочь…

— Вплоть до шантажа?

— Да бросьте, какой шантаж? А кроме того, если вам так уж интересно, я даже не знал, как именно Бретт отреагирует на эту кассету.

— Что вы имеете в виду?

— Когда я сказал ему, что на этой кассете снята Лэйни. Насколько я понимаю, Бретт вполне мог оскорбиться.

— Я никак не пойму, что вы…

— Я не знал, как он это воспримет. Я не знал, продолжают ли они поддерживать отношения.

Я молча посмотрел на Диаса.

— Вы не знаете, они с Бреттом все еще встречались? — спросил он.

Судя по доносящемуся голосу, один из чужаков стоял как раз у двери уборной. На этот раз он говорил по-английски. Тутс решила, что Уоррен, наверное, сидит в кресле, в дальнем от уборной углу. Тутс понимала, что это лишь вопрос времени. Рано или поздно кому-то из чужаков захочется в туалет. Она не знала, что эти типы станут делать, когда обнаружат, что дверь туалета заперта.

— Куда мы направляемся?

Голос Уоррена.

— Вам это не надо знать, сеньор.

— Нет, сеньор, надо. Со мной свяжутся, и мне нужно будет сообщить людям мое местонахождение. Это не моя яхта. Хозяин будет связываться со мной по радио.

— Тогда мы разобьем приемник.

— Тогда хозяин яхты свяжется с Береговой охраной. Он любит свою яхту.

— Тогда вам придется ему чего-нибудь соврать.

Они все спорили и спорили. Уоррен пытался выяснить, куда они ведут яхту, а чужак настаивал на том, чтобы Уоррен, если вдруг хозяин яхты действительно захочет с ним связаться, сказал, что он торчит посреди моря, лежит в дрейфе. То есть, чтобы он сказал, что все обстоит точно так же, как час назад, до того, как эти два типа вломились на яхту.

Тутс сообразила, что они связали Уоррена — он как-то раз попросил чужака развязать ему ноги, он ведь не собирается прыгать за борт. Потом Уоррен вытянул ноги и поерзал в кресле. Ну, то есть, это Тутс так считала, что он сидит в кресле. Вроде бы голос доносился именно оттуда.

Голос чужака звучал то дальше, то ближе. Похоже, он то расхаживал по каюте, то заглядывал на камбуз, то ненадолго присаживался на банкетку, стоявшую напротив кресла, то даже прислонялся к двери туалета — как минуту назад, например. Дверь заскрипела под его весом, и Тутс испуганно попятилась.

Тутс снова подумала, не стоит ли ей открыть иллюминатор над раковиной и выбраться через него на узкий бортик, опоясывающий яхту.

Сколько тут в нем, около фута? К корме он расширяется футов до трех.

Тутс может выбраться из иллюминатора, пройти по бортику к корме, добраться до штурвала и заклинить его каблуком-шпилькой. Но ведь там же наверху торчит второй латино. Что он там делает — правит яхтой? Это ведь не какая-нибудь долбаная «Куин Мэри», а маленькая тридцатифутовая яхточка, вся палуба как на ладони. Штурвал совсем рядом с уборной.

Второй чужак услышит, как она будет выбираться через иллюминатор.

Услышит, как она будет этот иллюминатор открывать. И заметит Тутс в ту же минуту, как она выберется на палубу.

Но что будет, если кто-нибудь из них захочет отлить?

Это только в книжках и в кино никому никогда не хочется в туалет.

Лэйни шла по Яблочной улице, низко опустив голову, словно пытаясь повнимательнее рассмотреть засыпанный листьями тротуар. На ней был короткий белый пляжный халатик и белые босоножки. Через плечо был переброшен ремень белой сумки, которая при ходьбе похлопывала Лэйни по бедру. Лэйни неспешно приближалась к дому. Я не стал звонить заранее и предупреждать о своем приезде. Мне хотелось появиться неожиданно.

Все еще не замечая меня, Лэйни остановилась и начала копаться в сумке, разыскивая ключи. Потом она подняла голову, взглянула на дом и заметила среди кустов меня. Лэйни мгновение поколебалась, потом шагнула мне навстречу.

— Привет, Мэттью.

— Привет, Лэйни.

— А я была на пляже.

— Да, твои соседи так и сказали.

— Прекрасный сегодня день.

Пока Лэйни открывала дверь, я успел заметить, что на пляж она свое викторианское кольцо не надела. Мы вошли в дом. Первым делом Лэйни пристроила куда-то сумку, сбросила халат — под ним оказался зеленый купальник, — а потом включила автоответчик, чтобы проверить, нет ли там сообщений.

— Лэйни, — начал я, — нам нужно поговорить.

— Ой, как грозно. Слушай, я вся в песке. Можно, я сначала приму душ?

— Я бы предпочел…

Но Лэйни уже скрылась за стеклянной дверью, ведущей во внутренний дворик. Дворик был усеян солнечными пятнами — даже густые кроны деревьев не могли задержать калузское солнце. В дальнем углу дворика пристроился летний душ. Это была обычная деревянная кабинка с клеенчатой занавеской. Полупрозрачная клеенка была разрисована большими белыми маргаритками. Сейчас занавеска была отдернута, и внутри видны были стойка душа, вентили с горячей и холодной водой и прикрепленная к стене мыльница. Рядом с кабинкой стоял синий стул, а у него на спинке висело полотенце. Лэйни нырнула в кабинку, пустила холодную воду, потом включила горячую и возилась с краном, пока результат ее не устроил.

Потом она сбросила босоножки, вошла в кабинку и задернула за собой занавеску. Занавеска не доходила до земли, и мне видны были ноги Лэйни.

Зеленый купальник упал на пол. Через разукрашенную маргаритками занавеску проглядывало размытое пятно телесного цвета.

— Лэйни, у тебя был роман с Бреттом Толандом?

Из-за занавески ничего не ответили. Неясные контуры тела, плеск воды. Я ждал. Наконец, из кабинки донеслось:

— Да.

— Ты не хочешь мне об этом рассказать?

— Я его не убивала.

— Это не относится к теме разговора.

Темой разговора — точнее, темой монолога, поскольку я только слушал, — являлась двухлетняя любовная связь, которая началась вскоре после того, как Лэйни переехала из Бирмингема в Калузу и стала работать у Толандов. Роман закончился накануне прошлого Рождества. По словам Лэйни, они с Бреттом были очень осторожны, и позволяли своей страсти выплескиваться лишь тогда, когда они оставались наедине. Никаких нежных взглядов или прикосновений при посторонних. Ничего, что могло бы выходить за рамки взаимоотношений хозяина компании и служащей.

Хм, а откуда тогда об этом романе узнал Бобби Диас? Но перебивать Лэйни я не стал.

— Ты никогда не замечал — женатые мужчины чаще всего завязывают со своими увлечениями во время праздников, когда притяжение семьи и дом ощущается особенно сильно. Накануне Рождества, раздавая премии, Бретт сказал мне, что он хочет покончить с этой связью. Счастливого Рождества, Лэйни. Все окончено. Я подала заявление и в начале января ушла из фирмы.

Лэйни выключила воду. Из-за занавески протянулась мокрая рука.

— Пожалуйста, подай мне полотенце.

Я забрал полотенце со стула и вложил ей в руку. Лэйни, не выходя из-за занавески, начала вытираться.

Я сидел молча и прикидывал.

Канун прошлого Рождества: Бретт считает нужным покончить с затянувшимся романом.

Середина января: Лэйни увольняется.

Начало апреля: она придумывает Глэдли.

Двенадцатое сентября: Бретт убит…

Лэйни завернулась в полотенце и отдернула занавеску. Она вышла, села на стул и начала надевать босоножки. Длинные мокрые волосы падали ей на лицо.

— Ты виделась с ним после этого? — спросил я.

— Иногда в городе. Но у нас разный круг знакомых.

— Я имею в виду — между вами действительно все было закончено?

— Да, действительно.

— Он никогда больше не звонил тебе…

— Никогда.

— Никогда не предлагал встретиться?

— Никогда.

— До того звонка вечером двенадцатого сентября.

— Ну, это была чисто деловая встреча, — сказала Лэйни.

— В самом деле? — поинтересовался я.

— Да, — отрезала Лэйни и выпрямилась, раздраженно отбросив волосы с лица. Поднявшись, она забрала из душевой кабинки мокрый купальник и направилась обратно в дом. Я последовал за ней.

В гостиной было сумрачно и прохладно.

Часы пробили три раза.

День медленно клонился к вечеру.

— Если у тебя больше нет ко мне вопросов, — холодно сказала Лэйни, — то я хотела бы одеться.

— У меня есть вопросы, — сказал я.

— Мэттью, неужели они не могут подождать?

— Боюсь, что нет.

Лэйни раздраженно обернулась ко мне, глубоко вздохнула. Ее косящий глаз выглядел еще более беспокойным, чем обычно.

— Ну что там за вопросы?

— Вы спали с Бреттом Толандом в тот вечер, когда он был убит?

— Да, черт подери!

Глава 11

— Да, мы с ним спали.

Это сказала Лэйни.

Теперь она рассказывала мне о времени, проведенном ею на яхте Толандов вечером двенадцатого сентября. Естественно, исправленную и дополненную версию. Мне иногда кажется, что вся наша жизнь — это сплошной «Расемон». Вы не видели этот фильм Куросавы? Зря. Он почти так же хорош, как его же «Рай и ад». Этот фильм снят по одному американскому детективу, не помню сейчас его названия. Это фильм о том, как меняется истина. О действительности, и о разных способах, которыми ее можно постигать. О природе правды и лжи. Он почти так же хорош, как те финты, которые проделывала сейчас Лэйни Камминс. Она сидела в гостиной, в плетеном кресле, закутанная в полотенце. Ее загорелые ноги были вытянуты. Лэйни расслабилась. Похоже было, что правда — если это, наконец, правда, — избавила ее от тяжкого груза.

Я слушал.

Итак, они были вместе.

Лэйни Камминс и Бретт Толанд, крутившие роман до декабря прошлого года, до того момента, когда Бретт вручил ей рождественскую премию и посоветовал уволиться. Они были вместе той душной сентябрьской ночью.

Сидели на кокпите яхты — в журналах, посвященных парусным судам, яхты такого типа именуются «романтическими». Еще их могут называть «богатыми» или «роскошными». Бретт спросил, не хочет ли она выпить.

Лэйни согласилась, сказав, что это было бы неплохо. Она находилась на яхте минут пять. Лэйни сняла свои сине-белые босоножки и синий шарф с узором из маленьких красных якорьков…

Мне пришло в голову, что это уже третья версия рассказа Лэйни, ее личный «Рашомон» — и только одна деталь оставалась неизменной: «я его не убивала».

…и отдала их Бретту, когда он пошел вниз, чтобы принести напитки. Для нее — «Перрье» с лимоном. По крайней мере, так гласила первая версия. Во второй это была водка с тоником. Лэйни сказала, что порцию смешивал Бретт, и она была немного великовата. Это происходило примерно в пять минут одиннадцатого. По словам Лэйни — в ее третьей, и, как я надеялся, последней версии, — она выпила две порции довольно крепкой водки с тоником, что в некотором смысле объясняет, почему Лэйни поддалась на призыв Бретта вспомнить «старые добрые времена» и «возобновить старое знакомство».

В первом варианте рассказа Лэйни Бретт предложил ей лицензионное соглашение. Во втором варианте (правда, изложенном не ею), Бретт предложил Лэйни вознаграждение в пять тысяч долларов за то, что она отзовет иск — так утверждает Этта Толанд. По второй версии Лэйни, Бретт попытался шантажировать ее, угрожая, что сделает «Шаловливые ручки» достоянием широкой общественности. Но теперь…

Enfin…[6]

Теперь она рассказывала правду.

Я очень на это надеялся.

По этой версии, Лэйни не ушла с яхты в половине одиннадцатого.

Вместо этого она сидела на кокпите и пила вторую порцию водки с тоником, когда мимо «Игрушечки» прошел шлюп. Его прожектор нащупывал путь к причалу. Это было судно Чарльза Николаса Вернера, хотя тогда Лэйни еще не знала, как его зовут, так же, как не знала, что впоследствии он засвидетельствует, что видел ее и Бретта на кокпите без пятнадцати одиннадцать. Поскольку через некоторое время кто-то очень решительно всадил Бретту в голову две пули, вполне понятно, что Лэйни сочла за лучшее не упоминать, что Бретт пригласил ее вниз, чтобы показать новые гравюры. Или, точнее, чтобы показать коробку из-под видеокассеты, на обложке которой была помещена фотография женских рук.

И на правой руке красовалось викторианское кольцо в форме сердечка, то самое, которое Бретт подарил ей на день святого Валентина в те времена, когда их роман был стремительным и знойным, как воды Евфрата.

Кстати, это было то самое кольцо, которое она до сих пор продолжала носить.

То самое кольцо, которое привлекло мое внимание, когда я впервые увидел эту кассету.

Ту самую кассету, которую Бретт показал Лэйни в личной каюте хозяев яхты «Игрушечка».

Показал ей ее «Шаловливые ручки».

Ее руки.

На обложке кассеты.

Ее руки с его кольцом.

Коробка из-под кассеты была пустой.

«Я не настолько глуп, чтобы тащить эту кассету сюда. Она у меня дома, в надежном месте».

Бретт пока что не перешел к шантажу. Он просто показал ей фотографию на обложке, и как бы между делом сказал, что он просмотрел сегодня эту кассету, и она всколыхнула в нем старые воспоминания, и что это полный идиотизм с их стороны — судиться друг с другом из-за какого-то гребаного плюшевого медвежонка, когда совсем недавно они были друг для друга самыми дорогими людьми.

При этих словах он поцеловал Лэйни.

Так оно все и получилось.

Они находились в спальне (хотя на яхтах это помещение называют каютой), стояли рядом с кроватью, которая даже здесь называлась кроватью (хотя на военных судах говорят «койка»). Их губы соприкоснулись в первый раз за этот год. Ладони Бретта легли на ту часть тела Лэйни, которая даже здесь, на яхте, именовалась задницей, и никак иначе. Его член, как пишут в некоторых романах, воспрял, и пока они стояли, вцепившись друг в друга, взаимное неудержимое желание нарастало, словно волна.

Ну и что будет делать влюбленная пара в такой ситуации, даже если в суде они являются противниками? Логичнее всего предположить, что они обнимутся и вместе упадут на кровать. Потом, видимо, его рука скользнула за пояс ее синих шелковых брюк и добралась до полукружий вышеупомянутой задницы, а потом слегка коснулась набухшей вульвы. Они были настоящими специалистами этого дела. Они занимались этим два года, до тех пор, пока в канун Рождества Бретт не заявил, что желает разорвать отношения. Ничего себе подарочек, а? Они занимались этим в самых разнообразных мотелях, окружающих Калузу, Брэдентон и Сарасоту, так называемый Калбрасский треугольник. Пару раз они даже занимались любовью в этой самой каюте, когда Этта уезжала в Атланту, проведать мать, живущую в тамошнем доме престарелых.

Они понимали толк в этом деле.

Они занимались любовью столько раз, что прекрасно изучили эрогенные зоны друг друга и выяснили, кому что больше нравится. Так сказать, практика способствует совершенствованию. Они и сейчас не утратили навыков, и все было просто замечательно, пока в половине двенадцатого Бретт не отдалился от нее, как физически, так и эмоционально, и не сообщил деловым тоном, что если Лэйни не отзовет иск… «…весь детский мир узнает об этой кассете. Я разошлю копии во все компании…»

…несмотря на то, что он получил огромное удовольствие, трахая ее, за что он ее искренне благодарит.

Лэйни обозвала его поганым сукиным сыном и умчалась с яхты, оскорбленная до глубины души. Она забрала босоножки, но в спешке забыла шарф.

Это произошло в половине двенадцатого, а не в половине одиннадцатого, как Лэйни утверждала сперва. М-да, теперь ее истории можно было дать подзаголовок «О несчастной уволенной малышке».

У выезда из клуба, сразу за колоннами, стояла чья-то машина.

Эта деталь повествования изменений не претерпела.

Десять минут спустя Джерри и Бренда Баннерманы услышали выстрелы.

Если сперва Лэйни сместила время своего ухода на час, почему бы ей было не передернуть еще десять минут? Она вполне могла задержаться и застрелить человека, который сперва трахнул ее, а потом попытался шантажировать.

Если она еще раз скажет, что не убивала Бретта, я закричу.

— Поверь мне, Мэттью, — сказала Лэйни.

Тутс приоткрыла иллюминатор, стараясь не шуметь. Она слышала, что оба чужака находятся на палубе, болтают по-испански. Один из них управлял яхтой, второй стоял рядом, и оба они орали, стараясь перекрыть шум двигателя. Тутс продумала, что Уоррен, наверное, так и сидит связанным в кресле, но он помалкивал. Ей был слышен только шум мотора и вопли двух латиносов. Сейчас они разговаривали о кокаине. О том, что им нужно доставить кокаин на восточное побережье Флориды.

Они могли орать, сколько влезет — здесь, посреди Мексиканского залива, их некому было услышать. Кроме Тутс, которая обратилась в слух.

Все ее познания в испанском быстро возвращались к девушке. Она была обязана этим познаниями латиноамериканцам, торгующим наркотиками.

Необходимость — мать изобретательности, дорогие мои. Когда ты сидишь на игле, торговец наркотиками тебе ближе родной матери. На этой яхте сейчас было столько кокаина, что Тутс могла бы кайфовать года полтора, не переставая, если бы только ей удалось его заполучить. Проблема этих двух латиносов заключалась в том, что люди в Майами будут ждать какую-то другую яхту, их собственную, но ту яхту пришлось пустить побоку, потому что у нее полетел карбюратор. Разобрать всякие технические выражения вообще не представляло никакой трудности. Чего тут не понять. Ну, проводка, ну, зажигание. По-испански это звучало «carburador defectuso» и «gases dentro del motor». Когда они поняли, что не доберутся до Майами на собственной калоше, то перетащили весь товар на яхту Уоррена. Но теперь они испугались, что их люди не узнают эту яхту, и стали прикидывать, как бы им связаться с теми, кто придет за товаром. «Восемь килограмм», — услышала Тутс. Ochos kilos. Партия стоимостью в сто тридцать две тысячи долларов. Ciento treinta y dos mil dolares.

Потом до Тутс донеслось: «Tengo que orinar».

По-английски это значило: «Я хочу в туалет».

Сегодня за обедом Бобби Диас сообщил мне, что провел ночь с женщиной в ее квартире на Шуршащем рифе.

«Это свободная белая женщина, ей двадцать один год, и ей нечего скрывать. Мы провели вместе всю ночь. Можете спросить у Шейлы. Я ушел от нее на следующий день, в восемь утра».

Сейчас был вторник, четыре часа пополудни. С того момента, как Баннерманы услышали прозвучавшие на яхте Толандов три выстрела, прошло восемь суток, шестнадцать часов и двадцать минут. Я ехал по мосту, ведущему на Шуршащий риф, чтобы встретиться с Шейлой Локхарт, потому что когда-то давно профессор юриспруденции сказал мне: «Мэттью, никакое алиби нельзя считать таковым, пока вторая сторона не подтвердит его под присягой».

Шуршащий риф — это результат компромисса между Флоридой какая она есть и той Флоридой, о которой мечтают крупные торговцы недвижимостью. Например, эта территория менее обустроена, чем риф Сабал, который на полную катушку использует свои юридические льготы и экологические преимущества — со вкусом использует, можете не сомневаться. Компании «Строительство на Солнечном Берегу» вообще не откажешь во вкусе. Они скупили большую часть этих самых северных в мире коралловых островков, когда те стоили пару центов за гектар, прибрали их к рукам и превратили в обширный ландшафтный парк, усеянный высотными многоквартирными домами, площадками для игры в гольф, плавательными бассейнами, теннисными кортами, белыми песчаными пляжами и частными домами, пристроившимися на обособленных участках.

Риф Фламинго был обустроен не хуже, но там находились в основном частные дома, некоторые — весьма роскошные. Большая их часть была снаружи выдержана в розовом цвете и флоридском стиле, а внутри — в духе Среднего Запада. Всю эту тяжелую мебель темного дерева, унаследованную от бабушки Хэтти, откуда нибудь из Лэндинга или Индианополиса, или из Гранд-Рапидса заботливо перевезли сюда, где она и упокоилась, бросая своим благоразумием и упрямой степенностью вызов здешнему легкомысленно синему небу и ярко-зеленой воде.

А в Шуршащем рифе все еще много остается от прежней Флориды, но постепенно он проигрывает битву с застройщиками. Вы едете мимо непроглядных зарослей, за которыми, как вам известно, прячется стоящий на отшибе невысокий дом у мелкой солоноватой протоки, ветхая пристань, лодка с облупившейся краской. И вдруг заросли обрываются, и к небу возносится белая башня. Посреди рукотворного оазиса журчат фонтаны, у берега выстроены крытые эллинги, из бассейна, спрятанного где-то за домом, несутся вопли и смех ребятни. Голоса далеко разносятся в раскаленном сентябрьском воздухе. А через несколько сотен ярдов начинается перекособоченный деревянный забор в полмили длиной, и вы понимаете, что за этим забором располагается еще один уголок уходящей Флориды. И у вас замирает сердце.

Шейла Локхарт проживала в новом шестнадцатиэтажном кондоминиуме под названием «Сандаловый ветер». Он был выстроен на южном берегу Шуршащего рифа, неподалеку от общественного пляжа. День был влажным и жарким, волны неустанно накатывались на берег, и на гребнях волн мелькали белые барашки пены. Терпеть не могу выходить в море в такую зыбь.

Я припарковал «акуру» в ряду, над которым висела табличка «Для посетителей», потом отыскал здание, именуемое «Закат», и поднялся на лифте на четырнадцатый этаж. Шейла жила в квартире 14-С. Я позвонил перед выездом, и договорился, что она будет ждать меня. Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил еще раз. Подождал. Наконец, дверь отворилась.

Шейле Локхарт было отнюдь не двадцать один год, как заявил Диас, и даже не тридцать. Возможно, Диас просто хотел сообщить, что она совершеннолетняя. Кроме того, Бобби сказал, что Шейла — свободная белая женщина. Хотя я никоим образом не собирался подвергать сомнению ее свободу, назвать Шейлу Локхарт белой нельзя было ни с какой натяжкой.

Видимо, это Диас тоже ввернул для красного словца. В общем, Шейла Локхарт оказалась очень красивой негритянкой лет сорока, одетой в белые шорты и белый топ на бретельках. В длинные черные мелко вьющиеся волосы были вплетены яркие бусины. Из глубины квартиры потянуло холодком.

— Входите, не напускайте жару, — сказала она.

Белой Шейла, несомненно, не являлась, но и назвать ее черной в точном смысле этого слова тоже было нельзя. У нее была кожа цвета темного янтаря и серовато-зеленые глаза, которые часто встречаются у жителей Карибского бассейна — результат многовекового скрещивания белых, негров и индейцев. Я прошел следом за хозяйкой в длинную гостиную, протянувшуюся от входной двери до застекленной лоджии, выходящей на Мексиканский залив. Раздвижная стеклянная дверь сейчас была закрыта, потому что в комнате работал кондиционер. С одной стороны от гостиной располагалась кухня, рядом видна была закрытая дверь.

Должно быть, спальня. Да, неплохая квартирка. Верхний этаж и отличный вид на море.

— Во что там Бобби вляпался на этот раз? — поинтересовалась Шейла.

— Насколько мне известно, ни во что.

— Тогда почему ему вдруг потребовалось алиби?

Не прерывая разговора, она заглянула на кухню и тут же вернулась с подносом, на котором стоял кувшин с холодным чаем и два высоких бокала с кубиками льда. Наши взгляды встретились. При разговоре по телефону я не говорил, что мне нужно подтверждение рассказа Бобби о том, где он провел ночь с двенадцатого на тринадцатое сентября. Все, что я мог предположить, — что Шейла позвонила Бобби и сообщила, что я собираюсь к ней приехать, а он попросил ее подтвердить, что он действительно был у нее.

— Вам чаю? — спросила Шейла.

— Да, пожалуйста.

Она отвела взгляд и стала разливать чай. Кубики льда зашипели и всплыли. Шейла поставила кувшин, села напротив меня, в глубокое белое кожаное кресло. Я уселся на диван с поролоновыми подушками, накрытый синим льняным покрывалом. Мы взяли бокалы, сделали по несколько глотков.

— А почему вы решили, что мистеру Диасу нужно алиби? — спросил я.

— Мне так показалось, — с улыбкой ответила Шейла.

— А вы действительно можете обеспечить ему алиби?

— В зависимости от обстоятельств.

— А если речь идет об убийстве?

— Я не стану покрывать никого, если речь идет об убийстве. Вне зависимости от того, насколько близко мы знакомы с этим человеком.

— И насколько хорошо вы знакомы с Бобби?

Шейла пожала плечами.

— А все-таки?

— Мы встречаемся то там, то тут уже месяцев пять.

— То там, то тут?

— Иногда он приходит ко мне, иногда я к нему. Мы не живем вместе, если вас это интересует.

— Мистер Диас сказал мне, что ту ночь, когда был убит Бретт Толанд, он провел с вами. Это правда?

— Да.

— Вы помните, во что он был одет?

— В смысле — когда пришел сюда?

— Да.

— Во что-то черное. Или темно-темно синее. Брюки, рубашка с длинным рукавом. Наощупь вроде бы шелковая.

— У него была шляпа?

— Нет.

— А плащ?

— Плащ? Нет.

— Во сколько он пришел к вам?

— В семь часов. Мы вместе сходили поужинали, потом вернулись.

— Сколько он здесь пробыл?

— Всю ночь.

— И ушел на следующее утро?

— Да.

— В той же самой одежде?

— Да. Он не держит у меня своих вещей.

— Во сколько это было? В смысле, во сколько он ушел?

— Около половины девятого. Мы оба пошли на работу.

— Кем вы работаете, мисс Локхарт?

— Я дипломированная медсестра.

— О! И где же вы работаете?

— В больнице Доброго Самаритянина.

— Моя альма матер.

— Я знаю. Вы у нас были местной знаменитостью. Всем хотелось приносить вам «утку». Как же, раненый герой.

— Боюсь, меня трудно назвать героем.

— Ну, все так считали. Столько писем от поклонников! Словно какой-нибудь кинозвезде.

После этой реплики в гостиной стало тихо, не считая жужжания кондиционера. Вдали над морем сверкнула молния.

— Полагаю, я узнал все, что мне было нужно, — сказал я. — Если мистер Диас действительно провел ночь с двенадцатого на тринадцатое здесь…

— Да, он провел ее здесь.

— Тогда у меня все.

Я поставил свой бокал. Сверкнуло еще несколько молний. Я остро ощутил, как приятно сидеть в сухой, уютной комнате, когда на улице собирается гроза.

— Вы действительно думаете, что это Бобби убил того человека? — спросила Шейла.

— Меня просто удивило, почему он первым заговорил об алиби, вот и все. Но он разговаривал с Бреттом перед этим, так что, возможно, он решил…

— Да, — кивнула Шейла.

Я посмотрел на нее.

Еще одна вспышка молнии.

— Он звонил отсюда, — сказала Шейла.

Я продолжал смотреть на нее. Теперь где-то рядом прозвучал раскат грома.

— Вы ведь это имели в виду? — спросила Шейла. — Ну, когда сказали, что Бобби перед этим разговаривал с мистером Толандом?

— Нет, — сказал я. — Я имел в виду не это.

Уоррен сидел в кресле, связанный по рукам и ногам. Со своего наблюдательного пункта он увидел, что дверь на носу резко открылась, а потом оттуда появилась Тутс. Вид у нее был яростный и решительный.

Уоррен едва не позвал девушку, но предостерегающий взгляд Тутс немедленно заставил детектива прикусить язык. Тутс быстро и бесшумно прошла через каюту к маленькому отгороженному камбузу. С трапа он не просматривался — мешала переборка. Тутс наклонилась и взяла в руку туфельку на высоком каблуке. В это мгновение Уоррен заметил, что на трапе показались мужские туфли и штаны. Он едва не закричал, но тут же понял, что Тутс знала, что этот человек сейчас будет спускаться. Именно поэтому она попятилась за раковину и забилась в крохотный коридорчик, прижимаясь к стене рядом с трапом, чтобы ее нельзя было заметить.

Туфельку она сжимала в правой руке как молоток. Ей приходилось проделывать такие штуки и раньше, и она знала, как нужно орудовать каблуком-шпилькой. Уоррен был уверен, что Тутс знает, что делает.

Мужчина двинулся прямо к двери уборной. Когда он взялся за ручку двери, все еще не подозревая о присутствии девушки, правая рука Тутс поползла вверх. Пока чужак открывал дверь, Тутс, не отрываясь, глядела на его затылок. Рука, державшая туфельку, была сжата так сильно, что побелели костяшки. Тутс взмахнула рукой и ударила чужака каблуком за правое ухо. Оглушенный мужчина пошатнулся, ухватился за дверной косяк, обернулся, и Тутс ударила его еще раз. Каблук-шпилька глубоко рассек лоб, и из раны тут же хлынула кровь. Мужчина выхватил нож и, пошатываясь, шагнул навстречу Тутс.

«Да добей же его!» — подумал Уоррен, но крикнуть не осмелился.

Тутс еще раз вскинула руку и резко опустила. На этот раз каблук оставил глубокую рану на правом виске. Мужчина пошатнулся. Тутс ударила снова. Ей было не до шуток. Это вам не горничная, отмахивающаяся от назойливого поклонника. Это мужчина с ножом и женщина, которая собирается убить его, чтобы не быть убитой. Следующий удар почти достиг своей цели. Каблук впился в лицо и едва не вырвал правый глаз из глазницы. Нож звякнул об пол. Мужчина упал без сознания.

Уоррен подумал, что остался еще второй.

И у него пистолет.

Тутс застыла, переводя дыхание.

Где-то вдалеке сверкнула молния.

Над морем разразилась гроза.

Сквозь разрывы в тучах пробивались солнечные лучи.

Мы сидели в гостиной Шейлы. За стеклянной раздвижной дверью клубились тучи. Шейла рассказывала, что тем вечером, когда произошло убийство, они вернулись домой около половины девятого. Она сказала, что Бобби был чем-то расстроен и обеспокоен. Он постоянно смотрел на часы, и в конце концов позвонил Бретту Толанду.

— Во сколько это было?

— Около девяти.

— Вы слышали их разговор?

— Только то, что говорил Бобби.

— А не могли бы вы рассказать, что именно он говорил?

— Я не хочу доставлять ему неприятности.

— Вы сказали, что не будете обеспечивать алиби никому, связанному с убийством, неважно, насколько близко вы знакомы с этим человеком.

— Я не думаю, чтобы Бобби кого-нибудь убил.

— Но тогда ему не о чем беспокоиться.

Шейла прикусила губу. Руки у нее были сложены на коленях. Небо над побережьем понемногу начало расчищаться. Черные мрачные тучи уходили в море.

Шейла глубоко вздохнула.

Я терпеливо ждал.

— Он спросил у мистера Толанда, посмотрел ли тот кассету.

— И что?

— Потом сказал: «Ну так как? Мы договоримся?»

Я кивнул.

— Потом Бобби рассердился. «Что значит „нет“? Вы говорите мне „нет“?» Что-то в этом духе. Он очень рассердился. «Так значит, вам это не пригодится? Значит, эта кассета не нужна для вашего гребаного разбирательства? Вам очень жаль? Вы еще не знаете, что такое „очень жаль“, Бретт! Вы у меня еще пожалеете!» И Бобби повесил трубку.

— И что потом?

— Он стал метаться по комнате, словно зверь в клетке, и ругаться. Он сказал, что предложил человеку одну вещь, которая может решить все его проблемы, а тот взял и отказался. «Мне нужно было обговорить с ним условия заранее. Ах я дурак — подумал, что имею дело с джентльменом! Но я ему еще покажу, он у меня еще пожалеет. Он у меня так пожалеет, как в жизни не жалел!»

В комнате стало тихо.

— Он именно так и сказал?

— Ну, не дословно. Но суть была именно такая. Мистер Толанд еще пожалеет, что не захотел заключить с Бобби сделку — уж не знаю, о чем там шла речь.

— Хорошо.

— Но это не значит, что Бобби его убил.

— Если он провел здесь всю ночь — да, конечно.

В глазах у Шейлы промелькнуло какое-то странное выражение.

— Ведь он действительно провел всю ночь здесь? — спросил я.

Шейла покачала головой и очень тихо произнесла:

— Нет, не всю.

Тутс положила туфельку, подобрала с пола нож и двинулась к креслу, в котором сидел связанный Уоррен. Никто из них не произнес ни слова.

Уоррен смотрел поверх плеча Тутс, следил за трапом. Нож был превосходно наточен. Тутс разрезала веревки одним махом. Уоррен растер затекшие запястья. Они по-прежнему молчали. Уоррен кивнул в сторону трапа. Тутс тоже ответила кивком. Уоррен вытащил свой пистолет и взвел курок. Тутс опять кивнула.

Неожиданно по палубе забарабанил дождь.

От дома Шейлы на Шуршащем рифе до дома Диаса на рифе Сабал было добрых полчаса езды. От двери «Сандалового ветра» до дверей «Вечерней песни-II». Или, если говорить точно, тридцать две минуты по часам на приборной доске. Я добрался туда в начале седьмого. Стремительно пронесшаяся гроза оставила после себя большие черные лужи на асфальте автостоянки. Я поставил машину и пошел к секции 21. Вдоль обсаженных цветами дорожек прогуливалась все та же белая цапля. На этот раз она даже не потрудилась взлететь при моем приближении. В бассейне за домом плескались все те же девицы в бикини. Все тот же старичок в красных боксерских трусах сидел на краю бассейна, болтал ногами в воде и любовался на девушек. Во Флориде иногда начинает казаться, что здесь ничего никогда не изменяется, что все застыло навеки, разомлев под палящим солнцем.

Диас только что вернулся с работы. Он все еще был одет по-деловому, не считая босых ног. Туфли и носки валялись на полу у кушетки, там, где он их бросил. Когда я вошел, Диас стоял у бара и смешивал себе водку с тоником. Он долил бокал, спросил, не хочу ли я выпить…

— Нет, спасибо, — сказал я, хотя на самом деле мне очень хотелось пить.

…бросил в бокам лимонную дольку, взял бокал и выжидательно посмотрел на меня.

— Я на минутку, — с улыбкой сказал я.

Ответной улыбки не последовало.

— Бобби, — начал я, — мне очень бы не хотелось применять к вам все эти штуки насчет очной ставки, но…

— Ну так не применяйте! — огрызнулся он. — Потому что меня это все откровенно бесит!

— Меня тоже.

— Отлично. Хоть в чем-то мы сходимся.

— Но здесь есть кое-что…

— Никаких «но», — отрезал Диас. — Вы сказали, что пришли на минутку. Тридцать секунд уже прошло.

— Тогда мне придется поторопиться. Где вы были в вечер убийства, когда в начале десятого ушли от Шейлы Локхарт?

— Вы ошибаетесь, — заявил Диас. — Я провел у Шейлы всю ночь. Я не уходил от нее до восьми часов следующего утра.

— Извините, нет. В девять вечера вы позвонили Бретту Толанду…

— Я не звонил…

— Я могу взять ордер и проверить телефонный счет мисс Локхарт.

Диас сделал глоток из бокала.

— Ну так как, будем придираться? — поинтересовался я.

— Ну ладно, звонил.

— Зачем?

— Я хотел узнать, успел ли он уже посмотреть кассету.

— И как, успел?

— Да, он сказал, что посмотрел ее.

— Вы спросили у него, что он думает по этому поводу?

— Да, наверное.

— Точнее говоря, вы спросили, станете ли вы заключать сделку?

— Нет, я не помню, чтобы спрашивал у него что-нибудь в этом духе.

— И Бретт не говорил, что нет, никакой сделки не будет? Он не сказал, что ваша кассета для него бесполезна?

— Нет, ни о чем таком мы не говорили.

— Послушайте, Бобби, разве вы не сказали Бретту, что эта кассета может помочь совершенно безболезненно покончить со всем этим долбаным разбирательством?

— Я уверен, что не…

— А когда Бретт сказал, что ему очень жаль, вы не сказали: «Вы еще не знаете, что такое „очень жаль“, Бретт! Вы у меня еще пожалеете»?

— Нет.

— Вы сказали Шейле, что Бретт так пожалеет, как еще никогда в жизни не жалел! Вы так сказали, Бобби!

— Она ошибается.

— А насчет того, что через несколько минут вы вышли из квартиры, она тоже ошибается?

— Я сказал, что да.

— Вышли, чтобы купить пачку сигарет.

— А, вы про это. Ну да, конечно. Я думал, вы имеете в виду, что я от нее ушел. Я не уходил от нее до следующего утра…

— Да, она тоже так считает.

— Отлично. Тогда…

— Она думала, что речь идет о том, что вы не уходили на ночь, а не о том, что вы вышли купить сигарет. Ведь вы именно это ей сказали?

— Совершенно верно.

— И поход за сигаретами занял у вас два с половиной часа, а, Бобби?

Диас не ответил.

— Шейла сказала, что вы вернулись где-то около полуночи. Где вы были все это время?

Диас продолжал молчать.

— Куда вы ходили за сигаретами, Бобби?

— Можете не сомневаться — не на Силвер-Крик, если вы…

— А разве кто-то говорит, что вы ходили на Силвер-Крик?

— Если вы это подозрева…

— Но где же все-таки вы были?

Диас повернулся ко мне спиной. Смешал себе еще одну порцию. Бросил еще дольку лимона. Снова повернулся ко мне.

— Какую сделку вы предлагали Бретту, Бобби?

— Ну, десять процентов прибыли от продажи медвежонка.

— За то, что вы передали Бретту эту кассету?

— Да. Я его не убивал.

— Несмотря на то, что он вас послал?

— Это только показало, что Бретт Толанд — сукин сын. Это еще не значит, что я его убил.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что он у вас еще пожалеет…

— Я имел в виду, что посчитаюсь с ним…

— Как?

— Заставлю его пожалеть.

— Каким образом — убив его? Пойдете на яхту…

— Я не ходил на эту долбаную…

— …и всадите ему в голову две пули…

— Нет!

— …из его собственного пистолета? Уж не вы ли были тем человеком в черном, который поставил свою машину у выезда…

— Человек в черном? Какой еще человек?..

— …из клуба, а потом прошел к яхте…

— Меня там не было! Ни рядом с яхтой, ни рядом с клубом…

— Были ли вы тем вечером, в половине двенадцатого, на яхте Толандов?

— Нет, не был!

— Вы не стреляли в Бретта Толанда без двадцати двенадцать?

— Нет!

— Тогда где вы были в это время, Бобби?

— У себя в машине! Ехал к Шейле!

— Откуда? Где вас носило два с половиной часа?

— Я поехал повидаться с Бреттом. Но не на яхту. Я не знал, что он там. Когда я ему звонил, он был дома, и я подумал, что смогу его там застать.

— Вы поехали к Толандам домой?

— Да. Я хотел забрать свою кассету. Раз Бретт…

— Почему?

— Потому что я не хотел, чтобы он ею воспользовался, пока не заплатит!

— Вы же знали, что существуют и другие копии. Он спокойно мог…

— Пусть бы сначала нашел! А судья тем временем будет принимать решение. А Бретт знал, что он украл медвежонка! Я хотел забрать свою кассету, раз он не согласен на сделку!

Диас яростно тряхнул головой и припал к бокалу.

— Потому я и поехал к нему.

— Во сколько вы туда добрались?

— Около десяти. Бретта не было дома. Этта сказала мне…

Этта сказала, что ее муж отправился на яхту.

Бобби решил, что сможет застать его там. Было всего десять часов, а от дома Толандов до яхт-клуба можно добраться за пятнадцать минут. Но потом Этта сказала, что Бретт отправился туда на встречу с Лэйни.

Потому Бобби спросил Этту, не говорил ли ей Бретт о видеокассете. Нет, не говорил. Какая еще видеокассета? А он не мог забрать с собой кассету, когда уходил из дому? Нет, она ничего не знает ни про какую кассету. Что еще за кассета?

Бобби объяснил, что это за кассета.

«Шаловливые ручки».

Шаловливые ручки Лэйни Камминс.

Бобби рассказал о сделке, которую он предложил Бретту. Какие-то вшивые десять процентов — разве это много? Ну, как вознаграждение за то, что он нашел эту кассету. За такие вещи людям платят куда больше. А теперь Бретт собирается обойти его и воспользоваться кассетой у него за спиной. Ведь это же нечестно, правда, Этта?

Этта на это сказала, что она уверена, что Бобби ошибается.

Бретт поехал, чтобы предложить Лэйни пять тысяч долларов отступного.

Именно для этого он и назначил эту встречу на яхте.

Именно это он и собирается предложить.

Ей ничего не известно ни о какой видеокассете.

— Тут мне внезапно пришло в голову, — сказал Диас, — что, возможно, Бретт все-таки не взял кассету с собой. Возможно, она лежит где-нибудь дома. Может, он и правда решил не использовать ее, придурок этакий, или, возможно, решил приберечь, как последнее средство, на тот случай, если Лэйни откажется от отступного, кто его знает. Потому я спросил у Этты, не знает ли она, где Бретт может держать подобную кассету.

Диас осушил бокал.

— Мы пошли в кабинет. Там стоял телевизор, видеомагнитофон и музыкальный центр. Было примерно двадцать минут одиннадцатого, то есть я провел там уже минут сорок. Мы просмотрели все их видеокассеты, но «Шаловливые ручки» не нашли, хотя там было несколько порнографических фильмов. Этта о них знала, и ее это, кстати, нисколько не смущало. Я спросил, есть ли у них сейф. Я так прикинул, что если Бретт рассчитывал воспользоваться этой кассетой позже, то он мог спрятать ее в какой-нибудь тайник. Я уже хотел поскорее оттуда убраться, от них до дома Шейлы ехать минут сорок пять, не меньше. Но я не хотел уходить, пока остается хоть какая-то вероятность, что кассета находится здесь. Я хотел ее забрать.

— Ну так как, у них был сейф?

— Да, конечно. Где-то наверху. Этта пошла посмотреть, и через пять минут… это, значит, было уже примерно без пятнадцати одиннадцать… спустилась с кассетой, но без обложки. Кассета была, а черного винилового футляра не было. Этта сказала, что действительно обнаружила эту кассету на дне сейфа. А я сказал: «Ну, должно быть, это она и есть, вам не кажется?» А Этта сказала, что есть только один способ это проверить. И мы включили видик и поставили эту кассету. Прокрутили достаточно, чтобы убедиться, что там действительно заснята Лэйни.

— И что было дальше?

— Я попросил Этту вернуть мне кассету. Она сказала, что сожалеет, но сперва она спросил у Бретта, не платил ли он мне за нее. Тогда я подумал: «Ну ничего себе, а? Да пошла ты в задницу!» И все ей рассказал.

— Что вы рассказали?

Диас кивнул.

На его красивом лице появилась довольная улыбка.

— Что до прошлого Рождества ее муж был любовником Лэйни Камминс.

Глава 12

Уоррен сказал ей, что у бандита, который остался на палубе, есть пистолет. А Тутс перевела, что он там сейчас орет. Он хотел пончо. Он промок, как мышь, пусть ему принесут это гребаное пончо. Тутс думала о том, что если им удастся справиться со вторым бандюгой, она получит пистолет и восемь килограммов кокаина.

Дождь пришел вместе с одним из тех стремительных шквалов, которые налетают совершенно неожиданно, и заставляют вас думать, что вы сейчас пойдете ко дну. Особенно неприятно угодить в такой шквал на яхте. Так и кажется, что разверзлись хляби небесные, и начался новый потоп.

Хорошего в этих шквалах ровно то, что они уходят так же быстро, как и налетели. Но тем не менее, рулевой продолжал требовать пончо. «Да принеси же мне это долбаное пончо, Луис!»

Уоррен шепотом изложил Тутс свой план.

Риф Фэтбек находится в округе Калуза, но уже за пределами городской черты. На юге он примыкает к границам Манакавы. Фэтбек — самый дикий и самый узкий из нескольких рифов округа. Он тянется с востока на запад между Мексиканским заливом и здешней бухтой, двумя водными бассейнами, которые во время сезона ураганов иногда соединяются в один, затапливая Вествью-роуд, двухполосную грунтовую дорогу, проходящую через весь Фэтбек. С материком Фэтбек соединен горбатым мостом, способным пропустить только одну машину за раз. Сразу за мостом приткнулся деревянный столб, на котором понавешано десятка два указателей. На деревянный стрелках белой краской написаны имена здешних обитателей. На одной из стрелок было написано ДЕММИНГ. У Патриции был дом на Фэтбеке. На другой — ТОЛАНД.

Бобби Диас сказал, что от дома Шейлы на Шуршащем рифе до дома Толандов на Фэтбеке сорок пять минут езды. Я ехал от дома Диаса на Сабале, движение сейчас было оживленное, и на дорогу у меня ушел час и десять минут. Я не стал звонить и предупреждать о своем приезде. Я понадеялся, что Этта Толанд, почтенная вдова, сидит дома, а не бегает по танцулькам. В доме действительно горел свет. Это был роскошный особняк, выстроенный в классическом тропическом стиле, фасадом к заливу, так, чтобы открывался вид на песчаные дюны и прославленные калузские закаты. На площадке, засыпанной белым гравием, стояла черная с зеленым отливом «инфинити». Я поставил «акуру» рядом. Было двадцать минут восьмого.

Над буйным тропическим садом повисла тишина сумерек. Я прошел по дорожке к парадному входу. Где-то подала голос птица-кардинал. Быстро темнело. Я позвонил в звонок. Под звонком была прикреплена скромная медная дощечка с изящно выгравированной надписью «ТОЛАНД».

Птица-кардинал умолкла. Небо над заливом стало разных оттенков фиолетового, темно-синего, иссиня-черного и черного. Зажглась первая звезда.

— Кто там? — донесся из-за двери голос Этты.

— Мэттью Хоуп. Можно мне войти?

На мгновение Этта заколебалась, потом я услышал:

— Это допустимо?

— Полагаю, да.

— Одну минуту.

Тишина.

Наконец, дверь открылась.

Этта Толанд была одета в заляпаный глиной синий халат, из-под которого выглядывали джинсы. Ее блестящие черные волосы были собраны на затылке и перевязаны красной лентой. В руках Этта держала полотенце.

Открыв дверь, она принялась вытирать левую руку. Ходили слухи, что она увлекается лепкой. Впрочем, в Калузе в кого ни плюнь, попадешь то в скульптора, то в художника, то в драматурга, то…

— В чем дело, мистер Хоуп?

— Прошу прощения, если я вам поме…

— Помешали.

— Можно мне войти?

— Зачем?

— Нам нужно поговорить.

— Я уверена, что это недопустимо.

Темные глаза были полны гнева и подозрения. Этта стояла у двери, вскинув голову, расправив плечи и загораживая проход.

— Я могу вернуться с ордером на взятие показаний под присягой, — сказал я.

— Вероятно, вам так и следует поступить.

— Я бы предпочел, чтобы мы поговорили неофициально.

— Ладно, — сдалась Этта. — Входите.

Я вошел в прихожую. Этта заперла входную дверь. Я оказался в выложенном кафелем холле, который казался продолжением сада. Повсюду в кадках стояли цветущие кусты и деревья. Многие были выше меня, а некоторые расползлись по полу. Следуя за Эттой, я прошел мимо мелкого бассейна, в котором плавали золотые рыбки. Весь дом был погружен в полумрак, но где-то впереди горел свет. Туда мы и шли по широким коридорам.

Студия Этты — просторная комната со стеклянным потолком и большими окнами, позволяющими видеть усыпанное звездами небо, — выходила на залив. В студии было множество глиняных скульптур разной величины, изображающих обнаженных женщин. Они стояли на постаментах, столах и подставках. Скульптура, над которой Этта, по всей видимости, работала, пока я ее не отвлек, изображала в натуральную величину обнаженную женщину, застывшую на полушаге: руки опущены, левая нога вынесена вперед. Этта принялась обматывать скульптуру мокрыми тряпками. Мне вдруг пришло в голову сравнение в птичьей клеткой, которую накрывают на ночь.

— Миссис Толанд, — начал я. — Бобби Диас сообщил мне, что он побывал здесь в ту ночь, когда был убит Бретт. Это правда?

— Что — правда? Что он вам это сказал? Или что он здесь был?

— Этта, давайте не будем играть в эти игры, — сказал я. — Я считаю, что вы убили вашего мужа.

— Что, правда?

Бровь выгнулась дугой над темным миндалевидным глазом.

Леди-Дракон. Ее испачканные в глине руки продолжали спокойно оборачивать тряпками скульптуру, которая была почти одного роста со своей создательницей.

— Диас пришел сюда, чтобы найти видеокассету — так?

— Какую кассету?

Все тот же холодный, невозмутимый взгляд. Руки движутся так же трудолюбиво, как руки Лэйни на кассете.

— Ту, которую вы обнаружили в сейфе.

— Я обнаружила?

Взбеситься можно от такого спокойствия. Этта продолжала оборачивать статую мокрыми тряпками. Едва проработанный торс, ноги, грудь, голову. Она оборачивала скульптуру. Яростно оборачивала.

Старательно не обращая на меня внимания. Можно сказать, демонстративно не обращая.

— Вы вместе просмотрели эту кассету, — сказал я.

И снова никакого ответа. Внимание Этты было сосредоточено на глиняной статуе. Она пеленала скульптуру, словно мумию, оборачивала так старательно, словно это было дело всей ее жизни.

— Вы убедились, что одной из женщин, заснятых на этой кассете, была Лэйни Камминс.

Ответа снова не последовало. Этта продолжала работать. Потом она сполоснула руки в тазу с мутной от глины водой, который стоял на столе.

Вытерла руки испачканным в глине полотенцем. Сложила полотенце.

Положила его на стол рядом с подставкой, на которой высилась спеленутая статуя. Повернулась от стола ко мне. Двинулась к выходу из студии.

— Этта! — окликнул я ее.

— Я полагаю, мистер Хоуп, наша беседа окончена.

— Раньше вы звали меня Мэттью.

— Раньше мы были друзьями.

— Этта, что вы делали после ухода Диаса?

Этта опять не ответила. Вместо этого она сделала еще несколько шагов к выходу, чем-то напоминая собственную скульптуру.

— Этта, Диас ушел отсюда без десяти одиннадцать. Что вы после этого делали?

— Пошла спать.

— А я так не считаю.

— То, что вы считаете, не имеет значения.

— Имеет, если я смогу доказать, что в тот вечер, когда бы убит ваш муж, вы были на яхте.

— Да, я там была! После того, как он был убит. Я обнаружила его тело. Вы об этом забыли, мистер Хоуп?

— Вы возвращались на яхту после того вечера?

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Тогда как туда попала эта кассета?

Этта остановилась в дверном проеме. Подумала пару секунд.

Повернулась ко мне.

— Ее забрал с собой Бобби, — сказала она.

— Нет, он ее не забирал.

— У вас есть только его слово против моего.

— Не только, если его в тот вечер не было на яхте.

— Значит, он там был.

— Я так не считаю.

— Опять же, его слово против моего, — сказала Этта, с безразличным видом пожала плечами и снова повернулась к выходу.

— В половине двенадцатого коробка от кассеты была пустой, — сказал я.

Этта снова заколебалась.

Она остановилась на полушаге, вполоборота ко мне, вполоборота к дверному проему и огромному пустому дому.

— Ну и что? — спросила она.

— В это время Бобби ехал на Шуршащий риф. Он добрался туда незадолго до полуночи. У меня есть свидетель. Бобби никак не мог попасть на яхту после того, как оттуда ушла Лэйни. А в это время футляр от кассеты был пуст.

— Кто это сказал?

— Лэйни.

— Лэйни убила Бретта.

— Нет.

— Да.

— Нет. Без десяти одиннадцать кассета находилась у вас дома. Лэйни никогда не держала ее в руках. Через восемь дней после убийства я обнаружил эту кассету на яхте. Вы только что сказали мне, что не возвращались на яхту. Как тогда?..

— Я вам уже сказала: Бобби забрал кассету с собой, когда уходил.

— Я так не думаю, Этта. Я думаю, что это вы принесли кассету на яхту. Я не знаю, зачем вы это сделали. Может, вы мне скажете?

— Послушайте, это просто чушь.

— Нет, Этта. Я думаю, что вы отправились на яхту, чтобы поговорить с мужем. Я думаю…

— А я думаю, что вам следует покинуть этот дом.

— У меня есть свидетель, который видел вас, — сказал я.

Этта посмотрела на меня.

— Видел, как вы поднимались на борт в четверть двенадцатого.

Этта продолжала смотреть.

— Ну так что, мне идти за ордером? — спросил я.

И вдруг Этта разрыдалась.

Первым, что заметил Хуан, были светлые волосы Тутс.

Бандит щурился под проливным дождем, но едва мог рассмотреть прожектор, установленный на носу яхты. Он изо всех сил вцепился в штурвал и вопил, чтобы Луис побыстрее принес ему это гребаное пончо.

Белая полотняная рубашка промокла и прилипла к телу. Пистолет торчал из-за пояса насквозь мокрых брюк. Хуан снова завопил: «Луис!» — и тут увидел, что из люка показалась белокурая головка.

Уоррен тем временем выбирался наружу через иллюминатор в уборной.

У Хуана отвисла челюсть.

В прямом смысле слова отвисла.

Он смотрел, как Тутс поднимается, томно скользя по трапу.

Обтягивающая черная юбка, черные туфли на шпильке, помятая белая блуза.

Откуда, черт подери, она взялась?

Уоррен выполз на узкий бортик под иллюминатором. Отовсюду хлестали потоки воды. Цепляясь за поручни из нержавейки, Уоррен пополз к штурвалу.

— Как дела, приятель? — спросила Тутс самым соблазнительным тоном, какой только имелся в ее распоряжении. Под прилипшей к животу бандита мокрой рубашкой отчетливо вырисовывались контуры девятимиллиметрового пистолета. Большой «глок» у здоровенного бородатого мужика, который может безо всякого пистолета разорвать ее пополам, а то и вовсе на кусочки. Она хотела получить этот пистолет. Она хотела получить восемь килограммов кокаина. Это было единственное, над чем Тутс была способна думать. Вывести мужика из строя, отобрать пистолет, найти кокаин.

Бандит теперь смотрел на нее, забыв о штурвале. Какой тут штурвал, какая яхта, какой шторм, когда потрясающая блондинка скользит к нему сквозь дождь, словно какая-то морская змея. Ну иди ко мне, бэби.

И Уоррен тоже шел к нему. Так-то, бэби.

Но Тутс не отрывала взгляда от Хуанито и продолжала двигаться ему навстречу, не позволяя бандиту даже заподозрить, что позади него непрошеным гостем возник Уоррен. Она облизнула губы и прищурилась, словно кинозвезда тридцатых годов. Si, come to me, querido,[7] Уоррен уже почти на месте. В глазах у Хуанито, когда он, пошатываясь, пошел навстречу Тутс сквозь потоки дождя, светилось вожделение, жадность и явное изумление перед выпавшей на его долю удачей. Потом он понял, что у него за спиной кто-то выбрался на кокпит, но было уже поздно. Хуан только начал оборачиваться, когда Уоррен изо всех сил ударил его в основание черепа.

Оглушенный бандит, спотыкаясь, сделал несколько шагов и вцепился в Тутс. Он понял, что его провели.

— Si, muchacho,[8] — сказала Тутс, обняла его и врезала коленом в пах.

Бандит сложился пополам.

Ошалев от боли и заорав что-то по-испански, он полез под рубашку за пистолетом. Но Уоррен уже был рядом. Он провел удушающий прием, которому научился за время службы в сент-луисской полиции, швырнул бандита на палубу, потом резко отпустил и без лишних церемоний пнул в голову. Потом пнул еще раз — для страховки. Хуан вырубился.

Тутс опустилась на колени и выхватила из-за пояса у Хуана пистолет.

— Отлично, — сказал Уоррен.

— Где они спрятали товар? — спросила Тутс и направила на детектива пистолет.

На взятии показаний под присягой, которое я проводил во вторник, в десять вечера, в моем кабинете на Герон-стрит, присутствовал сам Скай Баннистер, прокурор двенадцатого судебного округа штата Флорида. Кроме того, там присутствовали заместитель прокурора Питер Фолгер, мой компаньон Фрэнк Саммервил, и Сидни Бреккет, тот самый адвокат, специализирующийся на делах об нарушении авторских прав, который защищал интересы Толандов в деле о плюшевом медвежонке. Почему Этта позвонила именно ему, а не какому-нибудь адвокату, занимающемуся уголовными делами, — понятия не имею. Но Этта пришла сюда, чтобы во всем признаться — по крайней мере, так она дала мне понять, — так что, возможно, она просто хотела исповедаться и покончить с этим раз и навсегда.

Скай Баннистер меня не любил, и ему совсем не нравился тот факт, что между мной и его лучшим прокурором существуют какие-то отношения, помимо строго официальных. Что старина Скай любил, так это губернаторский особняк в Таллахасси, и что ему нравилось, так это широко распространившиеся слухи, что на следующих выборах, или через одни, или еще через одни, но он непременно займет эту должность. Ну, а тем временем он все еще сидит на нынешней должности. Светловолосая голубоглазая заноза в заднице, смахивающая на Дэна Квэйла. Если считать, что Бреккет похож на располневшего Ньюта Джингрича, а Фолгер — на похудевшего Фила Грэмма, то для комплекта нам не хватало только видеотехника, похожего на Боба Доула. Увы, техник оказался красивой рыжеволосой женщиной лет двадцати с небольшим. Она была весьма не в духе — ее оторвали от телевизора.

Этта Толанд продолжала плакать. Она оторвалась от этого занятия лишь для того, чтобы принести присягу. Я быстро провел все это вступление — кто она такая, где живет, разговаривал ли я сегодня вечером с ней у нее дома, — а потом попросил ее повторить, если она не возражает, в присутствии ее адвоката и этих джентльменов из прокуратуры все, что она рассказала мне перед этим. Этта сказала, что не возражает.

Бреккет вздохнул.

Этта вытерла глаза.

Перед тем, как мы уехали из их дома на Фэтбеке, Этта переоделась.

Теперь на ней были брюки простого покроя, бежевая блузка в тон брюкам и туфли на низком каблуке. Ее полные слез глаза блестели и казались необычно большими. Женщина-техник посмотрела на часы. Мы начали.

А: — Скажите пожалуйста, вы присутствовали при том, как ваш муж позвонил Лэйни Камминс и попросил ее встретиться с ним на вашей яхте?

О: — Да, присутствовала.

А: — Во сколько он ей позвонил?

О: — Около девяти вечера.

А: — Он звонил из дома?

О: — Да.

А: — Во время предыдущей дачи показаний под присягой вы заявили, что ваш муж звонил ей с яхты. Намерены ли вы сейчас изменить свои показания?

О: — Он звонил ей из дома.

А: — Имели ли вы возможность слышать их разговор?

О: — Я слышала то, что говорил Бретт.

А: — И что он говорил?

О: — Он сказал, что хочет обговорить с ней возможность соглашения. Что он не хочет впутывать в это дело адвокатов. Что он хотел бы поговорить с ней с глазу на глаз, без посторонних. Но это не телефонный разговор. Он сказал, что не хочет идти на компромисс в этом деле.

А: — Он сказал Лэйни, что уже находится на яхте?

О: — Да.

А: — Значит, он солгал.

О: — Да. Он хотел сделать свою просьбу более убедительной. Хотел, чтобы Лэйни решила, что он уже ждет ее и хочет заключить сделку. Она согласилась встретиться с ним и сказала, что сможет подъехать примерно через час.

А: — Вы ведь не слышали, как она это говорила, правильно?

О: — Да. Бретт передал мне ее слова. Перед тем, как уехал из дома.

А: — Когда он уехал?

О: — Через несколько минут после звонка. Где-то в четверть десятого.

А: — Сколько требуется времени, чтобы доехать от вашего дома на рифе Фэтбек до яхт-клуба на Силвер-Крик?

О: — Десять-пятнадцать минут. В зависимости от движения на дорогах.

А: — Значит, он должен был добраться до яхты не позже чем… ну, скажем, в половине десятого?

О: — Полагаю, да.

А: — Миссис Толанд, при нашей предыдущей беседе вы сказали, что в вечер убийства к вам домой пришел человек по имени Бобби Диас…

О: — Да.

А: — Вскоре после того, как ваш муж уехал в яхт-клуб.

О: — Да.

А: — Это было около десяти вечера — так?

О: — Да, так.

А: — Не могли бы вы сказать, кто такой Бобби Диас?

О: — Главный дизайнер фирмы «Тойлэнд».

А: — Знал ли он об иске о нарушении авторских прав, который Лэйни Камминс выдвинула против вашей фирмы?

О: — Да, знал.

А: — Было ли его появление в вашем доме связано с этим делом?

О: — Было.

А: — Не могли бы вы повторить, что он сказал?

О: — Он сказал, что дал Бретту видеокассету.

А: — Что это была за кассета?

О: — Порнографическая кассета.

А: — Она как-либо называлась?

О: — «Шаловливые ручки». Там были засняты четыре женщины, занимающиеся мастурбацией. Одной из них была Лэйни Камминс.

А: — Как получилось, что Бобби отдал эту кассету вашему мужу?

О: — Он сказал, что хотел помочь Бретту выиграть этот процесс. Он хотел, чтобы ему заплатили за эту кассету. Десять процентов прибыли от продажи плюшевого медвежонка.

А: — Медвежонка…

О: — Глэдис. Нашего медвежонка. Того, про которого Лэйни заявила, будто мы его украли.

А: — Согласился ли ваш муж заплатить Бобби эти десять процентов?

О: — Нет. Именно поэтому Бобби и приехал. Он хотел забрать кассету обратно.

А: — Знали ли вы что-либо об этой кассете до того, как Бобби рассказал вам о ней?

О: — Нет, я ничего не знала.

А: — Вы ее просматривали?

О: — Нет, ни разу.

А: — Вы вообще ее видели?

О: — Нет.

А: — Вы знали об ее существовании?

О: — Нет, не знала.

И Этта снова расплакалась. Республиканцы дружно изобразили на лицах терпение и готовность поддержать несчастную вдову. Рыжая видеооператорша откровенно скучала. Я предложил Этте коробку с бумажными носовыми платками. Она высморкалась, вытерла глаза, отбросила волосы с лица, вскинула голову. Наши взгляды встретились. Ее глаза были ясными, внимательными и настороженными. Мы возобновили беседу.

А: — Бобби Диас просил вас найти эту кассету?

О: — Да, просил.

А: — И вы согласились взяться за поиски?

О: — Да.

А: — И вы нашли ее в конце концов?

О: — Да. У нас в спальне, в сейфе. Только саму кассету, без обложки.

А: — Во сколько вы нашли кассету?

О: — Примерно без пятнадцати одиннадцать.

А: — И что было потом?

О: — Мы немного посмотрели ее. Чтобы убедиться, что это та самая кассета. Ну, обложки ведь не было. Такого черного винилового футляра, в которых они продаются. Потому иначе нельзя было определить, та это кассета или нет.

А: — И это была именно та кассета?

О: — Да. Та, на которой была заснята Лэйни.

А: — И сколько вам потребовалось времени, чтобы в этом убедиться?

О: — О, не больше минуты.

А: — И что потом?

О: — Бобби захотел забрать кассету. Я сказала, что не отдам ее. Я подумала, что, может быть, Бретт уже заплатил за нее. В конце концов, это могла быть какая-нибудь хитрость.

А: — И что сказал на это мистер Диас?

О: — Ничего. Он просто ушел.

Я посмотрел на Этту.

В комнате не было слышно ни звука, не считая жужжания видеокамеры.

Я посмотрел на Фрэнка. Он незаметно кивнул.

— Миссис Толанд, — сказал я, — но разве при нашем предыдущем разговоре вы не сказали, что когда вы отказались отдать Диасу?..

— При предыдущем разговоре я сказала вам то же самое, что говорю сейчас.

— Разве вы не говорили, что он?..

— Я сказала, что он ушел.

— Говорил ли он что-либо перед тем, как уйти?

— Да. Он сказал: «Спокойной ночи».

— Говорил ли он еще что-нибудь?

— Нет, ничего.

— Он не сказал вам, что до прошлого Рождества ваш муж и Лэйни Камминс были любовниками?

— Нет, не говорил.

— А что в таком случае заставило вас?..

— Я могу перестать отвечать на вопросы? — спросила Этта у Сидни Бреккета.

— Да, если вы того не хотите, — ответил он.

— В таком случае, я больше не стану отвечать на вопросы.

— Куда? — спросила Тутс. — Куда они спрятали товар?

— Я не понимаю, о чем ты, Тутс, — сказал Уоррен.

— Восемь килограммов кокаина. Где они?

— Я ничего не знаю об…

— Когда они поднимались на яхту с товаром, я была в уборной. Куда они его спрятали?

— Я ничего не видел.

— Уоррен, я собираюсь тебя пристрелить.

— Валяй.

— Ты знаешь, где кокаин, Уоррен.

— Я первый раз о нем слышу.

— Скажи, где он спрятан, или я тебя застрелю.

— Видишь вон того типа? — спросил Уоррен и кивнул в сторону распростершегося на палубе Хуана. — Через три минуты после того, как они поднялись на борт, он ударил меня тем самым пистолетом, который теперь держишь ты. Я не видел, грузили ли они что-нибудь на эту яхту.

— Ты врешь.

— Ничуть.

— Тогда иди ты в жопу! Я сама его найду.

— Давай, ищи.

Тутс пошла вниз. Дождь продолжал лить. Уоррен покачал головой, вздохнул и встал к штурвалу. Он слышал, как Тутс бушует внизу, хлопает дверями, гремит кастрюлями и сковородками, переворачивает все вверх ногами. Уоррен снова вздохнул. Десять минут спустя Тутс выбралась обратно на палубу.

— Где кокаин? — спросила она.

— Не знаю.

Тутс принялась обыскивать рундуки, вышвыривая наружу спасательные жилеты, мотки веревок, ветошь. Последней полетела какая-то кепка. Тутс влезла в отсек для еды. Обнаружила там лед и несколько банок с пивом.

Уоррен вел яхту. Дождь продолжал хлестать по палубе. Тутс подошла к Уоррену и указала дулом пистолета на запертый отсек под приборной доской, которой располагался на уровне колен Уоррена.

— Отвали, — сказала Тутс.

— Яхта сама по себе идти не будет.

— Тогда сам его открой.

Уоррен нажал на ручку, и дверца распахнулась. Детективу сразу бросился в глаза пакет, завернутый в желтую промасленную бумагу. Он лежал среди карт, рядом с ручным фонариком, пачкой сигарет и свистком.

Она сказала, что здесь восемь килограммов. Всякому школьнику известно, что в килограмме две целых две десятых фунта. Выходит, здесь семнадцать с половиной фунтов «белой леди». Так-то.

— Давай его сюда, — сказала Тутс.

— Нет, — сказал Уоррен, захлопнул дверцу и подпер ее коленкой, как бы говоря, что нипочем ее туда не впустит. Дождь заливал яхту и двух стоящих на палубе людей. Рука Тутс, сжимающая пистолет, не дрожала. Руки Уоррена, держащие штурвал, — тоже.

— Это не шутка, Уоррен, — сказала она.

— Я знаю, Тутс.

— Тогда отойди.

— Нет.

— Уоррен, он мне нужен.

— Нет, не нужен.

— Не смей решать за меня, что мне нужно, а что нет!

— Тутс…

— Уоррен, не заставляй меня причинять тебе вред!

Тутс, прищурившись, смотрела на детектива через потоки дождя. Ее волосы прилипли к голове, одежда промокла насквозь, по лицу текла вода.

Уоррен не мог точно сказать, был ли это просто дождь, или Тутс плакала.

Он думал, что девушка все-таки не решится выстрелить в него, но не был в этом уверен. Пистолет в руке Тутс задрожал.

— Уоррен… — сказала она, — пожалуйста.

— Тутс…

— Пожалуйста, Уоррен…

— Тутс…

— Пожалуйста.

Уоррен тяжело вздохнул.

Он открыл отсек, запустил туда руку, вытащил сверток, обернутый в желтую промасленную бумагу, захлопнул дверцу. Тутс мгновенно поняла, что он собирается сделать. Когда Уоррен начал поворачиваться, она бросилась вперед, стараясь выхватить у него сверток, отобрать, спасти… И тут Уоррен швырнул пакет за борт.

Плечи Тутс мгновенно поникли. Она с отчаяньем посмотрела на море, и внезапно разрыдалась. Уоррен обнял девушку. Правой рукой он продолжал держаться за штурвал, а левой мягко привлек Тутс к себе.

— Тутс, — сказал он, — поехали домой, а?

Она продолжала вздрагивать от рыданий.

— Тутс, мы теперь можем поехать домой? — спросил Уоррен.

Рыдания девушки разрывали ему сердце.

— Ладно, Тутс? Давай поедем домой?

Тутс слабо кивнула.

— Домой, да, Тутс?

Она кивнула еще раз.

Уоррен обнял ее покрепче. Лил дождь.

Глава 13

— Ну так что это за чертовщина с исповедью, а, Мэттью? — спросил Баннистер.

— Послушайте, — сказал я, — вы же меня хорошо знаете…

— О да, я тебя очень хорошо знаю, — сказал он.

Баннистер был одет в безукоризненный голубой тропический костюм ручного пошива с нежно-зеленой отделкой. Голубая рубашка, зеленый галстук, лакированые черные туфли. Баннистер и его жена обедали с сенатором штата, и тут ему позвонил я. Я сказал, что получил признание по делу об убийстве Бретта Толанда. Я сказал, что хочу провести видеозапись допроса у меня в кабинете.

И вот мы все собрались здесь.

А Этта Толанд пошла на попятный.

Пит Фолгер, который выглядел, как Фил Грэмм, и разговаривал, как Фил Донахью, посмотрел на часы. На лице у него было написано, что все это — пустая трата времени, и что он хочет домой, к жене и детям, и хочет успеть посмотреть одиннадцатичасовый выпуск новостей. Скай Баннистер, который выглядел, как Дэн Квэйл, и разговаривал точно так же, как он, всем своим видом выражал, что он знает меня достаточно хорошо, и понимает, что у меня хватило бы ума не тащить его сюда, если бы у меня не было на то очень серьезных оснований. Но в таком случае, что за чертовщина здесь происходит?

— Мэттью, — сказал Баннистер, — я полагаю, она сказала тебе нечто такое, что ты захотел немедленно передать нам…

— А мне так не кажется, — сказал Фолгер.

— Пит, она пошла на попятный! — не сдержался я. — Что на тебя нашло?

— На меня — ничего, а вот ты стараешься обелить свою клиентку и втянуть в это дело…

— Он не дурак! — резко сказал Баннистер.

— Что? — не понял Фолгер.

— Я сказал, что Мэттью не дурак. Если ты будешь так думать, ты крупно просчитаешься. Что она тебе сказала, Мэттью? И что ты собираешься теперь делать, раз она отказалась от показаний?

— Я просто повторил ей то, что сказал он.

— Что сказал? И кто — он?

— Бобби Диас. Он сказал Этте, что ее муж до прошлого Рождества был любовником Лэйни Камминс.

— И что?

— Вы хотите, чтобы я вам все пересказал?

— Сделай одолжение, — сказал Баннистер.

Этта не сразу сообразила, как ответить на слова Бобби.

Нельзя сказать, что ей ни разу не приходила в голову эта мысль. У нее мелькали подобные подозрения, когда Бретт и Лэйни допоздна задерживались в офисе, обсуждая различные производственные вопросы.

Этта считала Лэйни привлекательной женщиной — для тех, кому нравятся женщины, напоминающие беспризорного ребенка. Бретт временами посматривал налево, но ему нравились ухоженные, утонченные женщины.

Впрочем, вполне возможно, что Бобби сказал правду. Но Этта изо всех сил постаралась не показывать, что его слова хоть сколько-нибудь задели ее.

Вместо этого она приказала Диасу убираться из ее дома, а как только он ушел, Этта сразу же позвонила на яхту.

— Было примерно без десяти одиннадцать, — сказал я. — При предыдущей даче показаний она говорила, что позвонила на яхту без пятнадцати двенадцать. Она это сделала, чтобы скрыть следы.

Она позвонила на яхту без десяти одиннадцать, и ей никто не ответил.

Этта подумала — почему Бретт не отвечает?

Может, он уже едет домой?

В таком случае, почему он ей не позвонил и не сказал, чем закончилась встреча?

Потом Этта подумала: а почему Бретт сразу же предложил Лэйни встретиться с ним на яхте? На яхте, а не дома?

И почему он даже не заикнулся об этой порнографической кассете, где эта шлюшка выставляет себя напоказ перед всеми желающими?

Может, он посмотрел эту кассету сам?

Может, она снова напомнила ему об его страстной косоглазой шлюшке, которая в любой момент готова раскинуть ноги?

Может, она снова возбудила Бретта?

Подтолкнула его к действиям?

Значит, давай встретимся на яхте? Гм.

Если эта косоглазая сучка сейчас находится на яхте и торгуется с Бреттом, чтобы потерять поменьше, тогда неудивительно, что никто не подходит к телефону.

Этта решила, что если это правда…

Если Бретт действительно был любовником Лэйни…

Если он до сих пор продолжает с ней встречаться…

То она его убьет.

Это решение пришло к ней мгновенно.

Она его убьет.

Она приняла это решение за какую-нибудь долю секунды.

Что может быть проще?

В штате Флорида для покупки и владения огнестрельным оружием лицензия не нужна. На борту «Игрушечки» хранился «кольт» сорок пятого калибра, и еще два пистолета Толанды держали дома: «вальтер П-38» в тумбочке у Бретта, и «кольт-кобра» двадцать второго калибра в тумбочке у Этты. Ее пистолет был заряжен. Обойма из шести пуль. Этта решила взять «кобру» с собой, и если окажется, что Бобби Диас сказал правду, застрелить мужа.

У нее не было ни малейших колебаний.

Это было совершенно твердое решение.

Если он ее обманывает, она его убьет.

Перед тем, как уйти из дома, Этта оделась соответствующим образом: черные обтягивающие брюки, черное трико, черные кроссовки «Найк». Еще она отыскала в чулане черный шелковый плащ, который надевала поверх длинного черного платья на Бал Снежинок во время последнего Рождества.

«До прошлого Рождества ваш муж был любовником Лэйни Камминс». В шкафу Этта отыскала мягкую фетровую шляпу с опущенными полями, которую с месяц назад купила в отделе уцененных вещей в магазине «Сент-Лаки».

Потом Этта заколола волосы, надела шляпу и плащ, пошла в спальню, которую делила с этим волокитой, и посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела, как привидение из оперы. Прикосновение к ореховым накладкам на рукояти «кобры» заставило Этту похолодеть. Пистолет легко лег ей в руку. Этта сунула пистолет в черную сумочку, положила туда же кассету, и повесила сумку на плечо. Перчатки. Не забыть про перчатки. Сюда нужны еще черные перчатки. Этта отыскала тонкие кожаные перчатки, которые купила год назад в Милане, и натянула их. Посмотрела в зеркало еще раз.

Да, так сойдет.

Ее черный с зеленым отливом «инфинити-джи-30» остановился на обочине, у выезда из клуба. Этте нравилось, как компания «Ниссан» называет этот цвет: «черный изумруд». Она выключила двигатель.

Часы на приборной доске показывали десять минут двенадцатого.

Ночью дороги были пусты, и Этта домчалась от дома до клуба за десять минут.

Ее машину в клубе знали. Этта не могла допустить, чтобы ее узнали и позже вспомнили, особенно если Бобби Диас сказал правду, и ей придется сейчас убить собственного мужа. Этта хотела показать Бретту кассету и спросить, почему он спрятал эту вещь от нее. Спросить, правда ли, что…

Это правда?

Правда?

Просто спросить его.

Этта оставила машину на обочине и нырнула в тень деревьев, растущих вдоль каменной стены — черная тень в ночи. Ее руки в плотных кожаных перчатках начали потеть. Пока Этта шла к автостоянке, черная кожаная сумка постукивала ее по бедру. Этта огляделась, не выходя их тени.

И увидела белую «гео».

«Гео» стояла в дальнем конце стоянки, под единственным фонарем.

Машина Лэйни.

А время — двадцать минут двенадцатого.

Этта горько кивнула собственным мыслям и решительно зашагала к яхте. На пристани было тихо. На яхте — тоже. Этта быстро поднялась по сходням, прошла мимо пустого кокпита и услышала, что снизу доносятся крики. Эти звуки невозможно было спутать ни с чем — женщина кричала в экстазе. «Возьми меня! Еще! Еще!» Это был голос Лэйни. Этте больше не о чем было спрашивать своего мужа. Все вопросы отпали.

Она убьет его.

Этта начала спускаться по трапу, когда снова услышала голоса.

Бретт напомнил Лэйни о кассете, которая теперь оказалась у него в руках. Он сказал, что эта кассета положит конец ее карьере. Он предложил Лэйни отозвать свой иск о нарушении авторских прав — а иначе весь детский мир узнает об этой кассете.

— Что ты такое говоришь, Бретт?

— Я говорю, чтобы ты отозвала иск, иначе я разошлю копии кассеты во все компании, торгующие игрушками.

— Что?

— А я думал, что у тебя все в порядке со слухом, Лэйни.

— Но пять минут назад…

— Да, но…

— Ты говорил, что все еще любишь меня!

— Я понимаю, Лэйни, но иск ты все-таки отзови.

— Ах ты сукин сын!

— Отзови иск, Лэйни.

Этта чуть не отказалась от своего решения. Если Бретт заманил Лэйни на яхту лишь за тем, чтобы пригрозить ей разоблачением…

Но в таком случае, почему он занимался с ней любовью?

И почему, в таком случае, он сказал, что все еще любит ее?

Этта слышала все гневные крики Лэйни. Та вопила, что теперь она ни за что не отзовет иск, что она пойдет в «Мэттел», в «Идеал», к черту на рога, только бы насолить ему — слышишь, ублюдок поганый?! Этта поняла, что Лэйни уже стоит у двери каюты. Прокричав напоследок что-то оскорбительное, Лэйни пулей вылетела наружу. Этта знала каждый уголок и каждый закоулок этой яхты. Она нырнула в соседний отсек, осторожно прикрыла за собой дверь и остановилась, прислушиваясь.

На ее наручных часах была половина двенадцатого.

По коридору простучали торопливые шаги. Человек бежал от салона к трапу. Этта слышала, как сходни заскрипели под весом Лэйни. Этта застыла, прислушиваясь — не донесется ли снаружи шум отъезжающей машины. Но ничего не было слышно. Ушла ли Лэйни? Уехала ли она на самом деле? Этта ждала.

Часы показали одиннадцать тридцать пять.

Наконец Этта открыла дверь.

Из каюты, расположенной в дальнем конце коридора, донесся шум льющейся воды — Бретт принимал душ. Ну ладно, она ему устроит «Психо», она его убьет прямо в этом гребаном душе. Этта запустила руку в сумочку, нащупала «кобру» и крепко сжала рукоять. Потом она двинулась вперед. Дверь каюты была открыта. Душ все еще шумел. Этта крадучись вошла в каюту. Она вполне серьезно намеревалась убить Бретта в душе. И тут Этта мимоходом взглянула на тумбочку Бретта. Ее взгляд зафиксировал все, что там лежало.

Он зафиксировал, сколько показывали стоящие на тумбочке электронные часы.

11:38.

Зафиксировал пустой черный виниловый футляр из-под кассеты.

«Шаловливые ручки».

Зафиксировал женский шарф, лежащий на одном из кресел.

Синий шарф с узором из маленьких красных якорьков.

И зафиксировал пистолет Бретта.

Внезапно все стало на свои места и сделалось пронзительно отчетливым.

Этта улыбнулась.

Совершенно искренне улыбнулась.

И спрятала «кобру» обратно в сумочку.

Часы на тумбочке показали 11:39.

Вода в душе прекратила литься.

Этта быстро шагнула к кровати и затянутой в перчатку рукой схватила сорокапятимиллиметровый «кольт». Дверь ванной открылась. Этта повернулась. Из одежды на Бретте было только полотенце, обернутое вокруг бедер. Его глаза удивленно расширились.

— Этта? — заговорил он. — Что?..

Первая пуля прошла мимо.

Вторая и третья вошли ему в лицо.

Электронные часы на тумбочке показывали 11:40.

Прежде, чем уйти с яхты, Этта вложила кассету в футляр, и поставила ее в шкаф, в первый ряд, среди других кассет в таких же футлярах. Пускай эту кассету найдут. Пусть ее свяжут с шарфом Лэйни и решат, что та приходила сюда, чтобы забрать у Бретта кассету. Пусть ее свяжут с этим убийством — подумала Этта и бросила «кольт» на кровать.

Она посмотрела на Бретта, который лежал на полу, истекая кровью.

Полотенце развернулось, и его пенис выглядел маленьким и сморщенным.

«Отлично», — подумала Этта и ушла с яхты.

Обратная дорога заняла у нее двенадцать минут.

Без пятнадцати двенадцать она была дома.

Этта переоделась.

В полночь она снова покинула дом.

В шестнадцать минут первого она подъехала к клубу.

Где и обнаружила тело мужа.

— Значит, она вам это все рассказала? — хмыкнул Фолгер.

— Да, — ответил я. — Иначе я не стал бы тащить ее сюда.

— Плохо, что она не захотела все это повторить, — сказал Скай.

— Очень плохо, — согласился я.

— Ну а чего вы хотите от нас, Мэттью?

— Снимите обвинение с моей клиентки…

— Это невозможно.

— …вплоть до завершения расследования в отношении Этты Толанд.

— Мы не можем этого сделать, — покачал головой Фолгер.

— Почему?

— Мы превратимся в общее посмешище, — сказал Скай.

— И что будет, если мы ничего не обнаружим? — спросил Фолгер.

— Этого не может быть! — возмутился я. — Выдайте ордер на обыск ее дома. Ночной сторож видел человека, одетого в черное…

— Она вполне может сейчас сжечь эту одежду, — сказал Скай.

— Проверьте ее телефонные счета. При предыдущей даче показаний Этта сказала, что звонила на яхту без пятнадцати двенадцать и приехала в клуб в шестнадцать минут первого. Если вместо этого окажется, что она звонила…

— Ну и каким образом это докажет, что она убила мужа? — спросил Фолгер.

— Это докажет, что она лжет.

— Ну и что? Вы, что ли, никогда не лжете?

— Пит, смотри: она позвонила на яхту без десяти одиннадцать и десять минут спустя уехала из дома, одевшись для совершения убийства…

— Нет, — возразил Скай. — Телефонный счет покажет, во сколько она звонила на яхту, но он никоим образом не доказывает, что Этта действительно уехала из дома. Все прочее существует лишь у тебя в голове.

— И в голове у Этты.

— Если даже и так, она туда никого не пустит.

— Как ты себе представляешь последовательность событий? — спросил Фолгер.

— Целиком?

— От А до Я.

— С какого момента?

— С самого начала.

Я оторвал от перекидного календаря желтый разлинееный листик, взял ручку и начал писать.

21:00 Бобби Диас звонит Толандам.

— Толанд послал его в задницу, — пояснил я. — Сказал, что ему не нужна эта кассета.

21:05 Бретт Толанд звонит Лэйни и приглашает ее приехать на яхту.

— Он звонил ей из дома, — сказал я. — А вовсе не с яхты, как утверждала Этта.

— Зачем ей нужно было врать по этому поводу?

— Она врет по всем поводам, Скай. Она его убила.

— Ну, пока что я не виду никаких доказательств. Давай посмотрим, что там у тебя дальше.

Я продолжил писать.

21:10 Диас уезжает с рифа Фэтбек.

21:15 Бретт Толанд отправляется на яхту.

21:30 Бретт добирается до яхты. Лэйни отправляется на яхту.

22:00 Лэйни добирается до яхты. Диас приезжает к Толандам домой.

22:45 Вернер видит Лэйни и Бретта, сидящих на яхте. Этта находит в их сейфе видеокассету. Лэйни и Бретт спускаются с спальню.

22:50 Диас уходит из дома Толандов. Этта звонит на яхту, ей никто не отвечает.

23:00 Этта отправляется на яхту.

— Вот здесь уже начинаются чистой воды предположения, — сказал Баннистер.

— Попробуйте поверить мне хоть сейчас, — сказал я.

— Это не совпадает с показаниями, которые вы брали восемнадцатого числа, — сказал Фолгер.

— Этта солгала под присягой, Пит.

23:10 Этта приезжает в клуб и ставит машину у выезда.

23:15 Этта замечает на стоянке «гео» Лэйни. Ночной сторож видит Этту, идущую к яхте.

23:20 Этта обнаруживает, что Бретт и Лэйни занимаются любовью.

23:30 Лэйни покидает яхту. Свидетели видят машину, припаркованную у выезда из клуба.

23:35 Этта идет к каюте.

23:38 Этта входит в каюту.

23:39 Бретт выходит из душа.

23:40 Этта стреляет в мужа. Баннерманы слышат выстрелы, раздавшиеся на яхте.

23:43 Этта уезжает домой.

23:55 Этта приезжает домой и переодевается.

24:00 Этта снова едет в клуб.

00:16 Этта снова приходит на яхту и «обнаруживает» тело.

00:20 Этта звонит в полицию.

— Прочее соответствует действительности, — сказал я.

— Я снова задаю вам тот же самый вопрос, Мэттью: что вы хотите от нас?

— Вы знаете, чего он хочет, — сказал Фрэнк. — Он хочет, чтобы вы приостановили судебное разбирательство до тех пор, пока не будет произведено исчерпывающее расследование в отношении Этты Толанд. Это все, чего он хочет.

— И как, по-вашему, мы можем это сделать? — спросил Баннистер.

— У вас есть черная одежда…

— Может быть.

— …и свидетель, который видел, как за двадцать пять минут до убийства Этта шла к яхте, — продолжал Фрэнк. — Вам известно, что Этта солгала, утверждая, что Бретт звонил Лэйни с яхты — он звонил из дома, где Этта могла слышать их разговор. Вы знаете, что она солгала, когда говорила, во сколько она сама звонила на яхту. У вас есть свидетели, которые видели темную машину, явно дорогую, которая стояла на обочине Силвер-Крик-Роуд. Этта водит темно-зеленую «инфинити». Это доказывает, что во время совершения убийства Этта находилась в клубе…

— По-вашему, это обоснованное утверждение? — спросил Фолгер. — Там остается получасовой промежуток.

— Джентльмены, мне необходимы доказательства, — сказал Баннистер.

— Вы не можете ожидать, что я…

— Следы шин подойдут? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— Совпадающие следы шин.

— У вас есть совпадающие следы шин?

— У меня есть слепок следов, обнаруженных на том месте, где, по утверждению свидетелей, стояла машина.

— И эти следы совпадают с отпечатками шин машины Этты Толанд?

— Я еще не знаю.

— Ну вот когда будете знать…

— Вы можете это выяснить гораздо быстрее, чем я.

— Да? И каким же образом?

— Управление полиции мурыжит этот слепок еще со среды.

— У кого он находится?

— У Ника Олстона.

— Найдите его! — рявкнул Баннистер.

Фолгер схватился за телефон.

— Если следы совпадут… — начал я.

— Вы получите отсрочку, — сказал Баннистер.

Следы совпали.

Ник Олстон сообщил, что сегодня вечером он получил ответ из ФБР, и что данный отпечаток оставлен шинами «тойо-А05», пригодными для любого времени года. Данные шины производятся компанией «Тойо: шины и покрышки», и они являются стандартной комплектующей частью для машин марки «ниссан-инфинити-джи-30-седан-люкс». Именно на такой машине и ездила Этта Толанд.

Пит Фолгер тут же затребовал ордер на арест имущества, то бишь той самой машины.

Остальное было уже делом техники.

— Патриция, — сказал я, — нам нужно поговорить. Я знаю, что за мной закрепилась репутация человека чуткого, отзывчивого, не склонного к эгоизму и мужскому шовинизму, но я должен сказать, что благодаря несчастному случаю — если, конечно, огнестрельное ранение можно назвать несчастным случаем, — узнал о себе много нового, и я не уверен, что человек, вставший с больничной койки, это тот же самый человек, который… нет, дай мне, пожалуйста, договорить.

Прежде всего, я разучился мириться с глупостью. Я теперь терпеть не могу глупцов. И еще я терпеть не могу любителей. Не пойми меня неправильно, я не говорю, что ты — придурковатый любитель. Я отношусь к тебе со всем возможным уважением и считаю тебя профессионалом высокого класса — единственный тип женщин, к которым меня когда-либо влекло…

Ну, это не совсем так, я знавал одну очаровательную дурочку, и, по правде говоря, не особо в этом раскаиваюсь. Так или иначе, это происходило в другой стране, и та девушка давно мертва. Это все прошлое, а сейчас меня волнует настоящее, Патриция, и вот о нем я и хочу поговорить.

Так что если я иногда проявляю нетерпимость ко всяким житейским мелочам, так это потому, что я слишком близко подошел к смерти, Патриция. Я шел по долине, заполненной смертными тенями, и со мной рядом не было никого, кто поддержал бы меня. Я в одиночество шел к черным тучам, застилавшим горизонт, и подошел к ним очень близко, и мне вовсе не хочется туда возвращаться.

Так что да, я веду себя эксцентрично, я часто бываю в дурном настроении, я огрызаюсь, я бываю вспыльчив по отношению ко всем этим невежественным, наглым, невыносимым, эгоистичным, самодовольным, забывчивым, подозрительным, недоверчивым, ничего не понимающим людям, которым нравится навязывать мне свои ограниченные взгляды и идеалы, которые обожают ограничивать мое право выбирать путь, соответствующий моим потребностям и моим желаниям — а они теперь очень сильны, Патриция, мои потребности и желания очень сильны. Я теперь вижу все намного более ясно, Патриция. Это результат ранения. Меня не волнует, кто там марширует в праздничной колонне в день святого Патрика. Я не желаю маршировать ни в какой колонне, кроме своей собственной.

Теперь я подхожу к тому, что пытался выразить последние четыре месяца, с тех самых пор, как меня выписали из больницы. Но это было трудное для меня время — адвокаты всегда считались непревзойденными трепачами, а я едва-едва мог подбирать нужные слова. Я должен сказать, Патриция, что я обращал внимание на других женщин… ну пожалуйста, господин прокурор, не перебивайте, дайте мне договорить. Я обращал внимание на их ноги, бедра, грудь — да, я понимаю, что перечисляю это все, словно клиент ресторана, заказавший цыпленка табака. Я понимаю, что это политически неверно, и что это, возможно, является проявлением мужского шовинизма — обращать внимание на фигуру женщины, но меня действительно больше не интересует общественное мнение, как и все прочие ярлыки и стереотипы. Я нашел, что они излишне утомительны.

Чихать я на них хотел.

Я теперь много на что чихать хотел.

В том числе и на собственный моральный облик.

Патриция…

Я хотел сказать…

Я уже в полном порядке.

Я в порядке вот уже четыре месяца.

Я хочу заниматься с тобой любовью.

Я хочу, чтобы ты перестала думать обо мне, как о калеке. Я был им, Патриция, но я выздоровел.

Я вернулся.

Я жив.

Может, мы попробуем начать сначала?

А?

— Конечно, — сказала Патриция.

В понедельник, двадцать пятого сентября, жарким, солнечным, душным утром судья Энтони Сантос вынес решение по делу «Камминс против фирмы „Тойлэнд, Тойлэнд“». Оно гласило:

На предварительном слушании Элайна Камминс заявила, что косоглазый медвежонок Глэдис фирмы «Тойлэнд», в дальнейшем именуемый «медвежонок Толандов», скопирован с ее косоглазого медвежонка Глэдли, в дальнейшем именуемого «медвежонок Камминс». Иск мисс Камминс состоял из трех пунктов. Пункт первый: нарушение закона Соединенных Штатов об авторских правах. Пункт второй: нарушение параграфа 32.1а федерального закона об торговой марке. Пункт третий: нарушение параграфа 43а того же закона, а именно — параграфа, касающегося оформления товара.

Мистер и миссис Толанд оспорили все три пункта.

Мое терпение лопнуло, и принялся просматривать постановление суда по диагонали.

…проведя экспертизу медвежат, суд обнаружил следующие пункты, касающиеся утверждения Камминс о существенном подобии:

1) Камминс утверждает, что медвежата идентичны по размеру, форме и цвету, а также по длине меха. Игрушки действительно обладают одинаковым размером — почти девятнадцать дюймов в высоту, хотя медвежонок Толандов заметно толще. В этом нет ничего необычного. Фактически, среди покупателей наиболее популярны медвежата именно такого размера, что вызывает…

Я перевернул страницу.

…утверждалось, что оба медвежонка косоглазы, и оба они имеют очки, исправляющие зрение. Это действительно так, но глаза медвежат значительно отличаются, так же, как и их очки. У медвежонка Толандов глаза почти целиком прячутся в мехе. У медвежонка Камминс глаза крупнее, более заметны и лучше прорисованы, с темной радужкой и белым зрачком. Очки Толандов — это простые плоские линзы, на которых нарисованы не косящие глаза. Очки Камминс представляют собою зеркала…

Я перевернул еще несколько страниц.

…черты сходства проистекают из идеи плюшевого медвежонка, каковая не подлежит защите законом об авторских правах. Исходя из этого, суд пришел к выводу, что медвежонок Толандов достаточно отличается от медвежонка Камминс, и что не существует весомых оснований полагать, что медвежонок Толандов подобен медвежонку Камминс. В соответствии с этим, суд постановил удовлетворить пункт первый ходатайства Толандов.

У меня замерло сердце.

Пункт второй касается вопроса о нарушении торговой марки…

Я заглянул вперед.

И еще вперед…

…исходя из этого, суд пришел к выводу, что не существует весомых оснований полагать, что торговые марки «Глэдли» и «Глэдис» подобны, и что это может ввести покупателей в заблуждение. В соответствии с этим, суд постановил удовлетворить пункт второй ходатайства Толандов.

Я затаил дыхание.

Пункт третий касается вопроса об нечестной конкуренции, или, точнее говоря, о подражании оформлению товара. Несмотря на поверхностное сходство косых глаз и исправляющих зрение очков, суд пришел к выводу, что не существует весомых оснований полагать, что рядовой внимательный покупатель ошибется и перепутает этих двух медвежат. В соответствии с этим, суд постановил удовлетворить пункт третий ходатайства Толандов.

И наконец…

Истцу в удовлетворении иска отказано. Дело решено в пользу ответчика, фирмы «Тойлэнд». Постановление вступает в силу с момента подписания.

Ну что ж. Где-то вы приобретаете, где-то теряете.

Примечания

1

Здесь перечисляются имена апостолов, в православной традиции — Андрей, Варфоломей, Иаков, Иоанн, Фаддей, Матфей, Филлип, Петр, Симон, Фома.

2

Так проходит мирская слава. (лат.).

3

Подождите, пожалуйста. Я сообщу о вашем визите. (исп.).

4

«Тойлэнд» — «Игрушечная страна» (англ.).

5

Одно из прозвищ Нью-Йорка.

6

Наконец-то… (франц.).

7

Да, иди ко мне, любимый. (англо-исп.).

8

Да, малыш (исп.).

Content

Эд Макбейн
Крах игрушечного королевства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания