Ольга Баскова

Вуаль темнее ночи

Глава 1

Дмитрий Новиков проснулся поздно ночью от какого-то шума в квартире. Он свернулся калачиком на постели и прислушался. Казалось, кто-то ходил по детской, где сейчас никого не было: жена с двумя дочерьми гостила у матери в Залесске. Дмитрий слышал, что пустые квартиры и дома всегда полны разных звуков, и постарался снова погрузиться в сон. Однако это ему не удалось. В детской явно кто-то был, и этот кто-то, кажется, даже пытался сдвинуть с места кроватку младшей девочки. Мужчине стало страшно.

– Этого не может быть! – попытался он успокоить себя. – Здесь никого нет.

Тем не менее он сжался под одеялом. И явственно услышал, как скрипнула дверь. Кто-то вышел из комнаты дочерей и направлялся по коридору в спальню, где на кровати свернулся калачиком хозяин, дрожавший от страха.

– Но сюда никто не мог войти, – от этих слов ему не полегчало. И сам ночной гость делал все, чтобы хозяин его услышал. Новиков накрылся с головой и принялся шептать молитвы, ругая себя за то, что не слушал жену и не часто посещал церковь. В памяти воскресла только «Отче наш», и Дмитрий принялся читать. Однако это не помогло. Теперь скрипнула дверь в спальню, и сквозь щель он увидел в дверном проеме высокую фигуру в черной шляпе и длинном черном пальто. Свет от фонаря падал на ее лицо, закрытое вуалью.

– Этого не может быть, – снова произнес Дмитрий и затаил дыхание. Фигура в черном немного постояла у входа и повернулась спиной. Тяжелые шаги возвещали о том, что незнакомка (он не сомневался, что это была женщина) направилась к входной двери. И действительно, вскоре он услышал, как входная дверь захлопнулась. Новиков еще немного полежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, потом вскочил с постели и побежал в коридор. Если это все ему померещилось, хотя он сегодня не употреблял алкоголь или какое-нибудь лекарство, способное вызвать галлюцинации, то дверь будет заперта. У них не английский замок, это во-первых. Во-вторых, без ключей в квартиру не проникнуть. Зажмурив глаза, Дмитрий потянул на себя тяжелую дверь. Она поддалась легко. И он убедился: все, что ему довелось видеть сегодня, – не сон. Стиснув зубы, Новиков запер дверь и набрал номер полиции. Дежурный отозвался бодро, и мужчине стало легче.

– Ко мне проникли в квартиру, – прошептал он и не узнал собственного голоса. На том конце равнодушно поинтересовались:

– Воры?

– Я не знаю, – пролепетал Новиков. Полицейского такой ответ не обрадовал:

– Как это не знаете? У вас в квартире посторонние? Или я чего-то не понимаю?

– Она уже ушла, – Дмитрий взял трубку городского телефона и прошел в детскую. Все стояло на своих местах. Впрочем, это было не совсем так. Кровать младшей дочери все же немного сдвинута.

– Она передвинула кровать дочери, – сказал Новиков. Дежурный раздраженно дышал в трубку:

– Кто она?

– Та, которая приходила ко мне сейчас, – пояснил хозяин, сам удивляясь, до чего по-идиотски звучит каждое его слово.

– У вас что-нибудь украли? – спросил дежурный. Новиков достал шкатулку, где находились драгоценности жены и деньги, и пересчитал купюры. Все было на месте.

– Ничего не украли, – проговорил он. – Понимаете, она неизвестно как проникла в мою квартиру, немного сдвинула кровать дочери, появилась у меня в спальне и потом ушла. Я не знаю, откуда у нее ключи.

Полицейский уже не скрывал своего раздражения:

– Так кто это был?

– Женщина, – попытался объяснить Дмитрий. – Вся в черном. В шляпе с вуалью и длинном пальто.

На том конце хихикнули:

– Ты пьяный? Какого черта сюда звонишь? Иди протрезвей.

– Но я не пьяный и не наркоман. – Новиков еще надеялся, что его поймут. – Я проснулся и увидел в своей квартире эту женщину.

– А чертей ты случайно не видел? – снова усмехнулся дежурный и потом сурово сказал: – В общем, так: чтобы ты сюда больше не звонил. Возможно, сейчас кого-то грабят или убивают, а я валяю дурку с тобой. Пошел к черту.

В трубке раздались короткие гудки. Дмитрий положил ее и сел на кровать. Он понял: его рассказу, возможно, не поверит даже жена.

* * *

Лидия Алексеевна Мирбах полусидела на подушке в кровати, погруженная в тревожные раздумья. Несмотря на позднее время – за полночь, спать не хотелось. Женщина думала о своей дальнейшей жизни и о судьбе дочери и внука. Вот уже несколько лет, как она узнала о своем диагнозе – остеопорозе, который прогрессировал с каждым годом. Боли в ногах постепенно приковывали к постели. Она давно уже не выходила на улицу и просила молодую соседку купить ей необходимые продукты. Дочь появлялась редко, только по выходным, но Лидия Алексеевна на нее не обижалась. Ее девочка сама воспитывала ребенка, оставшись без мужа, и хотела, чтобы у лишенного отцовской заботы парня было все. Мирбах подумала о нелегкой жизни подростков, родители которых не зарабатывают большие деньги. Кругом столько соблазнов, их сверстники ходят с дорогими мобилками, облаченные в дорогие шмотки, разъезжают на дорогих машинах. А что остается им? Смотреть и завидовать? Если бы только так. Но ведь самые бедные становятся всеобщим посмешищем, изгоями. Вот дочь и пахала на нескольких работах, пытаясь одеть и обуть сына. Нет, Машу она не осуждала. Зато Андрюшку, внучка, осуждала по полной. С одной стороны, соблазнов действительно много, и не у каждого родителя есть деньги, чтобы удовлетворить все запросы отпрыска. Но, с другой стороны, и заработать самому сейчас тоже можно. В конце концов, устройся продавцом в палатку на лето, раздавай рекламные проспекты… Она видела на улицах бойких девушек и юношей, что-то усердно предлагавших проходившим мимо людям. А ведь они ничем не хуже Андрея. Однако внук категорически не желал пошевелить и пальцем, зато целыми днями просиживал за компьютером и ее не навещал. Однажды она попыталась воздействовать на него другим методом.

– Знаешь, Андрей, – сказала ему Лидия Алексеевна по телефону, – у меня совсем отказали ноги. Ты мог бы мне очень помочь, если бы после школы сбегал на рынок или в магазин. А я бы подкинула тебе денег из своей пенсии.

Парень фыркнул в трубку:

– Бегать за твои копейки? Что я на них куплю? Билет на автобус? Отвяжись, бабка.

Но однажды он сам возник на пороге – растерянный, какой-то растрепанный и, задыхаясь, проговорил:

– Давай я сбегаю в магазин или на рынок. Куда тебе нужно?

Она дала ему список продуктов и деньги. Парень явился довольно быстро, впрочем, выполнив ее поручение. Она к тому времени кое-как поднялась с кровати и приготовила чай с оладьями. Андрей пил, угрюмо поглядывая на бабушку.

– У тебя какие-то проблемы? – поинтересовалась Лидия Алексеевна. Он мрачно кивнул:

– Хуже некуда. Только ты можешь помочь.

Старушка вздрогнула:

– Какие проблемы?

Он опустил глаза:

– Я всегда мечтал иметь мотоцикл, ну, ты же знаешь, с детства просил у матери мопед, но у вас вечно не было денег. И тогда я занял у приятеля и купил мотоцикл. Мать о нем ничего не знала. Она бы заставила меня вернуть его в магазин.

– Сколько? – спросила женщина. – Возможно, я подкину тебе из своих гробовых.

Он рассмеялся:

– Да твоих гробовых и на колеса не хватит. Я был дураком и занял под большие проценты, так хотелось его иметь. Это огромные бабки, бабуля.

Лидия Алексеевна дернулась на стуле:

– Если это огромные деньги и мы с матерью ничем не можем помочь, верни мотоцикл в магазин.

Андрей усмехнулся:

– Я бы так и сделал, только нечего возвращать. Позавчера я попал в аварию и расколотил его вдребезги.

Женщина охнула:

– Ты не пострадал?

– Пара царапин, – он махнул рукой. – Сдается, это была подстава.

– Как подстава? – Мирбах не разбиралась в жаргоне.

Андрей побледнел:

– Ну, понимаешь, тот парень, который одолжил мне деньги… Он давно требует вернуть сумму назад, а я все кормил его завтраками. Я не вернул бы такую сумму никогда, разве что если бы произошло чудо.

– Зачем же тогда брал? – удивилась бабушка.

В его серых глазах вспыхнула злость:

– Я сказал: мне давно хотелось. У одних есть все, а у меня нет ничего. Я тоже хочу хоть что-нибудь.

– Но у тебя есть хороший мобильный, компьютер последней модели, мне говорила мама. И одет ты неплохо, – возразила бабушка.

– А я решил иметь мотоцикл, – упрямо твердил он. – Но ты меня не дослушала. Я не нарушал правила. Эта машина вдруг выскочила из переулка. Только этот гад знал, что в это время я езжу на свидание к Светке по улице Гоголя. Я врезался в джип и разбил мотоцикл. Он уже не подлежит ремонту. Однако с меня требуют еще и за джип. В общем, я влетел по полной.

У Лидии Алексеевны закололо сердце.

– Что же делать? – спросила она.

– Они дали мне неделю сроку, – признался Андрей. – Я вижу только один выход и сейчас его озвучу. Только прошу: не ори на меня, сначала хорошо подумай.

Женщина развела руками:

– Я не собираюсь на тебя орать. Говори.

– Ты продаешь эту квартиру и переезжаешь к нам, – выпалил внук. – Ведь все равно я ее наследник.

Это заявление ошарашило старушку. Нет слов, она завещала бы квартиру дочери и внуку, но тут выходило, что внук будто ждал ее смерти. Ее охватило чувство протеста.

– Никогда! – заявила она. – Эту квартиру дали твоему деду. Она дорога мне. Вот когда я умру, можешь делать с ней что хочешь. Но пока я жива, ты ее не продашь. Я хочу умереть здесь.

Андрей, не стесняясь, сплюнул на пол:

– Так и знал, что ты старая эгоистка. Еще раз объясняю тебе более понятным языком: я могу не дожить до оглашения твоего завещания. Получается, ты своим упрямством желаешь именно этого. Если я не верну долг в назначенный срок, они меня убьют.

Она молчала. Внук решил сменить тактику. Он встал со стула, подошел к бабушке и опустился на колени:

– Ну, прошу тебя. Ты допустишь, чтобы меня убили?

– Обратись в полицию, – посоветовала Мирбах. – Мы можем что-нибудь продать. А на оставшийся долг проси отсрочку.

Андрей рассмеялся:

– Отсрочку? Да они скорее прикончат меня, чем согласятся ждать. Понимаешь, – вдруг откровенно сказал он, – они уже собирались убить меня. Но я купил себе жизнь, пообещав твою квартиру.

Она оцепенела и уставилась на него, как на незнакомого человека. Парень дотронулся до ее руки:

– Я буду ухаживать за тобой, как самая профессиональная сиделка, если ты поможешь мне.

Когда Лидия Алексеевна обрела дар речи, она приосанилась и произнесла:

– Пошел вон. Иди поработай хоть раз в жизни.

Теперь оцепенел Андрей. Он привык видеть бабушку сюсюкающей с ним и всегда исполняющей его желания. А тут перед ним сидела незнакомая женщина.

– Что? – изумился он.

– Пошел вон, – повторила Лидия Алексеевна. Он задрожал и опрокинул чашку с чаем.

– Чтоб ты сдохла, старая, – пожелал он ей на прощанье.

Лидия Алексеевна откинулась на спинку стула и заплакала. Весь день она не находила себе места. Если ситуация такова, как обрисовал ее Андрей, у них действительно единственный выход. А если он просто лжет и пытается выманить у нее деньги? А ведь квартира была дорога ей в самом деле. В девяностые годы ее муж, начальник отдела в городской администрации, получил ее, и они переехали сюда. Квартира была шикарная, трехкомнатная, в центре Приреченска. Такая не светила бы им даже при хорошей должности супруга, но с бывшей ее хозяйкой случилась неприятность, и таким образом они оказались ее владельцами. Думая об Андрее, женщина уже была готова уступить ему, позвонить дочери, однако разум подсказывал: нужно все хорошо выяснить. А если Андрей лжет? Если деньги понадобились ему вовсе не на покрытие долгов за мотоцикл, а, скажем, на азартные игры или наркотики? Нет, необходимо обо всем поговорить с дочерью и попытаться каким-то образом решить проблему. Возможно, не так страшен черт, как его малюют. Эта мысль как-то успокоила женщину, и она даже задремала, однако потом проснулась и уже больше не смогла заснуть. Картины одна страшнее другой рисовались ее воображением. А вдруг Андрея уже убивают? Но нет, не может быть, Маша бы позвонила ей, что он не явился вовремя домой. Находясь в горестных и тревожных раздумьях, женщина услышала, как скрипнула входная дверь. «Неужели Андрей вернулся?» – подумала она. У внука были ключи от этой квартиры. Если это Андрей, сейчас включится свет в прихожей, и он начнет искать тапочки. Однако свет не загорелся, но послышались чьи-то тяжелые шаги. Лидии Алексеевне стало по-настоящему страшно. Почему-то вспомнились слова внука: «Чтоб ты сдохла». Вдруг он пришел ее убить? Такое случается сплошь и рядом, если верить криминальным сериалам.

– Андрей? – Ей хотелось крикнуть, но голос прозвучал хрипло и надрывно. Из темноты никто не отозвался.

– Ты пришел свести счеты с бабкой, я знаю, – проговорила она. – Что ж, я к этому готова. Если тебе позволит совесть…

Мирбах ожидала появления внука на пороге своей комнаты, но вместо него возникло странное существо. Это была высокая женщина, одетая в длинное черное пальто и шляпу с черной вуалью.

– Что вам нужно? – пролепетала Мирбах. Дама не ответила. Она немного постояла на пороге, прошла в другую комнату, потом направилась к выходу, и вскоре ее шаги стихли на лестнице. Лидия Алексеевна лежала ни жива ни мертва. Кто эта женщина? Что ей было нужно в ее квартире? И как она вообще сюда попала? Ведь дверь была заперта… Впрочем, в последнем она усомнилась. Последним, кто выходил из ее квартиры, был Андрей, а вот запер ли он за собой дверь, она не помнила. Даже если и запер, то вполне мог дать ключи какой-то даме, чтобы она явилась ночью к бабушке и напугала ее до смерти. Да, скорее всего, так и есть. Вот паршивец, негодяй, молодой бездельник! Теперь уж он точно ничего от нее не получит. И разговаривать она больше с ним не будет, просто не пустит в квартиру. Мирбах усилием воли заставила себя встать и подошла к двери. Она заперла ее на все замки, повесила цепочку. Вот теперь его друзья сюда не войдут, как и он сам. А завтра она позвонит Маше и устроит ей. Хорошего же человека они с ней воспитали!

* * *

Эдик Васин, молодой журналист из журнала «Промоушен-тайм», созданного недавно женой одного предпринимателя, единственного в городе журнала с глянцевой обложкой, освещавшего жизнь Приреченска и его обитателей, которые вызывали интерес горожан, вернулся с затянувшегося корпоратива. Голова раскалывалась. Видно, водка, принесенная его коллегой, оказалась невысокого качества.

– Ну, Рюмшин, гад ты ползучий, – пробормотал парень. Дело было в том, что они скинулись на выпивку и закуску и поручили его приятелю, фотографу Петьке Рюмшину, сбегать в гастроном и купить продукты хорошего качества. Рюмшин пообещал, однако вместо сервелата купил вареную колбасу, вместо шампанского – одну водяру, но утверждал, что она очень дорогая и он потратил на нее почти все деньги. Тогда ему все же поверили, однако теперь Эдик в этом сомневался. От хорошей водки не мутнеет голова и не тошнит. Скорее всего, друг сэкономил, чтобы присвоить деньги. Конечно, это не лезло ни в какие ворота. Гнев вызвал новый приступ тошноты. Промучившись таким образом, Эдик собрался встать с постели, глотнуть воды и очистить желудок, и уже привстал, как вдруг услышал, что входная дверь открылась и в коридоре послышались чьи-то шаги.

«Это еще что такое?» – подумал он. Васин был не робкого десятка, к тому же водка придала ему храбрости. Надев тапочки, он вышел в коридор, припоминая, запер ли дверь. В коридоре возле вешалки стояла высокая женщина. Длинное черное пальто скрывало фигуру, а старомодная шляпа с вуалью – лицо. Минуту они молча смотрели друг на друга.

– Как вы сюда попали? – поинтересовался Васин. – И что вам здесь нужно? Сейчас уже позднее время, и я не принимаю.

Она пошатнулась, подалась вперед, и его окатило волной страха. Он хотел сказать, чтобы она убиралась ко всем чертям, однако язык прилип к гортани. Дама постояла еще минуту, направилась к двери и вышла в коридор. Эдик словно застыл в прихожей, потом опомнился, запер дверь и пошел в ванную. Там он подставил голову под струю холодной воды, вдоволь напился и побежал в туалет. После этой процедуры стало намного легче, и Эдик задумался о непрошеной гостье. Кто она такая? Как тут появилась? Неужели Рюмшин подмешал в водку какой-нибудь галлюциноген? Скорее всего, так и есть, потому что Эдик не уверен, реальная ли дама стояла перед ним. Надо было хотя бы дотронуться до нее. Завтра он покажет этому Рюмшину. Будет у него бледный вид! От этой мысли Эдику стало легче. Он отправился спать и заснул, как только коснулся головой подушки.

Глава 2

Первые весенние дни в Приреченске выдались довольно холодными, хотя в воздухе уже чувствовалась весна. Снег все еще лежал сугробами вдоль дорог и местами ослепительно блестел на солнце, но снежные покровы все больше захватывала влажная корка, все более хрупкими становились затянутые по утрам тонким льдом лужи, оттаивающие к полудню под воздействием солнечных лучей. Воздух еще по-прежнему холодил лицо и руки, временами случались снежные метели. Но какими бы сильными они ни были, непогода быстро уходила, и вновь прорезали небо яркие, теплые лучики солнышка. Ведущий артист приреченского театра Роман Бучумов, тридцатилетний белокурый голубоглазый красавец, «пришвартовал» свой сверкающий чистотой джип «Чероки» возле здания и, взглянув на часы, вылез из салона и закрыл переднюю дверцу. До спектакля оставалось еще довольно времени, чтобы привести себя в порядок. Он вдохнул полной грудью, ловя восхищенные взгляды проходивших мимо женщин, и уже сделал было шаг к ступенькам театра, как вдруг неизвестно откуда вынырнувший парень, с грязными слипшимися волосами, неряшливо и бедно одетый, в «дутой» куртке с заплаткой на спине схватил его за руку. Роман гневно посмотрел на него:

– Слушай, что тебе нужно? – недружелюбно поинтересовался артист, пытаясь освободить руку. – Не путайся под ногами, у меня скоро спектакль.

Незнакомец осклабился:

– А мне по фигу твой спектакль. Я брат Зины.

Бучумов наморщил лоб, всем своим видом показывая, что не припоминает никакой Зины. Это разъярило парня.

– Ты спал с моей сестрой и обещал жениться, – констатировал он. – И не строй из себя невинную овцу. Тебе даже не идет.

– А я никого и не строю, – Роман начал озираться по сторонам. На его счастье, возле театра никого не было, еще не хватало, чтобы их разговор услышали. Парень замахнулся. Кулаки у него были дай боже.

– Значит, не помнишь мою сестричку?

Бучумов понял: он не сможет долго отрицать то, что было на самом деле. В любом случае следовало признаться.

– Да. Я ее вспомнил.

Перед его глазами действительно появилась легкая фигурка рыжеволосой веснушчатой девушки, довольно хорошенькой, даже если учесть тот факт, что веснушчатых он не любил.

– Допустим, я ее вспомнил. Что дальше? У нас все было по согласию. Спроси ее, если мне не веришь.

Незнакомец оскалил зубы. Они были длинные и неровные. От него пахло перегаром.

– Правильно, по согласию. Только вспомни еще одну штуку. Ты обещал ей жениться, иначе она не позволила бы тебе к себе прикоснуться. Зина ведь говорила тебе, что она девушка?

Яркие лучи солнца слепили глаза. Роман закусил губу. Брат рыженькой Зины действительно не обманывал. Вернее, его не обманывала Зина. Она предупреждала его, что девственница, а он, разгоряченный вином, наверное, пообещал ей жениться. Парень внимательно наблюдал за изменениями выражения его лица и удовлетворенно кивнул:

– Вот так-то, Том Круз ты наш… я даю тебе неделю, чтобы решить вопрос с моей сестрой. Если на данный момент у тебя другие планы, меня они не интересуют. Ты женишься, или, клянусь, я плесну когда-нибудь из-за угла тебе в морду кислотой. Тогда со своей актерской карьерой можешь распрощаться. Да и с ролью городского героя-любовника тоже. Все бабы станут шарахаться от тебя. Ну, ты понял?

Роман побелел. Этот парень явно уголовного типа не шутил.

– Я не слышу – да или нет?

Бучумов мог сказать «да», только чтобы оттянуть время, однако он счел благоразумным этого не делать. Такой тип потом достанет его из-под земли. Молчание артиста не понравилось брату Зины.

– Значит, ты так…

Огромный кулак снова был занесен над его головой, и Роман трусливо зажмурился, думая, как неприглядно он сейчас смотрится. Ведь его поклонницы привыкли видеть кумира эдаким мачо. Внезапно железная хватка незнакомца ослабла.

– Что тут происходит? – услышал Роман знакомый голос и открыл глаза. Сильную руку брата Зины перехватила еще более сильная, его коллеги Валерия Руденко.

– Что тут происходит? – повторил Руденко. Брат Зины смерил его недобрым взглядом.

– Кто этот урод? Твой друг? Только он тебя не спасет.

– Вызвать охрану? – поинтересовался Валерий.

Парень сплюнул:

– Пошли вы оба к черту. А тебя, красавчик, я предупредил. Если за неделю не сделаешь по-моему, готовься стать таким же уродом, как твой приятель, даже еще страшнее. Ни один театр не возьмет тебя даже на роль Бабы-яги, – он дернул плечом, круто развернулся и зашагал по улице.

– Неприятности? – спросил Руденко.

Роман потер болевшее место на плече.

– Один ненормальный. Понимаешь, у меня была интрижка с его сестрой. Просто интрижка – и ничего более. Все произошло по взаимному согласию. Я не обещал повести ее под венец. А теперь он требует именно этого. – Бучумов нажал кнопку брелока, поставил машину на сигнализацию. – Но не думай об этом. Я сам решу свои проблемы. Он, негодяй, и тебя оскорбил. Тебе неприятно?

Валерий усмехнулся:

– Представь себе, нет. Я привык. Правда, моя внешность сломала мне жизнь. Ведь, согласись, я талантливее многих наших актеров.

Роман кивнул, причем вполне искренне. Он действительно считал Валерия прекрасным актером, которому не давали роли из-за его внешности.

– А что у тебя с лицом? – поинтересовался Роман.

Руденко махнул рукой:

– Глупо, но все произошло из-за любви моей мамы ко мне. В двенадцать лет одолели огромные прыщи, и мать повела меня к косметологу. Раньше было не то что сейчас. Хорошие специалисты попадались редко. Лучше бы эти прыщи не трогали. А косметолог за плату, разумеется, попыталась меня от них избавить. Вот и получил я благодаря ей лицо, изъеденное оспой.

Они медленно поднимались по ступенькам в здание театра, считавшегося одним из самых красивых зданий города, возведенных по проекту французского архитектора. Это здание было исполнено в стиле барокко. Над фасадом водрузили скульптурную группу, изображавшую музу Мельпомену, сидевшую в колеснице, запряженной четырьмя пантерами. По фронту театра установили бюсты классиков литературы и музыки. А уж внутреннее убранство радовало глаз самого придирчивого зрителя. Зрительный зал украсили лепным орнаментом с тонкой позолотой. Купола, колонны, арки, скульптуры и подсвечники прекрасно гармонировали друг с другом. Сиденья и ложи обили бордовым бархатом. Зеркала оправили в позолоту. Подняв голову, зритель застывал от восторга при виде расписного потолка. И, как главная достопримечательность, зал освещала огромная хрустальная люстра, украшенная множеством ажурных деталей.

– Все-таки наш театр – один из самых красивых, – Роман постепенно приходил в себя после неприятной сцены. Его щеки начинали розоветь. Валерий кивнул:

– Да, очень красиво. Я всегда гордился тем, что здесь работаю, несмотря на роли, которые мне давали.

– Привет, ребята, – к ним подскочила костюмер Лариса, юркая маленькая блондинка лет сорока со вздернутым носом. Поздоровавшись с обоими актерами, она едва посмотрела на Руденко и обратилась к Бучумову:

– Ну, что, Роман, вы довольны костюмом? У вас нет жалоб или пожеланий?

Красавчик расплылся в улыбке:

– Разумеется, доволен, – ответил он.

Она зарделась:

– Очень приятно слышать. Знаете, похвала…

– Да, знаю, – отмахнулся Бучумов. – Нам нужно в гримерку.

– Да, конечно, – кивнула женщина. – А потом мы начнем с вами работу.

– Несомненно.

Глядя на них, Валерий усмехнулся.

– Ты знаешь, что ты первый, перед кем она так распинается. Обычно к ней на кривой козе не подъедешь.

Роман пожал плечами:

– Ну и черт с ней. Кстати, это ее работа, и не моя вина, что до меня вы не ставили ее на место.

Они зашли в небольшую гримерную, и гример, женщина неопределенного возраста, сама очень искусно загримированная, принялась колдовать над ними. Когда она закончила, принеслась костюмерша Лариса и придирчиво осмотрела актеров, разумеется, больше сосредоточившись на Романе:

– По-моему, все отлично.

– По-нашему, тоже, – Бучумов посмотрел на огромные настенные часы. – Кажется, нам скоро выходить на сцену. – Если вам не трудно, Лариса, оставьте нас с приятелем наедине. Нам нужно сосредоточиться перед выходом.

Ларису бесцеремонно выпроваживали, однако она не обиделась:

– Ладно, раз так, я вас оставлю. Успеха, ребята.

Когда она ушла, Валерий повернулся к Бучумову и произнес:

– Я еще раз хочу сказать тебе спасибо.

– Опять? – изумился тот. – Сколько можно?

– Я готов повторять тебе это снова и снова. – Руденко уставился на свое отражение в большом зеркале. – Благодаря тебе я наконец-то получил нормальную роль. Хотя ты и сам говорил: мол, я талантливее некоторых ведущих актеров нашего театра, а ведь мне даже театрального образования не удалось получить. И все из-за проклятого лица. Учась в десятом классе, я посещал театральную школу, и педагог, известная актриса Пономарева, ну, которую потом убили, все время твердила мне: «Вы очень талантливый мальчик. Правда, внешность может сыграть с вами неприятную штуку, но вы все равно идите к цели». И я шел, однако все бесполезно. Ни в одно театральное училище меня не приняли.

Роман уставился на коллегу:

– Как же ты попал в театр?

– У моей матери здесь работала подруга художником-декоратором. Она и устроила меня сюда, – он горько хмыкнул. – Представляешь, какие мне давали роли? Ну, какие у нас называют «кушать подано». Ох, это было большое унижение. И только ты первый раз за всю мою жизнь пробил мне нормальную роль. Почти главную. И я не устану благодарить тебя.

Бучумов пожал плечами:

– Не за что. Я обещаю, что пробью тебе еще не одну хорошую роль. Знаешь, я сказал нашему режиссеру: либо я играю с Руденко, либо ищите другого на главную роль, я на сцену не выйду. Ну, а он дорожит моей популярностью. Но это во-вторых. А во-первых, он знает: ты прекрасно справишься. После первого спектакля режиссер мне сам это сказал.

Глаза Руденко загорелись:

– Что, так и сказал?

– Вот именно.

– Здорово. В общем, я навек твой должник, – заметил он.

В дверь постучали, и ворвалась молодая актриса, игравшая роль Лауры и донны Анны, Таня Ратушная. Валерию всегда казалось, что Бучумов к ней неравнодушен. Впрочем, и она проявляла к нему интерес, несмотря на мужа, работавшего в театре помощником режиссера.

– Ну, мои дорогие, – произнесла она, как и костюмер, обращаясь больше к Роману. – Мне сказали: зал будет полон. Билеты все распроданы. Весь город так и прет на тебя, Ромочка. Ты готов, как всегда, продемонстрировать великое театральное искусство?

– Только ради тебя, – он послал ей воздушный поцелуй. – А твоему муженьку нравится?

Она пожала плечами:

– В общем, да. А как вам его идея? Это он предложил нашему главрежу некоторые новшества в трагедии «Каменный гость», где мы с вами главные исполнители.

– Финт с кинжалом в конце? – догадался Руденко. – Ведь у Пушкина статуя Командора убивает дона Гуана по-другому.

Девушка кивнула:

– Совершенно верно, только неизвестно как. Володя считает, что они равны по силе и что Дон Гуан мог победить Командора каким-нибудь вероломным способом. Поэтому когда Командор обращается к тебе с просьбой дать руку, он неожиданно вытаскивает кинжал и убивает Дона Гуана. Как по-вашему?

Бучумов пожал плечами

– Вообще, если честно, не очень. Классиков нельзя переделывать. На то они и классики. И откуда у статуи кинжал? Я всегда считал: Дон Гуан умер от испуга. У него разорвалось сердце.

Таня смутилась:

– Я не согласна. Во-первых, каждый понимает произведение по-своему. Поэтому и существуют Гамлет Высоцкого и Гамлет Смоктуновского. Валерий, а вы как считаете?

– Наверное, каждый из вас прав, – задумчиво проговорил Руденко и постарался сменить тему. – Ребята, нам скоро на сцену. Лучше скажите, что нужно делать, чтобы хорошо сыграть? Знаете, Танечка?

Татьяна задумалась.

– И тут все зависит от актера. Я вот недавно записи Аллы Демидовой читала. Она тоже так думает. А все потому, что существуют разные актеры. Ну, как люди. Один за сутки до спектакля уже никого не принимает, отключает телефон и целиком погружается в предстоящую работу. Другой может за три минуты до выхода на сцену курить, рассказывать анекдоты… А еще она говорит: многое зависит от роли. Когда Демидова готовится к «Гамлету», она сидит дома и к телефону не подходит, потому что Шекспир требует полного растворения в своей драматургии, аскетичности, подготовленности. Даже чисто физиологически. И надо входить в эту роль чистой. А для других ролей, наоборот, Демидова советует больше уставать. И для многих ее коллег все зависит от роли. Астангов перед ответственным монологом опускал руки в горячую воду; Щукин, когда играл Егора Булычева, перед выходом на сцену прослушивал Шаляпина: «Уймитесь, волнения, страсти…»

Руденко улыбнулся:

– Интересно. А еще я слышал, что у каждого актера имеются свои привычки.

– Да, – продолжала Таня. – Смоктуновский рассказывал, что он перед «Идиотом» заливал кипяченое молоко в термос и брал с собой на спектакль. Когда его спрашивали: «Зачем?» – он отвечал: «Вкусно!»… А я делаю, как Алла Демидова – перед самым выходом на сцену очень сильно тру ладошку о ладошку и потом разогретые энергетически руки прижимаю к горлу.

– Правда? – удивился Роман. – Тогда буду брать с тебя пример. Ты же все-таки жена режиссера. Твой Володя тебе нет-нет да что-то хорошее посоветует.

– Бери, кто тебе мешает? – Она бросила взгляд на часы. – Ой, ребята, айда на сцену. Скоро начало.

Они вскочили со стульев и помчались на сцену. Режиссер Олег Ходынский, высокий тощий мужчина лет пятидесяти, с длинными волосами, давал последние напутствия. Олег Ходынский был популярен в Приреченске не менее Бучумова. С его приходом в приреченском театре произошли перемены к лучшему, хотя горожане относились к его деятельности, мягко говоря, неоднозначно. Оценить масштаб его режиссерского дарования смогли по нашумевшим премьерам «Светит, да не греет» Островского и чеховским «Трем сестрам». Последняя постановка, мягко говоря, шокировала воспитанную в традициях достаточно консервативной театральной школы публику, расколов поклонников Мельпомены на два лагеря: одни восхищались новым прочтением классики и смелостью режиссерского почерка Ходынского, другие (не последние, прямо скажем, люди в театральной среде города) заявили: «Чтобы на нашей сцене такого не было!» Однако черный пиар тоже есть пиар, и подобные закулисные разговоры ему ничуть не повредили. Многие подумали: значит, творчество этого художника не оставляет зрителя равнодушным, ибо ничего нет страшнее для театра, чем равнодушие, и толпой повалили на постановки. Ходынский от удовольствия причмокивал. Он дал себе слово создать сильную труппу и всячески держал его. Бездарные и блатные покинули театр, их место заняли настоящие таланты. Главреж заботился о них, никому не давал в обиду. Перед началом каждого спектакля он, как и Роман Виктюк, стремился передать актерам огромный энергетический заряд. Однако это получалось не всегда, и все потому, что режиссер не умел себя сдерживать.

– В прошлый раз я все же остался недоволен твоей игрой, Рома, – посмел сказать он Бучумову, но тот спокойно смотрел на него, скрестив руки на груди. – Ты чуть не запорол финальную сцену. У тебя на лице не было написано никакого страха, и зрители, должно быть, тебе не поверили. А это очень плохо, когда актеру не верят. Ну, не мне вас учить, вы все с образованием, – он искоса посмотрел на Валерия. – А еще все опытные. И ты, Таня, извини, но подкачала. Донна Анна у тебя даже на могиле мужа выглядит не скорбящей, а какой-то ветреной.

Татьяна тряхнула головой, и белокурый локон выбился из ее аккуратной прически.

– А разве это не так? – поинтересовалась она. – Не будь эта особа женщиной легкого поведения, она бы продолжала оплакивать мужа, а не привела бы к себе в дом другого мужчину. По мне, так я делаю все правильно.

Главреж не стал с ней спорить:

– Мне все с тобой ясно. Лучше всех выглядел… – он осекся, посмотрев на Руденко, и Валерий все понял. Ходынский побоялся хвалить его. Эта похвала предполагала новые роли в будущем, а будут ли они – Ходынский не имел понятия. – А в общем, – поправился главреж, – всем надо играть лучше. Ну, с Богом.

Уже прозвенел последний звонок, в зале выключили свет, и занавес дернулся. Артисты быстро заняли свои места. Они играли превосходно и словно слились со зрительным залом. Ходынский удовлетворенно качал головой. В зале стояла полная тишина. Никто не решался заговорить по телефону, никто не шептался с соседом. Обезображенное лицо Валерия Руденко, искусно загримированное умелыми руками, казалось прекрасным. «Черт возьми, если бы не его рожа и недостаток образования, он играл бы у меня главные роли», – подумал Ходынский. Бучумов тоже превзошел сам себя. Он учел все замечания, и зрители ловили каждое его слово. Действие летело на одном дыхании. Близилась финальная сцена. Дон Гуан целовал на прощанье руки Донне Анне и страстно прощался:

– Прощай же, до свиданья, друг мой милый.

Сказав это, Бучумов выбежал со сцены и вернулся назад с криком:

– А!

Татьяна натурально изобразила удивление:

– Что с тобой?..

Когда Руденко вошел в костюме статуи Командора, зал напряженно замер. Татьяна вскрикнула и упала. «Молодец!» – подумал Ходынский и с улыбкой взглянул на ее мужа. Тот понимающе кивнул в ответ. Громкий угрожающий голос Руденко бросал в дрожь:

– Я на зов явился.

Бучумов очень натурально побелел.

– О боже! Донна Анна!

– Брось ее, – ответствовал Валерий. – Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Роман осекся, однако совладал с собой. На него подействовала прекрасная игра Руденко.

– Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу.

Руденко был торжественен и спокоен.

– Дай руку.

Голос Бучумова звучал глухо и обреченно:

– Вот она… О, тяжело пожатье каменной его десницы!

Зрители напряженно следили за действием. Теперь негодяй и развратник Дон Гуан и благородный Командор снова сошлись лицом к лицу.

– Оставь меня, пусти – пусти мне руку, – при этих словах Командор вытащил кинжал. Его лезвие блеснуло в свете ламп.

– Я гибну, кончено, о Донна Анна! – прошептал Роман, и Командор ударил его. Роман рухнул как подкошенный. Зрители разразились аплодисментами. Тяжелый бархатный занавес упал, скрыв Татьяну и Валерия, переглянувшихся с облегчением на лицах. В зале послышался топот. Толпа направилась в буфет. На сцену выскочил Ходынский.

– Ребята, все было прекрасно. Сегодня вы играли как никогда. Но давайте быстренько расходиться. Сейчас выйдут Моцарт и Сальери. Нужно еще поменять декорации.

Татьяна и Валерий последовали его просьбе. Лишь Роман так же неподвижно лежал на холодном полу.

– Бучумов, поднимайся, заигрался, – Ходынский присел и потряс его за плечо, но тут же отпрянул. Артист не пошевелился, под ним растекалась лужа крови. Кинжал так и остался торчать в животе, а на камзоле расплылось темное пятно. Олег не верил своим глазам:

– Что за черт! Идите сюда. Нет, вызовите врача. Кажется, он мертв. Как это могло произойти?

Татьяна сжала кулаки:

– Он что, умер? Но этого просто не может быть.

– Он мертв, – лицо главрежа было белее снега. – Во всяком случае, мне так кажется. Да вызовет ли кто-нибудь эту чертову «Скорую», и вообще, нужно что-нибудь объяснить зрителям. Мы не можем дальше продолжать спектакль.

– Но этого не может быть, – женщина вот-вот готова была сорваться. – Это бутафорский кинжал. Роман не мог умереть.

– Но он не дышит! – Ходынского трясло, как в лихорадке. Он поднял ладонь, испачканную в чем-то красном, и показал ей. – А это кровь.

– Он умер? – Незнакомый голос срывался на фальцет. Все обернулись. На негнувшихся ногах к телу шел Валерий. Его лицо под слоем грима было страшно. – Я убил его?

Главреж развел руками:

– Я ничего не понимаю. Каким-то образом ты заколол его кинжалом.

Губы Руденко посинели:

– Я убил его… – прошептал он и упал на пол рядом с бездыханным трупом. Ходынский бросился к нему:

– Черт возьми, у него больное сердце. Мне не хватало здесь еще одного трупа. Да где эта проклятая «Скорая»?

Испуганный охранник вел людей в белых халатах. Пожилой мужчина в очках, с клинообразной бородкой пощупал пульс у Бучумова.

– Этот готов, – сказал он как-то равнодушно и подошел к Руденко. Повозившись возле него, врач вздохнул с облегчением.

– А тут сердечный приступ. Мы успеем его спасти, – он бросил взгляд на двух парней, и те торопливо разложили носилки и аккуратно опустили на них Валерия. – Несите скорее в машину. – Доктор повернулся к Ходынскому, кусавшему губы: – Вам следует пригласить полицию. Тут, – он кивнул на Бучумова, – я уже ничем не могу помочь. Мне нужно спасать второго.

– Да, – растерянно ответил главреж. – Делайте свое дело.

Когда врач и два медбрата удалились, Ходынский побежал в свой кабинет и принялся звонить в полицию.

Глава 3

Катя и Костя уже давно ждали воскресенья, и вот наконец оно приблизилось. Они собрались выехать на природу вместе с приятелями Киселевыми и дочерью Полиной и с субботнего вечера, даже правильнее сказать, обеда, начали приготовления. Семейные пары давно облюбовали одно красивое местечко на природе – возле реки. Киселевы и Скворцовы вообще любили гулять по лесу ранней весной. Они считали, что бродить по нему – настоящее удовольствие. Местами лежал снег – ведь все же март месяц на дворе, да и температура еще не совсем высокая, и движения скованы теплой одеждой, но все уже дышало настоящим, весенним воздухом. Такая особая атмосфера бывает только в первый месяц весны – все пропитывается солнцем и теплом, даже если они балуют редко.

Им хотелось вдохнуть всеми легкими этот воздух, полный запахов трав и деревьев, распускающихся почек и первых лесных цветов. Они знали: совсем скоро в этом лесу все станет зеленым, а пока листья только начинают появляться на веточках деревьев-великанов, достойно переживших эту зиму. Они шли по тропинке, тихо переговариваясь, и выходили на опушку, где из-под снега уже начинали пробиваться цветы – и это зрелище стоило того, чтобы пройти через весь лес. Киселевы и Скворцовы обязательно делали шашлыки на полянке, даже если там было по колено мокрого снега. Знакомые удивлялись этой привычке молодых пар, но удивлялись только потому, что не понимали, какая это прелесть – свежий весенний воздух и ароматный шашлык.

Катя замариновала мясо по рецепту начальника отдела полковника Кравченко, умудрившегося подцепить грипп, когда город давно объявил об окончании эпидемии, и лежавшего дома с высокой температурой.

– Жалко, Алексей Степанович и его жена не могут составить нам компанию, – сетовала Зорина. – А мне просто необходимо узнать, правильно ли я замариновала мясо в горчице. В этом ведь специалист только Кравченко.

Скворцов пожимал плечами:

– Ну, дорогая, тут я помочь тебе ничем не могу, – майор размешал ложкой суп – ужин для дочери Полины, мирно игравшей в своей комнате. – В следующий раз он предлагает собраться у него на даче. Я уже заранее дал согласие за нас двоих.

Журналистка кивнула.

– Ты, как всегда, сделал правильно.

Когда зачирикал одиноко лежавший на подоконнике мобильный, Катя вздрогнула. Неприятный холодок пробежал по спине. Судя по музыке Моцарта, это звонил Павел Киселев. Разумеется, он вполне мог позвонить по поводу предстоящего выезда в лес, однако Зорина доверяла своей интуиции. И как только Скворцов поднес аппарат к уху, она обреченно вздохнула. Теперь наверняка придется думать, что делать с полной кастрюлей маринованного мяса.

– Привет, – откликнулся супруг, и его лицо перекосило, словно от зубной боли. – Ты не шутишь? Труп прямо на сцене театра? Его закололи кинжалом? Хорошо, сейчас буду, – он бросил телефон на стол и покосился на жену. – Чертовщина какая-то. Представляешь, во время спектакля произошло убийство. Убили Романа Бучумова.

Зорина недоуменно уставилась на него:

– Это ведущего актера нашего театра? Но как его могли убить во время спектакля? Ты, наверное, неправильно выразился. Это несчастный случай, Костя?

Скворцов покачал головой:

– Именно убийство. По сценарию, в него воткнули кинжал, и тот сразил его наповал.

Длинные ресницы журналистки трепетали, как крылья бабочки.

– Но, насколько я знаю, кинжалы в театрах бутафорские. Такими нельзя убить.

– Как видишь, можно, – майор с сожалением посмотрел на кастрюлю с мясом и проговорил: – Не переживай. Я слышал, из этого можно сварганить очень вкусное жаркое.

– Спасибо, успокоил, – улыбнулась Катя. – Ладно, ничего не поделаешь. Я уже к этому привыкла. Думаю, и Настена не особенно была уверена, что нам наконец удастся куда-то выбраться.

Скворцов натянул куртку и чмокнул жену в щеку:

– До свиданья, дорогая. Позвоню при первом же удобном случае.

Зорина обняла его и послала воздушный поцелуй:

– Возвращайся скорее.

* * *

Эксперт Станислав Михайлович Заболотный, маленький полный мужчина, прекрасно знавший свое дело и считавшийся лучшим в городе, удивленно рассматривал кинжал.

– Несмотря на то, что убийца – вольный или невольный – артист, попал он точнехонько в сердце, – констатировал Заболотный. – Смерть наступила мгновенно. Но я не понимаю одного, – он взглянул на главрежа, уже пришедшего в себя. – Скажите, Руденко давно работает в театре? Сколько раз мы с женой ходили на ваши спектакли, не помню, чтобы видели его на сцене.

Олег Борисович кивнул:

– Верно. Видите ли, Руденко действительно давно работает в театре, только в спектаклях практически не играл. Вернее, играл, если можно так выразиться. У нас такие роли называют «кушать подано». Ему не давали даже второстепенных ролей.

Внимательно слушавший их Киселев наморщил лоб:

– Почему? Плохой актер? Что-то не верится, что вы держали бы его столько времени. На вас непохоже. По слухам, которые до меня доходили, вы подобрали сильную труппу.

Ходынский развел длинными руками:

– Это правда. И я никак не могу назвать Валерия плохим актером. Ему просто не повезло в жизни. Вы видели его лицо? Внешность испортила человеку судьбу. Его не приняли ни в один театральный вуз, хотя он обладает несомненным дарованием и талантливее многих дипломированых артистов. Руденко попал сюда благодаря знакомствам своей матери и, к сожалению, играл мелкие роли. Я подумывал доверить ему роль второго плана, и это обязательно бы произошло. Но меня опередил Бучумов. Он пожалел Валерия и уговорил меня взять его на главную роль. В принципе я не возражал. Как Командору, ему нет равных в нашей труппе.

Павел кивнул:

– Понятно. И мне ясно, почему мой коллега задал вам вопрос об опытности Руденко. Насколько мне известно, бутафорские кинжалы отличаются от настоящих.

– Разумеется, – подтвердил Ходынский. – Бутафория есть бутафория. Практически вся она изготавливается из картона, поролона или папье-маше. Внешне не отличишь, однако на вес значительно легче. Конечно, он должен был почувствовать, что кинжал тяжелее.

– А из чего делают конкретно бутафорское холодное оружие? – поинтересовался Скворцов.

– Из дерева, мягкого металла или пластика, – пояснил главреж.

– Но этим тоже можно если не убить, то поранить, – заметил Костя.

Ходынский снисходительно улыбнулся. Он всегда считал полицейских людьми, далекими от театра и от искусства вообще, и искренне думал, что они ничего не читают, кроме детективов.

– Видите ли, – его голос уже раздражал Павла. – Каждый артист это понимает и поэтому целится противнику, в которого должен вонзить холодное оружие, под мышку. Однако иногда актеры стоят очень близко к публике, и тогда мы пользуемся другими кинжалами. Когда ты вонзаешь его в сердце, лезвие убирается автоматически.

Михалыч окончил осмотр и взглянул на Киселева:

– Можно уносить тело.

– Пусть уносят, – распорядился майор и дотронулся до локтя главрежа. – Мы не могли бы с вами поговорить без свидетелей в вашем кабинете?

Ходынский развел руками:

– Отчего же нет? Разумеется, могли бы.

– Тогда, если не возражаете, давайте пройдем к вам, а мои коллеги побеседуют с артистами.

– Не возражаю.

Они пошли по коридору. Навстречу спешили какие-то люди, вероятно, работники театра, с бледными лицами. Одни прошмыгивали мимо Ходынского, а другие хватали его за серый свитер с ромбиками и взволнованно спрашивали:

– Это правда?

Главреж не отвечал. Подойдя к двери, обитой черным дерматином, он вставил ключ в замочную скважину и, распахнув дверь, кивнул Павлу и Константину:

– Проходите и располагайтесь.

Оперативники последовали его совету и отметили про себя, что кабинет главрежа выглядит довольно шикарно. Ходынский сделал совершенно правильно, когда серьезно подошел к интерьеру своей комнаты. Это только для зрителей театр начинается с вешалки. Внутри самого театра законы совсем иные. Здесь каждый знает, как много важных, подчас судьбоносных решений принимается в святая святых – кабинете главного режиссера. Это пространство, по мнению последнего, должно было сочетать в себе непосредственность и изящество храма искусства, аристократизм дипломатической миссии и серьезность генерального штаба. Наверняка Ходынский пригласил известного дизайнера, вдохновленного интерьерами Зимнего дворца, дух которого как нельзя лучше соответствовал поставленной задаче. Кабинет был выдержан в синих и голубых тонах. Потолок украшала тяжелая хрустальная люстра со множеством подвесок. На окнах висели синие бархатные гардины. Оперативники примостились на мягкий диван, а Ходынский сел напротив в кресло с резной полозолоченной спинкой.

– Я предполагаю, какие вопросы вы можете мне задать, – начал он, – и уже готов на них ответить.

– Правда? – удивился Киселев. – Это интересно. Мы вас слушаем.

– Вас наверняка интересует, не было ли мотива у Руденко убивать Бучумова. – Ходынский потер переносицу и нервно дернулся. – Я овечу однозначно: нет. Уж не знаю, почему Валерий не заметил, что кинжал подменен. Однако этому есть объяснение, и я уверен, что он его даст, как только придет в себя. Руденко накануне спектаклей – а их по «Маленьким трагедиям» уже прошло два – не уставал повторять, как он благодарен Роману. Я уже говорил: именно Роман заставил меня дать Валерию главную роль в спектакле. А вообще, у них было мало точек соприкосновения.

– Понятно, – кивнул Киселев. – Тогда, возможно, у вас самого есть предположения, кто мог подменить бутафорский кинжал на настоящий.

– В комнату с реквизитом вход совершенно свободный для работников нашего театра, – продолжал Олег, – практически это мог сделать любой. Но если вы хотите знать, на кого конкретно думаю я… Это вопрос сложный. Не знаю, что и ответить.

Он закусил губу, как бы размышляя про себя, но выражение его лица говорило: у Ходынского действительно имеется подозреваемый.

– Вы сказали «а», – вставил Костя, – говорите и «б». И, ради бога, не считайте, что вы подставляете невиновного человека. По этому делу будет проведено серьезное расследование. Мы все тщательно проверим.

Ходынский наклонил голову:

– Ну, хорошо. Я выскажу свое мнение. Видите ли, – вставил он свое любимое словечко, – актерская среда очень специфична. Все видят актеров в их лучшие часы, переполненных вдохновением и творческим восторгом. На сцене актер – воплощение светлого служения искусству, он дарит зрителям радость. А между тем в самой театральной среде часто процветают такие зависть и ненависть, что не дай бог. Знаете, еще в восемнадцатом – девятнадцатом веках в кареты преуспевающих актрис кидали камни нанятые соперницами оборванцы, а для того, чтобы «зашикать», заглушить свистом и шипением любимца публики, в Англии существовали специальные группы… В нашем театре после моего прихода долгое время все шло довольно хорошо, хотя, конечно, подводных течений избежать нельзя. Были и зависть, и интриги, но все как-то в разумных пределах. А впрочем, как их определить, эти разумные пределы? Начну с того, что мы любим оплевывать, дискредитировать, унижать тех, кого сами же возвеличили. Если же талантливый человек займет высокий пост или чем-нибудь возвысится над общим уровнем, мы все общими усилиями стараемся ударить его по макушке, приговаривая при этом: «Не смей возвышаться, не лезь вперед, выскочка. Оставайся такой же серостью, как и мы». Сколько талантливых и нужных нам людей погибло таким образом. Немногие наперекор всему достигали всеобщего признания и поклонения. Но зато нахалам, которым удается забрать нас в руки, – лафа. Мы будем ворчать про себя и терпеть, так как трудно нам создать единодушие, трудно и боязно свергнуть того, кто нас запугивает. В театрах, за исключением единичных случаев, такое явление проявляется особенно ярко. Борьба за первенство актеров, актрис, режиссеров, ревность к успехам товарищей, деление людей по жалованью и амплуа очень сильно развиты в нашем деле и являются в нем большим злом. Мы прикрываем свое самолюбие, зависть, интриги всевозможными красивыми словами вроде «благородное соревнование». Но сквозь них все время просачиваются ядовитые испарения дурной закулисной актерской зависти и интриги, которые отравляют атмосферу театра. Боясь конкуренции или из мелкой зависти, актерская среда принимает в штыки всех вновь вступающих в их театральную семью. Если они выдерживают испытание – их счастье. Но сколько таких, которые пугаются, теряют веру в себя и гибнут в театрах. В этих случаях актеры уподобляются гимназистам, которые также пропускают сквозь строй каждого новичка, вступающего в школу. Как эта психология близка к звериной! – он говорил взволнованно, однако Киселеву и Скворцову казалось, что Ходынский, как и его подопечные, разыгрывает перед ними очередную роль. – В общем, тут процветал один актер, Виктор Лавровский. Плохого о нем как о специалисте сказать ничего не могу – действительно талантливый. Потом явился Бучумов и перехватил у него пальму первенства. На мой взгляд, главная причина, по которой это случилось, – возраст Лавровского. Когда-то театр ломился от цветов, принесенных поклонницами, готовыми на все ради своего кумира. Но годы шли, кумир старел, но и не думал покидать сцену. Специфика театра связана с танцами и пением, которые все хуже удавались Лавровскому. Иногда он просто бывал смешон и жалок, старенький, седенький, морщины даже гримом уже не замажешь, играющий двадцатилетних героев-любовников и выделывающий антраша плохо повинующимися ногами. Напрасно мы намекали старичку, что пора перейти к другим ролям – он ничего не хотел слышать и страшно сердился. Кроме того, у Лавровского появилась молоденькая любовница, которая увела его от стареющей жены. Актер был готов на любые траты ради предмета своей любви. Мне кажется, ему была не столько нужна сама любовница, сколько хотелось найти лекарство от старости и блистать на сцене, чтобы по-прежнему чувствовать себя молодым и сильным… Разумеется, характер у актера был сложным, – он сделал паузу, – но почему я говорю – был? Он ведь до сих пор работает у нас. Впрочем, это и понятно. За годы поклонения Виктор Петрович сильно избаловался и распустился. Он мог нецензурно обругать молодого коллегу, швырнуть книгой или стаканом в гримера, устроить безобразный скандал режиссеру… С годами все эти неприятные черты обострялись, осложнялись и отношения актера с коллективом. И тут появляется Бучумов. И почти сразу становится звездой. Разумеется, Лавровскому это не понравилось.

– Вы намекаете, что тот актер может иметь какое-то отношение к смерти Бучумова? – поинтересовался Скворцов.

Ходынский пожал плечами:

– Вы меня спросили, и я высказал свои предположения. Недаром я сделал такое большое вступление, рассказав о зависти в театральной среде. Если это не несчастный случай, то зависть. Есть, правда, еще кое-что, позволяющее мне думать на Лавровского, но об этом позже. Итак, первый завистник Романа – это Лавровский, – главреж удобнее устроился на стуле. – Я уже сказал: с годами его неприятные черты обострялись. Однажды он устроил просто невозможный скандал, требовал всякую ерунду: чтобы все артисты нашего театра написали грязные пасквили на меня, директора и Бучумова. Разумеется, они отказались. Вот тогда наш коллектив впервые поставил его на место как следует.

– И что же? – встрял Павел.

Ходынский ухмыльнулся:

– Знаете, как написано в Библии? Если ты сделал замечание мудрому человеку, то приобретешь еще одного друга, а если глупцу – еще одного врага. Короче, наш коллектив приобрел злейшего врага. Лавровский начал выкрикивать какие-то туманные угрозы типа: «Вы еще пожалеете! Я вам всем покажу! Вас вынесут отсюда вперед ногами!» Один из коллег пристыдил распоясавшуюся звезду: «Успокойтесь! Вы ведете себя, как истеричная баба!» Старик злобно поглядел на оппонента и замолчал. То, что происходило потом, похоже на страшную сказку. Актер, который сделал замечание невыносимому старику, заболел и умер совсем еще молодым. Труппа похоронила коллегу, поплакали, повспоминали, поставили памятник и, как водится, забыли… Однако через короткое время умер еще один актер, который вечно ссорился со стариком. Он тоже был далеко не старым, и я давал ему и его жене главные роли, именно его жене, а не молодой любовнице Лавровского, потому что она была явно талантливей. Два сердечных приступа один за другим. Многовато, согласитесь. Потом погиб мой помощник, затем – заболела раком гример, а после нее еще два человека слегли с непонятным диагнозом и вскоре умерли. Ужас объял труппу. Многие подали заявление на увольнение, однако найти хорошую работу актеру непросто, не так уж много у нас престижных театров… Один только престарелый герой был здоров и весел. Он даже будто бы помолодел и посвежел. Однако вскоре снова произошел неприятный инцидент. Вы знаете, что Бучумов играл роль Дона Гуана, а ее уже давно исполнял Лавровский. Накануне, после утверждения Бучумова на эту роль, Лавровский подошел к нему и потребовал, чтобы тот отказался. Ну, Роман, ясное дело, не воспринял это всерьез и сначала вежливо попросил Лавровского не нервничать. Мол, его популярность и так зашкаливает, он в свое время успел не только прославиться в театральных постановках, но и сняться в кино, кроме того, зрители уже смеются, если видят его в ролях молодых людей. Лавровский зловеще прошипел, глядя в глаза коллеге: «Ну, берегись! Решил перейти мне дорогу – не выйдет!» Молодому актеру стало как-то не по себе от злобного шипения старика, но он промолчал. И видите, чем это закончилось?

Константин и Павел переглянулись:

– Где сейчас этот Лавровский?

– Сегодня у него нет спектакля, и после репетиции он уехал в загородный дом, где наслаждается молодым телом, – Ходынский усмехнулся. – Этот так он отзывается о своей пассии. А она крутит шашни … – он осекся и замолчал.

– Давайте, продолжайте, – напутствовал его Киселев.

Главреж кивнул:

– Да, в общем, с кем она только их не крутит. Лилия даже пыталась приставать ко мне, однако я люблю свою жену и дорожу семьей. Естественно, она лезла и к моему помощнику, однако он обожает свою Танечку. Есть пара ведущих актеров, не таких, как Бучумов, которые ответили на ее зазывания.

– А к Бучумовау она не лезла? – удивился Скворцов. – Ей было бы выгодно сменить Лавровского на новую восходящую звезду.

Главреж развел руками:

– Ну, разумеется, лезла с этой целью. Однако Бучумов, который никогда не пропускал ни одной юбки, на нее не среагировал. Позже Роман признался, что просто побрезговал: мол, она спит с таким противным старикашкой, и становиться ему родней у него нет никакого желания.

– Понятно, – Павел сделал несколько набросков в блокноте. – А вот насчет тех ваших коллег, которые скончались вдруг ни с того ни с сего… Вы никуда не заявляли? Как, например, погиб ваш помощник?

– Да здесь несчастный случай, я так думаю, – Ходынский почесал затылок. – Ну, возвращался ночью домой, а крышка люка оказалась открытой. Как потом выяснилось, ее забыли закрыть работяги, которые что-то там чинили.

– А те, которые скончались, как вы сказали, от каких-то страшных диагнозов? – вставил Константин.

– Я сказал – непонятных, – поправил его главреж. – Жена одного работника сцены рассказывала мне: врачи не могли прийти к единому мнению, от чего лечить ее мужа. Остановились на запущенном воспалении легких. Вроде бы у второго, тоже ведущего актера, были аналогичные симптомы, и, как я думаю, он очень поздно обратился в больницу. Его смерть оказалась интересна только нам, потому что его бывшая жена давно не общалась с ним. Он крепко зашибал, хотя был чертовски талантливым. Правда, одно другому не мешает.

– Но тогда почему ваш коллектив испугался Лавровского? – удивился Павел.

– Да потому что наша новая гример Лариса после одного из коллективных сабантуев подошла ко мне и сказала: вроде бы Лавровский что-то клал или подсыпал в бокал одного из тех, кто потом скончался. Но поскольку, кроме нее, не было свидетелей, а она не заявила, что уверена на все сто, то мы не ходили к вашим коллегам.

– Продиктуйте нам адрес загородного дома этого актера, – попросил Костя. Главреж открыл блокнот и с готовностью отозвался:

– Пишите. Если вы наконец избавите нас от него, всем станет легче.

Глава 4

Петя Прохоров, старший лейтенант, считавшийся в отделе очень перспективным офицером, рыжеволосый и веснушчатый, с курносым носом, впрочем, довольно симпатичный, осматривал гримерку Бучумова.

Театр, как известно, начинается с вешалки, а жизнь актера – с гримерки. Это Петя понял сразу, как только вошел в небольшую комнату. Он сделал это даже с некоторым благоговением. Ведь сколько всего сокрыто в гримерке, сколько тайн она хранит, чего только не видели ее стены! Прохоров любил помечтать, и сейчас его воображение рисовало красочные картины.

Артист отправляется в гримерку, садится за свой столик, включает лампы над зеркалом, достает грим и либо сам начинает творить, либо ему помогают ловкие руки гримера. И вот гадкий утенок прекращается в лебедя, а красавец – в чудовище.

Образ готов, лампы одобряюще подмигивают в ответ: актеру пора на сцену. Свет софитов, тысячи глаз, смотрящие из темноты, его выход, он на сцене…

Вот премьера прошла на ура, все довольны. Какими громкими, наверное, кажутся аплодисменты, какими красивыми – цветы, какими искренними – улыбки! Артисты идут в гримерку, там вкусно пахнет цветами и духами, гримом, все видится в легком тумане от поднятой пыли, звучит смех, актеры поздравляют друг друга, обнимаются и кричат: «Браво, Васян, ты был великолепен! Катюша, Катю-ю-юша! Эта роль для тебя и только для тебя!» Хлопок пробки, и они, счастливые, пьют шампанское и понимают, что роднее этих стен для них ничего нет, что только здесь они по-настоящему счастливы, что театр – их дом. И очень странно в таком храме искусства, как театр, выглядит смерть. Прохоров выдвинул ящик одного из столов, и первое, что ему бросилось в глаза, была фотография Бучумова. Актер был запечатлен на фоне большого фонтана, находившегося недалеко от театра. Видимо, кто-то щелкнул его перед спектаклем. Роман улыбался, однако глаза его… а вот глаз у актера как раз и не было. Чья-то безжалостная рука проткнула их циркулем. Петя вздрогнул. Эта находка могла многое значить. Но как узнать, кто таким образом выразил свою ненависть? Сначала старший лейтенант подумал, что это будет сложно, однако потом начал рассуждать логически. В гримерку к актеру могут проникнуть только работники театра, а значит, и искать этого человека нужно среди работников этого заведения. Один способ сразу пришел Пете в голову и показался простым и результативным. Он набрал номер Олега Кошелева, своего коллеги и кинолога, собака которого, немецкая овчарка Тиль, которую в шутку называли Уленшпигель, порой творила чудеса. Олег долго не брал трубку, а когда отозвался, Прохоров услышал собачий лай.

– Мы тут с Тилем прогуливаемся, – пояснил Кошелев, – поэтому сразу тебя не услышал. Что случилось, Петя?

Старший лейтенант вкратце обрисовал ему ситуацию.

– Думаю, Тиль нас не подведет, – закончил он.

Коллега рассмеялся:

– Думаю, тоже. Сейчас мы с Тилем садимся в машину и едем к вам.

– Давай, жду.

Кошелев не заставил себя ждать, и вскоре худенький высокий парнишка в черной кожаной куртке и кепке, с огромной немецкой овчаркой чепрачного окраса, точь-в-точь Мухтар из сериала, входил в театр. Увидев Прохорова, он улыбнулся:

– Наверное, в другое время с моим четвероногим другом сюда бы не пустили.

– Ты хочешь сказать, что таким образом можешь приучить его к культурной жизни? – Петя посмотрел на Тиля. – Верно, Тиль?

Пес понюхал воздух и гавкнул.

– Неужто уже что-то почуял? – поинтересовался старший лейтенант.

– Пока только поздоровался с тобой. – Олег вдруг посерьезнел. – Где эта фотография? Давай начнем прямо с фойе.

Петя достал из борсетки изуродованный снимок, и овчарка тщательно его обнюхала. Затем Тиль рыкнул и направился к лестнице.

– Значит, я не ошибся, – сказал Петя. – Недруг потерпевшего находится здесь.

– Кажется, Тиль тоже так считает, – кивнул Кошелев.

Пес бежал довольно уверенно и вскоре привел коллег к двери с надписью «Бутафорский цех». Петя толкнул дверь, она сразу распахнулась, и Тиль бросился к маленькой тоненькой девушке в очках, с волосами мышиного цвета и оглушительно залаял. Девушка вскрикнула и прижалась к стене. Рослая пожилая женщина с высокой прической замахнулась на Тиля.

– А ну уберите собаку! – прогремела она. Ее голос неприятно резал уши.

– Мы уберем ее только в одном случае, – пояснил Петя и обратился к девушке: – Будьте добры пройти с нами.

Она съежилась.

– Но почему я должна это сделать? Кто вы?

Прохоров вытащил удостоверение.

– Полиция.

Девушка бросила испуганный взгляд на женщину, словно ища у нее поддержки. Та сразу смекнула, в чем дело.

– Из-за Ромки, – вставила она. – Только зря вы Верочку пугаете. Моя девочка ему плохого не сделала. А если хотите найти убийцу, так опрашивайте всех. Вряд ли вы найдете хоть одного, кому этот хлюст нравился.

– Правда? – удивился Петя. – И чем же он не угодил вам, например?

Дама поправила прическу, которая совсем не шла к ее широкому красному лицу.

– Мне-то конкретно он ничего плохого не делал, только смотреть, как Ромка над нашими девчонками издевался, сил не было. Поматросит и бросит – так, кажется, говорят. А матросил он со многими. Только я не сплетница какая и никого не выдам. Вы полиция, вы и ищите. По мне, так поделом ему.

– Если вы считали, что Бучумов нарушал уголовный кодекс, то были обязаны сообщить нам, – вставил Кошелев. – Но расправляться с ним так, чтобы восстановить справедливость, – это противозаконно.

Женщина поджала губы и отвернулась.

– А, что с вами говорить… короче, ищите. А ты, Верочка, иди с ними и все расскажи. Они убедятся, что ты ни при чем, и тебя отпустят.

– Мы могли бы поговорить здесь. – Прохоров огляделся по сторонам. Сегодня старший лейтенант впервые побывал в двух священных местах театра – гримерке и бутафорском цехе. И все вызывало в нем интерес. Раньше он кое-что слышал о профессии бутафора. Подруга его матери Людмила Алексеевна работала в театре. Она многое и рассказывала о своем необычном труде. Представителям этой профессии приходилось иметь дело с самыми разными материалами: бумагой, картоном, тканью, веревкой, деревом, пластмассой… Всевозможные клеи и краски – не исключение. Именно поэтому работа бутафоров считалась опасной для здоровья, и им полагалось молоко за вредность – по пол-литра в день, которые выдавали в магазине неподалеку от театра. Правда, норму можно было получать и другими молочными продуктами: йогуртами, сливочным маслом, сыром, глазированными сырками – кому что по душе. Как и в любой профессии, у бутафоров были свои маленькие секреты. Например, изготовление бутафорского золота являлось целым технологическим процессом. Создавая золотую цепь для короля из «Принца и нищего», Людмила Алексеевна использовала вьетнамские занавески из соломки. Каждое кольцо, выражаясь бутафорским языком, она «запоталила»: наложила поверх звеньев цепи золотистую типографскую фольгу, прежде прогрунтовав ее клеем ПВА, после этого «новорожденное» золото слегка затонировала коричневым спреем для придания ему «старины». Увидев раскиданные по комнате разнообразные предметы, Петя не удивлялся такому беспорядку. Он знал: при изготовлении бутафорского реквизита в ход идет все, что угодно: старые куски ткани, обоев, обрезки меха, проволоки, поролона – всего не перечислишь. Весь этот «мусор» можно превратить в абсолютно любую вещь – насколько хватит фантазии. Если распустить большую малярную кисть, то из щетины получатся отличные борода и волосы, много кистей – наберешь и ворох сена, а покрасишь щетину зеленой краской – получится сочная трава.

– Ваша профессия называется бутафор? – обратился он к девушке.

– Бутафоры мы, верно, – отозвалась ее коллега, стоя на пороге. – Пятнадцати минут вам хватит? Я пойду что-нибудь в буфете перекушу. Но еще раз повторяю: вы Верочку не трогайте. Она прекрасная девочка.

Когда за дамой захлопнулась дверь, Петя повернулся к Олегу:

– Ну, спасибо тебе. Думаю, помощь Тиля пока не нужна. Это ведь вы сделали? – он поднес фотографию к ее побледневшему лицу.

Бедняжка развела руками:

– Но вы об этом уже знаете. Раз здесь…

– Теперь мне действительно тут нечего делать, – Олег потянул пса за поводок. – Пошли, Тиль.

Собака вильнула хвостом на прощанье, и кинолог со своим четвероногим другом тихо удалились. Вера попыталась улыбнуться:

– Какая умная… Это она меня нашла?

– Она, – подтвердил старший лейтенант и уселся на стул. – Вернее, он, Тиль. Значит, вы признаете, что испортили фотографию Романа Бучумова и подкинули ему в гримерку?

Вера закусила губу:

– Да, признаю. Но я его не убивала.

Прохоров вздохнул:

– Вы понимаете, что вы – первая подозреваемая?

Она часто заморгала:

– Но почему?

– Бучумова убили кинжалом, вовсе не бутафорским, а настоящим, – пояснил Прохоров. – Вы вполне могли это сделать. Ведь именно вы изготавливали оружие для спектакля?

Вера кивнула:

– Я этого и не отрицаю, но я ничего не подменяла. Клянусь вам, если вы поверите моей клятве. Я была способна только выколоть ему глаза циркулем, но подменить кинжалы…

– Почему вы испортили снимок? – спросил Петя.

Вера, неподвижно стоявшая у стола с материалом, который до прихода полиции она собиралась превратить в вещи, опустилась на табурет.

– Я его ненавидела, – прошептала она и заплакала.

Старший лейтенант не выносил женские слезы. Странно, но они делали его беззащитным, обезоруживали, он терялся и не знал, как поступать дальше. И вот сейчас, собрав все мужество, он, не изменив выражения лица, повернулся к девушке:

– Рассказывайте все по порядку.

Впрочем, Прохоров уже знал, что услышит. Вера была неприметной серой мышкой, на которую мужчины на улицах не оборачивались. Такие страдают от недостатка мужского внимания, однако втайне мечтают о прекрасных принцах. Когда Вера начала рассказывать свою историю, Петя понял: он не ошибся. Веру воспитывала одна мама, папа оставил их, когда дочери едва исполнилось два года. Мама Веры была в этом мире одна как перст. Ее родители умерли рано, и всю любовь она перенесла сначала на мужа, который этого не оценил, а потом на единственного ребенка. Вера всегда была некрасивой девочкой, и с годами гадкий утенок так и не превратился в лебедя. Девочка смотрела на себя в зеркало и плакала. Она не находила в себе ни одной привлекательной черты. Тонкий нос был слишком длинным, глаза слишком маленькими, ресницы – короткими и белесыми, волосы – редкими и бесцветными, губы – тонкими и блеклыми. Бедняжка бежала к матери, и женщина, обнимая ее, говорила:

– Ты просто слишком критически к себе относишься. Ты у меня самая красивая.

Вера качала головой:

– Если бы это было так, мама, со мной дружили бы мальчики нашего класса. Почему же ни один не только не хочет со мной играть, но и вообще не обращает на меня внимания?

Мама улыбалась:

– Ты просто слишком скромная. Присмотрись к тем девочкам, которых ты считаешь красавицами. Они бойкие и умеют обратить на себя это внимание одноклассников. Ты же подобного не умеешь.

– Не умею, – соглашалась Вера. – Но если я этому так и не научусь, то никогда не встречу своего парня.

– Встретишь, вот увидишь, – пообещала мама. – Давай почитаем с тобой одну сказку. И ты поймешь, как важно в жизни надеяться на лучшее.

Она достала потрепанную книгу в серой твердой обложке и протянула дочери:

– Вот, почитай.

– «Алые паруса», – прочитала Вера. – О чем это, мама?

– Об одной сбывшейся мечте, – подсказала женщина. – Потом мы поговорим с тобой об этой книге.

И Вера взялась за чтение. Книга захватила ее. Девочка читала день и ночь и одолела произведение за сутки. Позже она много раз возвращалась к повести – сказке Грина, шепотом повторяя полюбившиеся эпизоды. «Только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?» – спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. «Здравствуй, Ассоль! – скажет он. – Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали». Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом». Вере казалось, что именно в тот момент жизни в ней пробудилось желание рисовать, прежде всего, изобразить на бумаге тот парусник и одиноко стоявшую на берегу девочку, что она и сделала. Худенькая девочка с волосами мышиного цвета стояла на желтоватом песке и с тоской смотрела вдаль. Видела ли она корабль с алыми парусами, который уже показался на горизонте? Первым человеком, который восхитился картиной, стала мама. Она обняла дочь и сказала:

– У тебя талант. Мы обязательно запишемся в художественную школу.

И Вера последовала совету близкого человека. Художественная школа в Приреченске была всего одна, и детей туда набирали немного. Преподаватели, чтобы как-то ограничить прием желающих, устраивали экзамены по рисованию. Вера прошла их с блеском. Впрочем, один из учителей накануне экзамена шепнул ее маме:

– Насчет вашей девочки можете не беспокоиться. Я видел ее работы. Мы бы взяли ее без экзаменов, но правила одинаковы для всех.

И так Вера стала посещать художественную школу. Ее работы хвалили, ей предсказывали будущее, а она ничего не слышала, находясь под влиянием сказки. Ну где же тот парень, который однажды протянет ей руку?

Однако быстро летели школьные годы, а принц на корабле с алыми парусами не появлялся.

– Ты хочешь, чтобы твоя мечта сбылась слишком быстро, – сетовала мама. – Так не бывает. Ассоль, между прочим, ждала много лет.

Вера соглашалась, чтобы не огорчать любимого человека, но по ночам украдкой плакала в подушку. Когда девушка окончила школу, встал вопрос о выборе профессии. Она, конечно, решила поступать в художественное училище, однако не поступила. Таланта у нее хватало на нескольких, зато денег и связей не было. Возможно, это явилось бы для девочки очередным ударом, если бы не мудрая мама. Она где-то откопала справочник учебных заведений города, и ей понравилась реклама театрально-художественного колледжа. Художественно-бутафорское отделение – это то, что нужно ее дочери! Кроме рисунков, Вера работала над различными поделками и даже получала за них призы. Девочка легко поступила на отделение, не рассчитывая, что ей там понравится. Но мама не ошиблась. Во-первых, преподаватели колледжа умели заинтересовывать студентов. Они внушали молодым людям: театральная бутафория – важная часть оформления спектакля.

Бутафорские объекты – предметы сценической обстановки, имитирующие настоящую посуду, декоративные вазы, светильники, скульптуру, детали архитектуры и мебели, военные доспехи, оружие, деревья, кусты, цветы и растения, животных, птиц и другие разнообразные предметы, необходимые для оформления спектакля, отражают быт разных времен и народов, определенный художественный стиль и создают необходимую атмосферу спектакля. Театральная бутафория помогает актерам лучше передать смысл роли, а зрителям ярче представить время и место действия, происходящего на сцене. Она неотделима от содержания спектакля, это важнейшая часть его оформления наряду с декорациями, светом, костюмами, гримом, музыкой. Во-вторых, они убеждали: профессия художника-бутафора – одна из интереснейших. О таком специалисте можно смело сказать, что это мастер на все руки. Человек, владеющий секретами этой профессии, может сделать из самых обыкновенных материалов – газетной бумаги, клея, проволоки, ниток, дерева, фольги, оцинкованной жести, поролона – любой бутафорский объект материальной культуры, точно имитирующий тот или иной художественный стиль определенной исторической эпохи. Художник-бутафор – очень многогранная профессия, так как этот специалист должен владеть сразу несколькими ремеслами, например, ему требуются слесарные, плотницкие, столярные навыки. Вера с удовольствием начала осваивать эту необычную профессию.

– Если захочешь, – говорила ей мама, – то окончи колледж с красным дипломом, немного поработай и поступай в художественное. Я уверена, тогда не понадобятся ни связи, ни деньги.

И Вера поверила. Она овладевала навыками обработки дерева и металла на токарном и сверлильном станках, работой на ручном рубанке и электрорубанке, обтачивала детали на электроточиле, паяла детали из жести и проволоки, занималась тиснением по фольге или жести с помощью специальных инструментов для чеканки по металлу, изготавливала изделия из папье-маше, мастики и картона. В программе обучения значились задания по выполнению изделий, которые она раньше никогда не делала: декоративных растений, овощей и фруктов, птиц, рыб, зверей, карнавальных и ритуальных масок, посуды. В общем, программа колледжа оказалась довольно обширной. Художнику-бутафору также необходимо владеть живописью, рисунком и композицией для создания эскизов и технических чертежей бутафорских объектов и для имитации с помощью росписи на изделиях театральной бутафории из папье-маше, мастики, дерева различных фактур, таких, например, как позолоченная бронза, серебро, тисненая кожа, фарфор, поделочные цветные камни. Чтобы создавать даже не слишком сложные бутафорские объекты, требуется также владение скульптурными навыками лепки. На занятиях скульптурой студенты изучали основы, приобретали практические навыки в лепке и образном изображении объемной формы. Вера училась лепить отдельные части тела – от головы до ступни. На занятиях рисунком и живописью она совершенствовала технику графического изображения окружающей действительности на основе объемно-пространственного мышления, стала лучше писать акварелью и масляными красками. Вера узнала: часто бутафорское изделие приходится изготавливать одновременно из нескольких материалов, самостоятельно продумывать технологию, подбирать необходимые материалы. Например, пистолет XVIII века может быть сделан из металла и дерева. Это стало для нее открытием. Девушка считала: оружие на сцене и в кино – настоящее. А оказалось, все гораздо сложнее. Из металлической трубки выпиливался ствол, замковый механизм, спусковая скоба и спусковой крючок, из дерева – рукоятка и ложе ствола. С помощью орнаментальной резьбы и росписи воспроизводился определенный художественный стиль, имитировались дорогие породы древесины, инкрустация серебром. Самым сложным ей казалось изготовление кукол-марионеток. Движения куклы-марионетки наиболее уподоблены движениям человека. Не случайно театр марионеток часто имитирует театр драматический, а кукла-марионетка – живого актера. Собрать такую куклу, чтобы она правильно и гармонично двигалась, – целое искусство. Марионетка управляется нитями или штоками из проволоки, прикрепленными к рукам кукловода или деревянной ваге. У марионеток может быть большое количество нитей управления, чем больше нитей, тем натуральнее и совершеннее движения куклы. За интересными занятиями время бежало быстро. В колледже тоже не нашлось прекрасного принца, который обратил бы внимание на девушку. Впрочем, там вообще было мало юношей, и их не интересовало ничего, кроме изготовления бутафорских изделий.

– Ничего, – снова утешала девушку мама. – Вот пойдешь работать в театр, а уж там он обязательно найдется. Я уже договорилась с тетей Ритой. У нее прекрасные отношения с директором. Они соседи по даче. Тетя Рита обещала тебя устроить.

Вера не очень поверила, однако знакомая матери не обманула. Ее действительно взяли в театр и были ею довольны. Сначала девушка всех сторонилась, потом вспомнила о наставлениях мамы: именно в театре она должна встретить свое счастье.

– Ты не прячься от людей, будь на виду, – напутствовала ее женщина.

Однако Вера не выполняла ее наставления. Артисты и артистки были такие красивые, такие уверенные в себе, что она не решалась навязывать им свое общество. В бутафорском цехе она быстро сдружилась с женщинами, и они рассказывали ей много интересного. Вера узнала обо всех интригах, о театральной зависти, проникла в закулисные тайны. Когда появился Роман Бучумов, она, как и все, пошла на его первый спектакль и потом сказала себе: это он, тот прекрасный принц из ее грез, который увезет ее на корабле с алыми парусами. Бучумов не обращал на нее никакого внимания, когда они случайно сталкивались в театре, но однажды произошло чудо. Артист решил лично посмотреть оружие, которое изготавливалось специально для него в бутафорском цехе, и заглянул туда. Все работники, кроме Веры, ушли в буфет, а девушке не хотелось есть. Она сосредоточенно корпела над доспехами. Роман распахнул дверь и улыбнулся:

– Здравствуйте.

Он не разглядел маленького порожка и, споткнувшись, чуть не упал. Так получилось, что Вера находилась недалеко от двери, и артист повалился на нее. Они оба упали на пыльный пол цеха. Юбки Веры сбились, открыв колени. Роман покосился на ее красивые ноги. Вера тут же вскочила и поправила юбку. Ее лицо от стыда стало пунцовым. Это надо же было так опозориться! Возможно, Роман единственный раз случайно заглянул к ней – и вот тебе. Однако Бучумов смотрел на нее с симпатией.

– Как вас зовут? – поинтересовался он.

– Вера, – тихо ответила девушка.

– А меня Роман, – он подошел к доспехам и взял их в руки. – По-моему, прекрасно. Вы настоящий гений.

Вера зарделась.

– Я говорю правду, – Бучумов положил доспехи на стол. – Кстати, а что вы делаете вечером? После репетиции я совершенно свободен.

Девушка боялась дышать. Ей казалось: она видит прекрасный сон. Конечно, мечта мечтой, но возможно ли, чтобы и в ее жизни действительно появился прекрасный принц? Она помедлила с ответом, и Роман повторил:

– Так вы свободны?

Вера кивнула:

– Да… Я свободна.

– Тогда давайте встретимся возле театра в скверике, – ее не насторожило, почему он не мог зайти за ней в цех. – Я свожу вас в один прекрасный ресторан.

– Да, я приду. – Когда Роман ушел, Вера еще долго стояла неподвижно, пока не пришли ее коллеги. Они заметили ее бледность и растерянность и спросили, что случилось, однако девушка им не рассказала. Сейчас ей никому не хотелось поведать о своей радости.

Как только закончился рабочий день, Вера, как могла, привела себя в порядок возле маленького зеркала в цехе и рванула в сквер. Роман явился с опозданием на полчала.

– Главреж задержал, – пояснил он и взял Веру под руку. – Пойдем к моей машине. Она припаркована за оградой.

Они пошли по аллее, и Бучумов крепко прижал девушку к себе. Ее, никогда прежде не встречавшуюся с парнем, не насторожило такое поведение. Она считала: если он сразу полюбил ее, то почему бы им не обниматься и не целоваться? Пусть она некрасива, а его окружают блестящие женщины, но вдруг Роман, как Грей, понял: ему нужна именно она, Вера. Ее не смутило и то, что Бучумов постоянно оглядывался, словно кто-то следовал за ними по пятам. Потом он как-то слишком быстро толкнул ее в салон, закрыл дверь, прищемив край ее плаща, и повернул ключ в замке зажигания. До ресторана они доехали за двадцать минут. Вопреки представлениям Веры, это оказалась какая-то маленькая забегаловка. Роман торопливо открыл дверь и помог Вере выйти. Они направились к маленькому кафе в малолюдном районе города.

– Я люблю это место, – пояснил артист. – Здесь не бывают мои знакомые, и никто нас не потревожит.

В тот вечер их действительно никто не потревожил. Если бы Вера часто посещала рестораны, она бы отметила ужасную кухню, недосоленные и недожаренные бифштексы, подгорелую картошку и кислое вино. Роман был чрезвычайно мил. Он постоянно подливал ей в бокал, а потом вдруг резко поднялся и подозвал официанта:

– Рассчитайте нас.

Официант не замедлил исполнить его просьбу. И Бучумов повел девушку к машине.

– Я с ума по тебе схожу, – шептал он ей в ухо. – Поехали к тебе.

Она растерялась:

– У меня дома мать. Она…

Он все понял:

– Тогда ко мне, я живу один.

Вера наморщила лоб. Мать учила ее, что это нехорошо, однако она учила ее и другому: тому принцу, который придет за ней, не будет нужен никто другой. Тогда какая разница, когда это случится? Какая разница, если они все равно будут вместе?

– Да. Поехали к вам, – кивнула девушка. Автомобиль помчался по темным улицам. Шел мелкий снег. Бучумов остановил машину возле новостройки и открыл дверцу:

– Выходи.

Он закрыл машину и потащил Веру наверх. Войдя в квартиру, Бучумов накинулся на девушку. Она почти не сопротивлялась.

– Ты могла сказать, что девушка, – заметил он после всего. – Такие вещи не нужно скрывать. Надеюсь, у тебя не будет никаких претензий.

Она побледнела:

– Претензий? Но почему у меня должны быть претензии?

Он сел на кровати:

– Ты, наверное, понимаешь, что все, что между нами произошло, ничего не значит. Тебе было хорошо со мной, а мне – с тобой. И все.

Вера дернулась на постели:

– Как все?

Бучумов усмехнулся:

– А ты нафантазировала, что я женюсь на тебе? Но, милая моя, запомни на будущее: если мужчина планирует жениться на даме, он никогда не потащит ее в постель в первый же вечер. Давай я отвезу тебя домой, ложись спать и ни о чем не думай. Хорошо?

Она закусила губу. Бучумов потрепал ее по плечу:

– Ну, не дуйся, будь умницей. Может, мы еще встретимся. Тебе же понравилось, правда?

Вера молчала. Из глаз катились слезы и падали на обнаженную грудь. Бучумов посмотрел на нее:

– Эй, так дело не пойдет. Давай одевайся. Я хочу отдохнуть. У меня завтра спектакль.

Вера хотела бросить ему в лицо обидные обвинения, но промолчала. Зачем? Чтобы он еще раз унизил ее? Роман довез ее до дома, даже не поцеловал на прощанье, а просто махнул рукой:

– Бывай.

На негнувшихся ногах девушка дошла до своей квартиры. Встревоженная мама открыла дверь.

– Что случилось? Ты почему так поздно?

Вера собиралась солгать, что задержалась после спектакля с артистами, но не смогла. Девушка упала на грудь родному человеку и зарыдала.

– Ничего, – утешала ее женщина. – Мы все переживем.

На следующий день Вера столкнулась с Романом в фойе, но он едва кивнул ей. И она поняла: теперь Бучумов будет всячески избегать ее. А если она выйдет на серьезный разговор, то артист, еще чего доброго, наговорит ей неприятные вещи. Нет, пусть все останется так, как есть.

Она принялась за изготовление доспехов, при этом думая, как отомстить.

– Но я не придумала ничего лучше, чем испортить его фотографию, – пояснила она Пете. – Ее я взяла с его столика, когда мы… – девушка зарделась. – Думала, снимок все время будет со мной. Но подменить оружие… Нет, я бы не смогла…

Прохоров нахмурил рыжеватые брови:

– Вера, – сказал он, – ну посудите сами, у вас был мотив, вы, впрочем, его и не отрицаете, и вы имели доступ к бутафории. Если наше начальство распорядится, я буду вынужден вас задержать.

Она опустила голову:

– Я понимаю.

Прохоров встал:

– Пройдемте со мной. Сейчас вы повторите то же самое моему начальнику.

Вера не возражала.

Глава 5

Леонид Сомов, молодой белокурый лейтенант, терпеливо сидел в коридоре кардиологического отделения и ждал, когда пожилой врач с длинным острым носом позволит задать Валерию Руденко несколько вопросов. Сначала доктор вообще не хотел исполнять его просьбу:

– Вы понимаете, что пациент доставлен в тяжелом состоянии? – все время повторял он.

Леонид пытался парировать:

– А вы понимаете, что в театре произошло убийство? И ваш пациент может нам помочь.

Наконец врач махнул рукой.

– Вы ведь отсюда не уйдете, – констатировал он. – Ладно, когда Руденко придет в себя, я разрешу вам побыть с ним несколько минут.

– У него сердечный приступ? – поинтересовался Сомов. В его вопросе врачу послышалось недоверие.

– Представьте себе, самый настоящий, – презрительно бросил он. – Если вам неизвестно, что это такое, могу провести ликбез. У больного наблюдаются дискомфорт, давление, боль в груди, заложенность в ушах, потоотделение, тошнота, учащенное сердцебиение. Кардиограмма также не очень хорошая. Слава богу, нет инфаркта. Однако сердце этому человеку просто необходимо подлечить.

– Верю, – кивнул Леонид.

Доктор неожиданно смягчился:

– Я обещаю, как только – так сразу.

И врач не обманул. Правда, Сомову пришлось подождать около часа, однако симпатичная черноволосая медсестра, появившаяся из палаты Руденко, махнула ему рукой:

– Заходите. Но только на пять минут.

– Разумеется, – согласился лейтенант. Он вошел в палату и обрадовался, что Руденко находился там один. Больной лежал на кровати и тяжело дышал. Его синеватые губы чуть дрогнули при виде полицейского. Некрасивое лицо, словно изъеденное оспой, было бледно.

– Доктор не хотел, чтобы я сегодня разговаривал с вами, – начал Руденко. – Но я не могу молчать. Если мои показания хоть чем-то помогут, я хоть умру спокойно. Вы не представляете, как у меня тяжело на душе. Как бы там ни было, я убил человека. Причем дорогого мне человека. Боже, как это страшно!

Сомов наклонил голову:

– Я представляю ваше состояние. Очень хорошо, что вы не отказались от разговора со мной. Возможно, кое-что действительно окажется полезным.

Руденко нервно глотнул:

– Спрашивайте.

– Скажите, а вы не почувствовали, что кинжал не бутафорский? – поинтересовался Сомов. – Наверное, имеются видимые отличия.

Валерий кивнул:

– Скорее, ощутимые. Я почувствовал, что кинжал тяжелее, чем обычно, однако как-то не придал этому значения. Видите ли, наши девочки из бутафорского цеха постоянно твердят о новых технологиях, которые позволяют сделать бутафорию лучше, и решил: возможно, более тяжелый вес оружия – это нечто новое. Поймите, у меня и в мыслях не было… – он закашлялся.

Леонид поспешил его успокоить:

– Да, я понимаю. Вы не волнуйтесь.

Губы больного скривились:

– Легко сказать – не волнуйтесь. Я, пусть случайно, но все же убил своего друга. Вы это понимаете? Я уже двадцать лет работаю в этом театре, и ни один человек за все двадцать лет не удостоил меня даже ласковым взглядом. Причина проста: я урод. Но даже если я урод, то все равно человек, правда?

Сомов кивнул. Он не перебивал больного. Однако его беспокоило, что врач в любой момент может прервать их беседу.

– Бучумов очень красивый парень, к тому же талантливый и удачливый, – продолжал больной. – Тем не менее он не растопырил пальцы веером, а обратил внимание на меня, несчастного актеришку, именно актеришку, которому давали унижающие его роли. Они называются «кушать подано» – вы слышали о таких?

– Да, – подтвердил Леонид.

Валерий вздохнул:

– Говорят, все артисты начинают с таких ролей. Это неправда. Не верьте. Некоторым достаются сразу главные. Это от многого зависит. Связи, деньги, покровительство начальства… У меня не было ничего. Только талант. Оказалось, в театре талант – это последнее дело. Мне многие говорили, что я талантлив. И чем это закончилось? Если бы не Роман, я бы никогда не сыграл ни одной нормальной роли.

– То есть вы получили нормальную роль благодаря вмешательству Бучумова, – констатировал лейтенант.

– Именно так, – согласился артист. – Однажды мы разговорились с Романом, он проникся ко мне, – Валерий сморщился, – не спрашивайте почему. Честно отвечу: не знаю. В общем, Бучумов предложил мне попробовать прочитать роль Командора, а потом отправился к начальству и заявил: «Либо Командора играет Руденко, либо я не играю Дона Гуана».

И наш директор согласился. Так я сыграл первый раз в жизни. Нормально, – поправился он. – Теперь, без Романа, я снова превращусь в «кушать подано». А он обещал выбить мне еще несколько главных ролей, – он задышал сильнее и схватился за правый бок. – О, какая боль. Если вам не трудно, позовите врача.

– Кто мог желать Роману смерти? – спросил Леонид, поднимаясь.

Валерий покачал головой:

– Его не любили слишком многие. Но чтобы так свести счеты… Нет, я затрудняюсь сказать…

– Если вы что-то вспомните, – Леонид не успел договорить, в палату вошла медсестра.

– Доктор сказал: разговор окончен, – она посмотрела на Валерия. – Вам плохо?

Синеватые губы больного дрожали:

– Да, пожалуйста, пусть ко мне подойдет врач.

Девушка недовольно взглянула на лейтенанта:

– Не думаю, чтобы врач разрешил вам общаться с нашим пациентом, пока он не выпишется из больницы.

– Я вам сам позвоню, если что, – пообещал на прощанье Валерий.

– Поправляйтесь, – улыбнулся ему Сомов. Он вышел в коридор и достал мобильный.

– Товарищ майор? Я пообщался с Руденко. Ему действительно очень плохо.

– Что он говорит? – поинтересовался Киселев.

– Он говорит, что многим обязан этому человеку, – ответил Леонид.

– Да, я знаю, – перебил его Павел. – Бучумов выбивал для него роли и обещал сделать еще много хорошего. На мой взгляд, Руденко действительно не виноват. Правда, непонятно, как он проморгал настоящий кинжал?

– Утверждает, что девочки из бутафорского постоянно говорили о каких-то новых технологиях, – пояснил Сомов. – И Валерий, заметив, что кинжал тяжелее, чем обычно, подумал, что, если это новый вид бутафорского оружия?

– Понятно, – отозвался Киселев. – Приезжай сюда. Для тебя найдется дело.

– Слушаюсь, товарищ начальник, – ответил Сомов.

Глава 6

Комкая в руках платок, Вера сидела на стуле перед Павлом. Лицо ее приняло синевато-бледный оттенок.

– Я не убивала, – твердила она, – я не могла его убить. Если вы арестуете меня, это будет серьезной ошибкой.

Майор поморщился:

– Я не арестовываю вас, девушка, я вас задерживаю. До выяснения обстоятельств.

– Но у меня больная мама, – проговорила задержанная. – Она будет нервничать, и ей станет плохо.

– Вы сами позвоните вашей маме и скажете ей, что задерживают всех, – предложил Павел. – А наш эксперт потрудится над кинжалом и, возможно, найдет улики, говорящие в вашу пользу.

Вера закрыла лицо руками и всхлипнула:

– Не найдет. Вам ведь нужны отпечатки пальцев убийцы, а мои там будут наверняка. Если человек задался целью подставить меня, то он обязательно сделал так, что я держала в руках этот проклятый кинжал.

– А кто-нибудь обращался к вам с такой просьбой? – поинтересовался Киселев.

Она пожала плечами:

– Вероятно, я не помню. Иногда я делаю все автоматически, а сама погружаюсь в свои мысли.

Прохоров смотрел на нее с жалостью. Он подозревал, в какие именно мысли погружается Вера. Разумеется, о пресловутом корабле с алыми парусами.

– Значит, мы постараемся помочь вам другим путем, – сказал Павел. – Ведь наша задача – доказать чью-то виновность, а не обвинить невиновного, – он повернулся к Пете. – Бери нашу машину и поезжай с девушкой в отдел. А мы тут еще немного поработаем.

– Хорошо, – согласился Петя.

– Если мы не вернемся, когда Михалыч закончит экспертизу, позвоните мне, – попросил майор.

Прохоров кивнул и дотронулся до локтя Веры:

– Пойдемте со мной.

Она втянула голову в плечи и покорно двинулась за ним. Когда молодые люди ушли, Павел обратился к товарищу:

– Что ты обо всем этом думаешь?

Костя развел руками:

– Скажу тебе только одно: у этого Бучумова имелись враги. Разумеется, самый веский мотив был у этой Веры. К тому же она работает в бутафорском цехе. Если бы девушка даже у всех на глазах копалась в реквизите, никто бы не обратил на это внимания. Я уверен, спроси мы ее коллег, они не скажут ничего вразумительного. Это так естественно, чтобы работник бутафорского цеха вертела в руках ею же изготовленное оружие.

– Ты прав, – согласился Киселев. – Мое предложение – давай завтра с утречка отправимся к гримерше, которая видела, как старый актер что-то подсыпал в бокалы артистам, впоследствии неожиданно заболевшим и даже умершим.

– Пойдем, – кивнул Костя. – А сейчас по домам?

– Да, – подтвердил приятель.

Несмотря на довольно позднее время, Катя не спала в ожидании мужа.

– Ужинать будешь? – спросила она, когда Костя поцеловал ее в щеку. – Я подумала, ты захочешь чего-нибудь легкого. Например, вареников с творогом.

Скворцов только сейчас вспомнил, что вечером не пил даже чаю. Однако усталость брала свое.

– Спасибо, родная, – проговорил он. – Я приму ванну и пойду спать. Все остальное завтра.

Катя понимала его с полуслова:

– Хорошо. И расскажешь мне обо всем тоже утром. Надеюсь, завтрашний день будет более удачным.

Однако утром разговора тоже не получилось. Полина всю ночь капризничала, наверное, резались зубы. Журналистка не давала мужу встать и сменить ее у постели ребенка:

– Ты устал, а я могу позволить себе поспать и в обед.

Поэтому, когда Костя отправился на работу, Катя еще спала и впервые за всю их семейную жизнь послушала мужа, осталась в постели, когда зазвонил будильник, и не разогрела ему завтрак. Скворцов пожевал подгоревший тост и отправился в отдел.

Глава 7

Гримера Ларису они застали за работой. Когда Киселев и Скворцов представились женщине, она кивнула на двух девушек, сидевших в креслах:

– Вы можете говорить при них, если хотите. А если не хотите, то придется немного подождать. У них утренний спектакль для детей. Сейчас ведь каникулы.

– Мы подождем, – сказал Павел.

Лариса улыбнулась:

– Отлично. К сожалению, не могу предложить вам ни чаю, ни кофе.

– Не обязательно, – успокоил ее Константин и принялся наблюдать за работой гримера. Чем больше он знакомился с театром, тем яснее понимал, что главные там не актеры и режиссеры, а те, кто, не жалея сил, работают в «театральном закулисье».

Двум артисткам (уже с макияжем и в роскошных костюмах) Лариса делала прически в стиле XIX века. Киселев, как и Скворцов, поглядывал на часы, гадая, сколько же времени понадобится гримеру, чтобы закончить работу. Обе девушки были готовы через десять минут, полицейские никогда не думали, что такие красивые и сложные прически (одна с переплетением волос тонкими прядями крест-накрест поверх ракушки, а вторая с высоко поднятыми и уложенными волосами и завитыми по бокам локонами) можно сделать в рекордно короткие сроки. Костя почему-то вспомнил их с Катей свадьбу и подумал: интересно, почему же бедных невест и выпускниц мучают по два часа? И это при том, что в гримерку постоянно заглядывали другие артисты, они поправляли макияж, платья, шутили, смеялись и просто заходили поболтать, между прочим, отрывая людей от работы. Наконец, когда работа была полностью закончена, Лариса закрыла дверь и устало присела на стул:

– Я вас слушаю.

– Вопрос из чистого любопытства, – улыбнулся Костя. – Скажите, а вы всегда так быстро работаете? Сколько в среднем уходит времени на грим для одного артиста?

Лариса пожала плечами:

– Да, работаем мы обычно быстро. А вот про время сказать непросто, все зависит от сложности грима и от того, делаем ли мы прическу из волос актера или же подбираем парик. Но в среднем требуется двадцать-тридцать минут.

– И вам хорошо платят? – не унимался Костя. Павел с удивлением посмотрел на товарища. Ларисе эти вопросы явно доставляли удовольствие.

– Платят очень мало. Я могла бы уйти в салон красоты хоть завтра и получать в два, а то и в три раза больше, но, несмотря на маленькую зарплату и иногда хамское отношение актеров, не всех, конечно, все же театр затягивает, а бросить не так-то и просто. Это особая театральная атмосфера, волшебный сказочный мир. К тому же на работе мы никогда не скучаем, да вы и сами видите, как у нас тут весело!

– А что, с актерами бывают сложности? – вставил Киселев. Лариса кивнула:

– К сожалению, да, не все понимают, что гримеры – такие же члены театрального коллектива, занимающиеся творческой и важной работой, а не прислуга, которая должна исполнять актерские капризы. Некоторые просто доводят своими требованиями, постоянно пытаются что-то поменять в образе, несмотря на протесты главного художника. Даже появляются нелюбимые спектакли, а неприязнь связана с чрезмерными актерскими капризами, так что раздражение невольно переносится на саму постановку, но, к счастью, подобное все же редкость. А для меня главное – зритель, который не должен быть разочарован! Для гримера высшая награда, когда, выйдя из театра, люди обсуждают не только игру актеров и сюжет спектакля, но и замечают необыкновенную схожесть грима актрисы с описанным образом или удивительную прическу, от которой глаз нельзя отвести. Вот поэтому из театра никуда не хочется уходить. Такой неповторимой атмосферы я не найду нигде. Но, – она окинула полицейских цепким взглядом художника, – вы ведь пришли не за тем, чтобы спрашивать меня о моей работе. Я так понимаю, разговор пойдет о Роме. Мне очень жаль, что его больше нет.

– Мы разговаривали с вашим главрежем Олегом Ходынским, – пояснил Павел. – И он рассказал одну интересную историю про артиста Лавровского. Вроде бы вы стали важным свидетелем, как он что-то подсыпал в бокалы своим коллегам.

Лариса поморщилась:

– Что-то я такое наблюдала. Но не дам сто процентов, что видела, как он подсыпал какое-то зелье. Вроде бы покопошился возле бокала, тем более его попросили принести поднос, а потом даже что-то вроде бы вытащил. Однако повторяю: в деталях я ничего не наблюдала. И, если хотите знать мое мнение, Лавровский ни при чем, – она смешно сморщила нос. – Он может сыграть отравителя на сцене, отравителя или убийцу, но убить на самом деле – нет, кишка тонка. Мне кажется, нужно искать даму. Бучумов ведь имел к женщинам, как мне кажется, чисто спортивный интерес. У нас в театре все знают: Роман знакомился, занимался любовью, а потом расставался. Да что там расставался! – Она ударила кулаком по колену. – Нагло бросал. Переспать с женщиной и потом ее бросить – это для него вроде хобби. А ведь какие дамы предлагали ему руку и сердце! – Гример закрыла глаза.

– Какие женщины? – спросил Павел.

Лариса усмехнулась:

– Да взять хотя бы Танечку Воронову, нашу перспективную модель, – Лариса щелкнула пальцами. – Я своими ушами слышала разговор между ними, – гример покраснела, но мужчины лишь подбодрили ее:

– Продолжайте.

– Видите ли, я шла в гримерку Романа после спектакля, мне нужно было передать ему кое-что из грима, ну, и услышала, как Рома разговаривает с какой-то девушкой, – Лариса замялась. – Дверь была приоткрыта, я и увидела Таню. Она, представляете, чуть ли не на коленях перед ним стояла. Говорит, мол, папика своего брошу и за тебя выйду. Он удивился: «Как же ты папика бросишь? Он тебе мстить начнет. Ведь он для тебя столько сделал, в люди вывел». А Таня смеется: «Да я уже давно хотела его бросить. Даже повод придумала. Я предложу ему на себе жениться. И он откажет – это сто пудов. Он никогда не бросит свою мегеру. Вот мы и разойдемся, как в море корабли. А квартиру, машину и загородный дом он мне оставит. Да, впрочем, даже если бы и забрал, невелика потеря. На днях я такой контракт подписываю! Мне кучу бабок заплатят», – Лариса остановилась и перевела дыхание. – Другой бы сразу согласился, а этот отвечает: «Подумать надо», – она вздохнула. – Я и последний их разговор подслушала. Бучумов категорически отверг ее предложение. Она швырнула ему в лицо букет, лежавший на столе, и выбежала в слезах. Так что ищите женщину, не прогадаете.

Киселев поглядел на нее с восхищением.

– Лариса, вы очень наблюдательный человек, – сказал он. – Не составите ли вы мне список знакомых вам женщин, которые имели с этим Бучумовым отношения?

Гример не смутилась:

– А что же, и напишу. Кстати, если вы говорите обо мне с иронией, то зря. У нас все знают о его шашнях. Просто я хочу вам помочь и время сэкономить. Вам срочно нужно?

Скворцов покачал головой:

– Не срочно. К тому же вы сейчас кого-то обязательно пропустите. Лучше мы пообщаемся с вами через пару часов или завтра. Хорошо?

Женщина с готовностью кивнула:

– Хорошо. Приходите через пару часов.

Они тепло попрощались с гримершей и вышли в фойе.

– На служебной Петька Веру повез, – сказал Павел. – Придется нам такси брать. Не возражаешь?

– Нет, – отозвался Скворцов. – И что ты думаешь по всему этому?

Киселев замялся:

– Это одно из таких дел, которые я не люблю. У Бучумова имелась куча недоброжелателей среди женщин. Судя по рассказам этой Ларисы, на него точили зубы чуть ли не все бабы нашего города. Представляешь, сколько работы?

Константин развел руками:

– Я бы особо не заморачивался по поводу всех. Все не прошли бы в комнату, где лежала бутафория, незамеченными. Видишь, по театру постоянно снуют работники. Впрочем, если убийцей окажется не член театрального коллектива, нам, считай, даже повезло. Тогда его наверняка кто-то видел, и у нас появятся свидетели.

Киселев сдвинул брови:

– А ты прав, – он посмотрел на часы. – Слушай, времени еще до вечера много. Не смотаться ли нам с тобой к Лавровскому? А потом отправимся обедать.

– Давай, – кивнул Константин. – Только Кате позвоню.

Он уже хотел набрать телефон жены, как вдруг его аппарат разразился музыкой. Скворцов бросил взгляд на дисплей:

– Слушай, Михалыч звонит.

– Черт, у меня, похоже, разрядился, – чертыхнулся Киселев. – Отвечай.

– Слушаем, Михалыч, – отозвался Костя.

– В общем, провел я экспертизу по кинжалу, – начал Заболотный. – Отпечатки пальцев одного Руденко. Думаю, убийца был в перчатках. Теперь все шибко грамотные.

– Понятно, спасибо, наш добрый друг, – поблагодарил его Скворцов. – А мы с Павлом хотим навестить Лавровского.

– Желаю удачи, – Станислав Михайлович отключился.

– Я все слышал, – бросил Киселев. – И какие у тебя мысли?

– Можно сказать, никаких, – признался Константин. – Это что касается нашей брошенной дамы Веры. Знаешь, если бы на кинжале остались ее отпечатки, я бы больше порадовался. Мол, кто-то всерьез хотел подставить нашу даму. А тут такое. Возможно, Вера подбросила фото для отвода глаз, а основной план заключался в убийстве на сцене.

Павел вздохнул:

– Это верно. Однако к Лавровскому тоже не мешало бы заехать, – он поднял руку, и мини-кроссовер «Сузуки» остановился перед ними.

– На Залесскую, – сказал Киселев водителю, залезая на переднее сиденье.

Скворцов устроился сзади.

Глава 8

Дом Виктора Лавровского не был построен недавно. Внешний вид здания говорил: хозяин просто переделал старый, надстроил этаж, который смотрелся, честно говоря, как на корове седло, но, видимо, для артиста главным было то, что он живет в двухэтажном коттедже. Денег на нормальную облицовку тоже не водилось. И строительный материал первого этажа разнился со вторым. Киселев нажал на кнопку звонка в заборе из острых кольев, позволявших рассмотреть участок с двумя чахлыми яблонями, и вздрогнул от звучного голоса:

– Кто там?

– Полиция, – ответил майор.

– Но я никого не вызывал, – пробурчал Лавровский.

– Не вызывали, и поэтому мы пришли сами, – вставил Константин.

– Секунду, – раздалось после некоторого раздумья, и на пороге дома показался высокий мужчина в полосатом халате. Он торопливо зашагал к забору, открыл калитку и впустил непрошеных гостей.

– Удивляюсь, чем обязан вашему визиту, – царственным жестом актер пригласил полицейских в дом. У него было смуглое, очень морщинистое лицо, и черные волосы, явно крашенные, не вязались с ним. В общем, он смотрелся, как и его дом, – довольно несуразно. – Извините, я не предлагаю чаю. Моя горничная уже ушла, жена еще не пришла, а сам я не люблю возиться со всем этим.

– Мы пришли не распивать чаи, – пояснил Константин. – Мы пришли поговорить о Бучумове.

Лавровский дернулся. Видимо, это имя вызывало у него неприязнь:

– А что о нем говорить? Наглый парень. Таланта ни на грош. Вот поработал бы с мое…

– Разве талант измеряется временем? – удивился Костя. – Другие вон долго работают, а результата никакого. Если в человеке нет таланта, то не помогут и годы выступлений.

Виктор смягчился:

– Вы правы. Но тогда скажу по-другому: у Бучумова нет никакого таланта, а он лезет в ведущие.

Полицейские переглянулись. Лавровский говорил о Бучумове в настоящем времени, словно не знал о его гибели.

– Но его любят зрители, – парировал Павел.

Виктор развел руками:

– Какие зрители? Эти молодые вертихвостки? На меня ходят те, кто умеет ценить настоящее искусство, – он вдруг замолчал и уставился на гостей. – А зачем, собственно, о нем говорить? Не за этим же вы приехали, чтобы я дал вам оценку его таланту.

– Бучумов погиб вчера вечером во время спектакля, – пояснил Костя. – Точнее, был убит.

Морщинистое лицо актера побагровело.

– Бучумов убит? Вы не шутите? А что произошло? Несчастный случай?

– Странно, что вы об этом не знаете, – посетовал Киселев.

Лавровский щелкнул длинными пальцами с утолщенными суставами:

– Видите ли, может быть, мне и звонили, однако мы с женой давно уже выключаем телефоны. Когда мы в загородном доме, то только отдыхаем и наслаждаемся природой. Возможно, мне звонила и моя жена, но я еще не включил мобильный, – он подошел к книжному шкафу и взял с полки телефон. – Точно, мне звонила Аня, моя жена. Странно, что она это сделала. Она ведь знает… – он остановил сам себя. – Но как это произошло? Клянусь вам, я действительно ничего не знаю.

– Руденко заколол его на сцене кинжалом, которым заменили бутафорский, – сказал Константин. – И сейчас мы проверяем всех на причастность к этому преступлению.

Лавровский откинулся на стуле:

– А при чем тут я?

– Мы знаем, вы завидовали Бучумову и несколько раз даже угрожали ему и другим, – бросил Киселев.

Виктор не смутился:

– Допустим, это так. Но одно дело – угрозы, а другое – убийство. Я бы никогда не решился на него.

– А вот гример Лариса видела и готова дать показания на суде, как вы что-то подсыпали в бокалы актерам, которые позже заболели и умерли. – Киселев думал, что это заявление смутит актера, однако ошибся.

– Если бы наша Лариса действительно видела что-то заслуживающее внимания, то она бы обратилась к вам, – заметил он не без оснований.

– Она не обратилась, потому что врачи поставили диагнозы, не связанные с отравлением, – сказал Костя. – Но при сложившейся ситуации трупы можно эксгумировать.

– Ну, если это нужно, – развел руками Лавровский. – В общем, делайте, как хотите. Я тут ни при чем.

– И все же вам лучше рассказать, зачем вы копошились возле их бокалов, – посоветовал Скворцов. – Ну представьте себе, начнется следствие. Вас затаскают в контору. У вас много недоброжелателей. Возможно, потом, когда все прояснится, вас и выпустят, но здоровье будет подорвано. Подумайте, нужно ли вам все это?

Виктор минуту разглядывал свои ногти, а потом ответил:

– Вы правы. Я расскажу вам все, но, мне кажется, за это не сажают. Видите ли, мне действительно было неприятно, что руководство театра, не обращая внимания на мои прошлые заслуги, толкает вперед бездарных выскочек. Я пробовал поговорить с ними, чтобы они не отнимали у меня роли. Те роли, которые я уже играю много лет. Однако они не пошли мне навстречу. И тогда я обратился к старухе, она, кстати, живет в нашем поселке. Я дам адрес. Только сейчас я осознал, какой был дурак. Я попросил ее сделать так, чтобы мои угрозы возымели действие, чтобы меня начали бояться. И, таким образом, думал я, мои роли останутся при мне. Кто сыграет роль Лавровского и навлечет его гнев, пусть того постигнет какая-нибудь неприятность. Однако она дала мне честное слово, что ни один из актеров не то что не умрет, но даже не заболеет, – он смущенно кашлянул, – серьезно не заболеет. И старуха подарила мне два медных пятака. «Если кто тебе сделает худо, ты тому худо еще пуще сделаешь! – объяснила бабка свой подарок. – Брось эти денежки в вино или лучше в кофе – тут твоему врагу несладко придется». Оказалось, этими пятаками закрывали глаза мертвецу. Придя домой, я все рассказал жене Анне, и она категорически запретила мне их применять. Однако я попытался, но испугался и тут же вытащил их из бокала. Клянусь, это все. Так что делайте вашу эксгумацию. Я могу попросить прощения перед всем коллективом, – его глаза увлажнились слезами, а полицейские подумали: не хорошая ли это актерская игра?

– Мы проверим ваши показания, – сказал ему Павел. – Думаю, на всякий случай вам не нужно уезжать из города.

Старик закивал:

– Да я и не собирался… Мы с Анечкой прекрасно проводим время здесь.

Он так заискивающе смотрел на оперативников, что тем стало противно.

– Пойдем, – Киселев кивнул актеру, даже не протянув ему руку на прощанье. – Не провожайте нас. Я видел, что вы не закрыли калитку.

Лавровский отрешенно рассматривал узоры на ковре:

– Да. До свиданья.

Когда они вышли на улицу, Павел поморщился:

– До чего неприятный тип. А ведь я тоже считал его звездой. Теперь в жизни не пойду ни на один спектакль с его участием. Дойти до такой низости – что может быть хуже? Зависть вызывает деградацию.

– Это ты верно заметил, – согласился Костя. – Куда теперь?

– Я направлюсь к Ларисе, которая обещала мне список женщин, брошенных Бучумовым, – ответил Киселев. – А ты поезжай в отдел.

– Я на минутку загляну домой, – сказал Скворцов. – Полинка куксилась целую ночь. Я ненадолго.

– Помню, как у нашей дочурки резались зубы, – вставил приятель. – Мы с Настеной чередовались у ее кровати. Конечно, иди и заодно там пообедай. Встретимся в отделе.

Друзья пожали друг другу руки, и Константин помчался к супруге.

Глава 9

Катя очень обрадовалась приходу мужа.

– Я рада, что ты пообедаешь дома, – сказала она, обнимая его.

– Мысли о твоих варениках с творогом не дают покоя, – признался Костя. – Кстати, они еще живы?

– Кроме тебя, я никому не разрешу к ним притронуться, – пояснила супруга. – Кстати, пришла моя мама и принесла свиные отбивные. Запах восхитительный.

Скворцов покачал головой:

– Оставь на ужин. А сейчас – вареники.

Зорина поставила на огонь кастрюлю с водой и достала банку сметаны.

– Мама забрала Полину с собой, они погуляют в парке. Я помогла вынести коляску. Когда нужно будет их забирать, она мне позвонит. Так что мы с тобой посидим в тишине и покое.

– А ты сама-то обедала? – поинтересовался Костя.

Катя смущенно улыбнулась:

– Не успела. Я почему маму вызвала… Мне позвонил Пенкин. Он хочет, чтобы я освещала дело Бучумова. Разумеется, я ему не отказала.

Анатолий Сергеевич Пенкин, главный редактор газеты «Вести Приреченска», в которой Зорина вела криминальную хронику, так ценил свою подчиненную, что не дал ей догулять декретный отпуск.

– Пришлось сбегать в редакцию и пообщаться с моей коллегой Ритой Корсунь, – продолжала журналистка. – Понимаешь, она освещает у нас искусство и культуру. Так вот, в прошлом году Рита готовила огромный материал об этом артисте. Он ведь появился в театре неожиданно, скажем, как бриллиант на помойке. Не очень удачное сравнение, но оно мне кажется метким.

– По-моему, удачное. – Костя с жадностью смотрел, как жена кидает вареники в кипящую воду. – Так что материальчик?

– Есть много интересного, – Катя снова присела на табуретку. – Сначала ты расскажи мне все, что произошло, а я сделаю свои добавления.

Скворцов кивнул:

– Слушай.

Он подробно осветил все последние события. Зорина слушала очень внимательно, наклонив голову набок. Когда супруг закончил, она тихо заметила:

– Любопытно. И вы подозреваете эту несчастную Веру?

Кипящая вода из кастрюли выплеснулась на газовую конфорку, и та предупреждающе зашипела. Журналистка вскочила и бросилась к плите.

– Готовы твои вареники, – она взяла тарелку и половник и вскоре поставила перед Костей дымящееся блюдо. – Сметану дать? Вчера на рынок ходила, так что рыночная, а не магазинная.

– Давай, – кивнул муж.

– Пока у тебя свободен рот, ответь на мой вопрос, – насела Катя. – Так вы подозреваете ее?

Костя нанизал на вилку вареник, обильно намазал его сметаной, посыпал сверху сахаром и ответил:

– Пока она единственная подозреваемая. Лавровский не похож на убийцу. У него кишка тонка. Он только и способен, что обратиться к деревенской бабке.

– А те артисты, которые умерли после его угроз? – поинтересовалась супруга.

– Петя должен просмотреть их истории болезни и поговорить с лечащими врачами, – пояснил Скворцов с набитым ртом. – А у тебя есть мысли на этот счет?

– Есть, – подтвердила Зорина. – Чутье мне подсказывает: девушка не виновата. Ты считаешь, что Лавровский был способен только кинуть пятаки в шампанское или кофе, и то побоялся это сделать, а я думаю аналогичное про эту Веру. Она, мне кажется, тоже способна только выколоть глаза циркулем, и то на снимке.

– Почему ты так думаешь? – удивился майор. – Ведь про вас, женщин, все говорят: если вас бросить, вы мстите самым страшным образом.

Журналистка скривила губы:

– Неужели? Странно, но я не знаю, откуда пошло это утверждение. Оно неверно. Женщины бывают разные. Вот я, например, как ты думаешь, что стала бы делать, если бы меня бросил любимый мужчина?

Супруг пожал плечами:

– Затрудняюсь ответить.

– Тогда я тебе отвечу, – отозвалась журналистка. – Я бы ему отомстила тем, что быстро нашла бы другую любовь. И заметь, я не мечтательница и никогда не грезила о принце на корабле с алыми парусами. А мечтательницы не способны даже на такое. Они могут проткнуть глаза на снимке и вместе с этим терпеливо ждать, когда же прекрасный принц из их сказки вернется, чтобы увезти. Вера относится именно к такому типу женщин. Она запросто простила бы Роману даже каждодневные измены, правильнее даже сказать, не замечала бы их, если бы он убедил ее, что это нужно для их счастья. И я просто уверена: Вера до гибели Бучумова надеялась на лучшее. То есть что он к ней вернется.

Костя почесал затылок:

– Может, ты и права. Только пока мы не знаем, как доказать ее невиновность.

– Очень просто, – подсказала Зорина. – Найдите настоящего убийцу.

– А мы что, по-твоему, делаем? – Майор шутливо сдвинул брови и подцепил очередной вареник. – А теперь давай выкладывай про материал о Бучумове. Что там заслуживает внимания?

– Эту личность нужно хорошо проверить, – начала жена. – Расскажу тебе о том, что показалось мне странным. Ну, во-первых, молодой парень только оканчивает вуз и попадает в ведущий театр нашего города. Мало того, становится ведущим актером.

Костя дернул головой:

– Не вижу ничего странного. Сейчас это сплошь и рядом.

– Не согласна, – парировала Зорина. – Ты ведь знаешь наш театр. Туда без протекции не попадешь, а если и попадешь, то не получишь главные роли несколько лет точно. Но это только первое. Есть еще второе. Бучумов до недавнего времени жил с матерью, и они оба очень обрадовались, когда старший брат женился и перешел жить к супруге. Моя коллега выяснила: Роман жаловался, что квартиры ему не видать до конца жизни. А если встать на очередь, то стоять устанешь и придется лечь. И вдруг вскоре после его поступления в театр он покупает квартиру в центре города. Затем его видят на шикарной машине. Спрашивается, откуда все это?

Скворцов смазал вареник сметаной.

– Намекаешь, у него тоже был папик, как у этой Вороновой, ну, модели, на которой он отказался жениться? Но это не выдерживает никакой критики. Бучумов точно традиционной ориентации.

– А почему ты решил, что его папик – мужчина? – удивилась журналистка. – Я ставлю на женщину. Тогда все сходится. В смысле того, что можно объяснить, почему он так относился к женщинам и почему не женился, даже когда ему поступали выгодные предложения.

– Тогда почему он не женился на ней, своей покровительнице, назовем ее мамочкой? – вставил Скворцов.

Катя налила ему чаю.

– Причин может быть несколько. Вероятно, у дамы имеется муж, и она сама не хочет разрушать семью. Скорей всего, она намного старше и не хочет, чтобы ее имя трепали на каждом углу. В любом случае это известная в городе женщина. Уверена, они не афишировали свои отношения.

– Тогда как ее искать? – задумался Скворцов. – Постой, сегодня гример Лариса передаст Павлу список женщин, которые имели отношения с Бучумовым.

– Ее там не будет, – твердо сказала Зорина.

– Тогда что ты предлагаешь? – поинтересовался супруг.

Журналистка закрыла глаза.

– Понимаешь, – сказала она, немного подумав, – эта дама была все время рядом и в то же время не светилась. Однако нет ничего тайного, что бы не стало явным. Я уверена, детали, которые должны вспомнить свидетели, помогут вам.

Костя хотел что-то ответить, но тут у Кати зазвонил мобильный. Женщина быстро схватила его.

– Это мама. Наверное, нужно помочь втащить коляску, – она нажала кнопку вызова. – Да, мамочка. Хорошо, сейчас встретим.

– Я спущусь. – Скворцов глотнул чаю и побежал в коридор. Майор быстро натянул куртку, выскочил в подъезд и понесся по лестнице. Теща с дочерью ждали его у входной двери.

– А вот и моя принцесса, – полицейский схватил на руки дочь и запечатлел поцелуй на розовой щечке. – Ты скучала по папе?

Девочка смотрела на него с серьезным видом.

– Соскучилась, – предположила теща.

– А я думаю, она меня начинает забывать, – сказал Скворцов. – Эх, с моей работой в этом нет ничего удивительного.

– Ты прекрасный отец, – попыталась успокоить его женщина.

Майор махнул рукой и взялся за коляску:

– Не льстите мне.

Доставив домой родных, он бросил взгляд на часы. Нужно было ехать в отдел. Киселев не звонил, однако это не означало, что его помощь другу не понадобится. Костя снова взял на руки Полину.

– Папе пора на работу, – сообщил он ей. – Однако он скоро поймает преступника, и мы поедем с мамой на природу. Хочешь в лес?

Полина вдруг улыбнулась во весь беззубый рот и рассмеялась.

– Хочет, – констатировала Катя. – А значит, придется ехать. Иди лови своих бандитов. Только не забывай информировать меня.

– Разумеется.

Он опустил дочку на пол, обнял жену и выскользнул за дверь.

Глава 10

Павел сидел за столом в своем кабинете и пил чай. Если Костя славился своей любовью к голубцам, которые мог поглощать в неимоверных количествах, то Киселев был известен пристрастием к чаю. Каждое лето его жена Настя, преподаватель английского языка, варила большое количество варенья из разных плодов и ягод, чтобы в ненастную осень и холодную зиму муж брал с собой на работу банки и наслаждался чаем. Вот и сейчас перед Киселевым стояла розетка с каким-то ярко-красным вареньем.

– Чай хочешь? – поинтересовался он. – Со сливовым. Пальчики оближешь.

Костя знал: чай действовал на Павла успокаивающе. Благодаря любви к нему он даже бросил курить.

– Наливай, – кивнул он приятелю. – Ну, что нового?

– Гримерша передала мне список, – майор бросил взгляд на листок бумаги, весь исписанный мелким почерком. – Когда я его просмотрел, у меня сложилось впечатление: этот Бучумов – просто какой-то половой гигант.

– А если заливает Лариса? – Скворцов поднес листок к глазам. Даже не пересчитывая, он сразу мог сказать: в нем больше двадцати женщин.

– Не все работники театра. Но довольно известные личности, – пояснил Киселев. – Как та же Таня Воронова. Слушай, – он вдруг хлопнул себя по колену, – а если мы поручим твоей Кате проработать этот список? Она многих, возможно, знает, и ей будет легче, чем нам. Что скажешь?

– Да, нужно ее спросить, – ответил Костя и взял со стола распечатку телефонных переговоров Бучумова. – Ты уже смотрел, есть тут что-нибудь заслуживающее внимания?

– На мой взгляд, нет, – пожал плечами Павел. – Впрочем, имеется один интересный телефончик. Принадлежит пенсионерке Ксении Петровне Савиной. Я по нему звоню, но никто не берет трубку. Нужно попросить Петю узнать все про эту пенсионерку. Кстати, – он взглянул на часы, – а где наш старлей? Он ушел в поликлинику выяснять о тех артистах, которые умерли от непонятной болезни после угроз Лавровского. По идее, уже должен быть.

Прохоров словно услышал его голос и тут же возник на пороге. Лицо его выражало полное разочарование. Он бросил на стол какие-то бумаги и тяжело опустился на стул.

– Чаю нальете? – поинтересовался Петя и, не дожидаясь согласия, придвинул к себе чашку. – Ну и Ходынский. Это надо же! Либо он полный идиот, либо нас принял за таковых.

Киселев вскинул темные брови:

– Ты что имеешь в виду?

– Да по поводу этих артистов, умерших якобы неизвестно от чего, – пояснил Прохоров. – Представляете, мне повезло сразу. Оба товарища проживали в одном районе и лечились у одного врача. То есть бегать по больницам не пришлось. Короче, захожу я к ней в кабинет. Сидит эдакая фифа – блондинка и смотрит на меня свысока: мол, что мне нужно. Когда я показал удостоверение, тут же изменилась в лице. Ну, я и объяснил, что мне нужно. Блондинка стала изображать полное неведение. Но это у нее плохо получилось. В общем, я пригрозил, и мои угрозы возымели воздействие. Врач раскололась.

Костя открыл рот:

– Она принимала участие в убийстве артистов?

Петя хмыкнул:

– В какой-то степени да. Короче, выдала всех с потрохами. Наши артисты умерли от вполне понятного диагноза – от туберкулеза, причем запущенного. А почему их вовремя не начали лечить – тоже сейчас расскажу. Вы знаете, в нашем городе участились случаи заболевания туберкулезом, и сотрудников всех учреждений обязали пройти флюорографию и грозили проверками. Как раз в это время у Ходынского полным ходом шли спектакли, на которые народ валил валом. У актеров не было времени ни охнуть, ни вздохнуть, не то что сделать обследование.

– Да, в поликлинике такие очереди в кабинет флюорографии, – согласился Киселев.

Петя кивнул:

– В том-то и дело. Слушайте дальше. Ходынский, чтобы его актеры не тратили время на очереди, предложил им сдать по сто рублей и стал искать врача, который бы за деньги поставил нужные штампы. Жена посоветовала свою давнюю подругу Эмилию Васильевну, на наше несчастье, мою сегодняшнюю знакомую. Она согласилась, взяла деньги и проштамповала медицинские книжки. Правда, дорогая Эмилия Васильевна клялась мне, что, мол, поставила Ходынскому условия: штампы ставить только здоровым. Кто чувствует хоть какое-то недомогание, пусть отправляется на снимок. Он якобы заверил ее: все в порядке. В коллективе все здоровы. И так эта Эмилия Васильевна штамповала ему книжки несколько лет. А потом вдруг двое актеров, кстати, больных с ее участка, обратились к ней с симптомами туберкулеза. Случаи были такие запущенные, что сделать ничего было нельзя. Ходынский потратил все свои сбережения и задействовал все связи, чтобы замять это дело. В свидетельствах о смерти написали другой диагноз, даже коллегам умерших ничего не сказали. Дошло бы до горожан, и они не ходили бы в театр бог знает сколько времени. Труппа понесла бы убытки. Так что Лавровский не виноват.

Костя вытер лоб:

– Интересно, зачем главреж рассказал нам об этом случае? Хотел, чтобы мы обвинили Лавровского в том, что он убил их своим колдовством? Неужели нас считают неспособными раскрыть даже это дело?

– В отместку ему я сегодня же позвоню в горздравотдел, – бросил Павел. – Пусть зашлют в театр проверочку и накажут виновных.

– Значит, Лавровский вообще отпадает, – задумчиво проговорил Скворцов. – Остается Вера, однако я думаю, она тоже отпадет.

– Пойду позвоню Катерине, – сказал Костя. – Пусть займется нашим списком.

– Иди, – согласился Павел. – А я сделаю сюрприз Ходынскому, – он достал телефон и принялся набирать номер главрежа. – Не отвечает. Наверное, на репетиции. Ну, ничего, мы до него скоро доберемся.

Скворцов мотнул головой и вышел в коридор. Он вызвал Катю.

– Как у тебя дела, дорогая?

– Все хорошо, – отозвалась супруга. – Вот играем с Полинкой.

– Нам нужна твоя помощь, – сказал муж. – Гример передала Паше список женщин, которые встречались с Бучумовым. Посмотри его своим свежим взглядом.

– Сейчас я поднимусь к Веронике Макаровне и попрошу ее посидеть с Полиной, – согласилась Зорина.

– Отлично, жду.

Окончив разговор, Костя вернулся в кабинет. Павел с любопытством посмотрел на него:

– Ну, согласилась твоя благоверная помочь нам?

– Разумеется, – откликнулся Скворцов. – А когда она отказывала? К тому же Пенкин требует с нее статью. В общем, она сейчас подъедет.

– Прекрасно, – Киселев снял трубку городского телефона, собираясь звонить в горздравотдел, как вдруг на пороге появился Леонид Сомов.

– Здравствуйте, – пробасил он. – Пригласите к своему шалашу?

– Если у тебя есть хоть какие-нибудь интересные новости, то даже чаю налью, – пообещал Киселев.

– Великолепно, – обрадовался лейтенант. – Тем более новости у меня есть. Только что звонил Руденко. Ему стало лучше, и он кое-что вспомнил. Во-первых, в день спектакля на Бучумова наехал какой-то парень, хотел избить за свою сестру Зину, если Роман на ней не женится, и если бы не помощь Валерия, Бучумову бы пришлось туго.

– Скажем это Катюхе. Пусть отыщет по списку Зину, – сказал Павел.

– Во-вторых, Руденко сообщил мне еще кое-что, – продолжал Леонид. – Он человек наблюдательный и заметил: когда Роман приезжал на своей машине к театру, возле входа уже стоял черный «шестисотый» «Мерседес». Сначала Руденко не придавал этому значения. Напротив театра находится офис банка, и Валерий думал: возможно, это машина кого-нибудь из банковских работников. Однако вскоре он заметил еще одну особенность: как только Роман подходил к ступенькам крыльца, автомобиль мигал фарами. В общем, он уверен: в «Мерседесе» сидел кто-то знакомый. Но почему этот кто-то не выходил из салона?

Костя хлопнул в ладоши:

– Моя Катерина предложила мне одну интересную версию. Она предположила: у Бучумова была покровительница. Эта дама очень влиятельна, и по каким-то соображениям она не хотела, чтобы Бучумов раскрывал их отношения.

Павел щелкнул пальцами:

– Слушай, а Катька молодец. Я догадываюсь, откуда у нее появились такие мысли. В наш театр без протекции попасть молодому актеру невозможно, как и заработать на шикарную машину и квартиру в центре.

– Если она не хотела афишировать их отношения, то могла приобрести сим-карту на чужое имя, – сказал Петя. – Вы же сами говорили: в списке фигурирует какая-то пенсионерка. Кстати, понятно, почему она не берет трубку. В аппарате с этой симкой у нее забит только телефон Бучумова.

Стук в дверь возвестил о приходе Кати. Она влетела, свежая от весеннего ветерка, и приветливо поздоровалась:

– Ну, дорогие мои, мне вас жалко. На улице такая прекрасная погода.

– А тебе себя не жалко? – усмехнулся Павел. – Чай, тоже не гулять пришла.

– Уверена, сейчас пойду, – проворковала Зорина. – Ведь ты хочешь дать мне какой-то список и отправить искать подозреваемую в убийстве актера.

– Точно, – подтвердил Киселев. – Кстати, мы, кажется, отыскали его покровительницу, только она не выходит с нами на связь, – он поведал журналистке о черном «Мерседесе» и о странной сим-карте на имя пенсионерки.

Катя понимающе кивнула:

– И не выйдет. По симке вы ее наверняка не найдете, если даже попытаетесь раскрутить пенсионерку. По-видимому, ей хорошо заплатили, чтобы она приобрела карту на свое имя, и старушка скажет вам, что телефон у нее украли.

– Слушайте, – вдруг осенило Павла, – мы же можем узнать номер этой машины, во всяком случае, постараться. Автомобиль стоял напротив банка, а там есть камеры видеонаблюдения.

– Точно, – отозвался Костя. – Да ты присядь хоть на минуту.

– Ладно, – Зорина примостилась на стуле и взяла список. – Сразу видно, дорогие мои, что вы не читаете наши «Вести Приреченска». А кстати, наша Рита Корсунь прекрасно ведет светскую хронику, – она раскрыла сумочку и достала шариковую ручку. – Вот эту и Таню Воронову можно вычеркнуть. Они выгодно вышли замуж уже несколько месяцев назад. Эти две уехали на постоянное место жительства за границу. Эта погибла в автокатастрофе вместе с мужем. Про остальных ничего не знаю, – Катя еще раз быстро проглядела список. – Да тут остались одни работницы театра. Одна уже сидит у вас, значит, остаются двое. Жена Лавровского Анна и супруга помощника режиссера Татьяна.

– Донна Анна, – усмехнулся Павел. – Значит, и она спала с Бучумовым. Значит, Татьянин муж и господин Лавровский – подозреваемые. Теперь уже стариком двигала не зависть, а ревность.

– Едем в театр, – Павел встал, – Катюша, а ты, если хочешь, давай с нами.

– Хочу, – призналась журналистка.

– Тогда по коням, ребята, – воззвал Скворцов.

Глава 11

Олегу Ходынскому не зря сегодня никто не мог дозвониться. Отбросив в сторону всякие суеверия, он решил не отменять спектакль, просто заменить актеров. Роль Командора до Руденко исполнял Лавровский. Главреж подумал и сделал вывод: нужно снова позвать старого артиста. Его прежняя популярность сегодня, во всяком случае, сыграет им на руку. Вместо Бучумова же пусть работает дублер. Сделав для себя необходимые выводы, он достал телефон и принялся звонить Лавровскому. Но тут его ожидал неприятный сюрприз. Вместо Виктора трубку взяла эта бездарность и проститутка Анька и плачущим голосом заявила: Виктор в больнице с подозрением на инсульт. После прихода полиции ему стало плохо, он упал и потерял сознание, а когда врачи «Скорой помощи» привели его в чувство, то выяснилось: у него отнялась правая сторона. В общем, сейчас он в реанимации.

Ходынский пожелал ему выздоровления, потом чертыхнулся. Придется подключать и второго дублера, а потом приглашать какого-нибудь смазливого парнишку вроде Бучумова. Только вот за Романа ему в свое время щедро заплатили и подкидывали монетки еще несколько лет. Если такой не найдется, возможно, наконец появится настоящий талант. Ну, поднапряжется он чуток, походит на спектакли городских театров и подыщет себе подходящего. Заверив себя в том, что все кончится хорошо, Олег выключил телефон и пошел на сцену.

– Приглашай дублеров, – дал он задание своему помощнику. – И пусть готовят декорации. Я понимаю, все еще не отошли от убийства Бучумова, однако, судя по всему, убийца уже пойман.

Помреж Александр Белых поднял глаза к потолку:

– Верка из бутафорского? Как-то не верится. Больно уж тихая.

– А в тихом омуте, как известно, черти водятся, – произнес Ходынский избитую пословицу. – Короче, вперед, гардемарины!

Александр Белых проводил начальника взглядом и первым делом позвонил реквизитору:

– Иваныч, тащи все к спектаклю на сцену. И тщательно проверь кинжал. Нам только еще одного убийства не хватало.

Пожилой реквизитор Иваныч, который отсутствовал в вечер убийства Бучумова, а потому не допрашивался полицейскими, тут же примчался и начал быстро складывать все на сцене. Вскоре собрались и актеры. Многие с неудовольствием приняли предложение все-таки сыграть в сегодняшнем спектакле и с неохотой приступили к репетиции. Ходынский сидел в пустом зале и злился. Во время репетиционного процесса происходит полное создание спектакля, включающее разработку и раскрытие режиссерского замысла через все театральные компоненты – от актерской игры до работы всех постановочных цехов (реквизиторского, костюмерного, гримерного, монтировочного, осветительского, звукового, бутафорского). Важная роль в репетиционном процессе принадлежала помощнику режиссера Белых, фиксирующему в «режиссерском экземпляре» пьесы весь порядок будущего спектакля: выходы актеров, перестановки декораций, включение музыкальных и звуковых фонограмм, изменения света, хронометраж спектакля, переодевания актеров и необходимый реквизит. Поскольку дублеры еще ни разу не пробовали себя на сцене, а просто учили роли, начали с первого этапа репетиции – застольного. Он включал в себя первую читку пьесы по ролям; уточнение реплик. Дублеры работали неплохо, и у Ходынского немного улучшилось настроение. Однако времени на репетицию в репетиционном зале не оставалось, и сразу перешли к репетиции на сцене. В принципе это не должно было испортить спектакль. Кроме дублеров все актеры уже не первый раз играли своих персонажей.

Ходынский поманил пальцем Белых.

– Сносно, – бросил он своему помощнику. – Если что, наши ведущие спасут спектакль. А потом, если все будет неудовлетворительно, подумаем об их замене. У меня появился один план. Но это потом.

– Согласен, – отозвался помреж. – Сейчас еще прогоним со всем реквизитом. Эй, Найденов! – крикнул он. – Опускай декорации.

Однако приказ не был выполнен.

– Найденов – это новенький? – поинтересовался Ходынский. – Такой смазливый паренек. Жаль, что у него нет таланта. Бабы бы валили на него валом.

– Он идиот, – заметил Белых. – Придурок, каких свет не видывал. Я затрудняюсь себе представить бабу, которая на него позарится. Найденов! – громче крикнул он. – Давай просыпайся.

И этот страстный призыв остался без ответа.

– Ну, если напился и заснул… – в сердцах произнес Белых, зная, что при всех своих недостатках Найденов занимался спортом и не употреблял спиртных напитков. Желая посмотреть, в чем дело, Белых поднялся и прошагал на сцену. Когда раздался громкий вопль, Ходынский закрыл глаза. Он все понял. Актеры, отдыхавшие в зале и ждавшие последнего прогона, ринулись на сцену. Найденов, красавец почти двухметрового роста, лежал в углу. На его груди расплывалось кровавое пятно. Орудие убийства – кинжал, точь-в-точь такой же, каким убили Бучумова, валялся рядом.

– Олег, – Александр не узнавал своего голоса. Каждое слово давалось ему с трудом. – Иди сюда, – последнюю фразу он произнес шепотом, однако Ходынский понял его без слов и поднялся на сцену.

Он плохо знал этого рабочего, и первая мелькнувшая в его голове мысль показалась абсурдной: что, если он не мертв, а просто притворился мертвым, чтобы разыграть и каким-то образом попасть в их труппу? Однако Олег замотал головой, прогоняя от себя весь этот бред, и обратился к помощнику:

– Нужно позвонить полицейским. И включите же наконец свет.

Реквизитор Иваныч прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Я проверял кинжал, – проговорил он. – Он был бутафорским. Я проверял… – Старик медленно сполз на пол.

– «Скорую», – закричал главреж. – Черт, да когда же это кончится?

– Смотрите, полицейские, – Татьяна показала на офицеров, заходивших в зал.

Ходынский заморгал:

– Они что, телепаты? Или экстрасенсы?

Павел непонимающе уставился на него:

– Что вы имеете в виду?

– Мы вам даже не успели позвонить, а вы уже примчались, – пояснил главреж. Скворцов вытаращил глаза:

– Вы нам собирались звонить?

– А вы бы как поступили на моем месте? – В лице Олега не было ни кровинки. – У нас новый труп. На этот раз рабочий сцены.

– О господи! – Катя прикрыла глаза.

– Где тело? – спросил Киселев.

– В углу сцены.

Полицейские и Зорина прошли к трупу. Посмотрев на Найденова, Киселев закусил губу и обратился к Пете:

– Вызывай экспертов. А вы прикажите, чтобы никто не покидал зал. На наше счастье, здесь было мало народу. Кто-нибудь должен был что-то видеть.

Полицейские и журналистка спустились со сцены. Артисты и технический персонал окружили их.

– Давайте восстановим всю картину, – Киселев окинул взглядом актеров. Они побледнели. Их губы дрожали. – Только прошу вас не упускать ни одной детали. Итак, где находились вы? – обратился он к Татьяне, дублерам и еще парочке мужчин, исполнявших роли Моцарта и Сальери.

– Мы сидели в конце зала и разговаривали, – начала Татьяна. – Я ничего не видела. Было темно. На сцене шли последние приготовления.

– Спасибо, – майор посмотрел на ее коллег. – А вы?

– Мы сидели рядом с Танюшей и тоже ничего не заметили, – признался высокий черноволосый красавец с ямочками на щеках. – Вы спросите у уборщицы и реквизитора. Они всегда сидят на репетициях в первом ряду.

Павел и Константин прошли к сцене. Персонал ждал их. Петя и Леонид осматривали сцену, а Катя примостилась в уголке.

– Где находились вы? – обратился Костя к пожилой женщине с добрым морщинистым лицом – уборщице.

– Я сидела на первом ряду справа, – пояснила она.

– Вы заметили кого-нибудь?

Уборщица покачала головой:

– Нет, к сожалению. У меня плохое зрение. Без очков вижу слабо.

– Понятно. А вы? – Скворцов повернулся к реквизитору. Иваныч, который пришел в себя после оказания ему медицинской помощи, еле держался на ногах, однако отказался ехать в больницу.

– Я видел, – прошептал он.

Павел и Костя подались вперед:

– Кого же вы видели?

Реквизитор нервно глотнул. Острый кадык так и ходил по тощей жилистой шее.

– Я виноват… Я увидел темную фигуру, но ничего не сказал Александру. А ведь он меня просил проследить… Однако я не придал этому значения. Понимаете, у меня давление, я закрыл глаза, потому что сильно стучало в висках, а потом, когда открыл, фигура словно слилась со стеной. Я решил, что это спазм и у меня просто пятна в глазах от давления, и не обратил на это внимания.

– Мужская фигура или женская? – поинтересовался Киселев.

Реквизитор наморщил лоб:

– Женская, это точно. Мне показалось, дама была в длинном платье. Но в этом спектакле играет только одна женщина – Таня Белых. А она сидела в конце зала, я слышал ее смех. Вот почему я и подумал, что мне померещилось.

– Ясно, – майор подошел к сцене. – Ребята, как на первый взгляд это такой же кинжал?

– На первый взгляд такой, – отозвался Сомов. – Но точнее пусть скажет Станислав Михайлович.

Эксперт не замедлил явиться со своим неизменным саквояжем.

– Кажется, точная копия, – произнес он, увидев орудие преступления. – Но, как всегда, окончательный вывод сделаю после экспертизы. Эх, бедный парень, – он покосился на труп. – А этот кому перешел дорогу? Кто это вообще?

– Рабочий сцены Игорь Найденов, – сообщил Костя.

– Ладно, принимаюсь за работу, – Заболотный поставил саквояж у стены. – Вы подождете здесь?

– Нам нужно поговорить с главрежем, – пояснил Павел и обратился к еще бледному Ходынскому. – Пройдемте к вам в кабинет.

Его голос звучал грозно, и главреж почуял недоброе.

– Вы так со мной говорите, будто во всем виноват я, – прошептал он.

Павел презрительно усмехнулся:

– Кое в чем вы точно виноваты. Нам удалось выяснить ваши махинации с медкнижками ваших артистов. Косвенно вы виновны в смерти двоих из них. Но у меня вопрос, Олег Иванович. Почему же вы рассказали нам такой бред о том, что их якобы пытался отравить Лавровский? Неужели вы думали, что ваша ложь прокатит? А если бы на самом деле назначили эксгумацию?

Ходынский побледнел еще больше.

– Я бы с удовольствием смолчал, однако знал: нашему гримеру никакая сила на свете не закроет рот. Одно время я даже думал ей заплатить, чтобы она не трепала на каждом углу о том, что видела, но понял: будет еще хуже. В ее рассказе начну фигурировать я. Пришлось все выложить вам в ее интерпретации и надеяться на чудо. Вы даже не представляете, сколько свечек поставил я в соседнем храме, – он глотнул. – А что меня ожидает?

– Горздравотдел разберется, – бросил Костя. – В лучшем случае отделаетесь огромным штрафом.

Они вошли в его кабинет и сели на удобный диван. Ходынский примостился на стуле с высокой спинкой.

– Но вы поймите, мне ничего не оставалось делать…

– Вам нужно было всего лишь заставить своих сотрудников честно пройти медкомиссию, – парировал Скворцов.

– Но у меня вовсю шли репетиции… – защищался главреж. – Вы даже не представляете, сколько сил нужно потратить, чтобы сделать из провинциального театра конфетку. И вы не могли не слышать о моих успехах. На мои постановки начал с удовольствием ходить народ.

– Посмотрим, как он продолжит ходить, если всплывет нелицеприятная правда, – заметил Киселев. – Но мы отвлеклись от дела. Что вы можете рассказать об этом Найденове?

Олег пожал плечами:

– В том-то и дело, что ничего. Его принимал на работу мой помощник Саша Белых. Спрашивайте у него. Кажется, он был о нем не очень хорошего мнения.

– Вы можете вызвать к себе Белых? – спросил Скворцов.

Главреж кивнул и набрал номер Александра:

– Зайди ко мне. Срочно.

Белых словно ждал вызова и стоял под дверью. Он явился через несколько секунд.

– Товарищи полицейские интересуются Найденовым, – пояснил Ходынский. – Ты знаешь о нем больше, чем я.

Белых стоял, вытянув руки по швам, как школьник, отвечающий урок.

– Когда он пришел устраиваться на вакансию рабочего сцены, это, признаться, меня удивило, – сказал он.

– Почему? – поинтересовался Киселев.

– Да потому что, заметьте, парень красивый, спортивный. Не полный дебил. Такие стараются после школы поступить в институт или университет, словом, получить высшее образование. Сейчас его не получает только ленивый. Вон сколько вузов развелось вокруг. Когда я увидел трудовую книжку Найденова, то пришел в недоумение. После окончания школы парень начал активную трудовую деятельность в областях, не связанных с умственным трудом: работал грузчиком, дворником, сторожем и вот устроился к нам рабочим сцены.

– У вас были к нему претензии? – задал вопрос Костя.

Белых покачал головой:

– Нет. Меня очень устраивало, что, как спортсмен, Игорь не брал в рот ни капли спиртного даже по праздникам. В театре от рабочего сцены тоже многое зависит. В его обязанности входит установка декораций к спектаклю, подготовка и ремонт декораций, разработка и перемена их по ходу спектакля. Вы не в курсе, как артисты страдают порой от того, что такой работник отсутствует. Недавно писали в газетах: Сергей Лазарев неожиданно обнаружил в себе талант плотника. Как выяснилось, известному певцу туго пришлось на гастролях по Дальнему Востоку. В одном из городов артисту не предоставили вовремя рабочих, которые должны были установить внушительные декорации. В конце концов Сергею ничего не оставалось, как самому вместе со своими английскими танцорами устанавливать декорации. И он сказал, что это было ужасно.

– У Найденова имелись враги в театре? – поинтересовался Павел. Главреж и его помощник переглянулись:

– Враги? У Найденова? Да с ним и не общался никто. У нас же каждый сыграет короля или королеву и мнит себя таковым. А еще все представляют себя знаменитостями. Простой рабочий сцены для них ничего не значил. Сомневаюсь, чтобы кто-то кивал ему при встречах или подавал руку. У нас не такой коллектив.

– А с Бучумовым они никак не пересекались? – продолжал допрашивать майор.

Александр рассмеялся:

– С Романом? Боже упаси. Думаю, они даже не были знакомы. Вернее, Найденов, конечно, слышал о Бучумове, но тот о Найденове – вряд ли. Для него рабочие на сцене все на одно лицо.

– И все же второй жертвой избрали не артиста, а именно рабочего сцены, – задумчиво проговорил Киселев. – Почему? Он-то кому перешел дорогу? Простите, это все, что вы о нем можете сказать? – обратился он к Белых.

Тот кивнул:

– К сожалению. Мы тоже общались с ним на уровне «принеси-убери».

– А про спорт откуда узнали? Случайно? – вставил Костя.

Александр улыбнулся:

– Можно сказать и так. Видите ли, он пришел на работу устраиваться летом. Я его в футболке увидел и обратил внимание на мускулы. Они были как у хорошего боксера. Я и спросил, не занимался ли парень спортом. Тот ответил: мол, занимался, даже профессионально, еще в школе, и готовил себя к спортивной карьере, однако получил серьезную травму, и со спортом пришлось завязать. А с видом спорта я угадал. Он бывший боксер.

– Уже легче, – бросил Костя.

Александр покосился на него:

– А больше, хоть убейте, ничего не знаю.

– С кем он общался из вашего коллектива? – поинтересовался Костя и тут же поправился: – Я не имею в виду ваших ведущих актеров. Но у него могли быть другие приятели, такие же работники.

– Тогда спросите у нашего реквизитора, – предложил Белых. – Он такой любитель поговорить, что ему без разницы, какого человек возраста и кто он. Думаю, Иваныч пытался разговорить парня. А вот получилось ли – это вы уже у него спросите.

Киселев и Скворцов поднялись:

– Если вы что-то вспомните… Знаете, где нас найти.

Лицо Ходынского изобразило такую угодливость, что майорам стало противно. Сделав знак Белых, чтобы оставался в кабинете, главреж вышел вместе с сыщиками в коридор.

– Видите ли, – он переминался с ноги на ногу, и полицейским сделалось еще противней. – Я бы хотел, чтобы дело с туберкулезом осталось между нами. Со своей стороны я готов возместить вам…

Павел сжал кулаки и стал наступать на Олега. Тот испуганно прижался к стенке.

– Нет, гнида, ты свое получишь, – прошипел он. – И я лично прослежу, чтобы ты не остался безнаказанным.

По лбу главрежа струился пот.

– Но мои спектакли, – жалобно проблеял он.

– Театр придется закрыть до окончания следствия, – сказав это, Киселев презрительно сплюнул и бросил приятелю: – Пошли отсюда. Мне противно здесь находиться.

Они направились в зрительный зал. Катя сидела в первом ряду и разговаривала с гримером. Заболотный, судя по всему, закончил свою работу.

– Вы едете в отдел? – спросил он у друзей. Те дружно кивнули.

Скворцов подошел к жене.

– Очень мужественный человек, – Зорина указала ему на Иваныча. – У него давление зашкаливает, «Скорая» приезжала. Сделали укол и хотели увезти в больницу, однако он отказался. Сказал: вдруг и я понадоблюсь сыщикам.

Лицо реквизитора было ярко-красного цвета. Полицейские испугались, что его хватит удар.

– Может, зря вы отказались от услуг врачей? – спросил Скворцов. – У вас нездоровый вид.

– Да я хоть куда, – Иваныч попытался встать с кресла, но вдруг покачнулся и снова опустился на сиденье. – Да, плоховато мне, ребятки. Но вы спрашивайте, если нужно.

– О чем нужно, уже спросила я, – вставила журналистка. – Кроме того, Вячеслав Иванович любезно дал мне номер своего мобильного телефона. Если вас что-то не устроит в полученных мною сведениях, господа полицейские, мы всегда сможем ему позвонить.

– В твоих способностях мы не сомневаемся, – бросил Павел. – Тогда поехали, ребята. Мне нужен отчет экспертизы по кинжалу.

Он кивнул Михалычу, и тот засеменил следом за ним. Петя и Леонид уже ждали коллег у машины возле театра. При виде начальства их лица просветлели.

– А мы тоже не теряли даром времени, – похвастался Прохоров, – и решили наведаться в банк, чтобы получить информацию о «Мерседесе», который всегда стоял возле театра в дни спектаклей с участием Бучумова. Нам любезно предоставили видеозаписи. Леня уже позвонил в ГИБДД, и вскоре мы узнаем, кто так опекал нашего Романа.

– Молодцы, – похвалил их Киселев. – А теперь, ребятки, в отдел. Вы не представляете, как я проголодался. А еще больше мне хочется чаю. С вареньем, – добавил он.

Глава 12

Вскоре компания мирно пила чай в кабинете Киселева и анализировала собранную информацию.

– Одно мы знаем абсолютно точно, – начал Павел. – Никто из наших подозреваемых актрис и актеров невиновен, как и работница бутафорского цеха. Я уже распорядился отпустить ее. У нас нет сомнений, что и Найденова, и Бучумова убил тот же человек. Поэтому все наши подозреваемые имеют железное алиби на момент убийства. Вера сидела в камере, Лавровский лежал с инсультом в больнице, его жена Анна неотлучно находилась при нем, а Татьяна болтала с другими участниками спектакля. Нет, здесь определенно действовал кто-то другой.

В дверь постучали, причем кулаком. Так всегда стучал судмедэксперт.

– Заходи, Михалыч, – крикнул Скворцов. Заболотный показался на пороге.

– Привет честной компании. Позолотите ручку, всю правду расскажу.

– Если скажешь что-нибудь стоящее, обещаю, позолочу, – пообещал Павел. – Возьмешь любую банку моего варенья. Устраивает?

– Устраивает, начальник, – отчеканил Станислав Михайлович. – Итак, господа, наша правота подтвердилась. Кинжалы абсолютно идентичные, изготовлены из одной стали. Вам нужно искать то место, где их изготовили. Возможно, кто-то из работников так называемого кузнечного цеха видел заказчика и сумеет его описать. Убийца Бучумова и Найденова – один и тот же человек. Удары нанесены с одинаковой силой и под одним и тем же углом.

– Это могла быть женщина? – поинтересовался Петя.

– Могла, – уверенно сказал эксперт. – Ее рост должен быть около ста семидесяти пяти сантиметров. В общем, ребята, все, что смог, я сделал. Теперь очередь за вами, – он уверенно подошел к шкафу, где Киселев хранил многочисленные банки с вареньем и пачки с чаем и печеньем, и выбрал яблочное: – Твоя Настена его так вкусно делает…

Сказав это, он махнул рукой и вышел из кабинета.

– Где можно изготовить такие кинжалы? – поинтересовался Леонид.

– В городе или за городом должна существовать кузница, – предположил Петя. – Владельцы загородных домов любят развешивать на стенах всевозможное оружие, сделать которое способен только хороший кузнец. Сейчас я займусь поисками адресов кузниц в Интернете.

– Займись, – кивнул Павел и обратился к Леониду: – Тебе уже звонили из ГИБДД?

– Конечно, – отчеканил Сомов. – Они пробили номер «мерса». Его владелица – жена президента строительного холдинга Нонна Михайловна Николаева.

– Этот Николаев – важная шишка в городе, – вставила Катя. – Его жена способна многое сделать для начинающего артиста.

– И даже убить его? – ухмыльнулся Костя.

– И убить, – не смутилась Зорина. – Мы с вами на подобных делах уже собаку съели. Допустим, Николаева узнала о бесчисленных связях своей пассии с женщинами и решила отомстить. Хотя, – она задумалась, – если это бизнес-леди, такой творческий способ убийства явно не для нее. Она придумала бы что-нибудь попроще.

– Удивляюсь тебе, Катерина, – шутливо вздохнул Павел. – Сама говоришь, мы уже столько дел раскрыли. И чему-то еще изумляешься. Сколько раз, сидя в этом кабинете, мы уже готовы были махнуть рукой на подозреваемого, потому что, по нашему разумению, он бы совершил убийство другим способом, а потом оказывалось, человек все продумал и тщательно подготовился.

– Не стану спорить, – кивнула Зорина. – Берем ее в разработку.

– Это придется сделать тебе, – обратился к ней Киселев. – С нами она не захочет разговаривать. В принципе у нас нет никаких доказательств того, что она вообще знакома с Бучумовым. Вместе их никто не видел. А то, что ее машина периодически стояла у здания банка, – извините. Потом выяснится: Николаева – заядлая театралка и никогда не пропускала ни одной премьеры нашего, пусть и провинциального, театра.

– Да, трудно с ней придется, – согласился Костя. – Хотя сначала на сцену должны выступить все же мы.

– Попробуй, – бросил Павел. – Катя, а что рассказал тебе Иваныч?

Журналистка пожала плечами:

– Да, в общем, ничего, что заслуживало бы особого внимания. Судя по всему, Иваныч – человек очень разговорчивый. Если не поговорит, то не будет спокойно спать. Я еще удивилась: у него давление больше двухсот, а он лезет ко мне с беседой. Впрочем, когда я услышала, что он хорошо знал Найденова, то эту беседу поддержала, хотя в любой момент была готова к повторному вызову «Скорой».

– Да, словоохотливый дед, – улыбнулся Прохоров. – И что он вам поведал?

– В отличие от него, Найденов как раз был и не очень разговорчив, – с сожалением ответила Зорина. – Видите ли, этот Белых сам его на работу принял, а коллективу все уши прожужжал, что парень долго не продержится. Мол, надо быть полным идиотом, чтобы не пытаться поступать в вуз. Значит, скрытый алкоголик или полный бездельник. Хотя Найденов и сказал ему, что продолжает заниматься спортом, только уже не с такими нагрузками, как раньше. В общем, кое-что Иванычу из него вытрясти удалось. Игоря воспитывала одна мама, кроме него, в семье есть старшая сестра, у которой не удалась личная жизнь. В семнадцать лет девочка забеременела от соседа, категорически отказавшегося на ней жениться. Поскольку аборт делать было нельзя, сестра родила мальчика. Матери пришлось взвались на свои плечи всю заботу о семье. Она работала на трех работах, а денег все равно не хватало. Игорь в то время уже ходил на бокс, и тренер предсказывал ему блестящее будущее. Найденов признался: мечтая о спортивной карьере, он как следует и не учился. Ну зачем, скажем, алгебра будущей звезде бокса? Правда, у них была учительница по информатике, которая постоянно предупреждала: а вдруг травма? Или еще что-нибудь? Никогда нельзя быть уверенным ни в чем на сто процентов. Однако Игорь ее не сильно слушал. Учась в выпускном классе, он получил травму колена, и серьезные нагрузки стали для него противопоказаны. С мечтой о большом спорте пришлось расстаться. Вот почему, собственно, он никуда и не поступал: ведь кроме боксирования он ничего больше не умел. Вернее, паренек ходил в институт физкультуры и узнавал, какие экзамены нужно сдавать. Он лелеял надежду, что его возьмут тренером. Однако, увидев перечень экзаменов, отказался от этой затеи. Если бы Найденов продолжал выступать на ринге, его бы взяли без экзаменов. А бывшая звезда никому не нужна. Поскольку семья нуждалась в деньгах, пришлось искать работу. Долго парень не задерживался ни на одном месте. Потому что неизменно попадал в компанию алкоголиков. Он привык к совсем другому контингенту, и когда Найденову на глаза попалась газета, где среди объявлений о найме на работу значилась вакансия рабочего сцены, он обрадовался: мол, наконец поработает среди интеллигентных людей. Сначала он с неподдельным интересом смотрел на актеров и актрис, о которых иногда писали наши приреченские газеты, пытался с ними сойтись поближе. Но те отшвыривали его. И так постепенно парень замкнулся в себе. Иваныч говорил: он приходил в театр, молча делал свою работу и так же незаметно уходил. Отношения ни с кем не поддерживал. Даже разговоры с реквизитором были ему в тягость.

– А Бучумов… – вставил Петя.

– Я интересовалась их отношениями, – кивнула женщина, – и получила однозначный ответ: с Бучумовым их ничто не связывало. Если Найденову артист был интересен какое-то время, то этого нельзя сказать о Романе. Рабочий сцены для него не существовал. Он даже не замечал его.

– Вряд ли они ходили в один и тот же спортзал, – высказал предположение Леонид.

– Да, Роман мог позволить себе самый дорогой, чего не скажешь о несчастном Найденове, – задумчиво проговорила журналистка.

– Интересно, если в смерти Бучумова виновата эта Нонна Николаева, то зачем ей убивать Найденова? – недоуменно заметил Петя.

– А черт его разберет, – в сердцах проговорил Павел. – Никогда не знаешь, что у этих женщин на уме.

– Возможно, желание отвести внимание следствия от убийства Бучумова, – предположил Сомов. – Если это сделала она. Еще недавно у нас были другие подозреваемые. Но ведь мы говорили, что это мог сделать человек, который хорошо знал театр.

– Допустим, она выпытала у своего любовника нужные сведения, – констатировал Петя, – а потом проникла в театр и в одном случае совершила подмену кинжала, а в другом – убила сама.

– Почему же в другом она опять не подменила оружие? – спросил Леонид.

– Возможно, уже боялась, что за реквизитом будут следить, – заметил Прохоров. – И Иванычу действительно поручили за ним следить. Реквизит находился у него перед глазами.

– Можно принять за версию, – кивнул Павел.

– С учетом, что на данный момент у вас нет никакой другой, – процедила Катя.

– Нет, – признался Киселев, – а посему ты, Катерина, завтра побеседуешь с этой Нонной, если нас постигнет неудача, а вы, ребятки, – обратился он к Пете и Леониду, – отправитесь по кузницам и попытаетесь что-нибудь нарыть там. А насчет всего остального… Как говорится, будет день – будет пища.

* * *

Катя и Костя приехали домой, когда Полина уже спала. Катина мама, увидев супругов, улыбнулась:

– А говорили, придете раньше. Опять убийство?

Она чувствовала настроение своей дочери и зятя и всегда делала правильные выводы.

– Да, мама, опять, в том же театре.

Женщина приподняла брови:

– Неужели? А на этот раз кого? Бучумова я знала, хотя не скажу, чтобы он мне сильно нравился. В его образах никогда не было глубины. Что ни говори, а до Лавровского он не дотянул. Недаром того снимали в кино.

– На этот раз убили рабочего сцены, – откликнулась Катя. – Ты его, естественно, не знаешь.

Мать выпучила глаза:

– Вот тебе раз. А его за что?

– Мы еще не выяснили, за что убили Романа, – сказал Костя.

– Я думала, из зависти, – вздохнула теща. – Такой молодой – и уже звезда. Конечно, он бы переплюнул Лавровского, хотя ему до него далеко. Но с его гонором он обязательно бы снялся в каком-нибудь сериале. Это уж точно.

– Возможно. – Зорина подумала о том, что Роман уже нигде не снимется. – Как вела себя наша девочка?

– Отлично, – улыбнулась женщина. – Ну, я побежала, мои дорогие, – она чмокнула их по очереди.

– Спасибо, – поблагодарила дочь. – Если что – я попрошу тебя…

– О чем речь, – отозвалась мама.

Когда за ней захлопнулась дверь, Костя прислонился к стене:

– Я знаю, на кухне много еды, но есть не хочу, – проговорил он. – Приму ванну – и спать. Я чертовски устал.

– Понимаю тебя и присоединяюсь, – кивнула журналистка. – К тому же у Павла мы выпили не один литр чая с печеньем. Я тоже не проглотила бы ни кусочка, – она надела тапочки и прошла на кухню. И мама, и свекровь никогда не уходили, не приготовив им еды. Причем обе были отличными кулинарками. Сегодня на плите в кастрюле дымились голубцы, в глубокой тарелке на столе лежал салат.

– Костя, мама угодила прежде всего тебе, – рассмеялась Катя, однако супруг не ответил. Он уже погрузился в горячую ванну и боролся со сном.

– Ты там не спи, – постучала в дверь Зорина.

– Уже выхожу, – отозвался Скворцов. – Сейчас вымою ванну и наполню для тебя.

– Спасибо.

Когда журналистка сама погрузилась в воду и по ее телу разлилось приятное тепло, она почувствовала, как слипаются веки.

– Ни в коем случае, – взбодрила она себя. – Релаксация отменяется. Костик хочет спать, но, зная, что я в ванне, ни за что не позволит себе этого. Он будет бояться, что я тоже засну и захлебнусь.

Огромным усилием воли она заставила себя взять мочалку и потерла усталое тело, потом приняла душ, вылезла из воды, помыла ванну и, накинув халат, прошла в комнату дочери. Муж действительно не спал, склонившись над спящей девочкой.

– Какая же она у нас красавица! – восхищенно сказал он.

Зорина улыбнулась:

– Ты произносишь это по несколько раз в день.

– Я готов повторять каждую минуту, – он наклонился и поцеловал дочку в лоб. – Как я люблю вас, мои милые девочки, если бы вы знали.

Журналистка обняла мужа:

– Мы знаем это, наш дорогой папочка.

Глава 13

Когда Костя пришел в отдел, Павел уже ждал его с листком в руках, и Скворцов понял: Киселев уже собрал необходимую информацию на Нонну Николаеву, к которой они собирались наведаться утром.

– Хочешь, угадаю, что ты читаешь? – спросил он, вешая куртку.

Приятель улыбнулся:

– Не нужно. Ты на моем месте читал бы то же самое. В общем, брат, ничего интересного. Даже слишком банально. Такое встречается сплошь и рядом, и мы слышим об этом по телевизору, – он вздохнул. – В общем, дамочка ушлая, окончила тот же вуз, что и моя Настена, факультет романо-германской филологии. Преподавать не захотела, хотя в школе ей все же пришлось поработать. Затем она устроилась в туристическую фирму переводчиком. Первый брак со студентом еще в университете распался быстро. Детей в этом браке не было. Дамочка довольно долго находилась в поиске, выжидала, и ей повезло. Однажды ее пригласили поработать переводчиком на переговорах, которые вел президент строительного холдинга Николаев, и она блестяще справилась или взяла еще чем-нибудь. Короче, сперва он предложил ей перейти в его компанию, а потом – руку и сердце. Они женаты уже пять лет, их брак называют счастливым. Николаев до нее тоже был женат, и тоже неудачно. Как и у Нонны, наследников у него не имеется. В настоящее время нашей даме пятьдесят, а ему на десять лет больше.

– Значит, шестьдесят, – произнес Костя. – И он уже не уделяет жене столько внимания и любви, сколько раньше. Наверное, поэтому госпожа Николаева подняла взор на молодого и красивого Бучумова. – Скворцов хлопнул в ладоши. – И куда мы с тобой направимся? Где обитает эта дама – в офисе или в загородном коттедже?

– Со временем эта дама, как ты ее назвал, стала правой рукой мужа, – пояснил Киселев. – Он очень доверяет ей. Она оказалась способной в бизнесе и теперь в курсе всех его дел. Вот почему она обитает не в загородном доме, а имеет свой офис на улице Луначарского, куда мы с тобой и полетим. Нонна помогает супругу не только как переводчик, но и дает ценные советы по поводу заключения сделок. Есть еще вопросы?

Костя покачал головой:

– Нет.

– Тогда надевай свою верхнюю одежду – и по коням. Кстати, ты на машине?

Скворцов кивнул.

– Отлично. Значит, на твоей и поедем.

– Не возражаю.

Они вышли на улицу, и Костя вдохнул весенний воздух. С утра пригревало солнышко.

– Хорошо, друг, – сказал он Павлу. – Скоро все начнет цвести. Я уже давно Катюхе обещаю, что вывезу ее и Полину на природу.

– Я обещаю своим это уже несколько лет, – усмехнулся Киселев. – И иногда получается, ты это прекрасно знаешь. А вообще работа у нас – врагу не пожелаешь. Хотя я иногда вспоминаю слова своей Настены. Она говорит: «Преподавателем стоит работать ради результата. Пусть ты долго бьешься, выкладываешься, обессилеваешь, но когда твои студенты выдают тебе потрясающие результаты, ты получаешь такое удовольствие, которое ни с чем не сравнимо». Вот и я люблю свою работу за то удовольствие, которое получаю, когда сажаю за решетку очередного преступника. Подумай только, сколько жизней мы спасли, сколько людских судеб не дали покалечить. Ради этого иногда стоит поработать и в выходные.

– Ты прав, – согласился Скворцов, садясь за руль. – Мы с Катей тоже обсуждали этот момент. Хотя иногда, сам понимаешь, выть хочется.

– Иногда можно и повыть, – кивнул приятель. – И волки иногда воют.

Костя включил зажигание, и машина помчалась по весенним улицам города.

Офис Нонны Николаевой находился в центре, в девятиэтажном доме на первом этаже. Полицейские собирались миновать охранника со строгим лицом, однако он остановил их:

– Вы к кому?

– К госпоже Николаевой, – ответил Павел.

– Она ждет вас? – поинтересовался страж порядка.

– Не думаю, – откровенно признался Киселев.

Лицо охранника приняло строгое выражение:

– Тогда боюсь, господа, вам придется поворачивать назад.

Костя мило улыбнулся:

– Боюсь, это вам придется нас пропустить, – он сунул ему под нос удостоверение. – И позвоните госпоже Николаевой, чтобы она не упала в обморок при виде нас. Разумеется, она заслуживает того, чтобы вы доложили ей о нашем приходе.

Охранник побагровел, но исполнил его просьбу. Он поднял трубку телефона и набрал нужный номер.

– Нонна Михайловна, к вам посетители – полиция. Да, хорошо, я передам, – он повернулся к Киселеву и Скворцову. – Нонна Михайловна вас примет. Проходите. Офис номер пять.

Оперативники прошли по длинному коридору и постучали в полированную дверь.

– Войдите, – послышался строгий голос.

Полицейские не заставили себя упрашивать.

В небольшой комнате за столом сидела женщина с густыми светлыми волосами, спадавшими на плечи. Она не была красавицей, но ее лицо с большими серыми глазами, проницательными и умными, казалось довольно привлекательным. Чувствовалось, что в этой женщине есть характер и она способна управлять огромной компанией. Увидев посетителей, Нонна встала и по-мужски пожала им руки.

– Я вас слушаю, господа полицейские. Вы ведь не просто так ко мне пожаловали. Значит, у вас какое-то ко мне дело. И давайте не ходить вокруг да около, я этого не люблю. Задавайте конкретные вопросы.

Павел кивнул. Ему всегда нравился такой подход к делам. Николаева не пыталась жеманничать и кокетничать или, чего хуже, пугать связями. Поэтому он начал в лоб:

– Вы знали Романа Бучумова?

В ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Разумеется.

Константин уже мысленно поздравил себя с удачей. Наверняка эта дама даст необходимые сведения. Однако она разрушила его надежды:

– А кто его не знает? Он известный артист нашего города. Я стараюсь не пропускать спектакли с его участием.

– Вы начали с места в карьер, когда мы вошли, – сказал Павел. – И я надеюсь на вашу откровенность до конца. У нас есть сведения, что вы с Романом были близки.

Она смотрела на него доброжелательно и удивленно:

– Хорошо, что вас не слышит мой муж, господин полицейский. Он бы потребовал ответить за оскорбление. Я могу узнать, откуда у вас такие нелепые предположения? Именно предположения, потому что я, к сожалению, не знаю Бучумова лично. И у ваших осведомителей, если вы только не блефуете, не будет никаких доказательств, потому что их просто не может быть. У меня хорошая семья, известный муж, и мне не нужен артист для утешения.

Она нисколько не боялась тех слов, которые ожидали ее. И Костя понимал почему.

– У нас есть записи с камер видеонаблюдения банка, который находится напротив театра, – продолжал Павел. – Ваша машина появлялась возле театра задолго до начала спектакля и стояла там до его начала. Кроме того, когда Бучумов выходил из своего автомобиля, вы мигали ему фарами. Это видели сотрудники театра.

Она вскинула брови и вдруг рассмеялась. Смех ее звучал заразительно. Киселев давно не слышал такого смеха – искреннего и веселого.

– В этом банке моя фирма осуществляет платежи, – проговорила дама. – Если бы вы, прежде чем грузить людей работой, потрудились узнать, являюсь ли я их клиенткой, вам не пришлось бы тратить свое время на просмотр этих записей. А поскольку я клиентка банка, то мне приходится порой проводить у них довольно длительное время. И совпадает ли оно с началом и концом спектаклей, я понятия не имею, – она вдруг посерьезнела. – К сожалению, я бизнес-леди, помогаю своему мужу и потому очень занятой человек. Если это все, извините, но… – она выразительно взглянула на дверь. Павел и Костя поняли ее. Они также поняли и еще одну вещь: больше эта женщина ничего не скажет. И у них на нее тоже ничего нет. Эту схватку она выиграла.

– Извините и вы, что мы заставили вас оторваться от дел, – сказал Скворцов.

Она развела руками:

– Что же, бывает. Я желаю вам удачи. Мне жалко этого прекрасного актера. Я скорблю вместе с городом.

Они еще раз попрощались и вышли на улицу.

– Стерва! – сказал Киселев с каким-то восхищением в голосе. – Но до чего же хороша! Как смело лжет. И ведь ни жестом не выдала себя. Вот теперь, мой друг, я не сомневаюсь, что они были любовниками. Одна надежда на Катерину. Возможно, она ее разговорит.

– Вряд ли, – засомневался Костя. – Моя жена много может, но она не всесильная.

– И все же, – не сдавался Киселев. – Надежда умирает последней.

– Это верно, – Скворцов сел за руль и включил зажигание. – Поехали, мой друг.

Глава 14

Кузница, адрес которой Петя отыскал в Интернете, располагалась на территории умирающего завода. Огромное здание еще жило своей жизнью, однако она уже не кипела, как когда-то, а едва теплилась. Охранник проводил их в кузницу, и они зашли в небольшое одноэтажное здание и увидели невысокого смуглого человека в спецодежде.

– Слушаю вас, – приветливо обратился он к полицейским.

Петя и Леня показали удостоверения.

– И чем же могу помочь? – удивился кузнец.

Сомов глазел по сторонам. Ему не доводилось бывать в таких местах, однако он видел их по телевизору. Где-то должны были находиться горн, наковальня и тиски, а также емкости для угля, шлака, воды и масла, слесарный верстак, стеллаж для металла, место для сварочных работ, всевозможные ящички и шкафчики для хранения ручного электроинструмента, различных приспособлений и лакокрасочных материалов.

– Скажите, дело прибыльное? – поинтересовался Леонид. – Никогда за всю свою жизнь в кузнице не был. Впрочем, мой вопрос к делу не относится. Можете не отвечать.

– Вот на него как раз с удовольствием отвечу, – улыбнулся кузнец. – Знаете, я, в отличие от вас, побывал в одной кузнице в детстве. Мой отчим был направлен райкомом в отстающий колхоз – поднимать тамошнее хозяйство, и всей семьей мы переехали жить в одну из деревень. Около дома, где мы поселились, находилась колхозная кузница. Однажды я из любопытства зашел посмотреть, что это такое, и, не поверите, был потрясен увиденным. Снаружи кузница напоминала кучу тлеющих бревен. До сих пор помню это черное от копоти и пыли сооружение с земляным полом, маленьким тусклым окошком и большими деревянными воротами. Дым застилал все помещение, только лучи света пробивались сквозь щели в стенах и крыше. В дальнем углу возвышалось огромное сооружение из кирпича и металла, внутри которого горел большой костер с ярким огнем и едким дымом. На полу валялись куски железа, старые подковы, кувалды и какие-то непонятные приспособления. В центре, на большом покосившемся пне, стояла громадная наковальня, вся побитая молотками и зубилами, у стены, на пеньке поменьше, были приделаны кузнечные тиски, а на скамейке у оконца сидели три чумазых мужика неопределенного возраста. С тех пор я частенько заходил в эту кузницу, настолько сильно заворожила меня магия огня и раскаленного железа. Когда я вырос, то решил попробовать создать свою кузницу. Мне выделили помещение на территории этого завода. Я сделал свой первый горн и начал ковать примитивные железки. На первых порах было очень трудно: ведь никакой литературы по технологии ручной ковки не имелось. Много времени я проводил в библиотеках, просто ходил по городу, изучая прекрасные образцы художественной ковки, ездил в города Белоруссии, Украины и Прибалтики, скупал в магазинах всю литературу по металлообработке. За многие годы у меня собралась приличная библиотека по искусству и различным ремеслам, значительную долю в ней занимает литература по кузнечному делу. Последние тринадцать лет я полностью посвятил освоению этой тяжелой, но очень интересной профессии. За это время удалось построить собственную хорошо оборудованную мастерскую, я сделал огромное количество проектов и работ в материале, участвовал в фестивалях, симпозиумах, встречах и выставках. В родном городе прошли три персональные выставки. Обо мне писали в газетах.

Петя заинтересовался:

– Писали в газетах? Тогда я почти уверен, что вы нам поможете. Ведь не всякий догадается, что ваш адрес можно отыскать по Интернету. А вот если о вас прочитали в газете…

Кузнец заинтересованно посмотрел на Прохорова:

– Да не ходите вокруг да около.

– Хорошо, – кивнул старший лейтенант и протянул ему оружие. – Это ваша работа?

Мужчина вытащил кинжалы из пакета:

– Не стану скрывать – моя. Да и заказчицу я долго буду помнить.

– Это была женщина?

– Да, – признался кузнец.

Оперативники переглянулись. Пожалуй, если он опишет эту даму, то у них появится первая удача.

– Сможете составить фоторобот? – спросил Леонид.

Кузнец развел руками.

– Да я лица-то ее не видел. Помню только странное одеяние – длинное черное пальто и старомодную черную шляпу с полями. Густая вуаль закрывала лицо. Честно говоря, она напоминала какого-то персонажа из фильма ужасов, – мужчина даже поежился. – В тот день, как назло, была ужасная погода. Мела метель, завывал ветер. И вот вечером, когда я уже собирался уходить, вдруг скрипнула дверь, и на пороге появилась она. Сначала мне показалось, что это видение. Но незнакомка подошла поближе и протянула фото кинжала и бумагу, на которой было напечатано – изготовить пять штук. Я назвал цену. Она кивнула и протянула деньги. Потом я сказал, когда приходить за заказом. Дама исчезла так же внезапно, как и появилась. Честно говоря, мне было неохота следить, куда она пошла. Я был рад ее уходу.

– Понимаю, – кивнул Прохоров. – Вы даже не слышали ее голоса.

– Это точно, – признался кузнец. – А потом я увидел ее через три дня. Она забрала кинжалы и ушла.

– Большое вам спасибо, вы очень помогли. – Петя и Леонид пожали кузнецу руки и ушли.

По дороге к автобусной остановке Прохоров застонал:

– Леня, – проговорил он. – Это ужасно, Леня.

Сомов понял его без слов.

– Да, Петя. Кинжалов пять, а в ход пущены всего два. Еще три ждут где-то своей очереди.

– Надо позвонить Киселеву и Скворцову, – старший лейтенант достал мобильный.

* * *

Павел сидел за столом и крошил печенье. Любимый чай стоял нетронутым. Костя с тоской смотрел на друга.

– Черт знает что получается. Мистика какая-то. Какая-то баба в черном зачем-то заказывает пять кинжалов. И тут возникает куча вопросов, на которые мы не можем ответить. Кто эта баба? Почему она так наряжается? Почему заказала именно пять кинжалов? Почему ее жертвы работали в театре?

Павел вздохнул:

– Ты прав. Ее действия напоминают действия маньяка. – Он повернулся к Пете, тихо сидевшему в углу. – Петюня, свяжись с психдиспансером и поинтересуйся, не лечилась ли у них такая больная, любительница одеваться в черное.

– Черная вдова, – пробормотал Прохоров.

Скворцов хлопнул в ладоши:

– А ведь прекрасное название для нашего дела. Дело «черной вдовы», – он достал мобильный. – Позвоню-ка я своей женушке. Ее эта история должна заинтересовать. – Костя набрал номер: – Привет, родная. Ты где?

– Дома, – откликнулась Зорина. – А ты?

– В отделе, – пояснил майор. – Нам удалось кое-что выяснить о преступнике. Или, вернее, преступнице.

– Это женщина? – удивилась журналистка.

– Да, – подтвердил супруг. – Петя и Леня нашли кузнеца, который изготовил по ее просьбе пять кинжалов. Только вот ему не удалось ее разглядеть. Фигуру скрывало длинное черное пальто, а лицо – шляпа с вуалью. Представляешь, он даже не слышал ее голоса: она не дала ему и этой возможности, просто протянула фото кинжала и бумагу, где было написано количество – пять.

– Пять? – ужаснулась Катя. – Значит, три еще не пущены в ход.

– Нас тоже это беспокоит, – подтвердил супруг. – Петя сейчас поедет в психдиспансер, чтобы спросить, не состояла ли у них на учете черная вдова.

– Черная вдова? – переспросила Зорина. – Вы так ее прозвали?

– Да, это предложил наш Прохоров, – ответил Костя.

Зорина задумалась:

– Черная вдова. Костик, я, кажется, что-то где-то слышала. Вернее, что-то где-то читала.

– Мы все что-то слышали и читали о черной вдове, – сыронизировал муж. – Во-первых, есть такой паук. Женщину, явившуюся причиной смерти мужа, в народе называют черной вдовой. Причем та, муж которой погиб в катастрофе или от любого другого несчастного случая, черной вдовой не является. И не всякая женщина, муж которой умер от болезни, является таковой. Но похоронившая двоих или более мужей – это однозначно черная вдова.

– Ты поднаторел в этом вопросе, – пошутила журналистка.

– Просто когда-то интересовался, – пояснил Скворцов. – И ты наверняка где-то читала нечто подобное.

– Нет, ты не угадал, – не согласилась Катя. – Я читала это совсем недавно, и статья касалась нашего города. Да, именно нашего города. Какая-то мистика о приреченской черной вдове. И, если не ошибаюсь, это напечатала наша газета.

– Разве «Вести Приреченска» стали бы печатать такой материал? – изумился Костя.

Зорина щелкнула пальцами:

– Вспомнила, любимый, вспомнила. Да, это напечатала именно наша газета в рубрике «Хотите – верьте, хотите – нет». Пенкин, кстати, эту рубрику терпеть не может, потому что считает: все, что там написано, – бред сумасшедших. Однако он не хочет ее закрывать по одной веской причине: эта рубрика по рейтингу чуть-чуть позади моей криминальной хроники. Ты не представляешь, сколько писем приходит моей коллеге, которая ею заведует, – Ире Зайченко. Я сию минуту ей позвоню и назначу встречу.

– Ты считаешь, какая-то информация в подобной рубрике имеет какое-то отношение к нашим убийствам? – поинтересовался Скворцов.

– Не знаю, – призналась Катя. – Однако выяснить это все же не мешает. Кстати, а как ваш разговор с Николаевой?

– Пусто, – проговорил Костя. – Она, естественно, ни в чем не призналась, а нам с Павлом не удалось ее зацепить. Даже записи с камер видеонаблюдения не дали решительно ничего.

– Попробую предположить, что она вам ответила, – усмехнулась журналистка. – Если у нее было все продумано, она наверняка уже несколько лет является клиенткой этого банка. Костенька, я просто восхищаюсь этой женщиной. Она все предусмотрела.

– Поэтому Паша возлагает на тебя большие надежды, – сказал Костя. – Он думает, тебе удастся ее разговорить.

Катя ухмыльнулась:

– Он всегда считал меня волшебницей. Думаете, она и есть эта черная вдова?

– Вот об этом как раз мы еще не думали, – ответил супруг. – Но стоит. А теперь расскажи мне о моей любимой доченьке.

– Твоя любимая доченька умяла тарелку манной каши с молоком и сейчас гукает в манеже, – выполнила его просьбу Зорина. – И, наверное, ждет, когда нерадивые родители ее повезут в лес.

– Не бей по больному, – буркнул Скворцов. – Впрочем, слава богу, она еще достаточно маленькая, чтобы поймать папу на лжи.

– Это ты верно заметил, – усмехнулась журналистка. – И когда она вырастет, то, я уверена, будет прощать, если папа не сможет выполнять свои обещания, потому что поймет, какая у папы работа.

– Спасибо тебе, родная, – поблагодарил Костя жену. – Найти такую понимающую женщину, как ты, в наши дни большая редкость.

– Не хвали меня, а то зазнаюсь, – рассмеялась Катя. – Ну, до свидания, дорогой. Я все же хочу назначить встречу Ирине Зайченко. Как только удастся узнать что-нибудь интересное, я тебе позвоню.

– Аналогично, – сказал Костя.

Глава 15

Закончив разговор с мужем, Зорина отыскала в телефоне номер Ирины и тут же ей позвонила. Та отозвалась с радостью:

– Привет, подруга. Давненько тебя не видела, хотя по редакции ходят слухи, что Пенкин вытащил тебя из декретного. Впрочем, твои статьи говорят сами за себя.

– Пенкин действительно вытащил меня, – призналась Зорина. – Но работаю я тоже в основном на дому. Дочь еще слишком маленькая, чтобы бросать ее. Иногда выручают бабушки и соседка, однако моя Полина не сирота.

– Ясно, – вздохнула Ирина. – А теперь выкладывай, какое у тебя ко мне дело. Извини за прямоту, но мы с тобой женщины деловые и занятые.

– Предлагаю сегодня встретиться, – заявила журналистка. – Это не телефонный разговор.

– Предложение принято, – откликнулась Зайченко. – Когда и где?

– Давай в пирожковой на углу возле редакции.

– Заметано, – усмехнулась Ирина. – Может, мне следует принести тебе какие-нибудь материалы?

– Одного будет вполне достаточно, – ответила Катя. – Захвати с собой тот номер нашей газеты, в котором ты что-то писала о черной вдове.

– Черная вдова? Почему именно о ней? – пробормотала Зайченко, но тут же спохватилась: – Разумеется, Катюша. Давай, до встречи.

Попрощавшись, Катя кинула телефон в сумочку и зашла в комнату дочери. Полина тихо сидела в своем манежике и играла с кубиками.

– Извини, дочурка, но твоему папе опять требуется моя помощь, – жалобно проговорила Зорина. – Придется тебе посидеть с Вероникой Макаровной.

Девочка чуть наклонила головку набок.

– Надеюсь, ты не возражаешь, – добавила Зорина и принялась звонить соседке по городскому телефону.

Веронику Макаровну, пожилую женщину лет шестидесяти пяти, знал и любил весь подъезд. Ее дочь и взрослая внучка жили и работали в Москве, муж давно умер, и ей было очень одиноко. Она сама предложила жильцам присматривать за их детьми, когда это необходимо, причем совершенно бесплатно, и так хорошо справлялась с этим, что ей доверяли ребят разных возрастов. Недавно Катя помогла одной ее знакомой, и Вероника Макаровна считала себя обязанной журналистке. Когда Зорина позвонила ей, старушка сразу откликнулась:

– Ну, конечно, дорогая. Ждите меня. Сейчас приду.

Она быстро спустилась со своего этажа, и Катя, как всегда, подивилась ее скорости.

– Такое впечатление, что вы съезжаете по перилам.

– Я бы с удовольствием это делала, так было бы легче моим больным ногам, – призналась Вероника Макаровна. – Однако тогда жильцы сочтут меня сумасшедшей и перестанут доверять детей.

– Скажут: в нашем доме появилась новая Мэри Поппинс, – рассмеялась Зорина.

– Если бы так сказали, то я бы махнула рукой на свой возраст и все-таки съехала бы, – призналась соседка. – Ну, ладно, Катюша. Я, наверное, вас задерживаю своими разговорами. Вам нужно идти. А я хочу увидеть мою милую девочку, – она пошла в комнату Полины, а журналистка накинула куртку, надела сапоги и выбежала на улицу. Весеннее солнце ослепило ее. Несмотря на местами лежавший снег, погода улучшала настроение. Зорина вскочила в подошедший автобус и мгновенно доехала до нужной остановки. Можно было пройти пешком, тем более по такой прекрасной погоде, однако женщина спешила. Она знала: Ира – человек очень занятой. Ей приходит очень много писем, которые нужно обработать.

Когда журналистка вошла в кафе, Зайченко уже сидела за столиком в центре зала. Увидев Катю, она помахала ей рукой:

– Иди сюда.

Как только Зорина подошла к коллеге, Ирина встала со стула и обняла ее:

– Рада тебя видеть, – она окинула Катю восхищенным взглядом. – Ни капельки не изменилась, разве еще больше похорошела.

– Спасибо, Ирочка, – поблагодарила Зорина. – И ты все такая же очаровательная.

– Лучше бы сказала: умная, – фыркнула женщина. – Не надо мне льстить. Я все знаю про себя.

– Не выдумывай, – Зорина примостилась на стуле. Она нисколько не лукавила, считая коллегу симпатичной. Несмотря на неправильные черты, лицо Зайченко светилось добротой и готовностью помочь. И потому ее ничуть не портил широкий нос, усыпанный небольшими веснушками, маленькие зеленые глаза и рыжеватые жидкие волосы.

– Ты уже сделала заказ? – поинтересовалась Катя.

Ира кивнула:

– Да, блины со сгущенкой. Моя слабость тебе известна.

– Я закажу то же самое, – журналистка подозвала официантку и сказала ей: – Пожалуйста, три блина с вареной сгущенкой и чашечку «Капучино».

Девушка приняла заказ и убежала на кухню. Зайченко придвинулась к подруге:

– Итак, я тебя слушаю. Почему ты заинтересовалась именно черной вдовой? В моей рубрике есть статьи получше.

– Скажем так: я слышала о ее появлении в нашем городе, – уклонилась Катя, однако Зайченко не обиделась. Она знала, что коллега не может быть с ней вполне откровенной. – Расскажи мне, пожалуйста, все, что известно тебе. Честно говоря, я и статью не очень хорошо помню. Можешь начать сначала.

Зайченко кивнула:

– Ладно, начну сначала. Ты такого Эдика Васина из журнала «Промоушен-тайм» знаешь?

Зорина наморщила лоб:

– Фамилия и имя знакомые. Постой, вспомнила. Такой заносчивый парень, но по-своему талантливый.

– Очень меткая характеристика, – подтвердила Ирина. – Это точно он. Мы познакомились с ним на одном из брифингов и с тех пор подружились. Именно подружились. У него есть девушка, и я не претендую на ее место. Однако от хорошего друга никогда не откажусь. Мне с ним интересно, а ему интересно со мной. Вот и все.

– Я не заставляла тебя исповедаться, – мягко сказала Зорина.

– Мне захотелось самой, – призналась Зайченко. – Итак, я не зря начала с него. В общем, на днях он позвонил мне и назначил встречу. Мы встретились в чебуречной, и я не узнала Эдика. Он был чем-то напуган, глаза горели. Сначала Васин осушил стакан холодной минералки, а потом понес какую-то чушь. Суть сводилась к следующему: в полночь его навестила какая-то дама в черном длинном пальто и в черной шляпе с вуалью. Сначала он решил, что просто пьян, когда увидел ее в прихожей, так как недавно вернулся с вечеринки, где неплохо принял на грудь. Но вскоре парень убедился: это не галлюцинации. Женщина была реальной. Она немного постояла в прихожей и ушла.

– Возможно, он действительно был пьян, – Зорина наморщила нос.

Ира покачала головой:

– Сначала я тоже так подумала. Однако Васин предоставил мне такой прекрасный материал для очередной статьи, что я не выдержала, заставила себя взглянуть на все с другой стороны и стала собирать информацию. В ее реальность я, разумеется, не поверила. По моему мнению, это могло быть привидение. А если это было привидение, то оно, как известно, на пустом месте не появляется. Я попросила Эдика посодействовать мне и найти информацию о прежних жильцах его квартиры. Васин сделал это с охотой. Вот тут и всплыл один поразительный факт. Эту квартиру когда-то получили его дед с бабкой, а до них в девяностых годах она принадлежала одной очень интересной особе. Эта особа, Елена Скобина, – женщина с необычной судьбой. В общем, деревенская девочка приехала в Приреченск, не поступила в вуз, устроилась продавцом, вышла замуж за шофера, который погиб в катастрофе. В общем-то, погиб случайно, он был дальнобойщиком и заснул за рулем. Лена погоревала лет десять, встречаясь с разными мужчинами, а потом неожиданно для всех вышла замуж за человека, годящегося ей в отцы, а то и в дедушки. Многие охарактеризовали этот брак как типичный случай брака по расчету и ждали, что старичок окочурится и квартирка его отойдет к Лене, ведь с первой покойной женой им деток Бог не дал. Все так и случилось, причем довольно быстро. Скобина стала полновластной хозяйкой квартиры и начала подыскивать себе пару. Все ожидали, что на этот раз женщина выйдет по любви, однако она опять отдала руку и сердце пожилому мужчине с лучшей квартирой, чем у нее. Тот тоже не задержался на этом свете. Тогда уже можно было продавать квартиры, и Леночка переселилась совсем в квартиру мужа номер три, а первую продала. Угадай, что было дальше.

– Она отыскала еще кого-то с квартирой, причем пожилого возраста, – предположила Катя.

Ира кивнула:

– Именно так. Естественно, и этот вскоре отдал концы. Лену прозвали «черной вдовой». Она сетовала: мол, наверное, в ней действительно что-то имеется, раз мужья ее мрут как мухи. И умирали они от невинного сердечного приступа. Ты же читала про черных вдов?

– Нет, – призналась Катя.

– А я читала, – вставила Зайченко. – Но меня профессия обязывает. Хотя, извини, ты тоже журналист. Но я ведущая сама знаешь какой рубрики. Сначала расскажу тебе легенду о ней. В давние времена жила-была очень злая женщина. Каждый день она готовила мужу черное зелье. Он жаловался ей, что ему снятся кошмары, и просил помочь. Злыдня пичкала его этим зельем и обещала: все пройдет. Зелье обладало снотворным действием. Супруг засыпал, а жена превращалась в паука и сосала из него кровь. Так она извела пятерых мужей, и никто ничего не заподозрил. Но однажды ее так скрутила злоба, что она навсегда превратилась в паука. Теперь о научной стороне дела. В общем, про черную вдову пишут так. Имеет ли это на первый взгляд странное прозвище основания?

К сожалению, имеет. В последнее время наукой установлено, что некоторые женщины на физиологическом уровне вырабатывают такие вещества, которые являются ядовитыми для полового партнера. Обычно при сближении женский и мужской организм обмениваются всеми производимыми ими веществами, и таким образом два разных человека постепенно притираются друг к другу, сближаются и становятся примерно одинаковыми, отсюда и пословица: муж и жена – одна сатана.

Но в тех очень редких случаях, когда жена при занятиях любовью постоянно снабжает мужа ядом, он постепенно начинает хиреть и чахнуть и в конце концов в течение двух-десяти лет умирает. Причиной летального исхода может быть любая болезнь, но, как правило, она появляется на том органе, который самый слабый. К сожалению, и официальная медицина, и нетрадиционная проблемами черной вдовы не занимаются, но нетрадиционная советует: если ты, уважаемый, здоровый мужчина, женатый на вдове, вдруг почувствовал, что здоровье твое начало пошаливать, а медицина никак не может найти причин ухудшения твоего состояния, то, видимо, тебе следует подумать о расторжении брака, иначе ты можешь отправиться в лучший мир раньше времени, отпущенного тебе Богом.

– Интересно, – заметила Зорина.

– Тогда слушай дальше, – Ирина отхлебнула кофе и надкусила блинчик, наконец принесенный официанткой, – какой вкусный. Но продолжим наш разговор. Елена бы так и осталась жить припеваючи со своим прозвищем, если бы не один прокол. Выходя замуж в четвертый раз, она не разузнала как следует о муже. Он был, как всегда, пожилой, однако наследники у него имелись – родной племянник. Поскольку трехкомнатная квартирка в центре нашего дорогого Приреченска никому бы не помешала, парень ринулся оспаривать завещание. Он тряс различными справками о состоянии здоровья дяди и клялся его же здоровьем, что у старичка никогда не было никаких проблем с сердцем. Племянник нашел нужные связи и потребовал эксгумации. Правоохранительные органы пошли на это, тем более заступиться за Скобину было некому, а основания для эксгумации нашли быстро – хотя бы смерть предыдущих мужей от подобных сердечных приступов. В общем, старичка выкопали и исследовали. Оказалось, Елена напичкала его алкалоидом, и он действительно помер от приступа, только искусственно вызванного. Тут же решили отрыть и предыдущих мужей, сделали это и обнаружили то же самое. Состоялся суд, и женщину, естественно, осудили. Наказание за подобное преступление тогда предусматривалось одно – смертная казнь. Говорят, на суде Елена защищалась как могла, уверяла, что не трогала мужей и понятия не имеет, как в их организм попал яд, наоборот, она верой и правдой служила им, не жалея себя. Просто кто-то из судейских и госадминистрации решил прикарманить ее квартиры и потому несправедливо обвиняет. Когда ее разоблачили, она стала стращать судей и пообещала всем присутствующим в зале, что обязательно явится в город после смерти и накажет виновных. Скобина сама назвала время, когда это произойдет, – через пятнадцать лет. Ее расстреляли в девяносто восьмом. Теперь считай. В этом году ровно пятнадцать лет.

– Бред, – пробормотала Зорина. – Ты утверждаешь, что она явилась в квартиру к Васину, потому что когда-то это была ее квартира.

– Получается, так, – кивнула Ирина. – Разумеется, одного случая с Эдиком было мало даже мне. Я узнала адреса ее остальных двух квартир и отправилась по ним. И что ты думаешь?

– Правда не знаю, – пожала плечами Катя. – Наверное, она являлась и туда.

– Вот именно, – подтвердила Зайченко.

– Почему же жильцы не обратились в полицию или в нашу газету? – поинтересовалась подруга.

– Один из них, Дмитрий Новиков, вызвал полицию после ее появления, – пояснила Ирина. – Он утверждал: какая-то дама в черном проникла на его территорию неизвестно как, а дверь он запирал, это точно. Однако полицейский, выслушав его рассказ, счел его, как ты выразилась, бредом. После его реакции Дмитрий и сам засомневался в реальности произошедшего и больше никуда не ходил. Вторая, так сказать, пострадавшая, Лидия Алексеевна Мирбах, – не только пожилая, но и больная женщина. Она еле ходит даже по комнатам. К тому же после визита черной вдовы старушка решила: это шалит ее внук, чтобы довести бабушку до сердечного приступа и получить в наследство ее квартиру. Вот почему она никому, кроме внука и дочери, об этом не говорила. Когда же ее внучок попытался отпираться, она не поверила и отлучила его от своего дома. Когда я пришла к ней с вопросом о даме в черном, не поверишь, она чуть ли не целовала мне руки. Я, дескать, не позволила свершиться несправедливости. Вот такие дела, Катюха. Не знаю, как это объяснить, но в нашем городе действительно видели эту черную вдову.

– Верю, – Катя откинулась на спинку стула. – А еще скажу тебе другое. Эта черная вдова прикончила парочку человек в нашем театре кинжалами, коих всего пять. Она заказала их у кузнеца, который описал ее точно как твои потерпевшие. Поскольку ты собирала на нее информацию, не подскажешь, почему она выбрала работников театра? Почему не начала с жильцов своих старых квартир?

– Этого я тебе не скажу, – призналась Зайченко. – Это уже криминал, а он по твоей части. Дальше давай сама, подруга.

Зорина улыбнулась:

– Ты мне очень помогла.

– Рада была помочь, и ты это знаешь. – Ира взглянула на часы, встала и чмокнула Катю в щеку. – До свидания, подружка. Труба зовет.

– Пока, Ириша.

Зайченко убежала, бросив деньги на столик. Молоденькая официантка тут же нарисовалась возле Зориной и схватила деньги. По-видимому, Зайченко знала, сколько полагается с нее по счету, и не оставила чаевых, потому что лицо девушки не выразило радости.

– Вам еще что-нибудь принести? – поинтересовалась она у Зориной.

Та покачала головой:

– Счет, пожалуйста.

Она в одиночестве доедала блинчик со сгущенкой и усиленно думала. Разумеется, журналистка ни на йоту не поверила в мистику, однако теперь понимала, почему преступник или преступница так вырядились. Фантазия подсказала кому-то маскарад черной вдовы, однако если бы эта история с некой Еленой Скобиной натолкнула на мысль, почему в качестве жертв преступник выбрал работников театра, было бы очень даже неплохо. Катя достала телефон и набрала мужа.

– Привет, Костик.

– Привет, – откликнулся супруг. – Как я понял, есть новости.

– Да еще и такие, каких вы вряд ли от меня ожидаете, – усмехнулась Зорина.

Скворцов присвистнул:

– Да ты что? Приедешь к нам?

– Обязательно. Уже выхожу из кафе.

– Отлично. Мы с Павлом тебя ждем, – сказал супруг.

Журналистка расплатилась с угрюмой официанткой, все же подбросив ей немного чаевых, и направилась к остановке. Теперь она верила: вместе они раскрутят это дело. Да, конечно, раскрутят, только проблема здесь в другом: эта пресловутая черная вдова заказала пять кинжалов. Три где-то ждали своей очереди. Где? Кого? Это им предстояло понять.

Глава 16

Киселев неторопливо пил чай с яблочным вареньем и внимательно слушал Катю. Когда она закончила рассказ, он бросил взгляд на оторопевшего Константина.

– Ну, как тебе этот бред? У нас новый маньяк?

– Похоже, – признался Скворцов. – Вот только по какому признаку она выбирает свои жертвы?

– Что общего у Бучумова и Найденова? Ну ничего, – вмешался Киселев. – Мне впервые попадаются такие ничем не похожие жертвы.

– Возможно, это мы пока не нашли у них ничего общего, – откликнулась Зорина. – А оно наверняка есть. Ну да ладно. Какие будут соображения, ребята? Давайте определимся в действиях.

– Во-первых, мы ждем звонка от Петьки, – констатировал Павел. – Вероятно, в психдиспансере лечилась похожая больная. Во-вторых, ты должна обязательно пообщаться с Николаевой.

– Думаешь, она черная вдова? – улыбнулась журналистка.

– Не знаю, не знаю, могу только предполагать, – отозвался оперативник. – Есть еще и в-третьих. Мы обязательно посмотрим дело этой черной вдовы. Вдруг в нем найдется хотя бы какая-нибудь зацепка. Я поручу это Леониду.

– Нет, нет, – замахала руками Катя. – Прошу тебя, Пашенька, поручи это мне. Ведь это я раскопала пресловутую Скобину, вот поэтому мне и не терпится увидеть ее хотя бы на старых снимках.

Киселев кивнул:

– Ладно.

– И приплюсуй к ней меня, – встрял Костя.

Майор расхохотался:

– Приплюсую. И себя заодно. Меня она тоже заинтересовала. Вместе отправимся к Юрке Мамонтову на поклон. А что думаешь ты по поводу всего этого? Что говорит твоя интуиция? – подмигнул он журналистке.

Зорина развела руками:

– Ты все разложил по полочкам, и мне нечего добавить. Случай довольно сложный. То ли кто-то узнал о деле вдовы и подошел к убийствам творчески, то ли это действительно психически неуравновешенная личность, которая одевается в черное. Но тогда получается, убийца сама по себе, а призрак этой Скобиной – сам по себе. Вот этого бы мне не хотелось. Пусть лучше они будут в одном лице. Так нам в два раза меньше работы. Я бы еще побеседовала с теми людьми, вернее, уже их родственниками, которые заселились в квартиры этой Скобиной, – добавила журналистка. – Нам необходимо выяснить, как эта дама попадала к ним. Пусть Михалыч возьмет ключи на экспертизу и посмотрит, делали ли с них слепки. А потом можно будет поискать те мастерские, где эти дубликаты были изготовлены.

Костя щелкнул пальцами:

– Жена говорит дело.

– Я всегда говорю дело, – Зорина поднялась. – А теперь, друзья, отправимся к Юрке Мамонтову. Только он поможет нам посмотреть дело этой черной вдовы Скобиной. И давайте позвоним Пете. Пусть он тоже будет в курсе всего.

Глава 17

Когда-то Петя Прохоров заходил в психдиспансер с каким-то содроганием. Наверное, парень ожидал, что на него сразу набросится толпа психов, которые затопчут его, как кони, хотя и сам прекрасно знал: они далеко не все буйные. Когда Петя гостил у бабушки, он видел одного психически больного мужчину, ее соседа. Бабушка всегда сетовала, не понимая, почему в очень даже приличной семье, семье полковника и врача, родился такой ребенок. Первый сын у них был абсолютно нормальным и потом даже защитил кандидатскую и докторскую. Второй внешне выглядел нормально, даже интеллигентно, и лишь близкие и соседи знали о его неполноценности. Дядя Саша, как называли его во дворе, всегда выходил гулять в шляпе, даже летом, шел в сквер и начинал мерить шагами аллеи. Мальчишки бежали к нему и кричали:

– Дядя Шура, Париж!

Он поднимал в ответ сухую желтоватую руку и отвечал:

– Москва.

– Опять один прохаживаетесь? – спрашивал белобрысый Вовка, сын тети Даши. – Вот женились бы и гуляли с супругой.

Дядя Шура качал головой:

– Не могу я жениться, ребята. Сейчас очень сложное международное положение.

Его заявления веселили ребят. Один раз Петя слышал, как бабушка рассказывала маме: однажды Шура отправился в КГБ и заявил, что он иностранный шпион, почему-то именно венгерский, и хочет сдаться. Вид мужчины и грамотная речь не оставили сомнения в правдивости его слов. Только один из офицеров этой организации полюбопытствовал, почему это ему пришло в голову именно сейчас.

– Я полюбил вашу родину, – проникновенно ответил Шура. – И не хочу больше ей вредить.

– У вас есть аппаратура? – спросили гэбисты.

Дядя Саша с готовностью кивнул:

– Еще какая. Американская. Все на моей квартире. Пойдемте, я покажу.

Наверное, такого прокола у гэбистов больше не было. Они действительно отправились к дяде Саше. Дверь открыла мать, которая уже встревожилась отсутствием сына. Когда ей разъяснили, кто пришел и зачем, она взяла взрослого отпрыска за шкирку и толкнула в комнату.

– Справка у него, товарищи. Мой сын ненормальный.

Что сказали гэбисты, осталось тайной. Соседки шептались: Шура не успокоился и втайне от матери стал забрасывать письмами КГБ и милицию, признаваясь во многих грехах. Возможно, кто-то навещал его еще не один раз, но никуда не забирали. Когда бабушка умерла, Петя больше не бывал в ее доме, однако Шуру однажды увидел в поликлинике на приеме к терапевту. Он еле узнал в совершенно худом, высохшем высоком мужчине того, над которым потешался двор. Дядя Шура в неизменной шляпе сидел с женщиной интеллигентного вида и рассказывал ей, как он, будучи во время Великой Отечественной войны командиром эскадрильи, храбро воевал в небе. Женщина слушала и удивлялась:

– Надо же!

Дядя Саша описывал все очень правдоподобно. Соседка ахала, а потом заметила:

– Но вы же тогда были совсем молодым.

Дядя Саша изумился:

– Почему же? Мне уже было пятьдесят пять лет.

Дама заморгала глазами:

– А сколько же вам сейчас?

– Пятьдесят шесть, – отозвался Шура.

Она дернулась и поспешила отсесть от него. Эти воспоминания вызвали у Пети улыбку и грусть. Он так и не узнал о дальнейшей судьбе бедного дяди Шуры. Что с ним стало, когда умерла мать? Наверное, его забрал в Москву старший брат? Несмотря на то, что дядя Саша служил примером тихих ненормальных, с которыми даже можно было поговорить, Петя боялся приходить в психдиспансер.

Однако ни одного буйного психа ни в один из своих приходов он так и не увидел. Позже старший лейтенант узнал: больные находились в больнице, которая стояла метрах в ста от поликлиники. Главный врач, сидевший как раз в поликлинике психдиспансера, всегда очень любезно принимал оперативника, и Петя без боязни направился в его кабинет.

Артем Михайлович Половцев приветливо улыбнулся полицейскому:

– Опять по мою душу.

– Да не по вашу, – махнул рукой Петя. – А вот по душу какой-нибудь вашей больной – очень даже возможно.

– Да? Интересно! – Врач указал ему на стул. – Чаю?

– Не откажусь.

В кабинете главврача было довольно уютно и ничего лишнего – стулья, стол и диван. Половцев налил ему чаю в граненый стакан и поинтересовался:

– Так о ком пойдет речь?

Прохоров взял печенье с тарелки:

– У вас когда-нибудь лечилась женщина, которая любила одеваться во все черное? Длинное черное пальто, большая шляпа с полями, вуаль?

Артем Михайлович наморщил лоб:

– Припоминаю только одну – Захарову Анну Григорьевну. Знаете, мне ее всегда было жалко, бедняжку. У нее умерли двое мужей, причем очень хорошие люди, которые любили и лелеяли ее, дети разъехались по стране и мать практически не навещали, и у нее ни с того ни с сего проявились психические отклонения. Сначала ей мерещились инопланетяне, которые залетали прямо в окна квартиры и преследовали ее на улице, потом она сменила тему, обратившись к метаморфозам. Анна Григорьевна постоянно превращалась то в кошку, то в птицу, то в рыбу, а однажды дама заявила соседям, что является самой настоящей черной вдовой и общение с ней мужчин гибельно для последних. Потом наша больная где-то откопала нелепый наряд – длинное черное пальто, фетровую шляпу с полями, повесила вуаль и в таком виде разгуливала по улицам в любую погоду. Соседи долго не вызывали врача, потому что помнили, какой женщина была до болезни: доброй, отзывчивой, хлебосольной, – и пытались помочь. А вот ее дети оказались более жестокими. Они периодически возили мать в нашу контору, а во время одного из очередных лечений продали квартиру, пользуясь тем, что она невменяемая, и купили ей маленькую однушку, страхуя себя на всякий случай от проживания вместе с ней. Я сразу предупредил, что вряд ли мы будем держать ее вечно. Она тихая, сама себя обслуживает, и мы обязательно планировали отпускать ее домой в период ремиссий. Да и потом, вы сами знаете, средств на такие заведения, как наше, государство не дает. Мы вынуждены отпускать домой больных похуже. А Анна Григорьевна была совершенно безобидной. Но почему вы спрашиваете о ней? – вдруг спохватился врач.

– Какая-то дама разгуливает по городу в костюме черной вдовы, – пояснил Петя. – Но если бы только это. Она заказала у кузнеца пять кинжалов, и два уже пошли в ход. В связи с этим у меня к вам вопрос: могла ли такая больная, как Захарова, из тихой перевоплотиться в агрессивную?

Половцев немного подумал и пожал плечами:

– У нее шизофрения, а такие больные непредсказуемы. Думаю, теоретически могла бы. Практически – просто верить не хочется. Я к этой старушке как-то проникся.

У Пети вспотели ладони. Неужели он на правильном пути?

– Вы дадите мне ее адрес? – поинтересовался старший лейтенант.

Доктор кивнул:

– Разумеется.

Заботливые детки поселили несчастную Захарову на окраине города в новостройке на седьмом этаже. Подходя к ее дому, Прохоров подумал, что в этом районе старикам негде гулять: девятиэтажку окружал пустырь с неубранной арматурой. Неасфальтированная дорога пестрела ямами, которые в период дождей наполнялись водой и грозили замочить ноги любому прохожему. Петя прошел в подъезд и увидел объявление на двери лифта: не работает.

«Все условия для пенсионеров», – скривился молодой человек и стал подниматься по лестнице. Оказавшись у нужной квартиры, он нажал кнопку звонка. Квартирка огласилась звонкой трелью, однако Пете сразу не открыли. Сначала послышались робкие шаги, а потом тихий голос спросил:

– Кто там?

– Это полиция, – отозвался Прохоров.

На его удивление, хозяйка попросила:

– Покажите удостоверение. Приложите его к глазку.

Парень выполнил ее просьбу. Дверь тут же распахнулась, и Анна Григорьевна предстала перед ним в своем нелепом черном одеянии.

– Проходите, – она пригласила его в прихожую. – Я знаю, зачем вы пришли. Вы пришли забрать меня. Давно пора, знаете ли. Меня просто необходимо остановить.

Глава 18

Прокурор, старший советник юстиции Юрий Мамонтов, высокий светловолосый мужчина, друг оперативников, внимательно выслушал их в своем кабинете.

– Мы даже изучали это дело в университете, – сказал он. – И я, конечно, принесу его вам из архива. Только читать будете здесь и при мне. Вы знаете, что выносить ничего нельзя.

Он предложил гостям чаю на время своей отлучки, и они не отказались. Пока Мамонтов искал дело в архиве, Киселев попытался связаться с Петей.

– Я только и успел, что рассказать ему об этой Скобиной, – пояснил он. – Наш Петюня в ту пору находился возле поликлиники психдиспансера. Вообще-то я ожидал его звонка по поводу ответа врача, имелась ли у них такая больная, но он не позвонил, а теперь вообще отключился.

– Прохоров найдет, как с нами связаться, если обнаружит что-то очень важное, – успокоила его Катя. – Меня больше интересует, что принесет нам Юрий. Вы же знаете, какие мысли беспокоят меня в данный момент. Да они и вас беспокоят.

– Прекрасно знаем, – откликнулся Скворцов. – Ты думаешь об оставшихся трех кинжалах. Да, о них мы не забываем. Возможно, и сейчас эта женщина убивает человека, а мы сидим и ничем не можем ему помочь. Только вот где искать убийцу и ее жертвы? В театр она уже вряд ли явится, там дежурят наши сотрудники. Почти все артисты и другие работники находятся под охраной. Нет, я больше чем уверен, в театре ждать ее нечего. Впрочем, вероятно, дело этой Скобиной даст нам хоть одну зацепку. А вот, кажется, и Юрий. Мы тебя уже заждались, – обратился он к вошедшему Мамонтову. – Отыскал?

– Конечно, – Юрка бросил на стол папку. – Вот оно. Девяносто седьмого года.

Катя, Костя и Павел уселись на диван. Киселев открыл папку, и Зорина вздрогнула. Смотревшая с черно-белой фотографии женщина была хороша собой: огромные светлые глаза, темно-русые волосы, красивый овал лица, пухлые губы, тонкий нос. Вот только ее взгляд просвечивал насквозь, словно рентгеновскими лучами, и вызывал неприятные ощущения.

– Ничего дамочка, – отреагировал Павел. – В такую можно и влюбиться.

– Если бы ты попробовал это сделать, вряд ли сейчас сидел бы тут, – усмехнулась Катя. – Ну, давайте просматривать материалы.

В принципе, документы не сказали ничего нового. Елена Скобина из поселка под Залесском действительно приехала учиться, не поступила, вышла замуж за дальнобойщика, устроилась продавцом и, вероятно, была бы счастлива по-своему, если бы муж не умер прямо в дороге от внезапной остановки сердца. Подстраивать каким-то образом его убийство у нее не имелось никакой выгоды. Супруги снимали квартиру и стояли на очереди. Когда первый супруг скончался, Елена осталась без гроша. А тут грянула перестройка. Ей повезло, что не выгнали с работы. Обычный совдеповский овощной с гнилыми помидорами и мятой картошкой выкупил предприниматель и набил его заграничными товарами: жвачкой, которую в больших количествах везли из Сирии, разными чупа-чупсами, «марсами» и «сникерсами». Всех пожилых дам он уволил, а Елену оставил благодаря ее приятной внешности. Вот только платил, несмотря на хороший оборот, нерегулярно. Скобиной пришлось съехать с квартиры, которую она снимала еще с мужем, и поселиться на окраине в коммуналке с пьяным алкашом и тихой полусумасшедшей старушкой. Алкаш каждый день водил гостей. Они устраивали оргии, не обращая внимания на протесты соседей, напивались до чертей, а потом ломились в дверь к Скобиной. Вызвать милицию она не могла: не было телефона. Один раз приятели алкаша уже прижали ее к стенке, подловив после работы, и обязательно бы изнасиловали, если бы ее крики о помощи не привлекли внимания соседа из отдельной квартиры напротив. Он разогнал пьяниц обещанием позвонить в милицию. Когда Лена, вытерев слезы, стала его благодарить, он замахал руками:

– Ерунда. Настоящий мужик на моем месте поступил бы так же, – сосед вдруг озабоченно почесал лысеющий затылок. – Но ведь, девушка, это не конец твоим мытарствам. Они обязательно повторят свои попытки.

– Я куплю газовый баллончик, – сказала Скобина.

– Купи, – кивнул мужчина. – И все равно будь осторожна. А сейчас пойдем ко мне в гости. Чайку попьем.

– Хорошо, – согласилась она.

Мужчина годился ей в отцы и был непривлекательной внешности: плешивый, с крупными чертами лица и редкими зубами. Впрочем, тогда она и не задумывалась, что он станет ее мужем. Они попили чаю, и девушка засобиралась домой.

– Завтра на работу, – пояснила она.

– А мне уже никуда не нужно, – он как-то смущенно улыбнулся и развел руками. – Вот только на пенсию вышел. Скучно и одиноко. Жена уж лет пять как умерла. Инфаркт. Деток нам Бог не дал. Вот и маюсь в одиночестве. Раньше хоть работа спасала, а теперь и попроситься обратно некуда: завод закрыли. Раньше технику ремонтировали, а теперь новый хозяин собирается пепси-колу делать. Да какая у нас в стране пепси-кола? Однако он счел, что ее производство даст большую прибыль. Поживем – увидим, – он положил ей руку на плечо. – А ты заходи, когда время будет. Ты же ведь тоже одинокая. Мужа твоего я помню, царствие ему небесное. Хороший был парень.

Возвращаясь домой, Лена, по ее словам, не знала, зайдет ли еще к Ивану Тимофеевичу – так звали соседа, но зашла. И снова они пили чай и разговаривали о жизни. Вопрос о замужестве возник, когда пьяные напали на нее еще раз. Иван Тимофеевич подоспел и теперь, потом пригласил к себе и неожиданно даже для себя сказал:

– А что, если нам пожениться? Если хочешь, после свадьбы пальцем тебя не трону. Твоя обязанность – убирать, стирать да еду готовить. А я на тебя квартиру перепишу… Сколько еще протяну – одному Богу известно.

Скобина немного подумала и согласилась. Они расписались без гостей и потом возвратились в квартиру. Муж сдержал слово: переписал ее на Елену и вскоре переселился в мир иной. Рассказывая свою историю на суде в тот момент, когда ей дали слово, Елена плакала и божилась: в смерти Ивана Тимофеевича она невиновна. Не призналась Скобина и в убийстве второго мужа, с которым познакомилась в сквере летним вечером. Сначала они просто пообщались с пожилым мужчиной, коих там было множество, потом еще несколько раз пересеклись с ним, затем он пожаловался на одиночество и на то, что очень болят ноги, а продукты кончаются, и Елена предложила свою помощь. Судья задал вопрос: почему он не просил соседей помочь ему по хозяйству. И на это Елена ответила, что ее будущий муж заявил: дескать, они такие мелочные и нечистые на руку. Одни запросят за обычный поход в магазин немыслимую сумму, другие купят по дешевке некачественные продукты, а деньги заберут себе. Прокурору тоже показалось странным, что так боявшийся соседей человек вдруг доверился незнакомой женщине, однако Скобина гнула свою линию. Так она вошла в дом к очередному мужу, который, расписавшись с ней и оставив завещание, благополучно почил. Со следующим супругом Скобина встретилась на пляже. Он не купался в речке, а просто сидел на лавочке и с тоской смотрел на отдыхавших. Лена подсела к нему якобы просто передохнуть после купания, потом завязался разговор, пожилой мужчина тоже пожаловался на одиночество, а чем закончилось дело – не нужно было и договаривать. После ее рассказа прокурор просто пел соловьем и сыпал доказательствами. Черная вдова впервые просчиталась и поверила мужу на слово. А дедушка вовсе не был абсолютно одиноким: у него имелся родной племянник. Они никогда не ладили только из-за того, что старик хотел, чтобы племянник бросил свою работу в соседнем городе и вместе с семьей переехал к нему. Однако племянник отказался. Сначала он отправился в Приреченск, разведал обстановку насчет работы, а потом заявил: мол, о переезде нет и речи. Пенсия у дяди самая обычная, а у него двое детей и жена. Всем на эти деньги не прожить. Впрочем, имелись и другие причины. Присосаться к старику всей семьей – это выглядело неприлично. Дядя остался недоволен. Он еще при живой жене привык жить так, как ему нравилось. И поэтому племяннику был поставлен строгий ультиматум – или он переезжает и решает вопрос с деньгами как угодно, или квартира ему не достается. Парень посоветовался с женой, и они решили остаться. Прокурор поинтересовался: а если бы они рискнули сорваться с места, сдать свою квартиру и все же переехать к дяде, не лучше ли это было бы для всех? Племянник замотал головой и ответил: мол, они с супругой знают очень много случаев, когда старики срывали своих родных с мест, селили их у себя, а потом на них что-то находило, и они ссорились, как говорится, в пух и прах. Между прочим, в проигрыше всегда оставались молодые. Вот почему он счел нужным остаться дома, однако наведывался к дяде и регулярно звонил. Во время одного из таких звонков дядя ответил: больше в общении нет надобности, потому что он женился на молодой женщине и желает отписать квартиру ей. Племянник, естественно, испугался и рванул в Приреченск. Он почему-то почуял неладное. Дядя встретил его холодно и не скрывал желания поскорее спровадить родственника. При нем он всячески демонстрировал заботу о новой жене, а она смотрела на племянника глазами хищного зверя. Перед отъездом родственник попробовал уговорить старика хотя бы быть осторожнее, не переписывать на нее жилплощадь сразу, немного подождать или даже блефовать: сказать, мол, я все оставлю родне, чтобы увидеть ее реакцию, однако дядя не хотел и слушать. Под конец он выгнал родственника из дома, и на том общение закончилось. О смерти дяди племянник узнал от соседа и приехал, когда тело было предано земле. Тогда он пошел к молодой вдове и стал расспрашивать, отчего умер дядя. Та охотно пояснила: сердечный приступ, и случился он, к несчастью, тогда, когда она была в магазине. Это показалось родственнику подозрительным, и он отправился в прокуратуру и заявил: дело нечисто. Можно поднять все амбулаторные карты старика и увидеть: на ноги он жаловался, а вот на сердце – нет. Племянник умолял эксгумировать тело и даже был готов понести необходимые расходы. Один из следователей счел его рассказ заслуживавшим внимания (тем более ему обещали заплатить) и стал ковыряться в прошлом вдовы. Ему показалось странным, что двое ее прежних мужей умерли от подобных сердечных приступов. Впрочем, удивительным было еще и то, что она искала именно одиноких старичков с квартирами. На счастье племянника, следователь очень жалел пожилых людей, так пострадавших от государства, и всеми силами желал им помочь. Вот почему он поднял все свои знакомства, убедил в своей правоте нужных людей и получил разрешение на эксгумацию. Елена противилась, как могла, однако следователь предъявил ей положение, по которому эксгумация разрешалась: а) когда возникает необходимость осмотреть труп; б) когда возникает необходимость предъявить труп для опознания; в) когда возникает необходимость провести судебно-медицинскую экспертизу трупа в связи с тем, что первичное судебно-медицинское исследование трупа не производилось. Сунув вдове под нос документы, он вынес постановление о возбуждении перед судом ходатайства о разрешении извлечения трупа и это разрешение получил. Несчастного мужа после процедуры повезли на вскрытие, и тут выяснилось: старику помогли умереть. Судмедэксперт оказался дотошным и проверил ткани трупа на все препараты, которые могли вызвать сердечный приступ. Ему повезло. Старика умертвили при помощи атропина, алкалоида, который сохраняется в тканях трупа до двух лет. Скобину, естественно, тут же привезли в прокуратуру, и она клятвенно заявила: ни о каком атропине даже не слышала. А вот племянник мог отравить дядю. Когда он приезжал в гости, они говорили на повышенных тонах. Родственник кричал на старика, дескать, тот совсем выжил из ума, если собирается оставлять квартиру молодой жене. Они страшно рассорились, и ее муж даже запретил называть имя своего родственничка. Но однажды она услышала, как муж с кем-то общается по телефону, и поняла: с племянником. Он несколько раз назвал его по имени, потом объявил, что не сердится и ждет его в гости. При ней молодой человек не приезжал, однако она человек занятой, хотя и не работает. То есть родственник мог заявиться и без нее, отравить дядю, умчаться к себе, а потом заявить на нее, бедную женщину. Племянник же клялся, что после того разговора они с дядей больше не общались и в Приреченск он не приезжал. Следователь не сомневался в виновности Скобиной, однако на всякий пожарный проверил причастность молодого человека и не нашел никакого подтверждения, что в день дядиной смерти тот был в городе. Чтобы быть уверенным на все сто, он получил разрешение на эксгумации трупов ее пожилых мужей, и в их тканях тоже обнаружили атропин. Теперь ее виновность не вызывала сомнений. Кроме того, разыскали человека, который доставал ей это лекарство, – медсестру Валентину, ее подругу по поселку. Валя клялась, что не знала, зачем Скобиной атропин, та говорила: мужу для лечения язвы желудка, и женщина верила. Под напором таких улик судья вынес обвинительный приговор. В последнем слове Скобина сначала снова отрицала свою вину, говорила о каком-то роковом стечении обстоятельств, а потом словно сорвалась с цепи и обрушила на голову прокурора и судьи поток брани и угроз. Под конец Елена заявила: она обязательно отомстит всем, кто причастен к ее смерти, явившись с того света даже через пятнадцать лет. Женщина кричала, что после всего ненавидит мужчин, которые, даже будучи трупами, свидетельствовали против нее, и поэтому станет убивать всех подряд, особенно молодых и красивых. На ее слова и своеобразную логику не обратили внимания. Апелляцию отклонили. Приговор суда вскоре вступил в силу. Преступлениям черной вдовы положили конец.

Прочитав материалы дела, Киселев вздохнул:

– Ну и стерва! Жаль, что сейчас отменили смертную казнь.

– Ты лучше скажи, нашел ли какую-нибудь зацепку в деле нашей вдовы? – поинтересовался Костя. – Ведь не думаете же вы все, что Скобина действительно явилась с того света и выполняет свою угрозу?

– Не думаем, – покачала головой Катя. – Кто-то знал о деле Скобиной, причем в деталях, например, где находятся квартиры, которые достались ей после смерти мужей, и если это человек не сумасшедший, то очень ловко все подстроил, используя ее образ, перемешанный с легендами, и преследуя какие-то свои цели. Ведь Елена никогда не носила черное, но, наверное, именно такой бы она явилась с того света.

– А цели этой преступницы, если, как ты выразилась, она не сумасшедшая? – спросил Киселев.

Журналистка закусила губу. Скворцов пожал плечами и ответил вместо супруги:

– Возможно, это месть Бучумову. Найденов попался под горячую руку, чтобы запутать следствие и отвести внимание от Романа. У нас были сотни таких дел, когда труп прятали среди других трупов и затевали множество преступлений ради одного-единственного. Разве не так?

Киселев поморщился:

– Думаешь, Николаева?

– Не знаю, – отозвался Костя.

Зорина еще раз перечитала речь Скобиной.

– Знаете, ребята, кажется, я выяснила, что общего между Бучумовым и Найденовым. И мы не раз обращали внимание на это общее, просто не брали в голову. За это у нас еще не убивали.

Мужчины подались вперед:

– Что ты имеешь в виду? Мы ничего не могли пропустить.

Юрка Мамонтов ехидно усмехнулся:

– А сейчас, вероятно, пропустили.

– Вы неоднократно говорили: и Бучумов, и Найденов – оба молодые и красивые. Обратите внимание на слова Скобиной. Она пригрозила, что вернется с того света и примется убивать молодых и красивых.

Сыщики и прокурор переглянулись.

– Бред какой-то, – Юрий изумленно посмотрел на Катю. – И ты веришь в эту чушь?

– А вы видите другую связь между ними? – поинтересовалась Зорина.

– Возможно, пока не видим, но то, что ты сказала… – Павел развел руками. – И потом, если ты права, мы не сможем предотвратить другие убийства, которых, как тебе известно, намечается самое меньшее три. Не возьмем же мы под охрану всех молодых и красивых в Приреченске.

– Но ведь ты же сам утверждал: кое за что можно зацепиться, – парировала журналистка. – Во-первых, побеседовать с хозяевами квартиры, куда являлась эта черная вдова, и взять их ключи на экспертизу. Если выяснится, что с них делали слепки, вероятно, они вспомнят, где и при каких обстоятельствах у них могли позаимствовать ключи. Во-вторых, нужно прошерстить всех, кто в свое время имел отношение к делу черной вдовы, и поинтересоваться, кто знал о ней в подробностях. Разумеется, Паша, мы никак не оповестим жертвы о грозящей им опасности, но обезопасим их, если поймаем преступницу. Когда наконец вернется наш пропавший Петя, пусть еще раз свяжется с психиатром, и тот составит психологический портрет убийцы.

– Верно, – кивнул Скворцов. – Ты только забыла про свое свидание с Николаевой.

– Сделаю, как вы просите, хотя считаю это потерянным временем, – откликнулась Катя. – Она мне кажется слишком разумным человеком, чтобы убивать своего любовника.

– Поживем – увидим, – бросил Павел. – Знаешь, Катерина, слышал я об одном таком интересном случае. Работал у нас в Приреченске молодой парикмахер. И вот задумал он жениться, подыскал красивую девушку, работавшую в другом салоне маникюршей. На свадьбе случилась одна неприятность. Когда жених и невеста уже поднимались на порог загса, к девушке подошел мужчина, протянул ей букет цветов и маленькую коробочку, перевязанную ленточкой. Из любопытства она сразу открыла ее, потом вскрикнула, бросила букет и убежала. Невеста вскочила в проходившее мимо такси, и поэтому ни жених, ни гости не смогли ее догнать. Наверное, она попросила водителя, чтобы повез ее проходными дворами. Затем девушку обнаружили мертвой за городом. Невеста умерла от потери крови. Кто-то проткнул ей сонную артерию иглой обычной брошки. В общем, завели уголовное дело. Жених выглядел очень расстроенным, клялся, божился: мол, его невеста не имела никаких врагов. Следователю он показался каким-то мутным, во всяком случае, чего-то точно недоговаривал. Стали за ним следить и выяснили: по вечерам он посещает одну даму среднего возраста, директора супермаркета. Мать погибшей рассказала: однажды к ней явилась дама, представилась матерью жениха и заявила, что свадьба с ее дочерью будет только через ее труп. А после ухода она не нашла свою любимую брошь, подарок бабушки, ту самую, которой убили дочь. Но у жениха мать умерла несколько лет назад, и поэтому подумали на его престарелую любовницу. Показали ее фотографию матери погибшей, и та опознала женщину, которая назвалась матерью жениха. В общем, любовницу прижали, и она во всем созналась. На суде говорила: ревность замучила, совсем с ума сошла. Возможно, и на нашу Нонну сошла ревность.

Зорина пожала плечами:

– Вообще-то в нашей жизни все возможно. Не буду спорить.

– Вот и прекрасно, – Киселев встал и протянул руку Юре, – спасибо тебе, дорогой. Дело этой Скобиной прояснило для нас немного, но все же прояснило. Пошли расследовать дальше.

Мамонтов с чувством пожал руки Павлу и Косте, а журналистку поцеловал в щеку.

– Вас, друзья, мне всегда приятно видеть. Обращайтесь, если что.

Когда друзья вышли из прокуратуры, они направились к «девятке» Скворцовых.

– В отдел, – попросил Киселев своего приятеля, хотя мог бы об этом не говорить.

Глава 19

Петя стоял на пороге и во все глаза смотрел на хозяйку квартиры. «Неужели поиски закончены и это убийца?» – вертелось в его мозгу. Старушка в черном платье мило улыбалась:

– Ну что же вы застыли? Вы, наверное, должны надеть на меня наручники.

Прохоров вскинул рыжие брови:

– За что?

Теперь пришел ее черед удивляться:

– Но вы же пришли арестовать меня за убийства. Правильно. Я хочу признаться. Я убила актера и этого, второго, кинжалами.

– Куда вы дели остальные? – поинтересовался старший лейтенант. Захарова улыбнулась:

– Не помню. У меня иногда случаются провалы в памяти, молодой человек. Я не помню, где взяла оружие и что с ним сделала, но как убивала этих парней, помню отлично. Я проникла в театр через черный ход и прокралась к сцене. Столик с реквизитом никто не охранял. Я подменила бутафорский кинжал на настоящий и скрылась. А того, второго, пришлось убивать собственноручно. Возле стола с реквизитом стоял какой-то мужчина.

Петя не верил своим ушам. Бабушка выглядела как божий одуванчик.

– Зачем вы их убили? – спросил он устало.

Захарова подмигнула:

– А я ненавижу мужчин.

– Но почему? У вас же были хорошие мужья.

Старушка развела руками:

– Это вам сказал мой психиатр? Да, я так говорила ему. А вообще, я никогда ни одной живой душе не сказала, как мне жилось с этими извергами. Они избивали и оскорбляли меня, и я была рада, когда негодяи отправились на тот свет. Мысль расправляться с мужчинами тогда глубоко засела у меня в голове. Мне хотелось отомстить за всех обиженных женщин.

– Но зачем именно Бучумову и Найденову? – поинтересовался Петя.

– Найденов подвернулся под руку, а Бучумова я возненавидела за его роли героев-любовников, – призналась она. – Да и он сам не вызывал у меня симпатии. Я слышала, как он заводил интриги с женщинами, а потом их бросал. Он заслужил свою смерть.

Старший лейтенант закусил губу. «Да, придется звонить Киселеву и Скворцову», – подумал он и достал мобильный.

– Товарищ майор, у меня тут полное признание, – оторопело сказал парень.

Киселев чуть не поперхнулся чаем.

– Захарова призналась?

– Вот именно, – подтвердил старший лейтенант. – Но я, честно говоря, сомневаюсь…

– Вези ее сюда, – приказал Павел.

– Слушаюсь, – сунув телефон в карман, Петя подошел к женщине: – Сейчас мы поедем к нам в отдел.

Она снова довольно улыбнулась:

– Мне там самое место. Только у меня одна просьба. Пусть в мою камеру не заходят мужчины. Я боюсь не справиться с эмоциями. Этих животных надо убивать.

В кабинете Киселева задержанная Анна Григорьевна Захарова вела себя так же спокойно.

– Когда вы отведете меня в камеру? – задала она вопрос.

– А вы туда торопитесь? – спросил Павел.

Она хихикнула:

– Разве этим не кончится? Я же убила двоих человек, могу убить третьего, четвертого и вас в том числе, потому что вы тоже мужчина. И все же рискну обратиться к вам с просьбой. Меня, наверное, покажут по телевизору, а мне нечего надеть, вы же забрали мою одежду и дали мне какое-то бесформенное платье.

– Это ваше собственное, – попытался успокоить ее Павел. – Наш сотрудник взял его из вашего шкафа.

– Но все знают меня как черную вдову и ждут в этом наряде, – недовольно ответила старушка.

– Сначала нам необходимо провести с вами следственный эксперимент. – Скворцов открыл дверь, вошел сержант с манекеном и протянул подозреваемой кинжал. – Возьмите его и покажите на этом манекене, как вы ударили Найденова.

Анна Григорьевна растерялась:

– Но я плохо помню…

– Раз вы помните, что убили его, значит, должны помнить как, – вставил Павел.

– Вы так считаете? – Она встала и взяла оружие. – Значит, я должна ударить этот манекен?

– Да, – кивнул Константин.

Старушка неуверенно подошла к нему, размахнулась и всадила кинжал в живот.

– Кажется, так. Но я же объяснила, что у меня бывают провалы в памяти. Мой лечащий врач должен об этом знать, – она присела на стул и устало провела рукой по лбу. – Если можно, отведите меня в камеру. У меня болит спина, я хочу прилечь. Кроме того, вы все находитесь в опасности. Вы все молодые и красивые, и я могу напасть на вас. Возможно, я пощажу только женщину, – дама бросила взгляд на журналистку.

Костя многозначительно посмотрел на сержанта:

– Манекен – к Михалычу, а задержанную – в камеру.

Подчиненный кивнул и обратился к женщине:

– Пойдемте со мной.

Как только они ушли, в кабинете на время воцарилась тишина. Павел улыбнулся Кате, сидевшей в углу:

– Что ты об этом думаешь?

– Наверное, то же, что и вы, – отозвалась Зорина. – Возникает больше вопросов, чем ответов. Вопрос первый: почему Захарова решила расправиться именно с Бучумовым? Ее объяснение довольно неубедительно. Я, например, сомневаюсь, что она ходила в театр и видела его в спектакле. Анна Григорьевна – психически ненормальный человек, и высидеть постановку ей было бы очень сложно. Но допустим, она все же купила билет по чьему-то совету и посетила спектакль. Почему именно Бучумов? Откуда она узнала о его сложных отношениях с женщинами? Вопрос второй – почему жертвой номер два оказался Найденов?

– Если, как ты говорила раньше, Захарова вжилась в образ Скобиной, она прикончила первых попавшихся красавчиков, – заметил Павел.

– Вот я и сомневаюсь, что первых попавшихся, – вздохнула журналистка. – Оба не подходят под это определение.

– Она ненормальная, – вмешался Петя.

– Однако ты сам сказал: ее лечащий врач утверждал, что она никого не могла бы убить, – возразила Катя.

Прохоров сжал кулаки:

– Верно. Ладно, дождемся вердикта нашего Михалыча.

Судмедэксперт не замедлил явиться, словно услышал слова старшего лейтенанта.

– Где задержанная? – поинтересовался он, вваливаясь в кабинет.

– Уже увели в камеру, – сказал Киселев.

Заболотный сел на стул и развел руками:

– Опростоволосились вы, мои дорогие. Нашу задержанную надо выпускать. Она не имеет к убийству Найденова никакого отношения. На ее одежде, в которой, по ее словам, она ходила в театр убивать работника сцены, не найдено ни капли крови, а кровь при таком ударе должна была запачкать рукава, тем более они у ее пальто достаточно длинные. Но и это не все. Убийца наносил удар снизу вверх, а наша дамочка – наоборот.

– Может, не помнит? – процедил Костя. – Она же утверждает, что у нее бывают провалы в памяти.

– Странные провалы, – нахмурился Заболотный. – Помнит, как пришла в театр, как оказалась возле сцены, кто был возле столика с реквизитом, а вот как била Найденова – нет. Да и с Бучумовым такая же петрушка получается. Там помню, тут не помню. У нас так преступники говорят, когда хотят уйти от наказания. А эта на себя берет чужую вину.

– Что ты по этому поводу думаешь? – поинтересовался Киселев.

Заболотный вскинул брови.

– На ум приходит только одно. Если наша задержанная – внушаемая, а это можно выяснить у лечащего врача, то осмелюсь утверждать почти со стопроцентной уверенностью, что ее кто-то хорошо подготовил. Кстати, вы собираете информацию об этой Захаровой? Откуда она могла узнать о Скобиной?

– Леня сейчас как раз этим занимается, – откликнулся Скворцов.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся эксперт. – Кроме того, нужно спросить у ее врача, не интересовался ли ею кто-нибудь в последнее время. Возможно, убийце нужно было кого-нибудь подставить, и, на свое счастье, он отыскал Захарову. Когда ее выпустили из психбольницы, он стал следить за ней, вошел в контакт и внушил таким образом, что именно наша Анна Григорьевна повинна в смерти двоих человек, потому что подражает Скобиной. Захарова поверила даже в то, что когда-то двое ее мужей издевались над ней. Нет, выпускайте несчастную женщину. Я уверен: после всех потрясений она опять попадет в психушку. Дайте ей глотнуть воздуха на воле.

– Да, в принципе ее по-любому пришлось бы отпускать, – вставил Киселев. – Даже если бы Анна Григорьевна оказалась убийцей, ее бы перевели в тюремную больницу. А мы сейчас ждем кузнеца, у которого преступница заказывала кинжалы. Я тебе доверяю, дорогой, но, как говорится, доверяй, но проверяй.

– Не возражаю, – эксперт заерзал на стуле. – Чайком угостишь?

– А этого добра у нас всегда хватает, – легким движением майор включил электрический чайник. – Варенье и печенье с подоконника сам возьми. И сахарок, если хочешь.

– Все хочу, жажда замучила, – Станислав Михайлович достал блюдца со сладостями. – Люблю к вам ходить, господа. В других отделах такого гостеприимства нет. И притом у вас часто гостят прекрасные дамы, – он подмигнул Кате.

Та расплылась в улыбке:

– Ну вы и скажете…

– Как есть, так и говорю, – подтвердил Заболотный. – Ты у нас красавица и умница, это всем известно.

На столе у Павла зазвонил телефон. Он поднял трубку и буркнул:

– Уже пришел? Приглашай его ко мне, – и, обратившись к присутствующим, пояснил: – Кузнец явился. Петя, принимай. Ты его знаешь.

– Что-то мне не хочется присутствовать ни при каких процедурах, – признался Михалыч. – Можно я заберу с собой сладости и кружечку такого ароматного чайку? Обещаю с возвратом.

– Ловлю на слове, – улыбнулся Киселев.

– Тогда до встречи, – подмигнул ему эксперт и ретировался.

Прохоров вышел за дверь и через две минуты явился с мускулистым плотным мужчиной средних лет. Мужчина нервно хрустел пальцами.

– Вот уж не думал, что этот заказ меня в могилу сведет, – признался он, поздоровавшись. – Будет мне, дураку, наука. Ведь с самого начала дамочка показалась странной. Это ее черное одеяние, вуаль… И нежелание говорить. Нет, ни на что не посмотрел. Заплатила, сколько попросил, – и вперед с песней. Вот теперь буду по полициям бегать.

– Возможно, эта дамочка сидит сейчас у нас, – успокоил его Павел. – Тогда бегать больше никуда не придется, – он выглянул за дверь и позвал сержанта. – Коля, приведи задержанную.

Подчиненный кивнул и побежал исполнять приказ. Вскоре Захарова снова входила в кабинет. На желтом морщинистом лице не было ни тени беспокойства.

– Кажется, я что-то забыла сделать, – начала она и взглянула на кузнеца. – Как много у вас народа. И зачем вы привели еще одного мужчину?

– Вы узнаете этого человека? – поинтересовался Костя, указывая на мастера.

Она заморгала:

– А должна? Если должна, вы так и скажите. Вы же знаете, у меня…

– Провалы в памяти, – закончил за нее Скворцов. – Значит, не помните?

– Нет, – призналась старушка и занервничала. – Но мне нужно отдохнуть, и я вспомню еще что-нибудь.

– Спасибо, – ответил ей Костя и повернулся к кузнецу. – А вам знакома эта женщина?

Тот уверенно покачал головой:

– Нет.

– Это не она заказывала у вас кинжалы?

– Нет, – повторил мужчина не менее убедительно.

– Даже если нарядить ее в черное?

– Даже если нарядить ее в черное, – повторил свидетель. – Эта среднего роста и щуплая. Та была повыше и поплотней. Нет, однозначно не она.

– Большое вам спасибо, – поблагодарил Скворцов. – Вы свободны. Но, уж извините, если понадобитесь…

Она опешила:

– То есть как свободна? Разве сейчас не арестовывают убийц?

Катя подошла к Захаровой и обняла ее за плечи:

– Вы никого не убивали. Кто-то внушил вам, что это сделали вы. Вспомните, пожалуйста, с какой из женщин вы общались в последнее время чаще всего? Она и заронила в вашу голову такие мысли.

Анна Григорьевна наморщила лоб.

– Кажется, я действительно с кем-то общалась. Однако я ничего не помню… Я уже говорила вам…

– Вашу знакомую нам просто необходимо найти, – продолжала Зорина. – Где вы обычно гуляете? Или ваши друзья приходят к вам домой?

Она испуганно дернулась:

– Я никогда никого не привожу домой.

– Тогда вы где-то общаетесь с ними. Где?

Захарова немного подумала.

– Иногда я выхожу гулять в парк возле дома. Но… – она беспомощно развела руками.

Павел поднял трубку.

– Отвезите задержанную домой, – распорядился он.

Когда Анну Григорьевну увели, майор обернулся к друзьям:

– Петя, позвони ее лечащему врачу и поговори с ним. Возможно, придется просить его, чтобы побеседовал с ней с применением своих методов. Опиши ее состояние и поинтересуйся, есть ли вероятность заставить Захарову вспомнить, кто внушил ей мысль об убийстве.

Прохоров наклонил голову.

– Сейчас все сделаю, – он достал мобильный и набрал номер Половцева.

Артем Михайлович сразу отозвался:

– Я вас слушаю.

– Это Прохоров, – сказал Петя. – Я был у вас недавно.

– Можете не представляться, я помню, – ответил врач. – Даже помню, о чем мы говорили. Вы интересовались Захаровой.

– Дело в том, – старший лейтенант немного помедлил, – что нам пришлось арестовать ее по подозрению в двух убийствах.

Доктор чуть не задохнулся от негодования:

– Вы просто сошли с ума.

– Не волнуйтесь, мы уже отпустили ее, – успокоил его Петя. – И в связи с этим мне нужно у вас проконсультироваться. Дело в том, что мы ее арестовали не просто так. Она призналась во всех убийствах и только благодаря нашему эксперту, доказавшему обратное, вышла на свободу. Причем Анна Григорьевна настаивала на своей виновности.

– Чертовщина какая-то, – процедил Половцев.

– И тем не менее это так, – бросил Петя. – Поэтому я и хочу побеседовать с вами. Как вы думаете, почему она это сделала?

– То есть взяла на себя чужую вину? – уточнил Артем Михайлович. – Да я понятия не имею, зачем это ей нужно.

– Мог ли кто-нибудь внушить ей подобную мысль? – спросил старший лейтенант.

Доктор подумал:

– Вообще-то мог бы. Сейчас Захарова большую часть времени проводит в своем мире, однако она не опасна, просто кажется странной. Дети следят за ее состоянием, и когда их мать переходит допустимые границы и воображает себя то птицей, то белкой, то рыбой или упорно настаивает на убийствах мужей, они срочно звонят мне, и мы ее забираем. Разумеется, мы лечим ее и гипнозом, и он плодотворно влияет на пациентку. Она довольно внушаема. Думаю, ваша мысль имеет право на существование.

– Она утверждает, что многого не помнит, – вставил Петя.

– Правильно, – согласился врач.

– А нам как раз нужно, чтобы она кое-что вспомнила, – сказал Прохоров. – Как вы поняли, мы считаем: ей кто-то внушил эту мысль. Нам очень важно знать, кто. Разве не странно, что Анна Григорьевна совершенно не помнит, с кем общается?

Артем Михайлович вздохнул:

– Это говорит о том, что ее скоро придется забирать к нам. Видите ли, из-за болезни она часто слышит голоса, много голосов, причем, естественно, не видит никаких лиц. Поэтому образ человека не воспринимается ею в целом, только голос. Правда, могу вас обрадовать. Во время ремиссии, пусть даже кратковременной, ее память начинает нормально работать. Возможно, вам повезет, но придется подождать. А я со своей стороны обещаю вам, что наведаюсь к Захаровой самое позднее послезавтра, если ее дети не позвонят раньше.

– Большое спасибо, – поблагодарил его Петя.

– Это вам спасибо, – усмехнулся врач.

Закончив разговор, старший лейтенант повернулся к коллегам:

– Вы все слышали? Я поставил на громкую связь.

– Паршиво, – отозвался Скворцов. – Ждать ее ремиссии у нас нет времени. В любую минуту может появиться новый труп.

– Если уже не появился, – вставила Зорина.

Все повернулись к ней:

– Что ты сказала?

– Я сказала: если уже не появился, – повторила журналистка. – Неужели вы еще не поняли, зачем преступница подсунула нам несчастную Захарову? Разве она не знала, что мы в конце концов отпустим ее? Нет, ей было важно выиграть время. И я не удивлюсь, если вскоре нам сообщат о новом трупе.

Павел махнул рукой:

– Замолчи, Катерина. Мы еще не разобрались с этими двумя. Зачем нам третий?

– Если бы нас об этом спрашивали, – вздохнула Зорина.

– А что вы думаете по поводу Захаровой? – поинтересовался Прохоров.

– Да что тут думать, все и так ясно, – процедил Киселев. – Наша дамочка гуляла в парке, к ней подсела преступница и начала внушать мысли о черной вдове и убийствах.

– Чтобы подсесть к женщине и начать ей внушать какие-либо мысли, нужно знать, кому и что говорить, – вставила журналистка. – Ребята, настоящая черная вдова прекрасно знала, к кому подсаживается. Нам необходимо выяснить, где она могла получить информацию о Захаровой. Разумеется, это возможно только в психиатрической больнице. Петя, как ни крути, а одним разговором с главврачом ты не отделаешься. Придется туда ехать и беседовать с персоналом. Кто-то снабдил нашу преступницу подробными сведениями об Анне Григорьевне.

– А если она сама когда-то слышала о Скобиной и теперь скопировала ее? – спросил Петя.

Зорина покачала головой:

– Но Скобина не одевалась в черное. Поэтому для того, чтобы ей просто подражать, достаточно было парочки убийств. Нет, наша преступница создала этот образ и, как кукловод, дергала за ниточки Захарову.

– Но Захарова ненормальная, – возразил Костя. – В ее больной голове мог сложиться подобный образ.

– Значит, Пете придется узнавать, когда Анна Григорьевна начала одеваться в черное, – кивнула журналистка. – У меня вырисовывается такая картина. Убийца задумывает свое преступление и начинает подбирать жертв, причем не только для убийства. Каким-то образом он узнает, что в психиатрической больнице лечится подходящая для его замысла женщина. Он начинает собирать о ней информацию, следить и готовить для своего дьявольского спектакля. На его счастье, больную иногда выпускают. На его счастье, Захарова, как и все люди, одержимые этой болезнью, сторонится общества и гуляет в одиночестве. Видимо, наша настоящая черная вдова – женщина неглупая, потому что она наверняка изучила специальную литературу и поняла: Анна Григорьевна слышит голоса. Вот она и становится одним из голосов Захаровой, внушавшим ей нужные мысли.

Петя присвистнул:

– Все равно какая-то чертовщица. Ну скажите на милость, зачем нужен весь цирк с черной вдовой?

– Если это маньяк женского рода, то тоже ненормальный человек, – пояснила журналистка. – Маньяки любят разные переодевания и дорожат атрибутикой. Пять кинжалов как раз в их стиле. А если кто-то косит под маньяка, то, признаюсь, идея оригинальная. Вероятно, вариант просто пырнуть ножом из-за угла или отравить, что более характерно для женщин, нашу преступницу не устраивает. Ей нужны эффекты.

– Думаешь, это Николаева? – поинтересовался Костя.

– Возможно, – пожала плечами женщина.

– Из ваших разговоров я вынес только одно, – встрял Павел. – Нам предстоит много работы. Откуда наша преступница знает о Скобиной? Это дело большой давности. Такое владение информацией говорит о возможном знакомстве ее с подсудимой или о родственных связях, – он посмотрел на часы. – Что-то наш Леонид запаздывает. Он должен был, как птица в клюве, принести нам вести.

– А вот и я, – в двери показалась белобрысая голова Сомова. – Слышу, что уже заждались меня, и, представьте себе, рад этому. Наконец отдел соскучился и по бедному лейтенанту.

– Ладно, не прибедняйся, – осадил его Костя. – Выкладывай, что принес.

– А как насчет напоить-накормить? – обиделся Леонид. – Полдня на ногах. Машину-то мне не даете.

– В твоем возрасте мы сами пешком ходили, – бросил ему Павел. – А чаю нам не жалко. Сам наливай.

Сомов не заставил себя ждать.

– Как наша задержанная? – поинтересовался он, наливая кипяток.

– Она уже не задержанная, – усмехнулся Киселев. – Мы отпустили ее за недостатком улик.

– Уверены на все сто? – спросил Леня.

– На двести, – процедил Киселев. – Ты давай ешь и пей, но о деле не забывай. Итак, что нарыл? Где был?

– Лучше спросите, где не был, – парировал Сомов. – Чтобы собрать нужную информацию, разыскал даже деток этой нашей Захаровой. Подумал: если от нее будет мало толку, может, пригодятся и они.

– И пригодились? – подался вперед Скворцов.

– А это уж вам судить, вы с ней беседовали, – улыбнулся Леонид. – В общем, картина вырисовывается такая. Как сказал ее сын, очень уважаемый человек, декан факультета одного из вузов, мать давно казалась ему странной. Ее странность усилилась, когда она похоронила второго мужа. Причем сын подчеркнул мне: и его отец, и отчим очень любили мать и заботились о ней. Так что ни о каких издевательствах над бедняжкой не было и речи.

– А в чем заключались ее странности? – поинтересовался Костя.

– Во многом. Захарова жаловалась то на неуправляемый поток мыслей, то на их закупорку. Ей стало трудно постичь смысл прочитанного текста, а ведь она была умной и образованной женщиной. В ее высказываниях происходило как бы соскальзывание с одной темы на другую без видимой логической связи. В общем, он ничего не понимал из разговора с родной матерью. Кроме того, у Анны Григорьевны пропал интерес к любимому делу, она стала неряшливой, что раньше за ней не наблюдалось, и стремилась к уединению. Декан позвонил своей сестре, и та повезла мать в клинику. Их приняла усталая докторша, которая равнодушно выслушала больную и ее дочь и прописала какие-то лекарства, а Захарова нуждалась в госпитализации. Ну, вы же сами знаете, какие у нас врачи. Правильный диагноз редко кто поставит сразу. Врач решила: это невроз, а на шизофрению не проверила. Разумеется, лекарства не помогли. Захарова стала заговариваться, ей мерещились какие-то люди, которых на самом деле не было, потом она стала перевоплощаться в животных, и дети вызвали «Скорую». Только в психдиспансере ей поставили правильный диагноз. Кстати, изначально она не одевалась в черное. Ее подлечили и отправили домой, не видя угрозы для окружающих. Сын говорил: жить с ней было просто невозможно, а они люди работающие, кстати, еще и для того, чтобы иметь деньги на ее лечение. Вот они и решили разменять ее квартиру и поселить мать в однокомнатной. Я, конечно, спросил, как они могли бросить одну больную женщину, на что мужчина возразил: ее никто не бросал, можно спросить у соседки, которой они приплачивали для того, чтобы та наблюдала за матерью и каждый день ее навещала. Я отправился к этой соседке. Женщина изменилась в лице, когда услышала, что я из полиции и что приехал по поводу Захаровой, но сразу призналась: дескать, да, господин Захаров попросил за деньги присмотреть за матерью, однако у нее самой двое внуков, дочь растит их одна и часто обращается к ней за помощью, а Анна Григорьевна казалась ей нормальной, ну, с небольшими странностями, посторонних в квартиру не пускала, поэтому она и следила за ней через пень-колоду, однако деньги брала. Иногда соседка собирала ее для гуляния в парке, но, естественно, за ней не приглядывала. Когда я поинтересовался, почему вдруг Захарова стала одеваться в черное, да еще такое старомодное, соседка пожала плечами:

– Откуда мне знать? Я подумала: ей купили всё дети.

Как видите, она продемонстрировала полное равнодушие. Я тут же позвонил сыну нашей бывшей подозреваемой и описал ситуацию. Теперь дети собираются нанять квалифицированную медсестру. Это ответ на один из ваших вопросов. Сейчас отвечу и на второй. Откуда к Анне Григорьевне просочилась информация о Скобиной, никто понятия не имеет. Дети про эту Скобину никогда не слышали, сама Захарова жила и работала в другом районе и не могла с ней пересекаться ни по соседству, ни по работе. К тому же эта Скобина не является ей родней ни по одному из ее бывших мужей. Вот такие дела.

– Мы уже предполагали, откуда она почерпнула сведения об этой женщине, – заметил Павел. – Вероятно, гуляя, Анна Григорьевна познакомилась с кем-то, кто стал настойчиво внушать ей мысли о двух убийствах при помощи кинжала и рассказал про Скобину, причем разговор о черной вдове состоялся раньше. Убийца подготовила почву, убедила Захарову, что та тоже черная вдова и должна отомстить за свою, если так можно выразиться, коллегу, и семена проросли. Захарова нарядилась в черное (кстати, я думаю, что эту одежду ей принесла наша убийца) и постепенно вошла в образ. Разумеется, она никого не убивала. А настоящая черная вдова тем временем тщательно готовилась к преступлению. Михалыч сразу определил, что на ключах хозяев бывших квартир Скобиной имеются остатки парафина, то есть с них делали слепки. Леня, вот тебе и следующее задание. Бери ключи и пробеги по мастерским, отыщи мастера, который их изготовил. Возможно, у нас появятся дополнительные сведения об этой черной вдове.

Катя вздохнула. Киселев посмотрел на нее:

– Ты с чем-то не согласна?

– Да нет, согласна, – отозвалась Зорина, – просто уже представляю, что скажет Лёне хозяин мастерской. К нему наверняка тоже явилась женщина в костюме черной вдовы и не открывала рот.

– Возможно, но попытаться стоит, – кивнул Киселев. – Признаюсь тебе, Катерина, у меня тяжело на душе с тех пор, как ты назвала причину, по которой эта пресловутая вдова убивает мужчин. И, хотя честно скажу, это не укладывается у меня в голове и я не хочу в это верить, все равно как-то жутковато.

– Но это единственное сходство между Бучумовым и Найденовым, – заметила журналистка.

– А если другое мы просто не увидели? – произнес Павел.

Она пожала плечами:

– Значит, увидим. Понимаете, ребята, мне кажется, если я пойму, почему преступнице понадобилось устраивать такое представление с переодеванием в костюм черной вдовы, я ее вычислю. Возможно, тогда станет понятно, действительно ли она решила убивать подряд всех молодых и красивых, подстраиваясь под слова Скобиной на суде, или ее целью было свести счеты с одним, например, Бучумовым.

Костя хотел что-то сказать, но в кармане у Леонида запел телефон. Молодой оперативник достал его и взглянул на дисплей.

– Это Руденко. Он обещал позвонить, если что-нибудь вспомнит.

– Как он, кстати? – поинтересовался Киселев.

– Да так себе, – отозвался Сомов. – Во всяком случае, врач пока не разрешает с ним полноценно беседовать, хотя Валерий все время возражает против этого. Да, я вас слушаю, – он включил громкую связь.

– Здравствуйте, Леонид, – раздался знакомый голос Руденко. – Мы с вами договаривались, что я дам о себе знать, если что-нибудь всплывет в моей памяти. Помните, я говорил вам, что в тот роковой день на Романа напал какой-то парень, который утверждал: тот переспал с его сестрой – девственницей и теперь обязан жениться. Он угрожал Бучумову, что обольет его кислотой. Ну, помните?

– Конечно, помню, – отозвался Леонид.

– Девушку звали Зиной, но имя ни вам, ни мне ни о чем не сказало, – продолжал артист. – Я все время думал о том парне. Мне казалось: вроде бы я его где-то видел. И, представляете, я вспомнил где. Он работает в обувном ларьке «Каблучок». Недавно я приходил к нему и сдавал в ремонт свои туфли, которые мне жали. Я не вспомнил об этом сразу, потому что со мной разговаривал его напарник, а дебошир сидел в углу. Однако его огненная шевелюра обратила на себя внимание.

– Все ясно, – коротко бросил Сомов. – Ждите меня. Я сейчас выезжаю.

– Леня, на тебе еще ключники, – сказал Павел.

– Знаю. До свиданья, – когда Леонид скрылся за дверью, Киселев обратился к Пете:

– Я бы на твоем месте тоже не засиживался. Тебе придется сегодня обойти уйму народу, включая твой любимый психдиспансер.

Прохоров поморщился:

– Несмотря на хорошие отношения с главврачом, меня туда никогда не тянуло.

– Я могу предложить свои услуги? – подала голос Катя. – А Петя отправится к хозяевам квартир Скобиной и побеседует с ними на предмет того, кто и когда мог вытащить у них ключи.

Павел взглянул на нее:

– А ты молодец.

Зорину похвала не обрадовала. Она как-то страдальчески сморщилась и проговорила:

– Ребята, у меня тоже тяжело на душе. Я жду очередного сообщения об очередном кинжале.

– Возможно, преступница достигла цели и больше не станет убивать, – попытался успокоить жену Костя, хотя и сам в это не верил.

– Чует мое сердце, не перестанет, – возразила Зорина. – Вот почему мы должны поторопиться, – она встала и поправила юбку. – Я поехала, ребята.

Скворцов протянул ей ключи от машины:

– Возьми нашу «девятку», родная. А мы с Пашей, если что, поедем на служебной.

– Спасибо, – взгляд у журналистки был отрешенный, словно она глубоко погрузилась в свои мысли. – Костенька, нам нужно позвонить домой и узнать, как Полина. Мы с тобой совсем переложили ее воспитание на плечи бабушек и дедушек.

– А для чего тогда они нужны? – усмехнулся Киселев и тут же осекся. – Так говорят мои и Настины родители. Я уже устал повторять, что мы с ней тоже не очень хорошие родители. Моя Настена хоть и не служит в полиции, зато является преподавателем. Это не хуже, но и не намного лучше. Бывает, супруга приходит из университета, валится на кровать и стонет: «Бей меня, режь меня, но я не поднимусь. Милый, возьми в холодильнике мясо с картошкой и сам разогрей». И я разогреваю и не говорю ей ни слова, потому что знаю: она действительно никакая, если не встает сама. Если Настена отдохнет, она закатит такой обед или ужин… Пальчики оближешь. Ну, вы об этом и сами знаете. Вот и приходится обращаться к помощи ее или моих родителей.

– Спасибо, успокоил. – Катя позвенела ключами и опустила их в карман куртки. – Господи, сегодня такая погода хорошая, солнышко светит, а я это только что заметила. Все мысли об этой проклятой преступнице.

– Мы поймаем ее, – пообещал Киселев. – Вот увидишь, это произойдет быстро.

Глава 20

Катя сидела за рулем, жмурясь от солнечных лучей, и направлялась к Медгородку. Именно там находился больничный корпус психдиспансера. Медгородок располагался за городом, в довольно красивом месте – лесном массиве. Зорина вспомнила, как девочкой она приезжала сюда со своей бабушкой. Кроме психдиспансера, в Медгородке был и туберкулезный диспансер, и бабушка журналистки ежегодно посещала его для сдачи анализов. Когда ребенка было не с кем оставить, женщина брала внучку с собой и строго-настрого запрещала ей прикасаться к грибам или цветам, росшим возле корпуса. Потом она оставляла девочку возле фонтана, пускавшего тонкую струйку воды, и уходила. Катя любила бабушку и слушалась ее беспрекословно. Женщина не говорила ей, зачем ездит сюда, пока девочка была маленькой, но когда Зорина повзрослела, бабушка призналась:

– В юности я переболела туберкулезом и теперь постоянно проверяюсь. Врачи говорят, туберкулез никуда не исчезает, просто дремлет. А я не хочу заразить тебя, дедушку, маму или папу. Знаешь, почему я заболела?

Будущая журналистка качала головой:

– Нет.

– Твой прадедушка занимал высокую должность на Дальнем Востоке – был главным инженером завода, изготовлявшего рыбные консервы, – пояснила она. – Жили мы очень хорошо, у нас было все. Этому, к сожалению, и позавидовали. На прадедушку, моего отца, написали донос: дескать, он ставит высший сорт на второсортных консервах. Ночью за ним приехали. Моя мама, узнав об аресте мужа, слегла, и передачи ему носила я. Однажды мне удалось добиться свидания, и я увидела перед собой вместо здорового крепкого мужчины скелет, обтянутый желтой кожей. Отец все время повторял: «Тася, поезжай в Москву, возьми наши консервы и постарайся передать их либо товарищу Сталину, либо еще кому-нибудь из правительства. Я честный человек. Они проведут экспертизу и поймут это». Я была совсем молоденькой, но отправилась в Москву. Мне повезло. Один из наших родственников-москвичей смог помочь, я передала консервы и письмо своей матери, и случилось чудо: твоего прадедушку освободили. Но он вернулся из тюрьмы глубоко больным человеком, начал пить и все время кашлял кровью и отказывался вызывать врача. Лишь когда папа стал задыхаться, он допустил к себе доктора. И тот поставил диагноз – туберкулез. Если бы мы с матерью знали об этом раньше, то постарались бы уберечься от него. Но откуда мы могли знать? Папа считал: ему просто отбили легкие. «Меня жестоко избивали в тюрьме», – говорил он. Его положили в больницу, и доктора сразу предупредили: у него запущенная форма и долго он не проживет. Папа действительно прожил еще два месяца, а потом заболела я. Твой дедушка стал для меня светом в окошке. Он не побоялся ничего – ни моей болезни, ни истории с моим отцом. И хотя туберкулез, как мне сказали, подлечили, он в любой момент может дать о себе знать. А я не хочу заразить вас.

Вспоминая о бабушке, Зорина почувствовала, как по щеке стекает слеза. Эта женщина была очень умным и порядочным человеком и много сделала для нее. Мать журналистки до сих пор не могла простить себе ее смерти, считая себя в какой-то степени виновной в этом. Ослабленный организм бабушки не перенес очередного вируса гриппа, и она тихо угасла на руках родных.

– Бабушка заразилась от меня, – говорила Катина мама. – Я не должна была разрешать ей приносить мне еду в комнату. Меня нужно было полностью изолировать от нее. Но она жалела тебя.

Зорина плакала и думала: бабушка просто устала от жизни. В последнее время она неоднократно повторяла, что хочет к дедушке, который скучает без нее и часто снится по ночам. Кто знает, может, она специально заразилась от дочери? С тех давних пор журналистка не заезжала в эти края – не было необходимости. Никаких криминальных историй в психоневрологическом диспансере не происходило.

Доехав до стоянки, женщина припарковала машину и вышла на свежий воздух. С тех пор ничего не изменилось. Посеревшие корпуса производили тягостное впечатление. Зорина медленно пошла по протоптанной дорожке, так и не заасфальтированной. Почему-то городская администрация не считала нужным вкладывать сюда деньги. И это было очень странно, потому что врачи просто кричали со страниц газет о неблагоприятной обстановке в плане заболеваний туберкулезом.

– Впервые за много лет стали умирать наши врачи, – читала журналистка. – Впервые за много лет мы снова открыли операционную. Нам нужны оборудование и медикаменты.

Однако городские власти, видимо, игнорировали это. Они почему-то не боялись заболеть.

Катя прошла между сосен, вдыхая запах хвои, и очутилась перед психоневрологическим диспансером. Журналистка поднялась по ступенькам выщербленной лестницы и оказалась в холле, давно не знавшем ремонта. За столом сидела пожилая женщина и смотрела на Катю:

– Вы к кому?

– Меня очень интересует одна ваша больная, Анна Григорьевна Захарова, – пояснила Зорина.

Дежурная наморщила лоб:

– Захарова? Это та, которая одевается в черное?

– Она самая, – подтвердила журналистка.

Женщина задумалась:

– Сначала ее лечила доктор Боровская, но она уволилась по болезни и уже умерла. Потом за нее взялся наш главврач Артем Михайлович. Но его сейчас нет, он на совещании. Может быть, медсестра Клавдия Ивановна? Вот кто не менялся и всегда находился подле Анны Григорьевны.

– Пусть будет Клавдия Ивановна, – согласилась журналистка. – Где ее найти?

– Она с больными в столовой на ужине, – пояснила дежурная. – Вы можете подождать ее здесь. Она принесет мне чай с пирожком.

– Хорошо, спасибо. – Катя наклонилась к ней: – А вы не подскажете, кроме меня, кто еще интересовался этой больной?

Дежурная пожала плечами:

– Да кому она нужна, эта несчастная. Когда ее навещали дети, было видно, что и им она в тягость.

– Значит, у вас никто не спрашивал про Захарову? – уточнила Зорина.

– Ты первая, деточка, – кивнула женщина.

В коридоре послышались шаги, и еще одна пожилая дама, но с горделивой осанкой, подсиненными седыми волосами и тонкими чертами лица появилась в холле.

– Принесла тебе, Ильинична, твои любимые блюда, – она поставила на стол тарелку с серыми пирожками, явно не из муки высшего сорта, и граненый стакан с чаем.

– Спасибо, – отозвалась дежурная. – А к тебе посетитель. Захаровой твоей интересуется.

Нарисованные брови медсестры поползли вверх:

– Анной Григорьевной? Что с ней?

– Ничего, – поспешила успокоить ее Катя. – Просто она оказалась замешанной в одной неприятной истории, и мы сейчас выясняем обстоятельства дела.

Дама вздрогнула и дернулась:

– Вы из полиции?

– Нет, – поспешила ответить Зорина. – Я журналистка.

– Понятно, – Клавдия Ивановна поджала губы, чуть тронутые розовой помадой. – Тогда спрашивайте. Рада вам помочь.

– Скажите, за все время пребывания здесь Захаровой кто-нибудь интересовался? – спросила Катя.

Клавдия Ивановна покачала головой:

– Нет, милая, к большому сожалению. Мне даже казалось: она одна как перст. Да в принципе так оно и есть. Детям мать не нужна.

– Дежурная сказала мне, что вы присматривали за ней с самого ее поступления, – продолжала Зорина. – Это так?

– Разумеется, – подтвердила медсестра. – Помню тот день, когда сын привез ее сюда. Она показалась мне такой беззащитной и жалкой…

– Я слышала, тогда Захарова не одевалась в черное, – вставила журналистка.

– Не одевалась, – подтвердила Клавдия Ивановна.

– А когда же начала?

Медсестра наморщила лоб:

– Кажется, после первой ремиссии. Да, ее привезли уже в черной старомодной одежде, которую она ни за что не хотела снимать. Я пыталась выяснить, зачем она так нарядилась, однако ничего определенного не добилась. Захарова лепетала про какую-то черную вдову… То ли она сама считала себя этой вдовой, то ли говорила о ком-то другом – я так и не поняла. Во всяком случае, Анна Григорьевна считала себя женщиной, как-то повлиявшей на смерть своих мужей. Возможно, она прочитала об этом в какой-нибудь газете или книге, в смысле, про черных вдов, и у нее отложилось это в мозгу.

– Возможно, – согласилась Катя. – А кто ее навещал?

– Мне кажется, я уже ответила на ваш вопрос, – улыбнулась женщина. – Никто. Она постоянно сидела вон на той скамейке у самой большой сосны. Одна-одинешенька. Сын и дочь забирали ее после выписки, но к ней почти не приходили. Это все, что я знаю. Честное слово.

Зорина пожала плечами и улыбнулась:

– Ну что же, на нет и суда нет.

– А зачем вам это знать? – удивилась Клавдия Ивановна.

– Для дела, – уклончиво ответила журналистка. – Ну, в таком случае мне пора. Дорога до города не такая близкая.

Женщины по очереди попрощались с журналисткой:

– Желаем вам успеха.

Катя снова прошла по сосновой аллее и оказалась на стоянке, где ее терпеливо ждала «девятка». Сев в салон, Зорина посмотрела на часы. Они показывали половину седьмого. Журналистка подумала: если она поторопится, то, вероятно, застанет Нонну Николаеву в своем офисе и поговорит с ней, если та захочет говорить. Во всяком случае, следовало попробовать. Женщина достала мобильный и набрала мужа.

– Костик, привет. Я уже посетила одно неприятное заведение и говорила с медсестрой, которая присматривает за Захаровой с самых первых дней ее поступления в психдиспансер.

– Правда? – поразился Скворцов. – И что она сообщила?

– В том-то и дело, что ничего интересного, – вздохнула Катя. – Она подтвердила то, что сказал Леонид: сначала дама не одевалась в черное. Такая мания появилась у нее позже. Однако откуда это взялось – медсестра не знает. По ее словам, никто больную, кроме ее детей, не навещал.

– Значит, Захарова подвергалась внушениям во время прогулок в парке, – заметил Скворцов. – А у нас тоже ничего важного. Леонид отыскал мастерскую, где изготовлялись слепки с ключей, однако мастер заявил то же самое, что и кузнец: некая дама в черном, не говоря ни слова, протянула ему бумагу с просьбой сделать дубликаты и заплатила.

– Я так и думала, – вздохнула Зорина. – Нам нужно разработать план других действий. А я хочу поехать к Николаевой. Надеюсь застать ее в офисе.

– Паша так на тебя надеется, – сообщил ей Костя.

– Постараюсь оправдать ваше доверие, – усмехнулась Зорина. – Хотя на откровенность этой женщины я не слишком рассчитываю.

– У тебя есть очень важное качество – интуиция, – похвалил ее муж. – Она и подскажет тебе, является ли Николаева нашей черной вдовой.

– Хорошо, любимый, – бросила журналистка и ойкнула: – Боже, в этой суматохе я даже не позвонила маме. Как там наша дочурка?

– Я сделал это за нас обоих, – успокоил ее супруг. – У них все нормально. Полина хорошо себя вела.

– Отлично, но я бы хотела быть сейчас дома, – печально сказала Катя.

– Вот поймаем этого гада – и в лес, – пообещал Скворцов.

– Хотелось бы, – пробормотала Зорина. – Ну, ладно, дорогой, мне нужно ехать. Обязательно позвоню вам после нашего разговора.

– Жду, – отозвался Костя.

– Пока, – журналистка включила зажигание и поехала по прямой дороге.

Глава 21

В этот раз Валерий Руденко выглядел намного лучше, чем в прошлый. Врачи подлечили его, щеки из бледных снова стали розовыми, глаза блестели, хотя в них по-прежнему пряталась грусть.

– Извините, что я так поздно вспомнил об этом, – пробормотал он, когда лейтенант пожал его руку. – Но мои мысли были заняты… – Его лицо помрачнело. – Вы понимаете, с каким грузом на сердце мне придется жить? Я даже не представляю, как вообще смогу.

– Однако вы же не виноваты, – успокаивал его Леонид. – Мы обязательно найдем преступника.

– К тому же я не сразу вспомнил, где видел этого молодого человека, – простонал Валерий. – Но я сейчас объясню, и вы, может быть, еще застанете его на работе. Это недалеко от рынка, вы увидите маленький ларек с надписью «Каблучок». Там их двое. Тот, кто вам нужен, – плотный и рыжий. Второй явно кавказской национальности, так что вы легко опознаете парня.

– Спасибо, – Сомов встал со стула и снова пожал вялую руку. – Мне нужно спешить.

– Да, я понимаю, – кивнул Руденко. – Удачи вам. И держите меня в курсе дела. Пока вы не поймаете убийцу, я не найду себе места.

– Мы делаем все возможное, – Леонид быстро покинул палату и зашагал по коридору.

Из палат на него смотрели больные, однако он ни на кого не обращал внимания. Выйдя на улицу, лейтенант направился к остановке автобуса. До рынка было недалеко, и, на счастье оперативника, транспорт подошел быстро. Сомов доехал до рынка и вышел. Ларек «Ремонт обуви. Каблучок» стоял прямо возле входа на базар. Он действительно еще работал. Полицейский подошел к окошечку, и оттуда высунулась черноволосая голова.

– Эй, начальник, – послышался голос с кавказским акцентом. – Лучше меня в городе мастера нет. Давай свою обувь, останешься доволен, мамой клянусь.

– Погоди клясться, – перебил его излияния Леонид. – Лучше скажи, где твой напарник.

– А зачем напарник? – удивился кавказец. – Я сам с работой справлюсь.

– Где напарник? – уже строже повторил Сомов.

Лицо сапожника перекосилось:

– Ты обувь пришел делать? Или выпить нас пригласить? Тогда, понятное дело, третий нужен.

Леонида начало колотить, и он вытащил удостоверение, понимая, что без него не справится с хитрым кавказцем.

– Еще вопросы есть? Если не хочешь в отдел вместо него, говори, как его найти.

Смуглое лицо исказил страх:

– А я не знал, что он что-то натворил, начальник, – проговорил кавказец. – Записывай адрес. Артемка сегодня отгул взял. Должен быть дома.

Сомов достал блокнот:

– Как его фамилия?

– Кораблев он, – покорно ответил сапожник. – Хороший парень, между прочим. Вы уж разберитесь, что к чему.

– Разберемся, – пообещал лейтенант и приготовился записывать адрес.

Глава 22

Катя не ошиблась, когда предположила, что Нона Николаева должна быть в офисе. Журналистка подрулила к зданию и, заметив свет в окнах первого этажа, поднялась по ступенькам. Тот же дюжий охранник, который не хотел пропускать оперативников, улыбнулся ей.

– Вы к кому, дамочка?

– Николаева еще у себя? – поинтересовалась Зорина.

Парень кивнул:

– Вообще-то вряд ли она кого-нибудь примет. Хозяйка уже собирается уходить.

– Меня примет, – у журналистки получилось очень уверенно. – Передайте ей, что ее хочет видеть журналистка Екатерина Зорина.

Широкое лицо стража порядка выразило нечто вроде уважения:

– Что-то я о вас слышал. По какому вопросу?

– По личному, – усмехнулась Катя. – Так и передайте! По очень-очень личному.

Она надеялась, что Нонна ее поймет и обязательно примет, и не ошиблась. Через минуту страж порядка пригласил ее рукой:

– Входите. Она вас ждет.

Зорина прошла по коридору и открыла дверь, указанную охранником. Стройная симпатичная женщина сидела за столом. Перед ней лежала папка с какими-то документами.

– Здравствуйте, – приветливо сказала она. – Чем могу помочь далеко не последнему человеку нашего города?

– Спасибо за комплимент, – отозвалась Зорина. – Вы действительно можете помочь. Это касается Романа Бучумова.

Николаева не пошевелила и бровью.

– Но я уже говорила полиции: я никогда не знала Бучумова лично. Да, я ходила на его спектакли, была его поклонницей, но лично не знала. Если это все, то вынуждена попрощаться. Уже поздно, а я хочу сегодня пораньше лечь.

Журналистка развела руками:

– Вы сами будете виноваты в том, что может случиться, Нонна. Если я получу от вас нужные сведения, то этот разговор останется между нами. Если вы слышали обо мне, то знаете: мне можно доверять. А если вы не пойдете навстречу, полиция да и я в том числе начнем копать под вас. Учтите, копать будут целенаправленно. А вам, как умной женщине, известно еще одно: если полиция начинает копать, она обязательно что-нибудь находит. Я и мои коллеги уверены: вы были любовницей Бучумова и поэтому где-нибудь да оставили следы своей связи. Да, вы умная женщина, но и вы не в силах все предусмотреть. И никто не в силах. Поэтому, если вы невиновны, прошу вас, давайте поговорим.

Николаева задумалась:

– Почему я должна вам верить? – поинтересовалась она.

– Потому что я пришла как друг, – ответила Зорина. – Впрочем, я вас не заставляю. Скажите – и я сейчас же уйду, – она приподнялась на стуле.

Нонна вдруг подалась в ее сторону.

– Постойте, не уходите. Задавайте свои вопросы, но я отвечу лишь на те, на которые смогу. Вы тоже должны мне верить.

– Вы были любовниками, – констатировала журналистка, плотно закрыв дверь.

Николаева наклонила голову:

– Да. Послушайте, Екатерина, что я вам скажу. Я родилась в бедной семье, из кожи лезла вон, чтобы как-то пробиться, первый раз неудачно вышла замуж. У меня никогда не было ни одежды, ни дорогих украшений. Однажды я все же вытащила счастливый билет. Меня пригласили в качестве переводчика. Я справилась с заданием, и строительный магнат Николаев остался доволен. Он пригласил меня еще несколько раз, а потом повел в кафе, где сказал: «Послушайте, я пригляделся к вам и пришел к выводу: вы мне подходите в качестве жены. Но не обольщайтесь. Да, у меня много денег, но это все, что я могу предложить вам. Когда-то я перенес операцию, и потому постельных сцен не будет. Именно поэтому я вас настоятельно прошу: хорошо подумайте. Я дам вам все, чего можно пожелать, кроме любви, а вы должны отплатить мне преданностью. Вы станете не только моей женой по паспорту, но и моим компаньоном. Многие деловые вопросы лягут целиком на вас. Но если я узнаю, что вы позорите мое имя и завели любовника, клянусь, вы об этом пожалеете. Я выгоню вас без гроша, и вы плохо кончите свои дни. Вот почему еще раз советую подумать».

Нонна вытерла лоб:

– Поверьте, Катя, я долго думала и решила: из двух зол выбирают наименьшее. Мне предлагали жить в роскоши, иметь все, кроме мужчины. Ну, решила я, без них еще никто не умирал. Умирали как раз из-за них. Так неужто я променяю плотскую любовь на деньги? Ни один мужчина не стоит таких больших денег. Вы согласны?

Журналистка подумала и ответила:

– Каждый выбирает то, что ему нужно. Вы сделали свой выбор.

– Да, я сделала свой выбор, – кивнула женщина, – и постаралась честно исполнять обязанности жены и помощника. Однако я вскоре поняла: не могу без любви. Я попыталась бороться с собой, со своей природой, но не смогла. Я стала подыскивать подходящую кандидатуру и вскоре нашла. Вы сами понимаете кого. Однажды меня пригласили на вечеринку, и я познакомилась с мальчиком, который подрабатывал официантом. Я сразу почувствовала к нему влечение, узнала, кто он, и остановила свой выбор на нем. Он показался мне тем, кто умеет держать язык за зубами. Вы же понимаете, я никогда не поставлю под удар своего мужа и никогда не опозорю его имя, скорее соглашусь пойти на эшафот. За мной следят тысячи глаз, чтобы подловить на чем-нибудь горячем и начать шантажировать для получения через меня выгод от фирмы моего супруга. Вот почему я всегда была осторожна. Встретившись с Бучумовым, я серьезно поговорила с ним, и он не отказал мне. Мальчик был поставлен в такие же условия, как и я. И он стал моим любовником. Я же, в свою очередь, помогала ему. Без моей поддержки он никогда не поступил бы в театральный, а потом не попал бы в наш театр.

– Так это вы его устроили? – Катя все поняла.

– А вы сомневались? – усмехнулась Николаева. – А теперь перехожу к тому, что интересует вас. Я не убивала Романа, потому что у меня не было мотива.

– Откровенность за откровенность, – откликнулась Зорина. – Полиция считает: у вас был мотив. Бучумов прославился своими многочисленными похождениями.

Нонна откинулась на спинку кресла и принялась звонко хохотать.

– Мне об этом известно, потому что это я настоятельно рекомендовала Роману менять девочек как перчатки и снискать репутацию повесы. Почему я так сделала – догадаться нетрудно. А Роман, – она улыбнулась, и улыбка поучилась теплая, но грустная. – Он смотрел мне в рот. Он делал так, как я хотела. И страшно боялся, что когда-нибудь я его брошу. Надо признаться, я подумывала об этом. Бучумов находился полностью под моим влиянием. Он и пикнуть без меня не посмел бы. Нет, дорогая девушка, я его не убивала.

Зорина наклонила голову:

– В принципе я всегда верила в вашу невиновность.

– Вот поэтому я с вами предельно откровенна, – призналась Нонна.

– Но скажите, не говорил ли вам Роман о какой-нибудь назойливой поклоннице, которая преследует его и угрожает? – спросила гостья.

Бизнес-леди развела руками:

– Нет, дорогая моя. Я не рассказывала ему о своих проблемах, а он мне – о своих, потому что я не стала бы и слушать. Мне нужно было от него только одно, и он прекрасно справлялся со своими обязанностями. Вот и все о нас с Ромой.

Журналистка встала и хотела попрощаться, но тут зазвонил мобильный.

Катя нажала кнопку вызова:

– Я слушаю тебя, дорогой. Сейчас я в офисе у Николаевой и хочу тебе сказать: она…

– Оставь в покое свою Николаеву и беги к нам, – простонал Костя. – Теперь мы и сами знаем, что она невиновна. У нас новый труп, Катя. Черная вдова снова вышла на охоту. В ход пошел третий кинжал…

Зорина побледнела. Нонна участливо посмотрела на нее:

– Вам плохо?

– Сейчас убийца Романа покончила с еще одним человеком, – пробормотала журналистка. – Я еще не знаю, кто это.

Николаева встала и дотронулась до ее руки.

– Это артист?

– Не знаю, – прошептала Катя. – Спасибо вам за откровенность. До свидания.

Женщина проводила ее до двери:

– Если вам понадобится моя помощь…

– Да, – автоматически отозвалась журналистка.

Глава 23

Участковый Кирилл Иванович не слишком любил свой участок, однако о повышении не думал. Впрочем, ему повышение и не светило. До пенсии оставалось каких-то полгода, и он в последнее время относился к работе спустя рукава. Район был не то чтобы очень неспокойный, но проблем хватало. Парочка семей слыла неблагополучными, однако шума от них не наблюдалось. Брат с сестрой из восьмой квартиры десятого дома тоже пока особых беспокойств не причиняли. Их родители когда-то уехали на заработки на Север и пропали без вести, оставив детей с престарелой бабушкой, которая, впрочем, прожила довольно долго, несмотря на болезни, видимо, стараясь быть с внуками до тех пор, пока они не смогут жить самостоятельно. Однако ее мечта дать им высшее образование не сбылась. Артем еле-еле окончил девять классов и устроился на фабрику по ремонту обуви, а потом они с приятелем-кавказцем, никогда не внушавшим Кириллу Ивановичу доверия, открыли собственный ларек. Впрочем, работали парни хорошо. И если бы не вспыльчивый характер Артема, в любой ситуации сразу махавшего кулаками, он остался бы за него спокоен. Зинаида, сестра Артема, трудилась продавцом в супермаркете. Кораблев говорил Иванычу, что теперь его первоочередная задача – хорошо пристроить сестру замуж, и пусть живет на деньги мужа, потому что женщинам работать вовсе не обязательно. Однажды участковый увидел, как девушку подвозила шикарная иномарка, сидевший в ней красивый парень помахал Зине рукой, и, к сожалению, это оказалось самым настоящим прощанием, потому что больше этот парень не появлялся. Зайдя как-то к своим друзьям, жившим напротив брата и сестры, Иваныч услышал, как плакала Зина, а Артем обещал ей достать этого негодяя из-под земли. А вот удалось ли ему это сделать – для участкового осталось загадкой. В тот вечер Кирилл Иванович уже собирался идти домой, радуясь, что его пьяницы-дебоширы спокойно провели день, когда раздался звонок. Долгие годы проработав на своем месте, участковый научился доверять интуиции, и сейчас она ему подсказала, что дело плохо. Дрожащей рукой он поднял трубку, и взволнованный голос Марии Ивановны, его приятельницы-пенсионерки, сообщил:

– Беда, Иванович. Из квартиры студента доносятся истошные крики. Я бы сама посмотрела, да боюсь. Мало ли что.

– Сама не суйся, – пригрозил ей участковый, нахлобучил фуражку и отправился в десятый дом. Студент медицинского института Игнат снимал квартиру на первом этаже, как раз под братом и сестрой. Он слыл тихим парнем, не водил к себе друзей, а корпел над учебниками. Несколько раз участковый видел, как к нему забегала Зина, и даже порадовался. Возможно, девчонка устроит свою личную жизнь, и тогда у Артема станет меньше забот. Когда участковый приблизился к дому, он заметил, как из подъезда вынырнула девушка, очень похожая на Зину, и бросилась в сторону автобусной остановки. «Наверное, именно она устроила скандал у Игната, – подумал капитан. – Что у нее, что у ее братца – тот еще характер».

Подходя к квартире студента, Иваныч порадовался тишине и хотел нажать кнопку звонка, уже порыжевшую от старости, чтобы все же пообщаться со студентом и по-отечески пожурить его, но дверь открылась сама. Это считалось плохой приметой. Участковый мысленно перекрестился и вошел в темный коридор. Рука потянулась к выключателю. Когда вспыхнул свет, капитан с ужасом осознал, что стоит возле безжизненного тела студента. Под парнем разливалась лужа крови. Белая рубашка стала красной. Красная жидкость сочилась из многочисленных ран, а в сердце торчал кинжал. Участковый подавил крик ужаса и выбежал на лестничную клетку. Он увидел, как по лестнице поднимается светловолосый парень, вероятно, направляясь в квартиру Зины и Артема, и зашагал следом. Когда молодой человек остановился у двери, капитан обратился к нему:

– Ваши документы.

Он ожидал протеста, однако парень спокойно протянул ему удостоверение. Лицо участкового выразило удивление:

– Вам уже сообщили?

Теперь пришел черед удивляться лейтенанту Сомову:

– Сообщили о чем?

– Об убийстве, – ответил Иваныч.

Брови Леонида взлетели вверх:

– О каком убийстве?

– Зинка прирезала своего хахаля, – пояснил участковый. – Он истекает кровью в шестой квартире. Но разве вы пришли не за ней?

Сомов покачал головой:

– Я пришел к Артему Кораблеву, а об убийстве ничего не знаю. Где труп?

– Говорю же, в шестой. Его прирезала Зинка, они давно встречались. Или Артем, он парень ершистый.

Леонид посмотрел на участкового и пулей слетел с этажа. Когда лейтенант остановился перед трупом студента, ему показалось, что кровь капает даже с потолка – так ее было много.

– Никуда не уходите, я вызову полицию, – попросил он и снова взбежал на этаж выше. В голове юлой крутилась мысль: наверное, этот парень, медик, встречался с Зиной, так же не захотел жениться, как в свое время Бучумов, и Артем прикончил и этого незадачливого кавалера. Леонид нажал кнопку звонка, но у Кораблевых никто не открыл. За дверью послышался слабый шорох, и лейтенант понял: хозяин или хозяева здесь, просто не хотят никого пускать. Ждать подмоги было некогда. Преступник мог уйти через окно. Леонид разбежался и выбил ногой дверь. В квартире стояла тишина, как будто хозяева давно ее покинули, однако оперативник понимал: это не так. Еще секунду назад тут кто-то прятался. Сомов заскочил в гостиную. Там было пусто. Тогда Леонид бросился в спальню. Распахнутое настежь окно подсказало: он не ошибся. Достав мобильный, Сомов принялся звонить Киселеву. Когда майор откликнулся, лейтенант истошно закричал:

– У нас новый труп. Черная вдова снова вышла на охоту. Кажется, я напал на ее след. Скорее приезжайте по адресу…

Павел быстро записал номер квартиры и дома.

– Без нас ничего не предпринимай.

Леонид уже не слышал. И так уходили драгоценные минуты. Этот район он знал плохо и не представлял, удастся ли догнать преступника или преступницу. Если здесь проходные дворы, это почти невозможно. Однако Леонид выскочил в окно и приземлился на мягкую клумбу. Пропитанная дождевой водой и талым снегом земля смягчила падение. На счастье оперативника, по обе стороны от дома расстилался пустырь. Вдалеке он увидел мчавшуюся темную фигуру и припустил за ней. Но преступник решил изменить маршрут: он пересек дорогу и рванул в недавно разбитый на месте лесополосы сквер. Если бы ему удалось скрыться за деревьями, искать его было бы уже бесполезно. Однако Леониду и тут повезло. Вдруг из темноты вынырнула припозднившаяся мамаша с ребенком, мальчиком лет трех, ехавшим на трехколесном велосипеде. Она неожиданно оказалась на пути преступника – теперь Леонид видел, что это парень, вероятно, Артем, – и он со всей скорости налетел на ребенка. Оба – и Кораблев, и мальчик – очутились на земле. Ребенок заорал. Артем попытался приподняться, но на него налетела разъяренная мамаша и принялась осыпать тумаками. Эта неожиданная подмога решила дело в пользу Сомова. Он подоспел и скрутил парня. Артем попытался вырваться, но бесполезно: у Леонида была железная хватка. Кораблев посмотрел на него и изобразил на лице недоумение:

– За что, начальник?

– А ты не догадываешься? – поинтересовался Сомов и толкнул его в спину. – Идем.

– Догадывался – не спрашивал бы, – отозвался убегавший.

– Ты Кораблев? – уточнил Леонид.

Парень кивнул:

– Ну, я. А разве это преступление?

– Не строй из себя идиота, – посоветовал лейтенант. – Если не знаешь, за что я тебя задерживаю, зачем убегал?

Артем улыбнулся:

– А у нас криминальный район. Это, между прочим, у кого хочешь спроси. Вот я и принял тебя за бандита.

– Бандиты у вас прямо в квартиры ломятся? – изумился Леонид. – Что-то мне так не кажется. Только что познакомился с вашим участковым. Он производит впечатление добропорядочного стража порядка.

– А что Иваныч может сделать? – окрысился Кораблев. – Он сам боится. Так за что задерживаешь, начальник?

– За убийство, – проговорил Сомов.

Артем раскрыл рот:

– Какое еще убийство?

– Пока одно – студента-медика Игната из шестой квартиры, – пояснил лейтенант. – Но, сдается мне, это не все. Наверняка именно ты прикончил еще парочку человек. Или твоя сестричка.

Рябое лицо Артема побледнело:

– Шутишь изволишь? Чистый я. А Зинку вообще не трогай.

Они уже подходили к дому. Сомов увидел служебную машину, возле которой прохаживались Скворцов и Киселев. Поодаль стояла «девятка» Константина, и Леонид догадался: приехала Зорина. Киселев направился к Леониду, разводя руками:

– Ведет голубчика. На его работу мы уже налюбовались. Благо ехать недалеко, хоть и не наш район. Сейчас там Михалыч орудует. Петя вызвал понятых и составляет протокол вместе с участковым. Пусть трудятся здесь, а мы поедем в отдел, и там ты нам расскажешь, зачем учинил бойню и где взял кинжал.

Сомов передал арестованного Константину:

– Кажется, мы нашли черную вдову. Это, похоже, его сестрица Зинаида. Она встречалась с Бучумовым, тот ее бросил, как и Веру, и брат поклялся отомстить. Возможно, они вдвоем придумали преступление. Остается позавидовать их фантазии.

– А, вот что это за фрукт, – усмехнулся Павел. – А где же наша черная вдова по имени Зина?

– Ее не было в квартире, – пояснил Сомов.

Скворцов усадил задержанного в машину и тоже подошел к ним вместе с Катей.

– Что тебе удалось узнать? – спросил он.

Зорина, не дожидаясь ответа, поежилась.

– В квартире словно разразилась настоящая бойня. Видимо, сразу с парнем справиться не удалось.

Киселев наморщил лоб.

– А вот это мы и узнаем. Леонид, ты остаешься здесь. Участковый уже рассказал нам, что вы познакомились, и ввел в курс дела. Поговори с ним и выясни, где может скрываться сестричка. И обыщите с Петькой квартиру. Думаю, мы найдем еще два кинжала.

Леонид взял под воображаемый козырек:

– Слушаюсь.

Павел повернулся к Скворцовым:

– Давайте еще раз поднимемся наверх. Возможно, у Михалыча и Пети появились соображения. Присмотри за ним, – приказал он сержанту, который сидел на заднем сиденье вместе с Артемом. – Головой отвечаешь.

Они зашли в подъезд. Зорина вздрогнула. Ей вовсе не хотелось снова видеть это истерзанное тело. Эксперта коллеги застали в дверях. Он уже давал распоряжения санитарам.

– Что скажешь? – поинтересовался Скворцов.

Доктор пожал плечами:

– Да на первый взгляд все просто. Петя посмотрел замок и определил, что он не взломан. То есть, сам понимаешь, хозяин открыл гостю, следовательно, его знал. Потом этот гость набросился на него с ножом. Видимо, после первого удара, оказавшегося несмертельным, студент пытался спастись или защититься. Следы крови по всей квартире. Однако это ему не удалось. Преступник бегал за ним с кинжалом и наносил удары, пока жертва не упала и не потеряла сознание. Вот тут ему удалось воткнуть кинжал в сердце. На первый взгляд он умер около сорока минут назад. Точнее, как всегда, скажу при вскрытии.

– Спасибо и на том. – Киселев посмотрел на супругов: – Мне почти все понятно. Поехали, друзья. Катерина, будешь присутствовать при даче показаний. Похоже, твоя статья для газеты получится очень объемной.

Журналистка кивнула:

– Хорошо.

Они с Костей сели в «девятку», а приятель – в служебную, и все направились в отдел. В кабинете у Павла задержанный немного расслабился.

– А курить у тебя, начальник, можно?

– Ты мне не «тыкай», – отозвался Павел. – А курить здесь запрещается. Сейчас мы пригласим следователя, но я советую тебе начать давать показания. Это все зачтется.

– Зовите хоть прокурора, – скривился Артем. – И я заявлю: это просто беспредел. Вы хватаете невиновного человека, который даже толком не знает, что произошло. Ваш коллега сказал мне, что я обвиняюсь в убийстве Игната. Но это полная чушь. Я его не тронул и пальцем. У меня не было, как принято у вас выражаться, никакого мотива. Мы мирно сосуществовали как соседи.

– Ответ неверный, – поморщился Павел. – Мирно вы существовать не могли.

– Это почему? – удивился Артем.

– Потому что ты спал и видел, как пристроишь за него сестру, а он отказался жениться, – пояснил Киселев. – Интересно, кто его прикончил? Ты или она?

Рябое лицо снова побледнело. Веснушки казались уже не рыжими, а черными.

– Это какая-то ошибка, – пробормотал арестованный.

– А мы считаем, что никакой ошибки быть не может, – настаивал майор. – Интересно, кому из вас в голову пришла такая мысль – наряжаться черной вдовой? И откуда вы узнали про эту Скобину?

Задержанный продолжал выражать удивление:

– О какой Скобиной вы говорите? Мы такую не знаем. И при чем тут какая-то черная вдова?

Павел кивнул:

– Хорошо, сейчас я расскажу тебе все в подробностях. Искренне советую поправить меня, если я где-нибудь ошибусь. Сначала твоя сестрица Зина встречалась с Романом Бучумовым. Он имел с ней, так сказать, интим, но жениться отказался. Ты выследил его возле театра и пригрозил расплатой. Имеются свидетели, так что не думай отпираться. Потом вы с сестрой заказали в мастерской пять кинжалов и подменили бутафорский на настоящий перед спектаклем Бучумова. Его коллега, не зная об этом, вонзил ему оружие в грудь. А вот за что вы убили Найденова, работника сцены, – это для меня пока неясно. Ну, ничего, выясним и про это. Затем твоя сестричка начала встречаться с неким Игнатом, вашим соседом, вероятно, он тоже затащил ее в постель и бросил. И вы расправились с ним аналогичным способом. Есть свидетели – ваш участковый, который видел, как она выбегала из подъезда сразу после убийства Игната, – он откинулся на спинку стула и развел руками: – А теперь интересно, что скажешь ты. И еще раз настоятельно советую не врать. Участковый готов дать показания.

Артем закусил губу:

– Ладно, твоя взяла, начальник. Зинку не трогайте, она тут ни при чем. Я убил этого Игната. Все было так, как ты рассказываешь. Этот негодяй затащил ее в постель, пообещав жениться, а потом посмеялся над ней. Разумеется, я не мог вытерпеть такое.

– Значит, Романа Бучумова тоже ты прикончил? – поинтересовался майор. Тонкие губы задержанного скривила улыбка.

– А вот лишнего, начальник, ты мне не пришьешь. Да, я угрожал этому прохвосту перед театром. Кажется, он стоял с каким-то мужиком. Наверное, это и есть ваш свидетель. Сам факт угрозы я признаю. Однако я его не убивал. Да и подменить бутафорский кинжал на настоящий – для этого надо хотя бы знать, что они там у них бутафорские. Я же впервые слышу это от тебя. И потом, в последний раз я ходил в театр с родителями, а это было очень давно. Откуда я знаю, где находится столик с реквизитом? Нет, это с ним расправился кто-то другой, наверняка такой же обиженный, как моя сестра. Но я не трогал его и пальцем. А второго, я даже фамилии его не запомнил, я вообще не знаю. Зачем же мне его убивать?

Павел вскинул брови:

– Ну, дорогой, сказал «а», говори и «б». Я бы тебе охотно поверил, если бы не одна деталь. Видишь ли, все они были убиты кинжалами, изготовленными в одной мастерской, – несмотря на то, что насчет последнего орудия преступления информации от экспертов не поступало. Однако в этом майор не сомневался. – Следовательно, ты подготовил убийства всех троих. А участие сестры тебе не удастся скрыть. Она переодевалась в костюм черной вдовы и подготавливала убийства. Ну, что будем делать дальше?

– Если вы пообещаете не трогать сестру, я расскажу все, – пробормотал Кораблев.

– Не трогать ее не получится, – заметил Костя. – Однако чистосердечное признание облегчит ее участь. Это всем известно.

Парень махнул рукой:

– Ладно, признаюсь во всем, но повторяю: Зина не виновата. Я прошу не наказывать ее, она и так в этой жизни видела мало хорошего после того, как наши родители пропали без вести. Бабушка воспитывала нас, как могла. Но все равно у нас не было настоящего детства. Ни игрушек, ни дорогих вещей – ничего. Поэтому не трогайте Зинку. Во всем виноват я. Да, я действительно подменил кинжал. Это видел тот, второй убитый, как вы его назвали, работник сцены, и стал меня шантажировать. Ему на что-то требовались деньги. А откуда они у нас? Вот и пришлось убить его. Последним я прикончил Игната. И вы знаете, за что. Все, – он как-то осунулся, сделав признание. Капли пота катились по бледному лицу. – Больше мне нечего добавить.

– В мастерскую к кузнецу приходила женщина, – вставил Скворцов. – Это была ваша сестра?

Кораблев наклонил голову:

– Да. Но, клянусь, она не знала, для чего мне нужны кинжалы. Я даже не помню, что наплел ей тогда, и она поверила. Понимаете, она очень переживала из-за Бучумова, не хотела жить.

– Если она ничего не знала, зачем нужен был этот маскарад с черной вдовой? – спросил Павел. – Зачем вы заставили ее облачиться в черное одеяние? Ей это не показалось странным?

Кораблев немного смутился, но ответил довольно уверенно:

– Я не хотел, чтобы мастер ее запомнил и потом описал ее внешность. А Зинке я сказал, что это розыгрыш. Вот и все, – он устало наклонился вперед. – А теперь отведите меня в камеру и дайте передохнуть.

– Одну минутку, – бросил Киселев. – А откуда вы узнали про Скобину? Как вышли на Захарову?

– Как-то услышали, – равнодушно проговорил задержанный.

– А про квартиры, в которых она жила?

– Говорю вам, как-то услышали. – Кораблев тяжело вздохнул, даже не уточнив, о ком идет речь – о Скобиной или Захаровой. – Я же прошу отвести меня в камеру. Я очень устал.

Павел вызвал конвойного.

– Одну секунду. После ваших слов мы просто обязаны провести следственный эксперимент. Сейчас вам принесут кинжал и манекен, и вы покажете, как убили Найденова и Игната Красникова.

Задержанный заметно побледнел:

– Я думал, эксперименты проводятся в тех случаях, когда арестованные отрицают свою вину.

– Они проводятся в любом случае. – Павел открыл дверь и впустил сержанта. Тот держал в руках манекен и кинжал.

– Не бойтесь, берите оружие, – Киселев почти насильно вложил кинжал в холодную руку Артема. – А теперь смелее. Бейте по манекену. Начнем с Найденова. Где он стоял, когда вы проникли на сцену? И как вам удалось сделать это незамеченным?

– Повезло, – пробормотал Кораблев и изо всей силы всадил кинжал в спину манекену. Павел и Костя переглянулись. Задержанный посмотрел на них с какой-то надеждой во взгляде: – Разве не так?

– Теперь перейдем к Игнату, – заметил Костя.

– Ему я попал вот сюда, – Кораблев ударил манекен чуть ниже ключицы. – Вы говорили, что он сопротивлялся? Но я ничего не помню. И если сейчас я сделал что-то не так, учтите: на суде я буду стоять на своем. Я убил. Однако я не убийца и действовал в состоянии аффекта, поэтому все перемешалось в голове. Я просто хотел отомстить за сестру.

Павел посмотрел на сержанта:

– Проводи задержанного в камеру.

Тот не замедлил исполнить приказ. Когда Артем покинул кабинет, всем показалось, что стало свободнее дышать. Этот парень производил тягостное впечатление.

– Врет, – констатировал Киселев.

– По-моему, он покрывает сестру, – вставила Катя. – Допустим, но только допустим, что Кораблев не лжет, а действительно ничего не помнит, так как все происходило в состоянии аффекта. Тогда в его словах нет логики. Хотел оградить сестру от преступления, однако послал ее в мастерскую за кинжалами и заставил переодеться в черную вдову. Обычно, если не хотят светиться, просят первого попавшегося заказать оружие преступления, снабжают деньгами и за это еще приплачивают. А в нашем случае он наряжает сестричку черной вдовой и плетет ей про какой-то розыгрыш. Согласитесь, получается какая-то ерунда. Есть и второе недоразумение. Артем не похож на театрала. То есть, я бы заметила, вообще не театрал. Таких обычно и палкой туда не загонишь. Тогда выходит, он нас не обманул, а действительно просто не мог знать про бутафорское оружие и столик с реквизитом. Сомневаюсь, что он стал кого-нибудь расспрашивать об этом. Кроме того, реквизитор видел на сцене в день убийства Найденова женскую фигуру. Да и сам эксперимент нам о многом сказал. Не нужно звать Михалыча, чтобы понять: убивал не Артем. Кстати, думаю, если мы копнем его поглубже и зададим какой-нибудь провокационный вопрос, он засыплется еще больше, однако будет стоять на своем, чтобы защитить сестру. Вот ее, я думаю, и следует привлечь. Только и с сестричкой не все понятно. Откуда братец и сестра узнали про Скобину и про Захарову, которую заставили наряжаться черной вдовой? И потом, для такой семьи, как Кораблевы, слишком сложны эти процедуры с переодеванием и кинжалами.

– А как твое предположение о преступнице, которая убивает молодых и красивых? Не подтверждается? – с иронией спросил муж.

Она недовольно взглянула на него:

– Костя, я не настаивала на этом. Просто, согласись, между Бучумовым, Найденовым и нашей последней жертвой это единственное сходство. А больше ничего общего. Однако если изучить все материалы, я имею в виду легенды и криминальные дела черных вдов, то можно сделать вывод: ими двигала патологическая ненависть к мужчинам.

– И что ты хочешь сказать? – поинтересовался супруг. – Если многое не сходится, а потенциальной убийцей Игната является Зинаида Кораблева, возможно, у нас в городе орудует целая банда таких мужененавистниц, и Зинаида лишь одна из них?

Супруга пожала плечами.

– Все возможно. А брата я бы все же подержала у нас, чтобы он не помог сестре уйти от наказания, если она виновна.

– Согласен. Я уже дал команду Пете, – вмешался Киселев. – Как только они закончат в квартире Игната, он отправляется на поиски сестры Артема. Участковый сейчас вспоминает всех ее подруг и друзей, которых знает, и думает, где ее можно найти. А насчет Кораблева я тоже в сомнениях… Слушайте, может быть, вызвать его и поймать на вранье прямо сейчас?

Зорина покачала головой:

– Он не дурак, Паша, и не свернет с выбранного пути, а в ответах станет уклончивее и осторожнее. Нет, по моему мнению, ты просто должен дать задание Лёне проверить алиби Артема. Вдруг нам крупно повезет, и на момент всех убийств у него действительно окажется алиби? Уверена, парень об этом не подумал. Он находится в плену стереотипов, что нам с вами важнее всего найти преступника как можно быстрее и засадить за решетку, пусть и невиновного.

Киселев щелкнул пальцами и посмотрел на Костю:

– А твоя супруга, как всегда, говорит дело, – он взялся за мобильный и набрал Сомова. – Леонид? Как дела? Закончили? Ну, хорошо. Пусть Петя занимается своими делами, а ты обойди соседей, обзвони с Иванычем друзей Кораблева и постарайся выяснить, чем занимался наш задержанный в дни убийств Бучумова и Найденова. Понятно? Хорошо, исполняй, – он нажал кнопку отбоя. – Ладно, друзья, отпускаю вас домой, если хотите.

Скворцов взглянул на журналистку:

– Ты поезжай, Катюша. Там твоя мама одна с Полиной управляется. В последнее время мы вообще с тобой обнаглели. А ведь обещали же дочку сами растить.

Катя встала:

– Да, ребята, я, пожалуй, поеду. Но обещайте звонить, если обнаружите что-то новое.

– Обязательно, – заверили ее друзья.

Зорина вышла из отдела в грустном настроении и села в «девятку». Машина послушно понесла ее к дому. На душе у женщины по-прежнему было неспокойно. Ей казалось: должно произойти, если уже не произошло, какое-то неприятное или даже страшное событие, о котором они не подумали. Поворачивая руль, журналистка еще раз перебирала в памяти все события. Вдруг она резко затормозила у тротуара. Прохожие удивленно посмотрели на водителя-женщину, и один покрутил пальцем у виска.

– Ненормальная.

Не обращая внимания на знаки, Зорина достала телефон.

– Костя, – произнесла она. – Прошу тебя, постарайся связаться с Захаровой или отправьте к ней кого-нибудь. Мне кажется, она в серьезной опасности.

Глава 24

Анна Григорьевна Захарова включила электрический чайник и насыпала заварки в заварной. Она опять насыпала ее слишком много, за что ее вечно ругали дети. «С ними одно беспокойство, – думала женщина. – Вот сегодня приходил сынок и уже хотел увезти меня обратно в больницу. Его даже не интересует, хочу ли туда я. Просто им нужно поскорее от меня избавиться. Но я не допущу, чтобы вышло по их желанию. И эту квартиру завтра же отпишу государству. Ведь раньше так и было – квартиры забирало государство».

Вода в чайнике закипела, когда раздался звонок. Старушка поспешила к двери. Сын и в этот раз напутствовал ее, чтобы она не открывала кому попало и обязательно спрашивала, кто к ней пожаловал. В этом она предпочитала его слушаться. Воры обкрадывали квартиры сплошь и рядом.

– Кто там? – поинтересовалась Анна Григорьевна, как только оказалась у двери.

– Анна Григорьевна, это я, – послышался знакомый женский голос. – Не бойтесь. Я пришла поинтересоваться вашим здоровьем.

Женщина кивнула:

– Да, я сейчас впущу вас.

Сначала она сняла цепочку, которой предусмотрительно замыкала дверь, а потом открыла замок. Дама прошла в квартиру.

– Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

– Вы тоже хотите положить меня в больницу? – спросила Анна Григорьевна.

Дама покачала головой:

– С чего вы вяли? И почему тоже? Кто еще желает этого?

– Мой сын, – призналась Захарова.

Женщина кивнула:

– Правильно. Ему утомительно даже интересоваться вашим здоровьем. А я пришла именно для этого, и другой цели у меня нет. Можно я пройду в комнату? Я ехала с другого конца города. Неужели вы даже не угостите меня чаем? Я даже привезла с собой торт, ваш любимый.

Анна Григорьевна действительно любила сладкое, особенно торт «Питерский».

– Я как раз поставила чайник, – сказала она. – Проходите на кухню. Потом вы хотите пригласить меня погулять?

Гостья покачала головой:

– Нет, гулять мы сегодня не будем. Давайте попьем чайку с тортом.

– Хорошо, – Анна Григорьевна налила в кружку кипятку и добавила заварки. – Если вам не очень крепкий…

Дама взяла кружку:

– Достаточно. Скажите, к вам не приходила полиция?

– Приходила, – Захарова стала резать торт. – Они спрашивали про вас. Я даже не знаю, зачем им понадобились вы. Ведь я сказала им так, как вы мне советовали, – то есть правду. Я ведь убила своих мужей. Но этого им было недостаточно. Они утверждали, что вы меня настраивали на ложь.

– Почему же вы не рассказали им про меня? – поинтересовалась дама.

– Потому что я забыла про вас, – призналась женщина. – У меня это вылетело из памяти. Как вас зовут? Я тоже забыла.

Гостья почему-то не ответила.

– И они вас отпустили… А что сказали на прощанье?

Захарова поморщилась:

– Тоже не помню. У меня были такие трудные дни…

– Вот поэтому я и пришла навестить вас, – голос женщины звучал вкрадчиво. – Вы выпьете чаю, съедите кусочек торта и пойдете спать. Иначе завтра вы будете совсем больной, и вас снова заберут с больницу. А вам же этого не хочется? Уколы такие болезненные…

Анна Григорьевна кивнула:

– Да, уколы очень болезненные… А не делать их нельзя, правда?

– Правда, – подтвердила гостья. – Голубушка, я вижу, у вас стоит сахарница на полке. Дайте мне, пожалуйста. И лимон, если не жалко.

– Конечно, не жалко, – Захарова встала и повернулась к ней спиной. Дама тут же достала из сумки какой-то пузырек и вылила его содержимое хозяйке в кружку.

Анна Григорьевна нарезала лимон тонкими ломтиками.

– Мой первый муж любил, когда я так резала лимон, – она поднесла руку ко лбу. – Интересно, за что я его убила? Вы не помните?

Гостья покачала головой:

– Какое это имеет значение? Лучше пейте чай.

Захарова кивнула, сделала большой глоток и поднесла ко рту ложку с кусочком торта:

– Спасибо за угощение.

– Торт попался суховатый, – сказала гостья. – Запейте, а то он застрянет в горле.

Захарова послушно глотнула еще и откусила небольшой кусок. Ее рука, державшая ложку, задрожала.

– Мне плохо, – пожаловалась она. – Что-то вдруг стало знобить. И я не могу проглотить этот кусок. А теперь закружилась голова и тяжело дышать.

Гостья вскочила и помогла ей подняться:

– Пойдемте, я уложу вас в постель. Это пройдет.

Анна Григорьевна еле передвигала ноги. Перед глазами все плыло. Она задыхалась. Дама помогла ей лечь в постель, а сама вышла из комнаты в кухню. Она знала: скоро начнется агония. А еще она знала, что слишком рисковала, оставаясь в квартире и не торопясь уйти. Однако по возможности нужно было замести следы. Да и окончания этого мероприятия оставалось ждать недолго. Пока из комнаты доносились тяжелые вздохи и стоны, она стояла у окна и равнодушно смотрела на машины. Когда Захарова затихла, женщина прошла к ней и, надев перчатки, пощупала артерию на шее. Пульс не бился.

– Прощай, дорогая, – сказала гостья и направилась в кухню. Вскоре вся посуда была тщательно вымыта, а отпечатки пальцев стерты. Едва женщина успела покинуть квартиру, как на пороге появился Леонид Сомов. Открытая дверь явилась для него сигналом беды, и он без звонка рванул в квартиру. Увидев на кровати бездыханное тело, он стал звонить начальству.

Глава 25

Петя сидел в кабинете Киселева, последний нервно перебирал пальцами и даже не притрагивался к своему любимому чаю. Костя примостился напротив и выглядел бледнее обычного. Стрелки часов приближались к двенадцати ночи, но никто и не думал ехать домой. Скворцов с горечью воспоминал о дочери, которую сегодня видел утром, и то мельком. Дело черной вдовы оказалось труднее, чем они думали в самом начале.

– Михалыч изучает сразу два трупа вместо одного, – проговорил Павел. – Страшный день. Этот ужас когда-нибудь кончится?

– Мы сами виноваты в ее смерти, – заметил Скворцов. – Ну почему мы решили, что ей ничего не угрожает? Ведь говорил же главврач Пете: у нее бывают ремиссии. А это значит: она могла вспомнить, кто внушал ей мысли о черной вдове. – Он повернулся к Прохорову: – А у тебя есть что добавить?

Петя кивнул:

– У нас с Леонидом не осталось сомнений, что убийство Игната совершила Зинаида. На столе в столовой мы нашли женскую косметичку с отпечатками ее пальцев. Сами посудите, женщина никогда не оставит на столе косметику, если не покидает квартиру в спешке. Кроме того, фотография этой Зинаиды лежала у него в блокноте. Вся квартира в ее отпечатках пальцев. Пальчики ее брата мы тоже нашли, но в кухне.

При последних словах в дверь постучали, и вошел Михалыч. Он тоже выглядел усталым.

– Ну, что, принес какую-нибудь положительную новость? – спросил Павел без надежды. Тот покачал головой:

– Смотря что ты имеешь в виду. Кинжал, конечно, из нашей коллекции. Про парня скажу одно: первый удар, несмертельный, ему нанесли в грудь. Однако грудь под кинжал нужно еще подставить. А если он подставил, значит, почему-то не боялся убийцу. Это подтверждает и тот факт, что он сам открыл ей дверь. На кинжале я никаких отпечатков не обнаружил. Их тщательно вытерли или убийца была в перчатках.

– В общем, Зинаида Кораблева первая подозреваемая, – вставил Скворцов. – А насчет старушки Захаровой?

– Здесь проще и сложнее, – загадочно ответил Заболотный. – Она тоже впустила убийцу в квартиру, и вовсе не потому, что была ненормальная. Приехавший по вызову сын объяснил нам с Петей, – он покосился на Прохорова, – мать страшно боялась, что ее ограбят, и потому всегда интересовалась, кто звонит в дверь. Значит, и она знала своего убийцу.

– Почему она умерла? – спросил Киселев.

– Попила чайку с алкалоидом, – пояснил доктор. – В квартире полно отпечатков, только все они принадлежат Захаровой и ее детям. Некоторые смазаны.

– Значит, и здесь убийца была в перчатках, плюс протерла за собой все вещи, – проговорил Павел. – Именно она рассказывала Анне Григорьевне о Скобиной и внушала мысль, что она ее последовательница. Но откуда убийца так наслышана о старом деле? – Он снова посмотрел на Петю. – Наверное, ты сегодня не успел связаться с хозяевами квартир, куда являлась эта черная вдова?

– Как раз успел, – улыбнулся Прохоров. – Только в суматохе еще не сказал вам об этом. Видите ли, они не сообщили мне ничего интересного. И Новиков, и Катин коллега Эдик просто теряются в догадках, кто сделал слепки с их ключей. Это могло произойти и на работе, потому что они доверяют коллективу и пристально не следят за вещами, а могло случиться и в другом месте, например в гостях. Я, естественно, составил списки друзей одного и второго и пришел к выводу: никаких общих знакомых. Даже если предположить, что они кого-то забыли назвать, объясните мне, каким боком прилепить к ним Лидию Алексеевну Мирбах, которая в последнее время вообще не выходит из дома? Она, разумеется, грешит на внука. Вроде парень ждет не дождется, когда бабка отбросит коньки и оставит ему квартирку в наследство.

– Ты поинтересовался у дамы, слышала ли она о Скобиной? – вставил Костя.

Петя развел руками:

– Слышала, ибо, привожу ее слова, никогда бы не дождалась такой хорошей квартиры в центре города, несмотря на руководящие посты мужа, если бы не дело этой дамочки. Однако в подробностях ничего не знает. Внуку ничего об этой Скобиной точно не рассказывала, как и дочери. Этот факт казался ей неинтересным и малозначительным. И, конечно, она не имела представления, какие еще квартиры принадлежали этой черной вдове. В общем, такая история.

Киселев потер лоб:

– Ребята, у меня голова идет кругом. Получается какая-то чертовщина. Если следовать нашей недавней логике, то Зина знакома и с внучком этой самой Мирбах, с которым она, прихватив еще и братца, задумала эти преступления. Петя, завтра отправишься к Мирбах и попросишь у нее фотографию внука. Ее нужно показать участковому. Если он признает в нем парня, иногда приходившего к Кораблевым, цепь замкнется. А если нет – понятия не имею, что делать дальше. Разве что принять предположение, что в нашем городе орудует целая банда мужененавистниц или хотя бы еще парочка дам вместе с Зинаидой.

– Катя говорила: мы должны еще раз поднять материалы по делу этой Скобиной и постараться отыскать следователя, который занимался ее делом, – бросил Костя. – Моя супруга права. Такие детали, как адреса квартир Елены, могли знать только работники органов. Наша задача – выяснить, кому и когда они сообщали эти сведения, и тогда, возможно, мы ответим на вопросы, кто и зачем этим воспользовался.

– Это поручим Леониду, – машинально сказал Павел.

– У нас есть еще одно задание для Леонида, – напомнил Петя. – Ему придется обойти всех знакомых этой Зинаиды Кораблевой. Уверен, она прячется где-то у подруг.

– Согласен, – Киселев вдруг задумался. – А не много ли дел для молодого оперативника?

– Придется привлечь Катюху, – кивнул Киселев.

– Вы все время помните о Катерине Алексеевне, но совершенно забыли о просьбе полковника Кравченко, – напомнил Прохоров. – Он хочет прислать нам сына своего приятеля, студента юридической академии, в качестве стажера. Завтра парень придет сюда. Почему сразу не привлечь его к делу?

Майор хлопнул в ладоши:

– А ведь верно. А Катюхе мы все же дадим поручение. Пусть она побеседует с людьми, которые когда-то занимались делом Скобиной. Ведь наша журналистка тоже изучала ее дело вместе с нами.

– Не возражаю, – отозвался Скворцов.

Киселев впервые за все время поглядел на часы:

– Ребята, несмотря ни на что, нам пора по домам. Все равно все сведения мы получим завтра. Следовательно, до завтра.

Михалыч и Петя поднялись с кресел.

– Да, сегодня мы задержались.

Они пожали коллегам руки и покинули кабинет.

Павел повернулся к Косте:

– Ну что, довезу тебя на служебной. Катюха ведь забрала твою «девятку».

– Эта «девятка» в основном куплена на ее гонорары, – признался Скворцов. – Впрочем, это вам с Настеной известно.

– Тут нет ничего странного, – возразил приятель, надевая куртку и кепку. – Знаешь, когда-то я считал, что это ужасно стыдно – когда жена зарабатывает больше тебя. Но однажды к моим соседям приехал зять с их дочерью. Они живут в каком-то приморском городишке, кажется, Новороссийске, и зять ходит в моря на танкерах. Его теща заговорила с болью в голосе о своем сыне, который женился на женщине, имевшей свой небольшой бизнес и зарабатывавшей больше супруга. Сначала, мол, молодые жили хорошо, а потом жена стала ставить ему в вину его маленькую зарплату. Вот теща и сетовала, что поделать ничего не может. Зять послушал тещу и знаешь что поведал?

– Что? – с интересом спросил Костя.

– Поведал нам один случай из жизни, – продолжал Киселев. – Однажды он стоял в одном английском порту, где познакомился с английскими моряками. Один из матросов разговорился с ним и сказал, что его жена учительница и получает чуть ли не в шесть раз больше его. Разумеется, зять спросил, а не влияет ли такая разница в зарплате на их отношения? На что моряк весело ответил: «У нас не приято это обсуждать. Да и вообще, попробовала бы она сказать мне об этом».

– И все равно мне было не по себе, – вставил Скворцов. – Однако я не зря говорю – было. Сейчас нам тоже неплохо платят, и я уже подумываю поменять машину.

– Рад за вас, – Павел направился к двери. – Ну, пойдем. Нас уже заждались.

Скворцов не возражал.

Глава 26

Когда в замочной скважине клацнул ключ, Катя вскочила с постели и выбежала в коридор. Она с нетерпением ждала Костика. Полина уже давно спала, убаюканная Катиной мамой. В холодильнике стояли любимые супругом голубцы. Зорина бросилась супругу на шею:

– Милый, ты, наверное, устал и хочешь есть. Тебя, кстати, дожидается твое любимое блюдо.

Брови Кости слегка шевельнулись, однако он махнул рукой:

– Катюша, усталость перебила голод. Ты сама знаешь, в таком случае я принимаю ванну и иду спать. Как наша дочурка?

– Уже давно спит, – сказала Зорина. – Тогда все новости расскажешь завтра утром. А я наберу тебе ванну.

Она метнулась в ванную комнату, но Костя удержал ее за локоть:

– Павел хочет завтра дать тебе задание – навестить всех людей, которые были причастны к делу Скобиной. У нас не сходятся концы с концами, – он вкратце поведал ей о тех новостях, которые она не знала. – Получается, либо Зинаида организовала банду, мстившую красивым мужчинам, либо мы чего-то недодумали. Тогда вместе с нами придется додумывать тебе.

Журналистка наморщила лоб:

– Если бы я увидела эту Зину, я бы сказала, способна ли она провернуть такую операцию. На первый взгляд нет. Тогда получается, у нее есть руководитель, знавший об истории Елены Скобиной все. И этот руководитель, женщина, ненавидит мужчин. Зина примкнула к ней, потому что ей хронически не везло с парнями.

– Тогда, выходит, ее братец ни при чем? – устало поинтересовался Костя.

Катя пожала плечами:

– Не знаю. Скажу тебе позднее. А ты все-таки иди и раздевайся. Я наберу тебе горячую воду.

Скворцов не стал сопротивляться:

– Это одно из моих самых больших желаний.

Зорина зашла в ванную и открыла кран, постоянно трогая воду рукой. Она знала, что Костя предпочитает горячую воду, но не кипяток, и старалась поймать нужную температуру. Ее мысли вертелись вокруг убитой Захаровой. Муж сразу же позвонил ей, как только Леонид обнаружил женщину мертвой, и журналистка ругала прежде всего себя. Ну почему она не настояла, чтобы Анну Григорьевну взяли под охрану? Ведь были же у нее нехорошие предчувствия. Ох, эти запоздалые здравые мысли! Когда ванна набралась, она тихо прошла в спальню. Муж сидел у кровати дочери и гладил ее лоб. Полина спала очень крепко, и прикосновение папиной руки ее не разбудило. Катя подошла к нему и обняла за плечи:

– Твоя ванна готова.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарил муж. – Ты просто образцовая жена.

Зорина улыбнулась:

– И мама. Уже который раз мы сетуем, что не сами воспитываем своего ребенка. Завтра моя мама не может посидеть с Полиной, однако уже договорилась с твоей. Замечательные у нас родители.

Костя встал и потянулся.

– Иногда меня греет одна мысль, – признался он. – Вот станем мы с тобой пожилыми, выдадим Полину замуж за хорошего человека, она нарожает нам внуков, а мы с тобой будем их нянчить. Только так мы способны реабилитироваться перед дочкой.

Зорина погладила его волосы.

– Иди купайся, дедушка.

Он взял под козырек:

– Слушаюсь, товарищ начальник. Кстати, завтра к нам присоединится один человечек – сын приятеля полковника Кравченко, студент юридической академии. Согласись, помощники нам нужны. А то дел невпроворот.

– Хорошо, – кивнула Катя.

– Ладно, любимая, пошел смывать дневную грязь, – Костя подмигнул ей и отправился в ванную.

Журналистка скинула халат и легла в постель. Дочь тихо посапывала. Катя попыталась заснуть, однако у нее не получалось. Она знала: пока не уткнется лицом в теплую спину мужа, ничего не получится. Зорина попробовала порассуждать или поискать просчеты в рассуждениях коллег мужа, однако у нее вырисовывалось то же самое. На деле все выходило так, как они и говорили в кабинете Павла. Бучумов совратил девушку и отказался на ней жениться, а она решила отомстить. Возможно, Найденов случайно оказался рядом с реквизитом в тот момент, когда она подменяла кинжалы. Зина могла знать, где что находится, потому что тот же Роман мог привести ее однажды на репетицию и все ей показать. Но тогда девушку увидел бы кто-нибудь из его коллег. А если Бучумов не хотел, чтобы ее кто-то видел? Ведь у него в театре были еще любовницы. В общем, Зина решила отомстить Роману и подменила кинжалы. Но кто подсказал ей переодеться в наряд черной вдовы? Зачем эта театральщина? Откуда она узнала про Скобину и Захарову? И почему у кузнеца она заказала ровно пять кинжалов? Знала, что будут еще жертвы? Откуда? Неужели девушка психически больна и является маньячкой? Тогда это объясняет убийство Найденова, который, возможно, просто проходил мимо нее, а не являлся свидетелем. Болезнь объяснила бы и ее действия против Игната. Но почему пять кинжалов? И кто направлял ее действия, если она действительно больная? Ее мысли прервал муж, который тихо вошел в комнату.

– Не спишь, дорогая?

– Нет, – призналась Катя. – Все думаю. Завтра нам предстоит много дел. Я проанализировала ваши умозаключения и не нашла в них ни одной новой зацепки. Завтра нужно еще покопаться в семье Кораблевых. Если, кроме Зинаиды, в этой, как мы ее назвали, банде никого нет, то нужно узнать, откуда ей стало известно про Скобину с такими подробностями, как она вышла на Захарову и почему заказала пять кинжалов.

Скворцов наклонил голову:

– Ты права. А теперь давай спать.

Однако Зорина еще долго не могла заснуть. Ей казалось: в ее рассуждениях проскользнуло нечто важное, настолько важное, что помогло бы ей обличить убийцу. Эта мысль прогнала сон, и журналистка снова принялась рассуждать. Она еще раз повторила каждую фразу, произнесенную про себя, но так и не нашла ничего особенного.

«Наверное, я очень устала, – успокоила себя Катя. – Костя прав. Спать, спать и спать. Остальное – завтра».

Глава 27

Рано утром все собрались в кабинете Павла. Тот, как всегда, угостил коллег чаем с вареньем и важно произнес, поглядев на часы:

– Сейчас, товарищи, к нам пожалует пополнение. Мы договорились со стажером, которого, кстати, зовут Дима, что он придет ровно к девяти. Скоро наступит момент проверить его пунктуальность. Вы знаете, что я не терплю необязательных людей. Это будет первым экзаменом парня.

Все, как по команде, уставились на большие настенные часы. Минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати, а большая – к девяти. Как только они образовали прямой угол, в дверь постучали.

– Если это стажер, первый экзамен он выдержал, – проговорил Киселев и крикнул: – Войдите.

– Разрешите? – высокий красивый черноволосый парень вошел в кабинет твердым шагом. – Я Дмитрий Радошнов.

Зориной стажер понравился сразу. В нем чувствовалась какая-то сила и уверенность. Эти качества она всегда ценила в мужчинах.

– Если вы и правда Дмитрий Радошнов, милости просим, – Павел встал и протянул ему руку. – Прошу знакомиться с нашим коллективом. С этими людьми вам предстоит провести не один день.

– Я бы хотел, если подойду вам, остаться в вашем отделе, – Дмитрий по очереди пожал всем руки, не исключая Кати. – Как я понимаю, сегодня вы дадите мне первое задание?

– Вы появились как нельзя кстати, – майор посмотрел на него. – Слушай, а давай оставим эти церемонии. Я значительно старше тебя и буду говорить тебе «ты». Мне и Константину «тыкать» ты не можешь, а с остальными как договоришься.

Радошнов кивнул:

– Не возражаю.

– Вчера я вводил тебя в курс дела, – начал Киселев. – Ничего не забыл?

– Ничего, – отчеканил стажер. – Кроме того, вчера мы с полковником Кравченко пролистали дело.

Майор улыбнулся.

– Слушай сюда. Нам необходимо разыскать девушку по имени Зинаида Кораблева. По нашим соображениям, она прячется у одной из своих подруг, – он подал ему исписанный лист бумаги. – Участковый написал всех, кого смог припомнить. Брат ее пока молчит и, понятное дело, молчать собирается и дальше. Раз он берет на себя ее вину, его поведение предсказуемо. Ты должен проявить чудеса сообразительности и выдавить информацию из этих девушек. Если даже ее нет ни у одной из них, какая-нибудь да знает, где может скрываться Зина. Короче, если вопросов нет, действуй.

Дмитрий круто повернулся на каблуках:

– Есть, товарищ начальник.

– И не ори так, – напутствовал его Павел. – Здесь нет глухих.

Когда Радошнов вышел, все дружно улыбнулись.

– Хороший парень, – заметил Костя. – И, видно, старательный.

– Мне кажется, он справится с заданием и будет нам хорошим подспорьем, – вмешалась Зорина.

– Ты смотри, – шутливо вставил Прохоров, – парень еще себя никак не проявил, а наша Катерина Алексеевна уже уверена, что он справится. Товарищ майор, – повернулся он к Скворцову. – Я бы на вашем месте был бдительнее. И парень красивый. Если наша убийца действует по принципу «убиваю молодых и красивых», он может послужить ей отличной приманкой. Не хотите попробовать поймать на живца?

– Дурак ты, Петя, – беззлобно откликнулась журналистка. – И не вздумай предлагать это ему. Иначе не сносить тебе головы.

– Думаешь, струсит? – поинтересовался Костя.

Зорина покачала головой:

– То-то и оно, что не струсит. А нам лишний труп ни к чему.

– Ладно, отставить разговорчики, – вмешался Павел. – Давайте распределим задания. Ты, Катерина, отправляешься на поиски свидетелей дела Скобиной. Твой супруг наверняка одолжит тебе для такого дела вашу несравненную «девятку». Ты, Петя, пообщаешься с внуком Лидии Алексеевны Мирбах и с участковым Кораблевых Иванычем. Сначала покажи ему фото парня и спроси, не видел ли он его с Зинаидой. Если ответ отрицательный, сам понимаешь, это еще не значит, что они незнакомы. Тогда отправляйся к внуку Мирбах и хорошенько потряси его. Ясно?

Прохоров хмыкнул:

– Куда яснее.

– А что делать мне? – поинтересовался Леонид.

– Если ты думаешь, что сегодня станешь бездельничать, то ошибаешься, – бросил Киселев. – Бери снимок Захаровой…

– Где? – удивился Сомов.

– А где хочешь, – откликнулся Павел. – Лучше всего навестить ее детей и попросить фотографию матери из последних. В общем, прояви талант оперативника и разыщи снимок. Потом отправляйся в дом, где она жила, пообщайся с соседями и выясни, кто навещал ее, кроме детей. Ты слышал? Именно с соседями, а не с одной соседкой, особенно с той, с которой уже был разговор. Поспрашивай во дворе. Короче, не мне тебя учить.

– И мне показать всем ее снимок? – удивился Леонид. – Думаете, они ее уже забыли?

Павлу было не до юмора.

– Дослушай до конца. Со снимком ты отправишься в парк, где прогуливалась Захарова, и постараешься выяснить, кто подсаживался к ней на скамейку. Мы обязаны установить личность особы, внушавшей несчастной, что она черная вдова.

Леонид нехотя поднялся.

– Понятно.

– Вот и отлично. Ступай.

Все, кроме Пети и Кости, встали со своих мест. На пороге Прохоров повернулся к майору:

– А что будем делать с братом Зинаиды? Собираетесь отпускать за недостатком улик?

– Ни в коем случае, – отмахнулся Киселев. – Боюсь, он станет нам мешать. Пусть немного посидит, это ему полезно.

Когда Катя, Петя и Леонид покинули кабинет, Павел повернулся к другу:

– А мы с тобой посидим тут и подождем сообщения Катерины. Чует мое сердце, она нам принесет немаловажную информацию.

* * *

Вопреки предположениям Зориной пришлось туговато с самого начала. Первым делом она отправилась к следователю, адрес которого, как и адреса прокурора, адвоката и оперативников, собиравших информацию, выписала из дела Скобиной. Как оказалось, дом давно снесли, а жильцов расселили в другой район. Женщина поехала туда, долго бродила по новостройкам, пока наконец не отыскала сына следователя вместе с его семьей – внуком и внучкой работника прокуратуры, которые сообщили, что дедушка и бабушка уже умерли. Зорина снова села в машину и еще раз просмотрела адреса. Ближе всех, если и его не занесло куда-нибудь за это время, находился оперативник. Вот к нему и решила направиться журналистка. Теперь ей повезло. Восьмидесятилетний Григорий Павлович Самсонов не только был живее всех живых, но и находился в здравом уме и твердой памяти. Он пригласил гостью в маленькую однокомнатную квартиру и попросил жену, юркую старушку с пучком седых волос на затылке, приготовить им чаю. Та послушно отправилась на кухню, а Григорий Павлович усадил Катю на диван и примостился рядом.

– Вы не смотрите, что я, по вашим меркам, глубокий старик, – начал он. – Я все отлично помню. Кстати, читаю ваши статьи и смотрю передачи с вашим участием. Вы очень грамотная женщина, и я с удовольствием поделюсь с вами информацией, – он поудобнее устроился на стуле. – Это дело черной вдовы, правильно?

Зорина кивнула:

– Все точно.

– А даму звали Елена Скобина, если я не ошибаюсь, – старик мечтательно закрыл глаза. – Вижу ее как сейчас. Что это была за женщина! Несмотря на преступления, она вызывала симпатию. В ней чувствовалась какая-то демоническая сила. Такие нравятся мужчинам, хотя Елену нельзя было назвать красавицей, по моим меркам, – Самсонов открыл глаза и взглянул на журналистку. – Однако вас, наверное, интересует что-нибудь другое. Ведь вы, конечно, изучали ее дело.

– Видите ли, – проговорила Катя. – В нашем городе появилась еще одна черная вдова. Судя по всему, она знает о Скобиной и не скрывает этого. Например, женщину в костюме черной вдовы – длинном черном платье и шляпе с вуалью – видели в квартирах, которые раньше принадлежали Елене. А потом она начала убивать. Согласитесь, не каждый, слышавший о Скобиной, знал, где находятся квартиры, доставшиеся ей преступным путем. В связи с этим у меня и коллег моего мужа возник вопрос: кто знал об этом? Нынешняя черная вдова наверняка получила информацию от человека, имевшего доступ к материалам дела. Вот теперь мне бы хотелось послушать, что вы думаете по этому поводу.

Супруга оперативника принесла поднос. На тарелке красовались небольшие бублики. Чай источал аромат.

– Пейте, это на травах, – посоветовал Григорий Павлович. – У меня дочь живет в Краснодарском крае. Оттуда она присылает мед и травы для чая. Кстати, и медок отведайте. Готов поспорить, вы давно такого не ели. А бублики жена печет. Пальчики оближешь.

Зорина, которая едва успела выпить чашечку кофе, с удовольствием взяла бублик.

– Не откажусь.

– А я, пока вы лакомитесь, расскажу, что знаю, – заметил оперативник. – Материалы дела видели несколько наших работников и работников прокуратуры. Готов поклясться вам чем угодно, что я никому данную информацию не сливал. Надо признаться, меня никто и не спрашивал, я имею в виду жену и наших друзей. За своих коллег-оперативников тоже ручаюсь: они не из болтливых. Прокурор, который вел дело, давно уехал в США к детям на постоянное место жительства. Из него вообще слово трудно было вытянуть. Адвокат – совсем молоденькая женщина, вчерашняя студентка, вот про нее ничего не могу сказать – ни плохого, ни хорошего. Если навестите ее, спросите сами. А что касается меня, я бы поставил на судью Симонова. У этого бабника была прекрасная семья, а он таскался к любовнице, то ли медсестре, то ли врачу. И иногда проговаривался: дескать, она лезет в его дела, любит расспрашивать во всех подробностях, а ее сын тоже подслушивает их разговоры. Я, конечно, не дам все сто процентов: мол, это с их легкой руки кто-то узнал информацию о Скобиной, но, согласитесь, вполне вероятно, – старик встал, подошел к книжной полке и снял с нее альбом. – Сейчас я покажу вам их фотографии. Одному из моих приятелей подарили фотоаппарат, и он щелкал нас, где придется. Взгляните сюда. Это я с товарищами, это – с прокурором на ступеньках суда, вот, кстати, и адвокат стоит у колонны, – Кате бросилась в глаза худенькая скромная по виду женщина, почти девочка, – а вот это судья. Он сам изъявил желание сняться с нами.

Самсонов ткнул пальцем в высокого рослого молодого мужчину. Журналистке показалось: он кого-то напоминает, но вот кого – сразу припомнить не удалось.

– Судья жив? – поинтересовалась Катя.

Старик покачал головой:

– Недавно прочел в газетах о его смерти. Как сейчас помню, в некрологе говорилось: после тяжелой и продолжительной болезни. Рак, наверное. Он, проклятый, многих скосил.

– У меня есть адрес судьи, – Зорина показала лист с адресами оперативнику. – Не знаете, он никуда не переезжал за последнее время?

– Понятия не имею, – признался Григорий Павлович. – А вы, что ли, хотите поговорить с его женой? Не получится, милая девушка. Она умерла раньше его. Впрочем, даже если бы его Лизавета, как он ее называл, была жива, она ничего бы интересного не сообщила. Эта дама работала в горисполкоме и держала муженька в ежовых рукавицах. Он боялся ее как огня и изменял, мне кажется, в знак протеста. Если бы до нее дошло о его изменах, она бы сделала все, чтобы его погнали с должности. Вы бы видели, какой испуганный ходил Симонов, когда любовница стала его шантажировать. Наши говорили: судья стал брать взятки почти в открытую, чтобы выплатить ей требуемую сумму. Хотите совет, девушка? – обратился он к журналистке. – Прочешите весь город и найдите эту самую любовницу. Кто знает, может, она и не зря интересовалась этой черной вдовой.

– Как ее искать? – спросила Катя.

Оперативник пожал плечами:

– Тут я вам не помощник. Что знал, все рассказал. Судья никому не называл даже ее имени. Только однажды он проговорился: дескать, хорошо иметь хоть любовницу-медика, а то врачи вечно навыписывают всякой отравы. Чтобы не глотать все таблетки подряд, нужно проконсультироваться, что он и делает, и притом почти бесплатно, – Самсонов усмехнулся. – Видите, все же влетели ему эти консультации в копеечку.

– Выходит, найти ее нереально, – вздохнула Зорина. – Женщину, которая в девяностых была либо медсестрой, либо врачом и встречалась тайно с судьей. Вы со мной согласны?

Григорий Павлович наморщил лоб.

– Слушайте, я, кажется, знаю, кто вам может помочь, – радостно воскликнул он, – хотя и не даю абсолютной гарантии. Секретарь суда Нелли слыла очень наблюдательной дамой, равно как и любительницей собирать все сплетни. Вам известно, такие женщины всегда в курсе всего, и мы порой задаемся вопросами, а откуда они черпают информацию? Ведь иногда им удается добыть такие сведения! Просто диву даешься – где и как. Иногда они работают получше нашего оперативного отдела.

– Как мне с ней связаться? – спросила Катя.

Старик потянулся за блокнотом, лежавшим на письменном столе:

– Этой записной книжице больше тридцати лет. Ее телефона я, конечно, не знаю, потому что в ту пору счастливо жил с женой и не собирался знакомиться с девушками. Запишите телефон суда Ленинского района, где проходило слушание дела черной вдовы. Позвоните туда или сразу отправляйтесь в суд. Думаю, там найдется человек, который подскажет, где искать эту Нелю, если она там не работает до сих пор.

Зорина взглянула на номер. Он, естественно, был городским.

– Вы не возражаете, если я позвоню от вас? – поинтересовалась она.

Самсонов кивнул:

– А чего же возражать? Звоните.

– Большое вам спасибо, – она сняла трубку и стала нажимать кнопки. Вскоре раздался приятный женский голос:

– Ленинский суд слушает.

– Мне нужно переговорить с женщиной, которая когда-то работала у вас секретарем, или, может, работает сейчас, – пояснила журналистка. – Ее зовут Неля.

Она очень боялась, что на том конце ответят: Нели больше нет. Однако она услышала другое:

– Нелли Васильевна на пенсии. Позвоните ей домой.

– А вы не скажете номер? – с замиранием сердца поинтересовалась Катя.

– Разумеется, – откликнулась женщина и продиктовала нужные цифры.

Зорина положила трубку и повернулась к Самсонову:

– Она жива, а это главное. Если не будете против, я позвоню ей.

– Да звоните, – улыбнулся он. – Кто же вздумает возражать!

Журналистка кивнула в знак благодарности и набрала номер Нелли Васильевны. Трубку взяли сразу, и чуть дребезжащий голос отозвался:

– У аппарата.

– Вас беспокоит журналистка Екатерина Зорина, – представилась Катя. – Мне необходимо с вами встретиться.

На том конце усмехнулись:

– Хотите написать обо мне статейку?

– Статейка будет о другом, но вашу помощь я там отмечу, – пообещала Зорина.

– Тогда пишите адрес и приезжайте, – согласилась Нелли Васильевна.

Журналистка снова сжала в пальцах ручку. На ее счастье, секретарь суда жила неподалеку. Окончив разговор, Катя посмотрела на Григория Павловича:

– Спасибо вам за все. Мне пора.

Он все понял:

– Не буду задерживать. Но обещайте, Катюша, если можно, проинформировать меня о результатах расследования. Шутка ли сказать – снова черная вдова в нашем городе. И это после стольких лет.

Он тепло пожал ей руку:

– Заходите к старику.

– Постараюсь, – ответила Зорина.

Она вышла из подъезда в теплый весенний день. Весна все больше вступала в свои права. Снег на клумбах почти растаял, и кое-где пробивалась зеленая трава. «А в лесу, наверное, совсем хорошо, – подумала женщина. – Скоро мы с Костей и Полиной туда отправимся. А дело это мы обязательно раскрутим. Осталось немного, чует мое сердце». Журналистка села в машину и повернула ключ в замке зажигания.

Глава 28

Василий Кононов (по матери – Мирбах) вальяжно развалился на диване в маленькой комнатке. Окинув взглядом бедную обстановку, Петя сразу понял, почему парень вожделел бабушкину квартиру. Во-первых, проживать в одной комнате вместе с матерью молодому парню было не очень удобно. Мать наверняка не разрешала приводить друзей или подруг. Кроме того, хорошо поправить материальное положение можно было только с продажей чего-нибудь существенного, например все той же пресловутой бабушкиной хаты. Василий, почти такой же рыжий, как и Петя, смотрел на него вызывающе:

– И чего ко мне пожаловала дражайшая полиция? Я нигде не засветился.

– Хочешь сказать, тебя еще не должны хотеть поймать? – пошутил Прохоров.

Василий ощетинился:

– Вы прекрасно поняли, что я хотел сказать. А вообще догадываюсь, кто вас вызвал. Это все моя бабка. С недавнего времени она словно ополоумела. Ей стало мерещиться, что я хочу ее убить и завладеть ее квартирой.

– А это неправда? – поинтересовался Петя.

Парень хмыкнул:

– Разумеется, это полный бред. Ну, было дело, однажды я пришел к ней и попросил помочь мне материально. Я разбил мотоцикл, причем взятый в долг, и на мне висит кругленькая сумма. Бабка отказалась помочь и после этого совсем рехнулась. Ей, видите ли, померещилась какая-то баба в черном, и она решила, что это я хотел напугать ее до смерти.

– И у нее, наверное, были основания так думать, – заметил Петя.

Василий скривился:

– Расскажу как на духу. Да, при прощании я бросил ей парочку нелестных фраз. Даже пожелал смерти. Но одно дело – ляпнуть сгоряча, а другое – совершить. Клянусь, репликами все и закончилось. Для меня, во всяком случае. А она бог знает что себе нафантазировала.

– Если на вас висит долг, то желать смерти бабушке – довольно веский мотив, – бросил старший лейтенант.

Кононов кивнул:

– Возможно. Но я не думал пугать ее.

– Лидия Алексеевна говорила: вы плакались ей, что вас могут убить, если вовремя не вернуть деньги, – сказал Петя. – Как же вы выкручиваетесь?

Василий закусил губу:

– Помогли добрые люди. Я пообщался с друганами, и они выручили меня. Знаете, на досуге я подумал: а ведь мать и бабка правы. Я обалдуй, и мне нужно браться за ум. Для начала я устроюсь на работу и буду потихоньку возвращать долги. Потом собираюсь поступать в институт. В общем, сделаю так, чтобы бабка и мать мною гордились. А ее квартира мне не нужна. Постараюсь накопить на свою собственную.

Его слова показались Пете убедительными. Скорее всего, Василий действительно ни при чем. Тем более и участковый Иваныч, с которым Петя встретился утром, заявил, что никогда не видел этого парня в своем районе, особенно с Зинаидой.

– Она вообще не любит рыжих, – сообщил участковый и осекся, посмотрев на волосы Пети. – А по мне, рыжие самые симпатичные. Вашему новому коллеге я подготовил список тех ее подруг, которые проживают в моем районе.

– Да, наверное, он уже с поиске, – кивнул Прохоров и отправился к Василию.

– А вот эта девушка вам знакома? – он показал ему фотографию Зинаиды, взятую из квартиры Кораблевых.

Кононов внимательно посмотрел на снимок и покачал головой:

– Нет, никогда не видел. А вообще она не в моем вкусе. Не люблю конопатых. Кто она?

– Неважно, – ответил старший лейтенант и положил фотографию в портмоне. – Слушайте, Василий, сейчас я уйду. Но могу еще вернуться, и не один, если поступит какой-либо сигнал насчет вас.

– Не поступит, – заверил его Кононов. – Я же сказал: начинаю новую жизнь.

Именно в эти слова верилось с трудом. Петя по опыту знал: парни такого типа любят давать обещания и даже пытаются что-то выполнять, однако это у них плохо получается. Но одно то, что Василий вообще заговорил об исправлении, все же радовало.

– До свидания, – старший лейтенант направился к двери.

– Лучше прощайте, – усмехнулся Кононов.

Выйдя из подъезда, Петя неторопливо зашагал на остановку. Как и Катю, его переполняли мысли не только о деле, которое надо было завершить, но и о хорошей погоде, о весенних теплых днях и выезде на природу. «Чем лучше поработаем, тем быстрее закончим», – заверил он себя.

Глава 29

Если Пете не удалось выяснить ничего ценного, то Сомову повезло еще меньше. Сначала лейтенант добросовестно ходил по соседям и интересовался, не навещал ли кто-нибудь Анну Григорьевну. Соседи в один голос заявляли: «Нет». Кроме детей, они никого не видели. Леонид не стал унывать и отправился в парк, где, по словам Захаровой, она часто проводила время, но и тут его постигла неудача. Ему удалось отыскать несколько старожилов этого места, которые проводили время, гуляя с собаками или маленькими детьми, и старожилы тоже заверили: эта женщина здесь не появлялась, по крайней мере, лет пять. Лейтенант понял: в больном мозгу Анны Григорьевны перемешалось прошлое и настоящее. Вероятно, когда-то женщина действительно гуляла здесь, но в последнее время сидела дома. На деле выходило: кто-то, упорно внушавший ей мысли о черной вдове, все же приходил к ней домой. Леонид уселся на скамейку, улыбнулся карапузу, что-то сосредоточенно выкапывавшему из мокрой земли, и задумался. Вероятно, этот кто-то знал, когда приходить, чтобы не попасться на глаза соседям, или старался не сделать этого. И вдруг лейтенанта осенило. Надо поискать возле дома Захаровой камеры видеонаблюдения.

Хлопнув в ладоши так громко, что карапуз удивленно обернулся на него, Сомов вскочил и побежал к дому. Вот теперь ему повезло. На первом этаже здания находился магазин дорогой одежды, и охранник, увидев удостоверение Леонида, согласился просмотреть вместе с ним записи, датируемые днем убийства Захаровой. Их взору предстала высокая женщина в сером пальто и черной фетровой шляпе с широкими полями, которая, тревожно оглядываясь, спешила в подъезд Анны Григорьевны. Леонид не сомневался: это она, убийца, черная вдова. Через полчаса дама вышла, и Сомов догадался: к тому времени Захарова была уже мертва. Он попросил охранника увеличить лицо женщины, однако его все равно не удалось разглядеть как следует. Оно пряталось за полями шляпы. Но все равно это была хоть какая-то зацепка, и запись должны были обязательно увидеть его коллеги. Поэтому, попросив охранника сбросить ее на диск, Сомов помчался в отдел.

Дмитрий Радошнов, обойдя несколько домов на участке Кирилла Ивановича и побеседовав с подругами Зины, не обнаружил ее следов. Девушки в один голос уверяли: Зину не видели очень давно. Она, дескать, крутила романы, намереваясь побыстрее выйти замуж, и их в свою компанию не звала, ясное дело, ревновала. Стажер приуныл, хотя оставался еще один адрес. Правда, и участковый, и подруги предупредили: некая Галя Фомиченко, которую он намеревался навестить, не близкая знакомая этой Зины. Они общались от случая к случаю, однако ее тоже следовало проверить.

Дмитрий поднялся по лестнице на второй этаж и позвонил в обитую дерматином дверь. В коридоре послышались шаги, потом стихли, словно кто-то стоял у двери и раздумывал, отпирать ли непрошеному гостю. Наконец тихий голос спросил:

– Кто?

– Полиция, – решился признаться Радошнов. Всякие враки насчет сантехников ему не нравились.

Это, как ни странно, возымело действие, и дверь отворилась. На пороге стояла смуглая черноволосая девушка с большими влажными глазами и удивленно смотрела на него.

– Я вас не вызывала, – сказала она.

– Знаю, – кивнул Дима и вошел без приглашения. Хозяйка посторонилась.

– Можно пройти в комнату? Есть разговор.

Она замялась:

– Нет. У меня не убрано. И вы же не собираетесь проводить обыск?

Стажер вздохнул. Она была права.

– Так о чем вы хотите поговорить? – поинтересовалась девушка.

– О вашей подруге Зинаиде Кораблевой.

Она чуть заметно вздрогнула, но постаралась взять себя в руки.

– О Зине? Но она никакая мне не подруга. Так, иногда ходим на танцы.

– Вы давно ее видели? – не отставал Радошнов.

Она замялась и нервно шевелила тонкими пальцами.

– Да уж с месяц. Она как-то приглашала меня в клуб, но я студентка, и мне нужно готовиться к зачетам.

Теперь хозяйка заметно нервничала, и Радошнов не сомневался: Зина у нее. Кораблева решила попросить убежища не у близкой подруги, надеясь, что здесь ее не станут искать.

– Значит, вы ее не видели? – переспросил парень.

Она кивнула:

– Да. А в чем, собственно, дело?

– Передайте, если вдруг увидите, что ей лучше прийти в полицию самой, – уклонился от ответа Радошнов.

Галя судорожно хихикнула:

– Она убила кого-нибудь?

– Ваше дело – передать, – он направился к выходу.

Ее лицо выразило облегчение:

– Обязательно передам.

Дима вышел из подъезда и зашагал к остановке. Он не заметил, как за ним по пятам крались две фигуры.

Глава 30

На удивление Кати, Нелли Васильевна, несмотря на пожилой возраст, оказалась моложавой и юркой дамочкой, крашеной блондинкой с хорошим макияжем. На вид ей нельзя было дать больше пятидесяти, однако Зорина знала: ей уже шестьдесят с лишним. Секретарь суда встретила журналистку с распростертыми объятиями.

– Как же, как же, знаменитая Зорина, – расплылась она в улыбке. – Я читаю все ваши статьи и смотрю передачи с вашим участием. И скажу без лести: вы грамотнее некоторых наших юристов.

Журналистка покачала головой:

– Наверное, дело в моей беспристрастности.

Нелли Васильевна не стала спорить.

– Возможно. Но вы заходите. Для меня большая честь предложить вам чаю. С бергамотом, не возражаете?

– Не возражаю.

Однокомнатная квартирка Нелли Васильевны была на удивление уютной и хорошо обставленной. На маленьком столике стояли чашки, заварной чайник, блюдце с лимоном и тарелка с печеньем.

– Печенье домашнее, сама пекла, – похвасталась секретарь суда. – И вообще во мне пропало много талантов. Я ведь поступила на юридический, правда, на заочный, и начала работать секретарем. Там меня и присмотрел один заместитель директора фабрики, который проходил свидетелем по щекотливому делу. Потом он предложил мне руку и сердце, но оказалось, что все это блеф. Он знал: иначе от меня ничего не добиться. А потом он начал тянуть со свадьбой, несмотря на мою беременность. Когда я решила его пошантажировать, мой ухажер стал угрожать, и я подумала: рожу ребенка – и пусть он катится ко всем чертям. Так и случилось. Самое печальное – мне пришлось бросить университет. У моей мамы было больное сердце, и она не могла мне помочь. В общем, я осталась секретарем, вырастила сына и не жалею. Он помогает мне. Но, – Нелли Васильевна посмотрела на гостью, – я вас совсем заговорила. Вы ведь пришли ко мне по делу. Какому, если не секрет?

Катя рассмеялась:

– Сейчас открою этот секрет. Вы помните дело черной вдовы?

Женщина вздрогнула:

– Еще бы. Жуткая вещь.

– Мне охарактеризовали вас как очень наблюдательную даму, – сделала ей комплимент Зорина. – Понимаете, в нашем городе появился человек, работающий под черную вдову. И причем преступник знает такие подробности, которые были известны только очень посвященным в это дело людям. Я поговорила с оперативником Самсоновым, и он предположил, что утечка информации в свое время шла от судьи. У него вроде бы имелась любовница. Мне нужно проверить ее.

– Почему именно ее? – поинтересовалась Нелли Васильевна.

– Потому что, по словам Самсонова, судья был любитель поболтать, – ответила Катя. – Прокурора и адвоката мы отмели. Самсонов поручился и за своих ребят. Остается судья, вернее, его любовница, потому что сам он, говорят, почил.

Секретарь суда пожала плечами:

– Не знаю, насколько верна ваша информация. Доступ к делу имели многие.

– Но немногие знали, на каких улицах находятся квартиры Скобиной, а тем более их номера, – парировала Зорина. – Вот вы знали?

Нелли Васильевна замотала головой:

– Нет.

– Вот видите…

Женщина задумчиво подлила ей чаю и проговорила:

– Вряд ли я сообщу вам достаточно сведений про любовницу нашего судьи. Он никогда не называл ее имени. Естественно, никто из нас ее не видел. Иногда мы слышали, как он разговаривал с ней по телефону, но очень осторожно. Он вообще ругался, когда она звонила ему на работу, – хозяйка задумалась.

– И ни одной зацепки? – упавшим голосом спросила Катя.

Женщина вдруг щелкнула пальцами.

– Постойте. Может быть, эта фраза, однажды брошенная им, относилась к ней? Судья как-то обмолвился, что у него блат в психоневрологическом диспансере, и смело пошутил: «При таком блате я могу и сам совершить преступление, и меня признают невменяемым». Вероятно, он имел в виду ее.

Зорина вздрогнула и достала из сумочки телефон. Она быстро набрала номер Леонида Сомова, который должен был, по ее мнению, уже выяснить что-нибудь о загадочной незнакомке, внушавшей Захаровой мысли о черной вдове.

– Леня, – сказала она, поздоровавшись, – тебе удалось что-нибудь узнать?

– Мало, – ответил Сомов. – Во-первых, Анну Григорьевну никто не навещал постоянно, кроме детей. Во-вторых, она давно уже не гуляла в сквере и к ней никто не подсаживался. Однако на камерах наблюдения я обнаружил: в день ее смерти к ней приходила женщина. Лица ее разглядеть не удалось – оно спрятано за полями шляпы. Похоже, дама в возрасте.

– Все понятно. Спасибо, Леня. Езжай в отдел, я сейчас тоже туда подскочу, – бросила ему журналистка.

– До встречи, – отозвался оперативник.

Глава 31

Дмитрий Радошнов стоял на остановке, когда к нему подошла рыжая девушка в потертых джинсах и тронула его за плечо:

– Вы искали меня… Я Зинаида Кораблева.

От неожиданности Дима вздрогнул. Он не ожидал такой быстрой реакции от подозреваемой.

– Где мы можем побеседовать с вами? – спросила Зина.

Радошнов огляделся по сторонам и указал на маленький сквер.

– Пойдем туда. Там есть скамейки.

Зина с готовностью согласилась:

– Конечно. И можете не волноваться, я не собираюсь бежать. Если после моего рассказа вы скажете мне, чтобы я поехала с вами в отдел, я вас послушаю. Ведь мне известно, что мой брат у вас и уже признался в убийстве, которого ни он, ни я не совершали. Но сначала я хотела бы пообщаться с глазу на глаз.

Они прошли к скамейке без спинки, возле которой валялись окурки и бутылки. К сожалению, выбора у молодых людей не было. Возле других скамеек тоже намусорили.

– Садитесь, – предложил ей Дима. – Итак, я вас слушаю.

– Возможно, вы мне не поверите, – Зина комкала в руках носовой платок. – В это трудно поверить. Мы встречались с Игнатом. В тот день я пришла к нему, чтобы выяснить отношения, и устроила ему скандал. Мы ругались очень сильно, соседи стучали в стенку. Я увидела его с другой девушкой, и меня одолела ревность. Игнат попытался меня успокоить, клялся в верности и любви, потом начал целовать и… В общем, он отправил меня в ванную. Я встала под душ и простояла под струями воды минут пятнадцать, может, больше, сами понимаете, под рукой не было часов. А когда я вернулась в комнату, то застала страшную картину. Пол был залит кровью, возле Игната валялся кинжал. И тогда мне стало страшно. Такое видишь не каждый день, согласитесь. Сначала я оцепенела и не могла пошевелиться, а потом бросилась бежать. Домой в тот день я не вернулась.

– Почему вы утверждаете, что его убил не ваш брат? – поинтересовался стажер.

– Но у него не было мотива, – ответила девушка.

– Вы, как сказали, пришли к Игнату разбираться, – уточнил Дима. – Вы сами утверждаете, что видели его с другой девушкой. То же самое мог увидеть и ваш брат. Кстати, он угрожал и вашему бывшему любовнику Бучумову, и потом артиста нашли убитым. Алиби на момент убийства у Артема нет.

– Мой брат не идиот, чтобы убивать кого бы то ни было только за то, что с кем-то встретил, – убеждала его Зина. – Артем всегда был более рассудительным, чем я. Даже в случае с Бучумовым он посоветовал мне сначала не пороть горячку, а подождать. И только когда Артем убедился, что Роман действительно бросил меня, пошел припугнуть его. Верите, вернувшись после стычки с Бучумовым, Артем сказал мне: «Ищи себе другого, а этого негодяя забудь». А что, – вдруг испуганно спросила она, – он взял на себя и убийство Бучумова? Но теперь, после моего признания, вы отпустите нас обоих? – жалобно проговорила Зина.

Радошнов покачал головой:

– Не могу, дорогая девушка. И на моем месте вас бы никто не отпустил.

Она быстро заморгала:

– Почему?

Дима взял ее за локоть и остановил такси:

– Сейчас вам все объяснят. Впрочем, если моим начальникам вы сумеете объяснить некоторые факты, вероятно, они вас отпустят под подписку о невыезде.

Говоря это, стажер перестраховывался. Ему почему-то казалось: Зина не виновата, но к ней возникало несколько вопросов. Пусть их задают его будущие коллеги, а его совесть будет чиста.

Киселев и Скворцов с удивлением уставились на Зинаиду Кораблеву, которая на дрожавших ногах вошла в кабинет. Павел даже присвистнул:

– Говорят, вы сами пожаловали?

– Сама, – подтвердил Дима. – И утверждает, что Игната не убивала. – Он обратился к девушке: – Можете повторить то, что говорили мне?

Зина с готовностью кивнула и принялась рассказывать. Оперативники слушали внимательно. Когда девушка закончила, Киселев обратился к ней:

– Это все?

– Все, – выдохнула она. – Теперь вы отпустите нас с братом?

Костя пожал плечами:

– Многое в вашем рассказе вызывает сомнения.

Она вспыхнула:

– Я сказала правду.

Коллеги переглянулись. Скворцов посмотрел на Киселева:

– Павел, подтверди, сколько преступников, сидя на этом стуле, клялись в своей невиновности.

– Подтверждаю, – отозвался майор.

Зина попыталась возразить:

– Но это другой случай…

– Допустим, – Киселев наклонился вперед. – Однако вам не поверит ни один суд. Ну посудите сами. Вашего приятеля кто-то убивал как минимум минут пять, а вы ничего не слышали.

Девушка захрустела пальцами:

– Я же объяснила… В душе лилась вода…

– Ваш друг ждал кого-нибудь в гости? – поинтересовался Костя.

Она замотала головой:

– В такое время обычно не приходил никто.

– Вот видите, еще один факт против вас, – заметил Скворцов. – Кому Игнат открыл дверь сам, на ночь глядя? К тому же есть еще показания вашего брата. Он утверждает, что убил и Бучумова, и свидетеля его преступления Найденова, и что именно вы ходили к кузнецу, чтобы заказать те кинжалы, которыми поразили Романа, Игоря и Игната.

Зина вскинула светлые брови:

– Но я не знаю никакого Игоря.

– Правильно, не знаете, – подтвердил Павел. – Потому что он оказался свидетелем того, как Артем убивал Бучумова.

Кровь прилила к ее лицу, и оно стало пунцовым:

– Поверьте, Артем не мог этого сделать. Я клянусь памятью наших родителей, он не совершал убийства.

– Зачем же он тогда признался?

Она всплеснула руками:

– Да потому что думал: это сделала я. Сколько раз я в сердцах говорила: мол, убью этого Романа. Кстати, а как его убили? Вы говорили про какие-то кинжалы, которые я якобы заказала у кузнеца… Может быть, вы возьмете у него показания и устроите нам очную ставку? Кузнец увидит: это не я…

– Вы знаете, он вас не опознает, – усмехнулся Костя.

– Но почему? – искренне удивилась девушка.

– Потому что вы пришла в маскарадном костюме, – пояснил Павел.

Зина опешила:

– В маскарадном костюме? Каком, если не секрет? Микки-Мауса?

Коллеги переглянулись и промолчали.

– Я не думаю, что так просто проникнуть в театр и кого-нибудь там убить, – проговорила Зина. – Если бы я решилась отомстить Роману, то никогда бы не выбрала его вотчину. Скорее всего, попросила бы знакомых ребят избить его в укромном месте.

– И все же пока мы не можем вас отпустить, – сказал Киселев.

Зина пожала плечами:

– Тогда посадите меня, но оставьте в покое брата.

– Откуда вы знаете Скобину и информацию о черной вдове? – закинул Костя пробный камень.

Она даже не вздрогнула:

– Я не знаю никакой Скобиной. А про черную вдову мне почти ничего не известно. Разве только то, что у таких женщин умирают мужья.

Киселев поднял трубку и вызвал конвойного.

– Проводи девушку в свободную камеру, – попросил он.

Когда Зину увели, он повернулся к другу:

– Что думаешь по этому поводу?

– Наверное, то же, что и ты, – заметил Костя. – Они с братом невиновны. Против нее есть улики, но есть и факты, говорящие за. Во-первых, обратимся к ее брату. Допустим, тогда, у театра, он действительно затеял ссору с Бучумовым, от которой не отказывается, но маловероятно, что после этого он вошел через черный ход незамеченным и поменял кинжалы. Ни один из убийц, если он не полный идиот, не стал бы подставляться. Мне кажется, имей Кораблев злой умысел, он не затеял бы ссору на глазах свидетелей. Во-вторых, парень наверняка понятия не имел, где находится столик с реквизитом и что существует бутафорский кинжал. Бучумов часто менял девушек по наущению Николаевой, однако расставался с ними в тот же день. Они не успевали настолько с ним сойтись, чтобы узнать о театральном закулисье. В-третьих, Кораблевы – простые люди и вряд ли стали бы задумывать такое театрализованное представление с черной вдовой. Скорее всего, как утверждала Зина, они бы попросили своих дружков, и те бы измолотили Бучумова где-нибудь в темном углу.

Киселев почесал затылок:

– Возможно, ты прав.

– Согласись, в ее пользу тоже имеются факты, – продолжал Костя. – Если бы она убила Игната преднамеренно, то не только стерла бы отпечатки с кинжала, но и захватила бы свою косметичку. Оставлять такую улику – не в духе хладнокровного преступника, который помнит о том, что оружие необходимо протереть.

– Это логично, – кивнул Павел. – Напоследок я устрою ей очную ставку с кузнецом. Пусть странная дама не открыла рта, но он запомнил рост и фигуру.

– Вот это правильно, – ответил Скворцов. Он еще хотел что-то добавить, однако дверь распахнулась, и в кабинет влетела встревоженная Катя. Она задыхалась, и ее белокурые волосы выбились из-под шапочки.

– У меня разрядился телефон, – не поздоровавшись, пояснила женщина. – Иначе мы бы с вами уже везли преступницу сюда. Я догадываюсь, кто это. Мы должны срочно поехать в психдиспансер и задержать Клавдию Ивановну Гриневич.

Коллеги переглянулись:

– Кого?

– Медсестру, которая с самого поступления Захаровой в психдиспансер была возле нее. По моим сведениям, именно она состояла в интимных отношениях с судьей, занимавшимся делом Скобиной. Сейчас она наверняка на работе. Давайте не будем терять время.

Все вскочили и бросились к выходу. Зорина бежала к машине.

– Костя, садись за руль, – сказала она мужу. – Хотя я и неплохой водитель, до тебя мне далеко.

Скворцов кивнул:

– Слушаюсь, товарищ начальник.

Павел и стажер примостились на заднем сиденье. Костя завел «девятку», и она помчалась по улицам.

– Почему ты решила, что во всем виновата какая-то медсестра психдиспансера? – недоуменно спросил Киселев.

– Все сходится именно на ней, – пояснила журналистка. – Ну, посуди сам. Она была любовницей судьи и могла знать о Скобиной много чего интересного. Свою преступную деятельность Гриневич начала с того, что стала внушать пациентке больницы Захаровой: она черная вдова и убила мужей за то, что они плохо к ней относились. По ее наущению Анна Григорьевна начала облачаться в черное. Впрочем, думаю, в бывших квартирах Скобиной появлялась именно Гриневич, а не Захарова.

– Значит, этот кто-то, кто внушал Захаровой, что она черная вдова, – именно медсестра? Ты в этом уверена? – поинтересовался Костя.

Катя кивнула:

– Иначе и быть не может. Видите ли, ребята, мы с вами искали человека, внушавшего Захаровой такие мысли, среди тех, кто навещал ее дома или гулял с ней в сквере, и не взяли в расчет медперсонал заведения, где она лечилась.

– Верно, – согласился Павел. – Но зачем ей все это было нужно? При чем тут Бучумов?

– Думаю, все началось с банальной женской зависти, – бросила Зорина. – Я не знаю о ней практически ничего, но уверена: нам расскажут, что эта женщина была крайне завистлива. Даже, правильнее сказать, патологически завистлива. Такие люди иногда встречаются. Она позавидовала прошлой счастливой жизни с двумя хорошими мужьями своей пациентки Захаровой и решила отомстить. Охотно верю, сначала она не собиралась никого убивать. К сожалению, в психдиспансере не проверяют свой персонал на вменяемость. Возможно, со временем у Гриневич совсем съехала крыша. Ребята, я видела фотографию этого судьи. Бучумов был очень на него похож. Медсестра вполне могла увидеть Романа на спектакле, и в ее голове что-то перемкнуло. Сразу же сложился четкий план убийства, тем более подставная фигура Анна Григорьевна была уже готова. Возможно, Найденов видел, как она подменила кинжал, но сначала или не придал этому значения, или никому не сообщил специально, а потом начал ее шантажировать. Впрочем, это одна из версий. Я все же не скидываю со счетов и то, что маньячка могла убивать молодых и красивых мужчин. Но, выходит, она не совсем рехнулась, если попыталась подставить двоих человек – Захарову и Кораблеву. Нужно очень хорошо проверить ее на вменяемость.

– С черной вдовой понятно, – щелкнул пальцами Киселев. – Но почему она заказала пять кинжалов? И притом, если Гриневич имеет отношение к медицине, она могла травить мужчин алкалоидом, как это делала Скобина.

– Ты же миллион раз говорил сам: у маньяков нет логики, – проговорила женщина. – У меня есть предположение только насчет пяти кинжалов. Возможно, это своеобразная месть пяти любовникам, которые в свое время оставили ее.

– Вот и подъехали, – Костя уже подруливал к соснам. – Если не ошибаюсь, нам по этой дорожке.

Зорина кивнула:

– Идемте быстрее.

Они направились к корпусу. За столом сидела та же женщина, которая встретила журналистку несколько дней назад.

– Здравствуйте, – сказала она Кате. – Вы, если не ошибаюсь, у нас уже были.

– Я не помню вашего имени-отчества, – отозвалась Зорина.

– Тамара Ильинична, – любезно подсказала та.

– Тамара Ильинична, нам нужна ваша подруга Клавдия Ивановна, – обратилась к ней журналистка.

Женщина покачала головой:

– Сегодня я ее не видела. Зайдите в отделение. Вроде бы Клава должна была быть на работе. Но я могу и ошибаться.

Журналистка повела оперативников по коридору. Вышедшая навстречу дама в белом халате удивленно посмотрела на них:

– Вам кого? Сейчас не часы приема.

Скворцов вытащил удостоверение:

– Полиция. Нам нужна ваша коллега Клавдия Ивановна Гриневич.

Дама наморщила лоб:

– Она сегодня не вышла на работу. Доктор попросил меня позвонить ей домой, но никто не взял трубку.

– И вы не поинтересовались, что с ней случилось? – удивилась Катя. Ее порой возмущало подобное равнодушие, тем более со стороны медиков.

– Такое с ней бывало, – пожала плечами медсестра. – И вообще она давно на пенсии и страдает гипертонией. Ей пора на покой, но за такую зарплату и с такими больными никто не хочет работать. Видите, к нам очередь не стоит.

– И она, когда не выходила на работу, никогда никого не предупреждала? – поразилась Зорина.

Медсестра уставилась на нее не очень доброжелательно:

– А вот это мне неизвестно и неинтересно.

– Понятно, – кивнул Павел. – А с кем она общалась?

– С дежурной, – зевнув, ответила медсестра.

– Не смеем больше вас задерживать, – с иронией произнес Киселев.

Медсестра никак не отреагировала на его ехидство.

– Всего хорошего.

Они вышли в холл, и Катя заметила:

– Самое печальное, что такие люди работают с больными, которые нуждаются в чуткости и понимании.

Костя усмехнулся:

– Она же тебе объяснила: очередь к ним не стоит.

– Да, все верно.

Зорина подошла к Тамаре Ильиничне:

– Ваша подруга сегодня не вышла на работу и никого не предупредила. Такое с ней часто случалось?

Тамара Ильинична вскочила со стула и прижала руку к груди:

– Никогда. Моя подруга дорожила этим местом. Ведь здесь она проработала всю жизнь. Если вдруг Клаве становилось плохо, поднималось давление, она звонила всем – от главврача до меня. Но просто не прийти – нет, это на нее не похоже. Я прошу вас поехать к ней домой, – ее голос задрожал. – Я чувствую: с ней случилась беда. Но вдруг ее еще можно спасти? Ей, наверное, стало плохо, и она потеряла сознание.

– Диктуйте адрес и телефон, – Костя достал блокнот и быстро записал координаты Гриневич.

– Она одинокая женщина? – поинтересовалась Катя на прощанье.

Тамара Ильинична отрицательно покачала головой:

– У нее есть сын. Но они в плохих отношениях. Вроде бы иногда он звонит ей. Но не каждый день, это точно.

– Спасибо вам.

Компания ринулась на стоянку, и вскоре «девятка» набирала скорость.

– Сейчас я позвоню нашим дорогим Прохорову и Сомову, – Павел достал мобильный. – Пусть узнают о ней все, вплоть до того, сколько у нее имелось любовников, – его пальцы ловко нажимали кнопки. – Привет, Петя. Бросай все и поезжай туда, где ты любишь бывать, то есть в психдиспансер. Постарайся разговорить дежурную Тамару Ильиничну и других и вытряси всю информацию о некой Клавдии Ивановне Гриневич. Мы подозреваем ее в убийствах. Пусть Леонид тебе поможет и соберет сведения по всем каналам. Все. Мы едем к ней. Новости сообщим.

Плечи Кати дрогнули, и это не ускользнуло от Киселева:

– Волнуешься?

– Да, – призналась женщина. – У меня нехорошее предчувствие.

– Думаешь, она уже пустила в ход четвертый кинжал? – поинтересовался супруг.

Зорина развела руками:

– Не знаю. Костя, прошу тебя ехать побыстрее.

– Взлететь, что ли? – удивился муж. – Сама видишь, какая пробка. Я, конечно, попробую проскочить через дворы, но не обещаю.

Впрочем, это ему удалось, и они подъехали к дому Гриневич и быстро взбежали на третий этаж. Дверь в квартиру была заперта, и они нажали кнопку звонка. Никто не спешил открывать.

– Надо вызвать участкового, и будем ломать дверь. – Скворцов повернулся к Диме: – Вот теперь потребуется твоя помощь. Узнай, где находится этот самый участковый, и приведи его сюда.

– Все сделаю.

На удивление, Радошнов справился с заданием довольно быстро. Выскочив на улицу, он обратился с вопросом к дворнику, и тот подробно объяснил, где сидит их участковый. Минут через десять Дима явился с крепким парнем лет тридцати. Полицейские показали свои удостоверения.

– Гриневич сегодня не вышла на работу и не отвечает на телефонные звонки, – пояснил ему Киселев. – Ее коллеги обеспокоены. Они обратились к нам. Женщина страдает гипертонией.

Участковый не стал ничему препятствовать:

– Вскрываем квартиру.

Он, как показалось друзьям, слегка надавил на дверь, и она тотчас поддалась.

– Замки – гнилье, – сделал вывод участковый. – Хорошо, ее не обворовали.

Коллеги вбежали в темную прихожую.

– Клавдия Ивановна, где вы? – крикнул участковый. Никто и не думал отзываться.

Костя прошел в комнату и громко позвал:

– Идите сюда. Она здесь.

Зорина ожидала увидеть медсестру лежащей на постели, но перед ее глазами вдруг возникло качавшееся на веревке тело. Павел и Костя кинулись вынимать женщину из петли. Участковый замер на месте:

– Она что, покончила самоубийством? Но зачем?

– Этого мы не знаем.

Зорина подошла к письменному столу с облупленной поверхностью. На нем лежал листок бумаги с напечатанной фразой: «Простите меня, люди, за все мои злодеяния. Не осудите Валерика. Клавдия».

– Меньше всего я ожидала от нее этого, – промолвила журналистка.

– Вызываем Михалыча и понятых, – Павел снова достал телефон. – Ну и влетит нам от полковника. Пятый труп за неделю.

– Мы делали все, чтобы это предотвратить, – Костя подмигнул стажеру. – Сейчас участковый приведет понятых, и мы с тобой начнем обыскивать квартиру. Мы просто обязаны отыскать здесь два оставшихся кинжала, хоть достать их из-под земли. Найдем – дело закрыто. Дорогая, – обратился он к Кате, – присоединяйся к нам. Ты всегда заметишь что-нибудь такое, что ускользнет от наших взоров.

Журналистка чувствовала себя разбитой, но согласилась.

– Да, конечно, я вам помогу.

Она внимательно наблюдала, как Дмитрий роется в полках с книгами. На счастье, мебели у медсестры в ее однокомнатной квартире было немного. Костя и Павел шарили в бельевом шкафу. Понятые, наверное, соседи Гриневич, с испуганными лицами жались к участковому. Сам участковый что-то писал в блокноте. Вскоре явился Заболотный с молодым экспертом.

– Где труп? – по-хозяйски осведомился он. Павел указал пальцем на лежавшую женщину:

– Она повесилась.

– Кто это? – доктор с удивлением посмотрел на Клавдию Ивановну.

– Медсестра психоневрологического диспансера, – пояснил майор. – Мы подозреваем, что она и есть черная вдова.

– Как вы на нее вышли? – Станислав Михайлович вскинул брови. – Кажется, ни в одной вашей версии эта дама не фигурировала.

– Ее откопала наша Катя, – честно признался Павел. – К сожалению, мы не успели. Она оставила записку и свела счеты с жизнью.

Михалыч кивнул своему коллеге:

– Займись запиской. А я осмотрю тело.

– Ну как, ничего не нашли? – поинтересовался Скворцов, подходя к супруге и стажеру.

– Кинжалов здесь нет, в смысле, на нашем участке, – отозвалась Зорина. – А вам повезло?

– Нет, – покачал головой Костя. – Жилплощадь Гриневич не такая большая, на наше счастье, и мы осмотрели почти каждый сантиметр. Вещей у покойницы было немного. Однако черт его знает, куда она положила оружие, если вообще не выбросила в речку. Если Гриневич собиралась покончить самоубийством, кинжалы ей стали без надобности.

– Гляньте сюда, – Радошнов держал в руках черный конверт. – Здесь, кажется, какие-то снимки.

Коллеги подошли к нему. Парень достал из конверта старые черно-белые фотографии. Их было ровно пять. С первой улыбался известный Кате судья, со второй смотрел молодой человек, чем-то напоминавший Найденова, третий смахивал на Игната.

– Эти мертвы, – констатировала Зорина, указав на три снимка. – Почему же Клавдия Ивановна не занялась оставшимися двумя?

Киселев причмокнул губами:

– А если они не из Приреченска? Тогда Клавдия Ивановна могла разделаться с ними, и мы, конечно, об этом не узнали. Нужно сделать запросы в соседние города, не произошло ли у них аналогичных убийств.

– Или эти двое уже умерли своей смертью, – предположил Костя и наклонился к Михалычу, хлопотавшему над трупом. – Итак, что скажешь, друг любезный?

– На первый взгляд ничего странного, – пробормотал эксперт. – Смерть наступила примерно два часа назад. Следов насилия на теле нет.

– Записку напечатали на этом компьютере, – коллега Заболотного, молодой эксперт, ткнул пальцем в старый монитор. – Клавиатуру мы тоже заберем с собой.

– Обязательно, – согласился с ним Скворцов.

– Моя работа здесь окончена, – бросил Заболотный. – Сейчас вызову санитаров, и пусть увозят тело. Остальное скажу после вскрытия.

– Да и для нас работы осталось немного, – вздохнул Киселев. – Еще раз пройдемся все дружно по квартире, но, я думаю, мы ничего больше не найдем.

– Мне показалось удивительным, – вставила Катя, и все повернулись к ней, – но я не нашла ни одного альбома с фотографиями. Только снимки этих пятерых мужчин. А ведь у нее есть сын. Не сразу же с его рождения у них сложились плохие отношения.

Костя хлопнул в ладоши:

– А ведь верно. Вот и первая загадка.

– И потом, дорогие мои, где пресловутый наряд черной вдовы? – поинтересовалась Зорина.

– Мы сто раз говорили, что самоубийцы – народ такой же непредсказуемый, как маньяки, – заметил Павел. – А тут, похоже, мы имеем дело с тем и другим в одном лице.

– Я уже не уверена, – тихо сказала журналистка.

Киселев бросил на нее недовольный взгляд:

– Это почему?

Она погладила его по плечу:

– Пашенька, ты ведь сам знаешь: у нас не все сходится. Допустим, женщина решила свести счеты с жизнью и выбросила кинжалы и наряд черной вдовы. Но скажи, а чем ей помешали старые фотографии? Наверняка она снималась вместе с сыном и имела его фото. Где они? И откуда она знала про бутафорские кинжалы? Надо ждать вердикта Заболотного. Возможно, ее убили.

Киселев вздохнул:

– По живому режешь, Катерина.

Зорина пожала плечами:

– Говорю как есть.

Они посторонились. Два молодых санитара положили тело на носилки и унесли из квартиры.

– Надо сообщить ее сыну, – проговорил Костя и посмотрел на участкового. – Не знаете, как это сделать?

Участковый покачал головой:

– Наверное, когда здесь еще появлялся этот парень, на моем месте работал другой. Я его никогда не видел, и Клавдия Ивановна мне о нем не рассказывала. Я вообще не предполагал, что у нее есть сын, пока не узнал от соседей. Возможно, они знают, – он кивнул на понятых. – Где живет сын Гриневич?

Мужчина и женщина переглянулись:

– Мы понятия не имеем. Она с ним не ладила.

Участковый махнул рукой:

– Ладно. А кто может знать о нем?

Не получив ответа на свой вопрос, он обратился к полицейским:

– Выясняйте по своим каналам.

– Петя и Леня должны узнать все, – сказал Павел. – Вы закончили? – поинтересовался он у Михалыча.

Тот кивнул:

– Да, поеду и произведу вскрытие. А вы скоро прибудете?

– Еще пару минут – и тоже отправимся в отдел, – пояснил Киселев. – Прошу тебя, – майор взял эксперта за локоть, – проверь все самым тщательным образом.

Доктор обиженно фыркнул:

– А когда я делал свою работу плохо? У тебя появились претензии?

Киселев дернулся:

– Извини. Просто настроение паршивое. Еще пару часов назад у нас была прекрасная версия, которую выдвинула, кстати, наша Катерина. Теперь эта же Катерина версию задвигает. Как бы я хотел, чтобы ты сообщил мне: женщина сама повесилась, но чувствую – ты этого не скажешь.

Заболотный пожал плечами:

– Поживем – увидим. Ладно, до встречи в отделе. Как только появятся новости – тут же загляну на чаек.

Он открыл дверь, а Павел тоскливо посмотрел ему вслед. Телефон, внезапно зазвонивший в его руках, заставил майора вздрогнуть. На дисплее высветилась фамилия – Кравченко. Киселев поморщился. Только начальства здесь не хватало. Однако, на его удивление, Алексей Степанович не стал его распекать или даже интересоваться подробностями дела.

– Ты Радошнова отпустил? – спросил начальник отдела.

– Нет, – ответил Павел. – Он с нами.

– Так отпусти, – приказал полковник. – Мне уже его родители звонят. Волнуются.

– Как же они будут жить, когда он начнет работать? – ехидно проговорил Киселев.

– Он вряд ли придет к нам, – заметил Алексей Степанович. – Его папаша приготовил ему теплое местечко. Он прислал своего отпрыска сюда, потому что думал: здесь сын будет в безопасности.

– Дима сейчас в безопасности, – бросил Киселев. – Он помогает нам осматривать место преступления.

– Пусть едет домой, – тоном, не терпящим возражений, приказал Алексей Степанович.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – отчеканил Киселев.

Кравченко усмехнулся:

– Так-то лучше. Ну, трудитесь. О результатах доложите.

Когда начальник отключился, Павел подошел к Радошнову, о чем-то беседовавшему с Катей:

– Собирайся, стажер. Твой рабочий день окончен.

Дима уставился на него с удивлением:

– Это еще почему? Я поеду вместе со всеми.

– Нет, – твердо сказал майор. – Выполняйте приказ.

Радошнов с обидой посмотрел на него:

– Вы способны приказать, и я подчинюсь, но это неправильно.

– Выполняй, – повторил Киселев.

Дмитрий взял кепку и, не прощаясь, вышел из квартиры.

– Зря парня обидел, – произнес Костя.

– Не зря, – Павел вздохнул. – Мне только что звонил Кравченко. Это он распорядился отпустить Радошнова. В общем, при такой стажировке ни ему, ни нам пользы не будет.

– Польза уже есть, – вставила Зорина. – Вероятно, именно благодаря его внешности Зинаида раскрыла ему свою душу. Кто знает, сделала бы она это, если бы на месте Димы оказался ты или Костя.

– У нас еще есть ты, – процедил Павел.

– Я уже повторяла, что не всесильная, – отозвалась журналистка.

– Ладно, ребята, – Киселев щелкнул пальцами. – Давайте еще пройдемся по квартире и поедем в отдел.

Глава 32

Дмитрий вышел из квартиры Гриневич расстроенным и обиженным. Когда обида немного улеглась, в голове закрутились другие мысли: почему же майор приказал ему идти домой? Возможно, он что-то сделал не так? Но что? И почему ему не указали на его ошибки? Внезапный звонок отца разрешил его сомнения.

– Я попросил Кравченко, чтобы тебя отпустили, – мягко сказал папа. – По-моему, для первого рабочего дня достаточно.

Услышав это, Радошнов-младший побелел:

– Так это ты?

– Да, – признался отец. – Мы с матерью беспокоимся за тебя. Хотя Алексей Степанович и обещал мне полную твою безопасность, не может же он уследить за каждым твоим шагом. Посему отправляйся домой. Вернее, к нам с матерью. Она накрыла стол в честь первого рабочего дня.

– Знаешь что, папа, – процедил Дмитрий, – если бы я не был уверен, что меня снова отправят домой, если я появлюсь сегодня в отделе, я бы поехал назад. Значит, перед тем, как выгнать меня с места преступления, Киселеву позвонил Алексей Степанович. Но почему он не поговорил сначала со мной? Почему вы вечно все решаете за меня? Когда это закончится?

– Пока ты наш сын, мы будем тебе помогать, – отозвался отец. – И потом, твои обвинения несправедливы. Когда ты попросил снять тебе квартиру, я это сделал.

– И вот сейчас я иду туда, – твердо сказал Дмитрий. – Можете отмечать без меня, тем более вы испортили мне сегодняшний день. Но если завтра вы сделаете то же самое, то больше меня не увидите. Вам ясно?

Отец ничего не ответил.

– Надеюсь, мы поняли друг друга, – констатировал Радошнов, заходя в подъезд. – Пока, папа. Завтра я сам тебе позвоню.

Он отключился, не дожидаясь реплики отца, поднялся на второй этаж и открыл дверь ключом. Только опустившись на стул, Радошнов понял, как проголодался, однако выкинул из головы мысли поехать к родителям. В холодильнике есть масло, молоко, яйца и кусок сала, привезенный бабушкой. На хорошую яичницу хватит, а завтра он поест в столовой отдела. Дмитрий достал из холодильника нужные продукты и только приготовился делать холостяцкое блюдо, как в дверь позвонили. Он удивленно вскинул брови и направился к двери. Если это неугомонные родители, он просто не впустит их.

– Кто? – поинтересовался стажер.

– Сантехник, – отозвались за дверью. Дмитрий открыл и впустил плотного мужчину в спецодежде.

– Но я никого не вызывал.

– Знаю, – кивнул тот. – Ваши соседи вызвали. Похоже, в ванной утечка. Покажите, где у вас ванная?

Дмитрий проводил сантехника в ванную и снова вернулся на кухню. Мужчина гремел инструментами минут десять, потом пустил воду и закрыл кран.

– Вы хозяин квартиры? – поинтересовался он, заглянув на кухню.

Радошнов покачал головой:

– Нет, я квартирант. Снимаю.

– Скажете хозяевам при встрече, что трубы прохудились, – бросил сантехник. – Впрочем, это уже не к спеху. Я их подлатал. Если соседи снизу не станут больше меня вызывать, будем считать проблему пока решенной. А вообще трубы – старье, и вам нужно их поменять.

– Все понятно, – откликнулся Дмитрий и разбил первое яйцо.

Сантехник посмотрел на него с насмешкой:

– Можете меня не провожать, если все понятно.

Он подмигнул на прощанье, и Радошнов потянулся за вторым яйцом. Ему показалось, что он уже где-то видел этого сантехника, но парень не придал значения этому факту. Ну, возможно, и видел, возможно, сантехник приходил к его соседям, а он встретил его на лестнице. Отбросив мысли о непрошеном госте, Дмитрий погрузился в процесс приготовления пищи, а потом с аппетитом покушал и направился в гостиную. Он планировал скоротать вечер за телевизором и стал переключать каналы.

Возвратившись в отдел, Катя, Костя и Павел сели за стол. Киселев поставил чайник и вытащил многочисленные баночки с вареньем и вазочку с домашним печеньем и достал еще две кружки.

– Петя звонил, – сказал он. – Они с Леонидом получили информацию о Гриневич и сказали, что есть много интересного. Короче, наши ребята едут сюда. Думаю, они с удовольствием присоединятся к нам.

Петя и Леня действительно с удовольствием присоединились к коллегам и захрустели печеньем.

– Давайте, выкладывайте свои новости, – обратился к ним Костя. – А то мы уже изнываем в ожидании.

– Первая и самая главная новость, – Прохоров подмигнул сидевшим коллегам. – Знаете, кто оказался сыном этой Гриневич? Ни за что не догадаетесь.

Катя подалась вперед:

– Ты хочешь сказать, мы его знаем?

– И еще как, – подтвердил старший лейтенант. – Это Валерий Руденко.

– Валерик, – прошептала Зорина.

– Теперь понятно, откуда она знала о бутафории, – вставил Киселев. – Ему уже сообщили?

– Я сразу позвонил его лечащему врачу, и тот посоветовал немного подождать с сообщением, – сказал Леонид. – Его состояние улучшилось, электрокардиограмма неплохая, но приступы пока не прекращаются.

– Ясно, – кивнул Павел. – Что еще?

– Мне удалось разговорить эту самую дежурную Тамару Ильиничну, – ответил Петя. – Ваши предположения, Екатерина Алексеевна, подтвердились. Клавдия Ивановна была очень завистливой женщиной. В принципе поэтому ее все сторонились, и никто не хотел с ней близко общаться. А Ильиничне было ее жаль. В общем, она сказала: Клавдия завидовала даже Скобиной. Сама медсестра маялась с сыном, которого прижила от какого-то случайного мужика, признавшего ребенка, но на ней так и не женившегося. Гриневич говорила: мол, просто не хотелось делать первый аборт. Мало ли, как потом сложится жизнь. Вот и получается: она маялась с ребенком, а кто-то находил мужчин и разводил их на деньги. Гриневич изо всех сил пыталась устроить личную жизнь и найти мужчину, ставшего бы ей опорой. Она не встречалась с кем попало, все ее любовники были людьми, имевшими вес в городе, однако бросать своих жен из-за нее они не собирались. Сыном она совсем не занималась. Впрочем, однажды попыталась это сделать – и вам известно, что все закончилось изуродованным лицом. А, еще она устроила его в театр через очередного своего любовника. На этом ее помощь и закончилась. Сын долгое время и знать ее не хотел, но потом она сама попыталась найти ключ к его сердцу, и похоже, удачно. Они начали общаться, однако нечасто. Валерий вообще не появлялся в ее квартире, она сама приходила к нему. А теперь о Захаровой. Подробностей их отношений Ильинична не знает, но ей кажется: именно Клавдия надоумила бедную женщину одеваться в черное. Она однозначно ей завидовала. Шутка ли – два раза выйти замуж, и притом удачно. Мне кажется, она и отомстила ей таким образом, внушив мысли, что она черная вдова и отправила своих мужей-негодяев на тот свет. Вероятно, от этого Гриневич получала удовольствие. А потом и сама вжилась в образ черной вдовы. По-моему, – он бросил взгляд на Зорину, – все завистливые люди изначально ненормальные. Вот в конце концов у Гриневич и поехала крыша.

– Не спеши с выводами, – осадила его Зорина. – Мы переслали вам снимки мужчин, которые нашли в ее квартире. Тамара Ильинична никого из них не признала?

Леня покачал головой:

– Никого. Об этих товарищах не удалось получить никаких сведений. И неудивительно. На снимках они молоды и красивы. А как они выглядят сейчас – черт их знает, если еще живы.

– Это верно, – вздохнула журналистка.

– И притом, она убивала похожих на них, – заметил Костя. – Думаю, самим ее любовникам ничего не грозило. Да и вообще больше никому ничего не грозит.

Катя ничего не ответила. Супруг почувствовал, что она не удовлетворена расследованием, но промолчал. Зорина выложила снимки ее любовников на стол и стала рассматривать их:

– А вот этот чем-то похож на Радошнова, нашего стажера, – она ткнула пальцем в фотографию.

– Если бы он работал в театре, ему бы не поздоровилось, – усмехнулся Леонид.

Журналистка наклонила голову:

– Но Игнат не работал в театре.

– Зато был связан с Зинаидой, брат которой угрожал Бучумову, – парировал Павел. – Катюха, скажи, ты беспокоишься за нашего стажера?

– Позвони ему, – попросила Катя, не ответив на вопрос.

– Да пожалуйста, – Киселев достал телефон и набрал номер стажера. – Дмитрий, привет. Как дела? Отдыхаешь после первого рабочего дня? Уже собираешься спать? Вот и молодец, правильно. Слушай, в этом деле не все понятно, поэтому запрись на все замки, а завтра с раннего утра давай в отдел. Да, мы не уверены, что дело будет закрыто. Главное – ты меня понял? Вот и отлично. До завтра, – отбросив телефон, он повернулся к Зориной. – Теперь довольна?

– Не знаю, – пожала плечами журналистка.

– Где этот Михалыч? – Киселев бросил в рот кусок печенья, и судмедэксперт вырос перед ним, как по волшебству, и поклонился:

– Вызывал, начальника? – спросил он, копируя всем известного Ровшана.

Павел усмехнулся:

– Не заставляй меня отвечать, как прораб. Новости есть?

Доктор кивнул:

– Наверное, тебе они не понравятся. Бедную женщину сначала задушили подушкой – мы нашли у нее в носу микрочастицы перьев, а потом повесили. Записку на компьютере тоже написала не она. Мой новый коллега выяснил: на клавиатуре отпечатки всего одного пальца – указательного правой руки. Странно, что она печатала только одним пальцем.

– А если Клавдия Ивановна не дружила с компьютером? – усомнился Киселев. – Все же человек пожилой.

Михалыч хмыкнул:

– И все же букву «у» удобнее напечатать левой рукой. А потом, еще один интересный факт. Помнишь, как ставится запятая? Нажимаешь одновременно две клавиши. А опечатки только на одной – там, где запятая. Нет, хоть убей, записку писала не она.

Катя сжала кулаки.

– Ребята, – проговорила она, – я все поняла. Мы должны немедленно ехать к Радошнову.

Все удивленно посмотрели на нее:

– Почему к Радошнову?

– Потому что это не Гриневич убивала молодых и красивых парней, – выдохнула Зорина. – Это другой человек. Я поняла, что мне не нравится в нашей версии. И сейчас это подтвердилось, – она вскочила и стала натягивать куртку.

– Да ты хоть объясни, в чем дело, – попросил супруг.

Она отмахнулась:

– Потом, все потом. Мы можем не успеть, дорогие мои. Поэтому, Паша, позвони сейчас Радошнову. Он должен быть наготове.

Они ринулись за ней. Киселев на ходу доставал телефон.

– Не подходит, – майор выругался. – Наверное, уже уснул. Черт, ты считаешь, это опасно?

– Более чем, – бросила журналистка.

Глава 33

Дмитрий чуть не заснул перед телевизором, однако собрал все мужество, принял душ и выключил телевизор. Он и не ожидал, что его так быстро сморит сон. Наверное, первый рабочий день есть первый рабочий день. Тем более первое задание было тоже не очень легким. Радошнов быстро расстелил постель и упал на кровать. Дима задремал почти сразу, однако скоро сквозь сон услышал, как открылась дверь. Стажер не поднял головы, подумав, что это ему чудится, однако, когда в комнате послышался шорох, все же приподнял свинцовые веки. Возле стены стояло привидение – высокая женщина в длинном черном пальто. Лицо скрывала вуаль. Дима дернулся и хотел что-то сказать, как вдруг в руке женщины блеснул кинжал, и она бросилась на парня. Радошнов успел увернуться и попытался выбить оружие из рук черной вдовы. Однако, на удивление, она оказалась сильной и проворной, и, изловчившись, ударила Диму в плечо. Сильная боль обожгла его, и он вцепился другой рукой в вуаль. Шляпа упала на пол, и перед парнем предстал сантехник, который сегодня приходил в квартиру. От неожиданности стажер отпрянул, и этим воспользовался преступник. Он ударил противника кинжалом в грудь, потом бросил оружие и помчался к двери. Стиснув зубы от боли, Дима подполз к телефону и позвонил Киселеву.

– Мы уже едем к тебе, – раздалось в ответ.

– Вы уже знаете? – не удивился Дима. – Вы вычислили, что это не Гриневич? Я узнал преступника. Это сантехник, который сегодня приходил ко мне проверять трубы. Но мне кажется, я где-то видел это обезображенное лицо.

– Правильно, – похвалил его майор. – Он тебе знаком. Это Валерий Руденко.

– Руденко, – повторил парень и вздохнул. – Как же я сразу не узнал его!

– Он сильно тебя поранил? – спросил Павел. Радошнов не ответил.

– Петя, вызывай «Скорую», – повернулся к Прохорову майор. – Мне кажется, наш стажер потерял сознание. Этого нам только не хватало.

– Теперь понятно, как эта так называемая черная вдова проникала в квартиры, – проговорила Катя. – Руденко приходил к жильцам под видом сантехника и крал ключи, висевшие в прихожей. Ведь у многих сохранилась такая привычка. А потом он делал слепки и возвращал ключи аналогичным способом.

– Что тебя насторожило в версии с Гриневич? – поинтересовался Киселев.

– Понимаешь, меня с самого начала не покидала мысль: убийца – работник театра. Ну не стал бы артист никому рассказывать о деталях, таких, как та же бутафория. Сначала, правда, мы решили: Руденко посвящал в тайны театра свою мать, но они почти не общались. Значит, Клавдия Ивановна о многом не знала. Следовательно, она не была убийцей.

– Сомов уже поехал к нему в больницу, – вставил Костя. – Он должен нам отзвониться, как только поймает этого гада. Теперь он от нас не уйдет.

– В наше время из больницы очень легко выходить, – бросила Зорина.

– Это точно, – Павел щелкнул пальцами. – Но будем надеяться, что Леонид успеет.

Попросив таксиста остановиться на стоянке возле больницы, лейтенант быстро взбежал по ступеням и помчался по коридору. Навстречу ему выходили медсестры в белых халатах и больные, но он грубо отталкивал их.

«Только бы успеть! – вертелось в голове. Леонид заскочил в нужную ему палату и остановился возле пустой постели. Руденко нигде не было. – Не успел», – мелькнула мысль. Парень выглянул в коридор и крикнул дежурной медсестре:

– Где ваш пациент?

Она уставилась на него с искренним удивлением:

– Вы имеете в виду Руденко? Но разве он не в палате?

– Вы все тут ответите за халатность, – пообещал ей лейтенант и достал телефон.

– Товарищ майор, он сбежал.

– Черт, – донеслось до него. – Немедленно обыщи его постель. А мы пообщаемся с Радошновым и вернемся к тебе.

– Жду, – Сомов ринулся к кровати Валерия и одернул матрас. Под ним лежал полиэтиленовый пакет, в котором уютно покоились пятый кинжал, деньги и документы артиста.

Леонид вздохнул с облегчением и перезвонил Киселеву:

– Товарищ майор, он далеко не уйдет. Здесь остались его документы и деньги.

– Отлично, – проговорил Павел. – Значит, он вернется.

– Вы уже приехали к Димке? – поинтересовался Сомов.

– Приехали, он без сознания, – сообщил Киселев. – А этот негодяй от нас не уйдет. Я сейчас дам задание всем постам и нарядам полиции. Мы будем ждать его на всех вокзалах, перекроем дороги из города, но, я уверен, он еще придет в больницу.

Пока Павел говорил с Леонидом, Зорина следила, чтобы врачи аккуратно клали Дмитрия на носилки, и гладила его густые волосы:

– Все будет хорошо, вот увидишь, все будет хорошо.

– Ему просто повезло, что не задето сердце, – сказал ей доктор.

Журналистка схватила его за локоть:

– Сделайте для него все.

– Обязательно, – пообещал врач.

Михалыч паковал четвертый кинжал. Киселев давал указания полицейским.

– Сейчас мы поедем в больницу, – Костя подошел к Кате и обнял ее. – Скоро все кончится, родная.

– Надеюсь, – прошептала женщина. – Очень надеюсь, что пятая жертва у него еще не намечена.

– Ты оказалась права насчет причин убийств, – проговорил муж. – Он действительно убивал молодых и красивых.

– Но все молодые и красивые были похожи на любовников его матери, – заметила Катя. – Он самый настоящий маньяк. Его нужно как можно скорее обезвредить.

К ним направлялся Павел:

– По коням, ребята. Впрочем, Катюша может ехать домой. Мы справимся и без нее.

Зорина покачала головой:

– Нет, я поеду с вами.

– Хорошо, – не стал спорить Киселев. – Поехали.

К приезду оперативников молодые полицейские, переодетые в спортивные штаны и футболки – настоящую больничную одежду, – ходили по коридорам. На ловлю маньяка вышли, казалось, все отделы города, однако ночью Руденко не появился. Прождав его до трех часов утра, Павел решил отправиться домой и предложил то же самое сделать чете Скворцовых:

– Вам нужно отдохнуть.

На его удивление, сейчас Катя не возражала.

– Да, Паша, я поеду. Хочу увидеть свою девочку хотя бы спящей.

– Я отвезу тебя, – встрял Костя.

– Тебе нечего беспокоиться, – обратился к нему Павел. – Эти ребята проинструктированы. Больница просто наводнена нашими людьми. Поверь, сейчас ему не уйти.

– Да, ты прав. – Скворцов приобнял Катю, и они направились к выходу. Друг пошел следом.

Увидев крепко спящую дочку и прикорнувшую на диване мать, журналистка снова почувствовала укол совести. Она опустилась на колени возле матери и прошептала:

– Прости нас, мамочка.

Женщина открыла глаза:

– Это вы? Поймали преступника?

– Мамочка, мы его вычислили, – пояснила Зорина. – Но из-за этого тебе пришлось сидеть с Полиной целый день.

Мама улыбнулась:

– А мне не привыкать. К тому же приезжали отец и твоя свекровь. Мы говорили о том, что очень рады нянчить свою внучку и помогать вам.

Журналистка всплеснула руками:

– Это не может продолжаться вечно.

– Не думай об этом, – успокоила ее мать. – Лучше поешьте и ложитесь спать.

Зорина хотела еще что-то сказать, но раздумала:

– Ладно, мама. Скоро все кончится.

Глава 34

Отделение кардиологии, где лежал Валерий Руденко, кишело переодетыми оперативными работниками. Медсестры и молодые женщины-врачи строили им глазки. Симпатичные здоровые парни всем улыбались и постоянно заглядывали на кухню.

– Что у нас на обед? – интересовался один из них, здоровый, как бык, и крепкий, как многолетний дуб. – Учтите, если не будет мяса, я разгромлю кухню.

Его товарищи, среди которых был и Дмитрий Радошнов с перевязанной рукой, попросившийся в кардиологию из травматологического отделения, громко смеялись.

– У нас Петька такой, – говорили они. – Так что готовьте мяса побольше.

Оперативники, постоянно перешучивавшиеся с персоналом, не забывали контролировать обстановку. И когда на пороге отделения вдруг появилась женщина, облаченная в длинное черное пальто и шляпу с черной вуалью, парни насторожились. Дама сделала несколько неуверенных шагов в сторону палаты Руденко, но вдруг остановилась, словно что-то почуяв, и бросилась по ступенькам вниз. Оперативники ринулись за ней. Незнакомка оказалась на удивление проворной. Она вдруг забралась на подоконник и сиганула из окна второго этажа прямо на клумбу с мягкой землей. Парни прыгнули следом. Дмитрий хотел последовать их примеру, несмотря на боль в раненой руке, но вдруг резко остановился. В его голове вдруг закрутилась мысль: уж слишком демонстративно появился Руденко в больнице в своем одеянии, про которое, как он понимает, уже всем известно. Оставив друзей разбираться с фигурой в черном, он рванул в палату Валерия и увидел: над кроватью артиста склонился врач в белом халате и маске и что-то перебирал на простыне. Доктор резко обернулся на шаги полицейского. В его руке показался скальпель, и он направился в сторону оперативника. Позже Радошнов вспоминал, что его захлестнуло какое-то непонятное чувство. В нем слилось все: и желание поймать первого в своей жизни преступника, и отомстить ему за ранение, и доказать коллегам, что его не следует считать папенькиным сынком.

– Попался, негодяй, – процедил он сквозь зубы и бросился на врача.

Здоровая рука ударила по локтю, и скальпель упал на пол. В драке с доктора сползла маска, и Радошнов увидел изуродованное лицо Валерия Руденко, или сантехника, который навестил его дома. Артист делал еще несколько попыток вывернуться, однако это ему не удалось: в палату вбежал еще один оперативник.

– Так вот где он! – проговорил мужчина, увидев Руденко. – Ловко же этот тип хотел нас перехитрить. Представляешь, та бестия, которая прыгнула из окна, оказалась местным алкашом. Этот негодяй заплатил ему и заставил появиться в отделении в этом наряде, а потом устроить бег с препятствиями. Хорошо, что ты не побежал с нами, а догадался пройти в его палату. И как тебе это пришло на ум?

Он достал наручники и надел их на Руденко. Дмитрий тяжело дышал, но все же ответил:

– Простая логика. Парень знал, что мы идем за ним по пятам. Следовательно, в костюме черной вдовы здесь бы он не появился.

Коллега наклонил голову:

– А ведь точно. И как мы раньше этого не сообразили. Позвонишь своему покровителю Киселеву?

– У меня нет никаких покровителей, – процедил парень. – И больше не будем говорить на эту тему.

Оперативник неожиданно улыбнулся.

– Ну, как скажешь. Хорошо. А ты иди вниз, – он бесцеремонно толкнул уже не сопротивлявшегося Руденко. – Доставим его в отдел в лучшем виде. Время черной вдовы подошло к концу.

– Это верно, – Радошнов достал мобильный и набрал Киселева. – Мы взяли его, – только и сказал парень.

Глава 35

В кабинете Павла при вызванном следователе прокуратуры Юре Мамонтове Валерия не пришлось долго упрашивать дать правдивые показания, хотя майор произнес дежурные слова:

– Отпираться бесполезно. Против вас масса весомых улик. Во-первых, кинжал, найденный в вашей палате. Во-вторых, неожиданный для вас свидетель – наш коллега, к которому вы пожаловали как сантехник и как убийца. В-третьих, алкоголик, облачившийся по вашему наущению в костюм черной вдовы и пытавшийся увести полицейских за собой… Нет, вам не отвертеться.

– А я и не собираюсь это делать.

Было видно по всему, что актер устал, что ему самому уже порядком надоело скрываться и хотелось, чтобы все побыстрее закончилось. Его некрасивое лицо стало еще некрасивее, глубокая морщина прорезала лоб. В серых глазах проступала покорность судьбе.

– Я не знаю, с чего начать, – он мял в руках грязный носовой платок.

Киселев и Скворцов предпочли бы задать ему конкретные вопросы, но Катя, которая уже готовила статью, пожелала, чтобы Валерий рассказывал о преступлениях со всеми подробностями. Ее всегда интересовало, как нормальный человек становится чудовищем, превращается в маньяка и переступает грань дозволенного… Если, конечно, речь идет о нормальном человеке. Обычно причины этого кроются в детстве, и Руденко, судя по всему, не был исключением.

– Вы не представляете, что значит жить с уродливым лицом, – начал артист. – Это значит, что тебя не только не любят, тебя ненавидят. Моя мать рассказывала мне: на родительских собраниях в школе всегда хвалили всех, а ругали только одного человека – меня. Иногда было за что. Когда подруга матери изуродовала мне лицо – надо же, единственный раз мать решила заняться мной – и меня стали дразнить Квазимодо, я лез драться, – он вдруг усмехнулся. – Кто знает, впрочем, как бы сложилась моя жизнь, если бы родная мать относилась ко мне по-другому. А она тоже не любила меня. Я был для нее обузой, случайным семенем, которое дало плод. Именно так она и говорила мне. Мать страшно завидовала женщинам, имевшим мужей, и изо всех сил старалась устроить свою личную жизнь. Пятерых она всячески пыталась женить на себе, однако они устояли перед ее чарами. Во время свиданий с ними, если они говорили ей, что я им мешаю, даже если я сидел в другой комнате, она выгоняла меня на улицу, иногда под дождь и снег. Иногда они сами издевались надо мной. Когда я случайно зашел в комнату и застал мать во время интимной сцены, судья швырнул в меня ботинком и чуть не покалечил. Эти мужики отвешивали мне подзатыльники. И я возненавидел и ее, и их и дал слово отомстить, – Валерий сжал кулаки. – Наверное, лет с пятнадцати у меня возникла навязчивая идея: мне хотелось кого-нибудь убить или хотя бы избить до полусмерти. Мне казалось: сразу же исчезнет тяжесть на душе, которая не давала свободно дышать.

Руденко откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. В его памяти возник тот поздний зимний вечер. Падал легкий снег. Он шел домой из спортивной секции, где его в очередной раз обозвали уродом и бездарем. На остановке автобуса никого не было, кроме бомжа неопределенного возраста, скорчившегося в углу павильона от холода. Когда Руденко присел на скамейку, в нос ему ударил запах мочи и немытого тела. Бомж посмотрел на него осоловелыми глазами и произнес:

– Не угостишь ли хотя бы сигареткой? А то ведь околею.

Его голос напомнил Валерию голос судьи и, вскочив со скамейки, парень накинулся на несчастного и принялся избивать. В течение нескольких минут он словно не осознавал, что делает, и очнулся лишь тогда, когда бомж потерял сознание. Руденко посмотрел на него невидящими глазами и кинулся бежать. Вернувшись домой, он вдруг почувствовал облегчение. С души исчезла тяжесть, настроение улучшилось.

– Мать заметила, что со мной происходит что-то странное, – продолжал Валерий. – Иногда она поворачивалась ко мне лицом, но очень редко. Она стала выспрашивать меня, но я ничего ей не сказал. Впрочем, она не могла не догадываться о моем самочувствии, все же работала в психушке, – артист вдруг усмехнулся. – Хотя с годами у нее самой поехала крыша. Зависть к женщинам, которым удалось устроить личную жизнь, стала патологической. Помню, ее любовник судья в подробностях рассказывал о нашумевшем деле черной вдовы. Когда он уходил, мать признавалась мне, что завидует и ей. Она даже вспомнила «Капитанскую дочку» Пушкина. Помните, Пугачев рассказывает сказку про ворона и орла? Орел говорит ворону: «Лучше один раз напиться живой крови, чем всю жизнь питаться падалью». Вот мать и считала: Скобина один раз напилась живой крови, а на ее долю такое не выпало.

– Именно поэтому ваша мать начала проводить эксперименты над Захаровой? – подсказал Киселев. Руденко кивнул:

– Правильно. Когда в больнице появилась Анна Григорьевна, зависть матери перекинулась на нее. Сначала женщина с охотой рассказывала, какие хорошие ей достались мужья, вот жаль только, что так рано ушли на тот свет. Сперва мать внушила ей мысль: она сама отправила их туда за плохое к себе отношение, а потом – и о черной одежде. Старушка принялась повторять глупости и носить старомодные черные вещи, а мать приходила домой, рассказывала о ней в подробностях и смеялась, – он развел руками. – А я в это время страдал оттого, что не могу заняться любимым делом. Кроме спортивной секции, я посещал театральный кружок и только там чувствовал себя совершенно счастливым. Руководитель прочил мне большое будущее, но куда там… Разумеется, меня не взяли ни в одно театральное учебное заведение. Мать подсуетилась и тут, и так я оказался в театре на ролях «кушать подано».

– И благодаря Бучумову получили однажды то, о чем давно мечтали, – вставил Костя. – Зачем же нужно было его убивать?

Валерий закусил губу:

– Когда я впервые увидел Романа, во мне что-то дрогнуло. Он был так похож на материного любовника, издевавшегося надо мной, – на судью. Во мне снова вспыхнул гнев и захотелось его убить, но я сдержал себя. В конце концов этот парень отнесся ко мне по-человечески в отличие от всего коллектива. И если бы не Верочка, которую я любил и втайне лелеял мысль, что когда-нибудь она ответит на мои чувства, я бы, возможно, не тронул его и пальцем. Но он посягнул на мою богиню…

В тот день Руденко шел по коридору театра, и когда навстречу ему выбежала рыдавшая девушка, он схватил ее за руку:

– Верочка, что случилось?

Она стиснула зубы и ничего не сказала.

– Тебя кто-нибудь обидел?

Накануне он видел, как Роман сажал ее в свою машину, и понял все:

– Это сделал Бучумов?

Худенькие плечики девушки вздрагивали.

– Хочешь, я набью ему морду? Верочка, я для тебя… – артист был готов произнести нежные слова, но Вера вдруг оттолкнула его:

– Убирайся к черту, урод, Квазиморда, и оставь меня в покое. Не тебе судить его.

Ей удалось убежать, впрочем, Валерий ее и не удерживал. В нем вспыхнула злоба, но не на нее, хотя именно она оскорбила его, а на всех красавцев вроде Бучумова. Разве это справедливо? Одним достается в этой жизни все, а другим – ничего. Именно в тот день Руденко решил свести с ним счеты, впрочем, не только с ним, а со всеми красивыми и молодыми, кто мешает жить другим. Тогда же наметилась и вторая жертва – Найденов, рабочий сцены, тоже похожий на одного из любовников матери. Однако преступление нуждалось в обдумывании, и Руденко понял: ему хочется сыграть роль, о которой будут говорить. Банальное убийство его не устраивало.

– Мать не один год гудела мне про черную вдову, – сказал Валерий. – И я решил: а почему бы мне не сыграть именно эту роль? Она показалась мне самой подходящей. Роковая женщина, которая ненавидит и убивает мужчин. Тем более козла или, вернее, козлиху отпущения, то есть Захарову, мне подготовила мать. При случае я собирался пустить следствие по ложному пути.

– Пять кинжалов – это пять любовников вашей матери, которые издевались над вами, – уточнила Катя.

Руденко усмехнулся:

– Вы совершенно правы. Казалось, я заново нарожусь на свет, если сведу с ними счеты. Убить первых было несложно. Вы догадываетесь, как я это сделал.

– Когда вы собрались убить Найденова, то прошли через черный ход? – поинтересовался Скворцов.

Валерий кивнул:

– Да.

– И вас не заметила ни одна живая душа?

Преступник щелкнул пальцами:

– В том-то и дело, что заметили. Но я слишком хорошо знаю психологию наших артистов. Поскольку я здесь работаю и они замечали меня сотни раз, то их было бы очень легко запутать. Я уверен: кто-то из попавшихся мне навстречу и слегка кивнувших вроде бы вспомнил, что накануне видел меня, но только стоило ему сообщить, что Руденко находился в больнице, он тут же взял бы свои слова назад. Дескать, вполне возможно, меня видели не в тот день. Поэтому свидетелей среди наших я не очень боялся. И еще я знал: наиболее наблюдательные сейчас на репетиции. А со студентом мне несказанно повезло. Я оказался свидетелем одной интересной сцены. Но вы уже о ней наслышаны. Мысль подставить еще одного человека показалось мне забавной. Я стал следить за ней и отыскал свою третью жертву.

– В квартирах Скобиной побывали вы, – вставил Киселев.

Руденко не возражал:

– Разумеется.

– И взяли ключи, когда приходили под видом сантехника…

Валерий кивнул:

– Вы уже все знаете.

– А знала ли мать про ваши убийства? – спросила Зорина.

Лицо Валерия перекосилось:

– Конечно, я сказал ей… Мне нравилось наблюдать, как она менялась при мысли, что родила убийцу. Но мать не могла не признать: в этом львиная доля ее вины.

– И поэтому она помогла вам, – бросил Костя. – И стала внушать Захаровой, что она убила всех этих людей. А потом ей пришлось убрать Захарову. Как она на это решилась? Мы поняли: это единственное убийство, которое не совершили вы. По словам сына Анны Григорьевны, она не допускала посторонних в квартиру. Следовательно, это сделала Клавдия Ивановна.

Преступник развел руками:

– Именно так и было.

– А потом вы подставили и ее, – произнесла журналистка. – Свою родную мать.

– Я счел, что своей смертью она искупит передо мной вину, – признался Руденко.

В течение всего разговора Катя, не отрываясь, смотрела на этого человека. Его изуродованное лицо стало выглядеть еще уродливее, чем в начале беседы, шрамы, казалось, разрослись до невероятных размеров, и она поймала себя на том, что задыхается от одного его присутствия в кабинете.

– У вас нет ни капли раскаяния, – сказала она.

Валерий хлопнул в ладоши:

– Да уж какое тут раскаяние, девушка. Я рад, что в жизни мне выпало сыграть самую запоминающуюся роль. И эта роль – не «кушать подано» и даже не Командор. Роль Черной Вдовы не каждому по силам. Я доказал всем, что я талантливый артист. Даже Бучумов был по сравнению со мной обычным смазливым бездарем.

– Вы сыграли роль убийцы, причем вполне обычного. Такие сидят в тюрьме, – отозвалась журналистка. – И они не разглагольствуют о таланте. Они убивали не ради него. Как, впрочем, и вы. Вами руководили зависть и злость. Если бы это было не так, вы бы использовали шанс, предоставленный вам Бучумовым, и – кто знает? – может, со временем и Вера обратила бы на вас внимание. Ведь главное в человеке не лицо, а душа. За красивым содержанием порой не замечаешь оболочки.

Он скривился:

– Это все пустые бредни.

Больше Зорина не произнесла ни слова. Она видела: все бесполезно. В уродливом теле оказалась не менее уродливая душа.

– Я пойду, – прошептала она на ухо Косте. – Мне очень плохо, дорогой. Кажется, сейчас упаду в обморок.

Муж помог ей выйти из кабинета, кивнув Павлу.

– Поезжай на машине. Павел подбросит меня на служебной.

– Боже, какое чудовище… – произнесла журналистка. – Какое же он чудовище… И равнодушие матери его нисколько не оправдывает. Ведь с приходом Бучумова у него могла начаться новая жизнь, та, о которой он мечтал… Но нет, он выбрал другие роли и создал свой театр… Это ужасно, Костя.

Он посадил ее в машину на водительское сиденье:

– Главное, Катюша, что преступник пойман. Послезавтра выходные, и мы можем отправиться в лес.

– Да, – безучастно повторила Зорина. – Мы обязательно отправимся в лес.

– Юрка Мамонтов снял с него показания, поэтому мы с Павлом долго не задержимся. Сейчас закроем этого урода – и домой.

– Да, – снова пробормотала журналистка. – Я буду ждать. Мы будем ждать, – поправилась она и завела машину. Та, словно понимая ее состояние, рванула с места и понеслась по улицам к дому. «Мы обезвредили преступника, – вертелось в голове у журналистки. – Теперь город может спать спокойно. Но моя дочь… Ей нужны мать и отец, а из-за таких ублюдков они вынуждены сутками не появляться дома».

Внутренний голос вмешался вовремя:

– Она все поймет и будет вами гордиться. Вы делаете это не ради себя. Вы делаете это ради нее и ради других людей.

«Да, – ответила ему Зорина. – Она все поймет. И у нас нормальная семья. И будет еще много-много счастливых дней. Главное – мы любим друг друга».

Content

Ольга Баскова
Вуаль темнее ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35