Гусман де Альфараче. Часть вторая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДОНУ ХУАНУ ДЕ МЕНДОСА

МАРКИЗУ ДЕ САН ХЕРМАН, КОМАНДОРУ КАМПО ДЕ МОНТЬЕЛЬ[1], КАМЕРАРИЮ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ ГВАРДИИ И КАВАЛЕРИИ ИСПАНИИ И НАМЕСТНИКУ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА В ПОРТУГАЛЬСКИХ ЗЕМЛЯХ

Когда одного философа спросили, почему он не советует смотреться в зеркало при свечах, он ответил: «Да потому, что в отблеске свечей лицо кажется красивей, чем на самом деле». Этими словами он предостерегал сильных мира сего от славословий ораторов, чьи сладкозвучные речи приукрашивают истину. Но ваша светлость убедитесь, как и прочие, что я поступаю иначе, ибо взял за правило оставлять свою мысль недосказанной, дабы другие дополняли ее сами: упрек в многословии страшит меня больше, чем порицание за краткость. Ваши славные деяния у всех на устах — и потому я о них умолчу или коснусь их лишь бегло и мимоходом, в ущерб собственной пользе.

В ратном деле доныне сохранился стародавний обычай, согласно которому рыцарь, вступая в поединок, выбирает себе покровителя, чтобы было кому напутствовать бойца добрым словом, вступиться за него, защитить от злостных нападок, блюсти справедливость на ристалище или арене единоборства, где решается его спор с противником. Всем известна моя правота в поединке, на который вызвал меня тот, кто неожиданно выпустил в свет, часть вторую «Гусмана де Альфараче». Человек этот погубил мое, если можно так выразиться, еще не рожденное детище: по его милости пошло прахом все, что я успел написать; мало того, мне пришлось взяться за еще более тяжкий труд и начать все сызнова, чтобы исполнить обещание. Противник мой уже на поле боя; зрители ждут; судьи многочисленны и несогласны во мнениях: каждый склоняется в пользу той стороны, к коей влекут его предубеждения и прихоть; недруг мой успел завоевать сочувствие, заранее огласив доводы в свое оправдание и получив тем немалый перевес. Он ведет бой у себя на родине, окруженный земляками, родичами, друзьями, — всем, чего я лишен.

Приступая к столь трудному делу, как поединок с сим высокоученым, хотя и утаившим свое имя автором, я, признаюсь, боялся поражения; но животворные лучи, исходящие от вашей светлости, словно от солнца, согрели мою оледеневшую кровь и вдохнули бодрость, а с нею и уверенность в том, что от их сияния зажмурится не только мой противник, но и самая зависть и злоречие, так что победа, без сомнения, останется за мной.

Кто посмеет вступить со мной в единоборство, когда увидит, что над моим гербом, на первой странице этой книги, сверкает прославленное имя вашей светлости? Кто не уступит без боя, узнав, какой могучий покровитель встал на мою защиту? Ибо доныне мир не знал вельможи, украшенного столь высокими достоинствами.

Возьмем ли благородство крови, — имена Кастро, старшей ветви рода Мендоса, и Веласко, коннетаблей Кастилии, говорят сами за себя. И сказанного довольно. Возьмем ли воинские заслуги. — всем известно и ведомо, что, проведя отроческие годы в университете Алькала-де-Энарес и подавая блестящие надежды на расцвет прекрасных дарований, ваша светлость, достигнув юношеского возраста, отправились в Неаполь, следуя врожденной склонности и воинственному духу. Там, внушив трепет своей отвагой, почтение мужеством и снискав любовь вице-короля, вашего дяди, вы пренебрегли этими, для многих столь завидными, благами, предпочтя стук мечей и гром сражений удовольствиям, забавам и утехам придворной жизни: вы покинули Неаполь и устремились во Фландрию, вслед за войсками, принявшими на себя тяжкие бои. С пикой в руке, презрев награды, жалованье и чины, вы избрали удел простого солдата, ища случая проявить бесстрашие. Когда началась война с Францией, ваша светлость отправились в Милан, дабы сражаться на полях Пьемонта и Савойи, и, командуя конницей, а затем всеми стоявшими в этих местах войсками его величества, вы одержали блистательные победы, показав образец не только храбрости и благоразумия, но и умелого командования. Недаром монсьёр де Ладигер[2], выступивший на стороне французов во главе могучих войск и многих знатных рыцарей, долго уклонялся от боя, узнав, с каким противником имеет дело. А когда, располагая превосходящими силами, он решился попытать счастья под Карбонедой, ваша светлость разбили его наголову, одержав величайшую победу. И с тех пор, памятуя о кровавом уроке, неприятель не отваживался вступать в сражение.

Не менее чем вражеские солдаты, трепетали перед вашей светлостью и мирные жители, одновременно любя вас и почитая, что видно на примере многих городов, в том числе Женевы: все распоряжения ваши исполнялись там столь же неукоснительно, как и в войсках, а правители города являлись по первому зову — дело дотоле невиданное и неслыханное, ибо этого не мог добиться ни один полководец или государь.

Со всем тем солдаты вашей светлости превосходили прочих не только отвагой и мужеством, но также благочестием и непримиримостью ко злу, следуя примеру своего военачальника.

Где найти другого принца, в ком соединилось бы столько высоких добродетелей: древний род, воинская доблесть, осмотрительность, умение управлять, находчивый ум? Ибо, возвращаясь с войсками в Милан, когда обычный путь был закрыт по случаю чумы, ваша светлость сумели пройти со всей армией, при полном вооружении и в боевом порядке, долиной Вале, где обитают швейцарцы, бывшие в то время союзниками Франции; случай беспримерный, ибо в свое время те же швейцарцы, будучи в союзе с нашим государем, разрешили нашему войску пройти через их земли лишь отрядами по двести человек и без оружия.

Столь великие победы и подвиги найдут место в летописях нашей славы. Можно смело сказать, что то будут прекраснейшие страницы, когда-либо написанные о властелинах земли. Пусть жители здешнего королевства[3] сами свидетельствуют о своем благоденствии; они охотно уплатили бы любую дань, только бы не лишиться мудрого повелителя, который охраняет вверенные ему земли и правит ими столь великодушно, благородно, милостливо и справедливо.

Не стану распространяться об этом предмете, дабы не запутаться в нем, ибо трудно поверить, что все это совершил человек столь юный годами. Упомяну лишь о том, с каким блеском служили вы, ваша светлость, при дворе и особе нашего короля, заслужив всеобщее уважение и став самым почитаемым среди знатнейших вельмож.

Есть ли сомнение, что полководец, сумевший пройти через земли неукротимого народа, проложит для моей книги путь среди учтивых и благовоспитанных читателей, которые отведут ей место, достойное столь высокого покровительства? Да хранит всевышний вашу светлость и да ниспошлет вам новые победы и новую славу для вящего служения его господней воле.

Матео Алеман

ЧИТАТЕЛЮ

Долго страшился я выпускать в свет вторую часть моей книги, давно уже дописанную и исправленную; но и более длительный срок я счел бы слишком коротким, чтобы решиться на это: мне казалось разумней упрочить добрую славу первой части и не спешить с ее продолжением. Книга была принята так благосклонно и милостиво, что я боялся поставить под удар уже завоеванное имя: что, если бы часть вторая не понравилась или я не сумел бы воплотить свой замысел? Ведь нередко чем больше мы, несчастные, стараемся, тем хуже выходит.

Но тут меня, как нерадивого слугу, подняли с постели тумаками и затрещинами; пришлось волей-неволей разделить участь лентяев и делать дважды одну работу. Не скупясь, расточал я свои замыслы и писания — и вот их выхватили у меня на лету. Став жертвой, смею сказать, грабежа и мошенничества, я вынужден был вернуться к своему труду в поисках новых средств, чтобы уплатить по векселю и сдержать данное слово.

При этом мне приходилось по возможности удаляться от того что я написал ранее; пеняй, Исав, на свои грехи, коли устал гоняться за дичью и Иаков отнял у тебя первородство[4].

Но по правде и совести должен признать, что соперник мой — тот ли, за кого он себя выдает, или кто-нибудь еще — обладает ученостью, глубокими познаниями, живым воображением, остроумием, изяществом слога, осведомленностью в литературе светской и духовной, а также умением рассуждать — каковым талантам я готов позавидовать, сожалея, что сам не обладаю ими в той же мере.

Однако пусть не посетует, если я замечу, вслед за многими, что, воспользуйся он своими дарованиями для другой цели, книга его была бы достойна всяческих похвал, и любой высокоученый муж не постыдился бы признать себя ее автором и открыть свое истинное лицо и имя. Но соперник мой поступил, как тот, кто норовит всучить в Кастилии арагонскую монету[5]. Он подобен некоторым женщинам: каждая черта их лица в отдельности столь совершенна, что лучшего не ищет ни глаз, ни кисть художника; но в совокупности черты эти не создают красивого лица. И он поступил благоразумно, когда предпочел надеть маску, по примеру тех удальцов, что выходят на ночной промысел, закрывшись епанчой и полагаясь на свое проворство, а там — что бог даст: коли повезет — они откроют свое имя, а случись неудача — отопрутся.

Как бы то ни было, я перед ним в долгу: ведь сей автор, взяв на себя столь большой и бесполезный труд, как дописывание моей книги, тем самым показал, что одобряет ее. Плачу той же монетой и дописываю после него.

Между нами только та разница, что он приписал вторую часть к моей первой, я же пишу другую вторую часть, парную к той, что написана им. И не зарекаюсь не повторить это с третьей частью, если он опять сделает свой ход, понадеявшись на то, что к тому времени я найду себе местечко в лучшем мире: ведь нива сия обширна, сюжет заманчив, да и деньги на улице не валяются, так что скоро будет написано не меньше частей, чем водится кроликов на пустошах или сочинено куплетов «О неверной жене» во времена Кастильехо[6].

Предупреждаю, однако, что рука не должна хвататься за перо, прежде чем не потрудятся глаза и не заострится разум; не берись писать, пока не выучился читать, если хочешь идти в лад с предметом и не исказить смысл книги. Наш Гусман не случайно задуман как примерный студент, успешно изучавший латынь, риторику и греческий с целью посвятить себя церкви; изображать его после ухода из Алькала ленивым и невежественным в основах логики — это значит оборвать все нити повествования; ведь единственная цель сего жизнеописания — обозреть, словно с наблюдательной вышки, всевозможные пороки, чтобы изготовить из множества ядов целительное питье, обрисовав человека, пришедшего к совершенству после многих горестей и скорбей, в том числе после тягчайшего из всех унижений — каторжного труда на задней скамье галеры.

Замечу кстати, что не имело смысла называть Гусмана «знаменитейшим вором» из-за того лишь, что он украл три плаща, пусть даже два из них были добротные и только один в заплатах, и не следовало вводить в вымышленную историю лиц живых, всем известных, да еще под настоящими именами. В довершение всего самозваный автор позабыл вернуть Гусмана в Геную, чтобы он мог отомстить своим родственникам, как пригрозил им в первой части, в первой главе третьей книги. Немало и других подробностей забыто и брошено ради новых историй, так что перепутались или повторяются по нескольку раз не только приключения нашего плута, но и собственные слова автора. Из чего следует, что дописывать чужие сочинения весьма трудно; настоящий создатель книги задумывает ее ради одному ему ведомой цели, недоступной человеку постороннему, даже если он многое узнает. У автора в уголках памяти хранятся такие мысли и подробности, о которых он и сам-то вспоминает с трудом и лишь при случае, вроде того как король дон Фернандо вспомнил о Саморе, чтобы не оставить без надела свою дочь, донью Урраку[7].

Все это, конечно, не говорит о недостатке сообразительности (ибо не может другой думать моими мыслями), зато свидетельствует о самонадеянности: не безрассудно ли состязаться в беге с тем, кто наверняка придет первым или вовсе не явится на ристалище?

Если слог второй части неизящен, в речи нет плавности, повествование нестройно, недостаточно прост рассказ и мало занятных историй, то прошу великодушно простить меня: чтобы написать немногое, надобно многое, а главное — время на перечитывание и исправление рукописи. Между тем у меня готова уже и третья часть, которую я, согласно совету Горация[8], не спешу выпускать в свет (что теперь сделаю, и в скором времени). Так что я не смогу обойтись без второй части — ее нельзя миновать на пути к цели. Будь же снисходителен и знай, что стараюсь я для твоей пользы; но ветер переменчив, не всегда благоприятны звезды и не каждый день является на зов своенравная Каллиопа[9].

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО MATEO АЛЕМАНУ,

НАПИСАННОЕ АЛЬФЕРЕСОМ[10] ЛУИСОМ ДЕ ВАЛЬДЕС

Иной ученый бакалавр, полагая, что оружие не дружит с музами, скажет, что лучше бы я занимался своим ратным делом и не брался за писание похвальных слов. Однако я могу сослаться не на одного, а на многих Цезарей, не менее искусных писателей, чем воинов. И чтобы не дать повода обвинить меня в дерзком намерении присвоить себе звание оратора, я буду держаться подальше от опасностей пышного и льстивого слога и укроюсь в надежных бастионах правды, столь же привычной солдату, как шпага и панцирь. Мне не дано быть летописцем; пусть же я стану эхом того, что видел, слышал и узнал в своей жизни, а побывал я во многих странах. Это намерение я могу исполнить, не опасаясь стать жертвой клеветы, ибо я свободен от принуждения и не ищу корысти, а ведь именно алчность, любовь и страх — злейшие враги истины. Справедливость требует, чтобы герою воздавалось за его труды и подвиги; его следует поощрить хотя бы возгласом восхищения, как делаем мы, солдаты; наградить хоть словом благодарности, ибо искренняя благодарность — драгоценнейшее из сокровищ. Вот почему, видя, что другие дремлют, я решился взяться за перо вместо них, хотя многие скажут, что не солдатское это дело; однако я думаю иначе.

Все мы в долгу перед автором; по чести и совести он достоин похвалы; он первый нашел приятный и безболезненный способ излечивать от дурных наклонностей; книга его, будучи для пороков ядовитым аспидом, убивает их милосердно и незаметно, погрузив больного в сладкий сон. Много есть врачей, прописывающих нам горькие пилюли от головной боли, но мало больных, которые с наслаждением бы их разжевывали, смаковали и сосали, да так, чтоб и другим стало завидно и те тоже захотели бы их отведать. Один лишь Матео Алеман нашел приятное для всех лекарство; в своей книге он показал, как должно человеку управлять собой, и не пожалел ради этой цели ни здоровья, ни денег, истощив и то и другое в ученых занятиях. Можно смело сказать, что никто другой не получал так мало дохода, не проявил так много твердости и не прожил столь беспокойную и трудную жизнь, предпочитая быть нищим мудрецом, а не богатым лизоблюдом. Как известно, он по доброй воле покинул коронную службу, на которой пробыл двадцать лучших лет своей жизни в должности казначея при сокровищнице его величества блаженной памяти короля Филиппа II; принимал он участие также во многих дворцовых приемах и других немаловажных делах, какие ему поручались, причем исполнял службу столь безупречно, что дошел до крайней бедности; тогда, отказавшись, по недостатку средств, от должности, он обратился к другим занятиям, менее разорительным и хлопотливым.

Однако если фортуна обделила его своими дарами, зато наделила дарованиями, что достойно и восторга и почестей, ибо нет для человека более высокой славы. Прислушайтесь к молве, и вы убедитесь, что ему поют хвалу не в одной только Испании (ведь он признан пророком в своем отечестве, что можно поистине чудом почесть), но также во всей Италии, Франции, Фландрии и Германии, о чем я могу свидетельствовать как прямой очевидец; ни разу не слышал я, чтобы имя его упоминалось без громкого эпитета, а многие зовут его «Божественным испанцем». Кто еще мог бы похвалиться, что при жизни, и менее чем за три года, сочинения его были изданы на стольких языках? Ведь ныне французы и итальянцы обращаются к этой книге не реже, чем испанцы к часослову. Много ли на свете произведений, которые, покинув чрево типографии, не остались бы на руках у повитухи, задохшиеся и полумертвые? А если иные и выжили, чтобы протянуть несколько лет, могут ли они, подобно книгам нашего автора, похвастать легкими, как у самой славы, крыльями, на которых стремительно облетели весь мир, так что не осталось ни одного глухого угла, где бы их не приняли с почетом и радостью?

Какое другое сочинение выдержало столько перепечаток в короткий срок? Ведь число выпущенных томов перевалило за пятьдесят тысяч, не считая двадцати шести оттисков, которые, как известно, были похищены, на чем многие обогатились, ограбив настоящего владельца. Кто сумел, как он, закрыть клевете доступ в свой дом и обратить в бегство злоречие и коварство? А если этого мало и для верности желательно выслушать свидетелей, обратимся к вернейшему из них — славному Саламанкскому университету, лучшие умы которого при мне заявили, что как Демосфен у греков и Цицерон у римлян, так Матео Алеман может почитаться королем красноречия у испанцев, ибо пишет на кастильском языке чисто и искусно, изящно и живо. Таково мнение одного монаха-августинца, столь же мудрого, сколь ученого: он сказал на торжественном акте названного университета, что никогда еще не издавалась такая занятная и поучительная светская книга, как первая часть жизнеописания Гусмана.

Эту же истину подтверждает поступок некоего валенсийца, который, скрыв свое настоящее имя, назвался Матео Луханом, в подражание Матео Алеману. И что же? Хоть он и смог уподобить себя нашему автору в имени и происхождении, но отнюдь не сравнялся с ним в искусстве; обман сейчас же вышел наружу, а заодно и корыстное намерение: если бы затея удалась, он положил бы в карман немало денег. Едва книга вышла в свет, я купил ее во Фландрии, полагая, что передо мной подлинное продолжение части первой. Но стоило прочесть несколько страниц, как из львиной шкуры высунулись ослиные уши, и обманщик был узнан.

Однако довольно об этом человеке; лучше вспомним многих других: дивясь глубокомыслию книги, они искали, кого из ученейших и мудрейших мужей можно счесть отцом сего детища; каждый называл поэта, который казался ему самым даровитым, образованным и красноречивым и мог бы сочинить столь удивительное и редкостное произведение. Что ни возьмешь, все оборачивается к вящей славе автора.

Последние сомнения отпадут, когда читатели ознакомятся с его «Святым Антонием Падуанским»:[11] дав чудотворцу обет составить историю его жития и деяний, сочинитель вынужден был задержать выпуск в свет настоящей второй части. Читатели сами убедятся в том, как чудесно изложено житие святого. Самый труд этот можно считать чудом: печатникам зачастую не хватало работы, и я знаю от верных людей, что автор вечером садился писать то, что наутро отправлял в набор, ибо в дневное время имел множество других неотложных занятий. В краткие ночные часы он успевал еще выбрать и отсчитать бумагу, а также распорядиться по дому и переделать множество других важных дел, из коих каждое требует полной свободы от прочих забот. И то, что было написано при подобных обстоятельствах, а именно книга третья «Жития» (впрочем, и все сочинение таково, что каждый воочию видит океан дарования: там содержится богатейшая сокровищница повестей и повестушек, рассказанных остроумно и полных назидательности, — а более высокой похвалы я не знаю), — книга третья, повторяю, это как бы слой эмали, придающий блеск драгоценной вещице: так говорят все, кому посчастливилось с нею ознакомиться.

Что же теперь сказать о части второй «Гусмана де Альфараче» и о сроке, в какой она была написана? Он поистине слишком короток: ведь автору пришлось сочинять книгу заново, изменяя то, что он написал раньше, ибо некто выпустил в свет подделку, воспользовавшись изустными пересказами. Новая часть вторая говорит сама за себя, ставя на место дерзких, кои безрассудно кидаются в воду, не зная броду. Но если все сказанное правда; если книгу одобряют ученые и не отвергает простонародье; если весь свет ее превозносит и всякий находит в ней то, что ему по вкусу (а как трудно сего достичь, о том говорил сам Гораций[12]); если под мирским названием кроется книга божественная, способная обуздывать злых, поощрять добрых, побуждать к размышлению ученых, забавлять неученых и служить всем вместе школой политики, этики и экономики; если при этом она так занимательна и понятна, что все наперебой покупают и читают ее, то кто назовет мое похвальное слово незаслуженным даром? Что это, как не скромная лепта в счет долга, который мы по справедливости обязаны уплатить?

О счастливая Севилья, ты, что числишь среди многих чудес одно из прекраснейших: сына, чьи великие труды, не уступая лучшим творениям древних, удостоились громкой славы у всех народов земли, которые превозносят его имя, поют ему хвалу и венчают его заслуженными лаврами!

КНИГЕ И АВТОРУ

ОТ ОДНОГО ЕГО ДРУГА

Так эта книга мудрая полна

поэзии, искусства, вдохновенья,

что дивное Назоново творенье —

«Метаморфозы» превзошла она.

В ней участь плута изображена

затем, чтоб в нас его грехопаденья

к беспутству и пороку отвращенье

на вечные вселили времена.

В ней заключил бытописатель меткий

все низости людские на манер

тех пленных птиц, которых держат в клетке.

В ней он явил нам столь благой пример,

что должен бы за подвиг этот редкий

ему воспеть хвалу второй Гомер.

ОТ ЛУЗИТАНЦА[13], ЧЛЕНА ПРЕСВЯТОГО ОРДЕНА ТРИНИТАРИЕВ БРАТА КУСТОДИЯ ЛУПА

Эпиграмма о пользе книги

Учит к цели двойной нас добродетель стремиться:

зла никому не желать, благо повсюду творить.

Если завету ее следовать хочешь, читатель,

два сочиненья тебе надобно перечитать.

Пусть твоим спутником в жизни книга Антония станет,

пусть в ней тебя и «Гусман» сопровождает всегда.

Как нечестивца пример, так и внушенья святого

уберегут от греха и от бесчестья тебя.

Да воздадим же за труд благодаренье Матео,

ибо направил он в нем нас на спасительный путь.

Станет ясней этот путь, если писатель прилежный

новые книги издаст, полные истин благих.

ОТ НЕГО ЖЕ

Сонет

История беспутного Гусмана,

которую составил Алеман,

есть благостный урок, что свыше дан

всем, кто, как он, идет стезей обмана.

Она — маяк над бездной океана

у диких скал, где свищет ураган,

где погибают корабли в туман

на отмелях и рифах непрестанно.

Чтоб отвратить от плутней род людской,

о жизни плута автор достославный

в своем повествованье говорит.

Он там подводит ей итог такой,

что книга хоть и кажется забавной,

но в ней пример учительный сокрыт.

MATEO АЛЕМАНУ ПО ПОВОДУ ЕГО «ГУСМАНА» ОТ РУЙ ФЕРНАНДЕСА ДЕ АЛЬМАДА

Τετραδίστιχον[14]

С целью какой у фарийцев[15] великое скрыто в ничтожном,

явное воплощено в образах тайных[16] зачем?

С той и затем, чтобы лик мудрости чернь не узрела,

а посвященный о нем не рассказал никому.

Вот почему воплотил явное в образе тайном,

в малом — великое ты, схожий с Протеем, Гусман.

Столь ты искусно подносишь, Ματθαίε, ματήματα людям»

что ματαίον[17] тебя Гиспал[18] стремится воспеть.

ОТ ХУАНА РИБЕЙРЫ, ЛУЗИТАНЦА, АВТОРУ

Энкомий[19]

Имя нетленным твое, о Матео, пребудет вовеки.

Время, прожорливый зверь, славы твоей не пожрет.

Доля завидна твоя: ты стяжаешь бессмертье по смерти.

Подвиг прекрасней свершить Марс никого не подвиг.

Это трудней, чем трудом побороть прихотливость фортуны.

Был бы не по плечу и Геркулесу сей труд.

Бо́льший подвиг и труд служить Минерве, чем Марсу.

Книгу почетней сложить, чем о себе в ней прочесть.

Лавров приносит герою мудрость не меньше, чем доблесть.

Той и другой равно ты, Алеман, одарен.

Марс даровал тебе дух, в горнюю высь устремленный;

ум просвещенный тебе светлой Минервою дан.

Дивный твой гений парит в прозрачном надзвездном эфире.

В этом порукой дары, данные щедро тебе.

Часто в краю иберийском муза поет, но доныне

не был никто из певцов φέρτερος ἐν μεθόδω[20].

Вот подтвержденье тому: недорога твоя книга,

но богаче, чем Крез, тот, кто ее приобрел.

Пусть же при виде ее зависть забудет насмешки,

дерзость которых смирить карой нельзя никакой.

Смолкни, Зоил, чье перо раны наносит коварно.

Прочь! Не пытайся войну против богов затевать.

Где состязаться тебе с Минервой, Меркурием, Фебом?

Смеет ли им угрожать слабого смертного длань?

Ты же, стяжатель, что кровью за драгоценности платишь,

купишь их дешево здесь. Кто бы ты ни был — приди!

Жизнью рискуешь ты зря, клады из недр извлекая:

можно их проще добыть, том этот скромный раскрыв,

Лик богача желтизной золота обезображен,

ибо никак совместить радость с богатством нельзя.

Эта же книга прекрасная золотом мысли обильна.

С радостью вместе она даст и богатство тебе.

Это творение — перл, клад, золотой самородок.

Кто же отвергнет сей перл, если он стоит гроши?

ОТ ЛИЦЕНЦИАТА МИГЕЛЯ ДЕ КАРДЕНАС КАЛЬМАЭСТРА МАТЕО АЛЕМАНУ

Сонет

Когда деяньям, что свершил Ахилл,

хвалу слагали грек и мантуанец;

когда Лукан, суровый кордуанец,

гражданскую войну в стихах клеймил;

когда красноречиво зло громил

оратор римский, истины посланец;

когда, испив кастальских вод, тосканец

в пределы рая свой полет стремил, —

их подвиг был велик, хоть, вне сомненья,

история, возвышенный сюжет

и случай помогли им бесконечно.

Но если затмевает их творенья

роман, в котором низкий плут воспет,

то Алеман достоин славы вечной.

КНИГА ПЕРВАЯ,

В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ГУСМАНОМ ДЕ АЛЬФАРАЧЕ НА СЛУЖБЕ У ФРАНЦУЗСКОГО ПОСЛА И КАК ОН УЕХАЛ ИЗ РИМА

ГЛАВА I

Гусман де Альфараче просит о снисхождении к своей затянувшейся повести, призывает выслушать его со вниманием и объясняет свои цели

Ты подкрепился и отдохнул на постоялом дворе. Вставай же, друг, если хочешь продолжать наше совместное странствие. Хотя впереди еще долгий путь среди диких зарослей и по каменистым осыпям, он, надеюсь, покажется тебе не столь тяжким, если я дам обещание привести тебя к желанной цели. Не пеняй на свободу моего обращения и не сочти ее за бесцеремонность, непозволительную в отношении такого лица, как ты. Ведь назидания мои обращены не к тебе; но ты мог бы употребить их в поучение тем, кто, подобно мне, нуждается в уроке.

Ты скажешь, что во всех моих рассуждениях нет ни ладу ни складу, ибо я и сам не знаю, в чей огород кидаю камни. В ответ сошлюсь на пример одного юродивого, который швырялся булыжниками, приговаривая: «Эй, берегись! Эй, берегись! В кого ни попадет, все не мимо!»

Признаться сказать, я сужу о других по себе и меряю на свой аршин. Мне кажется, что ближний не святее меня — такой же слабый, грешный человек, с теми же естественными или противоестественными пороками и страстишками. Все мы одного поля ягода, думается мне. Сам я нехорош, потому и в других не вижу хорошего; в этом беда всех людей моего склада.

Стоит мне взглянуть — и фиалка наливается ядом, на снегу выступают черные пятна, блекнет и вянет свежая роза, едва ее коснется моя мысль. Нет, лучше мне не продолжать историю своей жизни: я ничем бы тебе не досадил, и не пришлось бы теперь оправдываться, чтобы удержать слушателя и добиться заветной цели.

Многие, если не все, успевшие отведать моей стряпни, скажут, пожалуй, что не следует продолжать столь бесстыдную повесть. Но я с ними не согласен. Пусть я еще хуже, чем ты обо мне думаешь, — все равно не могу признать твое мнение справедливым. Никто не судит о себе так строго, как судят о нем другие. Я думаю о себе то же, что и ты о себе. Всякий считает свое общество наилучшим, свою жизнь похвальной, свое дело правым, свою честь безупречной, а свои суждения разумными.

Я долго думал, прежде чем решился продолжать: ведь успеха можно добиться, лишь тщательно взвесив все обстоятельства; что сделано второпях — то хило и недолговечно и принесет лишь горькое раскаяние. А где одно хромает, там и другое не идет на лад. Если не хочешь, чтобы труды твои пошли прахом, — что нередко случается, — надобно хорошенько все рассчитать, начиная с самых первых шагов.

Удачно начатое дело можно считать наполовину законченным, ибо почин предопределяет весь дальнейший путь. Если даже первые шаги незначительны, они могут завести далеко и иметь великие последствия; а посему не будем спешить и выслушаем все добрые советы. Но коли решение принято, само благоразумие велит действовать отважно, и тем отважней, чем благородней цель.

Только пустой и вздорный человек бросает дело на полпути, особливо когда нет чрезвычайных и неодолимых препятствий, ибо в достижении цели — вся наша слава и гордость. А для меня, как я уже говорил, нет иной чести, как принести пользу, помочь тебе без труда и лишений проплыть опасный путь по житейскому морю. Мне достанутся розги, тебе — полезный урок. Мой удел — голодать, твой — учиться на моем примере. Я терплю позор, чтобы ты узнал, как беречь свою честь.

Недаром говорит пословица, что ласковый теленок двух маток сосет; поступи же, как умный зять, который лаской добыл у сурового тестя кров, стол, постель, деньги, жену для утехи, да еще верных рабов и забавников для своих ребятишек — деда и бабку. Я уже на палубе, сходни убрали, возврата нет: жребий брошен, слова не воротишь, я обязан исполнить обещание и продолжать то, что начал.

Предмет мой пошлый и низкий; начало было презренно; но если ты, словно вол, жующий жвачку, станешь вновь и вновь обдумывать мою повесть, то увидишь, что она значительна и глубокомысленна. Я же сделаю все, что в моих силах, дабы исполнить задуманное. Стоило ли смущать твой покой историей первых моих шагов, чтобы умолчать о дальнейшем?

Многие скажут, а может быть, уже и сказали: напрасно всевышний даровал тебе жизнь, и напрасно ты о ней рассказываешь, — это дурная и беспутная жизнь, и лучше бы тебе помолчать, а другим и вовсе про тебя не знать. Но ты далек от истины, и помыслы твои нечисты. Сдается мне, что ты опасаешься за свою любимую мозоль: я до нее еще не дотронулся, а тебе уже больно. Дело известное: когда кающийся грешник истязает себя по наложенной епитимий, раны начинают сильнее болеть, если их врачует чужая рука.

Либо я говорю правду, либо лгу. А только я не лгу. Как возблагодарил бы я бога, если бы то была ложь! Ведь я тебя знаю: рассказывай я какие-нибудь небылицы, ты слушал бы охотно и таял бы от удовольствия. Но я говорю одну лишь правду, а правда горька. Она колется, потому что колючая. Если бы ты сам был чистеньким, без пятнышка, а грязен был бы твой ближний, если бы гром грянул не над твоей, а над соседской крышей, ты был бы всем доволен и ничуть бы не осерчал. И рассказ мой, и сам я — все пришлось бы тебе по душе. Но нет! На сей раз ты не выскользнешь угрем из рук! Найдутся и на тебя листья смоковницы[21]. Ты от меня не уйдешь!

Итак, говорю тебе, — если ты согласен слушать, — что эта исповедь, эти чистосердечные признания делаются не для того, чтобы ты мне подражал; напротив, я хочу, чтобы, узнав все о моих ошибках, ты мог исправить свои. Если я погиб от беспутства, ты должен возненавидеть то, что меня погубило; не ступай ногой туда, где я поскользнулся, и пусть мое падение послужит тебе уроком. Ведь ты такой же грешник, как и я, ничуть, по милости божьей, не сильнее и не смышленей. Погляди же на себя, осмотри не спеша и со вниманием дом души твоей и убедись, что ты накопил в нем груды мусора и нечистот; не порицай же других и не злословь, когда заметишь, что у соседа на крыльце валяется птичье перышко.

Ты, может быть, скажешь, что зря я пускаюсь в проповеди и что только глупец станет лечиться у хворого врача: кто не умеет исцелить самого себя, тот не исцелит и другого. Может ли из жала ядовитой змеи сочиться целебный бальзам? Чего ждать от дрянного человека, кроме дряни?

Не буду отрицать, что я дурен; но для тебя я все равно что искусный резальщик мяса, прислуживающий за столом у своего господина: старательно и умело отделяет он грудку, крыло или ножку птицы и подает блюдо гостям, соблюдая их ранг и звание и стараясь каждому угодить; все покушали, все сыты, лишь он уходит с пиршества усталый и голодный.

На свой страх и риск, трудом собственных рук я прокладываю путь среди опасных рифов и скал, чтобы ты не разбился об утесы и не напоролся на мель, с которой не сумеешь сняться. Даже ядовитый красный мышьяк можно употреблять с пользой; он стоит денег, им торгуют в лавках. И если в пищу он не идет, зато годится для другой цели: красным мышьяком выводят вредных и опасных насекомых. Пусть же и пример моей жизни послужит человечеству как ядовитое средство против свирепых тварей, что водятся во дворцах и кажутся на вид ручными; этим они всего опасней, ибо, считая их существами разумными и даже добрыми, мы позволяем им править нами; они притворяются, будто оплакивают наши горести, а сами безжалостно грызут наше тело, тираня нас произволом и насилием.

Хорошо бы найти отраву и от других вредоносных паразитов: от всех этих заносчивых и самодовольных бездельников, что с гордой осанкой слоняются по улицам, странствуют по белу свету, нигде не принося пользы и ничем путным не занимаясь; бродят они по всей земле из конца в конец, из квартала в квартал, из дома в дом; как возчики с севильского хлебного рынка, которые одно привозят, другое увозят, так и они: сколько увезут выдумок, столько привезут небылиц, а заодно переносят сплетни, пересказывают враки, распускают слухи, поставляют лжесвидетелей, сеют раздоры, марают доброе имя, клевещут на честных, травят незлобивых, грабят чужое добро, убивают и мучают невинных. Всех бы этих негодяев на одну осину! Самые нарядные брюссельские ковры, которыми богато и пышно убраны палаты вельмож, не сравнятся с украшениями, что развешивают палачи вдоль проезжих дорог.

В нашем мире положено быть награде и возмездию. Будь все безгрешны, исчезла бы надобность в законе; будь все учены, только сумасшедший стал бы писать книгу. Лекарства созданы для больных, почести для достойных, а виселица для злодеев. Знаю сам, что силен порок, — ибо порожден жаждой свободы от оков земных и небесных. — но не отступлю, пока есть надежда, что повесть о моих злоключениях поможет тебе избежать той же участи. Такова моя цель. А если усилия не приводят к цели, значит, труд пропал даром.

Правда, не всегда оратору удается убедить слушателей, врачу исцелить больного, а моряку благополучно пристать к берегу. Что ж! Утешусь их примером и сознанием исполненного долга: я подал тебе добрый совет и осветил путь, уподобившись кремню, из которого ударом кресала высекают искру, хотя сам он не горит и не светит. Так и негодный человек: его предают казни, секут плетьми, поносят и позорят, а другие, видя это, извлекают для себя урок.

Однако мы сошли с дороги. В эту минуту вокруг нас творится то же, что на толкучем рынке, когда между рядами старьевщиков проходит почтенный горожанин или нарядный кавалер. Стоит ему на что-нибудь взглянуть, как налетает целая туча продавцов: один дергает за рукав, другой за полу, третий тянет к себе, четвертый зазывает, так что несчастный не знает, куда податься. Ему кажется, что все торговцы плуты и мошенники, никому он не верит, — и правильно делает. Мне ли не знать, чем эти купцы торгуют и какой товар выхваляют! Впрочем, бог с ними, пусть себе мечутся; уж так и быть, отпущу их с миром в память о старой дружбе; ведь во время оно я сбывал им некупленный товар, получал вперед за то, что брался поставить, и учился у них в одну ночь превращать плащи в полукамзолы, а лоскутья продавать на заплаты.

Такие же сомнения одолевают беспечного путника, который оставил постоялый двор, не справившись о дороге; проехав пол-лиги, он вдруг оказывается на развилке трех или четырех дорог и, приподнимаясь на стременах, наклоняется то вправо, то влево, вертит головой, высматривая кого-нибудь, кто сказал бы, куда ему свернуть; но вокруг ни души, и, положившись на свое чутье, он выбирает ту дорогу, которая, как ему кажется, ведет в нужную сторону.

Я вижу перед собой несметное множество различных мнений и пристрастий; все они наперебой дергают и тянут меня к себе, хотя одному богу известно, чего им от меня надо. Одному хочется сладкого, другому кислого, один любит жареные оливки, другой не переносит соли даже в яичнице. Этот обожает куропачью ножку, прокопченную на свече, а тот уверяет, что господь бог не создал ничего лучше редьки.

Таков был один судейский, человек щедрый на слова, прижимистый на правду, а главное — отъявленный скупердяй. Случилось ему как-то переезжать на другую улицу; когда увезли всю одежду и домашнюю утварь, он остался в доме один; стал осматривать помещение и вытаскивать из стен гвозди. Зашел и на кухню, где увидел на припечье четыре жухлых редьки, брошенных за негодностью. Он их собрал, бережно связал в пучок, отнес жене и сказал, злобно на нее глядя: «Как наживают, так и проживают. Я взял тебя без приданого, так тебе все трын-трава. Сколько добра пропадает! Возьми-ка эту редьку, за нее деньги плачены, и если посмеешь ее сгноить, я сам тебя сгною, а не позволю приносить с базара сразу целый пучок». Жена приняла редьку и в тот же вечер, чтобы не было свары, подала ее к столу. Отведав кушанья, муж сказал: «Клянусь богом, душа моя, нет на свете ничего лучше подгнившей редьки: чем она мягче, тем вкусней. Попробуй, если не веришь». И силой заставил ее съесть эту редьку, несмотря на все ее отвращение.

Есть такие люди: им мало похвалить то, что они любят; нет, они хотят, чтобы и другие это хвалили, нравится оно им или нет. Больше того: требуют, чтобы те вместе с ними ругали всех, кто думает иначе, — видимо, забывают, что вкусы у людей не менее разнообразны, чем характеры и лица. Ведь если по воле случая и найдутся два схожих лицом человека, то и они не во всем одинаковы.

Поэтому я поступлю так, как поступил однажды в театре: придя раньше всех, я очутился в переднем ряду; потом в зале набралось еще много зрителей, явившихся позднее и вставших позади; они стали просить меня подвинуться вправо или влево. Но стоило мне пошевелиться, как другие начинали ворчать, что теперь я заслоняю им. Каждый ставил меня, как ему было удобнее; наконец, потеряв надежду всем угодить, я перестал их слушать: встал прямо и предоставил каждому устраиваться, кто как сумеет.

Меланхолик, сангвиник, холерик, флегматик, щеголь, неряха, краснобай, философ, монах, распутник, невежа, умник, учтивый кавалер и неотесанный мужлан — все, вплоть до сеньоры доньи Пустомели, желают, чтобы им в угождение я искажал правду и приноравливался к их повадкам и вкусам. Но сие невозможно: мне не только пришлось бы написать для каждого из них по отдельной книге, но и прожить столько же разных жизней. А я прожил только одну жизнь (та, что мне приписывают, — подлая клевета). Итак, вопреки гонениям всех лиходеев, продолжу правдивую историю моей настоящей жизни. Боюсь только, как бы и после этой части не нарваться на злыдня, готового меня в ложке утопить, вроде того, который после первой части выдумал про меня такое, чего я никогда не делал, не говорил и даже в мыслях не имел. Нижайше молю его, чтобы не питал против меня такой лютой злобы и ненависти и не требовал немедленно вздернуть меня на виселицу: час мой еще не пришел, да и кара другая назначена. Пусть позволит мне еще пожить на свете, раз господу было угодно продлить мои дни и дать время на искупление грехов. А между тем рассказанные здесь злоключения послужат тебе примером, коего следует избегать, и помогут связать первую часть со второй и будущей третьей, чтобы ты мог охватить все в целом и извлечь полезный урок.

Только по этой мишени я и целился, о чем спешу уведомить всех, кто рассудит за благо доделывать за меня мою работу. Но пусть лучше позаботятся о том, чтобы им не пришлось краснеть за свои труды; я же считаю, что непристойно подписывать сочинение чужим именем, скрывая собственное. Они добьются лишь того, что я напишу еще одну книгу, дабы никто не воображал, будто я дурень, готовый отвечать за чужие благоглупости. Впрочем, довольно. Заговорил я об этом не нарочно, а так, к слову пришлось.

Вернемся же к нашей повести. Я желал бы, чтобы всякий мог найти себе кушанье по вкусу на накрытом нами столе и оставить для других то, что его не прельщает или не годится для его желудка. И пусть не ждет читатель, что книга моя будет подобна пиршествам Гелиогабала[22], на которых подавалось множество разнообразных яств, но изготовленных из одного и того же припаса, будь то индейский петух, фазан, цыпленок, дикий кабан, рыба, молоко, зелень или плоды. Подавалось что-нибудь одно, но приготовлялось так, что, подобно манне небесной, имело различные вкусы и запахи; только вкус манны небесной менялся соответственно желаниям каждого, тогда как вкус Гелиогабаловых блюд рознился благодаря искусству повара, искавшего угодить чревоугодию своего повелителя.

Но природу украшает разнообразие. Земля наша тем и хороша, что там виднеются горы, здесь долины, тут ручьи и озера. Не следует человеку быть алчным и желать, чтобы все на свете служило ему одному.

В домах у моих господ я видел, как маленькому пажу давали маленькую ливрею, и он был не менее доволен, чем верзила, которому на ливрею шло вдвое больше товару.

Я исполнен решимости выбрать тот путь, который быстрее приведет меня к желанной гавани и вожделенному приюту. А ты, умный хозяин, ждущий меня к себе, ты, видящий все горести и невзгоды, что терпят странники вроде меня, не погнушайся мною, когда я окажусь на твоей земле и постучусь, бездомный, под твоей дверью; окажи мне такой прием, какой достоин тебя. Одного тебя я ищу, ради тебя странствую по свету; говорю это не затем, чтобы обременить тебя и молить о чем-либо большем, нежели свойственное тебе милосердие, которое ты изливаешь на всякого, кто идет к тебе с чистыми помыслами. И если ты одаришь им меня, я буду вполне вознагражден и обязан тебе вечной благодарностью.

Но если кто-нибудь пожелает увидеть меня воочию и послушать мои шутки, пусть поостережется, как бы его не постигла судьба всех, кто чрезмерно любопытен: их так и подмывает подслушать, что о них говорят, и они непременно слышат что-нибудь нелестное. Ведь горькую пилюлю я покрываю для читателя слоем позолоты, так что он смеется над тем, над чем следовало бы проливать слезы. Если же он захочет узнать, как я живу и где, то сам раскается и признает, что был неблагоразумным; пусть сначала поразмыслит над тем, где я очутился и куда завело меня беспутство; пусть вообразит себя на моем месте и подумает, можно ли приятно провести время с тем, кто, закованный в кандалы, сидит день-деньской под надзором вероотступника и богохульника — галерного ката. Я могу послужить разве что для потехи, вроде быка на арене, избитого палками и исколотого гаррочами и ножами; толпа радуется, на него глядя, я же считаю подобные зрелища бесчеловечными.

Возможно, ты скажешь, что это смирение паче гордости: я попросту набиваю себе цену и хочу, чтобы меня упрашивали, и все это не более чем жеманство. Мне было бы горько, если бы ты так подумал. Я и в самом деле служил у французского посла в должности фигляра, но тогда у меня было все, что нужно для этого ремесла, хоть я его толком не разумел; а теперь и разумею, да нет того, что надобно, — ведь дело это непростое, да и времена настали другие. Но ты должен знать, о чем я толкую, какие шуточки тогда отпускал и почему сейчас это невозможно. Прочитай же со вниманием следующую главу.

ГЛАВА II

Гусман де Альфараче рассказывает, какую службу он исполнял при особе посла, своего господина

Из-за большой власти и малой добродетели господа наши меньше ценят верную дружбу и усердие старого слуги, нежели сладкие речи пустозвона: они думают, что первое им положено по праву и не заслуживает благодарности, второе же заманчиво, но не дается даром, и они платят за удовольствие чистоганом. Достойно сожаления, что господа эти почитают свою знатность несовместимой с добродетелью и чуждаются последней. Путь к добру суров для их балованной плоти, а при столь великой власти невозможно, чтобы вокруг вельможи не увивались льстецы, прихвостни и подхалимы.

К этому господа приучены с пеленок, на этом вскормлены и взращены. Дурная привычка обратилась в природу, и природа их стала такова, каковы привычки; отсюда безмерные траты, мотовство, роскошества, за которыми без промедления следует расплата — запоздалые вздохи и слезы; наши вельможи скорее подарят проходимцу свое лучшее платье, чем доброму человеку поношенную шляпу. Где дарят, там, как водится, и отдаривают: господа одевают льстеца с ног до головы в бархат, а тот опутывает их с ног до головы лживой хвалой.

Щедро платят вельможи тем, кто ублажает их нежными речами, сладкозвучной лестью. За деньги покупают себе похвалу; зато и слышат ее лишь от продажных лизоблюдов, опрометчиво подвергая себя суду честных людей, сурово порицающих их излишества; что это, как не срам и бесчестие?

Не подумайте, однако, будто я хочу лишить сановников и вельмож приятных увеселений. Обычай велит им участвовать в забавах и празднествах: всему свое время и место, все имеет свою цену. Иной раз добрый враль нужней, чем добрый советчик. Далек я и от мысли умерять щедрость богатых; напротив, как уже говорилось, от денег нет пользы, пока их не потратишь, и не попусту разбрасывает деньги тот, кто расходует их с толком и умом.

Увы! грешный человек, я-то знаю, о чем говорю. Мое свидетельство заслуживает внимания: на этом я зубы съел. Ведь ты уже знаешь, что в бытность мою на службе у французского посла, моего господина, я состоял при нем в должности шута или фигляра. И смею уверить, что любая черная работа была бы для меня легче и приятней.

Чтобы насмешить общество острым словцом, шуткой или прибауткой, надобно совпадение многих обстоятельств. Для этого требуется природное дарование, а к нему подходящая наружность: тут важно и лицо, и глаза, и рост, и ловкость тела, чтобы все это нравилось и привлекало сердца. Вот перед нами два человека, желающих позабавить нас одной и той же смешной историей: один расскажет так, что ты покатишься от смеха и даже не услышишь, как с тебя стянут сапоги и рубашку; начнет рассказывать второй — и ты уж не чаешь, как поскорей сбежать, тебе и дверь-то покажется узка, да и никак до нее не доберешься; чем больше он старается, тем хуже, и все его усилия пропадают даром.

Кроме того, надо неотступно думать о том, что, кому, как и когда собираешься рассказывать. Очень важно также иметь хорошую память на события и имена, чтобы сообразовывать свои насмешки с теми, кто тебя слушает и о ком идет речь. А еще надо уметь выискивать в чужой жизни то, что более всего заслуживает порицания, особливо у людей благородных.

Ибо ни смешные ужимки, ни шутовские кривляния, ни хорошо подвешенный язык, ни веселые глаза, ни бубенцы лучших уличных плясунов, ни искусство всех скоморохов земли не развеселят надутого глупца, покуда ты не сдобришь всего этого приправой злоречия. Вот та капля кислоты, та крупинка соли, которая придает вкус и остроту самому простому и пресному кушанью; все прочее почитается у черни бездарным площадным фиглярством.

Не следует забывать и о том, что всякая шутка должна быть сказана вовремя и кстати. В противном случае балагур утратит все свое остроумие, его и слушать не станут. Предложите самому завзятому шутнику сострить без подготовки, — и он не сможет вымолвить ни слова.

Вот что рассказывают о Сиснеросе[23], знаменитом комике, и о его разговоре с Мансаносом — тоже весьма известным комедиантом; оба они были родом из Толедо и считались остроумнейшими людьми своего времени. Сиснерос обратился к Мансаносу с такими словами: «Вам, разумеется, известно, Мансанос, что мы с вами считаемся самыми остроумными из всех комедиантов? Представьте себе, что молва о нас дойдет до короля, нашего государя, и он призовет нас во дворец. Мы входим, отвешиваем, как полагается, низкие поклоны, если только от смущения не позабудем, как это делается, и король спросит: «Вы — Мансанос и Сиснерос?» — «Да», — ответите вы, потому что я не смогу выговорить ни слова. «Ну, — прикажет король, — скажите что-нибудь смешное». Что мы тогда скажем?»

И Мансанос отвечал: «Что ж, брат Сиснерос, если с нами, не дай бог, приключится такая беда, иного выхода не будет, как сказать его величеству, что остроты наши еще не испеклись. Не вдруг, не всегда, не со всеми и не над всем можно шутить, да и грош цена шутке, если в ней нет злословия».

Именно это и удручало меня более всего: я принужден был постоянно вынюхивать, словно легавый пес, чужие грешки и слабости. Но делать нечего! Это квинтэссенция ремесла, тот пятый элемент[24], без коего не могут существовать и распадаются остальные четыре, — и потому я без устали гонялся за всем тем, без чего нельзя справлять шутовскую службу, ибо мне надо было войти в милость и доверие. Кто хочет, чтобы его балагурство и паясничание нравилось, должен заручиться всеобщим расположением.

Итак, мне приходилось хитростями и уловками восполнять недостаток природных дарований; я позволял себе всяческие вольности и дерзкие выходки, полагаясь на живость ума, заменявшую мне образование. Тогда я еще ничего не знал, кроме нескольких языков, коим выучился, находясь в услужении у кардинала, да и то успел узнать лишь начатки, так как был еще зелен годами.

После всего сказанного нетрудно понять, почему я не могу увеселять вас шутками, лишенный свободы и закованный в цепи. Но в те годы, на самой заре юности, все давалось мне легко, я всему радовался и со всем мирился. За веселый нрав и другие таланты меня одевали, одаривали, ласкали, я был наперсником и хозяином моего господина, а заодно и всех тех, что стремились стать его друзьями и приближенными.

Я был той дверью, через которую входили к нему в милость, я заведовал его благоволением. В своих руках я держал золотой ключик от самых сокровенных его помыслов. Сеньор был в моей власти, обязывал меня хранить его тайны, что я и исполнял как по долгу службы, так и из привязанности, любви и преданности, которые к нему питал; он же знал, что я буду нем как рыба. Теперь я вижу, что был чем-то вроде козырной карты, которую всякий пускал в ход, когда и как ему заблагорассудится. Все старались чем-нибудь от меня попользоваться: одним я угождал своими выходками, других увеселял шутками, а хозяину моему служил и словом и делом. Не подумайте, однако, будто я против обычая держать в знатных домах забавников и фигляров. Беды в этом нет, особливо если служат они не для одной потехи, но и уведомляют своих господ о том, чего другим путем им не узнать. Шуты могут оказать важную услугу, когда под видом зубоскальства предупреждают своего сеньора, дают дельный совет, открывают ему глаза, чего никто не отважился бы сделать открыто и напрямик.

Попадаются умные шуты, способные подать хорошую мысль в таком деле, о котором зазорно было бы советоваться с другими приближенными, при всем почтении к их рассудительности и государственному уму: ведь государь или принц не всегда охотно прибегают к их услугам, не допуская мысли, что подданные могут быть мудрее и ученее его; даже в этом господа наши хотят быть наравне с богами. Советники для них все равно что попугаи, которых Юпитер велел держать в клетке. Могучие сеньоры пренебрегают советами своих умудренных опытом слуг: это бедствие не при нас началось, не с нами и кончится.

Гордыня вельмож до того доходит, что они во всем желают быть господами, безраздельно первенствовать не только в мирском, но и в духовном, не только в добре, но и во зле: никому и ни в чем не хотят они уступить. Им мнится, что они всех осчастливили одним тем, что живут и дышат; нисколько того не заслужив, они требуют таких почестей, будто и жизнь, и имя, и имущество, и даже разум мы получили от них. Вот поистине предел безумия и кощунства!

Есть у сильных мира сего и другой великий грех: в тщеславии своем они желают, чтобы к их ногам, словно в часовне святого чудотворца, мы слагали символы наших избытых горестей: калека, вставший на ноги, должен принести им в дар костыли, на которые опирался в дни нищеты и увечья; поднявшийся со смертного одра обязан повергнуть к их стопам саван, скроенный для него судьбой, погребальные свечи и восковые фигурки, громко оповещая при этом, что чудо совершилось волею нашего повелителя; эти земные боги требуют, чтобы в их храме мы вывешивали кандалы, отягощавшие нас в плену невзгод и страданий.

Беда невелика, если бы вельможи ждали похвал только за добрые дела. За добро и следует платить признательностью; вознося благодарение богу, мы восхваляем того, кто послужил орудием небесного милосердия: беспокоился, хлопотал, утруждал себя, искал покровителей, ловил удобный случай, терял время и тратил деньги.

Но горе в том, что они стремятся и в низости быть первыми и всех превзойти! Таков был один титулованный сеньор, любивший приврать при всяком удобном случае и не терпевший в этом соперников. Однажды, в многолюдном обществе, он рассказал, что убил на охоте оленя с таким множеством отростков на рогах, какого не бывает в природе. Один из присутствующих, кабальеро преклонных лет, приходившийся тому родственником, остроумно изобличил его во лжи, сказав: «В этом нет ничего удивительного, ваше сиятельство: несколько дней тому назад я в том же лесу убил оленя, у которого было еще на два отростка больше».

Сеньор осенил себя крестным знамением и ответил: «Не может этого быть». И прибавил в сильной досаде: «Не настаивайте, ваша милость; столько отростков на рогах у оленя — дело невиданное; я отказываюсь верить вам, и даже учтивость не требует говорить, что я верю». На что кабальеро, полагаясь на свои годы и родство с сиятельным лгуном, ответил смелым и насмешливым тоном: «И все же, ваше сиятельство, удовольствуйтесь тем, что имеете доходу на шестьдесят куэнтос больше, чем я, и не старайтесь быть в придачу бо́льшим, чем я, вралем. Дозвольте мне, при всей моей бедности, врать сколько душа просит, благо от этого нет урона ни чужой чести, ни карману».

Бывают шуты вовсе неученые и даже от рождения придурковатые, которые иной раз говорят хотя и забавно, но загадочно и многозначительно: невольно приходит на ум, что их устами глаголет бог, и он же велит им промолчать, когда болтать не следует.

Такой случай произошел с одним шутом, любимцем весьма могущественного сеньора. Незадолго до того сеньор этот сместил с должности одного из своих главных министров, по причинам, сохранявшимся в глубокой тайне. Увидя входившего в покои дурака, господин спросил его, что говорят придворные, а тот в ответ и скажи: «Вы дурно поступили, уволив Н. без повода и основания». Государь, отлично знавший, за что прогнал своего министра, решил, что юродивый болтает сдуру, и ответил: «Никто при дворе этого не думает и не говорит. Ты все выдумал: он был, как видно, твоим дружком». Но дурак возразил: «Моим дружком! Вот вы и соврали, клянусь богом! Мой настоящий дружок — вы, а слова это не мои, все кругом так говорят».

Сеньору стало досадно, что среди придворных обсуждаются его поступки, и, желая узнать, не было ли в числе ворчунов лиц значительных, он сказал: «Ты говоришь, что слышал это от многих? Так назови мне хоть одного, раз ты мой дружок». Юродивый задумался, и сеньору показалось, что он перебирает в памяти придворных, ища нужное имя, но дурак вдруг прокричал злобным голосом: «Это говорила святая троица! Теперь выбирайте, кого из троих схватить и наказать!» Сеньор, видя в сих словах знамение небесной воли, положил предать дело забвению.

Но при дворах государей водятся и такие фигляры, которые на то лишь и годятся, чтобы плясать, играть на инструментах, петь, сплетничать, кощунствовать, драться на ножах, лгать и обжираться. Все они заядлые пьяницы и буяны, каждый заражен каким-нибудь гнусным пороком, а иные — всеми зараз. И эти-то молодцы бывают у своих сеньоров в столь великой чести, что им все сходит с рук, даже смертные грехи! Их балуют подарками, рядят в дорогое платье, осыпают золотом, чего никогда не дождаться почтенному и мудрому человеку, пекущемуся о государственных делах и благополучии государя, дабы прославить его имя и возвеличить род.

Больше того, если почтенный человек пожелает дать совет в важном деле, то ему будут в глаза смеяться и с мнением его никто не посчитается. Государевы управители и законники, снедаемые тщеславием и ослепленные завистью, скажут, что совет никчемный, хотя сами отлично понимают его пользу; но они хотят показать, что не зря едят хозяйский хлеб. Можно ли допустить, чтобы другой возвысился в глазах господина и получил часть милостей, которые должны достаться им одним? Таким-то манером и отвергаются мудрые советы. Честолюбцы не позволят, чтобы чужак их опередил и мог бы потом сказать: «Этот совет подал я». Вот почему так много дурного остается неисправленным и так много хорошего — недоделанным.

Если же поданная мысль такова, что могла бы принести пользу им самим, то они холодно говорят советчику (чтобы после не платить и не благодарить за совет): «Это мы давно знаем; предложение ваше никуда не годится». Да черт их возьми! Только тем и не годится его совет, что не они первые до него додумались! И, движимые высокомерием и алчностью, выпроваживают его вон.

Они поступают как аптекари, которые толкут и растирают целебную траву, выжимают из нее сок, а остальное выбрасывают на помойку: сначала они в меру своих способностей вникают в дело, затем оттирают настоящего автора, смешивают его с грязью, выдают его мысли за свои и присваивают себе все преимущества.

Есть среди них и такие, что напоминают пузатые сосуды с узким горлышком: чужие мысли они вбирают туго, медленно заполняют брюхо тем, что им втолковывают; но сколько ни толкуй, сколько ни вдалбливай — как не умели понять, так не умеют и другим объяснить.

Вот и погибают благие начинания, потому что пройдоха не способен уразуметь дело и сравниться с тем, кто ночами не спал, обдумывая все до мелочей. А впрочем, пусть хапают на здоровье! Я не намерен с ними тягаться и не позарюсь на их барыши.

Господин мой любил слушать мои разговоры и шутки не одной лишь забавы ради. Как добрый садовник, выбирал он цветы для букета, который желал составить, остальное же служило ему для смеха и веселья. Он вел со мной секретные беседы обо всем, что кругом делалось и говорилось. И так он держал себя не только со мной; желая быть лучше осведомленным и действовать с умом, он старался воспользоваться знаниями всех разумных людей, оказывал им покровительство и почести, и если видел, что они в чем нуждаются, то давал им все, что только мог, причем делал это учтиво, не оскорбляя подачкой, и они были рады, довольны и благодарны.

У него был заведен такой порядок, что к столу всегда приглашалось двое или трое гостей, и за обедом велось обсуждение важных политических и государственных вопросов, которые в это время его занимали и заботили больше других. Таким манером, не открывая своих мыслей, он выслушивал различные мнения и пользовался тем, что было в них разумного. Точно так же обращался он с ремесленниками и простыми горожанами, если знал их за честных людей: он водил с ними дружбу и через них узнавал, кто и как их притесняет, чем им помочь и что думают в народе; а затем, сообразив эти обстоятельства, разумно распоряжался во всех делах и лишь в редких случаях ошибался.

Это был человек умный, рассудительный, достойный, образованный и любивший общество подобных ему. Он обладал всеми добродетелями, потребными для столь высокого сана. Но при всем том в самой сердцевине его добродетели таилось зло. Яблоко погубило весь род людской, и семя его грозит погибелью каждому из нас.

Господин мой был влюбчив. Даже в самой здоровой плоти обитают грехи, болезни и слабости; его грешком было непомерное пристрастие к женскому полу. Об этом предмете каждый судит по-своему: многие весьма благомыслящие люди считают, что не может достигнуть высшей доблести мужчина, не знавший любви. Таково, к примеру, было мнение одного весельчака и балагура, исправлявшего в своей деревне должность глашатая. Этот глашатай уже много раз извещал односельчан о пропаже у одного из местных жителей осла. Как видно, его свели цыгане, имеющие обыкновение окрашивать краденую скотину в зеленый цвет, чтобы ее нельзя было опознать; но крестьянин упросил глашатая еще раз оповестить о происшествии в воскресенье после обедни, пообещав подарить поросенка, если пропажа найдется. Хитрец-глашатай, надеясь поживиться, исполнил просьбу; когда народ высыпал из церкви на площадь, он встал на видном месте и громко прокричал: «Если среди здешних мужчин и парней есть такой, который ни разу в жизни не влюблялся, пусть назовет себя — он получит хорошее вознаграждение».

На самом солнцепеке, прислонясь к стене ратуши, стоял малый лет двадцати двух, с нечесаной гривой, в длинном, закрытом по самое горло, буром кафтане с застежкой на плече и оторочкой по всему подолу; на нем были белые байковые штаны, собранные внизу на тесемку, и рубаха со стеганым воротом такой толщины, что его не пробила бы самая острая стрела из турецкого лука; на голове он носил капюшон, а на ногах самодельные сапоги из воловьей кожи, прикрученные сверху веревкой, коленки же оставались голыми[25]. Этот парень сказал: «Эрнан Санс, подавайте сюда награждение: лопни мои глаза, если я хоть раз в жизни был втюривши в бабу и забрал себе в голову такую блажь…» Тогда глашатай поспешно подозвал хозяина пропавшей скотины и сказал, показывая на малого пальцем: «Тащите поросенка, Антон Беррокаль: вот перед вами осел».

И чтобы подкрепить это суждение другим правдивым примером, сошлемся на историю, случившуюся в наше время в Саламанке с одним богословом, из самых ученых и знаменитых в университете. Богослов этот усердно посещал в монастыре одну монахиню, женщину красивую, остроумную и знатного рода[26]. Как-то раз пришлось ему отлучиться на несколько дней из города, и он уехал, не простившись с сеньорой и воображая, что поступил весьма тонко.

Вернувшись из поездки, богослов хотел было возобновить свои посещения, но сеньора монахиня отказалась к нему выйти, чем повергла его в печаль и недоумение, ибо он всегда встречал у нее самый милостивый прием; он не знал что и думать; но, уразумев, в чем дело, остался весьма доволен, полагая, что все это следует считать подтверждением ее благосклонности. Он начал извиняться и умолять о новом свидании, прибегая к посредничеству нескольких дам, бывших в дружбе с обеими сторонами.

Весьма неохотно, уступив лишь настойчивым просьбам, монахиня вышла к нему в приемную, однако не скрывала своего гнева и неприязни и заговорила так: «Сразу видно, что вы из простых: столь подлые мысли говорят о низменном происхождении. Этим вполне объясняется поступок, который показал настоящее ваше лицо: хотя вы мне обязаны всем, чего достигли, вы забыли о своем долге, забыли, чего мне стоило вас возвысить, и заплатили черной неблагодарностью; но я сама виновата, незаслуженно возвеличив вас; теперь я вынуждена — и поделом! — терпеть ваше присутствие».

К этому она прибавила еще немало обидных слов, так что несчастный сеньор, вконец сконфуженный, — особенно тем, что все присутствующие слышали, как монахиня его отчитала, — и растерявшийся от столь суровой отповеди, едва мог вымолвить: «Сударыня, я готов смиренно сносить ваши упреки, пусть даже они несправедливы, и молчу, когда вы порицаете мой поступок; всякий любит и чувствует по-своему, и я понимаю, что гнев этот вызван вашим же ко мне расположением. Но, по чести, совести и справедливости, я обязан защитить перед присутствующими тут господами мое доброе имя. Если богу угодно было возвысить меня до моего теперешнего звания, то достиг я этого не искательствами и не милостями покровителей, но прилежанием и неустанными трудами».

Однако сеньора, ничуть не смягчившись, еще более гневно возразила: «Как, изменник! Да разве вы сумели бы не то что преуспеть в науках, но даже зачинить старый башмак, если бы я не даровала вам силу и способности, позволив себя любить?»

После этого всякому ясно, что любовь много значит в нашей жизни и не может считаться таким большим пороком, каким изображают ее иные, — разумеется, если цель ее не бесчестна. Но моего хозяина сурово порицали: он и впрямь потерял меру, хватил через край, и многие винили в этом меня, утверждая, что с тех пор, как я поступил к нему в услужение, на голове у него завелась плешь, а в голове брешь, чего прежде не замечалось.

Возможно, конечно, что тепло моих лучей выгнало новые почки и побеги; но, по правде говоря, на меня возвели напраслину и осудили без суда. Когда он взял меня к себе на службу и отдал в мои руки заботу о своем духовном и телесном здравии, другие лекари уже поставили на нем крест. Не буду, однако, отрицать и моей вины, ибо я злоупотреблял его расположением и разрешал себе непозволительные вольности и проказы.

Будучи на короткой ноге чуть ли не со всем Римом, я был всюду вхож в качестве учителя танцев и музыки. Девиц я занимал шуточками, вдовушек сплетнями, заводил дружбу с отцами семейств; желая повеселить своих жен, они пускали меня к себе, и тут, пользуясь удобным случаем, я уговаривал и улещал этих сеньор, содействуя домогательствам моего господина. Затем я рассказывал ему, где был и что видел, и не мудрено, что речи мои, словно ветер, раздували огонь, постоянно тлевший в его сердце, как угли под слоем пепла.

Резвого конька и подгонять не надо. Дом был весь из соломы; от ничтожной искры занимался большой пожар; господин мой слепо предавался своим увлечениям, забывая об осмотрительности.

Сознаюсь, я служил орудием его сумасбродств, и с моим участием было погублено не одно доброе имя; позорное пятно ложилось на всякий дом, как только замечали, что я околачиваюсь поблизости, вхожу или выхожу.

Но оставим моего хозяина: хотя он и достоин осуждения, однако менее виновен, чем те, кто водил со мной знакомство. Пусть-ка ответят, какая им польза или честь знаться с такими, как я, шалопаями? Пристало ли вам, сеньора вдова, слушать остроты и зубоскальство? Зачем почтенный отец нанимает для дочери учителя танцев? О чем думает муж, разрешая жене столь опасные развлечения? Чего ждут они от разряженных красавчиков пажей, — которые даже по улице не ходят, а как бы танцуют, семеня и порхая (таким был и я), — или от карликов и шутов, проживающих во дворцах у владетельных особ? Не для того ли и посылают их в семейные дома, чтобы они расписывали, как страстно влюблены их господа, как вкусно едят, как щедро сорят деньгами, какие благовония покупают, как богато одаривают, какие дают серенады? И зачем добродетельные жены их слушают, давая сплетникам повод судачить и чесать языки?

Неужто эти дурочки не понимают, что сами ткут себе саван и роют могилу? К чему ведут все эти тары-бары со слугами из богатых домов? Не к тому ли, что разговоры эти будут пересказаны их господам, а заодно и всему околотку?

Пусть же получают по заслугам. Любишь смех, не дивись, что вышел грех. Хочешь слушать музыку — знай, что о тебе по всему городу будут распевать песенки. У честной вдовы дверь на замке, окно на запоре, дочь за работой, в доме порядок, ни частых гостей, ни лишних вестей. Праздность до добра не доводит. У матери-лентяйки — дочь-гулёна. Где мать оступилась, дочь поскользнется, а выйдя замуж, не станет домовитой хозяйкой: этому ее не учили.

Отцам же следует помнить о родительском долге, не давать женщинам потачки, получше приглядывать за своим домом, а не запускать глаза к ближнему; пусть не забывают, что их женам, сестрам и дочерям больше пристало сидеть с иглой, чем с гитарой, и приличней хозяйничать дома, чем отплясывать у соседей. Плоха та хозяйка, что таскается по гостям.

Верно я говорю? Всякий скажет: верно. К чему и повторять прописные истины, когда в том нет надобности. Так-то оно так; верю, что проповеди мои не нужны никому из почтенных читателей; а все-таки я сказал правду, и добрый мой совет может пригодиться тем, кто в нем нуждается.

Что худо, о том не скажешь «хорошо»; что уж хорошего — быть сводником у барина? Скажу в свою защиту, что по этому пути погнала меня нужда, ибо я должен был снискивать себе пропитание.

А чем оправдаются те, что столь легкомысленно расточают драгоценнейшие свои сокровища? Если я сводничал, то целью моей было угодить хозяину, а вовсе не потакать его порокам; пусть я достоин осуждения; но чего ожидали от меня растяпы, которые мне доверялись?

Многие воображают, что все эти посещения и визиты возвысят их в чужом мнении и придадут их дому особенный блеск. А женщины надеются прослыть умными и учеными, если будут знаться с пажами, поэтами, городскими щеголями и миловидными студентиками в шапочках набекрень; на деле же только роняют свою честь и остаются такими же дурочками, как были.

Для себя я ничего не выгадал, а только заработал славу записного сводника и, по чести сказать, заслужил докторскую мантию в делах, за которые других, и с меньшим основанием, вываливают в перьях.

И заметьте, как даже невзгоды передаются по наследству: все вокруг уже открыто и вслух обвиняли меня в том, что я совсем сбил с толку моего господина, а он в награду сделал из меня этакого Адониса, раздушенного красавчика и франта. Недаром о нашем брате щеголе идет дурная слава! Злоречие не щадит даже добродетельного человека; чему же удивляться, если оно не дает спуску дрянному? Каков есть, такова и честь.

Глуп я был, когда на это обижался и требовал к себе уважения. Кирпичом и известкой людям рта не заложишь, коли дела наши сами вопиют о себе; узду на пересуды не накинешь; молву останавливать — что в чистом поле ворота ставить. Какой толк просить, чтобы люди замолчали, требовать, чтобы не думали, и отрицать то, что все твердят в один голос? Напрасный труд: все равно что в решето ветер ловить.

Но не дурни ли и господа наши, если воображают, что их дельце, попавши в наши руки, может идти успешно и к тому же без огласки? Одно я знаю: влюбленного никакими доводами не вразумишь. Эту болезнь не излечит ни Бартоло[27], ни Аристотель, ни Гален[28]; не помогут ни советы, ни рацеи, ни лекарства; ему не втолкуешь, что пользоваться нашими услугами — все равно что объявить во всеуслышание свою цель. Ведь нашему брату довольно дважды заглянуть в чей-нибудь дом, а господину разок пройтись под окнами, как об этом начинают все воробьи на крышах чирикать.

Но я в ту пору печалился лишь о том, что на верхней губе и на подбородке у меня начинали расти волосы, которые я тщательно соскребал; а добрые люди говорили мне прямо в лицо, покрытое первым пушком, что они обо мне думают.

Поскольку же изящным херувимчикам-пажам самой природою назначено быть служителями Венеры и Купидона, то чем больше я приглаживался и охорашивался, тем больше меня срамили и поносили.

Я заботился о чистоте своего платья, о чистоте же совести думал мало, и за это меня обливали грязью. Дошло до того, что меня и в глаза и за глаза честили последними словами. Сколько я ни кричал, что все они мерзавцы и клеветники, они только посмеивались в кулак, зная про себя, что правда, а что ложь. Они осыпали меня нешуточными оскорблениями, моя же брань только смешила их. Слова мои щекотали, как соломинки, их насмешки разили, точно палицы с железной оковкой.

Разумный человек не обращает внимания на слова, а смотрит, кто их говорит. Напротив того, есть люди, уж не знаю, назвать ли их умными или дураками, которые обижаются даже на иное слово своей возлюбленной, как будто оно может быть для них оскорбительно, и даже готовы мстить, безрассудно пороча ее имя и нанося ей смертельные обиды.

Я не мог ни спорить, ни драться со всеми моими ненавистниками. Понимая, что они правы, я старался пропускать их брань мимо ушей. Христианское смирение велит терпеливо сносить обиды; но я терпел не из смирения, а по трусости и малодушию и молча выслушивал оскорбления, потому что другого выхода у меня не было.

Во мне не оставалось уже и тени стыда: снявши голову, по волосам не плачут! Я отделывался зубоскальством и шуточками.

Порядочный человек предпочел бы любые муки столь позорному благоденствию. Но я, словно дыня, был уже с гнильцой, подпортился с одного боку. Нисколько не помышляя об исправлении, я даже гордился собой и сам подсказывал ругателям бранные слова, давая этим понять, что ничуть не смущен и не обижен. В противном случае мне не давали бы проходу, и я бы совсем пропал.

Этими уловками удавалось охладить пыл преследователей. Да иного пути и не было. Вздумай я прибегнуть к более благородному способу самозащиты, я бы ничего не добился и только раздул бы пламя, пытаясь гасить его паклей да смолой.

Спрячься, словно улитка, в свою раковину, приготовься сносить удары, заткни уши и проглоти язык, коли стал сидельцем в лавке порока. И не надейся, что, ведя дурную жизнь, заслужишь добрую славу. Как поживешь, так и прослывешь; а уважают лишь тех, кто достоин уважения.

ГЛАВА III

Гусман де Альфараче рассказывает историю, случившуюся с капитаном и ученым богословом, оказавшимися на званом ужине у французского посла

Столь сходны между собою ложь и обман, что вряд ли кто сумеет их различить. Имена у них разные, а суть одна, ибо нет лжи без обмана, а обмана без лжи.

Лжец обманывает, обманщик лжет. Но раз уж их назвали по-разному, я последую за обычаем и скажу, что обман так же отличается от истины, а ложь от правды, как отражение в зеркале от самого предмета. Тем-то и опасен обман, оттого-то и пригоден для всякого недоброго дела, что на первых порах его трудно распознать, ибо он во всем подобен добру, имеет ту же стать, вид и обличье и потому творит зло, не встречая отпора.

Мрежи обмана вяжутся из такого тонкого волоса, что рядом с ним сеть, которую бог Вулкан выковал (как о том повествуют поэты) для поимки прелюбодея, показалась бы сплетенной из грубой бечевы. Эта снасть столь прозрачна и неуловима, что ни зоркий глаз, ни острый ум, ни испытанная осторожность не могут ее приметить. Она коварно расстелена на дороге, и мы попадаемся тем верней, чем спокойней и беспечнее на нее ступаем. И так крепки тенета обмана, что никому еще не удавалось вырваться из них целу и невредиму.

Вот почему обман почитается, и справедливо, худшим злом на земле: у него медовый язык и каменное сердце; он носит власяницу, но так, чтобы она не поцарапала его тела; у него изможденное лицо и жирное брюхо; он пышет здоровьем, а стонет, точно умирающий.

Он строит сочувственную мину, пускает слезу, бьет себя в грудь и простирает руки — чтобы задушить нас в объятиях. И подобно тому как над птицами царствует орел, над зверями — лев, над рыбами — кит, а над змеями — василиск, так среди всех зол самым опасным и могущественным является обман.

Словно аспид, умерщвляет он свою жертву, убаюкав ее сладким сном. Словно голос сирены, губит, чаруя слух. Он обещает мир, клянется в дружбе, но, поправ божественный закон, топчет добродетель ногами и с презрением над нею глумится. Он сулит радость, манит надеждой, но все его посулы лживы, а исполнение откладывается на завтра. И как дом строится из множества кирпичей, так и обман слагается из многих хитростей, направленных к общей цели.

Обман — палач всех добрых чувств, ибо надетая им личина святости располагает к доверию и гонит прочь страх и опасение. Он приближается к нам в образе благочестивого паломника, тая злобный умысел. И так прилипчива эта зараза, что ею отравлены не только люди, но и птицы и звери. Даже рыбы прибегают к обману, чтобы уберечься от опасности. Растения и деревья обманывают нас кудрявой листвой, обещая пышный цвет и сочный плод, но срок приходит, а на ветвях нет ни цветов, ни плодов. Бесчувственные камни и те обманывают глаз притворным блеском и лгут, выдавая себя за драгоценные. Время, события, чувства обманывают нас; а наипаче всего — заветнейшие наши помыслы.

Все вокруг обман, и все мы прибегаем к обману, коего бывает четыре вида. И первый из них — когда один человек задумывает обмануть другого и затея его удается. Так сделал один студент из Алькала-де-Энарес; в один прекрасный день он спохватился, что пасха на носу, а встретить ее нечем; и вспомнил про своего соседа — не затем, чтобы сотворить ему добро, а затем, что тот держал изрядный птичий двор. Был этот сосед весьма беден и жил подаянием, что не мешало ему быть скупердяем и скрягой. Кур он кормил тем хлебом, что выпрашивал Христа ради, и сам спал в том же сарае, где запирал их на ночь.

Студент прикидывал и так и этак, но не мог измыслить ни единого способа похитить соседских кур; грабить средь бела дня он не решался, а ночью хозяин не смыкал глаз. В конце концов хитреца осенила славная мысль. Он взял запечатанный конверт, обозначил на нем награду, обещанную за доставку письма, и адресовал его в Мадрид, на имя некоего весьма знатного и сановного кабальеро. Затем прокрался до рассвета к жилищу бедняка и положил письмо на пороге, чтобы тот сразу его заметил, когда отворит дверь. Поутру старик поднялся, увидел письмо и подобрал его, желая узнать, что там написано.

Студент, как бы случайно, проходил в это время по улице, и бедняк попросил его прочесть надпись на конверте. «Мне бы найти такое письмо! — сказал студент. — Этот конверт адресован богатому сеньору, проживающему в Мадриде, а тому, кто доставит письмо, незамедлительно уплатят два дуката».

У бедного старика глаза разгорелись. Подумал он, что день пути не такая уж большая тягота: в полдень он будет на месте, а к ночи успеет с обозом воротиться домой. Подсыпав курам корму, он запер их в сарае и отправился с письмом в Мадрид.

Едва стемнело, студент перескочил через ограду, разобрал сарайчик, перехватал кур, оставив на месте только петуха с надетым на голову колпачком, и был таков.

Вернувшись домой только под утро, хозяин увидел это разорение и понял, что его ловко надули, да еще понапрасну гоняли в Мадрид, так как означенного на конверте кабальеро там не оказалось. Пришлось им с петухом горько оплакивать свое сиротство и вдовство.

Есть и другой вид обмана, когда не только обманутый, но и сам обманщик остается в дураках. Так получилось с нашим студентом после этой же самой проделки. Совершить такую кражу в одиночку он не мог и, взяв в подручные товарища, открыл ему свой замысел. Тот проболтался другому, другой третьему, и в конце концов слухи дошли до неких мошенников-андалусцев. Студенты же эти были коренные кастильцы, стало быть, их природные враги; вот андалусцы и задумали обобрать студентов, сыграв с ними не менее злую шутку.

Зная, где находится курятник и по каким улицам будут возвращаться грабители, мошенники сговорились выдать себя за ночную стражу и притаились за углом; едва лишь те двое появились, как андалусцы выскочили навстречу с фонарями, шпагами и щитами, и один из них крикнул: «Кто идет?» Воры подумали, что это городская охрана, и испугались, как бы их не узнали и не захватили с поличным; побросав кур, они пустились наутек. Так что нашлись плуты, которые и их заткнули за пояс.

Третий вид обмана — безобидные выдумки и проделки, не причиняющие ущерба ни обманутым, ни обманщикам. Я отношу сюда сказки, повестушки, басни и прочие занимательные россказни, а также фокусы и другие забавы, никому не приносящие вреда.

Четвертый вид обмана — когда судьба посмеется над обманщиком, и он сам попадется в расставленную им ловушку. Такой случай произошел с одним могущественным итальянским государем, а иные говорят, что с самим Цезарем. Государь этот, желая оказать благоволение одному из славнейших поэтов того времени, взял его к себе в дом и на первых порах осыпал милостями, всячески одаривая и лаская. Но недолго был бедный стихотворец в столь великой чести; вскоре он наскучил своему господину и сидел, всеми забытый, в отведенной ему комнате, один-одинешенек, на скудном содержании, терпя жестокую нужду и муку и не смея даже выйти на улицу, ибо не имел чем прикрыть наготу. Когда поэт понял, что оказался взаперти, точно попугай в клетке, на которого никто не обращает внимания, он положил во что бы то ни стало напомнить о себе забывчивому сеньору. И каждый раз, как государь куда-нибудь отлучался, поэт выходил из комнаты, поджидал возвращения своего покровителя и шел ему навстречу, держа в руках новые сочиненные в его честь стихи, которые и вручал сеньору, надеясь таким путем освежить его память. Поэт столько раз повторял эту уловку, что государю надоела его назойливость, и он решил проучить своего певца: сам сочинил сонет и в один прекрасный день, вернувшись с прогулки и увидя выходящего навстречу стихотворца, вынул из-за пазухи листок и сунул ему в руки, прежде чем тот успел поднести свое новое творение.

Поэт понял намек, но не растерялся: пробежав глазами сонет, горячо его похвалил, опустил руку в карман и, вытащив единственный оставшийся у него восьмерной реал, подал государю со словами: «Истинный талант достоин награды. Отдаю все, что имею, и если бы мог, уплатил бы больше». Пристыженный сеньор понял, что попался в собственные сети, и больше не забывал своими щедротами поэта, одаривая его, как прежде.

Эти главные виды обмана включают множество других, и в том числе один, особенно зловредный, когда от нас требуют, чтобы мы не верили своим глазам, а верили бы на слово, вопреки очевидности. Человек простого звания, низшего сословия, лезет в знать, важничает и пыжится, и все оттого, что в его мошне, бог весть какими судьбами, завелось полдюжины мараведи; ему невдомек, что люди над ним смеются и всем рассказывают, кто он таков, из какого звания вышел, откуда повелось его рыцарство, во что обошлись ему дворянские грамоты, чем промышлял его батюшка и кто была его матушка.

Такие люди хотят обмануть других, а обманывают самих себя, ибо смирением, кротостью и добрым обычаем они с течением времени заровняли бы пропасть, отделяющую их от людей достойных, и стали бы ничем не хуже.

Иные силятся обмануть своей заносчивостью и похвальбой в надежде сойти за опасных забияк, хотя всем известно, что настоящие удальцы о своей храбрости не шумят.

Другие велеречиво разглагольствуют и заваливают свои дома книгами, надеясь прослыть великими учеными, забывая, однако, что книготорговцы держат у себя в лавках еще больше книг, а учеными от этого не стали. Ибо ни длинная мантия, ни широкополая шляпа, ни мул с султаном и чепраком никому не помешают разглядеть в два счета всю их подноготную.

Бывают на свете и такие отпетые дураки, что, выжив на старости лет из ума, не разумея уже по дряхлости и слабоумию никакого дела, все-таки желают всех обмануть и, вопреки правде и здравому смыслу, красят свою седую бороду, как будто людям неизвестно, что борода не может быть от природы пестрой и переливаться на солнце всеми цветами радуги, наподобие голубиной шейки; притом каждый волос имеет у них три окраски: у корня белую, в середине бурую, а на кончике черную, ни дать ни взять павлиний хвост. А у крашеной женщины не найдешь и двух волосков одного цвета!

Смею уверить, что сам видел одну сеньору, так покрасившую свою седую голову, что стоило только вглядеться, чтобы различить зеленый, синий, желтый, красный и многие другие цвета даже на одном волосе; пытаясь обмануть годы, она выставила напоказ свое неразумие и стала всеобщим посмешищем. Когда волосы окрасит юноша, у которого почему-либо завелась седая прядка — вроде того, как прежде времени поспевают ранние плоды в Вера-де-Пласенсия[29], — это еще куда ни шло. Да и молодому не следует этого делать, ибо он тоже подает повод к злостным толкам и достигает лишь того, чего стремился избежать: все начинают думать, что он не так уж молод, да и умом не богат.

О, злополучная старость! Ведь ты — священный храм, последняя пристань всех людей, плывущих по житейскому морю! Отчего, заветная гавань всего живущего, ты столь ненавистна людям? Зачем те, кто издали с почтением склонялись перед тобой, вблизи предают тебя поношению? Коли ты сосуд мудрости, зачем ославляют тебя безумной? Коли ты во всем почтенна и достохвальна, зачем позорят тебя те, кто всего к тебе ближе? Коли ты кладезь знаний и опыта, зачем пятнают тебя презрением?

Либо зло в тебе самой, либо оно в людях. И последнее, конечно, верней. Ведь они плывут в твою гавань, не заполнив трюма грузом благоразумия, отчего марсы так и ходят у них ходуном. Лоб широк, а мозгу мало.

Хочу рассказать тебе на этот предмет одну небогатую словами, зато богатую мыслями побасенку, которая придется здесь весьма кстати.

Когда Юпитер возвел здание вселенной и увидел, что все в нем прекрасно и достойно удивления, то, прежде чем приступить к сотворению человека, он создал всех животных. И вот одному из них, а именно ослу, взбрело на ум отличиться и показать себя; не сделай он так, не быть бы ему ослом.

Едва он протер глаза и увидел красоту божьего мира, как взыграл духом. И пустился осел скакать и взбрыкивать, орошая, как у ослов водится, под собой землю, — ибо не умел иначе приветствовать молодой мир, как загрязняя его, — и так скакал, покуда совсем не уходился. Притихнув и угомонившись, он крепко задумался: почему, с каких пор и каким образом он стал ослом, ибо, не имея родителей-ослов, не понимал, как это получилось. Кто и зачем его создал? Каков смысл его существования?

У ослов всегда так бывает, что раздумье одолевает их с неудержимой силой, когда все уже позади, красные деньки миновали, а с ними все радости и утехи. И еще хвала небу, если сие запоздалое размышление, как и быть должно, приносит с собой жажду очищения и благочестивое усердие! Ибо обратиться к истинной вере никогда не поздно.

Пошел он со своей заботой к Юпитеру, умоляя открыть, зачем создан осел. Юпитер отвечал: «Для служения человеку», — и объяснил подробно, в чем должна состоять его служба. И такой тяжелой оказалась ослиная должность, что от одних лишь Юпитеровых слов у бедняги заныли кости и морда поникла к земле. В страхе перед грядущими муками — ведь слушать и говорить о неиспытанных казнях подчас тошней, чем сносить их, — осел закручинился и принял нынешний свой унылый вид; печальным показался ему уготованный для него жребий. Тогда вопросил он, долго ли продлится столь горестная жизнь, и в ответ услышал: тридцать лет. Вновь опечалился осел, ибо срок этот показался ему вечностью. И ослам надоедает терпеть. Стал он смиренно умолять всемогущего сжалиться и сократить ему жизнь, ибо он, осел, ничем не провинился перед небесами и не заслужил столь жестокой кары. Пусть же боги отпустят ему десять лет жизни, которые он прослужит верой и правдой, как подобает честному ослу, а остальные двадцать лет подарят тому, кто согласен их вытерпеть. И Юпитер, тронутый мольбами осла, исполнил эту просьбу, чем несколько его утешил.

Собака, которая все чует, пронюхала о разговоре осла с Юпитером и тоже захотела узнать свою долю. И хотя она выказала истинно собачий нрав, возжелав недозволенного — а именно проникнуть в тайну судеб, одним богам открытую, — проступок ее имел оправдание в том, что с вопросом своим она обратилась прямо к Юпитеру, а не поступила так, как иные из моих читательниц, которые, забыв бога и теша дьявола, ходят к ворожеям, к цыганкам гадать на картах и пытать будущее. Где этим мошенницам предсказывать чужую судьбу, коли и своей-то не умеют устроить! Они морочат вас небылицами, обирают всеми правдами и неправдами, а потом, осмеяв и обманув, оставляют вас в дурах.

Словом, пошла собака к Юпитеру с мольбой, чтобы и ей не отказал в милости, какой удостоил ее товарища-осла, и оказал бы ей такое же снисхождение. И было сказано собаке, что ее служба — ходить на охоту, душить зайцев и кроликов, самой же не сметь их трогать, а отдавать всю добычу хозяину. А после, когда она вконец обессилеет и обезножит от трудов и хлопот, ее посадят на цепь и заставят сторожить дом, а на ужин бросят поглодать кость да угостят в придачу палкой. Тогда спросила собака, долго ли ей мучиться, и ответ гласил: тридцать лет. Возроптала бедная собака, предвидя столь нестерпимую участь, но, полагаясь на милость вседержителя, взмолилась, чтобы он пожалел ее и не совершал несправедливости, отказав ей в том, в чем не отказал ослу, — ведь и она божье творение и вернейшее из всех животных; итак, собака попросила сократить ей, как и ослу, срок жизни до десяти лет. Юпитер согласился. И благодарная собака в знак признательности опустила морду к земле, возвращая небу ненужные ей двадцать лет жизни.

Тем временем не дремала и обезьяна, втихомолку подглядывавшая за ослом и собакой, чтобы узнать, чем кончится дело. И так как ей определено все перенимать и со всех обезьянничать, она решила последовать примеру сотоварищей и тоже узнать свою долю, которая, при столь великом милосердии всемогущего, не могла, по ее упованиям, быть жесточе участи осла и собаки.

Пошла она к Юпитеру и вопросила, что с нею станется и какая ей определена служба, ибо надо думать, что и она создана не напрасно. И Юпитер отвечал, что покамест довольно с нее знать, что ее закуют в цепь и привяжут к столбу, чтобы не сбежала; а не то посадят за решетку или ограду, и будет она изнывать летом от жары, дрогнуть зимой от стужи, терпеть голод и жажду и ни одного куска не проглотит спокойно, ибо по сто раз будет напрасно хватать его зубами, и столько же раз ее хлестнут бичом, на потеху и радость зевакам.

Горько стало обезьяне, и залилась бы она слезами, если б умела. Но она стойко выслушала приговор и только спросила, долго ли ей придется терпеть. И в ответ услышала то же, что и другие: тридцать лет. Опечалилась обезьяна, услышав такие слова, однако, веруя в милосердие Юпитера, взмолилась, чтобы он и ей сократил срок до десяти лет, да и того слишком много. Всемогущий смиловался над ней и сделал, как она просила; возблагодарив его и поцеловав ему руку, обезьяна ушла к другим животным.

Напоследок Юпитер сотворил человека, совершеннейшее свое создание, превосходящее всех земных тварей, ибо оно одарено бессмертной душой и божественным разумением. И дал ему Юпитер власть над всем живущим, сделав его всесильным владыкой земли. Радовался человек, видя, что так прекрасен, так дивно создан, так могуч, так взыскан и одарен, и подумалось ему, что столь чудное творение достойно бессмертия. И, припав к стопам Юпитера, вопрошал не о назначении своем, но лишь о сроке жизни.

Юпитер отвечал, что от начала мира всем земным тварям и самому человеку был положен одинаковый век: тридцать лет. Изумился человек, что столь прекрасному созданию отпущен такой краткий срок жизни, которая промелькнет как одно мгновение, и человек, словно цветок-однодневка, увянет, не успев распуститься; едва ноги его высвободятся из чрева матери, как голова уже уйдет в землю, и тело его поглотит могила, и не успеет он насладиться ни жизнью своей, ни красотой земли. И вот, обдумав все, о чем говорили с Юпитером осел, собака и обезьяна, человек пошел ко вседержителю и, кротко потупившись, начал так:

«Выслушай мою смиренную просьбу, всемогущий Юпитер, если не прогневишься и не погнушаешься, ибо я хочу во всем служить и покорствовать твоей божественной воле; темные животные, недостойные твоей милости, отвергли дарованную тобой жизнь, ибо, лишенные разума, не могли понять, как она прекрасна, и вернули тебе двадцать лет из положенного им срока; я же молю тебя: отдай мне их годы, чтобы я мог жить вместо них и служить тебе все это время».

Юпитер выслушал просьбу человека и исполнил его желание, определив, что сначала человек будет жить тридцать человеческих лет, а затем проживет годы, доставшиеся ему от животных: сперва двадцать лет ослиных, исполняя всю ослиную службу, таская тяжести, перевозя грузы, волоча все в дом, чтобы прокормить семью; от пятидесяти до семидесяти лет пойдет у него собачья жизнь, без утех и радостей, и жить он будет как пес, ворча и огрызаясь. Напоследок, от семидесяти до девяноста, он будет доживать обезьяний век, по-обезьяньи искажая свою настоящую природу.

И вот почему те, кто достигает этих лет, силятся, будучи глубокими стариками, выдавать себя за юношей, наряжаться, щеголять, забавляться, волочиться за женщинами и повесничать, прикидываясь не тем, что они есть, подобно обезьяне, которая во всем подражает человеку, но все-таки человеком стать не может.

Страшное это дело, и тяжело видеть, как люди, вопреки своим годам, тщатся извратить истину и обмануть нас при помощи краски, сурьмы и накладок, попирая ногами собственное достоинство. Неужели от этого у них улучшится аппетит, окрепнет сон и пропадут старческие немощи? Или, может быть, вырастут новые зубы взамен выпавших или перестанут выпадать те, что еще остались? Или в тело вольются новые силы, и старая, охладелая кровь снова станет быстрой и жаркой? Или от этого им прибудет власти и почета? Или люди перестанут посмеиваться у них за спиной, злословить и обсуждать, кто применяет лучшие притирания: такой-то или такой-то?

Я не спроста завел речь об этом предмете: он близко касается двух кабальеро, членов вышеуказанного малопочтенного братства; они-то и подали повод для моих рассуждений. Как я уже говорил, французский посол, мой господин, был человек богатый и гостеприимный и никогда не садился за стол один. Однако не все гости были равно ему приятны, и вот однажды получилось, что на званый ужин в честь испанского посла и других важных господ пожаловали двое таких непрошеных гостей.

Были они не простого звания: один капитан, другой — ученый богослов, но оба донельзя нудные и несносные, на что господин мой жаловался уже не раз. Высоко уважая людей одаренных, он не переносил злостных обманщиков и не терпел вранья даже под видом шутки. Лицемеров же и льстецов попросту ненавидел, ибо ценил в обращении прямоту, искренность и чистосердечие и в этом полагал истинную мудрость.

И хотя те двое были так ему противны не без причины, однако в нашем расположении к одним и нерасположении к другим есть нечто свыше исходящее, а на капитане и докторе богословия сие влияние небесных сил сказывалось особенно заметно, ибо и тот и другой были ненавистны решительно всем.

Хозяин мой был бы рад от них отделаться, но не знал как: встретив его еще на улице, они увязались за ним в дом. Пришлось пригласить их к трапезе и посадить за стол. Нет на свете худшей докуки, чем докучный гость.

Едва господин мой вошел в комнаты, как по лицу его я увидел, что он крепко раздосадован. Я пристально на него посмотрел, он показал глазами на этих двух сеньоров, все было ясно без слов, и я обрадовался, предвкушая потеху. Однако до времени я помалкивал, не подавая вида, что озабочен: надо было измыслить такую штуку, чтобы употребить нелюбезных хозяину посетителей для увеселения и забавы и тем заставить их заплатить за угощение. Я тут же придумал смешную проделку, что особого труда не стоило, — оба гостя сами на нее напрашивались и подали мне совершенно готовую мысль. Однако я решил выждать и приступить к делу попозже, когда гости станут восприимчивее к шуткам. Ведь известно, что пустой желудок не дружит с улыбкой, а голод не в ладах со смехом: чем сытее, тем веселее.

Столы были накрыты. Подали кушанья. Раздались первые тосты. Когда же у гостей кровь заиграла в жилах и разговор стал перескакивать с одного на другое, а со стола еще не было убрано и тазов для мытья рук не подавали, я подошел сбоку к капитану и сказал ему на ухо что-то смешное. Он рассмеялся, пригнул к себе мою голову и тоже что-то мне шепнул; так мы с ним секретничали довольно долго.

Наконец, почувствовав, что пришло время, я сказал вслух, с самым простодушным видом, как будто у нас о том и шел разговор:

— Нет, нет, сеньор капитан, увольте! Если ваша милость желаете сказать ему это в лицо, то в добрый час: у вас у самого есть язык, да и руки, если придется подкрепить свои слова; бедному же слуге, вроде меня, не пристало шутить эдакие шутки, да еще с сеньором доктором, которого я глубоко почитаю.

— В чем дело, Гусманильо? — спросил мой хозяин, а вслед за ним и все гости, и я ответил:

— Не знаю, право, как и сказать. Сеньор капитан, видно, хочет удостоить меня тонзуры, жалует церковный сан и задумал стравить меня с сеньором доктором богословия, чтобы мы померялись силами.

Капитан остолбенел, услышав эту ложь, но, еще не понимая, куда я клоню, молча улыбался. Испанский же посол сказал:

— Дружище Гусман, клянусь головой, ты должен объясниться. Скажи-ка нам, почему ты разом и смеешься и хмуришься? Тут что-то есть.

— Ну, коли ваше сиятельство голову прозакладывали, придется мне развязать язык, хотя и против воли. Спешу заявить, что говорю из-под палки; всякий заговорит, когда его станут тащить за язык клещами. Знайте же, ваше сиятельство, что сеньор капитан подбивал меня сыграть шутку с сеньором богословом, а именно — отхватить ножницами клок его бороды. Сеньор капитан говорит, что борода у сеньора доктора похожа по виду на фламандскую пивную кружку и что на ночь сеньор доктор зажимает ее меж двух дощечек, словно гитару в футляре; к утру она становится ровной и гладкой, с аккуратными углами, и все волоски вытянуты и выпрямлены один к одному, чтобы казались длиннее; сеньор доктор якобы полагает, что если он украсит себя такой бородой, да еще докторской ермолкой, то ученость отпечатается на нем так же четко и разборчиво, как буквы на страницах молитвенника. Как будто в бороде-то и состоит вся наука! Как будто мы не сумеем отличить бросовую клячу от кровного рысака! Видали мы и тех и других, да и глупость с длиннющим хвостом. Головы у них что дыни, обманчивы на вид: думаешь, сортовая, а приглядишься — простая тыква. Сеньор капитан хотел, чтобы я все это высказал как бы от себя, а я говорю: нет уж, слуга покорный, сами говорите.

Капитан только крестился, со смехом слушая эти выдумки; смеялись и остальные гости, не зная, верить ли, что все это правда.

Сеньор же богослов, отупев от сытости, не сразу сообразил, рассердиться ему или посмеяться вместе с другими. Однако на него были устремлены взоры всех сотрапезников; тогда, подавшись вперед и поспешно проглотив застрявший во рту кусок, он сказал:

— Монсьёр, если бы сан мой позволял требовать удовлетворения, к коему вопиет столь неслыханная дерзость, поверьте, ваше сиятельство, что я исполнил бы долг чести, завещанный мне предками. Но ваше присутствие, милостивый сеньор, лишает меня всякого иного оружия, кроме языка; дозвольте же спросить сеньора капитана, сколько ему лет? Если правда, что он служил императору Карлу Пятому и участвовал в деле под Тунисом[30], то почему в бороде у него нет ни одного седого волоса, тогда как на голове нет ни одного черного? А если он так молод, как кажется на вид, то зачем выдает себя за участника столь давних событий? Пусть откроет нам, в каком Иордане он купается и какому святому молится, чтобы и мы знали, кому при нужде поставить свечечку! Пусть говорит без утайки. Съел кус, дай и другим. Коли он пошел с козыря, так и я не хочу остаться без взятки. Так не бывает, чтобы снести вещь в заклад, да вдруг забрать ее без выкупа!

Гости снова расхохотались, а мой хозяин громче всех, ибо речь шла о пороках, которыми он гнушался более всего и всегда стремился их искоренять. И, обратившись ко мне, он сказал:

— А теперь, Гусманильо, открой нам, что ты сам об этом думаешь? Разреши загадку, которую задал.

И тогда я ответил:

— Могу сказать только одно, ваше сиятельство: язык у обоих сеньоров правдивый, а вот бороды у них фальшивят.

ГЛАВА IV

Оскорбленный богослов, которого Гусманильо осрамил при гостях, хочет с ним расправиться; его унимает хозяин дома, по чьей просьбе один из гостей рассказывает историю, случившуюся при дворе коннетабля Кастилии дона Альваро де Луна[31]

Острое словцо было подхвачено с восторгом, все его повторяли и смеялись до упаду; богослов же так разозлился, что под конец гости и сами были не рады, что с ним связались. Но испанский посол, человек весьма благоразумный, поспешил унять разгоравшуюся ссору и обратить дело в шутку.

Капитан был малый простой и покладистый, как подобает солдату. Он смеялся от души и, осеняя себя крестным знамением, божился, что ничего такого мне не говорил и даже в мыслях не имел. И как человек, уже давно притерпевшийся к шуточкам, куда более забористым, чем все сказанное доктором, капитан рассудил, что тот был по-своему прав, защищаясь от неожиданного нападения, и посему предпочел оставить эту выходку без внимания.

Доктор же, удостоверившись, что единственным виновником его посрамления был я, так на меня взъелся, что от злости начал давиться словами и ни одного не мог выговорить до конца. Если он не вскочил с места и не набросился на меня с кулаками, то лишь потому, что его крепко держали. Не зная, чем мне отомстить, он дал волю языку и стал поносить меня последними словами, но я пропускал его брань мимо ушей и даже поддразнивал его, чтобы разозлить еще больше.

Видя, что я только посмеиваюсь, он совсем остервенел и распустил язык. Его яростные ругательства посыпались и на других сотрапезников, за малым исключением, а вернее, без всяких исключений, и дело приняло бы скверный оборот, если бы мой господин не утихомирил буяна, убедившись, что один озлившийся дурак может поднять такой содом, что многим умным станет тошно.

Хозяин кое-как отвлек и урезонил сеньора богослова. И чтобы поставить на этом крест и переменить разговор, повернулся к дону Чезаре, тому самому кабальеро из Неаполя, который рассказывал историю Доридо и Клоринии, и сказал ему:

— Сеньор Чезаре, всему Риму, и в том числе присутствующим тут господам, стало известно о смерти прекрасной Клоринии. Мы были бы весьма признательны, если бы вы рассказали нам, что сталось с верным Доридо, судьба которого сильно меня занимает.

— Со временем все это узнается, ваше сиятельство, — сказал Чезаре, — а сейчас говорить об этом было бы неуместно; повесть о столь великих бедах и скорбях будет некстати после того, чему мы были здесь свидетелями. Однако ужин подходит к концу, теперь самое время перейти к приятной беседе, и я охотно рассказал бы другую историю, которая лучше придется к случаю и тоже доставит вам удовольствие, ибо все это быль и чистая правда.

Одобрив его намерение, гости приготовились слушать, и он начал так:

— Случилось это в Вальядолиде, где находилась тогда резиденция коннетабля Кастилии, дона Альваро де Луна, достигшего к тому времени вершины своего могущества. Летом дон Альваро любил вставать задолго до рассвета и совершать небольшие прогулки, дабы насладиться утренней прохладой; немного размявшись, он возвращался домой, прежде чем летнее солнце начинало припекать. Но однажды, загулявшись дольше обыкновенного в саду на берегу речки Писуэрги и любуясь прекрасной растительностью, веселыми рощами, чудными цветами и наливными плодами, он не заметил, как прошло время и наступил сильный зной. Боясь идти домой под палящими солнечными лучами и не имея желания покинуть столь приятное место, коннетабль решил остаться там на весь день. А чтобы скоротать время, пока слуги готовили все для трапезы, он предложил двум кабальеро из своей свиты, дону Луису де Кастро и дону Родриго де Монтальво, рассказать какое-нибудь из любовных приключений, в которых им довелось испытать большие опасности и тревоги. Оба молодых сеньора были из числа самых блестящих, знатных, образованных, изящных и прекрасных собой кавалеров, оба отличались во всех играх и состязаниях и бесспорно могли наилучшим образом удовлетворить пожелание дона Альваро. Желая еще больше их раззадорить, он обещал подарить свой драгоценный перстень с бриллиантом тому, чей рассказ окажется занимательней.

Первым заговорил дон Луис и начал так:

«Весьма возможно, сеньор коннетабль, что иной несчастливый любовник, повествуя о своих горестях, уснастил бы рассказ описаниями чувств, преувеличениями и риторическими фигурами, дабы подействовать на слушателей изяществом слога. Такого рода повести нередко встречаются в книгах. Однако я сомневаюсь, чтобы в наше время с кем-нибудь другим случилось такое необычайное, из ряда вон выходящее приключение, какое довелось пережить мне; я расскажу вам о нем без всяких ухищрений, передав все так, как оно произошло в действительности. Судите сами, ваша светлость, сколь много я претерпел.

Я был влюблен в одну девицу из весьма знатной кастильской семьи, известную своей красотой не менее, чем умом и добродетелью. Истинность моих слов и всего, что я расскажу в дальнейшем, может подтвердить дон Родриго де Монтальво, мой близкий друг, посвященный во все мои дела.

Я служил своей даме в течение многих лет, лучших в моей жизни, соблюдая столь полную тайну, что никто об этом не подозревал: таково было ее желанье. В честь дамы я выступал в состязаниях, боях быков и копейных играх, бился на турнирах и поединках, давал балы и устраивал маскарады. Чтоб отвести все подозрения, обмануть соглядатаев и не дать пищи домыслам, я делал вид, будто взор мой привлекали другие красавицы; в действительности же единственной госпожой и владычицей моей души была она, и это было ей хорошо известно.

Расходы на празднества, увеселения, а также другие издержки, направленные к той же заветной цели, сильно поубавили мои богатства, и хотя родители оставили мне хорошее состояние, я всячески изощрялся в поисках новых средств, разорял свои владения, распродавал земельные угодья и, наконец, растратив все, стал так беден, что, если бы не великодушная помощь вашей светлости, мне нечего было бы есть. Конечно, достойно сожаления, что кабальеро моего рода и звания остается без всяких средств и в такой бедности, что вынужден искать себе господина, тогда как сам привык ходить в сопровождении свиты; хотя я почитаю за особенное счастье, что стал служить вашей светлости, все же, несомненно, куда счастливее тот, кто живет спокойно и беззаботно, не тревожась о своей судьбе и не помышляя всечасно о том, как бы снискать расположение сеньора. Однако главной причиной моей скорби и сокрушения было не это, а поступок моей дамы. Долго поддерживала она во мне пустые надежды, заверяла в том, что никому другому не будет оказывать милостей, и клялась, в награду за верную любовь, стать моей супругой. Не знаю, женская ли переменчивость тому виной или одна лишь моя злая судьба, но, когда я все потерял и обеднел, она забыла нашу любовь и, пообещав мне свою руку, отдала ее другому и с ним обвенчалась. Она изменила долгу и природе, ибо, презрев мои заслуги и достоинства, избрала себе в удел богатство и супруга, совсем ей неподходящего. Муж намного богаче ее; правда, по годам он ей в отцы годится, но деньги, как видно, могут и этому горю пособить. Вот краткая история моей любви, ее счастливого начала и горестного конца. Не буду утомлять вашу светлость подробным описанием всего, что я выстрадал за это время: вам нетрудно самому об этом догадаться и вообразить, сколько мук и опасностей перенес тот, кто лелеял столь высокие помыслы и усердно хранил тайну, ни в чем не отступая от своего долга.

Не думаю, чтобы дон Родриго или другой кабальеро могли поведать вашей светлости о большем несчастье. Ибо вместо награды за преданную любовь и верное служение я был наказан, напрасно поверив нежным и сладостным обетам; я потерял время, потерял состояние и в довершение всего потерял мою избранницу; взамен же фортуна предлагает мне только ваш перстень».

На этом дон Луис закончил свою речь, а дон Родриго де Монтальво сказал:

«Перстень вы тоже потеряли, ибо он по справедливости достанется мне. — И, повернувшись к коннетаблю, продолжал так: — Всемилостивейший сеньор! Хотя дон Луис рассказал чистую правду и я сам, как близкий его друг, готов в том присягнуть, однако на сей раз он отнюдь не может притязать на ваш бриллиант. Если бы он взглянул на дело беспристрастно и поставил бы себя на мое место, то сам решил бы спор в мою пользу. Но, поскольку он находится сейчас в ослеплении, рассудите нас вы, ваша светлость, выслушав историю, случившуюся со мной; а начинается она как раз с того, на чем кончается история дона Луиса, только что вам рассказанная. Дело было так: несколько дней тому прогуливались мы с доном Луисом под вечер берегом этой реки, беседуя о предметах, весьма далеких от любви, как вдруг к дону Луису подходит старый слуга той самой сеньоры, дамы его сердца, и украдкой подает ему письмо. Распечатав его и прочитав, дон Луис дал и мне его прочесть. Я исполнил это не раз и не два, ибо до крайности изумился тому, что было в нем написано. Бог не обидел меня памятью, да и содержание письма настолько необыкновенно, что я запомнил его от слова до слова и могу повторить перед вами.

«Любезный сеньор! Обвиняя меня в неблагодарности, вы несправедливы, хотя сами того не знаете. Мы не можем забыть то, что истинно любим, и потому вы ошибаетесь, полагая, что я вас забыла. Поскольку же я признаю себя в долгу перед вами, признайте и вы, что я ни в чем не повинна. И если я до сих пор не вознаградила вашу преданность, то лишь по той причине, что это было несовместимо с положением девицы. Нашему с вами супружеству, которого я желала от всей души, препятствовал дочерний долг, приказ моих родителей и настояния родственников, ослепленных блеском золота и графским титулом, который я ныне ношу против воли, ибо меня принудили отдать свое тело тому, кому я не отдала своей души. Муж мой и наружностью и годами совсем мне не пара. Пока я живу, я не могу принадлежать никому, кроме вас, и готова доказать это, пойдя навстречу всем вашим желаниям. Граф, мой супруг, отлучился сегодня на весь день. Приезжайте ко мне немедля и не берите с собой никого, кроме нашего друга, дона Родриго. Когда будете у ворот селения, войдите в часовню и там узнаете о дальнейшем».

Вот что было написано в письме. Когда дон Луис убедился, что сбываются самые несбыточные его мечты и осуществляются заветнейшие желания, он был так счастлив, что мне не под силу описать его восторг; он читал и перечитывал письмо, то вглядываясь в строки, то переводя глаза на посланного и как бы ища в наших глазах ответа на свои сомнения: сам он не решался поверить столь великому счастью. Обрадованный и взволнованный, спрашивал он меня: «Что это, дон Родриго? Так я не забыт? Не сплю ли я? Подлинно ли мы с вами стоим тут и читаем это письмо? Неужто оно и в самом деле писано графиней и перед нами ее оруженосец? Может быть, рассудок мой помутился и, отвергнутый возлюбленный, я грежу наяву и обманываю самого себя?»

Однако все било правдой; я твердил ему, что это не сон и не мечта, но верная надежда вновь обрести утраченное счастье, и настойчиво советовал не медлить с отъездом и исполнить неукоснительнейшим образом все, что нам было повелено.

Так мы и поступили и, подъехав к часовне, увидели там почтенную и достойную дуэнью, которая поджидала нас в условленный час. Она сообщила, что граф, ее господин, выехал из дому, но почувствовал недомогание и вернулся с полдороги; попросив нас подождать в часовне, она отправилась во дворец, дабы доложить графине о нашем приезде.

Дуэнья удалилась, а мы остались в часовне; я был смущен, дон Луис подавлен. Меня смущали возникавшие препятствия, он же отчаивался, видя, что злой рок не устает его преследовать. В ожидании дуэньи мы беседовали о всякой всячине, не заслуживающей упоминания, а к одиннадцати часам ночи она вернулась и приказала нам следовать за ней. Под покровом темноты и тайны мы проникли в одни из дворцовых покоев, куда вскоре вышла к нам и графиня, принявшая нас весьма любезно. После короткого приветствия и изъявлений радости по поводу встречи графиня сказала мне: «Дон Родриго, вы, конечно, сами понимаете, как ограничено время, отпущенное нам, чтобы воспользоваться счастливым стечением обстоятельств. Вряд ли нужно напоминать вам о велениях дружбы, связывающей вас с доном Луисом; но если и этого мало, вы не сможете отвергнуть просьбу женщины, умоляющей вас об услуге. Знайте же, что граф, мой супруг, в дороге занемог и вернулся домой; чувствуя себя утомленным, он сразу лег в постель, где я только что и оставила его, погруженного в сон. Но на случай, если он, проснувшись, протянет руку и меня не найдет, — а это грозит большой опасностью мне и великим позором всему дому, — я прошу вас: пока мы будем беседовать с вашим другом, доном Луисом, что займет не более четверти часа, ложитесь на мое место и побудьте вместо меня в постели, чтобы я могла быть спокойна. Ручаюсь, вам ничто не грозит. Граф стар, ночью он никогда не просыпается и крепко спит до самого утра; если и перевернется на другой бок, то потом снова уснет».

Судите сами, ваша светлость, и бог тому свидетель, сколь не по душе была мне затея графини, чреватая для меня такими опасностями. Но трусость отвратительна, а отказ равнялся бы измене дружбе и чести, а также служению даме; я согласился.

Однако я убедительнейше просил их не задерживаться, ибо они сами должны понимать, на какой риск я иду ради них. Они обещали и клялись, что не будут испытывать мою твердость более получаса. Графиня накинула мне на голову свою кружевную мантилью, отвела меня, раздетого и разутого, в спальню и уложила на кровать.

Тьма стояла кромешная; все было объято мраком и тишиной. Я лежал на самом краю кровати, стараясь отодвинуться как можно дальше от графа, и так прошло не четверть и не полчаса, а больше пяти часов; дело шло уже к рассвету.

Вообразите, каково было мне лежать в таком месте и в такое время! Как я боялся быть узнанным! Как трепетал разоблачения! Самое ничтожное движение руки или ноги могло разбудить графа и стоить мне жизни. Я был раздет и безоружен и рассчитывать мог только на свои кулаки. Если бы даже мне удалось вырваться из рук графа, я наверняка не ушел бы от челяди, не зная даже, как и куда бежать.

Мало того: дон Луис и графиня смеялись и разговаривали так громко, что я слышал почти каждое их слово, и опасение, что они разбудят графа, все возрастало. Я терзался, не имея возможности подать знак, чтобы они говорили потише, если уж не намерены поторопиться. Я изнывал от страха, и все же, из гордости и самолюбия, не трогался с места. Наконец, под утро, они, громко смеясь, вошли в спальню с зажженной свечой, подняв великий шум. Я подумал, уж не рехнулись ли они от радости. Это сокрушило меня еще сильнее, чем мысль о собственной неминуемой гибели, ибо мне стало ясно, что теперь все пропало и мы поплатимся жизнью, честью и добрым именем — они за дело, а я с ними заодно. В одну минуту передо мной промелькнули тысячи картин, одна страшнее другой. И, среди всех моих терзаний, они подошли к кровати, графиня отдернула полог, и нас залил дневной свет. Я едва не лишился чувств; вздумай я бежать, у меня подкосились бы ноги.

Но очень скоро я пришел в себя; графиня откинула одеяло, и тут открылся обман: подле меня лежал вовсе не граф, а молодая девушка, прекрасная, как майское утро, юная сестра графини. Я был так ошеломлен и ошарашен этой проделкой, что лишился языка и не придумал ничего умнее, чем встать, как был, в одной сорочке, и пойти за своим платьем. Ныне мне зазорней вспомнить об этом, чем о моих ночных страхах. Теперь вы знаете, ваша светлость, какие труды и опасности я перенес, и можете судить, заслужил ли я перстень».

Коннетабль очень смеялся и объявил, что дон Луис не вправе жаловаться на несчастную любовь, ибо он, пусть поздно и со многими треволнениями, все же добился исполнения своих желаний, а посему не может притязать на обещанную награду. Но и дон Родриго ее не заслуживает, так как вовсе не спал в одной постели с графом и не подвергался никакой опасности; напротив, над ним подшутили приятно и безобидно. По этой причине бриллиант не достанется ни одному из них.

И, сняв с пальца перстень, коннетабль вручил его дону Родриго с просьбой отослать юной девице, с которой тот спал на графской кровати, ибо она одна в ту ночь подвергалась опасности и находилась под угрозой.

На этом повесть окончилась, и гости, весьма довольные, принялись обсуждать решение коннетабля, его тонкий ум и справедливость суждений. Все хвалили его учтивость и любезность; но время шло, разговор понемногу затихал, и гости стали расходиться, ибо каждого призывали его дела и заботы.

ГЛАВА V

Некая римская дама, ища способа защитить свою честь от посягательств французского посла, зло подшутила над его пажом Гусманом де Альфараче, что повлекло за собой другие, еще более прискорбные события

Все писавшие о природе молнии уверяют нас (и опыт подтверждает их слова), что главное ее свойство — беспредельная гордыня, ибо, пренебрегая всем слабым и непрочным, она устремляет свой удар на то, что крепко и несокрушимо: молния поражает стальной клинок, но минует мягкие ножны; разбивает в щепы могучий дуб — и не трогает гибкой тростинки; вдребезги разносит мощное строение или горделиво вознесшуюся башню — и щадит сплетенную из веток хижину. Если ударит в человека, то обратит в прах кости, словно они созданы из хрупкого стекла, но не повредит одежды. Она расплавит серебро, золото, монеты, но оставит в целости кошелек, где они хранились. Лишь достигнув земли, теряет молния свою мощь: только земля может ей противостоять. Вот почему люди, боящиеся молнии, укрываются во время грозы в пещерах и глубоких подземельях, ибо только там обретают безопасность.

Таков и безрассудный задор молодости: словно сверкающая молния, он избегает целей простых, доступных и обычных и устремляется к величайшим трудностям и сумасбродствам. Молодость не знает закона, не боится греха. Словно необъезженный конь, несется она вскачь, не разбирая дороги, неведомо куда; вся во власти слепых порывов, она не дает разуму оседлать ее и в испуге шарахается от самой легкой ноши. Безумие ее так велико, что даже исполнения всех прихотей ей мало. Укротить этого дикого зверя могут лишь смирение и покорность; одни они в силах ее образумить; это земная толща, против которой бессильна ее ярость, это противоядие и твердыня, служащие от нее защитой.

Отсюда следует, что напрасно ждать добра от юноши, не приученного к смирению и покорности, ибо молодость — это начало и исток всех грехов. Мне с детства во всем потакали; я вырос беспутным и не желал быть иным. Однако благоразумие — детище жизненного опыта; с годами оно возрастает, и беда была бы невелика, если бы я впадал в заблуждение единственно по молодости лет. Но скверно то, что памятные случаи в Малагоне и Толедо не научили меня бояться женского коварства. Вместо того чтобы последовать примеру ошпаренного кота, с опаской глядящего на холодную воду, я снова доверился женщинам и позволил поймать себя в ловушку; если столь обширный опыт не научает нас уму-разуму, то мы либо глупы, либо потворствуем своим низменным желаниям и страстям. И последнее будет вернее. О, если бы творцу было угодно, чтобы я наконец одумался и сказал себе раз и навсегда: «Nec plus ultra»;[32] если бы на этом рубеже я сумел воздвигнуть столпы жизненного опыта и никогда более не поддавался искушению! Но оно одолевало меня снова и снова (как ты увидишь из дальнейшего), хотя ни разу я не мог похвастать, что благополучно унес ноги. Что поделаешь! Влюбленный отдает предмету своей любви и волю и разум; не удивительно, что, лишившись и того и другого, он совершает одни лишь глупости и сумасбродства.

Господин мой, французский посол, увлекся некоей известной в городе дамой; это была супруга влиятельного римского дворянина, звали ее Фабией, и я частенько околачивался возле дома этой сеньоры, что было, к немалому ущербу для ее доброй славы, замечено соседями. Подозрения эти были, однако, неосновательны, ибо она никогда не давала моему господину повода для ухаживаний и ничем его не поощряла. При всем том никому не заказано влюбляться, безумствовать и биться головой об стену; воспрепятствовать этому невозможно, и господин мой поступал так, как подсказывала ему страсть, а сеньора делала все, чтобы защитить свое доброе имя и уберечь честь своего супруга.

Правда, и мы были не настолько слепы, чтобы не видеть того, что само бросалось в глаза, и не совсем заблуждались; кое-какие основания для надежд у нас были, хоть и незначительные.

Муж этой дамы был стар, скуп и безобразен; судите сами, как сильны три таких ворога, когда они ополчаются на женщину молодую, красивую и своенравную. Полагаясь на этих союзников, а также на собственную ловкость и на помощь молоденькой камеристки, с которой я завел шуры-муры, я и надеялся добиться цели. Мог ли я проиграть игру, имея на руках такие козыри, если бы не моя несчастливая звезда?

Но судьба решила иначе. Не все просто, что кажется простым. Добродетель бывает сильнее всех соблазнов, и ничто не заставит честную женщину стать бесчестной. Узнав, что служанка водит со мной шашни, сеньора решила проучить нас обоих, да так, чтобы ничем не поступиться, а меня осрамить на весь город. Она видела мое усердие и убедилась, что ее камеристка, а моя любезная, изо всех сил старается мне помочь. Девушка с утра до ночи донимала намеками свою госпожу, не упуская случая напомнить ей о любви моего сеньора, и поминутно заводила об этом разговоры, уснащая их (без всякой моей просьбы) недомолвками и обиняками, на которые была великая мастерица; так что достойная сеньора в собственном доме не имела покоя от нас, а на улице от сплетниц. Однако она не подавала и виду, что возмущена, не устраивала сцен, не поднимала шума; а ведь иные дамы охотно все это делают, чтобы выставить напоказ свою добродетель и под ее прикрытием без помех пользоваться свободой. Честная женщина устраивает свои дела честным путем, не предавая их огласке и не допуская толков и пересудов. На свете добрых людей куда меньше, чем злых; мы сами нехороши, потому и любим подозревать в ближнем дурное, и худая молва всегда заглушает добрую, как плевелы — пшеницу.

Будучи уроженкой Рима, эта сеньора замыслила подвиг, достойный римлянки. Она понимала, что ей грозит гибель, и прибегла к хитрости, притворившись влюбленной и дав понять, что почти готова сдаться. В один прекрасный день, когда служанка снова закинула словцо о нашем деле, она улыбнулась и сказала с веселым видом: «Николетта, — так звали девушку, — поверь, ты попусту тратишь слова и напрасно так красноречиво меня уговариваешь; я всей душой расположена к Гусману и отнюдь не против того, о чем он хлопочет. Да и господин его таков, что самой благородной женщине не стыдно принять его дружбу и внимание. Но ведь ты знаешь, как трудно было бы скрыть нашу тайну от посторонних глаз; между нами ничего не было, я не подавала ни малейшего знака согласия на свидания, хотя, может быть, и сама их желаю; я ни о чем не говорила даже с тобой, единственной моей наперсницей, а сплетни ходят уже не только среди соседей, но и по всему Риму. Раз дошло до того, что я не могу ни зажать рот кумушкам, ни противиться любви этого кабальеро, прошу тебя об одном: пусть все останется в глубокой тайне. Скажи Гусману, чтобы сегодня ночью и в последующие две-три ночи он приходил к нашему дому, пока мы не улучим минутку, чтобы повидаться с ним и переговорить обо всем подробно».

Николетта бросилась перед ней на колени, целуя ей руки и ноги. С разгоревшимся от радости лицом, она то принималась благодарить свою госпожу, то расхваливала моего господина, то ругала старика мужа. Припоминала все нанесенные им обиды, его тяжелый нрав, скупость, которой он так сильно досаждал молодой жене, словом, старалась еще больше укрепить решение, принятое, как она по простоте душевной думала, ее госпожой.

С этой новостью Николетта прилетела ко мне; крепко меня обняв, она твердила, что с меня причитается за добрые вести; я пообещал ей хороший подарок, и тогда она рассказала мне о своем разговоре с сеньорой. Я тут же взял ее за руку и потащил, словно военную добычу, в покои моего господина; мы еще раз порадовались приятной новости и условились о том, когда и как я должен пробраться в дом Фабии и переговорить с ней обо всем. Хозяин мой подарил Николетте кошелек, полный испанских эскудо; девушка делала вид, будто не хочет его брать; однако руку не отводила, напротив, со стыдливым видом и умильной улыбкой, словно врач, принимающий плату за визит, рассыпаясь в благодарностях, взяла кошелек, простилась и ушла.

Господин мой снова принялся говорить со мной о своей любви, а я подпевал ему, сыпя поздравления и добрые пожелания; за этой беседой прошел у нас весь вечер. Когда стемнело и наступил условленный час, я отправился на свой пост и подал знак; однако ни в ту ночь, ни в последующие три или четыре свидание наше не состоялось. На другой день погода была хмурая, моросил холодный дождь, и когда я в урочный час пришел под окно, грязь была, как говорится, по колено.

Я сильно промок, пока добирался до места. Наступила черная ночь, и впереди все было для меня так же черно. По воле злого рока в тот раз хлопотам моим суждено было увенчаться успехом. В делах денежных и любовных надлежит гнать страх и идти на приступ смело и отважно; но в ту ночь я переусердствовал, явившись на свиданье несмотря на проливной дождь, грязь и кромешную тьму, из-за которой поминутно стукался лбом об стены.

Приход мой был замечен; однако меня довольно долго продержали под дождем, так что вода пропитала меня насквозь и, вливаясь через воротник, вытекала из сапог. Потом мне было приказано подождать еще немножко, и когда я весь промок до нитки, тихонько скрипнула дверь и послышался голос Николетты, звавшей меня.

От ее голоса на меня повеяло таким теплом, что я, как мне показалось, сразу просох. Я забыл все перенесенные неприятности, как только увидел милую камеристочку и мне улыбнулась надежда побеседовать с сеньорой Фабией. Николетта едва успела поздороваться со мной, как спустилась хозяйка и сказала:

— Вот что, Николетта: подымись в комнаты и посмотри, что делает сеньор; если он позовет меня, сразу дай знать, а я пока поговорю с сеньором Гусманом.

Темень была такая, что мы с трудом различали друг друга; сеньора начала с большим участием расспрашивать о моем здоровье, словно это было ей интересно. Я тоже осведомился о ее самочувствии, а затем передал длинный комплимент от моего господина — он благодарил ее за доброту и давал новые обеты рыцарского служения; все это было облечено в изящную форму: речь свою я приготовил заранее.

Но в самом разгаре красноречивых излияний, которые, как я надеялся, окончательно завоюют чувства дамы, сеньора, встревоженная какой-то неожиданной помехой и, видимо, ничуть не тронутая моими речами, сказала:

— Сеньор Гусман, извините меня, умоляю вас, но я дрожу от страха; мне кажется, что за мной следят. Пройдите, пожалуйста, в ту дверь и подождите меня: я посмотрю, что делается в доме, и проверю, где слуги. Я скоро вернусь; постарайтесь не шуметь.

Я доверчиво вошел в эту дверь, пересек, как мне показалось, внутренний дворик и вдруг очутился, словно в клетке, на грязном заднем дворе; сделав два-три шага, я наткнулся на кучу мусора и так сильно стукнулся головой об стену, что из глаз искры посыпались. Кое-как собравшись с мыслями, я стал на ощупь, словно играя в жмурки, обходить двор в поисках комнаты или покоя, о котором говорила сеньора Фабия. Но не нащупал никакой двери, кроме той, через которую вошел.

Я сделал второй круг, думая, что, может быть, ошеломленный сильным ударом, не заметил нужной двери, — и вдруг очутился в каком-то узеньком и тесном закоулке, крытом дырявой, не доходившей до конца крышей; в темноте я наступил на разбитый ночной сосуд, под ногами было грязно и липко, к тому же скверно пахло; тут я понял, что дело плохо и что я попал в беду.

Я решил поскорей уйти отсюда, но не тут-то было: дверь, через которую я вошел, оказалась запертой. Дождь лил вовсю, ненадежная кровля почти меня не защищала. Там я и простоял остаток ночи, бессонной, мучительной и не менее опасной, чем та, которую я провел у моего дядюшки в Генуе.

Сырость тревожила меня куда меньше всего остального, хотя дождь усиливался и наконец полил как из ведра. Я думал только о том, что теперь со мной будет: ведь меня поймали в мышеловку и утром непременно отдадут коту. Я пытался успокоить себя разными рассуждениями, думая так: «Сейчас надо молить бога о спасении от шквала хотя бы в трюме этого корабля; когда капитан утром найдет меня здесь, я прямо объявлю, что меня впустила служанка и что я ей муж. Уж лучше жениться на ней, чем дать переломать себе кости на дыбе, когда начнут допытываться, зачем я здесь очутился. Хорошо бы отделаться женитьбой; а то ведь они могут попросту заколоть меня на месте, да еще закопают на таком гадком кладбище».

В этих и подобных размышлениях пребывал я до двух часов утра, когда мне показалось, что дверь отпирают; я сразу забыл все пережитые муки, думая, что вернулась Фабия. Я подошел к двери и убедился, что она отперта, но за ней никого не было; подозрения нахлынули на меня с новой силой, и я приготовился встретить засаду за первым же выступом или углом: убийцы могли в любую минуту прикончить меня без хлопот.

Я обнажил шпагу, в другую руку взял нож и стал потихоньку пробираться к выходу тем же путем, каким вошел; уже брезжил рассвет, идти было недалеко. Так, страдая больше от страха, нежели от стыда, очутился я у дверей на улицу, которые тоже были открыты. Выйдя на крыльцо, я перевел дух и догадался, что все это было подстроено в наказание за мою дерзость; и хотя подшутили надо мной очень зло, могло быть гораздо хуже.

Поразмыслив и придя в себя, я понял, что сам виноват, и с такими думами вернулся домой; очутившись наконец в своей комнате, я разделся и лег в постель, покрепче закутавшись в теплое одеяло, чтобы отогреться, ибо весь окоченел от сырости и страха. Так я пролежал до десяти часов, не сомкнув глаз и пытаясь придумать, что я скажу моему господину.

Рассказать всю правду значило окончательно себя осрамить: мне не стало бы житья от насмешников и зубоскалов, я сделался бы посмешищем всего Рима, мальчишки показывали бы на меня пальцем. Но молчать и выжидать тоже не годилось: ведь Николетта взяла кошелек с золотом, и сеньор мог подумать, что мы все это сочинили, чтобы выманить у него деньги.

Податься было некуда. Одно скверно, другое еще скверней. Соскочишь со сковороды, угодишь на раскаленные угли. Пока я думал и гадал, как быть, ко мне постучал слуга и сказал, что монсьёр требует меня к себе. «Несчастный я человек, — подумал я. — Что со мной будет? Ведь я пойман с поличным на месте преступления и через минуту предстану перед судьей! Что мне делать?»

«Не трусь, не трусь, — отвечал я сам себе. — Не в таких переделках ты побывал, дружище Гусман! Страшен сон, да милостив бог. Авось песенка моя еще не спета. Кой бес вомчал, тот и вымчит». Я надел чистое платье и вошел в покои моего господина таким молодцом, как будто ничего особенного со мной не случилось и не могло случиться.

Он спросил, как обстоит дело и почему я до сих пор не доложил ему о своем разговоре с Фабией. Я отвечал, что меня заставили простоять до полуночи на улице в ожидании удобной минуты, но мне не повезло, и родилась дочь[33], то есть у сеньоры не оказалось возможности ни впустить меня в дом, ни поговорить со мной. Затем я сказал, что хотел бы лечь в постель, ибо чувствую себя очень плохо. Он меня отпустил. Я ушел к себе, снова разделся, лег и пообедал в постели. До самого вечера я не выходил из комнаты, ломая голову и напрягая ум, но так ничего и не придумал. От тяжелых мыслей и досады я места себе не находил, ворочался с боку на бок, не мог ни улежать, ни усидеть на кровати и наконец решил лучше встать.

Я уже спустил ноги и взялся за свою одежду, как в комнату вошел конюх и сказал:

— Сеньор Гусман, внизу у парадного подъезда стоят две красотки и просят вас выйти.

— А, чтоб им пусто было, — сказал я, — пусть проваливают отсюда. Меня дома нет.

Мне уже казалось, что весь город знает о моих злоключениях и что это какие-нибудь насмешницы, желающие на меня поглазеть. Я никому не верил и велел отправить их восвояси; они ушли. Господин мой приказал было мне в эту ночь снова идти под окно к его красавице. Но я ответил, что болен, и он позволил мне пораньше уйти к себе, наказав уведомить его, если мне что понадобится, и в случае нужды послать за лекарем.

В знак благодарности я поцеловал ему руку, вернулся в свою комнату и снова заперся. На следующее утро пришла записка от моей Николетты с упреком за то, что я отказался впустить ее к себе, когда она приходила меня проведать, и не пожелал поговорить с ней о том деле, о котором уславливался с ее госпожой. Она писала далее, что, ни разу во весь тот день не заглянув на их улицу, я упустил прекрасную возможность, ибо они ждали меня до полуночи и даже позднее. К этим словам было прибавлено много других, так что письмо ее привело меня в смущение и беспокойство. Чтобы покончить со всеми сомнениями, я написал ответную записочку, извещавшую, что сегодня вечером пройду задами в их проулок.

Дом Фабии стоял между двумя улицами, и на тыльной его стороне, как раз напротив главного подъезда, имелась задняя дверь, а над ней окошечко, через которое Николетта могла свободно со мной разговаривать даже в дневное время, ибо улочка та была безлюдная, узенькая и нечистая, а в дождливые дни там стояла такая глубокая грязь, что я с трудом мог туда пробраться.

Когда я пришел под окошко, Николетта спросила, что со мной случилось и почему я не явился в прошлую ночь на условленное место; ведь я обязан был прийти, если не ради нее, то ради ее госпожи. Затем она принялась меня бранить и укорять в непостоянстве, столь свойственном мужчинам; они преследуют женщину не из любви, а только ради победы и, едва добившись цели, начинают пренебрегать возлюбленной и покидают ее без всякой жалости.

Из ее слов я заключил, что она меня любит и ни в чем не виновата и что все это были проделки Фабии, которая обманула нас обоих.

— Милая Николетта, — ответил я, — ты в заблуждении. Знай, что твоя госпожа над нами посмеялась.

Я рассказал ей все, что мне пришлось испытать, а она только крестилась и ахала, не веря своим ушам. Я стоял под ее окошком эдаким фертом, отставив одну ногу и откинув назад голову, и расписывал постигшие меня бедствия, вовсе не помышляя о тех, что ожидали меня по воле злой судьбы.

А случилось вот что: задняя дверь, перед которой я стоял, вела в конюшню, куда как раз забрел огромный хряк; когда конюх его заметил, боров рылся в сухом навозе, заготовленном для подстилки, и разбрасывал его по всей конюшне. Недолго думая конюх схватил длинный шест и крепко саданул пришельца по спине. Боров был большой и жирный. Он выскочил из конюшни, словно разъяренный бык; а так как эти твари имеют обыкновение бежать всегда по прямой и лишь в редких случаях сворачивают в сторону, то он и устремился прямо ко мне, захватив меня врасплох. Хряк проскочил у меня между ног, и я ахнуть не успел, как очутился верхом, задом наперед, на гнусном животном, которое немедля ринулось в самую глубокую грязь; чтобы не свалиться и выбраться оттуда на его спине, я изо всех сил обхватил обеими руками его брюхо, и в этом положении, как бы играя в чехарду и время от времени стуча носом, словно дверным молотком, в его заднюю калитку, я выехал со двора, после чего боров поскакал со мной по улицам, громко хрюкая и привлекая внимание прохожих.

Тут я наконец опомнился и кулем с него свалился, не глядя куда; лучше бы я сделал это в переулке, где меня никто не видел и где я тотчас же мог найти убежище.

Под улюлюканье толпы и хохот всего Рима я поднялся, вымазанный с головы до пят в навозе, словно вылез из чрева кита. Изо всех окон и дверей глазели люди, провожая меня свистом и гоготом, со всех сторон сбегались мальчишки, и я словно помешанный метался в поисках укромного местечка.

Тут я увидел дом, в котором, как мне показалось, можно было спрятаться. Я вбежал внутрь, захлопнул за собой дверь и навалился на нее всем телом, чтобы удержать от натиска толпы, желавшей на меня полюбоваться. Но надежды мои не сбылись; справедливость требует, чтобы дурным людям воздавалось по их делам. За виной следует кара, и небо меня покарало; из следующей главы ты узнаешь, какой прием был мне оказан в этом доме.

ГЛАВА VI

Гусман де Альфараче укрылся в чужом доме, чтобы пообчиститься. В главе шестой он расскажет, как его там приняли и что затем произошло между ним и французским послом, его господином

Наступила черная ночь, но еще черней было у меня на сердце. Во всех окнах зажглись огни, лишь в моей унылой душе царил непроглядный мрак. Я был словно в беспамятстве и не замечал, что уже поздно и что хозяину дома, где я укрылся от толпы, не терпелось поскорее выпроводить меня вон, на что он всячески намекал.

По всей видимости, он мне не доверял и опасался, что всю эту суматоху я устроил нарочно, чтобы проникнуть к нему в дом и сделать какую-нибудь пакость. Добряк не зря опасался: его хозяйка была у них за хозяина, делала все, что вздумается, к тому же была упряма и к молодым мужчинам неравнодушна. Не диво, что муж в каждом госте подозревал любовника и опасался собственной тени. Едва я переступил через порог, как он оставил меня одного в прихожей, созвал всю челядь и строго-настрого запретил слугам выходить из комнат. Мне нечем было умыться; никто не вынес мне даже ковшика воды.

Так я, несчастный, и стоял возле двери, в перепачканной одежде, весь в нечистотах, — вообразите сами, какой у меня был вид, — и в великом страхе прислушивался, как шумит за дверью уличный сброд, жаждавший полюбоваться моей новой ливреей, а лучше сказать — ливером. Очевидцев моего позора было немало, все они толпились возле дома и, собирая вокруг себя кучки зевак, рассказывали им про мое приключение; в городе многие меня недолюбливали; эти с удовольствием останавливались послушать, громко хохотали и очень, видимо, веселились.

Я готов допустить, что они были вправе так себя вести, ибо я успел кое-кому насолить, и теперь мне мстили за обиды. Как сказано в романсе:

И врачи и доброхоты

обступили труп с волненьем.

Кто зарыть его не хочет,

кто торопит с погребеньем.

На улице было полно народу, но больше всех неистовствовали мальчишки, из тех, что гнались за мной с улюлюканьем и свистом. В толпе громко кричали:

— Гоните его из дому! В шею! Пусть-ка этот пачкун покажется в своем новом наряде!

Вне себя от злости я скрежетал зубами. В толпе честных горожан были и молодчики вроде меня, эти были на моей стороне. Они за меня заступались и старались угрозами припугнуть буянов, но те распоясались до того, что начали швырять в дверь булыжниками, чтобы заставить хозяина поскорей меня вытолкать. Я их не порицаю и не хочу оправдывать себя: на их месте и я не пожалел бы отца родного. Подобное зрелище не карнавал, его не каждый год увидишь, и нетрудно понять, что им хотелось на меня поглазеть.

Скажу не хвастая — и даже готов побиться об заклад, — что если бы я тогда согласился показываться за деньги, то мог бы недурно заработать: ведь я был похож не на человека, а на ком грязи, на котором, как у негра, сверкали только глаза и зубы, потому что я вывалялся в самой глубокой луже, посреди улицы. Правда, я соскреб с себя глину лезвием шпаги, сколько мог, но толку от этого было мало. Платье мое насквозь пропиталось грязной жижей. Зато с меня по крайней мере больше не капало, словно из охапки мокрого белья, которое несут из прачечной.

Когда стемнело и народ понемногу разошелся, я наконец выбрался на улицу, да таким страшилищем, что не приведи бог злейшему моему врагу. Но, как говорят себе в утешение люди, нет худа без добра; в тот день судьба, как видно, задумала поиграть со мной в кошки-мышки: обрушив на меня столько бедствий, она затем решила облегчить мою участь и послать на подмогу ночь, притом весьма темную; толпа рассеялась, и я смог убраться подобру-поздорову, улизнув от карауливших меня мальчишек.

Я шел быстрым шагом, стараясь остаться неузнанным и, так сказать, убегая от себя самого, потому что был отвратительно грязен и распространял смрад. Из-за этого я и не мог пройти незамеченным: где бы я ни появлялся, меня выдавало зловоние, и прохожие подозрительно оглядывались в мою сторону.

Одни говорили:

— Бросьте его, пусть идет с богом! Видно, животом мается.

Другие:

— Да вы не удерживайтесь и не бегите так! Все равно хуже не будет!

Третьи зажимали нос и восклицали:

— Фу! Что он наделал! Вот до чего доводит кающихся самобичевание! Возьмите-ка ноги в руки, приятель, и поскорей умойтесь, пока вас не стошнило.

Каждому было до меня дело, каждый находил, что сказать, а иные даже спрашивали:

— Почем фунт д.....?

Я отмалчивался, ничего не отвечал задирам, не дававшим мне спокойно идти своей дорогой, проглатывал насмешки, словно смиренный монашек, и, сгорбившись, спешил дальше.

Больше всего боялся я собак, гнавшихся за мной по пятам; видя, что я припускаю все быстрее, они лаяли со злобным остервенением, особенно дворняги, и хватали меня за икры. Я не решался их отгонять из боязни, что на шум сбежится целая орава больших злющих псов и они растерзают меня как новоявленного Актеона[34].

Но вот

После всех несчастий этих

я добрался до Севильи[35].

Я пришел домой и незаметно проскользнул наверх. Увы! Я мог бы почесть себя счастливцем, если бы тогда же попал в комнату! Я сунул руку в карман, чтобы достать ключ, но его там не оказалось. Полез в другой карман — и там нет. Попрыгал на месте, думая, что ключ, может быть, провалился в штанину, — нет как нет. Наверно, я выронил его в том доме, где прятался от погони, когда вынимал платок, чтобы обтереть лицо и руки. Это новое несчастье совсем меня сразило. Возведя глаза к небу, я в отчаянии простонал:

— Погибший я человек, жалкий горемыка! Что мне делать? Как быть? Куда бежать? Что со мной будет? Как поступить, чтобы слуги и пажи не узнали о моей беде? Как скрыть это происшествие? Ведь они затравят меня насмешками! Чужим я сказал бы, что они все сочиняют, а что скажешь своим, когда они захватят меня здесь в таком виде? С чужими можно найти выход: в одном признаться, в другом нет, а дома меня изловят с поличным, доказательства налицо, возразить нечего — тут не отвертишься, не отопрешься.

Собратья мои будут на седьмом небе, созовут своих дружков-приятелей, и все сбегутся глазеть, и зубоскалить, и жужжать вокруг меня, точно пчелиный рой вокруг матки. Пропал я! Моя утлая ладья зачерпнула бортом, и нет на свете кормчего или рулевого, который сумел бы ее спасти!

Так я причитал, совсем позабыв о славе, ходившей обо мне по всему Риму, и обвиняя во всем злой рок — до того поглупел от горя. Ох! Если бы мы, по милости божьей, так же трепетали угрызений совести, как боимся телесных увечий! Но мы поступаем, словно домовладелец, который стал бы усердно подбирать мусор с улицы и заметать к себе в дом. Пока я роптал на судьбу и оплакивал свои горести, мне пришло на память одно происшествие, случившееся незадолго до того в Риме, и я немного утешился и приободрился, готовясь встретить грядущее. Вот какая это была история.

Некая знатная сеньора поплатилась за невоздержность своего языка: ее ранили кинжалом в лицо по наущению другой придворной дамы; удар пришелся посередине лица, изуродовав нос и обе щеки. В то время как ей оказывали помощь и накладывали шестнадцать или семнадцать швов, она с плачем говорила: «Ах, что теперь будет! Господа, ради бога, не говорите ничего моему мужу!» Один из присутствовавших, человек весьма язвительный, отвечал: «Если бы то, что у вас на лице, было бы под юбкой, то беду еще можно бы скрыть; но ежели шрамы таковы, что их никакой мантильей не прикроешь, то о чем вы нас просите?»

Я решил, что глупо и бессмысленно стоять перед дверью и попусту убиваться: раз беду не скроешь и не утаишь, надо идти на хитрость — опередить насмешников, первому посмеяться над собой и представить дело в забавном свете; я сам обо всем расскажу, прежде чем надо мной начнут глумиться, смакуя и расписывая мое приключенье, ибо лучше на свет не родиться, чем терпеть такое поношение.

Если хочешь, чтобы люди поскорей забыли данное тебе обидное прозвище, обрати его в имя. И наоборот, чем сильнее стремится человек избавиться от клички, тем крепче она к нему прилипает и остается за ним и всем его потомством до пятого колена; а потомки будут гордиться, словно фамильным гербом, тем самым прозвищем, которого стыдился их предок. Это случилось и о моим скромным сочинением: я назвал себя «Наблюдателем жизни человеческой», а люди окрестили меня «Плутом», и нет мне отныне другого прозвища.

Я был в сомнении, не зная, на что решиться. Однако рассудив, что нет на свете лучшего прибежища в годину бедствий, как объятия друзей, — хотя у меня их было мало и ни на одного я не мог рассчитывать, — я положил обратиться за помощью к одному из моих товарищей-пажей, который всегда клялся мне в дружбе. Я постучался к нему, он меня впустил. У него-то я и прятался все время, пока взламывали мою дверь. Представьте себе, в каком я был виде, если не решался даже присесть в его комнате, чтобы не причинить ему неудовольствия, испоганив его сундучок отпечатком своих грехов. Однако невозможно было проделать все так, чтобы весть о моих злоключениях не достигла ушей сеньора. Горе тому дому, где слуги не стараются угодить своему господину, хотя бы пересказывая ему все домашние новости и сплетни, если он, разумеется, не позволяет им лишнего и не становится игрушкой в их руках.

По этому признаку можно узнать, что за человек их хозяин, любят ли они его, с охотой ли служат. И плохи его дела, если он надеется взять строгостью и подменить любовь страхом; этим ничего не добьешься. У слуг сердце благородное, и добиться от них повиновения можно только добром.

Не успел я умыться и переодеться, как господину моему стало известно, что я вернулся домой такой грязный, словно побывал в клоаке. Однако слуги знали следствие, но не знали причины. Это давало мне простор для уверток и выдумок. Хозяин спрашивал у всех домочадцев, что со мной случилось, но они ответа ему не дали и рассказали только то, что видели своими глазами. Он подумал (как после сам мне говорил), что меня поймали в доме Фабии и хотели проучить за все мои проделки, я же вырвался из рук преследователей и, спасаясь бегством, упал в грязь; могло быть и так, что мне пришлось драться с погнавшимися за мной слугами, и они меня повалили и выпачкали в грязи, а потом отпустили, опозоренного, но живого. В это самое время я был занят сходными мыслями и тоже спешил придумать какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы все объяснить и уладить; получалось у нас не совсем одинаково, но похоже, и мы различными путями шли к одной цели. Разница была лишь та, что господин мой из осторожности приготовился к худшему, я же из тщеславия старался придумать что-нибудь менее оскорбительное для моего самолюбия.

В ту ночь хозяин работал у себя в кабинете, но тотчас послал за мной, отложив в сторону бумаги; когда я к нему явился, он не сказал ни слова, пока все посторонние не удалились и мы не остались с ним наедине. Тогда он спросил, при каких обстоятельствах я упал и где это произошло. Я ответил, что в ожидании условного знака стоял в подворотне на другой стороне улицы, как вдруг в дверь выглянула камеристка Николетта и стала махать мне руками, чтобы я поскорее подошел. На радостях я пустился прямо через улицу, чтобы не тратить времени на обход по более сухому месту, неосторожно наступил на камень, он подо мной закачался, я потерял равновесие, не смог удержаться и плюхнулся прямо в лужу. Николетта же, заметив, что к месту происшествия сбегается народ, захлопнула дверь, и мне пришлось вернуться ни с чем.

Тогда он сказал:

— Ну, это еще полбеды. Не везет нам с этим делом, Гусманильо. Ты приступил к нему, как видно, в недобрый час и к тому же во вторник. Беда случилась с тобой по моей милости и у меня на службе.

— Не будем считать эту маленькую неудачу бедой, ваше сиятельство, — отвечал я, — и заносить ее в графу несчастий. Может статься, вышло бы много хуже, если бы я добился цели. У нас в Испании говорят: ногу сломать — к счастью. Муж был дома, а я ведь не знаю, зачем меня звали; кто поручится, что меня не ждала западня? Пока я беседовал бы с сеньорой, радуясь своей удаче, нас могли услышать — вот тогда мне пришлось бы худо.

Ведь я уже давно верчусь около их дома, и об этом ходит немало разговоров. Правда, многим известно, что я ухаживаю за Николеттой, но другие этого не знают и думают, что тут пахнет кое-чем похуже. Уже с неделю «славный старец дон Бельтран»[36] при встрече со мной кривится как середа на пятницу. Раньше он всегда вступал со мной в беседу, расспрашивал, какие дамы блистают нынче при дворе и не появилась ли какая-нибудь новая красавица испанка; а теперь никогда не останавливается поболтать, а если я снимаю шляпу и отвешиваю поклон, притворяется, что не замечает меня, и проходит мимо с таким видом, словно аршин проглотил.

Так я говорил, а господин мой внимательно слушал, время от времени приподнимая брови, из чего я заключил, что он не пропускает мои слова мимо ушей. Я прочел его мысли и разгадал намерения: он опасался за себя и за честь своего дома; его добрая слава могла пострадать от огласки, поскольку оскорбленное семейство состояло в родстве с самыми влиятельными и видными лицами в городе.

Я же постарался подлить масла в огонь такими речами:

— Ничто на свете не может смутить или напугать меня: я давно знаю, что судьба ко мне беспощадна, и всякий, кто имеет со мной дело, рискует жизнью и ставит на карту свою честь. Но у меня достанет мужества спокойно встретить любой удар, ибо горький опыт научил меня переносить страдания с твердостью и не терять надежды. Я всегда готов к худшему и вместе с тем верю в удачу и потому спокойно иду навстречу своей судьбе, удары коей никогда не бывают страшнее ее угроз. Но если бы я пал духом, злой рок преследовал бы меня свирепо и неотступно.

Все случившееся — пустяк, и вторник тут ни причем: я не верю в приметы, да и вашему сиятельству не пристало быть суеверным Мендосой[37] и повторять бредни испанцев насчет вторника, как будто этот день заклеймен каким-то особенным проклятьем, а другие дни — лучше. Но если и так, пусть проклятье падет на меня одного, пусть на мою голову обрушатся какие угодно грозы — я не пророню ни единого слова, которое могло бы причинить вам ущерб. Не придавайте значения пустякам, ваше сиятельство, все это вздор. Я же готов служить вам верой и правдой до конца моих дней, что бы ни случилось и чем бы это ни кончилось. А впрочем, на вашем месте я не только бы оставил это дело, но не стал бы вообще появляться на той улице, чтобы не давать пищи пересудам. Да и хлопоты наши ни к чему не ведут. И то сказать, если из тысячи дней невозможно выбрать ни одного подходящего для свидания, то ведь и всей жизни не хватит и придется увековечить ваше ухаживанье наподобие майората, чтобы плодами его могли воспользоваться наследники.

Право же, в Риме можно найти кое-что получше и притом без всяких убытков, трудов и опасностей. Не знаю, а только со мной так не бывает: я не влюбляюсь, а перепархиваю с цветка на цветок, и в этом не отличаюсь от других моих земляков. Я все равно что нож бахчевника: вырезаю кусочки на пробу то из одной дыньки, то из другой. Сегодня здесь, завтра там. Подолгу на одном месте не застреваю и горя не ведаю: сплю и ем исправно, в разлуке не вздыхаю, при свидании позевываю и расправляюсь с ними без церемоний.

Ваше сиятельство — дело другое. У вас все по-рыцарски, на благородный манер. Вы, как и следует могущественному сеньору, пренебрегаете легкой добычей и, словно кречет в погоне за цаплей, готовы преследовать свою жертву за облаками, ни на что невзирая и обо всем позабыв. Впрочем, вам это к лицу; упорство — украшение сильного.

— Нет, Гусманильо, плохо ты разбираешься в этих делах, — возразил мой сеньор. — Это далеко не так; в наше время ничто не может причинить человеку с положением такого вреда и позора, как иной мелкий грешок. Люди моего звания обязаны заботиться о том, чтобы одеяние их не уступало сану, ибо судить о последнем будут по первому. Мельчайшие брызги расползаются в большие пятна. От ничтожного дуновения начинают гудеть органные трубы. Поверь: если бы честь моя не была тут замешана и, в особенности, если бы не данное Николетте слово, что ты посетишь от моего имени сеньору Фабию, я бы не задумываясь бросил эту затею. Но мне не хочется, чтобы дама приписала это слабости характера или малодушию и могла упрекнуть меня в непостоянстве, — дескать, я ветрен, как мальчишка, и в сердце моем любовь держится, как вода в решете. Она, пожалуй, подумает, что я хотел только испытать ее, посмотреть, что она скажет, а потом над ней посмеяться: ведь едва она подала мне надежду, я тотчас ею пренебрег и остановился на полпути.

Мало того что мы, как ты говоришь, весьма несчастливо приступили к делу; я и сам не настолько ослеплен, чтобы не видеть правды: муж этой дамы — один из самых влиятельных сеньоров в Риме, человек знатный, сановный, богатый; и поэтому всякий, кто притязает на благородный образ мыслей, обязан его уважать и оберегать от оскорблений. Положим, она молода и, несомненно, ищет случая развлечься; но это вовсе не значит, что именно я должен доставить ей случай и домогаться ее любви в ущерб моему званию, чести ее супруга и благополучию всей их фамилии.

Как часто мы, мужчины, обращаем свой взор на предмет случайный, упорно добиваясь победы, которая вовсе того не стоит, и не отступаемся единственно ради того, чтобы не прослыть растяпами или слабосильными трусишками! Однако если при столь великом усердии мы до сих пор не поколебали целомудрия этой сеньоры и усилия наши так дешево стоят и так дорого обходятся, я готов признаться, что влечение мое к этой даме было подобно пороху: оно вспыхнуло внезапно, охватив пожаром рассудок, и так же быстро погасло; я вижу, что творю зло, и простираюсь ниц в знак раскаяния и смирения.

Охотно последую твоему совету и откажусь от погони за добычей, которая не дается в руки; напротив, я поступлю с этой сеньорой, оказавшейся в моей власти, как благородный ястреб, который по собственной воле отпускает свою жертву;[38] этим я положу конец порочащим ее слухам и сделаю все, чтобы спасти ее честь и мое доброе имя.

Услышав такие речи, я возликовал: предо мной распахнулись райские врата — я был спасен. Одобрив всей душой намерение сеньора, я постарался облегчить ему отступление, не ради него, а ради себя, и сказал следующее:

— Ваше сиятельство говорите и поступаете сейчас сообразно вашему достоинству. Хотя приятно достичь желаемого, но еще приятнее, на мой взгляд, сознавать, что мы способны подчинить своей воле низменные страсти, особенно когда потворствовать им опасно. Вы рассудили как христианин; решение ваше — плод светлого ума. Не будем же с ним медлить, положитесь на меня, ибо я верный ваш слуга, и если порой, в угоду слабостям господина, готов взять на душу грех, то с тем большим усердием, вернувшись на путь истинный, буду трудиться во исполнение его благих намерений.

С тем он меня и отпустил, проговорив:

— Ступай с богом и не хлопочи более об этом деле, памятуя, что честь моя в твоих руках.

ГЛАВА VII

Слухи о приключении Гусмана де Альфараче разносятся по всему Риму, и он принимает решение уехать во Флоренцию; некий воришка набивается к нему в друзья с намерением обокрасть

Я часто размышляю о том, как ослепляет влюбленных страсть. Невольно задумаешься над примером моего господина, доверившего мне свою честь, словно я был способен не замарать ее. Грустно становится, как вспомню, что, будучи отъявленным лгунишкой, я сумел войти к нему в милость; со мной обсуждались важные дела; мне доверялись тайны и все достояние; к мнению моему прислушивались и со мной считались. А как я злился, когда мне говорили неправду, хотя от меня самого никто никогда не слышал слова правды без примеси лжи!

Я был способен навеки возненавидеть человека, один-единственный раз прилгнувшего мне. Удивительного тут, впрочем, мало: не только я, но и все те, кто сам не может похвалиться щепетильностью, требуют от других безупречной честности, для себя же не видят в том никакой нужды и беспрестанно лгут. Они посулят горы золота, а не дадут и ломаного гроша, если вам что-нибудь от них понадобится и вы попросите их о самом пустячном одолжении. Сколько тут будет уверток, отговорок, отсрочек, сколько обещаний, исполнения которых вы дождетесь не скорее, чем Ной своего ворона[39]. Если же в ваших услугах нуждаются они и вы не сделаете все минута в минуту, если хоть немного промедлите, запоздаете с обещанным и отсрочите исполнение на один только час, вас ославят на весь свет, утверждая, что вы не хозяин своему слову и нечестный человек.

Так же поступал и я, думая про себя: «А с какой стати я буду воздерживаться от лжи? Пусть вранье считается гадким пороком и низостью, мне-то что до этого? Какая разница, правду я говорю или неправду, раз я уже вошел в доверие? Господа так ослеплены страстями, что если даже воочию убедятся в моей нечестности, то не захотят поверить своим глазам. Какой такой чести я лишусь? Чье доверие утрачу? Все и так знают, что я за птица, а любят, ценят, кормят меня именно за то, что я лгу. Так уж устроен свет; ложь и лесть — любимая пища наших властелинов. Но попробуй скажи им, чтобы перестали играть в карты: владения их разорены, а подданные обнищали; чтобы вели себя достойно на улице и в церкви, ибо ветреность их неприлична и вводит в соблазн; чтобы не сорили деньгами, губя свое богатство и самих себя; что, если хватает на мотовство, должно хватить и на жалованье слугам, а между тем челядь у них ходит оборванная и голодная; что если им дана власть и влияние, то пусть позаботятся о бедняках; что если они имеют доступ к государям, пусть ищут себе верных и достойных друзей, ибо фортуна переменчива и счастье непостоянно; чтобы хоть в праздники поднимались пораньше и не опаздывали к мессе, а заодно и исповедовались как следует быть, а не для того только, чтобы поскорей отделаться, словно они лишь по названию христиане; ведь есть и такие, что исполняют свои обязанности ровно настолько, чтобы их нельзя было уличить в неверии; попробуй напомнить им, что они всего лишь люди, и если уже не молоды, то невдолге встретятся со смертью лицом к лицу, ибо стоят одной ногой в могиле. Приговор им вынесен, и подобно тому, как осужденные на казнь расстаются с товарищами по острогу и те прикалывают к их одежде прощальные значки, точно так и эти греховодники должны готовиться к разлуке со зрением, слухом, вкусом, сном; о смертном приговоре ежечасно напоминают им то почки, то печень, то мочевой пузырь; сдает желудок, уходят силы, холодеет кровь, выпадают зубы, кровоточат десны — оседает фундамент, гниют потолочные балки, и нет таких подпорок, что поддержали бы падающую стену, остов расшатан до основания, покосился и рухнул весь дом.

Что же говорить о юноше, молодом, дерзком и бесшабашном; подступитесь-ка к нему, попробуйте его вразумить, доказав, что он и сам не ведает, кто ему друг, а кто враг: ведь довольно ему не то сказать, не так взглянуть, не туда ступить, некстати прихвастнуть или забрести куда не следовало, и его недолго думая заколют кинжалом, и он не успеет ни причаститься, ни воззвать к милосердию всевышнего. Пусть-ка поразмыслит и над тем, что со временем портится кровь и накапливаются вредные соки; живет он беспутно, много ест, мало работает, и его хватит апоплексия или прикончит другая хворь: смерть не разбирает, что ягненок, что баран. Пусть не думает, что если у него крепкие руки, стройные ноги, сильное тело и здоровая голова, то все это останется при нем навсегда и пребудет навеки неизменно.

Я так и слышу его ответ: «Ты бедняк — вот и готовься к смерти и другим напастям; а я богат, здоров, умен, силен, знатен. Я живу в хорошем доме, сплю на хорошей постели, ем что хочу, делаю что вздумается, а где нет тяжких трудов и лишений, там нет старости и неоткуда взяться смерти».

Несчастный глупец! Самсон, Давид, Соломон и Лазарь[40] были куда лучше тебя, умнее, сильнее, красивее, богаче — и все же умерли, когда пробил их час. От Адама до нас прошли сонмы людей, и ни один не жил больше положенного срока.

Но они думают иначе, и кто отважится сказать правду наперекор их воле? Пусть об этом печалится Варгас![41] Проповедуй, кому себя не жаль. За меньшее волокут на плаху. С сильным не вяжись, а с правдой не шути.

Я не нанимался говорить им, на свою голову, то, чего они не желают слышать. Довольно с меня понимать, что все кругом обман и всякий лжет. Это я готов повторять хоть тысячу раз и буду вновь и вновь возвращаться к этой истине, ибо одну ее надо крепко уразуметь и не требовать того, чего нет и быть не может.

Кто думает, что свеж и здоров, что соки его тела полны жизни и смешаны должным образом, тот-то и есть самый хилый и погибнет скорей других. Нет столь несокрушимой силы, что могла бы устоять против дыхания болезни. Мы созданы из праха: дунет ветер и развеет прах по земле. Не обманывайте же себя, не мните, будто вы не то, что вы есть, и не вверяйтесь обольщениям плоти.

Но они твердят тебе то же, что и другим: коли тебе дана власть — делай что вздумается; если ты нарядный кавалер — гуляй и веселись; красив и богат — распутничай; знатен — презирай других, и пусть никто не посмеет равняться с тобой; тебя оскорбили — не прощай обиды; ты правитель — правь себе на пользу, ничем не смущаясь; ты судья — порадей приятелю и плюнь на закон; ты в чести у великих — пользуйся случаем, попирай бедняка, ибо твое имя, твое звание, твой сан и твое могущество столь высоки, что он не посмеет прийти и потребовать назад свои деньги и украденный тобою плащ.

Нет, милостивые сеньоры, что бы вы о себе ни воображали, на деле все далеко не так, и самый лучший из вас, как он ни хорош, все-таки не более чем горсть праха. Выбирайте, из какого праха хотите быть сотворены: из пыли земной или из остывшего пепла? Ибо третьего не дано. И если из пыли земной, то извольте припомнить, что господь создал вас из увлажненной грязи, ибо земля без воды бесплодна; а это значит, что и ныне вы должны увлажнять себя для жизни небесной, познавая самих себя; если же ваш бренный прах иссушен пороком и вы не окропите его небесной росой святых помыслов, не оросите добрыми делами, не простите обидчикам и не вымолите прощения у обиженных, уплатив тем свой долг и покаявшись от всего сокрушенного сердца, то станете лишь кучками остывшего пепла. И поступят с вами, как с обычным пеплом, из которого изготовляют мыло для отмывания пятен, а остатки выбрасывают на помойку… Ваш пример да послужит уроком для тех, кто стремится спасти свою душу, а вам одна дорога: в жерла адских печей. Все это истинная правда, и давно уже пора высказать ее вам в глаза. Если в молодые годы я лгал, то ныне опыт жизни и подступающая старость открыли мне, сколь тяжек был мой грех.

Вы же не надейтесь, что вам, как и мне, господь отпустит долгий срок жизни и что вы еще успеете замолить грехи, отложив покаяние на старость: налетит ураган и умчит вас во цвете лет. Ни моя жизнь, ни ваша не заговорена. Мы, люди, все равно что куры на птичьем дворе: камнем ринется ястреб с неба и унесет, которую наметил; а не то придет хозяин и зарежет первую попавшуюся; ни одна не ведает своего часа, и все сгинут одна за другой».

Впрочем, я увлекся своими мыслями и не заметил, что сбился с дороги. Но ведь ты сам знаешь, что задача моя — создать совершенного человека, и всякий раз, как на пути попадется подходящий камень, я подбираю его и кладу к другим. В этих находках весь смысл моих странствий; каждая приближает меня к цели. Но пусть ноша полежит пока здесь; я вернусь за ней, как только найду время, и думаю, что ждать придется недолго.

Итак, повторяю, что тогда я был насквозь пропитан ложью. С одними свистал соловьем, с другими каркал вороной. Не всякому можно и должно говорить все. Вот почему я не любил упоминать о своих делах и никогда не рассказывал о них подробно. Одним плел одно, другим другое и всегда привирал. Однако кто врет, должен памятлив быть; я же сегодня врал на один манер, а завтра перевирал на другой. Это было замечено, и словам моим перестали верить, более полагаясь на слухи. Домочадцы сходились на том, что со мной случился какой-то конфуз. Но каждый судил и рядил об этом по-своему, вкривь и вкось, как все мы судим о чужих делах.

В те дни в Риме только и было разговоров что о моей особе. Горожане рассказывали друг другу о происшествии в переулке и смаковали, словно подливу, грязь, в которой я искупался. Господин мой все это знал, но, как человек рассудительный, молчал. Иной раз неведенье — лучшее прибежище для сеньора, ибо осведомленность обязывает его вершить суд. Итак, хозяин мой притворялся, будто ничего не знает, но не так ловко, чтобы не выдать себя невзначай усмешкой или взглядом. Он вспахивал ниву, и я шел по проложенной им борозде: ему было на руку притворяться, а мне — все отрицать. Домашние тоже помалкивали, но, как известно, шила в мешке не утаишь.

Нашелся у него благожелатель (а мой, стало быть, лиходей), который, оставшись с ним наедине, посоветовал прогнать меня со двора и тем оградить свое доброе имя и высокое звание, ибо о господине моем тоже начинали судачить, и каждый мог истолковывать его поведение как вздумается; а ведь кабальеро его звания обязан ревниво блюсти свою честь и оберегать ее от малейшего пятна.

Не знаю, в таких ли именно выражениях подавались ему благие советы. Впрочем, что бы там ни говорили, господин мой, без сомнения, знал все наперед, и ему было крайне неприятно выслушивать подобные речи. Мне он не говорил ни слова и ни в чем не переменил своего всегдашнего обращения. Но под предлогом великого поста сидел дома и перестал бегать за женщинами.

Так все и тянулось. Однако, прослышав о скандалах, происходивших со мной всякий раз, как я выходил на улицу, слуги обнаглели, хихикали мне вдогонку и отпускали по моему адресу остроты; шуточки их были нешуточные, и я ходил весь исполосованный ими, словно ударами плетей. Куда бы я ни кинулся, где бы ни искал защиты — отовсюду навстречу мне неслось громогласное эхо, обличавшее мои грехи.

Однажды меня окружили глумливые мальчишки и другой уличный сброд и довели до такого исступления, что я едва не потерял рассудок. Правильно ответил один человек на вопрос: «За сколько времени умный может рехнуться?» — сказав: «Смотря по тому, как допекут его мальчишки». Вот когда я почувствовал, что волны захлестывают меня с головой, что я захлебываюсь и тону и что больше терпеть невозможно.

Я начал было отбиваться, швыряя в них камни, но тут на помощь мне подоспел какой-то юноша, одних со мною лет, миловидный, нарядно одетый, но, как видно, неробкого нрава. С двумя-тремя своими приятелями он пошел против всех и стал меня защищать: они вступили в перепалку с моими преследователями и, пустив в ход кулаки, разогнали мальчишек и утихомирили забияк. Затем, поручив своим друзьям отвлечь толпу, молодой человек успокоил меня и проводил до самого дома. Я не хотел отпускать его без подарка, но он ничего не брал; на настойчивые просьбы назвать свое имя он ответил отказом, но пообещал вскоре посетить меня и прибавил, что питает ко мне особенную дружбу как ради личных моих достоинств, так и по причине моего испанского происхождения: сам он тоже испанец, и злоключения мои вызывают в нем живейшее участие. На том мы и расстались.

От всех треволнений этого дня лицо мое осунулось, глаза покраснели, а рассудок так сильно помутился, что я, не подумавши, вошел вслед за пажами в залу, где уже были накрыты столы. Только там, заметив, что я нахожусь при шпаге и плаще среди знатных сеньоров, приглашенных моим господином, я понял свою оплошность. Я хотел исправить ошибку, незаметно удалившись, но было поздно. Хозяин, взглянув на меня, сразу понял, что со мной что-то случилось. Он спросил, в чем дело, и я оказался, так сказать, без мелкой монеты, не успев разменять крупные деньги, то есть припасти обычные лживые выдумки и увертки: пришлось неожиданно для самого себя выложить все напрямик, и это было первое слово правды, которое я продал в своей таверне, не разбавив его водой.

Хозяин промолчал; но слуги не могли удержаться от смеха; одни заслонялись блюдами, подносами или тарелками, другие закрывались рукавами и, трясясь от хохота, спешили выйти из залы. Они вели себя так дерзко, что монсьёр рассердился и, против обыкновения, крепко их отчитал за непристойное поведение. Я же был так сконфужен, так растерян, так не похож на самого себя, словно мне было ведомо чувство чести и стало невмоготу от этакого срама.

О, как отрезвляет нас удар судьбы и насколько он благотворней ее ласки! Сколь полезно порой больно ушибиться, чтобы в другой раз хорошенько смотреть, куда идешь и как ставишь ногу! Вот когда я постиг всю свою мерзость! Вот в каком зеркале увидел я наконец свое правдивое изображение! Теперь никакой влюбчивый хозяин и ни одна женщина в мире не заставили бы меня сводничать. Благое решение, кабы его надолго хватило! Однако что было, то было, и хозяин мой примолк, подперев рукой голову и задумчиво ковыряя во рту зубочисткой, крайне недовольный тем, что дела мои приняли скандальный оборот и что теперь придется поступить со мной так, как ему отнюдь не хотелось бы; но другого выхода не было, упорство могло дорого ему обойтись; защищая меня, он подвергал опасности себя самого. Всем известно: каковы хозяева, таковы и слуги. Он приказал мне пообедать внизу, и с того дня ни я, ни другие домочадцы не видели улыбки на его лице и не слышали от него ласкового слова.

Теперь я отваживался выходить на улицу только в сумерки. Я безвыходно сидел в своей комнате, развлекаясь чтением, музыкой, болтовней с приятелями. Уединение вновь подняло меня в глазах наших домашних, городские сплетники перестали обо мне судачить, и для меня началась новая жизнь. Толки постепенно затихали; я нигде не появлялся, и проделки мои стали понемногу забываться, словно и вовсе ничего не было.

Между тем юноша, выручивший меня из беды, зачастил ко мне в гости. Он усердно предлагал свои услуги и уверял, что я могу располагать всем его имуществом и им самим. Я уже знал его имя, и откуда он родом, и что в Рим он прибыл по некоему щекотливому делу, в связи с которым требовалось получить отпущение у его святейшества; но хлопоты были пока безуспешны, хотя денег он израсходовал уже немало.

Я почитал себя в долгу перед ним. Вполне ему доверяя и ища случая быть полезным и как-нибудь отблагодарить за услугу, я попросил его поделиться со мной своими заботами, дабы я мог ходатайствовать за него у моего господина, французского посла, и добиться быстрого решения по его делу. Он горячо благодарил, но отказался: ему уже подали надежды и указали верные ходы; однако если у него и тут сорвется, то он прибегнет к моей помощи.

Так мы с ним беседовали о разных разностях, потом он предложил пойти с ним прогуляться по дворцовой площади; я, извинившись, объяснил причину своего затворничества и всю проистекавшую от него пользу, ибо оно водворило мир в моей душе и успокоило взволнованные умы горожан.

Паренек этот был малый не промах, не хуже меня самого; он ухватился за слова, которых только и ждал, и тотчас сказал:

— Сеньор Гусман, поступки ваши свидетельствуют о большом природном уме, и я, со своей стороны, считаю избранный вашей милостью путь самым верным. Однако мне кажется, что идти по нему дальше было бы затруднительно. Обстоятельства порой заставляют нас отказываться от самых твердых решений. Будь я на вашем месте, я не согласился бы сидеть взаперти столько дней и ночей, а предпочел бы провести это время с пользой и удовольствием и, покинув Рим, поездить по Италии. Путешествие развлечет вас и вместе с тем приведет к той же цели, что и заточение в четырех стенах. И даже верней, ибо время и расстояние все изглаживают из памяти и превосходно лечат от такого рода недугов.

И он начал искушать меня рассказами о всяческих диковинах, расписывая великолепие Флоренции, красоту Генуи, несравненное и нигде более не виданное государственное устройство Венеции и другие чудеса и так меня раззадорил, что я во всю ночь не сомкнул глаз и не мог думать ни о чем другом. К утру я совсем уже готов был ехать, и когда явился в спальню одевать моего господина, то сообщил ему о своем намерении, которое он сразу одобрил, сочтя его разумным и благодетельным для нас обоих.

Потом он рассказал все, что нашептывали ему обо мне и что произошло в тот достопамятный день, когда я ушел из-за стола, и как он беспрестанно размышлял, не зная, что ему теперь делать: питая ко мне большое расположение, он желал обойтись со мной как можно лучше и искал способа меня не обидеть. Теперь я сам нашел прекрасный выход, и ежели согласен отправиться во Францию, он даст мне рекомендательные письма к своим друзьям. Но если я сделаю другой выбор и иное решение окажется мне более по сердцу, то он во всем готов идти мне навстречу, лишь бы исполнить долг по отношению к верному слуге.

Я охотно поехал бы во Францию, чтобы своими глазами увидеть великолепие и блеск этого королевства и его государя, о коих так много был наслышан, но обстоятельства в то время складывались иначе, и я не мог осуществить это желание.

Поцеловав руку моему господину и поблагодарив его за все милости, я сказал, что хотел бы, с его одобрения и благословения, поехать сперва в Италию, побывать во Флоренции, ибо слышал много похвал этому городу; к тому же по пути туда я мог заехать в Сиену, где жил Помпейо, мой добрый друг; имя это мой господин хорошо знал, ибо мы с Помпейо уже давно вели переписку, хотя ни разу в жизни не встречались. Господин мой остался весьма доволен, и я с сего же часа стал готовиться к отъезду, дав себе слово начать им новую главу в истории своей жизни и добродетелью смыть пятна, оставленные на ее страницах пороком.

ГЛАВА VIII

Гусман де Альфараче собирается в Сиену, а между тем грабители похищают его багаж, высланный вперед

Знаменитый философ Сенека, рассуждая об обмане, — коего и мы уже коснулись в главе третьей этой книги (ибо сколько о нем ни толкуй, все будет мало), — пишет в одной из своих эпистол, что обман — это коварная приманка, на которую ловят и птицу в воздухе, и зверя в лесу, и рыбу в воде, и самого человека. Выглядит обман таким смиренным, таким кротким и безобидным, что мы готовы обвинить в черствости всякого, кто не распахнет перед ним настежь врата своей души и не выйдет с распростертыми объятиями ему навстречу. Вся нынешняя наука, все наши труды, заботы и помыслы имеют целью изыскивать новые ухищрения и обманы; и чем зловреднее хитрость, тем глубже тайна, в которой готовятся ответные подкопы, тем мудреней военные машины и снаряжение.

Не диво, что мы попадаемся на удочку; гораздо удивительнее, что иногда мы раскрываем обман. А я считаю, что лучше быть обманутым, нежели обманщиком, творящим столь богопротивное дело. Среди прочих обвинений, которые король дон Альфонс, прозванный Мудрым[42], столь безрассудно бросал природе, был упрек в том, что у человека в груди не устроено окошко, через которое можно было бы видеть, какие мысли таит он в сердце, прямодушен ли он в своих речах или же двулик, наподобие бога Януса.

Причиной всему этому бедность. Коли нужд много, а средств не хватает, то поневоле станешь придумывать хитрости и уловки, чтобы вырваться из тисков. Нужда осветит тебе самые темные и уединенные тропы. Она по природе дерзостна и лжива, как мы говорили уже в части первой. Даже глупых птиц научает она хитрости. Вот торопливо летит горлица за кормом для своих малюток; а другая манит ее с верхушки дуба, приглашая отдохнуть и освежиться, а на деле помогает меткому стрелку сразить ее. Вот красуется в чаще бедная птичка, нежно щебеча любовные жалобы, а другая, сидя в клетке, распаляет и зазывает ее, и та попадается в сети или под стрелу лучника.

Авиан-философ[43] говорит в своих баснях, что даже ослы пускаются на обман: один осел надел на себя львиную шкуру, чтобы нагнать страху на других животных, но хозяин, узнав его по торчащим из-под шкуры ушам, пребольно поколотил, сорвал с него львиную шкуру, и осел как был, так и остался ослом.

Всякий пользуется обманом в своих целях, во вред беспечному разине; недаром на известной печатке с девизом изображена спящая змея и крадущийся к ней паук, который задумал ужалить ее в темя и умертвить своим ядом; девиз гласит: «От лукавого умысла не убережешься». Глупо думать, что осторожность может защитить нас от злых козней.

Я нисколько не остерегался, ибо видел добрые дела, слышал дружеские речи и любовался располагающей наружностью и изящной одеждой того, кто помог мне в беде и подал добрый совет. Защищая меня, он подверг опасности себя самого. Он пришел ко мне без задних мыслей (как я тогда думал) и не пожелал принять в благодарность даже кружки воды. Он сказал, что родом андалусец, стало быть, мои земляк, потомственный севильский дворянин, и носит славное имя Сайяведра, одно из лучших и самых древних в Андалусии. Кто заподозрил бы в плутовстве человека столь отменных достоинств? Однако все было ложью: на деле родился он в Валенсии, а настоящее его имя я по веским причинам не хочу назвать[44]. Кто бы подумал, слыша эту изящную испанскую речь, видя милого и благовоспитанного юношу, что перед ним вор, мошенник и проходимец? То были павлиньи перья, в которые он вырядился, чтобы обманом проникнуть в мой дом и учинить грабеж. Я же ему поверил; на другой день, зайдя меня проведать и увидя приготовления к отъезду, он был удивлен и озадачен, не понимая, в чем дело. Он спросил, что означают эти сборы, а я ответил, что решился последовать его совету и уехать в Сиену, где живет мой близкий друг Помпейо, а оттуда отправиться во Флоренцию и совершить путешествие по всей Италии.

Эта новость, видимо, обрадовала его; он одобрил мои намерения и переменил свои: если раньше он замышлял украсть у меня только что-нибудь из одежды и кое-какие золотые вещицы, то теперь решил не довольствоваться такими пустяками и забрать все мои пожитки. С чрезвычайным вниманием он наблюдал, как я укладываю сундуки, и усердно мне помогал, примечая, куда я кладу золотые пуговицы, золотую цепочку и другие безделушки, а также триста испанских эскудо, скопленных мною за время службы, — ибо в доме моего сеньора я сам никогда не играл, а только наблюдал за игрой; и сам он, и игравшие у него господа одаривали меня по случаю выигрыша и платили за то, что я покупал им карты, — все это, не считая подарков, полученных мною от хозяина в разное время.

Замкнув и надежно увязав сундуки, я положил ключи на кровать, а Сайяведра потянулся к ним всей душой, мечтая заполучить их в свои руки, чтобы снять слепок. Случай ему благоприятствовал. Не успел я, болтая с ним, вымолвить, что хочу отправить сундуки вперед, а сам, покуда вещи мои не доставят в Сиену, намерен погулять еще с неделю в Риме и проститься с друзьями, как мне доложили, что внизу меня спрашивают какие-то люди. Комната моя была в беспорядке, повсюду валялся мусор, так что принять тут посторонних было невозможно, и я пошел вниз узнать, в чем дело. За это время Сайяведра ухитрился сделать отпечаток ключей на огарке восковой свечи, каких немало было разбросано по комнате, а может быть, воск для таковой надобности был у него припасен заранее. Ждавшие меня внизу люди оказались погонщиками мулов, которые явились за моими вещами. Я отдал им сундуки, и мою поклажу увезли.

Мы же с Сайяведрой остались наедине и продолжали дружески болтать о том о сем. В последующие дни он почти от меня не выходил, а я объяснял это его учтивостью и дружеским расположением, — на самом же деле он ждал, когда будут готовы поддельные ключи, стараясь в то же время усыпить во мне всякие подозрения, а для чего — о том я сейчас вам расскажу. Он ходил ко мне три или четыре дня подряд, а когда счел, что наступил удобный момент, явился под вечер, с унылым видом, сгорбившись, и сказал, что у него болит голова, ломит спину, горько во рту и что его неодолимо клонит ко сну, он едва держался на ногах от сонливости; извинившись передо мной, он попросил не обижаться, если уйдет домой. Я был крайне огорчен тем, что не могу предложить ему свой кров и ходить за ним во время болезни, и умолял сказать, где он живет, чтобы я мог хотя бы навестить его, побаловать лакомствами, какими обыкновенно угощают больных, и в случае надобности оказать помощь. Он ответил, что обычно ночует втайне от всех у одной дамы, но что если расхворается не на шутку, то пошлет за мной.

Мы простились, и в тот же день он поскакал на почтовых в Сиену; главари и участники шайки уже встретили погонщиков, прибытия которых поджидали, чтобы проследить, куда они повезут мои сундуки и кому их сдадут. Когда Сайяведра примчался в Сиену и там увидели, что с почтой прибыл такой видный собой кабальеро, все решили, что это знатный испанец. Он остановился в остерии, куда тотчас же явились его сообщники; они выдавали себя за его слуг и действительно ходили у него по струнке. В тот же вечер он послал одного из них к Помпейо и велел сообщить, что я прибыл в Сиену.

Получив это известие и узнав о моем приезде, Помпейо так обрадовался, что никак не мог сладить со своим плащом, и все надевал его, как он мне после рассказывал, то наизнанку, то задом наперед; наконец, накинув плащ криво и кое-как, он выбежал из дому и пустился во весь дух по улицам, спотыкаясь и падая, до того ему не терпелось увидеть друга. Прибежав в остерию, он принял Сайяведру за меня и дружески попенял ему на то, что тот не пожелал остановиться в его доме, но Сайяведра вежливо извинился. Они беседовали до поздней ночи о моем путешествии и о жизни в Риме, а когда Помпейо стал прощаться, Сайяведра в его присутствии вручил ключ от одного из сундуков своему мнимому слуге и сказал: «Ступай с сеньором Помпейо, достань платье, которое лежит там-то, и принеси сюда, чтобы я мог надеть его завтра». Они вышли вместе, и слуга в точности исполнил приказание; раскрыв при Помпейо сундук, он нашел и достал платье, затем вновь запер замок и ушел, забрав с собою ключ.

В тот вечер Помпейо угостил их ужином с превосходными винами и закусками, так что они легли спать сильно навеселе и проспали крепким сном до полудня; утром Помпейо снова приходил с визитом, ему сказали, что я отдыхаю, ибо всю ночь промучился бессонницей. Он собрался было уходить, но его не отпустили, ссылаясь на то, что сеньор прогневается, если узнает, что его милость сюда приходили, а слуги посмели не доложить об этом.

Итак, Сайяведре сообщили о приходе Помпейо; весьма довольный, мошенник велел проводить гостя в комнаты и подать кресла. Помпейо осведомился о его самочувствии и о ночном недомогании; тот отвечал, что расхворался от усталости и от непривычки к езде на почтовых; надо бы позвать цирюльника, отворить кровь. Помпейо уговаривал его покинуть остерию и переехать к нему. Сайяведра же отнекивался, говоря, что слуги его народ буйный, а вот через неделю-другую он наберет себе новых и тогда с удовольствием воспользуется любезным приглашением. Тем временем он очень просит своего друга переслать сюда с надежным человеком сундуки, ибо на своих буянов не полагается и не может доверить им ключи. Помпейо согласился оказать эту услугу, хотя весьма сожалел, что его больной друг намерен до самого выздоровления оставаться в трактире; однако, заручившись обещанием Сайяведры, все исполнил: вернувшись к себе, позвал с улицы нескольких оборванцев, торчавших возле дома, и приказал им под наблюдением доверенного слуги доставить сундуки Сайяведре. В тот же день он прислал к нему в остерию прекрасный обед, а вечером, когда новые друзья распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи, Сайяведра и его молодцы потихоньку вывезли добычу в потайное место и в тот же час уехали с почтой во Флоренцию, где вскрыли сундуки и приступили к дележу.

Сообщники Сайяведры были мастера своего дела, народ смышленый и отчаянный, а главный их коновод, родом из Болоньи, звался Алессандро Бентивольо[45] и был сыном другого Алессандро Бентивольо, ученого законоведа и доктора Болонского университета, богатого человека, ловкого крючкотвора и хотя не очень красноречивого оратора, зато отличного сочинителя забавных историй и повестушек. У него было два сына, отличавшихся друг от друга своим нравом и люто между собой враждовавших. Старший, по имени Винченцо, тупоголовый и невежественный малый, был посмешищем у местной знати и всесветным шутом. Всех забавляло его глупое бахвальство; он чванился родовитостью и храбростью, считал себя великим музыкантом, изысканным поэтом, а пуще всего — покорителем женских сердец, и притом столь беспощадным, что о нем впору было бы сказать: «Оставь их, пусть себе умирают от любви».

Второй же сын был этот самый Алессандро, первостатейный мошенник, искусный вор и дюжий детина; пользуясь потворством и безнаказанностью, он вырос настоящим головорезом и связался с дурной компанией. Приятели его были такие же негодяи, как он сам; кто на кого похож, тот с тем и схож, а свой свояку поневоле брат.

Как главарь и предводитель всей шайки и первый во всех затеях, Алессандро выделил Сайяведре ничтожную долю барыша, отдав ему лишь немного поношенной одежды. Затем, справедливо полагая, что здесь оставаться небезопасно, отправился в Папскую область, где отец его исполнял должность алькальда.

Итак, сняв сливки, то есть забрав себе золотые вещи и деньги, он укатил на почтовых в Болонью, где укрылся в доме своего родителя, а прочие участники грабежа, взяв то, что им досталось из моих пожитков, отбыли в Триент, — как позднее я узнал в Болонье, — и разбрелись кто куда.

Когда Помпейо вновь пришел навестить меня и не нашел в остерии ни самозванца, ни его подручных, он осведомился о них у хозяина. Тот сказал, что постоялец отбыл прошлой ночью со всеми сундуками, а куда — никому не известно. Это Помпейо не понравилось; заподозрив неладное, он с большим жаром принялся за розыски. Узнав, что сеньоры уехали с флорентийской почтой, он послал вдогонку за ними баррачеля[46], с полномочиями на арест.

Так обстояли дела в Сиене; теперь вернемся в Рим, и дай бог, чтобы пропажа тем временем нашлась.

Все эти дни я был совершенно спокоен, не подозревая никакого мошенничества, и только тревожился за моего болящего друга, не зная, стало ли ему лучше или нет. Прождав дня три-четыре и не имея о нем никаких известий, я стал разыскивать его по приметам среди наших соотечественников, на что ушло еще четыре дня. Но с тем же успехом можно было бы в Португалии искать Энтунеса[47]. Усилия мои ни к чему не привели. Я уж думал, что он совсем плох, а может быть, и скончался. Вместе с тем, если он говорил правду, объясняя тайну своего местопребывания, то мне вовсе не следовало проявлять настойчивость.

Все, что мог, я сделал и, убедившись, что дальнейшие розыски бесполезны, оставил на его имя длинное письмо и, с разрешения и благословения моего сеньора, положил отправиться в путь на следующий день. Господин мой отпускал меня с печалью; на прощанье он обнял меня и надел мне на шею свою любимую золотую цепочку, сняв ее с себя со словами: «Возьми эту вещицу, и пусть она напоминает тебе о твоем благожелателе и друге». Помимо тех денег, что были у меня отложены на дорогу, он дал мне еще немного золота, так что я мог прожить несколько времени безбедно и ни в чем себя не урезывая. Он наказал извещать его о моем здоровье и делах, в коих желал мне всяческих благ и преуспеяния, и прибавил, что прощается в надежде вновь видеть меня у него на службе.

В речах его было столько доброты, так любезны и ласковы были его наставления и советы, призывавшие меня жить честно, что слезы навернулись мне на глаза, хотя я сдерживался изо всех сил. Преклонив колено, я поцеловал его руку. Он благословил меня и подарил лошадь, на которой я и ехал всю дорогу. Он сам и все домочадцы были опечалены моим отъездом. Ведь он меня любил и был принужден со мной расстаться, хотя нуждался в моих услугах; а остальные огорчались потому, что мои выходки никому не причиняли зла и оборачивались скверно лишь для меня самого; попади я в беду, они все бы встали на мою защиту.

Я всегда был хорошим товарищем, не досаждал им сплетнями и не затевал свар. Никогда не настраивал хозяина отказывать им; напротив, всячески поддерживал их просьбы и ходатайства. Вместе с тем не забывал и себя, и если часто вступался за других и снискивал для них всевозможные милости, то мне перепадало гораздо больше благ, ибо они были в доме только слугами, я же — почти сыном. Они радовались, видя в моем лице истинного брата, господин мой тоже был доволен, имея верного слугу. Я сумел преданно служить сеньору и в то же время сохранять расположение домочадцев. Если бы происшествие под окнами у Фабии не наделало шума по вине Николетты, растрезвонившей о нем по всему городу, я ни за что не оставил бы такое прекрасное место и господин мой не лишился бы хорошего слуги.

Вот что может натворить длинный язык скверной бабенки: она опорочила свою госпожу, расстроила благополучие моего сеньора и при всем том ничуть не обелила себя самое. Упаси нас боже доверить тайну женщине, даже собственной жене; с досады или в отместку они способны выколоть человеку глаза и поднять из-за пустяков большой шум.

Я выехал из Рима что твой вельможа: щедро одаренный и снабженный всем необходимым, так что мог пожить в свое удовольствие и очиститься от замаравшей меня грязи; нет в подобных случаях лучшего лекарства, как время и расстояние.

Я был весел как жаворонок, богат, хорошо одет, на сердце у меня было легко, и я питал самые благие намерения, отрекшись от своего прошлого и желая, словно феникс, родиться заново из пепла. Я ехал к моему другу Помпейо, у которого меня ждали гостеприимный кров, отличный стол и мягкая постель.

По прибытии в Сиену я тут же о нем справился, и мне указали его местожительство. Я застал Помпейо дома. Хотя принял он меня с радостью, но казался смущенным, не зная, что делать и как уведомить меня о случившемся. Он был расстроен покражей ценного багажа, а также уязвлен тем, что его так ловко провели и что теперь ему нужно оправдываться передо мной, а потому не сказал ни слова об этом деле и хотел все скрыть. Но это было невозможно: на другой же день мне захотелось одеться понарядней и пройтись по городу, и я попросил показать, где хранятся сундуки, чтобы я мог достать из них свою одежду; пришлось ему открыть мне всю правду, но при этом он обнадеживал меня, уверяя, что все необходимые меры приняты и вещи мои найдутся.

Этот удар обрушился на меня, как девятый вал; ты испытал бы то же, читатель, если бы оказался на моем месте, обобранный до нитки, в чужой стране, без единого покровителя. Надо было искать нового хозяина: я остался почти без денег и в чем был, не считая двух сорочек, взятых в дорогу. Не дай бог никому дожить до такой беды; хоть караул кричи, хоть волком вой, — слезами горю не поможешь, надо выпить чашу до дна, не пролив ни единой капли. Я взял себя в руки и скрепился духом. Покажи я на людях свое отчаяние, я уронил бы себя в их глазах, лишился бы их дружбы, и никто не захотел бы оказать мне помощь.

Мудрость велит встречать удары судьбы с веселым и бодрым видом: это сражает наших врагов и придает духу друзьям. Три дня я, как говорится, не знал ни сна, ни отдыха, все дожидаясь известий от баррачеля, в надежде что ему повезло. И вот однажды, когда мы после обеда сидели за столом, рассуждая о постигшем меня несчастье и о том, как хитро была задумана ворами эта кража, я вдруг услышал на лестнице шум и гам; целая толпа челядинцев бежала наверх с криками: «Вот он! Вот он! Вор сыскался! Сундуки спасены!» Я воспрял духом, кровь забурлила у меня в жилах, и лицо мое засияло от восторга. Человеческое сердце не может скрыть порыва радости: она бывает столь сильна, что жар ее поглощает естественное тепло и лишает человека самой жизни. Глаза мои так горели, что хоть свечи об них зажигай; из них прямо-таки сыпались искры в ответ на поздравления гостей, окруживших меня с радостными возгласами; я же всех подряд заключал в объятия.

Мы повскакали с мест и поспешили навстречу баррачелю, который улыбался во весь рот, радуясь не меньше меня самого; он крепко меня обнял, а на вопрос о найденных вещах отвечал, что все уладилось отлично. Я спросил, как именно, и он сообщил, что одного из разбойников изловили и доставили на место, остальные же исчезли, а с ними и все награбленное; но пойманный расскажет, как было дело, и во всем сознается.

Случалось ли вам видеть, как в пылающий костер разом выплескивают ведро воды и как мгновенно вздымается белый столб пара, не менее жгучего, чем само пламя? Так же подействовали на меня слова баррачеля. Радость, клокотавшая во мне за минуту до этого, разом погасла, когда ее окатили водой печального известия, и в тот же миг во мне, словно туча пара, поднялась лютая злоба; но я сдержался, понимая всю ее бесполезность.

Помпейо велел подать плащ и немедленно отправился к судье с требованием принять надлежащие меры. Но хлопотать было не о чем, ибо пойманный отрицал свою причастность к ограблению и не признавал себя виновным, — он показал, что кража была совершена другими, он же был всего лишь слугой одного из грабителей, и ему досталось только одно поношенное платье, которое он продал во Флоренции, а деньги истратил по дороге в Сиену.

Так уж водится у мошенников: они и словом и делом подсобляют один другому в преступлении, а когда цель достигнута, бросают друг друга на произвол судьбы, и каждый идет своей дорогой. Пойманный воришка, признавшись во всем, заверил судью, что эта кража была первой, в которой он замешан, и наговорил множество жалких слов в свое оправдание; суд рассмотрел дело и вынес приговор: провести преступника с позором по главным улицам и изгнать на некоторый срок из города.

Помпейо отрядил в суд одного из слуг, чтобы тот дождался решения дела и незамедлительно о нем известил. Узнав о приговоре, он вбежал в комнату с таким сияющим видом, будто за ним везли мои сундуки, и возгласил:

— Радуйтесь, сеньор Гусман! Грабителя присудили к публичному позорищу; его будут сегодня водить по городу; если желаете, сходите посмотреть.

Вот когда мне захотелось, чтобы этот дуралей был не Помпеевым, а моим слугой, да чтобы я оказался с ним наедине и не в чужом доме; у меня прямо-таки руки чесались дать ему в зубы или накостылять по шее.

Я ужасно рассердился на его глупые слова. «Ах, злодей! — говорил я про себя. — Меня обокрали и пустили по миру, а ты вздумал утешать меня своими дурацкими враками?» Я чуть не задохся от злобы; но в эту минуту мне пришел на память случай, происшедший, по рассказам, в Севилье; меня разобрал смех, и весь мой гнев улетучился. А история была вот какая.

Некий судья держал под стражей, по особому распоряжению верховного суда, важного преступника, знаменитого фальшивомонетчика и подделывателя подписей, который присвоил в разных местах и в разное время большие суммы денег, подделывая подпись и печать его величества и изготовляя подложные поручительства. Преступник был приговорен к виселице, несмотря на заявление его о принадлежности к духовному сословию и о неправомочии суда[48]. Но непреклонный судья, полагая, что предъявленные бумаги тоже поддельные, решил с ними не считаться и распорядился привести приговор в исполнение.

Церковный ординарий опротестовал решение суда и приложил со своей стороны все усилия, вплоть до объявления cessatio a divinis[49], но ничто не могло поколебать упорства судьи, положившего во что бы то ни стало повесить преступника. Тот стоял уже на эшафоте, с веревкой на шее, и палач готовился столкнуть его с лесенки, когда к помосту подбежал поверенный, хлопотавший по его делу, и, прижав руку к сердцу, проговорил: «Вы сами видите, сеньор Н., что мы предприняли все необходимые шаги и не упустили ни одного законного средства спасти вашу милость. Усилия наши пока напрасны, ибо судья действует в обход закона; однако я утверждаю и готов повторить кому угодно, что он нарушает ваши права и требования правосудия. Поскольку в настоящее время другого выхода нет, я рекомендую вашей милости проявить твердость и дать себя повесить; в остальном можете положиться на меня: я этого дела так не оставлю».

Судите сами, могут ли подобные глупые речи служить утешением попавшему в беду горемыке? Какая польза ему знать, что на земле останется ходатай по его делу? Несчастный мог бы с полным правом ответить: «Встаньте лучше вы на мое место, а я уж похлопочу за себя сам».

Какая польза или слава мне, ограбленному и нищему, в том, что вора будут с позором водить по улицам? Разве понесенный урон прибавит мне чести? Или, может быть, узнав о моем злополучии, кто-нибудь поспешит мне на помощь и даст то, в чем я нуждаюсь?

Я ушел в другую комнату, размышляя о глупости и невежестве судей, о своей беде и о том, как бесполезно изгонять грабителя из города.

Можно ли обесчестить или пристыдить того, кому честь и стыд не помешали украсть, хотя он знал о положенном наказании? Вор обокрал чей-то дом, и его за это водят по улицам. Я человек неученый, и не мое дело разбирать законы, ибо их принимали по зрелом размышлении и обсудив со всех сторон; однако не могу взять в толк, что это за кара для грабителя: провести по улицам и изгнать из города? По мне, так это скорей поощрение; ведь мы как бы говорим мошеннику: «Здесь ты уже попользовался, приятель, подправил делишки за наш счет, надо и честь знать; оставь-ка нас в покое и ступай воровать к соседям».

На мой взгляд, беда не в законах, а в законниках, которые законов не разумеют и неправильно их применяют. Судье следует понимать, кого и за что он наказывает. Изгнанием должно карать не заезжих воришек, а людей известных, коренных местных жителей из знатных и почтенных семейств, которых не годится предавать публичному позору. Но чтобы не оставлять таких преступников безнаказанными, богом данный закон предписывает покарать их изгнанием: нет для таких людей страшнее наказания, ибо оно лишает их преданных друзей, почтенных родственников, отчего дома, богатого наследства, всех радостей и утех в обществе лучших граждан и обрекает скитаться по свету и знаться бог знает с кем.

Без сомнения, то была самая тяжелая и страшная кара, не уступавшая смертному приговору; недаром тот, кто придумал и установил сей закон, сам стал его жертвой; сограждане законодателя обрекли его на изгнание[50]. Многие страшились этой кары, для многих была она хуже смерти.

О Демосфене, гордости греческого красноречия, рассказывают[51], что, изгнанный из родного города, он впал в отчаяние и, обливаясь горькими слезами из-за жестокосердия сограждан, — которых всегда защищал как мог и оказывал во всем покровительство и помощь, — он повстречал на дороге злейших своих врагов и думал уже, что пришел его последний час; но те не только пощадили его жизнь, но пожалели изгнанника и, видя, как он убивается, стали его утешать, обошлись с ним ласково и снабдили всем, что ему было нужно. Тогда он еще сильнее опечалился и сказал: «Как же мне не горевать и не безумствовать, если я изгнан из родного города, где нажил себе лютых врагов; едва ли мне посчастливится найти на чужбине столь же пылких друзей».

Изгнанию был подвергнут Фемистокл, которого в Персии чтили еще больше, чем в Греции, и он сказал своим спутникам: «Право, мы бы сейчас совсем пропали, если бы не пропали раньше!»[52]

Римляне изгнали Цицерона, спасителя отечества, по наущению недруга его, Клодия;[53] изгнан был Публий Рутилий[54], столь гордый духом, что позднее, когда сторонники Суллы[55], добившиеся его изгнания, разрешили ему вернуться на родину, он отказался от их милостей и сказал: «Лучше мне унизить врагов, презрев их искательства и дав почувствовать всю тяжесть их вины, нежели пользоваться от них благами».

Был изгнан Сципион Назика[56], в награду за то, что избавил родину от тирании Гракхов. Ганнибал[57] умер в изгнании. Изгнан был Камилл[58], человек столь доблестный, что его называли вторым основателем Рима, ибо он дал свободу согражданам и в их числе своим врагам. Лакедемоняне изгнали Ликурга, мужа науки и совета, подарившего им законы. Мало того: они забросали его камнями и выбили ему глаз[59]. Афиняне без всякой причины изгнали с позором своего законодателя Солона[60] и заточили его на острове Кипре; та же участь постигла великого полководца Трасибула[61]. Вот какие люди подвергались изгнанию. Эту кару древние применяли к мужам благородным и знатным как тягчайшее для них наказание.

Я знавал одного юного воришку, которого по малолетству нельзя было наказать по всей строгости закона; его многократно приговаривали к изгнанию, но он этому приговору не подчинялся; ничего, кроме съестного, он не крал и не представлял большой опасности для жителей, и поэтому суд, видя, что выдворить его из города невозможно, постановил надеть ему на шею колодку с бубенцом, чтобы, заслышав звон, люди остерегались, зная, кто хочет к ним пожаловать. Это было правильное и остроумное наказание.

Из приведенных примеров видно, как тяжко изгнание для достойного человека и какой это пустяк для проходимца, у которого под каждым кустом отчий кров, а родина там, где сподручнее воровать. Явившись в чужой город, где никто не знает их повадок, они пользуются случаем и безнаказанно занимаются своим ремеслом.

Не знаю, куда смотрят те, кто выносит подобные приговоры. Уж лучше бы воров пускали гулять по городу с бубенчиком или другим каким знаком, а не отправляли туда, где никто их не знает, дав им полную свободу грабить людей. Нет, нет! Не годится так холить и нежить в благоустроенном государстве воровское сословие. Надо, напротив, сурово карать даже за мелкие кражи: пусть за это ссылают на галеры, определяют в каторжные работы и приговаривают к другим длительным наказаниям, смотря по тяжести вины. Если же проступок не так уж велик, то вора надобно припугнуть, как и делается во многих странах, где на спине преступника выжигается клеймо, по которому можно опознать его в случае повторной кражи.

Тем самым они носят на себе свой приговор, и люди знают, кто они такие и как с ними обращаться. Если же преступление повторится, то и возмездие будет тяжелей. Страх удержит многих от соблазна, а это значит, что наказание вразумило и исправило преступника, ибо он боится попасть на виселицу. Вот это и есть правосудие; все же прочее — одно баловство и потачка судейским крючкам, чтобы они могли грабить не хуже самих грабителей; решусь ли сказать, что иной раз нарочно отпускают вора на свободу, чтобы он опять занялся воровством и можно было бы снова отнять у него добычу и присвоить себе.

Нет, лучше мне попридержать язык. Я всего лишь человек, немало натерпелся от чернильного племени, и неровен час опять попаду к ним в лапы. Тогда уж не жди пощады! Они расправятся со мной по-свойски, ибо им никто не указ.

Моего воришку отпустили. Он назвал главного зачинщика, сказал, куда негодяй направился, и с тем, не считая прогулки по городу, был выпущен из тюрьмы; я же остался в темнице нищеты и… Спокойной ночи, дорогой читатель! Завтра, когда рассветет, я поведаю, что случилось со мной далее, если предыдущее не отбило у тебя охоту узнать последующее.

КНИГА ВТОРАЯ,

В КОТОРОЙ ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ ПОВЕСТВУЕТ О СВОИХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ В ИТАЛИИ И О ТОМ, КАК ОН ВЕРНУЛСЯ В ИСПАНИЮ

ГЛАВА I

Гусман де Альфараче выезжает из Сиены во Флоренцию и, повстречавшись с Сайяведрой, берет его к себе на службу; тот рассказывает дорогой много удивительного о Флоренции, а по прибытии туда показывает Гусману город

Фокион[62], один из мудрейших людей древности, был столь беден, что с большим трудом поддерживал свое существование. И всякий раз когда о философе заходила речь в присутствии тирана Дионисия[63], его злейшего врага, деспот начинал глумиться над мудрецом и обзывал его нищим, полагая, что худшего оскорбления не бывает. Когда некто уведомил об этом Фокиона, он нисколько не был уязвлен и, посмеиваясь над тираном и его глупостью, сказал: «Дионисий, конечно, прав, называя меня нищим, ибо я действительно весьма беден; но он еще беднее меня, и поистине ему следовало бы стыдиться себя и своей позорной нищеты: у меня нет лишь денег, зато друзей сколько угодно; стало быть, я имею главное и не хватает мне сущего пустяка; у него же денег без счету, а друзей вовсе нет: ведь мы не знаем никого, кто бы называл себя его другом».

Нельзя лучше отомстить обидчику и запустить в него более увесистым камнем, как назвать его человеком, не имеющим друзей. Дружбу нередко приобретают за деньги, ибо это наивернейший способ ее завоевать; и все же тиран Дионисий не мог завести ни одного друга. Удивительного в этом мало, ибо кто говорит «друг», разумеет «добро» и «благо»; если мы желаем сохранить привязанность друзей, дела наши должны соответствовать словам. Дионисий был в обхождении груб, нрав имел бешеный, а ведь одними деньгами друга не купишь: для этого надобна доброта души; он же, не питая добрых чувств, не имел и друзей.

С тех пор как я себя помню, я стремился расширить круг своих друзей, ибо считал, и в этом не ошибался, что они нужны нам равно и в горе и в счастье. Кто же еще будет вместе с нами ликовать при удаче, оберегать наш покой, жизнь, честь и достояние, радоваться нашему благоденствию? А когда в дом постучится беда, у кого еще найдем мы прибежище, участие, добрый совет, помощь и сердечное сочувствие нашему горю?

Разумный человек предпочтет лишиться всех житейских благ, лишь бы сохранить друзей, которые нам бывают дороже, чем самые близкие родственники и даже братья. О том, что такое дружба и каковы должны быть друзья, много сказано до нас, а когда-нибудь, с божьей помощью, и мы скажем свое слово. На мой взгляд, где дружба, там простота и откровенность, ибо в дружбе ничто не должно смущать, тревожить, внушать сомнения и отталкивать.

Каждый должен поступать с другом так, как поступил бы с самим собой, ибо мой друг — это мое второе я. И как золото и ртуть сливаются в единый металл, который никакая сила уже не разложит на составные части, — кроме огня, выжигающего ртуть, — так и истинный друг сливается душою со своим другом, и ничто не властно разлучить их, кроме всепожирающего пламени смерти.

Друзей надо выбирать так же, как мы выбираем хорошие книги. Не в том благо, чтобы их было много и чтобы они были веселы и забавны; напротив, пусть их будет поменьше, но добрых, хорошо нам известных; когда друзей или книг слишком много, мы не можем глубоко любить их. И те и другие даны нам не для одного лишь веселья, но также на пользу душе и телу. Книгу надо искать такую, которая, пренебрегая жизненной суетой, учила бы нас слову божьему; не развлекала бы картинками, но убеждала и наставляла уму-разуму.

Настоящий друг — тот, кто из дружества и приязни говорит нам неприкрашенную и чистую правду, как говорят ее самому себе, а не постороннему, размышляя о своем, кровном, а не о чужом деле. Вряд ли у кого найдется много друзей, коим он мог бы всецело и во всем довериться. А если все это верно, то хорошая книга — вот поистине надежный друг, и смело могу сказать, что лучшего нет на свете, ибо мы берем от нее все полезное и нужное, не заботясь о тщеславной гордости и ничего не стыдясь; ведь нынче так повелось, что мы предпочитаем не знать правды, лишь бы никого о ней не спрашивать. В книге же мы ищем ответа, не боясь обнаружить свое невежество и зная, что она без лести выскажет свое мнение. В этом — главное превосходство книг над друзьями: ведь друг не всегда говорит все, что знает, если думает, что это может нанести ущерб его благополучию, — как ты вскоре увидишь из моей повести, — в книге же добрый совет чист от всякой задней мысли.

Вот почему во все времена считалось, что найти верного и истинного друга — дело трудное. Таких друзей во всем мире можно по пальцам перечесть, о них написаны летописи и ходят предания. Я же во всей подлунной встретил лишь одного друга истинно доброго, истинно щедрого, верного и надежного, который ни разу не изменил, не покинул и не уставал одаривать. И друг этот — земля.

Земля дарит нам драгоценные каменья, золото, серебро и другие металлы, коих мы алчем и ищем неустанно. Она дает растения, питающие наш скот и других животных, и лечебные травы, которые оберегают наше здоровье, облегчают болезни и предохраняют от недугов. Земля родит плоды и дает нам ткани, которыми мы греем и украшаем себя. Для нас взрезает она свои жилы, и из сосцов ее струятся сладостные и таинственные воды, поящие нас; ручьи и реки не только оплодотворяют наши поля, но и облегчают передвижение, ибо по ним сообщаемся мы с чужими и далекими странами. Она на все согласна, все терпит — и добро и зло, на все отвечает смиренным молчанием; она подобна овечке, не знающей иного слова, кроме «тебе-е»; гонят ли ее на пастбище или на водопой, запирают ли в овчарне, уносят ли детеныша, отнимают ли молоко, шерсть, жизнь — на все и всегда говорит одно слово: «тебе-е». Все блага, какими владеем мы в мире, даны нам землей. А напоследок, когда окончатся наши дни и мы начнем смердеть, когда ни жена, ни отец, ни сын, ни брат, ни друг уже не могут терпеть нас подле себя, и отталкивают, и бегут от нас с омерзением — опять земля берет нас под защиту и принимает в свое чрево, где нам уготован на все времена надежный приют, пока не настанет для нас срок новой и вечной жизни. Самая же великая ее милость, достойная вечной хвалы и славы, — та, что, делая столько добра, служа нам столь преданно, бескорыстно, верно и неустанно, она никогда о том не напомнит, никогда не попрекнет, не станет колоть глаза, как это водится среди людей.

Сколько ни перевидал я их на своем веку, все хлопотали лишь о своей выгоде, жаждали удовольствий для одних себя, искали, как бы надуть другого, не ведая ни истинной дружбы, ни милосердия, ни правды, ни стыда. Я от природы был доверчив, их же язык лжив, и каждый наполнил горечью мое сердце.

Но по нынешним каверзным временам надо удивляться не тому, что тебя обманули, а тому, что не обманули. Как все скоры на обещания и как не торопятся исполнить обещанное! Как щедры на слова и как скупы на дело! Перевелись на земле Пилады, Оресты и Асмунды[64]; нет больше верных друзей, и самая память о них заглохла. Я говорю в первую очередь о Помпейо: дружба остальных ничего, кроме слов, мне не стоила, ему же я помог не только словом, но и делом.

Во времена благоденствия я был окружен толпою приятелей. Всем я был желанен, все меня баловали и угождали чем только могли. Но не стало денег — не стало и друзей: в один и тот же день пришел конец их дружбе и моим деньгам. И как нет большей печали, чем в дни бедствий вспоминать о былом счастье[65], так нет ничего горестней, как видеть измену друга, особенно если ты всегда стремился сохранить его дружбу.

Меня обокрали, и я погиб безвозвратно. Считанные дни провел я в доме моего друга, а уже почувствовал, что дни эти кажутся ему долгими, что быстро охладевает его привязанность ко мне и сам он, словно угорь, потихоньку выскальзывает из моих рук. Дружбу свою он предлагал на кордовский манер: «Ведь вы уже отобедали, так что вряд ли захотите кушать». Все посулы его были уклончивы и ненадежны. Если он обходился со мной ласково, то не из добрых чувств, а из опасения, как бы я не стребовал по суду мое имущество.

Я читал его мысли; мои же намерения были всегда благородны; он, правда, заговаривал иногда о пропаже моих вещей, обещая возместить утрату, но все это было одно притворство. Я ни о чем и слышать не хотел, даже обижался на подобные речи, с неложной досадой отвергая ложные посулы и веря, что он говорит от чистого сердца; держал я себя так, словно мои дела — это пустяк, не стоящий внимания, и всячески старался выказать твердость духа. Больше того: я не желал смущать его покой и, видя его сомнения и тревогу, решил поскорей с ним расстаться и уехать во Флоренцию.

Я сообщил о своем близком отъезде, объяснив такую поспешность желанием повидать город, о чудесах которого мне много рассказывали. Это отвечало тайным желаниям Помпейо; он ухватился за мои слова и принялся на все лады расхваливать достопримечательности Флоренции, так что у меня заплясали ноги и разгорелись глаза. Но делал он это вовсе не потому, что восхищался Флоренцией и хотел доставить мне удовольствие, но лишь для того, чтобы я поскорее от него убрался, ибо трудно терпеть нежеланного гостя.

Когда он узнал о моем решении, попутный ветер его любезности усилился, дабы я отчалил быстро и без помех, избавив его от тревог и опасений. Он говорил, что сожалеет о моем отъезде, но сам нисколько не старался меня удержать. Он осведомился, когда я думаю выехать, но даже из вежливости не спросил, не нужно ли дать мне что-нибудь на дорогу. Видеть, что у тебя под носом, нетрудно. Болтать языком — и того легче. Вот умно поступать — это не каждому дано. Одно дело смотреть, другое — понимать; одно — сказать, другое — сделать. Помпейо более во мне не нуждался, а я, глупец, имел неосторожность открыть ему, что не намерен возвращаться в Рим; он сразу сообразил: на что же мне теперь этот болван?

И поделом мне. Вот когда я понял, как распознается благородное сердце: оно умеет платить за добро благодарностью. Счастье от меня отвернулось, и я встретился лицом к лицу со множеством таких печалей, о которых прежде и не подозревал. Но задора во мне еще было хоть отбавляй, и я не пал духом. Делать было нечего, я постарался заглушить неприятные воспоминания мыслями о предстоящем путешествии. Новизна и необычайность неизведанного увлекает наш дух; по этой причине, а отчасти ради спокойствия Помпейо, мне не терпелось покинуть Сиену. Не обо мне первом сложена поговорка: «Ел ли, не ел, а за обед почтут»; все же грустно было видеть, как он натянуто улыбается, хитрит и чего-то боится.

Я с ним распрощался, и хоть долго был ему искренним другом, но от обиды не сказал ни слова, да и он не плакал.

Я пустился в путь один-одинешенек, удрученный заботами и невеселыми мыслями. По правде и чести, лошадь моя несла менее тяжкую ношу, чем ее всадник. Я ехал, погрузившись в размышления о том, как утрясти и уладить свои дела, и вдруг всего в нескольких милях от Сиены нагнал Сайяведру, покидавшего город во исполнение приговора.

Когда я узнал Сайяведру, мне стало жаль его и не хватило духу молча проехать мимо, ибо в ту минуту я забыл все причиненное им зло и помнил только, что он однажды выручил меня из беды; мне показалось, что тогдашняя его помощь дороже всех украденных вещей. Скуп тот, кто не платит за добро сторицей. Но щедролюбие обитает лишь в великодушном сердце, и ему нет цены, ибо оно даруется небом, и вместившая его душа предназначена для жизни небесной.

Я заговорил с Сайяведрой ласково; не в силах скрыть раскаяния, он залился слезами и упал на колени, хватаясь за мое стремя и умоляя простить его; он благодарил меня за то, что на суде я не старался его обвинить, и бранил себя за то, что по выходе из тюрьмы не посетил меня, объясняя это робостью и сознанием вины; под конец же прибавил, что желает в счет долга и ради возмещения нанесенного мне убытка стать моим верным рабом и служить мне до самой могилы.

Я знал его за человека сметливого и шустрого, хоть большого плута; предложение его меня обрадовало. Итак, мы продолжали путь вместе, коротая время за приятной беседой. Пусть он вор и мошенник, все же я предпочитал его какому-нибудь дураку, ибо глупость не живет без злобы, а вдвоем эти сестрицы способны погубить не то что семью, но целое государство. Дурость не умеет молчать, злоба — правильно судить, а заговори обе разом — и в доме вашем навеки поселятся беда и позор. Вот я и подумал: если уж обзаводиться слугой, а честного малого все равно не найти, то с этим прощелыгой мне будет лучше, чем со всяким другим: ведь я уже знаю, что с ним надо держать ухо востро, тогда как другой, прикинувшись верным и надежным человеком, мог бы усыпить мою осторожность и снова надуть.

К тому же вещей у меня почти не осталось и украсть было уже нечего; я решился взять Сайяведру к себе на службу. Он спросил, куда я держу путь. Я отвечал, что во Флоренцию: хочу своими глазами увидеть все, что мне рассказывали об этом городе. Он же сказал:

— Сеньор, сколько о нем ни говори, все будет мало, ибо рассказы о редких и прекрасных вещах всегда уступают действительности. Я жил во Флоренции довольно долго, и все же мне постоянно казалось, что я только вчера приехал и ничего не знаю: так много там на каждом шагу вещей, достойных удивления. Ни за что не уехал бы оттуда, если бы приятели не заставили.

Я стал его расспрашивать об основании и начале этого знаменитого города. Он ответил:

— Времени у нас сколько угодно, приказание же ваше нетрудно исполнить, и я расскажу вам все, что удалось мне об этом разузнать достоверного.

Он начал свое повествование с междоусобных войн между фьезоланцами и флорентинцами, начавшихся еще при Катилине[66]. Рассказал о потерях, понесенных римлянами и их противником Белом Тотилой[67], и как во времена папы Льва III[68] император Карл Великий послал на фьезоланцев большое войско, отобрал у них Флоренцию и отдал ее флорентинцам, а папа Клементий VII и император Карл V вновь захватили ее силой оружия[69] и вернули прежним властителям, у которых она была отнята; затем он рассказал, как в 1529 году возник род Медичи[70] и как с тех пор во главе города всегда стоит какой-нибудь из князей этой фамилии. И хотя поначалу правление их казалось флорентинцам немного суровым, ныне они переменили мнение и убедились, что под защитой новых властителей им живется куда спокойней, а охрана их имущества и жизни стала надежней.

Первым правителем Флоренции из дома Медичи был Алессандро[71], по праву носивший это имя, ибо он был великодушен, щедр и храбр; но во цвете лет погиб от руки убийцы. Ему наследовал славный Козимо, великий герцог Тосканский[72], заслуживший вечную славу своей доблестью и подвигами, милосердием и справедливостью. Трон его перешел затем к Франческо[73], который умер, не оставив наследника, и на престол взошел его брат, Фернандо[74], живой портрет их отца Козимо и достойный преемник его владений и добродетелей. Он-то и правит ныне городом, притом столь твердо и разумно, что нет на свете равного ему государя; народ любит его и почитает.

Будь рассказ Сайяведры длиннее, окончание пришлось бы отложить на завтра; но он словно отмерил его по оставшемуся времени: дело близилось к ночи, и мы как раз подъехали к постоялому двору. Там мы остановились на отдых, а утром, поднявшись на заре, выехали пораньше и всю дорогу гнали лошадей, чтобы поскорей прибыть к цели нашего путешествия.

Когда Флоренция явилась наконец нашему взору, меня охватил неописуемый восторг: такой прекрасной показалась она мне издали, вернее, с горы, откуда мы впервые ее увидели.

Я был восхищен приятным местоположением города, залюбовался бессчетными куполами и колокольнями, дивился красоте несокрушимых стен, величию и мощи высоких и стройных башен. Все повергало меня в изумление. Мне не хотелось съезжать с этого холма, дабы не отрывать взора от дивной картины; я боялся, что с близкого расстояния она окажется, как это часто бывает, совсем не так хороша. Но я сказал себе, что вижу лишь ларец, а спрятанное в нем сокровище должно быть еще прекрасней.

И я не ошибся. Когда мы въехали в город и я увидел его просторные, ровные и прямые улицы, вымощенные большими каменными плитами, дома, сложенные из дивно обработанного гранита, великолепно и искусно украшенные, с бесчисленными окнами и стройной сообразностью всех частей, я оторопел, ибо никогда не думал, что на свете есть второй Рим. А если хорошенько всмотреться, то по части зодчества Флоренция и его превзошла. Ибо самые прекрасные здания Рима наполовину разрушены, а те, что еще стоят, по большей части лишь напоминают о былом великолепии и сохранились в обломках и развалинах. Во Флоренции же все в чудном расцвете, все полно жизни, все дышит довольством и пышностью; и я сказал Сайяведре:

— Если здешние обитатели так же заботятся о своих женах, как о жилищах, то это, без сомнения, самые счастливые женщины на земле.

Я пришел в восторг и готов был останавливаться перед каждым зданием, но надвигался вечер, и надо было позаботиться о ночлеге. Мы сразу нашли харчевню, где нас приняли так приветливо и любезно, что слов не хватает это описать; мы были изумлены тем, как обильно и вкусно нас накормили, как опрятно был накрыт стол, как внимательно, учтиво и ласково с нами обошлись. Я всем наслаждался и почти забыл о главном предмете моего восхищения.

Меня уложили на удобную мягкую постель, так что ночь пролетела незаметно, как один миг. Наутро, с болью в сердце — то была моя гора Фавор[75], — я позвал Сайяведру, чтобы он подал мне одеваться и как знаток всех местных достопримечательностей показал город и в первую очередь Главный собор[76], чтобы нам отстоять там мессу и поручить себя милосердию божию, после чего все наши дела пойдут на лад.

Он проводил меня в собор, где мы исполнили свой христианский долг; выйдя оттуда, я замер словно истукан перед этим знаменитым храмом, любуясь его круглой маковкой, именуемой здесь «куполом», а я назвал бы ее «вершиной», ибо мне кажется, да и не мне одному, а всякому, кто ее видел, что все тайны зодчества, сколько их описано в науке и испытано на деле, собраны тут воедино и вознесены на недосягаемую высоту. Сие дивное сооружение с его величием, мощью и красотой можно счесть восьмым чудом света, не в укор и не в обиду всему, что доныне построено. Достаточно сказать, что одна часовня имеет четыреста двадцать локтей в высоту, не считая верхушки, — и всякий понимающий человек сам сообразит, каков должен быть диаметр здания.

Затем мы посетили церковь Аннунциаты, названную так по росписи на одной из ее стен (которую скорей назовешь небом, а не стеной), изображающей благовестие пресвятой деве[77]. Творец ее был, по преданию, не только художником, в совершенстве постигшим свое искусство, но и человеком чистой и святой жизни. Когда картина была уже почти окончена и оставалось только написать лик пресвятой богоматери, художник, трепетавший при мысли, что не сумеет сделать его живым и изобразить как должно свежесть лица, оттенок кожи, кроткие черты, выражение глаз, был в такой тревоге, что прервал работу; он впал в забытье или помрачение ума, а когда очнулся и хотел было взяться за кисти, чтобы с именем божьим на устах продолжить работу, то вдруг увидел, что она довершена без него. Роспись эта не нуждается в похвалах, ибо если сам господь бог или его ангелы приложили к ней руку, то и без слов ясно, что это творение истинно небесное. Что же касается остальной части картины, написанной самим художником, надо ли говорить о заслугах мастера, коли он удостоился помощи таковых подмастерьев.

В сей церкви ежедневно сотворяется столько чудесных исцелений, такие несметные толпы народа приходят поклониться Мадонне, такая щедрая милостыня раздается беднякам, что я удивляюсь, как они все до сих пор не разбогатели. Мне пришла на память история о нищем флорентинце, который завещал великому герцогу старое седло:[78] на мой взгляд, в нем могли оказаться и не такие сокровища, ибо в этом городе совсем нетрудно насобирать гораздо больше, чем сумел почтенный старец. Правду говорит пословица, что «кошкины детки и во сне мышей ловят», и я тут не раз вспоминал свои молодые годы. Если бы я со своим тогдашним запасом плутней, с моей знаменитой коростой, проказой и язвами явился не в Рим, а сюда, то мог бы оставить своему первенцу отличный майорат.

Было просто удивительно, как мало среди местных нищих людей толковых и смышленых, как они все убоги на выдумку и тупы по сравнению с теми, которых я знавал в свое время. Я видел их насквозь и с трудом удерживался от смеха. Уморительно было наблюдать за ними. Меня все время так и подмывало вмешаться и немножко их подучить и отшлифовать. Посудите сами: где это видано и слыхано, чтобы порядочный нищий, знаток своего дела или хотя бы толковый ученик, держал на виду у всех, в тулье шляпы, больше чем шесть или в самом крайнем случае семь мараведи? Или чтобы он имел сбережения, о чем доподлинно знали бы все местные жители; я часто видел также, что они, напившись и наевшись, оставляют после себя объедки для голодных. Какому, наконец, путному нищему (даже новичку, делающему свои первые шаги) взбредет на ум — если только он с него не спятил — стоять на видном месте с караваем хлеба под мышкой или с зубочисткой за ухом?

Я восклицал про себя: «О скудоумный попрошайка, не знающий основ своего ремесла! Значит, ты ешь так много, что часть еды застревает у тебя между зубов?» Никто из них ни бельмеса не смыслил в нищенстве, ничего-то они не умели сделать по-людски, к месту и вовремя; только и знали что канючить и даже не подозревали, что бывает кое-что похитрей.

Среди них я заметил одного попрошайку, которого знавал в стародавние времена еще мальчишкой; теперь он был уже вполне взрослым малым. Он один чего-нибудь стоил по сравнению с остальными, и я, ей-ей, не отказался бы запустить руку в его святая святых: у него, без всякого сомнения, водились денежки. Надо думать, он и от родителей получил немалый куш, ибо они тоже были в свое время мастера не из последних. Был он тощ и горбат и вид имел совершенно такой, как подобает порядочному нищему. Однако все требует выучки, во Флоренции же власти не разрешили им учредить свою академию, и потому, не имея настоящей школы, все они годились только на свалку.

Я тотчас его узнал, он меня — нет. Вот кто мог бы сказать мне: «Фу-ты ну-ты, да тебя и не узнать!» Очень бы хотелось с ним поговорить, но я не решился и только сказал Сайяведре:

— Посмотри вон на того нищего. Если бы он со мной поделился, я считал бы себя богачом.

— Почему же он ходит с протянутой рукой? — удивился Сайяведра, а я отвечал:

— Довольно человеку один раз открыть рот, чтобы выпросить себе подаяние, закрыть глаза на стыд и совесть, сложить руки при виде ждущей их работы и позволить остановиться своим ногам — и считай, что болезнь его неизлечима.

Я убедился в этом, наблюдая одну нищенку, которую знавал в Риме; когда она пришла туда и начала попрошайничать, это была тщедушная больная девчонка; потом она выздоровела, растолстела как корова, но все-таки продолжала просить Христа ради. «Работай», — говорили ей. Но она ссылалась на свое больное сердце и всем рассказывала, что на нее по временам накатывает морока и тогда она падает наземь и ломает вдребезги что ни попадется под руку, — все это было одно вранье. Прошло несколько лет, и она повстречалась с кем-то из земляков; на вопрос, не знает ли он ее родителей, тот отвечал, что знает отлично, что они умерли и оставили ей кое-какие деньги. Она отправилась на родину, и наследство оказалось настолько значительным, что за нее тут же посваталось несколько весьма достойных женихов, и не из бобылей каких-нибудь. Нет такой ржавчины, которую не скрыла бы позолота: золотом все можно замазать и залепить. Девица эта вышла замуж за богатого и недурного собой парня. И все же так сильно тосковала по нищенству, что стала сохнуть и таять на глазах. Врачи никак не могли определить, какая такая хворь ее точит, пока она сама не излечила себя: прикинулась святошей и заявила, что в знак смирения желает выпрашивать Христа ради себе на пропитание, после чего стала ходить по всему дому и выпрашивать милостыню у слуг. Те, конечно, подавали безотказно, но она этим тяготилась и потому начала запираться в большой зале, где висело множество портретов, и, стоя перед ними, просила подаяния.

Сайяведра очень этому удивлялся. Затем мы с ним прошли на дворцовую площадь, посреди которой я увидел статую горделивого полководца на прекрасном бронзовом коне; и конь и всадник были изображены столь прекрасно и живо, что, казалось, так и дышат отвагой. Я не решался судить об этом памятнике и не мог бы сказать, лучше он или хуже римского; но, по моему смиренному разумению, я отдал бы пальму первенства тому, который видел в эту минуту, и не потому, что он был перед моими глазами, а потому, что того заслуживал. Я спросил Сайяведру, кто изображен на коне, и в ответ услышал:

— Это памятник великому герцогу Козимо Медичи, о котором я рассказывал вашей милости по дороге. Сей монумент воздвигнут ему на вечную славу сыном его, великим герцогом Фернандо, ныне правящим во Флоренции.

Я полюбопытствовал, какова высота статуи; сам я измерить ее не мог, но мне сказали, и, по-видимому, правильно, что наивысшая точка ее отстоит от уровня земли на полсотни пядей или около того. Вокруг всей этой площади расставлено множество других отлитых из бронзы фигур, а также мраморных статуй, высеченных с таким искусством, что нельзя не подивиться, они поражают тончайшей отделкой, и только знаток поймет, какое требуется мастерство, чтобы так обработать мрамор.

Затем мы посетили собор святого Иоанна Крестителя[79], достойный отдельного описания: планировка его и другие подробности архитектуры весьма необыкновенны. Я узнал, что храм этот был заложен еще при Октавиане Августе[80] и посвящался Марсу. Долго я его осматривал, изумляясь его древности и судьбе; об этом храме существует предание, согласно которому он простоит до скончания веков. И этому можно верить: он пережил неисчислимые бедствия, но и годы и войны, сравнявшие с землей весь город, пощадили храм; он все стоит и стоит, целый и невредимый.

Собор имеет форму восьмигранника; он огромен, величествен и пленяет взор; особенно замечательны в нем двери: каждая из двух створок отлита из чистой бронзы, с рельефными украшениями, изображающими различные сцены; сделаны они весьма искусно, как и следует ожидать от флорентинских мастеров, которые в наше время стали первыми среди литейщиков всего мира. Но не только этим замечателен храм; хотя во Флоренции есть сорок одна приходская церковь, двадцать два мужских монастыря, сорок семь женских, четыре приютских церкви, двадцать восемь при богадельнях и две, принадлежащих Иисусову братству, ни в одной из них, кроме собора святого Иоанна Крестителя, нет купели; здесь совершается обряд крещения всех новорожденных младенцев как из простого звания, так и из самых знатных семейств, вплоть до первенца самого государя.

За время пребывания в городе мы посетили в часы досуга одну за другой и прочие церкви. Все они так красивы и содержат в себе столько, примечательного, что невозможно обо всем рассказать. Разум человеческий не в силах охватить подобные чудеса: их надобно видеть. Чтобы упомянуть обо всех искусных выдумках, примененных при постройке, о редкостных и тонких украшениях, изобилующих в каждой их части, о превосходной живописи, о статуях, о полных и полурельефных литых фигурах, — понадобилось бы больше места и другой, более сведущий летописец, который сумел бы воздать им должную хвалу.

Великий герцог владеет там чертогом, который окружен садами и именуется дворцом Питти[81], великолепие, обширность и достопримечательности коего таковы, что дворец этот, так же как сады с их родниками и фонтанами, рощами, холмами и охотничьими угодьями, может по праву считаться истинно королевским и соперничать с любыми подобными резиденциями во всей Европе.

Не мог я также оставить без внимания и не осмотреть крепостную стену, которая опоясывает этот город, соединивший в себе столь бесценные сокровища; я установил, что в окружности она имеет около пяти миль; в город ведут десять ворот; вал укреплен пятьюдесятью одной башней. Город весь размещается в пределах крепостной стены и не имеет предместий. Посередине его протекает река Арно, через которую переброшено четыре знаменитых на весь свет каменных моста, широких и мощных.

Все эти сооружения построены великолепно, и им не уступают превосходные законы, а также принятые у жителей обычаи. Недаром город этот назван Флоренцией:[82] это лучший цветок среди всех цветов и цвет всей Италии, ибо в нем процветают все блага вкупе и каждое в отдельности — свободные искусства, рыцарское благородство, изящная словесность и науки, воинская доблесть, любовь к истине, обходительные манеры и особенно ласка и участие к чужеземцам. Флоренция, словно добрая мать, принимает их, пригревает, балует и лелеет нежнее, чем своих природных сынов, которые подчас вправе назвать ее не матерью, а мачехой.

За время, проведенное во Флоренции, я старался по следствию установить причину и определить характер здешних жителей по их обычаям и по законам, которые там блюдут и исполняют неукоснительно. Во Флоренции умеют понять и оценить достоинства каждого гражданина по его делам, награждая лучших справедливыми и заслуженными почестями, дабы и другие следовали доброму примеру; так что даже властители города почитают за великую честь и славу для себя, когда им говорят, что подвиги их не меркнут перед громкими деяниями вассалов.

Вместе с тем я убедился в справедливости замечаний Сайяведры о тамошних нравах, ибо во Флоренции я видел много такого, что в избытке водится и в других краях: зависть и лесть обитают повсеместно, а особенно там, где человек должен искать милости у сильного и подставлять ножку врагу. Немало и здесь великих мастеров считать в чужом кармане и искусных геометров, которые в два счета начертят, как перебить дорогу сопернику. Но оставим сей предмет: обрисовав славный и прекрасный город, не будем чернить его столь позорными штрихами.

ГЛАВА II

Гусман де Альфараче отправляется в Болонью на поиски Алессандро, похитившего его сундуки, но сам попадает в тюрьму по требованию этого грабителя

Во Флоренции я проел коня, подаренного мне господином моим, послом, а в один прекрасный день закусил подковами. Я хочу сказать, что перед тем как продавать лошадь, я велел ее перековать, а старые подковы валялись дома, покуда Сайяведра не спустил и их, чтобы купить чего-нибудь на завтрак. Если бы злодейка-нужда не выгнала меня из Флоренции взашей, я бы ввек оттуда не уехал. Боюсь, впрочем, это утверждать, а только предполагаю, судя по тому, как понравилась мне тамошняя жизнь, когда я хорошенько ее распробовал и вошел во вкус.

За дальнейшее не ручаюсь: всякая новизна в конце концов приедается, особливо людям моего склада — прирожденным бродягам и любителям перемен. Но тогда я думал иначе, ибо жилось мне отлично. Я попал во Флоренцию в самый разгар празднеств. Мои новые знакомцы, молодые флорентийские щеголи, водили меня из дома в дом, с пирушки на пирушку, со свадьбы на свадьбу. Тут пляшут, там поют и играют, здесь кутят и смеются; повсюду царит веселье и радость; стоит разок угостить приятелей за свой счет, и тут же получишь до сотни приглашений. Весь город предавался забавам, утехам и увеселениям; я был принят у изящных и богато одетых кавалеров, у прелестных дам, танцевавших с нами на балах, кругом мелькали затейливые прически, пышные наряды, легкие башмачки, вослед которым летели наши взоры и сердца.

Судите сами, не слишком ли крепкий маринад для домашнего припаса! Если я не пьянствовал с друзьями в харчевне, то уж наверняка сидел там в приятной компании. Не жди благоразумия от всадника, оседлавшего необузданного конька юности! Что говорить: я был молод, и если старости положено быть сухой и холодной, то молодость, наоборот, горяча и полна соков. Молод — силен, стар — умудрен. Всякому свое. И хотя на белом свете немало молодящихся стариков, редко встретишь старообразного юношу. Да и откуда взяться такой диковине? В сочельник груши не плодоносят — во всяком случае, у нас в Кастилии; о других краях не скажу, да не поймают меня на слове тамошние жители. Спешу заметить, что я на все гляжу с нашей деревенской колокольни. А как пляшут у вас — мне неизвестно.

Однако вернусь к своему повествованию. Надобно было немедля бежать из Флоренции куда глаза глядят, пока я не растряс все деньги до последней монетки и не спустил памятную золотую цепочку: с ней я не расставался ни на миг, предчувствуя тот скорбный день, когда придется и ее разбить на мелочь. Она была мне подарена в знак расположения, и клянусь, что не по доброй воле я готовился поступить с ней столь безжалостно. Если бы мог, я ни за что бы с нею не расстался и сохранил бы ее у себя. Но иной раз припечет так, что отец-мать тащат в заклад родное детище. Терпенье. Будем держаться, покуда силы есть, а уж станет невмочь, так не взыщите. Когда нужда возьмет за горло, сотворишь и похуже.

В душе моей шла борьба. Великие битвы разыгрываются в голове у людей, попавших в подобное положение! Я крепко призадумался, что теперь делать и чем себе помочь. Господи боже! Как тяжко сердцу, когда легко карману! Как слабеет вкус к жизни, когда ослабли тесемки мошны, особенно ежели очутишься в чужом краю, да еще с твердым намерением забыть плутни и жить честно; денег нет, и неизвестно, как их добыть. В городе ни знакомых, ни друзей, попросить не у кого, а плутовать не хочется. Решись я на плутовство, то и горя бы не знал: работы хватило бы на целый год. Куда ни глянь, всюду открывалось обширное поприще, а я, благодарение богу, не забыл того, чему когда-то выучился, и хотя поотвык от этих дел, орудия моего славного ремесла были всегда при мне, где бы я ни находился. Однако из Рима я выехал с твердой решимостью более не грешить, чего бы это мне ни стоило, и не хотел отказываться от благих намерений. Известно, впрочем, что ими вымощена дорога в ад. Что с них толку, когда пить-есть нечего? Вера без дел мертва. Вот я и слугой обзавелся: хорошее начало для того, кто должен сам идти в услужение! Я уже привык приказывать, каково же было мне повиноваться? Полагаю, — и надо думать, не я один, а многие таковы, — что я мог бы стать совсем хорошим человеком, если бы при обуявшей меня спеси был при деньгах; вот бы, к примеру, какой-нибудь святой чудотворец, посочувствовав моим благим порывам и для вящего их укрепления, подарил мне кучу золота! Но боюсь, и с деньгами я не сумел бы воздержаться от порока; для этого поистине требовалось чудо: ведь я был молод, возрос в довольстве, привык скорей искать соблазнов, чем бежать от них. Мог ли я, при самых лучших намерениях, победить дурные наклонности?

Как говаривала сеньора донья… как бишь ее?

«Я от природы женщина честная; но нужда велит жить не так, как хочется».

«Полноте, голубушка, ведь это неправда: вам самой нравится веселая жизнь».

«Ах нет: так пришлось, а я вовсе этого не люблю».

«Ан нет, любите, оно и по глазам видно: если бы вы пореже стреляли ими из окна, да почаще смотрели бы на прялку или шитье, тогда еще можно бы вам поверить».

«Не такие уж длинные руки у женщин, чтобы их хватало на все: и готовить, и шить, и держать в порядке весь дом».

«Пусть их хватит хотя бы на домашние дела, тогда будет вам и дом, и пища, и деньги на наряды».

«Вот это мило! Сами же говорите, что не хочется идти в услужение, а я, женщина, должна на это согласиться?»

«То-то и оно: ни я, ни ваша милость, ни та сеньора — никто не желает работать: мы хотим чтобы все делалось само собой, как по щучьему веленью».

Страшный это зверь — двадцать лет. Ни одна кровавая битва не сравнится с бурями молодости. Чтобы уберечься от греха, юность вынуждена вести бой с неодолимыми врагами. Победить их трудно: на каждом шагу они расставляют ловушки, в которые мудрено не попасться. Ноги же юных слабы и еще не умеют ходить.

Молодость — неукрощенный конь. Она неистова и нетерпелива. На одно доброе намерение вихрем налетают сотни дурных, да с такой яростью, что валят с ног или выбивают из седла. Не всякий усидит на таком скакуне, мало кто сумеет держать его в узде: конь то не хочет бежать быстро, то отказывается идти по дороге, куда направляет его всадник.

Да и сам я еще не очистился от облепившей меня грязи: хоть темные делишки покуда бросил, но забыть-то их не забыл и брыкался с оглядкой — как бы поклажа и впрямь не свалилась.

Кто задумал усмирить молодого быка, должен сначала побороть и повалить его наземь, потом привязать к его рогам веревку и заставить повсюду волочить ее за собой. Когда же придет пора надеть ярмо, то бычка впрягают в паре со старым волом, уже привыкшим к работе. Так исподволь, шаг за шагом, приучают его к подъяремному труду.

Юноша, который захочет побыстрей достичь мудрости старца, должен избегать пути, по которому пошел я, и прежде всего победить свои страсти; пусть изготовится к борьбе и, напрягши волю, повергнет их наземь, победив прежние стремления; пусть привяжет к их рогам бечеву терпения и покорности, пусть походит, волоча за собой на этой привязи греховные желания и посвящая время благочестивым занятиям; только так, дорогою святых помыслов, придет он к ярму покаяния и в общении с людьми добродетельными привыкнет к плугу и распашет им почву, выкорчевав из нее дурные наклонности. Глуп тот, кто надеется достигнуть сего без труда, сказавши только: «Я так хочу». Да и не хочет он вовсе! Пусть рассказывает таким же, как он, шалопаям; а кто хочет по-настоящему, пользуется иными, более надежными средствами.

Не мечтай, что господь бог разверзнет небеса и грянет тебя оземь, как святого Павла;[83] не жди столь явственного откровения. Разве мало того, что бог поразил тебя болезнью, тяжкими муками и бесчестьем? Как же ты не уразумел, что это и есть данное тебе знамение? Но ты не желал и не желаешь сказать: «Господи, научи меня, а я во всем готов тебе служить». Ты не хочешь быть у бога святым Павлом, а надеешься получить видимый знак его воли! Господь и святому Павлу явил свое могущество лишь потому, что тот заблуждался в поисках верного пути и был ревнителем закона.

Человек не спасется одним лишь добрым намерением, не претворенным в дело; тут нужно и одно и другое, и намерение и дело, коли есть еще время за него взяться. Если кто одумался лишь в предсмертный час и перед концом ужаснулся былых пороков, для него сделают исключение, и мысли его приравняют к делам. Если же до заката есть еще время и не поздно потрудиться в господнем вертограде, то к этой цели надобно направить и помыслы свои и дела. Ни мотыга без руки, ни рука без мотыги, — нужно и то и другое, чтобы вскопать землю.

Разве кто загонял меня в беду силком? Разве не по своей воле роскошествовал я во Флоренции? Вспоминая это время, говорю откровенно: жилось мне тогда распрекрасно, и я охотно воздвиг бы там свои столпы и не искал бы plus ultra[84]. Город этот весь и во всем был мне по сердцу. А если и во Флоренции не обходилось без завистников и льстецов, то меня это не касалось: я в их число не входил. Незачем Иуде зариться на нищенскую подачку; я не видел себе в том ни прибыли, ни убытка, не имея никаких поползновений стать придворным. А ежели низость не сулит нам выгоды, то мы и прибегать к ней не станем; я же никогда не любил лести, считая ее самым вредным и опасным злом на земле. Одного лукавого льстеца довольно, чтобы погубить не то что город, а целое королевство. Блажен тот монарх и счастлив государь, который любим своими подданными и не чуждается народа: только он будет знать правду, с нею искоренит зло и не подпустит к себе раболепных лжецов.

Я жил бы во Флоренции славно, жил бы по-княжески, если бы было на что. Вряд ли надо божиться, мне и на слово поверят. Денег осталось совсем мало, а если из кошеля брать, а обратно не класть, то его не надолго хватит. Поживи я там еще немного — и вовсе бы обнищал и дожил бы до великого срама: въехал верхом, а вышел пешком. Разум говорил, что надо спасать свою честь и убираться из Флоренции, пока нужда не заставила остаться там навеки за неимением денег на выезд.

Этими мыслями я поделился с Сайяведрой. В глубине души я уже знал, что мне своей участи не миновать, и хорошо понимал, что более подходящую компанию, чем я да он, не найти; вот я и решил подготовить его загодя, чтобы он потом не удивлялся и не думал, что ему мерещится что-то небывалое. Он сказал:

— Сеньор, мне кажется, я знаю, что нам надобно предпринять; дело самое простое и не потребует ни денег, ни трудов, а для нас обоих может выйти большая польза. Раз уж волей-неволей приходится уезжать, то не все ли равно, через какие ворота: куда ни взглянешь, всюду божий мир. Так не направиться ли нам в Болонью? Путь туда недальний, посмотрим на знаменитый Болонский университет, а попутно, может статься, повстречаемся с Алессандро Бентивольо, бывшим моим господином, который похитил ваши сундуки. Если мы его там найдем, а за это я ручаюсь, то наверняка все отберем. После проведенного в Сиене дознания у него нет другого выхода, как вернуть краденое добровольно, а не то ему или его отцу придется уплатить по решению суда.

Совет показался мне неглупым. Я верил в силу правосудия и ничуть не сомневался, что стоит мне явиться в Болонью и затеять тяжбу, как воры придут с повинной головой и вернут если не все, то хотя бы часть украденного добра: отец и вся родня Алессандро — люди видные и вряд ли захотят, чтобы столь гнусная тайна вышла наружу.

И удивительное дело! Ведь вы знаете, какой прекрасной, приветливой и гостеприимной казалась мне Флоренция и как жизнь там была мне по сердцу! И что же! Я не хотел слышать о ней! Меня от нее с души воротило; я не мог больше видеть эти улицы, все мне опротивело, до того не терпелось поскорее уехать. Вот что делает безденежье: в одну минуту возненавидишь все, что любил, когда не на что прокормиться и нет денег на удовольствия. Мне уже казалось, что на свете нет города лучше Болоньи: стоит мне туда приехать, как я получу обратно свое имущество и снова начну мотать денежки, снова закружатся вокруг меня студентики — народ мне под стать, веселый и праздный, — с которыми можно будет всласть позубоскалить.

Да и чем черт не шутит! Может быть, я и науками займусь? Все, чему обучил меня кардинал, мой господин, было еще свежо в памяти, и я мог бы стать при нужде пресептором на факультете и этим зарабатывать себе на хлеб. Я упустил только одну истину; забудь о сутане, ежели не хочешь подпоясываться веревкой.

Словом, я забрал себе в голову, что надо ехать в Болонью, и медлить не стал.

Когда мы прибыли в Болонью, уже смеркалось. Всю первую ночь мы не спали, обдумывая, как взяться за дело. Сайяведра сказал мне:

— Сеньор, я думаю, нам не следует слишком часто показываться на людях и мозолить глаза, пока не известно, как обстоит дело. Если Алессандро в городе и его оповестят, что я здесь (а меня тут все знают), он постарается разузнать, зачем я явился и с кем вожу компанию, и тогда, пожалуй, скроется из города. А заподозрив, что именно я указал вам сюда дорогу и поднял шум, он подошлет ко мне убийц. Ни то, ни другое нам не с руки и не годится. К тому же, если дело дойдет до суда, меня первого посадят за решетку. Тогда уж я ничем не смогу вам помочь, а кроме того, несправедливо дважды судить меня по одному делу. Вот что мы сделаем завтра же утром: расспросим в городе про Алессандро и постараемся его найти, а там видно будет.

Совет мне понравился. Я вышел на улицу и не успел пройти двух шагов, как мне указали на Алессандро пальцем. Да не нужно было и показывать: по одежде я сразу узнал, кто передо мной находится. Он стоял в ватаге лоботрясов у входа в церковь. Судя по их виду, они пришли отнюдь не молиться, ибо не входили в храм, а просто разглядывали прохожих.

По-вашему, это пустяк? Не пора ли положить конец подобным бесчинствам? Мало нам улиц и площадей для наглых поз, нескромных жестов и праздного шатания, не говоря уже о других еще менее благовидных занятиях: мы и храма не пощадим!

Впрочем, к делу: не будем перескакивать с одного на другое. Что они не к мессе пришли — это было видно потому, как они размахивали руками и хохотали. На Алессандро был надет мой камзол серебряной парчи и колет с янтарными украшениями, подбитый тою же парчой, весь украшенный бахромой и обшитый серебряным позументом; у ворота он застегивался на восемь золотых пуговиц, отделанных эмалью и янтарем. Все это было мне подарено одним неаполитанским дворянином за то, что я помог ему в хлопотах, замолвив за него словечко у посла, моего господина.

Узнав вора, я чуть не набросился на него с ножом, чтобы сорвать с его плеч одежду, — так больно мне было видеть, что мои кровные пожитки перешли против моей воли в чужие руки. Меня так и тянуло его пырнуть, но я сдержался, говоря себе: «Нет, нет, Гусман, нельзя! Пусть лучше он покается и сохранит жизнь; живой он тебе заплатит, а если ты его убьешь, то поплатишься сам. Лучше иметь должника, чем заимодавца. Легче взыскать, чем заплатить. Зачем ходить в ответчиках, когда можно выйти в истцы? Не торопись, дело не к спеху, никто за нами не гонится. Коли карты не врут, все обойдется наилучшим образом. Пусть птичка хорошенько усядется на ветке. Главное — не спугнуть дичь прежде времени. Вор пойман с поличным и не отвертится. Волей или неволей, а придется рассказать добрым людям, кто так пышно тебя нарядил и на каком базаре купил ты этот наряд».

С тем я и вернулся на постоялый двор и рассказал Сайяведре обо всем, что видел. У него был приготовлен для меня обед; он накрыл на стол, и мы, отобедав, стали вместе думать, в какую сеть поймаем зверя. Мы прикидывали и так и эдак, и я заметил, что мой Сайяведра что-то неспокоен. Ему было не по себе: видимо, он уже сожалел о данном мне совете и боялся расплаты. В конце концов было решено, что лучше всего покончить дело миром: синица в руках лучше журавля в небе, а худой мир лучше доброй ссоры.

Мы сошлись на том, что я через третье лицо извещу папашу о проделках сынка и дам им возможность кончить дело добром, чтобы не отнимать свое имущество через суд, ибо для меня не было ничего легче, как доказать, что вещи эти — мои. Так я и сделал. Нашелся человек, который взял на себя труд учтиво и без лишней огласки сообщить отцу молодого человека о моем деле.

Но где могущество — там спесь, а где могущество и спесь — там не ищи правды; отец Алессандро не только не согласился на полюбовную сделку, но и слушать не пожелал моего посланца. Он решил обидеться, хотя знал доподлинно, что обижен тут один я. Он выпроводил моего посланного, не сказав ему ни единого доброго слова и не подав никаких надежд. Узнав об этом, я весь закипел от гнева. Но платить злом за зло не годится; я успокоил себя своими прежними доводами и решил посоветоваться с одним студентом-законником из местного университета, о котором говорили, что он малый с головой; я изложил ему свое дело, заметив, что боюсь подавать в суд, поскольку родитель моего молодчика — человек весьма могущественный, и просил его высказать свое мнение, на что он отвечал:

— Сеньор, здесь все знают, что за птица этот Алессандро. Его проделки ни для кого не тайна; случай этот не первый. Всякому ясно, что обвинение ваше законно. Правда на вашей стороне; по-моему, надо судиться. Вся Болонья знает, что он кого-то обокрал и привез одежду с чужого плеча: вернувшись после отлучки, он сразу отдал переделать несколько камзолов, а между тем при отъезде у него не было ни денег, ни вещей, которые можно было бы продать. К тому же другой его приятель втерся к нему в доверие и кое-что украл: видно, хотел очиститься от грехов. Если я могу быть вам чем-нибудь полезен, то готов к услугам.

И тут же, на основании моей жалобы, написал прошение и подал его оидору Торрона[85], который судит уголовные дела.

Не знаю, какими судьбами, когда и как, через самого ли судью или через его секретаря, а только о моем иске сейчас же узнал весь город, в том числе и отец грабителя.

Будучи человеком влиятельным, он немедля отправился к судье и, пожаловавшись на дерзкие нападки, подал встречный иск, обвиняя меня в клевете и требуя примерного наказания. Они столковались отлично, и вышло так, что лучше бы я сидел да помалкивал. Человек этот имел большую власть, и судья рад был ему угодить. Из пустячного обвинения вышло крупное дело; известно, что любовь, алчность и ненависть не в ладах с правдой, а подкуп и пристрастие сбивают правосудие с толку.

Я плюнул вверх: мое же оружие обратилось против меня, и правый поплатился за виноватого. Худо, когда у человека много денег; еще того хуже, когда он замыслит злое дело; когда же соединятся вместе злой умысел и большие деньги, то разве лишь промысел божий убережет от них невинного. Храни вас господь от их когтей — они куда страшней и львиных и тигриных. Богатые тираны делают все, что им вздумается, и уж так или иначе, а своего добьются. О, кто скажет и напомнит злодеям, что не долго им бременить собою землю!

Судья дал мне самый короткий срок для представления доказательств. Где это видано и когда бывало, чтобы истцу ставились сроки? К тому же я заявил, что все бумаги по этому делу находятся в Сиене, откуда надобно получить копию, что потребует многих формальностей. Куда там! Прав ты или виноват, платить все равно тебе.

По этому поводу, прежде чем продолжить мое повествование, я расскажу случай, который произошел в одной деревенской общине в Андалусии. Между жителями разверстали подать по случаю какой-то постройки, и в список обложенных внесли одного идальго. Тот подал жалобу на произвол и нарушение сословных прав, но его все-таки не вычеркнули. Когда настало время уплаты и сборщик налогов пришел за означенной против его имени суммой, идальго отказался платить, и у него конфисковали часть имущества. Он обратился к законнику, и тот написал жалобу по всей форме, ссылаясь на дворянские привилегии, согласно которым никакому обложению его клиент не подлежит. Когда это прошение попало к алькальду, тот сказал писарю: «Пиши: что он идальго, о том спору нет, но он нищий голодранец, так пусть платит».

Весь город знал, что правда на моей стороне, но кто беден, «пусть платит»! Никто за меня не вступился. Я сразу понял, что дело скверно и все хлопоты пропали даром, но никак не думал, что со мной поступят по простонародной поговорке: «Меня обобрали, меня ж и отодрали». Я не мог представить доказательства в такой короткий срок, иск признали необоснованным, и противная сторона воспользовалась этим, чтобы подать встречное обвинение: отец вора жаловался, что своим иском я нанес ущерб доброму; имени его сына и всего семейства.

В пространной речи он бесстыдно взывал к правосудию, за одним «поелику» шло второе, за вторым — третье, и все это заняло целую стопу бумаги, свидетельствуя об обидах, нанесенных мною его сыну, достойному кабальеро, смирному и честному юноше, который известен всему городу добрым нравом и примерным поведением, за что меня мало живьем сжечь. Когда мне прочли эту жалобу, я про себя подумал: «Дай им бог доброго здоровья, а с совестью они и сами справятся».

Ни о чем не подозревая, шел я однажды по своему делу, и вдруг прямо на улице меня схватили и отвели в Торрон, не предъявив никакого обвинения, кроме моего же иска.

Ни один меч не имеет такого тонкого и опасного острия, как жало клеветы и оговора, особливо в устах тирана; а когда он избирает жертвой законное право бедняка, могущество его неодолимо и поражает тем верней, чем меньше тот остерегается. Дело мое было простое и ясное — его сделали темным и путаным. И в городе и в предместьях все знали, что я прав, знал об этом и судья, ибо располагал всеми доказательствами. Все так: тем не менее не он, а ты олух, потому что беден, не имеешь заступников; никто тебе не поверит и даже слушать тебя не станет. С такой тяжбой нечего ходить в суд человеческий: неси ее к высшему судье; только у него найдешь правду и узришь ее лицо; там не понадобятся тебе ни могучие покровители, ни писания приказных, ни речи законников, ни судейская кривда. Правосудие было для моих врагов игрой, и я узнал, что такое ловкость рук.

Меня наказали плетьми как ругателя, клеветника и лжеца. Я потратил деньги, лишился последнего добра, меня заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Я выслушивал гнусные оскорбления, которых не заслужил, мне же не давали и рта раскрыть. А когда я задумал ответить оскорбителям письменно, то, видя, как обернулось дело, стряпчий куда-то пропал, ходатай исчез, адвокат как в воду канул, и я остался без всякой защиты в лапах у подьячего. Только одно утешение и было у меня: все жители в один голос твердили, что со мной обошлись не по справедливости, и я успокоил себя тем, что придет тот страшный и грозный день, когда сильный проклянет свою власть, ибо ее проклял бог. Неправедно нажитое впрок не пойдет и сгинет, едва доставшись наследникам; души детей и внуков не во власти богача, и никакие ухищрения ни на волос не изменят небесную волю и ей не помешают. Истинно говорю вам, что так будет. Ибо все, чем вы владеете, — это добро бедняков, отнятое разбоем и охраняемое беззаконием. Ты возразишь мне, пожалуй: «Ну, тем временем дай-ка денег взаймы, верну в день Страшного суда!» Видимо, ты думаешь, что ждать долго, а может, и вовсе не дождешься? «Не знаю». Зато я знаю, что срок этот вскоре покажется тебе короче самого краткого мига и ты удивишься: «Я только что проснулся, встал с кровати — и уже ночь». Ты мог бы сказать другое: «Э, да ведь и вы, ваша милость, не пахали, не сеяли, а вроде как бы нашли добро на улице, добыв его известными проделками, когда служили у посла!» Что же из того? Разве это основание, чтобы отнять у меня нажитое? Говоря так, ты рискуешь поймать самого себя на слове: ведь ты приравнял мою добычу к заработку падшей женщины; согласись, что доход ее законный, хотя сделка сама по себе непозволительна. И ты по совести обязан заплатить ей, если воспользовался ее услугами, а она из корысти согласилась на это.

Более того: и у разбойника с большой дороги нельзя силой отнять награбленное золото в отместку за погубленные души, — ты ему не судья, и никто не давал тебе права отбирать у него в свою пользу то, что он отнял у других; он ограбил тех, а ты ограбишь его и станешь ничем не лучше. Верь истинному слову, я правду говорю. Да что толку долбить одно и то же? «Звать меня Перо Гарсия»[86] — и ни с места! Если все станут резать правду-матку и мстить обидчикам, то в больницах не хватит места для увечных. Что ж такого? Я знаю одно: лучше пойти на небо без одного глаза, чем в преисподнюю с обоими. Святой Варфоломей предпочел нести за плечами свою содранную кожу, нежели сойти здравым и невредимым в геенну огненную; святой Лаврентий почел за лучшее гореть здесь, нежели там. Да не всем же быть святыми Варфоломеями или Лаврентиями! Только бы душу спасти — с нас и того довольно. «Я бы очень хотел спастись». Еще бы! Кто обрел спасение, достиг немалого. Но для этого и надобно многое. Ведь ты ни за что не спасешься, если будешь цепляться за краденое добро, которое мог бы отдать тому, кого ограбил, но не отдал, а завещал своим наследникам, обездолив настоящего владельца. И не трудись понапрасну, не тщись оглушить нас лживым суесловием: по истинной божеской вере так быть должно, а все прочее — лукавые козни сатаны. Горе тому, кто ради суетной роскоши и мирского могущества, ради детей своих и внуков, забыв правду и махнув рукой на закон, натаскает полный дом золота, а себя осудит на вечные муки. Я не шучу; и ты не шути, ибо очень скоро тебе будет не до шуток. Беру тебя в свидетели моей правоты; ведь, может статься, дни твои сочтены и всей жизни едва хватит, чтобы дочитать эту страницу, которая, по-твоему, наполнена вздором. Скоро ты узнаешь правду. И не надейся на то, что приносил богатые дары церкви и воздвиг часовню на украденные у меня деньги: осужденному на вечные муки не помогут никакие молебствия, пусть их служит хоть сам святой Григорий. Когда приговор вынесен, молиться поздно.

О господи, прости мои прегрешенья! Ведь эдак я вконец надоем тебе, дорогой читатель, ибо ты ищешь в книге не проповедей и наставлений, а средства от бессонницы и приятной забавы в часы досуга! Не знаю, как и оправдаться перед тобой: снова я поддался искушению читать рацеи; сослаться разве на пример пьяницы, который что ни заработает, все несет в кабак. Так и я: что ни попадет мне под руку, всякий кирпичик я подбираю и складываю вместе с другими. Короче говоря, если то, что здесь написано, пришлось тебе по сердцу, значит, оно написано хорошо; а если нет — не перечитывай, да и дальше не читай: будет все то же самое, те же заросли и дебри. А не то садись за стол и пиши сам, а я обещаю терпеливо прочесть все, что ты напишешь.

В заключение скажу одно: когда злой рок преследует человека, не помогут ему ни усердные хлопоты, ни мудрые советы. Видишь, что получилось со мной: пошел по шерсть, а воротился стриженый.

ГЛАВА III

Выйдя из тюрьмы, Гусман выигрывает в карты много денег и бежит с добычей в Милан

Я вырвался из тюрьмы, словно из преисподней. Прибавить к этому нечего; яснее не скажешь, ибо это сущий ад на земле. Я вынес оттуда неутолимую жажду свободы, — и всякий меня поймет: кто был лишен ее столь несправедливо, имеет основания опасаться самого худшего, ибо врагам ничего не стоит совершить над ним новое насилие, если прежнее сошло с рук.

Иной раз думаешь, что бог, видно, дремлет. А все же гнева его боятся и боялись даже те, кому слово божье неведомо. Когда Эзоп спросил Хилона: «Что делает бог? Чем он занят?» — тот отвечал: «Он возвышает смиренных и поражает гордецов». Я дурной человек, и раз господь попустил наказать меня, значит, было за что. Неужели праведный судья, человек ученый и благочестивый, пойдет на преступление и запятнает себя пристрастием, лихоимством или трусостью? Пусть же сам за себя отвечает; все мы предстанем пред высшим судией, а потому не хочу ни осуждать судейских, ни думать о них.

Меня славно проучили; я был так напуган и так сильно ожегся на этом кипятке, что с тех пор боюсь и холодной воды. Я никоим образом не хотел больше попасть ни в Торрон, ни в другую тюрьму и обходил их за версту; меня не так страшило лишение свободы, как незаслуженные обиды, которые приходится терпеть арестанту. Стоило мне увидеть кнут возчика, как я вспоминал плеть пристава. Отныне я решил, что лучше потеряю все имущество, а в суд не пойду, разве что насильно потащат.

То же самое советовал я одному приятелю, которому довелось иметь дело с тюремным начальством по поводу похищенного у него камзола. В Торрон привели некоего местного жителя, купившего на базаре этот камзол. Настоящий его владелец, мой приятель, не обвинял арестованного в краже, а только хотел узнать имя человека, у которого тот купил камзол, ибо заодно с этой вещью было похищено много других. Я же уговаривал ограбленного друга: «Бросьте это дело. Берите скорей камзол и не ходите сюда больше, не треплите понапрасну плащ: вас обдерут как липку, вы останетесь без камзола да заодно лишитесь и плаща — все заберут себе судейские». Он не послушался моего совета и решил подавать жалобу и судиться, так как стряпчий и адвокат утверждали, что он выиграет тяжбу.

Разбирательство тянулось больше двух недель; арестованный доказал свою невиновность, и его выпустили на все четыре стороны, а приятель мой остался ни с чем, каясь в своем упрямстве и потерпев изрядные убытки; и камзола он не получил, и плащ продал, да заодно лишился и колета.

Не советую и думать о суде, коли можно его избежать; тяжба — та же сеть: вяжи да вяжи петли, одна цепляется за другую, и конца им не будет, покуда сам не бросишь. Пусть ходят в суд, да и то лишь по важным делам, люди богатые и сановные, им и карты в руки, уж они-то найдут, что кинуть судейским, за что будет им и почет и уважение: у кого есть деньги, тот их не потеряет; а мы с тобой из-за пяти реалов просудим пятнадцать, да подбрось еще сотню за потерянное время, а высудить ничего не высудим, кроме тысячи огорчений, да наживем столько же врагов. Еще того хуже — связаться с тем, кто сильней тебя. Бедному человеку тягаться с богатым — все равно что на льва или медведя с голыми руками ходить. Правда, известны случаи, когда человеку удавалось осилить зверя, но это случайность либо чудо. Худые те шутки, за которые надо расплачиваться боками. Или тебе неведомо, что богатый может и солнце в полночь на небо вызвать, и бесов именем Вельзевула изгнать?[87]

А у таких бедняков, каковы мы с тобой, и свинья-то вместо поросят приносит щенят; тем паче не ввязывайся в уголовные дела; тут дорога правосудия широкая и торная; судья может выбирать, по какой стороне ему идти: по правой, по левой или лучше взять посередке. Отсюда удобно и плечом подтолкнуть, и руку протянуть, да так, чтобы в ладони кое-что осталось.

Коли не хочешь погибнуть, послушай моего совета: дай судье золотые очки, а писарю серебряное перо и спи спокойно; не нужны тебе тогда ни стряпчие, ни законники. В Италии нет такого обычая, какой принят в других даже менее цивилизованных странах: судья, вынося приговор, обязан записать свои основания. Пусть он и неправильно решит дело, это еще полбеды: если проигравшая сторона недовольна, высшая инстанция может пересмотреть приговор.

А впрочем, знавал я судью, который за хорошую мзду вынес решение в пользу некоего купца, желавшего припугнуть противника и тем склонить его на полюбовную сделку; приятель судьи, узнав об этой махинации, спросил его, как мог он вынести явно противозаконное решение? «А какая разница? — отвечал тот. — Высшая инстанция все равно перерешит дело, зачем же мне отказываться от того, что само в руки плывет?»

Решения таких судей надобно отменять подряд, даже не рассматривая; это поистине приговоры на час, и цель их не суд вершить, а обманывать. По-моему, глуп тот, кто не стремится всего этого избежать. По законам логики одна беда лучше, чем много. Если тебя кто обидел, обидчик у тебя один, и только одну обиду нужно стерпеть; если же вздумаешь подать в суд, то соскочишь со сковороды и угодишь в огонь и, ища спасенья от одного обидчика, нарвешься на полчища гонителей.

Хочешь знать, как это бывает? Изволь, могу рассказать обо всех мытарствах, через которые придется тебе пройти. Во-первых, альгвасил может оказаться человеком вовсе без совести, вчерашним трактирщиком, как и его батюшка. Если отец был вор, то сын грабитель. Он купил алебарду, чтобы прокормиться; может быть, даже не купил, а взял напрокат, как осла. А если он хочет прокормиться, то обязан красть; и возглашая: «Я, королевский альгвасил, несу государев жезл», на деле, с этим жезлом в руках, не признает ни короля, ни закона и, вопреки богу, закону и королю, будет над тобой измываться и словом и делом, чтобы вывести тебя из терпения и потом обвинить в буйстве.

Знавал я в Гранаде альгвасила, у которого было два вставных зуба; во время какой-то уличной потасовки он их вынул и сам расцарапал себе десны, а потом сказал, что арестованный выбил ему зубы. Затея, правда, не удалась, мошенника вывели на чистую воду, но не по его вине. Стоит тебе возвысить голос или пошевелить рукой, как альгвасил заявит, — и это всегда в его власти, — что ты на него покушался, и тут же сдаст тебя нижним чинам.

А уж это народ хоть куда! Все как на подбор плуты, изменники, воры, бесстыжие пьяницы. Один лакей, большой остряк, так говорил о себе самом, когда его, бывало, очень уж допекут: «Кто сказал «лакей» — сказал «кабак», «притон», «грязь»; от матери, родившей лакея, можно ждать чего угодно».

И я скажу то же: кто произнес слово «пристав», тот разом назвал все плутни и пакости, какие есть на свете. У приставов нет души, они — точная копия служителей ада. Стоит тебе попасть к ним в лапы, и если они даже обойдутся с тобой учтиво и всего-навсего схватят за шиворот, все равно тебе придется куда солонее, чем робкому кролику в когтях у ястреба.

Погонят они тебя по улицам пинками, обругают так, как бы следовало обозвать их самих, и все в надежде угодить начальству или просто по привычке, ибо они давно забыли, что и ему и им власть дана только на то, чтобы препроводить тебя в часть, но отнюдь не оскорблять. Таким-то манером пригонят они тебя в retro vade[88], сиречь в тюрьму.

Если желаешь, могу тебе рассказать и о ней, чтобы ты знал, какое это заведение, какие там обычаи, как там живется и кого там мучают. Все это ты найдешь в моей книге: дай срок доберемся и до тюрьмы. Пока довольно с тебя сказанного, ибо когда ты прибудешь туда собственной персоной (от чего да сохранит тебя господь), то сам все узнаешь. Дорогой тебя изобьют, а может статься, и отнимут все, что было у тебя в карманах или кошельке. Затем сдадут тебя с рук на руки привратнику, который, словно ты его раб, устроит тебя так, как ему вздумается, а если заплатишь, то немного получше.

Худо тебе или хорошо, знай помалкивай, потому что не ты, а он здесь хозяин, и все в его руках. Угроз он не боится, заносчивостью и отвагой его не удивишь. Смотритель тюрьмы и старший надзиратель, крикуны и ругатели, занесут тебя в реестры, а ты обязан обнажать перед ними голову и отвешивать самые почтительные поклоны.

Впрочем, это все не беда; среди смотрителей немало добряков, что будут тебе за отца родного; я частенько попадал к таким и не могу на них пожаловаться. Правда, как и другие люди, они хотят кормиться около своей должности, и потому родными отцами тебе будут не бесплатно: ты заслужишь их милость, если сам о них позаботишься; тогда тебе позволят промыслить себе на пропитание, похлопотать по делу и заняться тяжбой. Но все же смотритель есть смотритель: он может захотеть, а может и не захотеть; твое заключение или свобода в его власти.

Засим ты идешь на поклон к стряпчему. Заметь, о нем я покуда ничего не говорю, всему свое время и место: пироги с бешенкой подаются не раньше как в страстную неделю. О стряпчих речь впереди.

Коротко говоря, все они над тобой господа, и ты должен терпеть их, вкупе с ходатаем, подьячим, начальником судебной канцелярии, архивариусом и посыльным, который носит бумаги к твоему адвокату. А когда ты сам явишься к нему на прием, да застанешь его в докторской мантии, да увидишь, как он принимает других, пока ты ждешь своей очереди, словно при посадке на паром, тут ты поймешь, что лучше бы тебе повстречаться с диким быком.

Выслушав повествование о твоих мытарствах, адвокат скажет, что в лепешку расшибется, а дело твое выиграет. Все они так говорят; мало кто выигрывает дела, однако никто не расшибается. Надо подать прошение, но писца нет, он отлучился по делу: отвести детишек в школу и проводить в церковь супругу. Прошение не пишется, и срок подачи пропускается.

Сам же сеньор лиценциат понимает толк в законах, но не в письме; он диктует, но не пишет: его рано забрали из школы и отдали в университет, оттого ли, что он давно перерос школьный возраст, или оттого, что торопился проглотить свод законов, не переваривши азбуки. А ведь, умея правильно писать, всякий легко научится и читать, а кто хорошо читает и пишет по-кастильски, тому и латынь дается без труда, — все это звенья одной цепи!

Ладно, пойдем дальше и зайдем с другого боку, а то мы зря протираем тут плащ и тратим время. Теперь очередь за судьей низшей инстанции. О нем я кое-что уже рассказал. Добавить к этому нечего, кроме того, что он при всем честном народе продает правосудие за деньги, торгуется о цене и, если не дашь ему, сколько он запросит, отказывается иметь с тобой дело: товар, дескать, ему самому дороже обошелся, и есть покупатель, который дает больше.

Наконец, ты добираешься до верховного суда, чего удостоится не всякий: сюда просители прибывают на манер рыбы, доплывшей до нерестилища, — часть ее уснула, а остальная уже не имеет икры, отощала и проку с нее мало. Тут алчбы нет, зато есть страсти и пристрастия. Поскольку главный судья не тратился на твое воспитание, ему решительно все равно, высекут тебя или повесят. На шесть лет каторги больше или меньше — это для него сущий пустяк и ничего не значит.

Сии вершители судеб не чувствуют и не страдают, как мы. Это живые боги на земле. После судоговорения они не спеша отправляются домой, окруженные почестями, внушая прохожим благоговение и трепет. Что для них людские скорби? И в их-то руках твое спасение и твоя погибель. Главный судья поступит так, как подскажет ему расположение или нерасположение к тебе или смотря по тому, кто будет за тебя просить.

Я знавал одного сеньора судью, который приговорил обвиняемого к денежному штрафу и взысканию двухсот дукатов в пользу суда с указанием в приговоре, что буде сей штраф останется невыплаченным, то преступника следует отправить на десять лет на галеры, посадить на весла, да без жалованья, а по истечении срока вернуть в ту же тюрьму и публично повесить. По мне, чем выносить такой дурацкий приговор, уж лучше было бы, наоборот, сначала повесить, а потом отправить на галеры.

Как не вспомнить того пачкуна-художника, который упомянул в разговоре, что распорядился побелить стену перед тем, как расписать ее. Один из присутствующих возразил: «Вы сделаете гораздо лучше, ваша милость, если сначала распишете, а уж потом побелите». Иной судья заносит в приговоры все, что на ум взбредет. А стоит только помощнику или советнику попытаться его урезонить, как он уже вопит, что убрать запятую или заменить слово в приговоре — это почти святотатство.

Видишь теперь, насколько лучше отпустить с миром обидчика и не навлекать на себя столько напастей. А ежели тебя и это не пугает, смирись хотя бы ради жены и детей; не губи свою жизнь, не разоряй дом, не подвергай опасности честь и достояние!

Ты скажешь: «Да что же это такое? Разве хорошо, если негодяй, оскорбивший меня, будет смеяться мне в лицо?» Конечно, нехорошо; но раз так или иначе кто-нибудь должен смеяться тебе в лицо, то пусть лучше смеется один, чем многие. Этот один смеется над тем, что ты проглотил обиду, а толпы будут хохотать над твоей глупостью — ведь ты отдал свои денежки и купил на них дыму. А веселее всех посмеется тот, кто посулил златые горы, а тем временем залез к тебе в карман.

«Пусть! Тогда я найду прибежище в лоне церкви; а не то отправлюсь искать счастья по белу свету».

Ах, несчастный ты дуралей! Да разве этим спасешься от беды? В лучшем случае ты получишь отсрочку. Легко ли сладить с бенефициантом, с приходским священником, да еще с его милостью сеньором сакристаном? Думаешь, мало придется тебе помаяться, пока они допустят тебя в свои владения?

Ты воображаешь, довольно сказать: «Найду убежище в церкви»? Нет, брат, это потребует и трудов и денег, а примут тебя лишь на короткое время. Может статься, ты почтешь за меньшее зло бросить свой дом, уйти из родных мест и очутиться на чужбине. Но тогда знай: если ты испанец, то куда ни придешь, нигде тебе не обрадуются, хотя и примут с любезным видом. В этом наша привилегия над всеми народами земли, что нас повсюду ненавидят; чья тут вина — мне неизвестно.

Ты скитаешься по безлюдью, от одного постоялого двора к другому, из харчевни в корчму. Что, нравятся тебе славные ребята, каких рассылает по свету король дон Алонсо?[89] Видно, плохо ты знаешь кабатчиков и корчмарей, если не боишься и не спешишь убраться от них подальше! Словом, будешь ты бродить как отверженный пес, изнывать от жары, дрожать от холода, стынуть от ветра, дождей и непогоды, терпеть и от злых людей, и от скверных дорог.

В дождливую пору вздуются речки и ручьи и преградят тебе путь. Наступает ночь, до постоялого двора далеко, погода все портится, хляби небесные разверзлись. Ты пожалеешь, что вовремя не умер! Да полно, брось эти бредни, сиди себе дома. Лучше прослыть терпеливым добряком, чем мстительным болваном.

Да что, в самом деле, тебе сказали?! Какую такую обиду нанесли, что ты так рассердился? Видать, досталось тебе за дело: сам же подал повод. А если соврали, то пусть их и остаются со своим враньем, что тут для тебя оскорбительного и зачем искать расплаты с такими великими опасностями для себя самого? Считай, что твой обидчик полоумный, и не обращай на него внимания. Лучшей мести для него и не придумаешь. Пусть идет своей дорогой, а ты о нем забудь. Впрочем, довольно мне заниматься твоими делами, думай за себя сам, а я вернусь к своей истории.

Вышел я из тюрьмы печальный, обнищавший и полный тревог и отправился к себе на постоялый двор. Придя туда, я сказал Сайяведре:

— Ну вот мы и дождались праздничка! Недурно заработали на ярмарке, а? Наконец-то выбились из нищеты и можем славно погулять на вырученные деньги. Видишь теперь, как разделываются с теми, кто хочет вернуть свое добро?

— Вижу, сеньор, — отвечал Сайяведра, — ибо все это случилось у меня на глазах; что поделаешь с неправедным судьей и богатым ответчиком! Печально, что я оказался орудием, которым нанесли вам удар, а потом, желая поправить дело, дал этот злосчастный совет, так дорого нам стоивший. Человек предполагает, а бог располагает. Стоит ли винить себя в глупости и неосторожности? Как, в самом деле, предугадать, что какой-нибудь сумасшедший швырнет куда попало камень и убьет тебя наповал? Как предвидеть подобные уму непостижимые дела?

Пока мы с ним беседовали, в трактир вошли со двора двое постояльцев и с ними молодой человек из местных, которого они пригласили поиграть в карты. Они поставили стол в большой зале, откуда вели двери в комнаты приезжих, и приступили к игре. До этого я расхаживал по зале, а увидя их приготовления, решил подойти поближе и посмотреть от нечего делать, как они будут играть. Я взял стул, подсел к одному из игроков и битых два часа наблюдал за игрой; счастье не склонялось ни в одну, ни в другую сторону; все они были то в выигрыше, то в проигрыше; время проходило без видимых перемен, и каждый в ожидании удачи обходился теми деньгами, что с самого начала были выложены на стол; я же томился, на них глядя.

Они, по-видимому, нисколько не тяготились неопределенностью судьбы, а мне, бог весть отчего, тошно было смотреть, как они проигрывают или упускают случай выиграть. Странное существо человек, и я был таков же, как все. Ведь все последнее время я просидел за решеткой, людей этих не знал, никогда прежде их не видел, никогда не имел с ними никаких дел; и все же радовался, когда выигрывал тот, подле которого я сидел.

Что за бесполезный, глупый и никчемный грех — желать всем проигрыша, а выигрыша только одному! Будто для меня была в том какая корысть, будто тут пропадали мои кровные деньги или мне могло что-нибудь перепасть! Не глупо ли взваливать на свои плечи чужую ношу, особенно когда и все-то дело не стоит того, а уж для меня и подавно.

Иная сеньора притаится у окна, а ее супруг у дверей, и оба высматривают, что делается у соседей, кто вышел от них тайком на рассвете, кто вошел в полночь, что внесли, что вынесли, — и все из одного лишь праздного любопытства или чтобы утвердиться в подозрениях и догадаться о том, чего, может, и не бывало. Брат, сестра, бросьте это занятие, и да поможет бог и невинному и виноватому! Возможно, соседка ваша и не думала грешить, а уж вы-то наверняка взяли на душу грех. Что тебе до ее жизни и смерти, до того, кто к ней входит и от нее выходит? Что ты выгадаешь или получишь от проведенной без сна ночи? Разве от ее бесчестья тебе прибудет чести? Или все это тебе в утеху? Ведь предложи она тебе провести бессонную ночь для ее блага, ты бы отказалась, да и она не стала бы никому оказывать такие услуги. Если бы шайка разбойников готовилась напасть на ее дом и тебя просили бы покараулить, ты бы непременно сказала, что не успеваешь и за своим домом присмотреть, пусть сами обходятся, как умеют, а ты не хочешь схватить насморк и жертвовать своим здоровьем. Как же так? Ты не согласна потратить и четверти часа, чтобы сотворить приятельнице добро и оказать любезность, а ради того, чтобы уличить ее в грехе, тебе не жаль и целой ночи? Видишь сама, что поступаешь дурно? Ведь всякому ясно, что лучше лечь спать пораньше, да хорошенько смотреть за своим домом и оставить ближних в покое. Неужто тебе хочется принять на себя грех, который, может статься, вовсе не отягощает совесть твоей соседки? Она спасется, а ты себя погубишь.

Пусть тот, кому охота, кидает на зеленый стол свое добро; мне-то какое дело, выиграет он или проиграет? Это его, а не моя забота! А любишь смотреть на чужую игру, так будь беспристрастен, если сможешь; да нет, где тебе, ведь ты таков же, как и я. Тогда лучше вступи в игру сам и не наблюдай с такой страстью за другими. Кто играет и стремится к выигрышу, тот участвует в битве двух или четырех умов. Полагаясь на свои силы, ты ставишь на карту имущество, стараешься уберечь его от противника, предаешься игре всей душой, стремишься отнять у другого его деньги, как и он стремится отнять у тебя твои. В этом есть смысл и резон. Но чтобы одно глазенье доводило человека до потери разума, — согласись, что я прав, называя это безрассудством.

По прошествии времени, однако, игорное море разволновалось, деньги стало бросать то к одному, то к другому берегу, страсти разгорелись, карточное судно дало крен, и один из игроков пошел ко дну, потеряв разом более ста эскудо. Это был тот, возле которого я сидел. Я расстроился чуть ли не больше его самого, словно это я принес ему несчастье и виновен в проигрыше; мне было его жаль; все остальное его имущество, возможно, не достигало потерянной суммы.

Есть лишь два рода карточной игры: ради наживы или для развлечения. Если ради наживы, то тут нечего возразить; кто пускается на такое дело, уподобляется пирату в море: уж тогда кто кого! Пусть каждый оснастит свой корабль, как умеет, и держит ухо востро! Иные годами бороздят океан под черным флагом, пока не наступит долгожданный день и им не достанется богатая добыча.

Играть же для развлечения подходит только для тех, кто изображен на картах, а нарисованы на них короли, всадники и валеты. Ниже их нет ни одной фигуры вплоть до самого туза. Это значит, что играть для препровождения времени должны только короли, рыцари и солдаты, а купцам, мастеровым, судейским и монахам играть не пристало, ибо это не их ума дело. Тузы указывают, что между валетом, то есть солдатом, и тузом, то есть последней картой[90], располагается всякая мелкая шушера, из чего следует, что, помимо лиц, указанных выше, в карты играют только ослы, которых надо хорошенько оттузить.

В числе таковых оказался и мой подопечный, проиграв деньги, может быть, ему и не принадлежавшие и которые ему не из чего было вернуть. Я не сторонник строгостей и вовсе не хочу ввести запрет на благородные развлечения. Можно ли назвать игроком того, кто забавы ради возьмет в руки карты разок-другой за год? Это не обременит его лишней заботой и не пробудит алчности. А впрочем, по мне, так нельзя сесть за карты и не стараться изо всех сил выиграть — пусть хоть булавку у жены или сына.

Даже когда мы играем не на деньги, все равно: игра идет на то, кто сметливей и искусней, и никто не желает победы другому. Мой игрок, о котором я говорил, был постояльцем нашей харчевни. Выигрыш поделили между его товарищем и болонцем. Они условились продолжать игру после ужина и разошлись кто куда, а проигравший пошел разжиться где-нибудь деньгами.

Искал он их, надо полагать, с большим усердием, но золото — металл тяжелый, имеет обыкновение уходить на дно, и добыть его трудно. Видимо, денег он не достал и вернулся в трактир с пустыми руками, больше сердясь на тех, кто не дал ему взаймы, чем на тех, кто его обыграл. Он расхаживал по зале и фыркал, как бык. Ему было тесно в просторном помещении; он шагал то вдоль, то поперек, то из угла в угол. Все его злило, он проклинал и этот скверный город, и мерзавца, надоумившего его сюда заехать; живут тут не люди, а разбойники с большой дороги: как, имея в городе сотню богатых приятелей, не получить ни реала взаймы! Он клялся, что всем им покажет, дайте только домой вернуться.

Я молча слушал. Потом он ушел в свою комнату, и за стеной были слышно, как он лег на кровать, ворочался и стукался о перегородку.

Я потихоньку подозвал Сайяведру и сказал:

— Пора решить, что будем делать: либо надо выбиваться из нужды, либо уж прямо отправляться в богадельню. Оставшихся денег все равно надолго не хватит. Можно сегодня плотно поужинать, а можно удовольствоваться перед сном кувшином воды, ибо не сегодня так завтра у нас не будет другого выбора. Как ты думаешь, умно это или глупо: не попробовать ли после ужина, когда эти господа снова сойдутся играть, — а у третьего нет ни гроша, — войти в компанию, сесть за карты, вдохнуть в игру новый жар и на эти жалкие медяки что-нибудь выиграть?

Сайяведра отвечал, что я могу на него положиться во всем. Раз уж он решил стать моим слугой, то готов служить со всевозможным рвением; на радость ли, на беду ли, на игру или на грабеж он пойдет со мной до конца и сделает все, что я ни прикажу. Но чтобы нам не ударить в грязь лицом при тех малых деньгах, какими мы располагаем, он готов стать возле стола, дабы спокойно и без помех обозревать поле битвы и подавать мне знаки; тогда я буду хорошо осведомлен и не проиграю.

Эти слова привели меня в такой восторг, что я от радости чуть не задохся. Игрок я был опытный, умелый, а с подмогой Сайяведры мог смело рассчитывать, что заполучу три четверти всех денег. И я про себя подумал: «Нет худа без добра. Из-за него я пострадал, через него же, бог даст, снова встану на ноги». И едва не сказал этого вслух; но от души порадовался, что низкие слова слетели с его, а не с моих уст. Даже в этом я хотел быть выше его. Ведь если бы я первый сделал сей смелый ход, он мог бы сказать: «Господи помилуй, каким господам приходится мне служить! Ушел от вора, поступил к шулеру! В ком нашел я себе опору? Эдакий хозяин, пожалуй, и меня самого обжулит!» (И в этом он бы не ошибся.)

«Ну нет, приятель! Ты первый напорешься на мою рапиру и развяжешь язык: ты исповедуешься раньше, чем выудишь из меня хоть слово. Не бывать тому, чтобы я раскрыл свои карты раньше, чем загляну в твои. Будем квиты, когда оба сбросим маску. Тогда уж, позабыв ложный стыд, мы общими силами размахнемся так, что небу станет жарко!»

Мы довольно долго совещались, какие избрать знаки, чтобы мгновенно понимать друг друга. И решили, что лучше всего самый простой способ — при помощи пуговиц и суставов пальцев, на манер того, как объясняют ноты церковным певчим. Мы в два счета так наловчились, что уже лучше понимали знаки, чем слова.

Когда игроки собрались, я прохаживался по зале с четками в руках, словно святой отшельник, а слуга мой сидел в комнате. Они стали усаживаться, но тут третий сообщил, что не нашел приятеля, у которого предполагал занять денег, но если ему поверят до завтрашнего дня, то он готов играть в долг.

Болонец сказал:

— Я бы с удовольствием, но сколько раз ни пробовал играть на таких условиях, всегда проигрывал.

Партия расстроилась, и партнеры хотели уже разойтись, но, прежде чем они встали из-за стола, я сказал:

— Раз этот кабальеро не играет, то я охотно сразился бы вместо него, чтобы скоротать вечер и не бросать такое святое дело из-за нехватки игроков, если вы, милостивые государи, не против.

Они очень обрадовались, вообразив, что перед ними совсем неоперившийся, желторотый птенец и денежки мои уже, можно сказать, у них в карманах; по их расчетам я, спустивши все деньги, проставлю и золотую цепочку (которой я нарочно дал им полюбоваться, расстегнув камзол): ведь юнцу довольно клюнуть на удочку, как он по молодости лет не удержится от соблазна; такие снявши голову по волосам не плачут, а играют, покуда не проиграются в пух.

Мы приготовились; тут я позвал Сайяведру и сказал ему:

— Принеси деньги, что я тебе дал.

Он вручил мне около сотни реалов, заготовленных для этой цели, а когда игра закипела, отошел в сторонку, но я на него прикрикнул, велел снять нагар со свечей и строго сказал:

— Что ж, прикажешь нам самим заботиться о свечах? Ты так спешишь завалиться спать, что уходишь, когда нужно прислуживать господину?

Он промолчал и остался возле стола с таким видом и в такой позе, что никто не мог бы заподозрить неладное: он ни разу на меня не взглянул и все время держал руку у груди, давая мне знать обо всем, что делалось в картах у моих партнеров.

Мы отлично понимали друг друга, но я не всегда поступал соответственно его знакам и из осторожности не все время ими пользовался; напротив, выиграв два или три круга, я нарочно несколько раз проигрывал. Я позволил им оттягать часть моих денег, но понемногу и не подряд, чтобы они не могли меня общипать и внезапно уйти. Я давал им постучаться в дверь, но не разрешал войти, потом опять поддавался, чтобы тем верней их завлечь.

Так некоторое время я играл с ними в кошки-мышки, постоянно поддерживая в них надежду сорвать куш. Когда же мне показалось, что они собираются кончить игру и отправиться спать, а потому напоследок закусили удила и готовы ринуться на меня без оглядки, я решил, что пора добивать зверя, и вскоре все их золото перешло ко мне.

Вероятно, я обыграл обоих на ту же сумму, какую они выиграли у третьего. Они были так ошеломлены и задеты за живое, что дали слово опять встретиться со мной на следующий день за карточным столом и продолжить игру. Я охотно согласился. В условленный час они явились, и я дал им выиграть около тридцати эскудо, после чего они прервали игру. Этим проигрышем я рассчитывал подбодрить их и раззадорить. Один сказал:

— Хотя уже поздно, давайте посидим сегодня подольше.

На что я ответил:

— Именно поэтому лучше сейчас пойти соснуть, а доигрывать можно завтра. Если вам, милостивые государи, угодно, мы возобновим игру пораньше и будем играть столько, сколько понадобится.

Они были довольны моими речами и своим выигрышем, думая, что у меня при себе много денег и постепенно я спущу все. На следующий день они явились с весьма миловидными мешочками, полными кастильских дублонов самой лучшей чеканки, блиставших гербами, словно рыцари в боевых доспехах. Разбрасывая по столу пригоршни монет, двойных, четверных и десятеричных, словно то были простые медяки, партнеры мои приговаривали:

— Теперь держитесь, сеньор солдат, все это войско к вашим услугам.

А я отвечал:

— Я не так богат, чтобы выставить против ваших милостей столько золота, но все же я ваш покорный слуга и готов вступить в бой.

Этим я намекал, что намерен забрать в плен сие отменное воинство.

Игра началась. Мало-помалу я их выматывал, не забывая подбадривать отдельными проигрышами, и наконец, видя, что они разгорячены до предела, я предпринял решительную атаку; через несколько ходов в моих руках оказалось более пятисот эскудо, после чего противники мои решили прервать партию до завтра, пообещав утром явиться снова.

Мне приятно было это слышать: они дошли до умоисступления, а я успокоился — ведь теперь мы были при деньгах. А все же нет слов выразить, как я обрадовался, когда они сами предложили прекратить игру. Я взял за правило, во избежание всякого повода для неудовольствий, представлять партнерам самим решать, хотят они играть или нет. Наконец игроки с божьей помощью разошлись; я же не мог отделаться от опасений: ведь болонец как местный житель, а второй игрок как приезжий, обобранный в трактире, могли учинить мне каверзу; со здешним правосудием я уже отчасти познакомился. Едва мы с Сайяведрой остались одни, я приказал ему, чтобы завтра утром пораньше, не говоря никому ни слова, он седлал лошадей; мы едем в Милан. Так мы и сделали, оставив этих господ на бобах и без гроша в кармане.

ГЛАВА IV

По дороге в Милан Сайяведра рассказывает Гусману де Альфараче свою жизнь

Мы скакали в Милан с великой поспешностью и не меньшей боязнью; страх огромен ростом, и сколько я ни погонял, он все маячил за спиной, окутывая нас своею тенью; сердце у меня замирало при мысли об опасности, которой мы подвергались, притом по собственной вине. Ведь в глубине души я всегда верил, что бог не оставляет ни одного преступления без кары, ни одной провинности без наказания. «Жаль, — думал я, — что кони не рождаются с крыльями и лошадь моя не может летать! Да какой от этого толк? Несчастный я человек! Ведь и погоня мчалась бы на крыльях…» На каждом шагу мне мерещились засады, со всех сторон грозили опасности, а больше всего страшило промедление.

Мы ехали молча, и каждый думал о своем: я — как бы благополучно скрыться, а он — сколько монет придется на его долю.

Так прошло немало времени. Наконец, рассудив, что молчать в пути не менее глупо, чем болтать лишнее на стоянке, я предложил Сайяведре рассказать что-нибудь занимательное, чтобы заглушить страх и отвлечься от тревожных мыслей. Он сразу же взял быка за рога и сказал:

— По мне, так нет ничего занимательней, чем туго набитый кошелек. Надеюсь, что на службе у вашей милости я не только сумею выплатить вам долг, но и разживусь кое-какими деньжатами.

Я был рад, что он заиграл на своей любимой дуде, и ответил:

— Друг Сайяведра, что было, то прошло; не будем поминать прошлое: кому не случалось в жизни поскользнуться? Человек создан из плоти, а плоть слаба. Все грешат — грешил и ты. Я тоже, да поможет мне бог, не знаю, что со мной будет. Человек я не праведнее других и ни от какого соблазна не зарекаюсь. Не все ли равно — попросту обокрасть человека или сплутовать в карты и отнять у несчастного деньги, составляющие, может статься, все его достояние? Кто отважился на проделку вроде вчерашней, тот и чужой мошны не пощадит, особливо если она круглая сирота, да еще с приданым в тысячу эскудо. Человек ты умный, сам понимаешь, что к чему, и уж, верно, догадался, что я не Фукар[91] и не торговец индийскими товарами, а такой же бедняк, как и ты; к тому же, по известной тебе причине, я лишился всех своих пожитков, никакому ремеслу не обучен, а что я умею делать — ты сам видел.

Никто, конечно, не заставляет меня воровать и мошенничать; напротив, я должен честно зарабатывать себе на хлеб, как все добрые люди, и не позорить имя, оставленное мне родителями. Ведь если я оказался в услужении у сеньора посланника и стал его пажом, то это случилось лишь потому, что посланник знал и любил меня еще ребенком и упросил моих родителей, с которыми водил знакомство в Париже, отдать меня к нему в услужение, а сам обещал вывести меня в люди. Однако судьба решила по-другому. Я покинул Рим и вернусь не иначе как богатым и счастливым.

Хлеб везде хорош — и у нас и за морем, а господские харчи в Риме давно мне приелись. Если мы с тобой вынуждены хитрить и изворачиваться в поисках хлеба насущного, ничего тут нет мудреного: и другие, не нам чета, поступают также. Взгляни вокруг себя, если не веришь, присмотрись хорошенько, и ты убедишься, что все хлопочут о своем достатке, нисколько не заботясь о долге и совести. Всякий хочет стать сильней и богаче: владетельный принц упрочивает свое могущество, кабальеро округляет родовые владения, купец расширяет дела, ремесленник — свою мастерскую, и не всегда честным путем. Иные, уйдя по локоть в наживу, проваливаются по самые глаза — не смею сказать — в ад; выговори это слово сам, — ты посмелее будешь.

Поистине весь мир стал Ла-Рошелью[92]. Каждый живет на свой лад, каждый промышляет себе на пользу, грабители грабят, а расплачиваются только горемыки вроде тебя. Будь ты настоящий вор, из тех, что берут разом по триста, по четыреста тысяч дукатов, — тебе бы все сходило с рук; и покровительство сильных, и само правосудие было бы тебе по карману. Но если ты простак, незнакомый с тонким обращением, не собираешь арендной платы, не взимаешь процентов, не хватаешь пригоршнями, а довольствуешься малым и добываешь свой кусок с трудом, в поте лица, а то и вовсе ни с чем остаешься, — на галеры тебя! На виселицу! Не за то, что воровал (за это не вешают), а за то, что не умел воровать с умом. Повторю тебе слова одного раба-негра, — не то полудурка, не то хитреца, — они придутся тут весьма кстати.

Когда я был еще мальчишкой и жил в Мадриде, там приговорили двух несчастных к смертной казни за прелюбодеяние. Многие впадают в сей грех, но мало кто расплачивается, ибо есть на свете добрые люди, а главное, деньги, которые все могут уладить. Но на сей раз муж оказался несговорчивый и ничто не помогало. Весь город сбежался смотреть на казнь; особенно много собралось женщин: они запрудили площадь и окрестные улицы, смотрели изо всех окон, горячо жалея страдальцев. Когда мужу подали отрубленную голову жены, тот негр сказал: «Ах ты господи! Много тут смотрит такая, что ей можно делать так!»

Мы с тобой тоже могли бы сказать: сколько их, что посылают других на виселицу, хотя туда следовало бы их самих отправить и с гораздо большим основанием! Я ничему не удивляюсь и носа не ворочу: с волками жить — по-волчьи выть; рви цветочки, пока цветут, а не то завтра увянут. А раз ты говоришь, что мое общество себе по сердцу, то и я хочу быть хорошим товарищем и приятным спутником: за добро я плачу добром и умею ценить верную службу. Об этом ты будешь судить не по словам, а по делам, и сам увидишь со временем, правду ли я говорю. Однако ожидание награды подстегивает доблесть и придает мужества; лишь низкие души отказываются от усилий, зная, что от них зависит честь или состояние; человек, бегающий от труда, изменяет своему долгу, ибо для труда он рожден и трудом должен снискивать себе пропитание, а раз это так, то по справедливости всякий должен получать награду и прибыль сообразно тому, сколько он поставил в банк.

Вот, по-моему, что должно стать основой, краеугольным камнем нашего строения, а уж прочее зависит от обстоятельств: все, что нам достанется, — считая и собранный урожай, и урожай на корню, — мы будем делить на три равные доли: одна тебе, другая мне, а третья про запас, на случай кораблекрушения; ведь хорошая погода неустойчива, не всегда наш кораблик будет плыть с попутным ветром, по ровной глади и под чистым небом. Если мы пристанем к берегу благополучно, то излишек продовольствия нам не помешает, а если разобьемся о скалы или сядем на мель, то хорошо иметь под рукой шлюпку, на которой можно спастись. Эта доля будет неприкосновенна, вроде государственного запаса, и предназначена на случай бедствия. Если же мы поведем наше дело разумно, — а умишка нам не занимать, да и лоцманы мы тоже не плохие, — то я не помирюсь на меньшем, как должность рехидора в моем родном городе и хорошее состояние, чтобы жить безбедно. На это я кладу шесть лет сроку. Тянись душой к тому же, и ты получишь какую-нибудь малость, которой хватит тебе, чтобы возвратиться в Валенсию. Но ухватки карманного воришки придется бросить; не вздумай также таскать чужие сочинения, не будь вором-куплетником, ибо ничего, кроме сраму, тем не доспеешь.

Я же думаю так: либо в петле болтаться, либо на серебре кушать; двум смертям не бывать, а весь век маяться в нищете — все равно что умирать ежечасно. К тому же если не будем растяпами, то скоро выйдем в большие тузы, а тогда и бояться нечего: все эти хваты одним миром мазаны, все черти одной шерсти; каркать и мы умеем, а ворон ворону глаз не выклюет. Вот твоя доля из вчерашнего; бери, если хочешь; я не люблю держать у себя чужое. Пошли тебе бог удачи с тем, что честно заработано, и храни господь наше сообщество, чтобы оно крепко стояло на ногах и процветало под счастливой звездой; а также избави и упаси от алчных разбойников, которые норовят сожрать готовое жаркое и снять сливки с чужого молока.

Поступив так и выказав щедрость, я навеки привязал к себе моего слугу и знал, что теперь он меня не покинет. Для вольной жизни и воровских дел мне не найти было лучшего товарища. Не надо забывать и того, что, будучи во всем мне ровней, но соглашался мне прислуживать и признавать меня своим господином, а ведь это немалое преимущество — быть первым в игре.

Он был тронут; потом в разговоре, слово за слово, я спросил, какая причина его побудила обокрасть меня, и он сказал:

— Сеньор, теперь мне нельзя, если бы и хотелось, утаивать от вас свою жизнь, ибо вы со мной щедры и великодушны и все равно уже знаете, кто я такой; к тому же, когда двое начинают действовать заодно, между ними все должно быть начистоту, без задних мыслей. Помимо духовника, адвоката и врача, есть еще один человек, с которым нельзя лукавить: сообщник. Так уж водится среди честных мазов, иначе мы пропали.

Исполню этот закон и открою вашей милости, что родом я из Валенсии, а родители мои были люди почтенные и известные; может статься, вы когда-нибудь услышите о них доброе слово; оба, по милости божьей, уже скончались. Нас было у них двое сыновей, и обоим жизнь не задалась, от того ли, что нас баловали в детстве, от того ли, что оба мы предавались без оглядки своим страстям и, не умея их обуздывать, уступали соблазну. А вернее сказать, не могли устоять против искушения, потому что не верили в неминуемую расплату и шли на приманку своих прихотей; а кто раз ступил на эту дорожку, тому возврата нет.

Брат мой старше меня, и хотя каждый из нас получил в наследство немалые деньги, это нисколько не помогло. Таково уж было влияние нашей злосчастной звезды, а лучше сказать — упрямства, с каким мы ей следовали; и вот, позабыв о своей чести и загоревшись охотой увидеть свет, мы оба отправились на поиски приключений.

Но, предвидя, что дела наши могут пойти не так хорошо, как бы хотелось, мы сговорились назваться вымышленными именами, чтобы при любой невзгоде не запятнать себя позором и не быть узнанными. Брат мой, образованный студент и изрядный латинист, улетучился, перекроив свое имя на ученый манер; звали его Хуан Марти. Из Хуана он сделал Лухана, из Марти — Матео, затем перевел все это из действительного залога в страдательный,[93] и получилось Матео Лухан[94]. Под этим именем он и пустился странствовать по свету, а свет, как слышно, вознаградил его не менее щедро, чем меня.

Я же, человек неученый и понимающий в науках не более простого служки, не стал мудрить: узнав, что в Севилье проживает благородное семейство Сайяведра, я назвал себя этим именем и стал выдавать себя за уроженца Севильи; на самом же деле я никогда там не бывал и больше ничего об этом городе не знаю. Итак, мы пустились в путь и ехали сначала вместе; но вскоре дороги наши разошлись, и каждый стал искать счастья в одиночку. Я слышал от знавших его в лицо людей, что его встречали в Кастилии и в Андалусии и что был он в весьма трудных обстоятельствах; оттуда будто бы он подался за море, но и там ему не посчастливилось. Я же избрал другое направление: поехал в Барселону, а затем переправился на галере в Италию. Очень скоро я проел все деньги, захваченные из дому, и впал в крайнюю бедность, а нужда, как известно, всему научит. Так-то, скитаясь и перебиваясь чем бог пошлет, забрел я в королевство Неаполитанское[95], где давно хотел побывать, много о нем наслышавшись.

Долго шатался, я в тех местах, тратил больше, чем имел, и заделался настоящим босяком; потом спутался с другими того же пошиба молодчиками и так, опускаясь все ниже и ниже, стал заправским вором: вошел в хевру и свел дружбу с главарями, чтобы заручиться, их покровительством на случай беды. Вскоре я оказался у них в полном рабстве, ибо по бедности даже порядочного платья завести не мог, а тем более действовать на свой страх и риск. Это вовсе не значит, что я не умел работать; напротив, ни у кого из товарищей не было таких «щипцов», как у меня. Я мог прочитать им всем четыре курса лекций по искусству воровать и быть ассистентом профессора еще по двум смежным предметам. Ибо, выучившись этому делу, я достиг таких высот, что мне оставалось только диссертацию защитить.

Никто не усвоил, как я, науку кошелька и кармана: я стал отличным дырочником, вертуном, скотником, поднатчиком, помрачеем, а также зарекомендовал себя с лучшей стороны в качестве отводчика, старшого на бану, лазутчика, вымогалы и плаксы. Во всей братии ни один вор моего роста и возраста не смел при мне именовать себя «стервятником» или «коршуном». Но старшие ворюги, привыкшие заправлять всеми делами, только себя считали непобедимыми цезарями, а нас, молодежь, употребляли на грошовые дела: ходить по дворам под видом чистильщиков серебра, примечать, где что плохо лежит, и искать подходящих случаев, спрашивая у жильцов: «Не здесь ли проживает сеньор такой-то?», «Не желаете ли взять в услужение молодого парня?», «Не нужны ли кошелечки изящной работы?» Эти кошельки мы срезали на улице у женщин и, вдев новые тесемки, носили продавать.

А не то мы заходили во двор, якобы за нуждой, и старались пробраться на конюшню; там всегда, бывало, найдешь чем поживиться: попонкой ли для мула, скребницей, решетом, ливрейным плащом, а на худой конец хоть подковой. А если нас там заставали, мы живо присаживались, спустив штаны, и когда те говорили: «К нам вор забрался! Ты что тут делаешь?» — мы вскакивали, застегивая пояс, и говорили: «Выбирайте выражения, милостивый государь! Воров тут нет. Я вошел за нуждой». Одни верили, другие нет, но с рук сходило.

Другой прием, и не из худших, состоял в том, что мы без всякой церемонии лезли в дом, шныряли по всем углам, хватали что попало, а если кто-нибудь нас замечал, принимались канючить милостыню. Тем или другим способом, а мы ухитрялись если не стащить, то пересчитать все до последнего гвоздя: ничто не ускользало от наших глаз. Я был парнишка тощий и вертлявый, юркий, как мартышка, и мастер на выдумки. Днем я высматривал что-нибудь подходящее, а ночью ходил на промысел, не считаясь с поздним временем и жертвуя сном.

По утрам же мы, как добрые католики, спешили в церковь: без нас не обходилась ни одна проповедь, служба, молебен, публичное отпущение, праздник или шествие. Мы присутствовали также на комедиях, ходили глазеть на казни и вообще бывали при всех сборищах и во всех местах, куда стекалось много народа, причем старались поскорей очутиться в самой давке, беспрестанно снуя туда и обратно, и, уж конечно, не с пустыми руками. Мы воровали носовые платки, кошельки, кинжалы, четки, сумки, женские драгоценности, ребячьи побрякушки. Когда ничего другого не представлялось, я облюбовывал нарядную епанчу, красовавшуюся на плечах у самого видного кабальеро, и при помощи ножниц, с которыми никогда не расставался, отхватывал сзади или сбоку (смотря по тому, на которую сторону съезжал плащ в давке) изрядный кус, эдак на десяток заплат. Больше всего я любил наблюдать, как франтик выбирался из толпы во образе святого Мартина[96], с висящим на спине огрызком епанчи, стараясь как-нибудь скрыть изъян и собирая вокруг себя зевак. Приходилось ему отправляться домой в унынии и смущении, с подолом, не достававшим до стыдного места.

Если же поживиться было совсем нечем, мы принимались за шелковые или парчовые балдахины или покровы, ибо никогда не оказывали обидного предпочтения чему-нибудь одному. Напротив, «чем больше мавров, тем богаче трофеи», и мы потихоньку уносили штуку, а то и две, дорогой ткани. Затем, не откладывая в долгий ящик, кроили корсажи, нарядные мешочки, детские карманчики и многое другое в том же роде, да так, что ни одна ниточка не пропадала даром.

Таким манером мы подходили все ближе к столице, прослышав, что ожидалась церемония въезда нового вице-короля; на подобные торжества, на бои быков и ярмарки мы, если надо, отправлялись за сотни миль. Дорога обходилась нам дешево. Мы прибывали на место с запасом отборных кур, каплунов, цыплят, домашних голубей, свиных окороков и ценных вещиц, словом, всего, что могло пригодиться. Как известно, умный гость приходит засветло; до вечера мы успевали обследовать все окрестные заборы и калитки, выясняя, где что есть, обычно под предлогом, будто собираем на бедного студента, которому не на что вернуться домой; метили не на доброхотные даяния, а на то, что плохо лежит; а тем временем составляли опись всех курятников, чтобы подготовить опустошительный набег.

Для постоялых дворов и хуторских усадеб у меня был заведен набор весьма крепких лесок с тонким крючком на конце. Достаточно было нацепить на него корочку хлеба или полюджины пшеничных зерен, и куры ловились на диво. Ни разу не бывало, чтобы с этой снастью я не выудил рыбешки изрядного размера. Если даже попадался гадкий трактир, в котором решительно нечего было стащить, мы все-таки никогда не садились за ужин без отлично зажаренного куска телятины, выбранного по собственному вкусу из самого лучшего и первосортного товара, какой только встречался нам по дороге.

В первые дни по прибытии в Неаполь дела наши шли как нельзя лучше. Мы поработали на славу, с большой пользой и прибылью. Я оделся с головы до ног; теперь всякий примял бы меня за отпрыска знатной фамилии, ибо наружность моя могла хоть кого ввести в заблуждение. И если бы столь блистательное начало, подобное торжественному открытию копейных игр, когда все горит ярью и золотом, блещет великолепием и роскошью, не завершилось плачевным концом по собственной моей вине и дурацкой прыти, я бы ныне забыл, что такое нужда. Впрочем, спасибо и на том, что ноги унес и шкура цела.

Сам я виноват, что упустил свое счастье. Но велик господь: могло быть и хуже; эта мысль служит мне утешением. В числе моих сотоварищей был один местный уроженец, выросший в доме у председателя Вспомогательного совета[97], в услужении у этого сеньора некогда жили родители парня. Плут не преминул явиться к председателю с почтением и ушел оттуда не с пустыми руками. Обрадовавшись старому знакомцу, сеньор оказал ему милость и покровительство, и не только на словах; он исполнил все, что обещал. Мало на свете людей, которые сажают бедного человека за свой стол и кормят со своей тарелки. Но кто щедр душой, тот любит давать, и чем больше у него просят, тем охотнее он одаряет. И так уж устроено на свете, что дающий возвышает себя, а принимающий делается ниже его. Вскоре председатель приспособил моего приятеля к судейской службе, дав ему должность весьма почетную и достойную лучшего служителя.

Нам тоже было не худо: все мы процветали у него под крылышком; вели мы себя как настоящие вице-короли Неаполя; никто во всем королевстве не смел нам прекословить. Под защитой нашего покровителя мы отваживались на такие дела, на которые ни за что не пошли бы, если бы надеялись на одну лишь собственную дерзость. Он был у нас наводчиком — подсказывал, куда лучше идти грабить и как ловчее приняться за дело, в какие часы всего безопасней начинать, каким путем проникнуть в помещение и кого остерегаться. Право, нигде не найдешь таких знаменитых, ловких и дерзких разбойников, как среди служителей правосудия. Бояться им нечего, покровителей сколько угодно, и если возникнет надобность и представится случай пограбить, то защитит от них разве один всемогущий господь.

Шел я как-то по улице, измышляя способ хоть чем-нибудь раздобыться, ибо время близилось к полудню, а я не сделал еще ни одного стежка и даже не вдел нитку в иголку. Вернуться же с пустыми руками я не мог, потому что товарищи мои, подобно трудолюбивым пчелам, уже натаскали меду в наш улей и назвали бы меня трутнем, который норовит полакомиться за чужой счет. У нас считалось позором сесть за трапезу, не внеся своей доли в общий котел.

Тут в глаза мне бросился один дом приятного и внушительного вида, принадлежавший, вероятно, какому-нибудь именитому горожанину. Я вошел туда запросто, как к себе домой. Кто несмел, тому не бывать костоправом. Недаром у нас в Испании старухи говорят иному тихоне: «Да ты иди, иди, а то мнешься, будто воровать пришел!» Поэтому я всегда и всюду входил спокойно, как хозяин или, пожалуй, как входит альгвасил с алебардой в одной руке и приговором суда в другой. Вошел я и стал осматриваться по сторонам, ища глазами, чем бы занять руки. По воле судьбы, на столе лежала широченная черная юбка тисненого бархата, которой стало бы на три полных костюма: три пары штанов и три полукамзола; в ней было никак не меньше пятнадцати локтей бархату, да такого славного, что им не побрезговал бы самый привередливый франт.

Я быстро огляделся: можно ли унести вещь без оплаты и не торгуясь? В доме никого не было слышно. Я сунул добычу под мышку и в два прыжка очутился на пороге. И вдруг на крыльце столкнулся лицом к лицу с самим хозяином, который оказался не кем иным, как городским нотариусом. Заметив у меня под мышкой сверток, он спросил, кто я такой и что тут делаю.

Я не растерялся и без всякого смущения ответил с веселым видом: «Сеньора приказала мне сделать складку по всему подолу и немного убрать в поясе, а то юбка плохо сидит. Я мигом исполню заказ и отошлю сегодня же». На это он заметил: «Ну что ж, дорогой мастер, сделайте работу поскорее, да не доверяйте в чужие руки». С тем я и пошел вдоль по улице, а затем пустился петлять, словно заяц, то вправо, то влево, чтобы замести следы.

Потом я узнал, на свое горе, что, когда он вошел в дом, там уже забили тревогу; весь курятник всполошился, женщины рыскали по комнатам, споря и пререкаясь: что юбка да где юбка, а юбки-то нет как нет; ты ее унесла, я ее здесь положила, она была там, кто входил, кто выходил, да никого не было, ну, значит, она у кого-нибудь из домашних, погоди, ты мне за это заплатишь. Шум и гам стоял такой, что никто друг друга не слышал.

Тут вошел хозяин и сразу смекнул, что упустил мошенника. Уняв свою жену, он втолковал ей, что юбку унес вор, и рассказал, о чем беседовал со мной на крыльце. Снарядили погоню, но поймать меня не удалось: я укрылся в безопасном месте и надежно припрятал юбку.

В тот же вечер я отправился к нашему Главному, чтобы рассказать о некоем замысле, созревшем у меня в голове с неделю назад. План этот был уже продуман во всех мелочах, но до сих пор не представлялось случая его осуществить.

Несколько местных кабальеро имели обыкновение собираться для карточной игры. Они располагались за четырьмя столами, и весь вечер им прислуживал один, а иногда два пажа. На каждый стол постилали шелковую скатерть и ставили по два подсвечника.

У меня уже была заготовлена пара точно таких же подсвечников из самого лучшего олова, так что никто не отличил бы их от серебряных ни по цвету, ни по рисунку; я раздобыл их специально для этой цели. У меня были с собой также две свечи; тщательно прикрыв все это плащом, я встал в уголке, как делал уже не раз, выжидая удобной минуты и давая понять всем своим видом, что я слуга одного из игроков.

Наконец сеньоры, игравшие в сьентос[98], попросили подать новые свечи. В тот день им прислуживал только один паж, которого давно клонило ко сну, и он, осовевши от усталости, не слышал, что у него вторично просят сменить свечи. Я, словно был здешним слугой, проворно подскочил к этим господам, подняв руку со свечами и ловко загородившись плащом; свечи я подал в своих подсвечниках, а серебряные сунул в рукав и преспокойно отправился домой. Присоединив их к другим ранее добытым серебряным предметам, я решил во избежание лишних хлопот, подозрений и всяких неприятных разговоров, что, мол, это мое, а это твое, вот зарубка, а вот отметина, где купил, кто продал и так далее, — я решил, словом, себя обезопасить: расплавил все серебро, превратил его в приятного вида слитой и отнес Главному, чтобы тот его продал, опираясь на таких союзников, как доброе имя и солидная репутация. Так он и сделал, удержав в свою пользу причитавшуюся ему сумму, а остальное выплатил мне в реалах самой лучшей чеканки и ни на грош не обсчитал. У нас было такое правило: отдавать Главному пятую долю добычи, и закон этот соблюдался столь же свято и неукоснительно, как права его величества на доход со всех индийских земель.

В возмещение этой подати он обязывался выручать нас из беды. Нет на свете человека, который мог бы сам брать, а другим не давать. В здешнем мире не бывает званий, за которые не надо отслуживать. У всякого два ряда зубов во рту, всякому пить-есть хочется и всякий обязан платить положенную мзду. Рука руку моет, и обе вместе умывают лицо. Если я получил каплуна, то по справедливости должен отдать грудку. И нельзя лучше употребить деньги, как обрести подобного ангела-хранителя.

Правда, попадаются среди главарей такие безжалостные тираны, которые дерут три шкуры со своих рабов, отнимая у них все до последнего гроша. Они отбирают не только хлеб, но и квашню, не только плоды трудов, но и самые труды, оставляя на нашу долю одни лишь опасности, а если мы засыпемся, бросают нас на произвол судьбы. Они грабят своих же вассалов и тем обогащаются не хуже Писарро[99] в Индии. Мы считаем, что уж много получили, если они бросят нам объедки со своего стола и швырнут какой-нибудь ненужный хлам, захватив себе львиную долю. Так поступал Алессандро. С таким в беду не попадайся: разбойник поднимет паруса и отчалит как ни в чем не бывало, а тебя перестанет узнавать в лицо. Но наш миланец был не таков и завел отличный порядок. Он не брал с нас ничего, кроме положенной пятой части. Когда же у него случалась нужда в деньгах, он просил взаймы на хороших условиях, обещая вернуть деньги; получив требуемую сумму, тут же заносил ее в книгу под рубрикой: «Следует получить», а на полях делал пометку: «Получено», — и затем вычитал эти деньги из причитавшейся ему пятой части дохода. Нет, ничего не скажешь: расчеты с нами он вел всегда правильно, остальное же зависело от того, как кому повезет.

Товарищи мои от работы не бегали; словно рачительные хозяева, они никогда не являлись домой с пустыми руками. Нас было четверо: трое воришек и Главный, наш защитник. Иной раз он выходил на работу вместе с нами, но держался в стороне, хотя и неподалеку. Если, бывало, кто из нас опростоволосится и попадется с поличным, то Главный брал его на поруки или, пробившись к нему сквозь толпу, давал подзатыльника и отпускал, приговаривая: «Убирайся прочь, мошенник! И гляди у меня: если еще раз поймаю на воровстве, не миновать тебе каторги». Прохожие думали, что перед ними достойный и почтенный человек. Так нам нередко удавалось увильнуть от расплаты.

Случалось, что нас ловили упрямые остолопы, которые нападают всегда со страшной злобой, желая во что бы то ни стало упрятать вора за решетку. К таким людям наш покровитель подступал с увещаниями, говоря им: «Уж так и быть, отпустите воришку, ваша милость! Всыпьте ему как следует, но не отправляйте в острог: зачем ему, бедняге, блох там кормить? Какая вам польза в его погибели? Брысь отсюда, паршивец!» И с этими словами давал такого тумака, что мы кувырком летели на мостовую и спасались из лап гонителей. Но если кто-нибудь из прохожих упорно стоял на своем и ни за что не хотел нас отпускать, мы старались вырваться силой и затевали скандал, крича, что он лжет, а мы, мирные прохожие, ничуть не хуже его. Тут наш телохранитель выступал в качестве добровольного миротворца, облегчая нам бегство. Когда другого выхода не было, он затевал перепалку и драку: к чему-нибудь придирался, начинал ругаться, пускал в ход кулаки, — мелкая кража тонула в бурном скандале, и нам удавалось потихоньку улизнуть.

Бывало, бежишь по улице с краденой вещью, за тобой гонится владелец, но тут наперерез ему выходит кто-нибудь из наших, загораживает дорогу и начинает участливо расспрашивать, что за беда с ним стряслась, якобы с целью утешить и успокоить. Даже самая короткая задержка давала нам большую фору. Ведь беглец всегда впереди, а погоня позади; к тому же от страха на ногах крылья вырастают; преследователь даже устает быстрее, ибо цель его — причинить зло — давит тяжелым грузом и подрывает силу духа. Иной, от души стараясь догнать беглеца, не в силах превозмочь этого закона природы, ибо природа всегда на стороне того, кто ищет спасения. Так или иначе, а погоню обычно удавалось остановить.

В иных случаях Главный давал за нас ручательство и предлагал обыскать при свидетелях — когда знал, что у нас ничего не найдут, ибо украденное было уже за три или четыре квартала.

Тем или другим способом, а мы ускользали от расплаты и снова принимались за свое, находя лазейку из любой западни. Но однажды я дал маху, отправившись на охоту в одиночку, и притом за черту города. Рана эта никогда не затянется; я не забуду урока до седых волос. Видно, в наказание за грехи понесло меня в тот день на прогулку. На берегу реки на свежей травке сохло выстиранное белье, а хозяйка его укрылась от солнца в тени каменной ограды, позади небольшого холмика. Мне показалось, что белье уже высохло; во всяком случае, для меня оно было достаточно сухое. Я надумал взять две-три сорочки, словно на меня сшитые, и исполнил свое намерение. Я схватил несколько штук, решив их пока не складывать и заняться этим дома и без спешки. Как я уже сказал, хозяйка их, эта чертова баба, стояла ко мне спиной и видеть меня не могла; однако нашелся добряк, который не пожалел моих бедных костей и забил тревогу, когда я уже торопливо удалялся. Прачка подняла крик и, наказав служанке сторожить остальное, пустилась за мной в погоню. Видя, что дело плохо, я потихоньку, не обернувшись и даже глазом не моргнув, словно все это нисколько меня не касается, выронил сверток и пошел дальше ровным шагом.

Я думал, что скверная баба, заполучив обратно свое добро, обрадуется и уймется. Но не тут-то было. Раньше она только кричала, а теперь развизжалась так, что у меня в ушах зазвенело. Местность была довольно людная, неподалеку от города; в один миг сбежались полчища мальчишек, а с ними тьма-тьмущая собак, и все вместе подняли такой гам, что на помощь явились взрослые парни, от которых было уже не уйти.

Вот с тех-то пор я и невзлюбил этот мелкий народец: видеть их не могу! Они меня погубили.

При этих словах Сайяведры я вспомнил одного знаменитого мадридского пьяницу, за которым увязались на улице мальчишки, всячески его дразня и донимая; добравшись кое-как до перекрестка, он схватил в каждую руку по булыжнику, прислонился спиной к углу дома и сказал: «Стоп, сеньоры! Дальше вам не пройти. Поворачивайте домой, прошу вас, а не то я отвечу любезностью на любезность». Надо было и Сайяведре так поступить; тогда они, возможно, от него бы и отвязались.

— Право, — продолжал Сайяведра, — где крутятся эти враженята, там порядочному человеку делать нечего, толку все равно не будет. Я от них бегаю все равно как от петли; ведь по их милости меня чуть не вздернули на виселицу; спасла городская стража, упрятав за решетку.

Очутившись в тюрьме, я первым делом дал знать Главному. Тот немедля прилетел на помощь и объяснил, что я должен говорить и делать. От меня он двинулся к судебному писарю. Там рассказал, что родом я испанец, отпрыск весьма знатной фамилии, и трудно поверить, чтобы столь благородный идальго совершил низкую кражу. Если что-нибудь подобное и случилось, то надо пожалеть молодого человека, который мог решиться на такой шаг лишь под угрозой голодной смерти; а впрочем, и дело-то не стоит внимания, покража самая незначащая, и надо принять в расчет положение и имя молодого кабальеро. Благодаря этим трогательным речам и снисхождению секретаря через два дня мне разрешили выйти на свободу.

Ох! Лучше бы мне, с божьего соизволения, посидеть в тюрьме еще денек или хотя бы три лишних часа, пока не стемнело! Но раз бог судил иначе, вознесем хвалу его всеблагой воле. Я был наказан за грехи; прежде я не мог спокойно пройти мимо чужого порога, — вот и на сей раз небо не попустило мне благополучно переступить порог тюрьмы. Не успел я высунуть нос на улицу, как прямо в дверях столкнулся с городским нотариусом, пришедшим хлопотать об освобождении какого-то арестанта. Он тотчас узнал меня и втолкнул обратно с такой силой, что я грохнулся на пол, он же навалился на меня всей тяжестью и крикнул привратнику, чтобы сейчас же задвинули засов. Тот исполнил приказ, и я остался в тюрьме.

Меня снова засадили. Обвинителем был сам нотариус, который добивался моей погибели с таким остервенением, что ни просьбы, ни выкуп, предложенный за юбку, ничто не могло его смягчить и заставить отказаться от иска.

Человек он был влиятельный. Защитник мой пустил в ход все средства, какими располагал; призывал пощадить мои молодые лета, ссылался на благородство крови, — но все было напрасно; после долгих переговоров, уламывания и упрашивания, меня в виде особой милости приговорили к наказанию плетьми и отделали так, что я этого до могилы не забуду.

Я позарился на чужую рубашку, а с меня сорвали мою и вытащили полуголого на экзекуцию, а потом изгнали из города. Осел же этот так и остался без своей юбки. Подумать только, до чего доходит злоба упрямого дурака: он готов лишиться своего кровного добра, лишь бы насолить другому. Мне пришлось покинуть Неаполь и расстаться с шайкой. Я собрал свои убогие пожитки и стал бродяжничать по всей Италии; так я очутился в Болонье, где меня и подобрал Алессандро. Он имел обыкновение совершать набеги в чужих краях, а закончив поход, возвращался с добычей на главную квартиру.

Очутившись в Риме как раз в то время, когда случилось несчастье с вашей милостью, мы только ждали какой-нибудь уличной потасовки, чтобы в суматохе стащить парочку плащей или шляп; но ничего подходящего не подвертывалось, и тогда шайка постановила совершить ограбление, поручив это дело мне и сделав меня же козлом отпущения; у них вошло в привычку загребать жар чужими руками; в случае чего поплатился бы я один, а они вышли бы сухими из воды.

Пока мы так беседовали, стало смеркаться. Сайяведра прервал рассказ, и мы въехали на постоялый двор, где получили все необходимое, чтобы наутро снова двинуться в путь.

ГЛАВА V

В Милане Сайяведра встречается со своим приятелем, состоящим в услужении у купца. Гусман де Альфараче их учит, как совершить ловкое ограбление

Весь день я с любопытством, участием и изумлением слушал горестную повесть Сайяведры. И хотя до Милана оставалось еще несколько дней пути, разговоров нам хватило на всю дорогу. Мне казалось невероятным, чтобы юноши из благородной семьи, сыновья именитых родителей, презрев долг чести и позабыв стыд, отдавались бы на волю своих страстей и совершали без надобности низкие поступки, отнимая у людей достояние и доброе имя. Ведь лишившись денег, человек лишается решительно всего: нас уважают лишь до тех пор, пока мы богаты.

Я задавал себе вопрос: если Сайяведра действительно получил в наследство много денег, то какая сила заставила его стать вором? Неужто ему приятней терпеть поношение, чем жить в довольстве и почете? Люди соблазняются злом лишь потому, что надеются в нем обрести свое благо, но чем может прельстить участь бездомного бродяги?

Но потом, обратившись к собственному примеру, я оправдывал Сайяведру и говорил себе: «Ведь он, как и я, сбежал из дому совсем еще зеленым юнцом». Я сравнивал наши первые шаги, но потом снова порицал своего приятеля, думая: «Пусть так; почему же он не перевернул эту страницу своей жизни, когда вошел в разум и стал взрослым человеком? Почему не пошел хотя бы в солдаты?»

Однако тут же вступался за него и сам себе отвечал: «А почему же я-то не завербовался? Выходит, в чужом глазу я вижу соринку, а в своем не замечаю и бревна? Что за сласть такая в солдатской службе, чтоб ее любить? Может, солдатам много платят или так уж им весело живется? С какой стати человек откажется от всех благ жизни и обречет себя на военную службу? Все это обман. Что хорошего — ни днем, ни ночью не знать покоя, вставать спозаранку, ложиться за полночь, таскать на себе аркебузу, стоять по полночи на часах, не присевши ни на минуту, — а пошлют лазутчиком, то и всю ночь проходишь на своих двоих, — торчать столбом, где тебя поставят, под дождем ли, в грозу ли, в ураган?.. Отстоял положенное время — ступай в свою берлогу, где нет ни света, чтоб раздеться, ни огня — обсушиться, ни хлеба — поесть, ни вина — утолить жажду; так и живи всю жизнь — голодный, грязный, оборванный».

Нет, я его не виню. Но вот старший братец, сеньор Хуан Марти, или Матео Лухан, или как уж он там прикажет себя величать, — ведь этот был уже не мальчишка, когда скончался их отец, и мог бы понимать, что хорошо, а что плохо. Он получил в наследство прекрасный дом, завидное положение, большие деньги, доброе имя. Какой же бес-искуситель подбивал его бросить свое настоящее дело и взяться за вовсе неподходящий промысел: воровать у добрых людей плащи?

Насколько полезнее было бы приискать какое-нибудь другое занятие! Он был хороший знаток грамматики; почему же не посвятил досуг изучению законов? Юриспруденция и легче и почетней, чем воровство. Или он воображает, что достаточно сказать: «Стану вором», — и дело в шляпе? Право, это не так-то легко, да и опасно. Ни один правовед не упомнит столько параграфов и пунктов, сколько должен знать настоящий вор. Пусть-ка сойдутся вместе опытный законник и знатный ворюга и попробуют потягаться, — голову даю на отсечение, что первому придется изрядно попотеть.

Хотя Сайяведра во многом походил на меня, все-таки, судя по услышанному, он был в сравнении со мной ничтожной сардинкой, а я рядом с ним глядел китом; однако даже я не решился бы держать экзамен на лиценциата воровских наук, тем более претендовать на докторскую ермолку. А Сайяведра и его братец вообразили, что, воруя по-дурацки, как придется, без всяких тонкостей и затей, они смогут занять кафедру воровских наук!

Бедняги воображали, что тут нечего мудрить. Так же думал один крестьянин, алькальд в деревне Альмонаси-де-Сурита, что в королевстве Толедском; там сооружался каменный водоем, чтобы поить скот; когда работы были окончены, на торжественное открытие собрались все должностные лица, и в их присутствии водоем наполнили водой. Одни говорили: «Кладка высока»; другие возражали: «Нет, так хорошо»; напоследок подошел сам алькальд, наклонился над поилкой, хлебнул воды и, отходя, сказал: «Что зря языком молоть: раз я достаю, — значит, любая скотина достанет».

Иной убогий воришка, кое-как пробавляющийся около пекарни, тоже, верно, думает, глядя на работу настоящего вора, что дело это вовсе не трудное и он справится не хуже. А я скажу, что на такую глупую похвальбу можно ответить словами другого крестьянина, жившего неподалеку от тех же мест, в Ла-Манче; услыхал он, что двое спорят о том, какого детеныша принесла ослица; один говорил: «Это ослик»; другой: «Нет, лошачок». Тогда наш крестьянин подошел, оглядел детеныша со всех сторон, пощупал ему уши и морду и сказал: «И о чем тут спорить? Он так же похож на осла, как я».

Кто метит в грабители, должен трудиться на своем поприще с достоинством и не опускаться до мелких краж. Что это за занятие: пойти в лавку и стащить луковицу? Дураки на то лишь и годятся, чтобы кормить своим трудом настоящих воров, поступая к ним в поденщики и выплачивая дань; а откажутся платить — так поплатятся шкурой, ибо их тут же выдадут властям. Какая спина, какой карман выдержат такую жизнь? И терпеть это из-за какой-то дряни: юбки, пары сорочек!.. Кто ворует сорочки, ничего не заработает, кроме арестантского халата. Пусть лучше последует завету неустрашимого Чапино Вителли:[100] «Не умеешь торговать — закрывай лавочку».

Но оставим мелкое жулье и обратимся ко мне: если в прежние времена я мог потягаться со старшинами воровского цеха, то ныне подзабыл это ремесло и потерял былую уверенность. Всякое дело требует навыка, а я уже тысячу лет не прикасался к ланцету и не отворял кровь. Рука моя потеряла былую сноровку, я не мог бы даже в вену попасть. Нет лучшей школы, чем живое дело. От бездействия даже мозги ржавеют и покрываются корочкой.

Прибыв в Милан, мы первые дни посвятили отдыху. Я не решался садиться за карты, чтобы не ввязываться в игру с солдатами, которых тоже голыми руками не возьмешь. Каждый в чем-нибудь да силен. Я не мог использовать свои козыри, все преимущества были на их стороне; выиграл бы я мало, а проиграть мог все. Поэтому решено было осмотреть город, полюбоваться его красотами и ехать дальше.

С утра до вечера я гулял по улицам, заходил во все лавки, дивился на выставленные в них редкости и изумлялся тому, какие крупные сделки там заключаются на закупку и продажу даже самых дешевых и пустячных товаров.

Однажды стояли мы с Сайяведрой на площади, как вдруг к нему подошел щеголеватый, приятной наружности юноша, по виду и языку чистокровный испанец. Они встали ко мне спиной, и я не мог слышать их разговор. Видел только, как они отошли в сторонку и о чем-то довольно долго шушукались. Я поневоле встревожился. Молодца этого я как будто никогда раньше не видел. Но мне не хотелось прерывать их беседу, не узнав, чем она окончится, и я решил спокойно стоять на месте и быть начеку, а если они исчезнут, то бежать в остерию, раньше чем меня обчистят.

Я не спускал с них глаз, положив не уходить, пока не уйдут они. Рассуждал я так: если я сейчас окликну Сайяведру и спугну его вопросом, он придумает какую-нибудь отговорку, скажет, например, что они еще не успели и словом перемолвиться, когда я его позвал. Поэтому для моей же пользы лучше дать им полную свободу и подождать еще немного, благо торопиться некуда.

Однако пришло время идти обедать; красавчик попрощался с Сайяведрой и ушел; отправились и мы на постоялый двор; подозрения мои не рассеялись, Сайяведра не говорил ни слова, я тоже молчал, насторожившись и ожидая какого-нибудь подвоха. Подозрительность — опасный червь, поселившийся в сердце; но можно ли считать ее пороком, когда она обращена против человека порочного? От всякого следует ожидать таких поступков, какие ему свойственны. Однако нетерпение бывает сильнее разумной осторожности. Я решил не начинать разговора первым, но все-таки не выдержал и спросил, кто этот молодой человек и о чем Сайяведра с ним беседовал.

Когда мы отобедали и остались наедине, я сказал:

— Этого юношу, с которым ты сегодня разговаривал, я, помнится, встречал в Риме; имя его, если не ошибаюсь, Мендоса?

— Нет, его зовут Орлан, — отвечал Сайяведра, — и когда требуется, это настоящий орел. Он славный товарищ, из нашей братии, самый беспощадный бич божий и зловреднейшая язва во всем воровском мире. У него светлая голова, к тому же он большой грамотей и мастер считать. Мы уже давно знакомы: вместе бродяжничали и побывали во многих трудных и опасных переделках. Сейчас он подбивает меня на одну смелую затею, которая обещает немалый барыш, но зато может пустить наш корабль ко дну; ведь кто отправляется в плавание, должен приготовиться к любым невзгодам: в океане ничто не отделяет жизнь от смерти, кроме утлой деревянной обшивки.

А рассказывал он мне, как очутился в этом городе в поисках хлеба насущного, но не пожелал нырять в воду, не узнавши дна, и предпочел искать честного заработка, чтобы его не схватили на другой же день как бездомного бродягу. Он поступил к одному купцу, который взял его ради красивого почерка. Вот уже более года Орлан честно служит, выжидая минуты, когда можно будет покрепче лягнуть хозяина, — в подражание мулам, которые способны ждать удобного случая хоть семь лет.

Он предлагает мне войти в компанию и общими силами испечь такой пирог, что его хватит до конца дней, и мы позабудем, что такое бедность. Но мне это не подходит: во-первых, я и так отлично устроился и лучшего не желаю; а во-вторых, надо крепко подумать, прежде чем менять занятия и образ жизни. Из-за дряни не стоит идти на риск, а большое дело нам сейчас не по силам: место неподходящее. В этом городе нам не у кого спрятаться даже на несколько дней, а незаметно исчезнуть будет трудно; нас неминуемо схватят и повесят. Как мы с ним ни прикидывали, а ничего путного не получалось. Когда цель недостижима, все средства негодны, и первый же шаг может оказаться роковым. С тем он и ушел домой, чтобы не сердить хозяина, раз уж из нашего разговора ничего не вышло.

Я и верил и не верил: во всем этом не было ничего неправдоподобного. Я потребовал свой плащ, и мы вышли погулять за городскую стену. Во время прогулки беседа наша касалась других предметов, но я ни на минуту не забывал о его рассказе.

Мысли мои обращались к этому предмету снова и снова, и я говорил себе: «Если жулик Сайяведра опять задумал меня оплести и так искусно пристукнет мой шар к колышку, что я вылечу из игры, кто будет в этом виноват, кроме моей собственной дурости? Один раз можно свалять дурака — это еще куда ни шло… Но кто дал оседлать себя вторично, тот законченный осел и не заслуживает лучшей участи. Разве можно верить мошеннику? Из самого крепкого огурца не сделаешь прочной подпорки. Скорее мертвый воскреснет, чем жулик исправится. А какая честь для него, если он сделает удачный выпад и проткнет своего учителя!»

Я старался держать ухо востро, но не забывал и об интересовавшем меня деле; для себя я был Аргусом, для него — Улиссом, беспрестанно размышляя над тем, что им присоветовать и как помочь выйти сухими из воды; ведь если Сайяведра не соврал, мы могли навеки избавиться от нищеты. Конечно, из-за пустяка не стоило марать руки: на службу нанимаются смотря по оплате. Только глупец согласится не спать ночей и ломать голову ради того, чтобы один раз поужинать.

Другое дело, если это случай особенный, который мог бы оправдать все наше путешествие. Когда мы вернулись в трактир и стали укладываться на ночь, я взглянул на озабоченное лицо Сайяведры и сказал:

— Вижу я, тебе не в сласть, что нельзя украсть. Что, купцовы денежки спать не дают? Можно подумать, ты закон Архимеда открываешь! А вот я знаю одного человечка, который мог бы крепко пособить вам в этом деле, если бы оно принесло приличную и кругленькую сумму!

— Приличную и кругленькую? — вскричал Сайяведра. — Больше двадцати тысяч дукатов! Да из этого можно выкроить что угодно, хватит на всех троих!

Я же ответил:

— Да, это недурно, если только на всех троих не выкроится по савану. Однако ты так упорно над этим размышляешь, что уж, верно, придумал какую-нибудь славную штуку. Расскажи мне, какой ты выбрал способ?

— Никакого, ей-богу! — ответил Сайяведра. — Ничего не могу надумать. Я уж столько времени бездельничаю, что от праздности мозги ссохлись и покрылись коростой. Сколько раз ни пробовал пускать их рысью, через два шага сбиваюсь и устаю: что ни придет в голову, все никуда не годится.

А я сказал:

— Раз это такое отличное дело, то какую долю вы выделите для меня, если я найду спасительную лазейку и поручусь за успех?

Он же ответил:

— Сеньор, моя доля и сам я в полном распоряжении вашей милости. С Орланом же надо поговорить, как он на это посмотрит, и если мы получим его согласие, то больше и толковать не о чем: дело решено.

Тогда я сказал:

— Пойди разыщи его, да чтоб никто тебя не заметил, и скажи, что нам надо встретиться как можно скорей. Теперь я не боюсь раскрыть перед ним свои карты, поскольку знаю, что за птица он сам.

Так мы и сделали. Сайяведра вызвал Орлана запиской, и, когда мы собрались втроем, я стал расспрашивать во всех подробностях о привычках, характере, обычных занятиях купца, а также о том, сколько у него денег и где, как, в какой монете и под какими замками они хранятся.

Он дал следующий ответ:

— Сеньор, Сайяведра, без сомнения, рассказал кое-что обо мне вашей милости, и вы уже, верно, знаете, что я бедный человек, а зовут меня Швец Косорукий. Конечно, на свете есть тысячи богачей глупее меня, однако немало найдется ловких хитрецов не мне чета, которым пришлось-таки закачаться в петле, хотя они заслужили такую участь ничуть не больше моего, за что я ежечасно возношу господу благодарственные молитвы.

Уже с год, а может и больше, с тех пор, как судьба занесла меня в этот город, я состою на службе у одного богатого купца; месяца четыре тому назад он стал доверять мне свои счетные книги. Все бумаги у меня в руках, но деньги он от меня прячет. Велик соблазн, но и страх берет. Не знаю, как поступить, чтобы достать яблочко, а самому не повиснуть. Из-за мелочи не стоит рисковать, лучше сидеть на жалованье, а брать — то уж так, чтобы почувствовать. Я поделился этими мыслями с Сайяведрой. Одному мне не справиться, и я просил его свести меня с каким-нибудь славным малым, поскольку у него большие знакомства среди нашего брата. Ум хорошо, а два лучше; каждый по-своему хитер; глядишь, что-нибудь и придумаем, «покуда божественный дремлет Гомер»[101]. Получив давеча записочку, я сразу понял, что это неспроста. Не такой человек Сайяведра, чтобы зря поднимать тревогу.

Удастся затея — в накладе мы не останемся. А что касается денег, то могу утверждать, — ибо видел все это своими глазами, — что одних товаров для ростовщических операций у него сейчас не меньше как на двадцать тысяч дукатов. Ключи от кладовых часто бывают у меня: он питает ко мне большую доверенность. Впрочем, нетрудно понять, что я не стану выносить на спине тюки из дома.

Сверх того, в двух кованых сундучках у него хранится больше чем на пятнадцать тысяч монет разной чеканки, а в конторке, в одном из ящиков, он не далее как дней двенадцать тому назад спрятал чудесную буро-пятнистую кошечку[102], тихонькую и смирную, как раз под пару вашему покорному слуге. У этой кошки, правда, нет зеленых глаз, цепких когтей и острых зубов, зато она набита золотом на три тысячи эскудо — и все в полновесных светленьких дублонах, двойных и четверных; там нет ни одного простого! Он их приготовил и отложил, чтобы отдать под проценты одному купцу, который просит ссудить эту сумму на срок в шесть месяцев, а хозяин дает только на четыре месяца и с ростом в четвертую часть. Тому, вероятно, придется подписать это обязательство.

Мой хозяин закоренелый негодяй. Весь город его ненавидит. Нет человека, который не видел бы от него какой-нибудь пакости. Правды он не жалует, зато и друзей не имеет. Соседи кипят на него злобой; он обманывал всех, кто вел с ним дела. Я уверен, что, как жестоко мы с ним ни поступим, никто и пальцем не пошевелит; напротив, все будут только рады.

Затем он сообщил, как зовут купца, где он живет, по какую руку от входа стоит конторка и в котором из ящиков хранится кошка. Он так хорошо все объяснил, что я с завязанными глазами нашел бы заветный кошель. Я спросил, очень ли трудно будет добыть слепки ключей. Орлан сказал, что нет ничего легче: все ключи, в том числе от кладовых и от сундучков, надеты на одну цепочку, и хозяин частенько дает их ему как своему кассиру, чтобы достать и принести что нужно; впрочем, будучи человеком скупым и недоверчивым, он ни на минуту не сводит с них глаз.

Я был рад, что самое трудное улаживается само собой, и сказал Орлану:

— Для успеха дела необходимо прежде всего доставить сюда восковые отпечатки ключей; я должен на них взглянуть и заказать такие же. Кроме того, надо обсудить, что мы у него возьмем: нельзя же убить человека, а вместе с тем сумма должна быть достаточно велика. Затем не мешает договориться, кому какая достанется доля.

Мы согласились, что главной целью покражи будут три тысячи эскудо, хранящиеся в кошке. Когда же речь зашла о дележе, мы начали торговаться и рядиться, словно на овечьем рынке, а я под конец сказал:

— Если бы, несмотря на опасность дела, все сошло гладко и мы ловко ускользнули бы и от петли и от ножа, то добычу следовало бы делить соответственно риску, то есть поровну; но на сей раз мы играем наверняка, — никакой опасности нет; перейдем реку, даже ног не замочив. Никто нас ни в чем не упрекнет, и мы сбережем наше доброе имя, незапятнанную честь и неповрежденную шею. Не считаете ли вы, что зодчий, задумавший столь прекрасную планировку, заслуживает особой оплаты, помимо своей доли барыша? Я хочу получить эту добавочную оплату и полагаю, что мне следует выделить треть всей суммы, чистую и свободную от вычетов, а оставшиеся две трети мы поделим на равные доли, распределив между нами тремя.

Мы спорили долго; но я имел два голоса: мой и моего слуги; кроме того, мы не были родными братьями и не делили отцовское наследство, а потому пришли к полному согласию. Восковые отпечатки были доставлены, ключи изготовлены, и Орлан испробовал их на деле, чтобы в решительную минуту они нас не подвели.

В один прекрасный вечер я объявил ему наконец, что наутро желал бы повидаться с купцом; он тоже должен присутствовать при свидании и намотать на ус все, что там произойдет; в дальнейшем это пригодится. Я сказал также, что отныне мы должны с ним встречаться каждый вечер. Он обещал исполнить все в точности и с этим удалился.

На другой день поутру я пришел в лавку к этому купцу и в присутствии Орлана после взаимных приветствий и любезностей сказал:

— Почтенный сеньор, я дворянин, нахожусь в этом городе совсем недавно, а приехал сюда, чтобы сделать кое-какие закупки к свадьбе и приобрести подарки для моей невесты, ибо я задумал жениться. Со мной более трех тысяч эскудо, которые я держу на постоялом дворе, где остановился. Знакомых у меня в этом городе нет, и я не знаю, кто тут честный человек, а кто мошенник. Деньги же вещь опасная, с ними недолго и до беды, особливо когда их негде припрятать. А живу я в трактире, где постоянно толчется народ. Хотя мне дали ключ от комнаты, но у трактирщика может оказаться второй такой же, и я в большой тревоге.

Между тем мне столько говорили о вашей добропорядочности, что я пришел к вам с нижайшей просьбой: не откажите в любезности и спрячьте у себя на несколько дней мои деньги, пока я не сделаю всех покупок. И если чем-нибудь смогу отслужить вашей милости, то вот вам моя рука и слово дворянина, что я умею быть благодарным.

Купец решил, что золото мое уже у него в кармане; я уверен, что его помыслы мало чем отличались от моих: я нацелился на его денежки, он — на мои. А сказал он, что его дом и сам он к моим услугам и что я могу прислать деньги со своим пажом, когда сочту удобным. Здесь они будут в полной сохранности, и я получу их обратно, как только пожелаю.

На этом мы и распростились: он — в полной готовности принять деньги, а я — с обещанием, что они тотчас будут к нему доставлены. Но больше я там не появлялся, пока не наступил решительный момент. Когда мы с Сайяведрой вернулись к себе, он, словно дурачок, все время допытывался, где мы возьмем столько денег, чтобы снести на хранение к купцу, и я наконец сказал ему с улыбкой:

— А разве ты их еще туда не отнес?

Он расхохотался, услышав такие слова, но я его остановил:

— Что тут смешного? Деньги у него, и весьма надежно припрятаны. Скажи твоему приятелю Орлану, что через неделю он должен доставить сюда черновую книгу записей, куда хозяин вносит заметки для памяти.

Как-то вечером, когда не истекла еще эта неделя ожидания, Сайяведра помог мне раздеться и лечь в постель, но мне не спалось от забот, и я заговорил так:

— Следует тебе знать, Сайяведра, что когда осел тяжко занемог и почувствовал приближение конца, он собрал вокруг себя всех родственников и сыновей, коих у него было бесчисленное множество; каждый надеялся поправить свои дела за счет наследства, и законные дети бросались с кулаками на незаконных. Но почтенный отец, стремясь водворить между ними мир, рассудил за благо составить духовную и распределил свое наследство следующим образом: «Язык мой после смерти завещаю тем из моих сыновей, которые уродились льстецами и сплетниками; гневливым и сварливым отказываю хвост; сладострастникам — глаза; мозги — алхимикам и судейским, любителям крючкотворства и всяких подковырок; сердце мое пусть отдадут скрягам; уши — буянам и скандалистам; морду — эпикурейцам, обжорам и пьяницам; кости — лентяям; хребет — чванным гордецам; загривок — упрямцам; задние ноги — адвокатам; передние — судьям; голову — писарям. Мясо раздайте беднякам, а шкуру пусть поделят между собой мои внебрачные дети».

Будет весьма неприятно, если твой дружок, кивая на купца, на деле ограбит нас с тобой и снимет последнюю рубашку, так что нам придется прикрывать наготу шкурой славного завещателя. Правда и то, что надо быть семи пядей во лбу, чтобы надуть таких, как мы. Я это говорю к тому, что для успеха дела придется доверить Орлану десять штук наших кровных десятикратных дублонов, итого целую сотню. Такая сумма на улице не валяется. Как бы, заполучив денежки, он не сбежал, потеряв интерес к нашему содружеству.

Но Сайяведра на это ответил:

— Если бы мы отдали ему не сто, а даже пятьсот или пятьсот тысяч дублонов, они и через тысячу лет были бы в целости, до последнего карлина[103], ибо в нашем братстве есть неписаный закон: соблюдать среди своих полную честность. Я готов поручиться за Орлана и беру всю ответственность на себя.

ГЛАВА VI

Гусман де Альфараче успешно совершает ограбление, отдает Орлану его долю и отбывает в Геную со своим слугою Сайяведрой

Надежда, по самой сути своей означающая отсутствие желаемого, тревожит и мучит душу боязнью, что цель наших стремлений так и не будет достигнута. Вместе с тем в надежде — все утешение страждущих; это единственная гавань, в которой они находят себе убежище; словно дерево, она отбрасывает тень уверенности, пусть слабую, под которой страдальцы находят защиту от мук ожидания. И если с крепнущей и растущей надеждой вольнее вздыхает грудь, то нет ничего горше, чем полная ее утрата; и лишь ненамного легче терпеть все новые и новые отсрочки исполнения наших надежд.

Сколько тревог и волнений испытали мои подопечные за недолгий недельный срок! Ведь я только помазал их по губам, не открыв в подробностях всего замысла; надо думать, они немало помучились и поломали голову, пытаясь разобраться в запутанных линиях моей географической карты. Сколько их томится в тревоге — несчастных, что уповают на блага, в достижении коих они не раз отчаивались и вновь начинали верить.

Когда занялся долгожданный для них, да и для меня, день и Орлан принес книгу черновых записей, я разыскал чистую страницу среди заметок недельной давности и, выбрав подходящее местечко, написал следующее: «Дон Хуан Осорио принес на хранение три тысячи золотых эскудо дублонами, из коих десять десятикратных, остальные же двойные и четверные; а также на две тысячи реалов серебра реалами». Затем несколько раз перечеркнул эту запись, а на полях пометил другим почерком: «Деньги возвращены». После чего я захлопнул книгу и вернул ее Орлану.

В заключение я вручил ему десять десятикратных дублонов и приказал отпереть конторку нашим ключом, вынуть из кошки сотню эскудо и положить вместо них мои десять дублонов. В придачу к этому я дал ему два бервета; на одном было написано: «Эти три тысячи золотых эскудо принадлежат дону Хуану Осорио», а на другом: «Здесь лежат две тысячи реалов из денег дона Хуана Осорио». Я велел Орлану хорошенько посмотреть, нет ли в кошке другого бервета, и если есть, то вынуть его и положить туда мою карточку, а бервет-памятку о двух тысячах реалов вложить в мешок, где, по словам Орлана, хранилось на семнадцать тысяч или около того реалов серебром, точно неизвестно, поскольку туда ежедневно прибавлялось немного денег. Да чтобы хорошенько проверил, действительно ли сундучок с серебром стоит возле конторки, а облюбованный нами мешок имеет опознавательный знак в виде чернильного пятна возле завязки.

С тем Орлан и отбыл, получив распоряжение ночью положить на место все эти предметы. На другой день после обеда я отправился к купцу, стараясь пройти незаметно; слуга шел за мною следом, шаг в шаг. Когда мы пришли и купец меня увидел, он очень обрадовался, думая, что я несу обещанные деньги.

Мы оба готовились надуть друг друга; но какие бы мысли ни шевелились в эту минуту у него в голове, они, без сомнения, были весьма далеки от того, что готовил ему я. После взаимных приветствий я сказал:

— Вот этот слуга придет завтра с мешком и с запиской от меня. Распорядитесь, прошу вас, чтобы все было сделано быстро и беспрепятственно.

Купец, жаждавший завладеть деньгами и не питавший ни малейшего подозрения насчет моих намерений, сказал:

— Все будет исполнено, как угодно вашей милости.

Я пошел было прочь, но, не отойдя и двадцати шагов, внезапно вернулся и сказал:

— Как только я вышел от вас, я вдруг припомнил, что деньги мне понадобятся сегодня же для одного дела. Прикажите, ваша милость, подать их сюда.

Купец, оторопев, спросил:

— Какие деньги вы просите подать, ваша милость?

Я же ответил:

— Мои деньги, сеньор, все мои деньги; мне нужна вся сумма.

Он опять спросил:

— Какие деньги?

Я повторил:

— Мое золото и мое серебро.

— Какое золото? Какое серебро? — воскликнул купец.

А я ответил:

— Золото и серебро, которое я отдал вам на хранение.

— Мне? Ваши деньги? — возразил он, совсем потерявшись. — Нет у меня ни золота вашего, ни серебра; не понимаю даже, о чем вы говорите.

— Как так не понимаете? — закричал я в волнении. — Вот прекрасно, клянусь жизнью!

— А это уж и вовсе прекрасно, — ответил он, — спрашивать деньги, которых не давали.

— Да вы понимаете ли, что говорите? — отвечал я, — Полно шутить, милостивый государь; шутки эти мне весьма неприятны, и я прошу меня от них избавить.

— Да что ж это такое! — вскричал купец сам не свой. — Это вы шутите! Ступайте домой, сударь, сделайте одолжение.

— Ах вот как? Идти домой? Да я ничего другого и не желаю! Прикажите подать сюда деньги, и я тотчас уйду.

— Да нет у меня никаких ваших денег, и отдавать мне вам нечего!

— Я требую мои деньги! — твердил я. — Золотые эскудо и серебряные реалы, оставленные у вас на хранение.

— Ваша милость не оставляли мне на хранение ни эскудо, ни реалов, никаких ваших денег у меня нет.

А я сказал:

— Да ведь только что на глазах у этих вот кабальеро вы обещали, что отдадите деньги моему слуге, когда он придет за ними; теперь я сам за ними возвращаюсь, а вы отказываетесь их выдать!

— Вовсе я не отказываюсь, — сказал он. — Я от вас ничего не получал, и мне нечего вам возвращать.

— На прошлой неделе я принес сюда деньги, все свое имущество, — настаивал я, — и отдал их вам на хранение, а вы их приняли. Прикажите вернуть деньги без проволочек, я желаю тотчас же получить их обратно.

— В моем доме нет ни одного чужого кватрина[104]. Ступайте-ка, сударь, с богом, если только сюда не впутался сатана.

— Сатана меня попутал, когда я отдавал вам свое богатство! — вскричал я, пылая от гнева. — Что это значит? Вы отказываетесь отдать мои деньги? Нет, сеньор, извольте выложить сейчас же все до последнего кватрина, а не то пеняйте на себя!..

Он был так ошарашен и напуган моим гневным и решительным видом, что потерял дар речи, только улыбался и пожимал плечами, посылая меня то к богу в рай, то к черту в пекло и лепеча, что не знает меня и ему неизвестно, кто я такой и что мне надо.

— Ах так? Вы украли мои деньги и постарались запамятовать, кто я такой! Но в Милане есть еще правосудие, и суд заставит вас выложить все сполна!

Купец продолжал отрицать, уверял, что я ошибаюсь, что, может быть, я отдал деньги кому-нибудь другому, а он от меня никаких денег не получал и ничего мне не должен; что, впрочем, я действительно однажды приходил к нему и обещал принести на хранение деньги, но после этого он меня больше не видел. А если мне угодно обратиться в суд и суд признает за ним какой-нибудь долг, то он немедленно все уплатит.

После этого я дал волю языку и с пеной у рта завопил во все горло:

— Ах ты мошенник! Разрази тебя гром! Суд божий и человеческий покарает тебя, негодяй! Ограбить человека средь бела дня и пустить по миру! Да я вытрясу из тебя эти деньги, а заодно и душу! Подавай сюда сейчас же мои три тысячи эскудо, понял? Нечего мотать головой, это не поможет! Да я тебя в порошок сотру, а деньги свои получу, и золото и серебро — все, что ты у меня взял.

На улице поднялся переполох; к тем, кто слышал наш спор с самого начала, стали присоединяться прохожие и соседи, собралась толпа, кругом шумели, перекликались, так что совсем нас оглушили и мы перестали друг друга слышать. Одни спрашивали, по какому случаю крик; другие им рассказывали о том, что видели, каждый на свой лад, а мы стояли в середине толпы и яростно ругались.

Тут подоспел барджелло — это все равно что альгвасил в Кастилии, только без алебарды. Толпа расступилась и пропустила его в середину, когда мы уже готовились пустить в ход кулаки. Как только я увидел представителя закона, — хотя, говоря по совести, неизвестно, кому из нас двоих следовало больше бояться властей, — я понял, что дело в шляпе, и закричал:

— Господа, вы все видели, что здесь произошло и как этот негодяй задумал меня ограбить! Пусть допросят его слугу, — он скажет правду! А если тоже отопрется, то можете заглянуть в счетную книгу; там записано, сколько денег с меня получено, и в какой монете, и какими частями; и тогда все узнают, кто говорит правду, а кто врет. Так, по-вашему, я требую того, чего не давал? Вот здесь, в конторке, заперта кошка, и в ней моих три тысячи эскудо двойными и четверными дублонами, а вот вам и примета: среди них есть десять десятикратных дублонов, всего вместе ровно три тысячи. Да еще в длинном мешке, что он положил вот в этот сундучок, есть моих две тысячи реалов серебром, а всего, вместе с его собственными деньгами, там около семнадцати тысяч: он сам так говорил! Если мои слова не подтвердятся, то можете оставить все ему, а мне отрубить голову. Но вы сами увидите, кто прав! Только прошу сделать обыск сейчас же, а то он переложит деньги на другое место. — И, обращаясь к барджелло, я прибавил: — Обыщите конторку сами, ваша милость, и вы узнаете, кто из нас двоих лгун и мошенник.

Тогда купец сказал:

— Я согласен. Пусть сюда принесут мои книги, проверят все записи и пересчитают наличные деньги; если его слова подтвердятся, тогда я признаю, что он говорит правду, а я лгу.

Все присутствующие сказали:

— Вот и хорошо. Все ясно. Сейчас мы узнаем правду.

Купец приказал своему кассиру достать большую счетную книгу. Но когда тот принес ее, я закричал:

— Ах мерзавец! Ты не в этой книге записывал! В той ты сам писал, своей рукой!

Он велел принести книгу его собственноручных записей, но я снова завопил:

— Нет! Нет! Что это еще за штуки? Я говорю не про эту! Хватит вилять; та книжка была гораздо меньше, длинная и узкая.

Тогда Орлан сказал:

— Видимо, вы говорите про книгу для памятных записей; другой книги такого вида у нас нет. — И, вытащив ее, спросил: — Эта, что ли?

— Эта, эта! Она самая! Прошу всех убедиться в моей правоте. Нечего было ее прятать и утаивать, здесь все записано, как я сказал.

Книгу начали перелистывать, и когда я увидел свои записи, то закричал:

— Посмотрите, сеньоры, что здесь написано, вот на этой странице! Ага! Негодяй вычеркнул запись, а на полях приписал, что деньги мне возвращены! Нет, это не моя подпись! Ничего не выйдет, придется вернуть все сполна!

Они прочли запись и убедились, что я говорю правду. Купец же так одурел, что не мог ничего возразить и только клялся и божился, что не знает, кто и когда написал все это в его книге. А я сказал:

— Кто написал? Я написал! Это моя рука. А расписка в получении написана другим почерком. Это подлог и ложь: он мне денег не возвращал. Вот здесь, в конторке, лежат мои эскудо, если только он их отсюда не убрал.

Я так бесновался, что никому и в голову не приходило заподозрить меня во лжи. Напротив, видя мое волнение, они утешали и уговаривали меня, заверяя, что вычеркнутые записи и пометка на полях о получении мною денег ничего не значат, если все остальное подтвердится.

А я горячился:

— Каких же еще подтверждений? Всем ясно, что я говорю правду, а он плутует! Ведь он только что при вас сказал, что не получал от меня ни гроша, а в книге записано, что получал, хотя потом вычеркнуто! Если он брал от меня деньги, то зачем отпирается? А если не брал, то откуда эта запись? Я прошу открыть вон тот ящик конторки, и вы найдете там мои дублоны, в том числе десять штук десятикратных.

Купец сопротивлялся и рвался у полиции из рук, осыпая всех бранью и проклятиями; он кричал, что все это мошенничество и обман и что никаких десятикратных дублонов у него нет и не было. Остальные на него наседали, а барджелло приказал немедленно подать ключи от конторки. Купец упирался; тогда барджелло пригрозил, что, если ключи не будут тотчас же выданы, купца под конвоем уведут из дому и заключат под стражу, а о происшествии доложат начальнику городской охраны — эту должность там, как и в Кастилии, исполняет коррехидор, — и правда все равно выйдет наружу.

Купец отдал ключи, и я сказал:

— Он запер мои деньги вон в том ящике; они лежат в длинной кошке с бурыми пятнами.

Ящик отперли, вынули кошку, и когда начали пересчитывать деньги, то нашли там мой бервет, и я сказал:

— Вот, прошу прочесть эту памятку: тут сказано, сколько в кошке денег и чьи они.

Они прочли записку, на которой значилось, что деньги эти принадлежат дону Хуану Осорио. Пересчитали, и оказалось ровно три тысячи эскудо, а среди них десять дублонов десятикратного достоинства, как я и говорил.

Купец совсем ошалел и лишился речи. Он был уверен, что все это бесовские штуки, ибо человеческая рука не могла сотворить ничего подобного. Тем более что, будь это моя работа, мне проще было бы унести из ящика деньги, чем вкладывать туда бумажки и дублоны. Он совсем потерял голову и только твердил, что все это ложь и обман, что три тысячи — его кровные деньги, что дублонов этих он сюда не клал, а положил их сам сатана, и меня надо взять под стражу, потому что я знаюсь с нечистой силой.

Я же отвечал:

— Пожалуйста, пусть меня арестуют. Но сначала верните деньги! — А на него я кричал: — Мерзавец! Еще смеет болтать языком, когда все плутни вышли наружу! Я прошу отпереть вот этот сундук; там лежит мое серебро, в том же мешке, где и его реалы.

— Ничего подобного, — спорил он, — все реалы, так же как и эти три тысячи эскудо, принадлежат мне.

— Вам? — негодовал я. — Да ведь вы только что утверждали, что у вас и десятикратных дублонов нет! Видно, по воле самого неба у вас отшибло память и вы забыли, что́ получили из моих рук! Кто отрицает, что у него есть чужое, должен хорошенько обдумать свои слова. Когда я сюда пришел, вы при всем честном народе обещали, что завтра отдадите мои деньги посланному мною слуге; когда же я сам за ними вернулся, вы отказались мне их выдать! Пусть отопрут сундук, вынут все, что в нем есть, и тогда мы узнаем, кто тут мошенник и кто чем живет.

Сундук открыли, и я сразу увидел тот мешок. Там было много и других мешочков, побольше и поменьше. Я указал пальцем и сказал:

— Вот мой кошель, который с черным пятном.

Одним словом, все, что я говорил, оказалось правдой, и в этом мнении все утвердились окончательно, когда деньги высыпали из мешка и нашли там мой второй бервет, в котором говорилось, что две тысячи реалов тоже мои.

Я вопил:

— Негодяй, мошенник, безбожник, подлец без чести и совести! Зачеркнул запись! Все равно каждому ясно, что это мои деньги. Так я ничего тебе не давал? Так ты меня никогда не видел и не знаешь, кто я такой и чего мне надо? А теперь что скажешь? Что еще соврешь? Самому богу было угодно отнять у тебя разум; ты даже не догадался выбросить вон берветы и переложить деньги на другое место! Всевышний вступился за меня, когда я, по своей простоте, собственными руками отдавал тебе деньги, да еще надеялся, что ты их вернешь! А тот, кто надоумил меня это сделать, был, видно, той же породы, твое же исчадье и старался тебе на пользу.

Сколько там ни было народу, все удивлялись и качали головами, пораженные тем, что им довелось увидеть и услышать, и в один голос осуждали мошенника, радуясь, что я доказал свою правоту и вызволил деньги. На моей стороне было общее мнение, очевидность и вещественные доказательства, а также ходившая о купце дурная слава; она подкрепила мои нападки. Соседи говорили:

— Теперь мы видим, какими делишками он промышляет. Этому мошеннику и ростовщику не впервой обирать добрых людей. А ловко же он задумал ограбить бедного кабальеро! Если бы сеньор растерялся, остаться бы ему без денег.

Купец, которому пришлось выслушивать такие речи, да и другие, еще позабористей, имея всего один рот, а в нем один-единственный язык, не мог ответить на все обвинения и оправдаться. Он был ошеломлен и не знал, во сне все это с ним происходит или наяву. Думаю, не раз он ущипнул себя за руку, чтобы поскорей проснуться. А может быть, решил, что совсем рехнулся, потерял память и соображение, сохранив только волю. Как я уже говорил, его сильно недолюбливали, и это наполовину решило дело в мою пользу. Так всегда бывает с теми, кто ведет дурную жизнь: достаточно подозрения, и вина уже доказана.

Те из свидетелей, которые видели и слышали все с самого начала, подтверждали, что он обещал завтра отдать деньги мне или моему слуге, а потом, когда я тут же вернулся и попросил их выдать, — отказался это сделать; Орлан подтвердил, что я действительно приходил в лавку и просил хозяина взять на хранение три тысячи эскудо; правда, он говорил, что не знает, вручил я их хозяину или нет, и только ссылался на запись в книге, потому что отлучился из лавки и не дослушал, чем кончился наш разговор. Мой же слуга божился, что собственноручно отсчитал три тысячи и отдал их купцу при свидетелях, которых, впрочем, назвать не может, ибо он человек не здешний и никого тут не знает. В истинности же моих слов все убедились воочию; то обстоятельство, что первоначальная запись была зачеркнута, монеты правильно описаны, в обоих кошелях оказались берветы с обозначением суммы и принадлежности денег — все это располагало очевидцев в мою пользу и обращало их против купца, которого не хотели и слушать.

Да ему и не до разговоров было. Человек он был немолодой и, попав в такой переплет, тщетно силился понять, что с ним произошло; он вдруг побледнел как мертвец и лишился чувств. Мы думали, он кончается; вскоре он, правда, пришел в себя, но был какой-то одурманенный, так что мне даже стало жаль его. Я утешился тем, что если бы он отдал богу душу, то без него мне все-таки легче было бы обойтись, чем без его денег.

Все собравшиеся в один голос требовали, чтобы мне вернули мое достояние. Но я знал, что одних выкриков из толпы для этого мало, что только судья имеет законные права вернуть мне деньги, а потому действовал с должной осмотрительностью. Когда все кричали: «Отдайте ему деньги!» — я просил: «Нет, нет, я не хочу! Пусть их опечатают». На этом основании барджелло наложил на деньги арест, забрал их у нечестивого захватчика и отдал на хранение одному почтенному человеку, жившему по соседству. После краткого судебного разбирательства мне вручили денежки по решению суда; купец же мой не только лишился своего добра, но и уплатил судебные издержки, не говоря уже о всеобщем осуждении и позоре, заклеймившем его после этого случая.

Когда в моих бедных и грешных руках оказалась такая уйма денег, я не раз вспомнил, как обокрал меня Сайяведра: в то время потеря была для меня весьма чувствительна; но, если бы со мной не случилась та беда, я не узнал бы, кто такой Сайяведра, и не ограбил бы благодаря ему купца. А потому я утешался следующими доводами: «Пусть я сломал ногу: это оказалось мне на пользу, — нет худа без добра».

Дела наши пошли в гору; отныне я был всеми уважаем и богат, как никогда; Сайяведра разжился деньгами, Орлан разбогател.

Вы сами можете вообразить, с какой радостью я унес к себе денежки, как любовно их завернул и укутал, чтобы они у меня не схватили насморка. Хотя все это совершилось наяву, слуга мой не хотел верить своим глазам, — он даже подходил и щупал монеты. Ему все казалось, что это сон и что в жизни такого не бывает. Он готов был на меня молиться; правда, уже давно, познакомившись со мной в Риме, он узнал кое-что о моей жизни и занятиях и мог оценить мою смекалку, однако ничего подобного он и во сне не видел. Бедняга еще не знал, что значит резать подметки на ходу, несмотря на то, что уже много лет мог бы быть мастером, а я его подмастерьем.

Я же ему сказал:

— Дружище Сайяведра, теперь ты видишь, что такое настоящее мастерство и как надо воровать с пользой и без риска. То, что ты мне излагал в дороге, — это Магометов Коран. Стащить юбку и заработать сотню палок каждый дурак сумеет: расходы превышают выручку. Но где работаю я, там вашему брату остается только руками развести.

Два дня спустя, под вечер, Орлан явился за своей долей; если бы не Сайяведра, я был бы не прочь улизнуть — и лови ветра в поле; но я не хотел вызывать враждебных чувств и портить выгодное о себе мнение; ведь Сайяведра подумал бы, что я и его тоже могу обмануть; мне не имело смысла поступаться большим ради малого.

Орлан сообщил, что хозяин его с досады чуть не помер; в голове у него помутилось, он уверен, что тут не обошлось без нечистой силы. Я вычел те сто эскудо, которые Орлан взял себе взамен моих десяти дублонов, и отдал ему всю причитающуюся сумму до последнего гроша. Потом предложил Сайяведре выдать и ему его часть, считая вместе с ранее выигранными в Сиене пятью сотнями эскудо; но он сказал, что у меня деньги будут целей: ему негде их спрятать, так пусть они лучше пока лежат вместе с моими, а когда понадобятся, он скажет.

Мы пробыли в Милане еще дней десять — двенадцать; впрочем, я все время побаивался, как бы чего не вышло, и потому мы решили уехать в Геную; но на всякий случай до самого отъезда никому ничего не говорили и не открывали ни одной живой душе, куда мы намерены ехать. Наоборот, в разговорах упоминали совсем другой город, давая понять, будто нас туда призывают важные дела.

Однажды, прогуливаясь по улицам Милана, я увидел в одной из лавок красивую цепочку, к которой приценивался какой-то солдат. Вещица эта показалась мне самой прекрасной из всех, какие я видел в жизни. Мне так захотелось ее приобрести, что я решил либо купить ее, если купец не сторгуется с солдатом, либо заказать другую такую же. Я подошел поближе и стал смотреть, не выдавая пока своих намерений. Цепочка была на вид из чистого золота; так она мне приглянулась, что я сразу придумал способ стащить ее мимоходом, без лишних хлопот.

Тем временем я внимательно следил за торгом и удивлялся, почему они называют в споре совсем ничтожную сумму; сначала я даже подумал, что речь идет только об отделке, а не о стоимости золотого веса. Покупка не состоялась, и я приступил к исполнению своего плана, начав с расспросов о цене и весе. Купец рассмеялся и сказал:

— Нет, сеньор, такие цепочки мы на вес не оцениваем, это товар штучный.

Тогда я понял, что цепь не золотая, а поддельная. Не стоило тратить на такую дрянь хорошую мысль, которая могла пригодиться для более значительных и стоящих дел; никогда не следует рисковать многим из-за пустяка. Если бы я тут сыграл нечисто, могли бы заподозрить неладное и в истории с купцом; а потому я сторговался по-честному, заплатил сколько полагается и унес покупку с таким удовольствием, словно приобрел ценную вещь.

Для меня она и в самом деле имела большую ценность; я уже сообразил, как использовать ее для одной заветной цели: в будущем эта цепочка могла сослужить мне хорошую службу. А для этого надо было заказать вторую точно такую же, но из чистого золота. Я отправился к золотых дел мастеру, и он выполнил заказ. Обе цепочки были так похожи одна на другую, что, положивши их рядом на ладонь, вы не могли бы отличить золотую от поддельной; они различались только звоном и весом; поддельная была легче и звенела более гулко, у золота же, как известно, звон глухой и солидный. С меня взяли за цепь всего около шестисот тридцати эскудо, а я с удовольствием заплатил бы и всю тысячу, потому что, по моим расчетам, именно эту сумму мог выручить при помощи второй цепочки.

К ним я прикупил два ларчика подходящего размера — по ларчику на каждую цепочку, чтобы там их хранить.

На пути в Геную я частью открыл Сайяведре свои намерения. До сих пор кости мои болели, словно мне вывихнули и вывернули все суставы, от рождественского угощения, что преподнес мне мой дядюшка. Ту ночь я записал накрепко в своей душе, и еще не высохли чернила, которыми я сделал эту запись. Я не рассказывал Сайяведре всего, что со мной тогда случилось. Заметил только, что бывал в Генуе еще ребенком и что родственники мои обошлись со мной очень нехорошо, сочтя, что родство со мной не делает им чести.

Но и это я сказал мимоходом, чтобы он не мог уличить меня во лжи, вспомнив мои прежние слова. К счастью, он пропустил это мимо ушей. Затем я продолжал так:

— Если бы ты, Сайяведра, был в самом деле таким усердным слугой, как говоришь, ты бы давно уже помчался в Геную и отомстил за нанесенное мне оскорбление. Но придется уж мне самому заняться дорогим дядюшкой, во искупление твоей лености и небрежения. Ведь это доброе дело: свести счеты и расквитаться со старым долгом, чтобы родственные заботы не остались без награды. Но видишь: чтобы не вызвать подозрений, нам надо сейчас сделать то, что сделали в свое время ты и твой брат — изменить имена.

— Прекрасно, — отвечал Сайяведра, — и я с удовольствием взял бы себе твое имя, чтобы во всем тебе подражать и служить как можно лучше. Отныне меня зовут Гусман де Альфараче.

— А я, — сказал я в ответ, — хочу назваться моим настоящим именем, тем, что досталось мне от отца; до сих пор я его скрывал, ибо благородство может быть даровано либо духом святым, либо передано потомкам от славных предков. А то «донов» в Италии развелось больше, чем бродячих собак, а это не что иное, как срам и бесстыдство. Всякий бродяга и сын бог весть каких родителей, переселившись в Италию, именует себя здесь «доном». Если в Испании дело обстоит так же, то позволительно спросить: «А кто же свиней пасет?» Меня зовут дон Хуан де Гусман, и этого вполне достаточно.

Тут Сайяведра весело воскликнул:

— Да здравствует дон Хуан де Гусман! Виват! Виват! Виват! Как идет вашей милости титул! И какое прекрасное имя! Смерть негодяю, который дерзнет его опорочить! «Кто, дитя мое, его отнимет, да будет проклят вовеки!»[105]

Я велел ему позаботиться об университетской мантии и сутане из самого дорогого шелка и в этом одеянии выехал на генуэзскую дорогу.

ГЛАВА VII

Гусман де Альфараче прибывает в Геную, где он признан своими родственниками и принят ими с великим почетом

Долгое время сохраняется в сосуде запах того припаса, которым его однажды наполнили. Если бы жизненный опыт, события и знакомства, любовь и страх не помогли мне взглянуть на мир глазами разума, а разум не заставил меня очнуться, боюсь, что и поныне я коснел бы в пороках, и никакие силы человеческие не пробудили бы меня от греховного сна. Если и возможно достичь духовного перерождения упорными усилиями, хитроумными уловками и иными средствами, все же оно потребовало бы многих трудов и долгого срока, ибо каждый должен сам сделать выбор, научившись отличать добро от зла, правду от кривды и спасение от погибели.

И уж так повелось на свете, что человек, достигший сего понимания и пожелавший выбраться из трясины, не будет оставлен небесными силами, кои укрепят его в благом решении и поддержат в подвиге добродетели; и тогда, уразумев свое былое нечестие, человек искупит его в настоящем и станет совершенен в грядущем.

Но нечестивые глупцы, что, зажмурив глаза и нагнув голову, наподобие разъяренного быка кидаются вперед, сокрушая все, что стоит на пути их прихотей, те не сразу, а то и никогда не поймут, как плачевно их заблуждение.

Они слепы, ибо не хотят видеть, глухи ко всему, чего не желают слышать, и не терпят препон. Им нравится блуждать по тропам собственного произвола и воображать, что блужданиям этим не будет конца, а их жизни предела; и в служении сему идолу они полагают свое блаженство.

Это люди широкой жизни и широкой совести; во всем они ищут широты и не желают знать никаких стеснений. Даже понимая, что поступают дурно, они продолжают творить зло, ибо не любят делать добро и повинуются одному лишь своеволию. Они закрывают глаза и затыкают уши, чтобы не видеть, не слышать и не понимать, хотя сами знают, что бечева кончается, пещера с каждым шагом все тесней, а на краю ее зияет вечная бездна. Но мы видим, что ладони бога изранены и кровоточат, и надеемся, что он не захочет больно наказать нас, потому что ему самому будет больно.

Глупцы эти думают: ничего у меня не болит, здоровье завидное, денег вдоволь, дом полная чаша, — чего же ради лишать себя наслаждений? Время терпит; куда спешить, зачем укорачивать дарованное богом блаженство? Они откладывают покаяние на минутку, а между тем проходит день, за ним пробегает другой, там уйдет неделя, пролетит месяц, промчится год — час покаяния все не наступает, а если и наступит, так слишком поздно. Этот долг они намерены выплачивать, как говорится, в три приема: скудно, неохотно и не сполна. Они не понимают, что с них все-таки взыщут, и притом без жалости и без проволочки.

Взгляните на ростовщика, который, забыв бога, помнит только о своем презренном барыше. Взгляните на распутника: весь во власти низменных страстей, он поклоняется тому, что скоро проклянет, и ищет блаженства на свою же погибель. Вот обжора, а вот гордец, сын Люцифера; он жесток, как Диоклетиан[106], и закоснел в привычке мучить невинных, оскорблять праведных и преследовать добрых. А вот праздный клеветник, который, надеясь прибавить себе чести, вредит другим и, словно курица, роет и копает, пока не докопается до беды. Клеветники ничем не лучше грабителей и мошенников.

Человек честный, состоятельный и достойный не крадет, ибо доволен тем, что господь по милости своей ему даровал. Он живет на законные доходы, на них кормится сам и содержит свою семью. Такие люди говорят: «У меня, господи, есть все, что нужно, и найдется даже, что уделить другим». И они рады, когда могут одарить нуждающихся из своих излишков. Зато вор и мошенник крадет и этим кормится: не имея своего, он старается урвать от других. То же и клеветник по сравнению с благородным человеком: у благородного столько чести, что хватает и на себя, и на других, а клеветник питается честью ближнего, отщипывая и отгрызая от нее сколько удастся, ибо не укради он чужой чести, своей ему не хватит.

А вот перед вами лицемер. Как, право, не пожалеть, что море порождает безъязыких рыб, а земля — людей с длинными языками! Ведь что такое лицемер? Твердит, что давно покончил счеты с мирской суетой, а сам, словно игрок в пелоту, норовит так стукнуть об пол мячом, чтобы тот подскочил повыше и разом выиграл ему пятнадцать очков.

Горе им! Ибо сначала творят молитву, а после теми же устами пожирают достояние бедняков, вдов и сирот. Бог спросит за это, и суд будет суровый.

Лицемер подобен заряженной пищали: никому не ведомо, чем он начинен; довольно одной вспышки огня, одной-единственной искры, и из дула вылетит пуля, которая сразит насмерть исполина. Так и лицемер: достаточно пустяка — и вдруг перед всеми раскроется его темная душа и все, что в ней таится. Бойтесь людей, которые щуплы, тощи, худосочны, словно чахлая груша; тех, что елейно склоняют голову набок, выставляя напоказ свою святость; тех, что пробираются бочком, завернувшись, будто в саван, в потертую пелерину. Они невежды, а хотят прослыть учеными. Они где-то украли полдюжины изречений и потчуют ими добрых людей, выдавая их за собственные мысли. Они притворяются, что справедливы, как Траян[107], святы, как святой Павел, мудры, как Соломон, просты, как святой Франциск, а на деле под этой личиной скрывается наглый распутник. Лицо у них бескровное и испитое — зато делишки полнокровны и припомажены; одежда тесная — зато совесть просторная; на устах «истинно так, истинно так», а помыслы полны лжи; благость напоказ толпе — и ненасытная алчность в глубине сердца. Они налагают пост и провозглашают запрет на все радости земные, а собственная их жажда неутолима; дай им хоть море выпить, все будет мало. На словах им всегда всего слишком много, на деле же их ничем не насытить. Они как финики — снаружи сладко, в речах мед, а внутри жесткая сердцевина.

Как не пожалеть этих людей? Живут без радости, мучают себя без нужды, а после смерти обречены на вечные муки в аду, — и все ради одного лишь тщеславия и мирского почета! Нельзя им ни одеться по своему вкусу, ни покушать с аппетитом; так и бродят — скаредные, унылые, иссохшие, с неспокойной совестью и несытым телом, не смея сказать, что хоть раз в жизни были счастливы. А если бы все лишения, кои они добровольно терпят из-за суетного желания казаться не тем, что они есть, если бы все это усердие они обратили к богу, чтобы вымолить прощение и спастись от вечных мук, то, без сомнения, могли бы прожить земную жизнь в веселии душевном и с миром отойти к жизни вечной.

А теперь вспомним и лжесвидетеля, чьи проделки запятнали позором целый город, а казнь радует сограждан, ибо преступление его отвратительно. Ведь есть же люди, готовые за шесть мараведи шесть тысяч раз солгать под присягой и опорочить шестьсот тысяч человек или же отнять состояние, которого они никогда не смогут вернуть обездоленному. Подобно тому как поденщики стекаются на отведенные для найма площади, откуда их разбирают на различные работы, так и ложные свидетели собираются толпами у присутственных мест, толкутся на перекрестках деловых улиц и даже в конторах у нотариусов, чтобы проведать о затеянных тяжбах и предложить свои услуги тем, кому они могут понадобиться.

Это еще полбеды; беда, что сами служители закона держат их под рукой, на случай особой надобности. Я не шучу, не выдумываю и не преувеличиваю. Лжесвидетеля может получить всякий, кто захочет его купить. Запас их всегда имеется в нотариальных конторах.

За ними можно отправиться, например, в кабинет к сеньору Н. Впрочем, это и без меня всем известно. Там вы их найдете за любую цену: за реал, полреала, четверть и восьмушку, все равно как пироги. А если случай щекотливый, то можно достать лжесвидетеля на заказ, как для званого обеда или свадьбы, — за два или даже за четыре реала; эти, не сморгнув глазом, покажут под присягой, а если надо, и под дулом мушкета, что знакомы с вами уже восемьдесят лет.

Такой случай произошел на дознании по делу некоего владетельного сеньора; один из его вассалов, туповатый крестьянин, должен был на суде заявить, что ему восемьдесят лет, но, не разобрав толком господского приказа, он показал под присягой, что ему восемьсот. Удивленный писарь посоветовал свидетелю получше сообразить, что он говорит, но тот отвечал: «Вы сами получше соображайте, что пишете; не препятствуйте человеку иметь столько лет, сколько ему нравится, и не суйте нос в чужие дела».

Когда судьи добрались до этого свидетеля и его возраста, они подумали, что ошибка допущена по вине писаря, и хотели наложить на него взыскание; но тот утверждал, что показание записал в точности, что он уже указывал свидетелю на его ошибку, но тот стоял на своем и заставил его обозначить именно эту цифру.

Судьи вызвали свидетеля и спросили, почему это он присягнул, что ему восемьсот лет. Тот отвечал: «Потому что так угодно богу и господину графу».

Лжесвидетелей на свете предостаточно, они толпятся на улицах и площадях; их можно приобрести за деньги, а если кто хочет получить лжесвидетеля бесплатно, то пусть обратится к родственникам, и они для своего человека покажут что угодно и против кого угодно; вот от них спаси и сохрани нас господь, ибо эти опаснее всех прочих.

Но оставим их и вернемся к моим собратьям по ремеслу, к самому древнему и обширному сообществу на земле. Я не хочу услышать упрек: мол, перо твое охотно обличает других, о себе же ты помалкиваешь и норовишь протащить свой товар безданно-беспошлинно. Верь моему слову, я постучусь и в эти двери, да еще как постучусь, и не дам себе блаженствовать под уютным кровом и безмятежно веселиться в таверне.

Чего не сделает вор, чтобы украсть! Ворами я называю многогрешных горемык вроде меня. Не стану позорить этим словом грабителей высокопоставленных, тех, которые покрывают своих коней бархатными чепраками, обивают стены парчой, а полы турецкими шелками и посылают на виселицу нашего брата, мелкого воришку; нам с ними равняться нечего; тут как на дне морском: рыба рыбешку целиком глотает. Охраняемые толпой искателей, они живут под защитой громкого имени, укрывшись за твердыней своего могущества. Какая веревка выдержит такой вес? Не для них вьются плети, не для них сколачиваются галеры — разве чтобы командовать в капитанской должности. Впрочем, может, мы и о них упомянем в своем месте, поближе к концу, если только по милости божьей до него доберемся.

А пока поговорим о тех, о ком тоже не след забывать, — о воришках вроде меня и моего слуги. Зачем далеко ходить и метать стрелы в грабителей, засевших в городской ратуше? Тем более что таких не бывает и никто ничего подобного не видывал. А если что разок-другой и случилось, так ведь об этом мы уже говорили в части первой. Только вот уж сеньора рехидора никак нельзя обвинить в воровстве. Доходы его самые умеренные и безобидные; кроме штрафов и перепродажи конфискованных товаров в розницу, все остальное — пустяки. Иные скажут: «Видно, ты и сам того же поля ягода, коли замазываешь подобные злоупотребления и мошенничества». Спроси у кого хочешь: «На какие средства живет мессер Н.?» Тебе ответят: «Сеньор, это наш почтенный рехидор». — «Рехидор, и только? Где же он берет деньги на содержание дома и семьи, если ренты не имеет и живет только на жалованье? Как он ухитряется содержать полный дом прислуги и целую конюшню лошадей?»

«Вот так вопрос! Видно, вы и впрямь не понимаете! У него ренты нет, это верно; зато в городе найдутся другие люди, владеющие рентой, и без соизволения рехидора никто ею не обзаведется; посему они и уплачивают рехидору долю своего дохода, терпя немалый ущерб».

«Почему же ты не расскажешь всего, что знаешь про эти дела? Почему не откроешь, что если какой-нибудь чудак вздумает перечить сеньору рехидору и осмелится хотя бы открыть рот, то ему все зубы выбьют, а потом сживут со свету: ведь рехидор — это сила; дерзкому не дадут и шагу ступить, одними придирками допекут, потому что начальники — те же пиявки: только приметят незащищенное местечко и тотчас вопьются в тело и будут сосать до тех пор, пока не высосут из жертвы всю кровь, и никто их не отдерет, пока сами не отвалятся. Как же подобные поступки остаются безнаказанными?»

«Видишь ли, в чем тут дело: люди эти подобны котелку с водой, поставленному на огонь: как только огонь нагреет воду, она закипит, перельется через край и загасит огонь. Понял ты меня? А если я ошибаюсь, тогда, значит, сам ангел-хранитель оберегает их от всего режущего, колющего и душащего».

«Расскажи также (ведь ты об этом умолчал), что если против таковых преступников — вздернув их предварительно на виселицу — начать судебный процесс, то на стороне обвинения выступят многие из тех, что ныне им подпевают и боятся пикнуть. Заяви во всеуслышание, что они живут в свое удовольствие, а платят за них бедняки, которым они сбывают всякую гниль, да еще втридорога. Кончай, коли начал; скажи напрямик, что они такие же воры, как ты, только во сто крат опасней: ты грабишь дом, они — целое государство».

Эге, брат, так вот на какие дела ты меня подбиваешь! Следуй сам своим советам! Или ты тоже любитель чужими руками жар загребать? Знаешь все без меня, так сам и говори; я-то уж свое сказал и вовсе не хочу попасть в беду, как те бедняги, о которых ты рассказывал. Довольно и того, что в поношение званиям и должностям сильных мира сего я зашел много дальше дозволенного; не заставляй меня снова вмешиваться в чужие дела, тем более что это бесполезно. Да и не все ли мне равно, что творится у вас в Италии? Благодарение богу, я могу уехать в Испанию, где подобных безобразий не бывает.

А ведь есть отличный способ избыть все это зло на благо и пользу людям, в угожденье богу и во славу наших властителей; да что же мне, ходить за ними по пятам и подавать памятные записки? Если чего и добьешься, откуда ни возьмись появится сеньор Имярек, скажет, что все это вздор (кому охота оказаться не у дел?), и раздавит тебя как муху. Лучше уж плыть по течению; да и много ли мне осталось проплыть?

За то, что говорил правду, я закован в цепи; за то, что обличал порок, меня обзывают плутом и не желают слушать. Пусть же делают что хотят! А мы будем жить по-старому, как жили деды, и молить бога, чтобы внукам не стало хуже. Скажу только, что грабителей на свете не в пример больше, чем врачей; да полно и вам корчить из себя святых, ужасаться при слове «вор», воротить нос и клеймить нас позором; лучше спросите самих себя, не украли ли и вы что-нибудь при случае, ибо вор тот, кто присвоил чужое, отняв у законного владельца.

Что до меня, то я брал все, что попадалось, без всякого смущения, словно получал из рук самого хозяина; согласия его мне не требовалось, поскольку он все равно не мог отнять у меня свое добро. Воровать я начал еще ребенком; правда, позднее отстал от этого дела, а все же меня можно было сравнить с низко срубленным деревцом, у которого все же сохранились живые корни под землей: через много лет из них вырастает новое дерево с теми же плодами. Скоро вы узнаете, как я снова принялся за старое; да и все то время, пока не воровал, я ходил сам не свой, словно выбитый из колеи, а теперь наконец решил вернуться к любимому занятию.

Мальчишкой я был мастером своего дела и отлично навострился хватать что плохо лежит. Потом, когда подрос, я точно подагрой заболел: руки-ноги отнялись и пальцы окоченели. Но вот я выздоровел и снова пустился по прежней дорожке. Мастерством своим я дорожил не меньше, чем добрый солдат оружием, а наездник конем и сбруей. Зато если хевра не знала, как поступить, то на помощь призывали меня; я мог подать дельную мысль, и во всех важных случаях мой голос был решающим.

Внимали мне, точно оракулу, и следовали моим советам без возражений и споров. У меня обучалось не меньше новичков, чем толпится абитуриентов в больницах и медицинских школах Сарагосы или Гваделупского монастыря[108]. Тяга к воровству находила на меня приступами, как лихорадка. Ведь этот источник пропитания служил мне и тогда, когда все остальные иссякали. Он постоянно был при мне, — стоило только руку протянуть, — словно висел на подаренной моим бывшим господином золотой цепочке, которую я еще долго хранил. Привычка к воровству сидела во мне столь же прочно, как веселость; она была неистребима и навеки запечатлена в моей душе, точно врезанные в гранит письмена. Даже в те промежутки, когда я жил честно, от воровства я не отрекался и готов был в любую минуту пустить в ход свое искусство.

Мы выехали с Сайяведрой из Милана прекрасно одетые и не хуже снаряженные, так что всякий принял бы меня за человека богатого и достойного. Не я первый, не я последний мог бы воскликнуть: «Угощайтесь, рукава, ведь потчуют-то вас!» По одежде судят о человеке. Будь ты хоть Цицерон, да в отрепьях — плохой из тебя выйдет Цицерон! На такого и смотреть не станут, да, пожалуй, еще обзовут дураком. Нет на свете другого разума и науки, как много иметь да побольше хватать, все прочее — стертая монета, не имеющая хождения.

Не найдется для тебя ни стула, ни места, если выйдешь к трапезе в поношенном платье, пусть ты хоть весь окутан ризами добродетели и учености. В наше время никто на это не смотрит. А придешь нарядно одетый, так будь у тебя вместо души помойная яма, поросшая молодой травкой, — всякому лестно поваляться на этом лужку.

Не таких мыслей держался Катулл, который сказал, увидя Нонния в триумфальной колеснице:[109] «На какую свалку везете вы эту телегу с нечистотами?» — давая тем понять, что почести не к лицу пороку. Перевелись нынче Катуллы, зато Нонниев сколько угодно. Будь ты весь поддельный, лишь бы блестел. Никому нет дела до души: судят лишь по тому, что видно глазу. Никто не спросит, что у тебя в голове, а только — что в кармане. О твоей добродетели будут заключать по добродетелям твоего кошелька, и даже не по тому, сколько в нем есть, а сколько ты из него вытряхиваешь.

Я вез с собой увесистые сундуки, одет был богато и оброс жирком пальца в четыре толщиной. Когда мы приехали в Геную, на постоялом дворе сбились с ног, не зная, как мне угодить. Мог ли я не вспомнить первый мой приезд в этот город и не сравнить, как приняли меня в ту пору и как принимали ныне? Тогда я, гонимый, уходил отсюда с крестной ношей на спине, а теперь меня встречают низкими поклонами и подметают плащами землю.

Мы спешились. Нас отлично накормили, и весь первый день я отдыхал. На следующее же утро, нарядившись на римский манер в сутану и мантию, я вышел пройтись по городу. На меня глазели, полагая, что я знатный чужеземец, и расспрашивали обо мне моего слугу. Тот отвечал:

— Это дон Хуан де Гусман, севильский дворянин.

И, слыша позади себя перешептывания, я еще выше поднимал голову и так надувался, что в животе у меня поместилось бы лишних десять фунтов хлеба.

Сайяведра рассказывал всем, что я прибыл прямо из Рима. Отсюда заключали, что я, вероятно, очень богат, поскольку возвращаюсь из святого города совсем не так, как прочие. Ведь, отправляясь к папскому престолу или ко двору другого государя, многие снаряжаются как новобранцы на войну: им кажется, что они уже разбогатели и тужить больше не о чем; в дороге они не дорожатся, в столице тратят по-столичному, пока, раструсивши все денежки, не останутся при одной паре рваных штанов. Тогда уж они пускаются в обратный путь, выдохшиеся, унылые и пораженные безденежьем, чуть ли не выпрашивая милостыню. Они точь-в-точь как тунцы, которые идут вверх по реке густым косяком, жирные и толстые; а выметав икру, возвращаются поодиночке, отощавшие и ни на что не годные.

Жители любопытствовали также, надолго ли я в Генуе или только проездом. Слуга мой говорил всем, что я сын богатой вдовы, покойный супруг которой был родом отсюда; остановился же я в их городе ненадолго, в ожидании неких писем и посылок, после чего намерен снова отправиться в Рим, а тем временем желаю осмотреть Геную, ибо неизвестно, приведется ли мне еще когда-нибудь тут побывать. Трактир, в котором мы поселились, был лучший в городе, и посещали его по большей части люди видные и из благородных. Мы жили праздно, проживая деньги и воздерживаясь от всякого доходного занятия. Однако же хотя мы и не работали, а даром времени не теряли. Не всякую минуту бьют часы, а все-таки время идет себе да идет, и заветный миг наступает. Изредка я садился сразиться в картишки с кем-нибудь из постояльцев, но играл по маленькой и не прибегал к услугам Сайяведры, полагаясь только на свое умение и удачу. Сильные же средства я положил употреблять только в редких случаях, приберегая их для больших оказий. Из-за мелкого выигрыша или проигрыша не стоило тратить порох. При всем том я был осторожен и, сидя за зеленым столом, по сторонам не зевал: если мне не везло и карта не шла, я, проиграв небольшую сумму, уходил к себе; когда же счастье было на моей стороне, я, бывало, не отойду от стола, пока не подчищу весь банк.

Однажды я выиграл больше ста эскудо; рядом со мной сидел один моряк, капитан большой галеры; он следил за игрой с живым участием и радовался моим победам. Как можно было заметить, достатком он не располагал и, вероятно, успел познакомиться с нуждой. Я незаметно сунул ему в руку шесть двойных дублонов, которые при тогдашних его обстоятельствах значили для него не меньше, чем шесть тысяч. Бывает так, что один реал стоит сотни, а порой не уступит и тысяче. Он так меня благодарил, словно я подарил ему невесть какое богатство.

Этот поступок послужил мне на пользу: когда капитан открыл мне, какая язва отравляет ему жизнь, я сразу понял, что нашел целительный бальзам для собственных моих язв, — и вышло, что я сменял грош на пятак. Теперь мне был обеспечен успех. Кто купил полезную вещь, может считать, что получил ее даром. Я раздал еще несколько эскудо сгрудившимся вокруг меня людям; все были мной довольны и стали моими верными друзьями.

Приветливость, щедрость и великодушие так высоко подняли меня во мнении генуэзцев, что я завоевал и пленил все сердца. Как известно, хорошо посеешь, хорошо и соберешь. Я утверждаю, что любой из новых моих приятелей пошел бы за меня в огонь и в воду. Я же был так горд и доволен, пришел в такое приятное расположение духа, что у меня словно крылья выросли.

Капитана моего звали Фавелло; это было не настоящее его имя, а прозвище, данное ему одной дамой, в которую он некогда был влюблен. Капитан решил сохранить его, навеки запечатлев в своем сердце красоту и несчастья своей возлюбленной, чью историю он мне рассказал, поведав, какими милостями она его осыпала, как была умна и великодушна и как счастье их погибло из-за коварных, обманчивых совпадений, было сметено ураганом ревности, бед и насилия. После этой исповеди он стал со мной неразлучен. Я горячо убеждал его не отвергать мою дружбу и разделить со мной кров и стол; хотя в последнем он не нуждался, однако принял мое предложение, чтобы не огорчать отказом.

Я же всеми силами старался быть ему приятным и сохранить его дружбу. Он водил меня к себе на галеру, где я был принят моряками с великим почетом; наша взаимная приязнь возрастала с каждым днем, и если бы душа моя лежала к добродетели, я нашел бы в его преданности верное и надежное пристанище. Но я исплутовался до мозга костей. Под всякое дело я любил подводить прочный фундамент. У нас не было тайн друг от друга; впрочем, я его не пускал дальше кадыка, ибо закадычным моим дружком был один лишь Сайяведра.

С Фавелло же мы больше делились секретами по амурной части: как я прошелся под ее окном, какие знаки расположения заметил, как перемолвился с ней словечком и тому подобные пустяки, не имеющие касательства до настоящего дела. Нельзя, чтобы наши друзья знали все о наших делах. Много званых, а мало избранных[110], и лишь одному суждено стать нашим вторым я.

Был этот Фавелло отличный малый: хорош собой, неглуп, благовоспитан, терпелив и отважен, — качества прекрасные, достойные бравого моряка и рыцаря любви, осужденного на вечную бедность, ибо нужда — неразлучная спутница сих высоких добродетелей.

Зная об его денежных затруднениях, я всячески старался ему помочь и вел себя с ним, да и с другими, так умно, что в несколько дней мое имя облетело город, и передо мной распахнулись все двери. Наконец-то я мог исполнить давнишнее желание и разузнать что-нибудь о своем роде и племени, а то я уж стал бояться, что так и умру в горестном неведении. Теперь же я очутился на родине моего отца в столь выгодных обстоятельствах, что самый гордый вельможа не почел бы зазорным признать во мне родственника. Не давала мне покоя и мысль о мести. Дону Хуану де Гусман найти родичей нетрудно: вдруг оказалось, что этот мне кум, а тот сват; я весьма быстро разыскал всю свою родню и со всеми перезнакомился. Те, кто некогда побивали меня камнями, ныне ухаживали за мною наперебой и оспаривали друг у друга честь первыми ввести меня в свой дом.

Стоило мне только пожелать, и родни у меня оказалось что мух летом, и это еще слабо сказано. Всякому лестно обзавестись богатым родственником, будь он гнездилищем пороков; и всякий с омерзением отвергнет своего добродетельного брата, если от него пахнет бедностью. Богатство подобно огню: как ни далеко мерцает костер, каждого тянет подойти поближе, каждому у огня теплее, даже если он не получит для себя самой маленькой головешки; и чем выше огонь, тем больше тепла. Немало перевидал я господ, любящих погреться в сиянии чужого богатства; спроси их: «А вы что тут делаете?» — они ответят: «Да ничего особенного».

«Что же, вы надеетесь поживиться от этих богатств? Какой прок лебезить, ходить в прихвостнях, торчать денно и нощно в чужом доме и терять время, вместо того чтобы заработать себе где-нибудь на хлеб?»

«Это верно, сеньор, пользы никакой нет. Но я прихожу сюда, чтобы погреться в теплом доме сеньора Н. Так и другие делают».

«В таком случае, скажите мне, и вы, и эти другие, как мне вас величать: я не хочу, чтобы вы обиделись, если я назову вас глупцами!»

Итак, у меня оказалась обширная родня; все они теснились вокруг меня, представляясь мне по старшинству, а нашлись и такие, что в угожденье мне и ради собственной чести добирались до самых пращуров.

Я же разыскивал старичка, который так жестоко надо мной посмеялся в тот достопамятный, день, но из осторожности только спрашивал между прочим, не осталось ли в живых кого-нибудь из братьев моего отца: насколько я понимал, тот старик приходился мне дядюшкой. Мне разъяснили, что всего их было три брата; средний скончался, но старший был еще жив и находился по-прежнему в Генуе; он старый холостяк, глава всего нашего рода и весьма богат. Мне указали также адрес: это и был тот старик, которого я искал. Я пообещал на другой же день изъявить ему свое почтение; но когда его об этом уведомили и растолковали, какая я важная персона, он сам, несмотря на преклонные годы, притащился ко мне, опираясь на посох, в сопровождении нескольких кабальеро, старейших из нашей фамилии.

Я тотчас узнал его, хотя за эти годы он сильно постарел. Я обрадовался, что вижу его, и пожалел, что он так дряхл; я предпочел бы застать его более бодрым, чтобы подольше саднили рубцы от плетей, которыми я готовился его исполосовать. На мой взгляд, глуп тот, кто в отместку за обиду лишает недруга жизни: ведь вместе с жизнью кончается и боль. Нет, если мстить, то так, как отомстил я своим родственникам; они не забудут меня, пока ходят по земле, и с неутоленной злобой сойдут в могилу. Я жаждал мести и хотел бы видеть моего дядюшку таким же крепким и моложавым, каким он был тогда, чтобы в полной мере расквитаться с ним за незаслуженное оскорбление.

Он усиленно предлагал мне свое гостеприимство, но при одной мысли об этом вся кровь моя закипала. Мне вспомнились укусы летучих мышей и снова почудилась лезущая из-под кровати нежить. Нет, нет; что было, того уж не будет, сказал я себе. Теперь я стреляный воробей. Надуть меня способен один лишь Сайяведра; впрочем, я бы и ему не советовал пробовать. А после Сайяведры если и сыщется удалец, который ухитрится меня провести, так я его заранее прощаю.

Мы беседовали о всякой всячине. Он спросил меня, между прочим, бывал ли я уже когда-нибудь в Генуе и когда именно. «А, ты вон куда! — подумал я. — Нет, брат, меня голыми руками не возьмешь». Я отвечал, что нет; только года три тому заночевал здесь проездом, но не имел ни возможности, ни охоты оставаться более чем на одну ночь, ибо торопился в Рим, где хлопотал о бенефиции.

Тогда он сказал, с расстановкой и как бы смакуя свои слова:

— Представьте себе, дорогой племянничек, что лет тому около семи явился сюда некий бродяжка, с виду вор или его подручный, и, задумав меня обокрасть, сунулся прямо ко мне в дом, ссылаясь на покойного брата — царство ему небесное — и на вашу матушку, назвавшись их сыном, а моим племянником. Однако достаточно было на него взглянуть, чтобы разгадать истину. Наглость его нас возмутила, и мы постарались как можно скорей выдворить его из города; это удалось при помощи одной смешной проделки; он выскочил отсюда как ошпаренный, и больше никто его не видел; неизвестно, жив он или умер; мальчишка словно сквозь землю провалился. Его так отделали, что он — как сейчас помню! — загадил под собой всю постель. Мы славно проучили нахала, чтобы он больше не лез и оставил нас в покое. Я очень рад, что так поступил: поганец хотел меня обмануть. Он до гроба будет помнить мое гостеприимство. И я сожалею лишь об одном: что ему мало попало.

Он стал неторопливо излагать мне все подробности: как он нарочно оставил пришельца без ужина и как устроил пытку подбрасывания на одеяле. Я, несчастный, заново вытерпел все эти муки, — ведь я-то и был жертвой. Вновь открылись мои старые раны, подобно тому как раскрываются и кровоточат раны трупа, когда к нему приближается убийца. Мне даже показалось, что я переменился в лице, побледнев при одном лишь воспоминании о той ночи. Однако я старался по мере сил скрыть волнение и получше навострить нож своей мести; я жаждал покарать дядюшку уже не столько за нанесенную мне обиду, как за то, что он хвалился содеянным и ставил низость себе в заслугу. Я считал (и в этом был прав), что гордиться скверным поступком хуже, чем совершить его.

Я весь кипел от гнева, но только сказал:

— Ума не приложу, кто был этот паренек, так горячо желавший иметь почтенную родню. Мы перед ним в долгу, — если он еще жив и не умер после учиненного вами ронсевальского побоища[111], — ведь, стремясь придать себе благородства, он среди всего генуэзского дворянства остановил выбор именно на нашей фамилии. Если бы такой странник постучался в мою дверь, я принял бы его милостиво, а тем временем попытался бы узнать правду; ведь иной раз даже самому достойному человеку приходится бежать из собственного дома и стыдиться себя самого; и, разузнав все об этом юноше, я поступил бы с ним так, как он заслужил: ведь бедность не порок, а богатство не добродетель. Даже если бы он оказался не тем, за кого себя выдавал, я позаботился бы снабдить его всем необходимым и удалил бы от себя без обиды; хоть он и не кровный мой родич, все же я благодарен ему за выбор.

— Полноте, племянничек, — возразил старец, — просто вы не видели его своими глазами; я же весьма рад, что обошелся с ним круто, и, как уже говорил, жалею, что не наказал по заслугам: грязный оборванец норовит затесаться к нам в родню и присвоить наше имя! Явился в лохмотьях, так уйдешь побитый.

— В то время, — сказал я, — я жил в Севилье, в доме моей матери; еще и трех лет не прошло, как я оттуда уехал. Я единственный сын у родителей, именитых кабальеро; других детей у них не было.

Таким образом, я нечаянно проговорился, что был сыном сразу двух именитых кабальеро и каждый из них приходился мне отцом лишь наполовину; но я тут же поправил дело, продолжив так:

— Батюшка оставил мне кое-какие средства. Не так много, чтобы тратить без счету, но все же для человека благоразумного вполне достаточно. Не могу похвалиться богатством, но не вправе и сетовать на бедность. К тому же матушка моя женщина весьма рассудительная, деньги мотать не любит и всегда была умелой и домовитой хозяйкой.

Все присутствующие пришли в восторг от моих слов и прямо-таки не знали, чем мне услужить и как обласкать. Всякий старался в знак уважения усадить меня по правую руку от себя, а если нас было трое, то посередине.

И тогда я подумал в глубине души: о суетность, как охотно устремляешься ты вслед за счастливцем, покуда парус его надувается попутным ветром, и как быстро изменяешь своему любимцу, едва ветер подует в другую сторону! Как хорошо узнал я ныне, что люди спешат услужить лишь тому, от кого ждут для себя пользы! Вот почему столь немногие помогают беднякам и почему так много заступников и друзей находит себе богач! Все мы детища гордыни, прирожденные низкопоклонники; мы поступали бы иначе, если бы в сердце нашем обитала любовь и милосердие. А ведь господь велел, чтобы каждый из нас мучился муками ближнего, как своими, и помогал ему по мере сил, как и сами просим у господа помощи во всех наших бедах.

Я стал кумиром своей родни. На дешевой распродаже я приобрел набор серебряной посуды, заплатив за него почти восемьсот дукатов, и все это с единственной целью метче нанести удар. Затем, пригласив всех сородичей и друзей, я устроил для них великолепный ужин, всячески им угождал, играл в карты, был в выигрыше и почти все эти деньги раздарил, чем привел их в особенное восхищение. Некому было их остеречь, некому было сказать: «Поглядите, почтенные сеньоры, не себя ли вы объедаете; берегитесь, в ваше стадо пробрался волк: между вами сидит тот, кого вы оскорбили, и осыпает вас любезностями». О, если бы вы могли это узнать! Вы окропили бы святой водой все городские перекрестки, чтобы не встретиться с ним невзначай, завернув за угол! Он взбивает тюфяки и стелет постель, на которой вам жестко будет спать, и вы столько же раз подскочите и перевернетесь в воздухе, сколько пришлось ему прыгать на вашем одеяле!

Да, вы будете помнить меня так же долго, как я вас, — покуда не окончится и ваше и мое земное поприще.

У меня все худшее позади, а у вас только-только забродило в квашне. Если бы вы получше всмотрелись в того, кто ходит среди вас в овечьей шкуре, то увидели бы пасть обозленного волка. Так тому и следует быть. Вы заплатите мне за оскорбление, которому подвергли собственную кровь. Какая же это отличная приманка — представительная наружность, щедрая рука, роскошное платье и титул дона Хуана де Гусман! Ладно же, вы узнаете, что оборвыш Гусман де Альфараче обошелся бы вам куда дешевле, чем щеголь дон Хуан де Гусман.

Со всех сторон мне расточали любезности, но меня мутило и поташнивало, словно беременную женщину, — до того не терпелось расправиться со всеми ними. Какую месть я ни придумывал, все мне казалось мало. Я обдумывал им казнь, примеривался не спеша, и сип благодетельные размышления составляли в то время самое любимое мое занятие. Я хотел бить без промаха. Слишком глупо было бы так долго мечтать и готовиться, а потом ничего не сделать. Все могущество наше напрасно, если не претворяется в действие. Я не торопился и выжидал. Всякому делу свое время; не все можно исполнить когда вздумается. Помимо несчастливых дней, бывают враждебные звезды и зловещие планеты, от дурного дыхания которых нужно всемерно уклоняться, держась по возможности с наветренной стороны, чтобы нас не унесло, куда не следует.

Итак, я ждал, проводя дни в празднествах, пирах и увеселительных прогулках то по заливу в лодках, то среди великолепных садов, коими славится Генуя, то посещая гостиные прекрасных дам. Родичи задумали меня женить с большим почетом и малым приданым. Но на это я не пошел: о невесте моей, как вскоре выяснилось, говорили нехорошее; а главное, близился день, когда мы собирались посадить в печь приготовленный для любезных родственничков пирог. Я всячески выражал свою признательность, не отказываясь, но и не давая согласия, чтобы постоянно держать их в руках, пока не добьюсь своего и не пристукну их шар к колышку: удар молотка тем разительней, чем беспечней и уверенней в себе противник.

ГЛАВА VIII

Ограбив дядюшку и других родственников, Гусман де Альфараче отплывает на галере в Испанию

Старые обиды помнятся долго, и я от души советую обидчикам спать вполглаза; месть нежданно-негаданно выходит из-под земли, где в потайной пещере выжидала своего часа; грянет беда, откуда и не чаешь. И тогда не спасет ни властелина его могущество, ни храбреца — отвага, ибо фортуна изменчива и что было вчера, того уж не будет завтра.

Небольшой камень, попав под колесо, опрокидывает тяжелую телегу. Стоит обидчику зазеваться, понадеяться на свою безнаказанность, тут-то и настигает его мщение.

Как говорилось выше, мстительность — свойство робких и слабодушных; это удел женщин; им одним позволительно мстить за обиду. Я уже немало рассказывал о тех, кто, отказавшись от мщения, прославил тем свое имя; теперь же поведаю о поступке одной женщины, которая жестоко отплатила обидчику и была в этом права.

Некая молодая, красивая и знатная сеньора овдовела, лишившись супруга, который обладал столь же редкими качествами. Дама эта, будучи женщиной разумной, хорошо понимала, какие опасности грозят ее доброму имени со стороны злоречивых клеветников, ибо каждый волен думать, что угодно, и говорить, что взбредет на ум. О всяком поступке можно судачить на тысячу ладов, толкуя обо всем вкривь и вкось и болтая невесть что. Рассудив, что негоже отдавать свою красоту и честное имя в жертву пересудам, она выбрала из двух зол меньшее и приняла решение выйти замуж вторично.

К ней сватались два кабальеро, кои с равным жаром добивались ее руки, отнюдь не обладая равными качествами. Один из них был ей по душе и уже почти добился согласия; другой же, напротив, был ей весьма неприятен, ибо не только уступал первому в знатности и богатстве, но не отличался и личными достоинствами, так что не мог бы претендовать на руку столь гордой женщины. Брак молодой сеньоры с ее женихом был уже решен, и оставалось только отпраздновать свадьбу; тогда второй кабальеро, убедившись, что все его надежды погибли, сватовство отвергнуто и сеньора выходит за другого, задумал дьявольскую хитрость, чтобы с помощью бесчестного обмана опередить соперника.

Однажды он поднялся до рассвета и, подкараулив, когда в доме невесты проснулись и отперли двери, незаметно проскользнул внутрь и спрятался за дверью; он простоял там довольно долго, дожидаясь, пока на улице станет людно и поднимутся все соседи. Тогда он вышел на порог и остановился на крыльце с таким видом, будто только что проснулся после проведенной в этом доме ночи; шпагу свою он держал под мышкой, а свободной рукой оправлял воротник и застегивал пуговицы на камзоле.

Соседи подумали, что, видно, вдовушка остановила выбор на нем, а он уже воспользовался своими правами. После этого негодяй не спеша направился к своему дому. Эту выходку он повторил еще раз; честное имя вдовы было погублено; новость облетела город, о происшествии кричали на всех перекрестках; всюду только и было разговоров, что об этой истории, и все дивились непостоянству и странному выбору сеньоры, которая сначала согласилась на выгодный и лестный брак с первым искателем ее руки, а потом предпочла второго, во всем тому уступавшего.

Когда до жениха дошли слухи о том, что соперник его на глазах у всех выходит но утрам полуодетый из дома его нареченной невесты, он был так оскорблен, опечален и разгневан, что если прежде нежно любил эту даму и мечтал стать ее супругом, то теперь смертельно ее возненавидел и не желал более с ней знаться. Ненависть его распространилась на весь женский пол; он считал, что если лучшая из женщин, чью доброту, скромность и целомудрие он ставил так высоко, могла совершить столь низкий поступок, то едва ли найдется среди них такая, которой можно было бы вверить свою честь, а если и существует на свете достойная женщина, то мало надежды ее разыскать.

Он задумался и о том, как женщины непостоянны и расточительны, как легко овладевают ими страсти и каким тревогам, опасностям и беспокойству подвергают они мужчин. От этих размышлений он перешел к другим, более глубоким, и вскоре под влиянием сих мыслей и следуя внушению неба перенес любовь с творения на творца и решил посвятить себя богу, каковое намерение и осуществил, постригшись в монахи.

Когда сеньора узнала об этом событии, а также о сплетнях, ходивших по городу и послуживших ему причиной, и убедилась, что теперь уже ничем не сможет смыть со своей чести позорное пятно, горю ее не было предела: ведь она погибла безвозвратно, потеряв разом все, что имела, — доброе имя, супруга, богатство и все радости жизни, путь к коим отныне был для нее закрыт.

Она долго думала, как утвердить в общем мнении свою невиновность, но пришла к заключению, что честь ее погублена непоправимо и что есть лишь одно средство очистить себя от позора, а именно — отплатить злодею за его вероломство еще более жестоким вероломством.

Ею овладела такая адская злоба, что она не могла думать ни о чем, кроме задуманного дела.

Храни нас господь от мести оскорбленных женщин! Они мстят беспощадно, как показывает пример этой дамы. Прежде всего она обратилась к настоятельнице монастыря с просьбой принять ее в обитель (и если бы на этом остановилась, то поступила бы много лучше). Поделившись своими горестями с одной монахиней, с которой ее связывала тесная дружба, она добилась удовлетворения своего ходатайства и сохранения полной тайны.

Затем она переправила в монастырь большую часть своих денег, дорогих украшений и других ценностей, пожертвовав в пользу святых сестер почти все имущество и закрепив свое дарение надлежащим образом. После чего стала спокойно ждать, когда тот кабальеро, ее отвергнутый жених и заклятый враг, возобновит свои домогательства. По прошествии нескольких дней тот действительно явился к ней с тем же делом, оправдывая свой поступок безумной любовью, которая довела его до отчаяния и внушила прибегнуть к столь непозволительным средствам; он уверял, что вполне сознает тяжесть своей вины и всю меру причиненного ей ущерба и готов возместить утрату, предложив ей свою руку.

Дама, которой только того и надо было для полного успеха ее замысла, отвечала, что согласна принять его предложение, раз лучшего выхода у нее нет. Однако сказала при этом, что дала обет целомудрия, срок коего истекает через два месяца; если ему угодно повременить со свадьбой, она будет весьма довольна; если же он настаивает на немедленном бракосочетании, то она согласна и на это при условии, что воля ее будет уважена.

Кабальеро на все соглашался и чувствовал себя счастливейшим человеком на свете; позаботившись обо всем необходимом, они в глубокой тайне подписали брачный контракт. Несколько дней новобрачные провели вместе: он в предвкушении грядущих утех, она — в предвкушении мести. Однажды вечером, после ужина, когда молодой муж ушел почивать, сеньора вошла в спальню и, сев подле него, стала дожидаться, когда он уснет; вскоре его сморил крепкий первый сон, который тут же стал последним, ибо, вынув из рукава остро отточенный нож, она заколола мужа и оставила мертвого в постели. Рано утром она вышла из покоев и предупредила прислугу, что супруг ее дурно спал ночь и не надо будить его, пока он сам не позвонит или пока она не вернется после мессы; затем заперла дверь и поспешила укрыться в монастыре; над ней тотчас же совершили обряд пострижения и приняли в число инокинь. Так кровью обидчика она смыла с себя позорное пятно, доказав свою невиновность и явив пример устрашающей жестокости.

Сюда пришлось бы весьма кстати изречение Фуктильоса, дурачка-юродивого из Алькала-де-Энарес, с которым мне привелось там познакомиться. Его укусила за ногу собака; и хотя следы клыков быстро затянулись, в душе его осталась незаживающая рана. Он затаил злобу на эту собаку. Заметив однажды, что она дремлет на солнышке, растянувшись у порога, юродивый побежал к строившейся неподалеку церкви святой Марии, выбрал самый большой камень, какой только мог поднять, направился с ним к мирно спавшей собаке и уронил этот камень ей на голову. Несчастный пес с воем подскочил и перевернулся в воздухе, испуская дух, а Фуктильос, глядя на него, приговаривал: «То-то, брат! Нажил себе врага, так забудь про сон!»

Я уже говорил выше: что скверно, то скверно, а месть — одно из сквернейших дел на свете. Мстительное сердце не знает сострадания, а кому чуждо милосердие, пусть не ждет его и от бога. Каждому достается по той мере, какой отмерял он другим. На весах высшего правосудия он потянет столько, сколько весил ближний в его глазах. Это все верно. Однако ошибется тот, кто, зная людскую скверну, вверится человеку, которого прежде чем-нибудь обидел. Никогда примирившийся друг не бывает другом искренним.

Нужно носить в душе бога, чтобы простить из одной любви к нему. Не много столь дивных чудес известно людям, а я знавал во Флоренции живых свидетелей такого случая; правдивость их слов подтверждает святыня, хранящаяся за чертой города в крепостной часовне святого Миниата. История эта коротка, но заслуживает внимания, а потому я вам ее расскажу.

Некий флорентийский дворянин по имени Джованни Гуальберто, сын весьма знатного кабальеро, возвращаясь в город со своим отрядом, верхами и при оружии, повстречал на дороге своего заклятого врага, человека, убившего его родного брата. Тот, видя, что окружен и погиб, упал на колени и, сложив руки крестом, умолял пощадить его ради господа нашего, распятого Иисуса Христа. При сих словах душа Джованни Гуальберто преисполнилась такого благоговения, что, растроганный и сокрушенный, он простил убийцу. Потом велел ему вернуться во Флоренцию, привел в церковь святого Миниата и, поставив его перед распятием, обратился к господу с мольбой так же милосердно отпустить ему прегрешения, как и он ныне прощает врагу своему.

И тогда на глазах у всей свиты и других молящихся Христос, склонив голову, ласково кивнул. Трепет объял Джованни Гуальберто при виде столь дивной доброты и великой милости; он тот же час принял схиму и окончил жизнь в святости. А Христос доныне стоит в сей церкви со склоненной головой, и это распятие чтится там как драгоценнейшая реликвия.

Но когда иные, мирские чувства побуждают нас простить врагу, то в глубине сердца остается как бы раскаленный уголек, который жжет душу и требует отмщения. Если даже на поверхности ничего не заметно и кажется, что огонь ненависти давно погас, храни нас бог ввериться сему тихому омуту: уголья продолжают тлеть и лишь сверху присыпаны пеплом обманчивого забвения; стоит дунуть ветру — и разлетится пепел, и вновь заполыхает огнем жар неотомщенной обиды.

Я по себе знаю, как яростно терзала и погоняла меня жажда мщения, подобная шпорам, раздирающим бока лошади. Взбесившийся зверь — вот что такое человек, обуянный безумством мести. Меня неотвязно преследовало воспоминание о том, как любезные родственники перетряхнули и пересчитали все мои кости; стоило мне об этом подумать, и они снова начинали греметь у меня в ушах, точно бубенцы. А с каким удовольствием рассказывал дядюшка об этой расправе! Как дьявольски злобно задумал ее и осуществил! И как жалел, что не изуродовал меня вконец!

Беспрестанно думая об этом, я говорил себе: «Ах, сукины дети, канальи, так вот какое угощенье вы мне поднесли, когда я постучался в вашу дверь?»

Гнев душил меня; я горел желанием проучить всех, кто участвовал в заговоре, а больше всех ненавидел старого негодяя с его мерзкими поучениями, ибо он был главным зачинщиком и исполнителем подлой каверзы. Между тем время шло и круг моих знакомств все расширялся: я узнавал новых люден, а они меня. Все с жаром хлопотали о моей женитьбе, желая, чтобы я навсегда остался в Генуе. Я ходил в гости и сам принимал гостей. Друзья мои часто посещали меня в трактире, а я навещал их. Меня встречали с распростертыми объятиями, я стал своим человеком всюду, где шла игра, да и у меня в трактире тоже играли; я то выигрывал, то проигрывал; но вот однажды ко мне вдруг пошла хорошая карта, и я унес домой более семи тысяч реалов, так раздражив этим своих партнеров, что они предложили продолжать игру на следующий вечер.

Это ничуть меня не смутило, ибо я, как говорится, отходил уже девятый месяц и был на сносях: капитан Фавелло сказал, что галеры готовы к отплытию и вскоре направятся к испанским берегам. Якоря мои были подняты. Куда бы ни держали путь галеры, я все равно бы уехал на них; но никому об этом не говорил, решив выжидать до последней минуты.

Я согласился продолжать игру с твердым намерением подольше продержать партнеров на поводке, а потом, дождавшись удобного момента, сокрушить их одним ударом. В следующий вечер я проиграл; впрочем, не больше того, что наметил, ибо теперь я пустил в ход все свои познания, дабы управлять ходом событий. Я был все время начеку и по-прежнему уделял часть выигрыша моему другу, ибо он был тем человеком, которому предстояло стать первым козырем в главнейшей моей ставке.

Через немного дней, заметив, что Фавелло грустит и о чем-то задумывается, я спросил его, что с ним такое. Он отвечал, что его печалит близкая разлука со мной, ибо галеры отплывают, самое большее, через десять дней; приказ уже получен.

Каждое его слово было для меня как бриллиант чистой воды, а голос звучал так, словно доносился с неба и вторично возглашал: «Открой же свою корзинку», — ибо кладь, которую я намеревался унести, навеки избавляла меня от нужды.

Отведя капитана в сторону, я сказал ему на ухо:

— Сеньор капитан, вы стали для меня столь близким другом и дружба ваша мне так дорога, что не знаю, как выразить свои чувства и чем вас отблагодарить. Ваш отъезд открывает для меня возможность осуществить одно желание и добиться цели, без которой не будет мира моей душе. Если до сих пор, несмотря на нашу дружбу, я не вверил вам своей тайны, то единственно лишь оттого, что не желал понапрасну смущать ваш покой, а в вашем дружеском расположении я не сомневаюсь. В этот город я приехал не для того, чтобы им полюбоваться или насладиться радушием и любезностью генуэзцев; цель моя — отомстить за кровавое оскорбление, коему подвергли здесь моего отца, когда он был уже в преклонных годах; обидчик его — один молодой испанец, проживающий в этом городе. Он заставил моего батюшку покинуть родину; опозоренный и униженный, не будучи уже по слабости сил в состоянии потребовать надлежащего удовлетворения, старик выбрал из двух зол меньшее и почел за благо уехать на долгий срок; с этой незаживающей раной он и сошел в могилу. Нет, ему не придется сетовать на сына и укорять его в неумении чтить память родителя и защищать свою и его честь. Но, смыв местью это пятно, я не хотел бы подвергнуться преследованиям его сородичей или наемных убийц, ибо денег у него предостаточно; а потому и решил искать опоры в вашей дружбе и просить вас о помощи, которая ничем не будет вам грозить, а вместе с тем обеспечит мне полную тайну и безопасность. Я же стану навеки вашим неоплатным должником и верным слугой, ибо у меня лишь одна честь — та, что я унаследовал от отца; поскольку враг коварно ее отнял, то и я вместе с отцом обесчещен и должен отомстить собственной рукой. Мои родственники этого не сделали, опасаясь за себя; к тому же с исчезновением моего батюшки из города дело было похоронено, и им казалось, что лучше не поднимать шума и замять неприятную историю, чем делать ее достоянием злых языков.

Фавелло внимательно выслушал мои слова и выразил пожелание, чтобы я поручил дело отмщения ему, дабы он, как истинный друг, мог взять на себя часть тяготеющего на мне долга и добиться полного удовлетворения. Он долго и настойчиво меня упрашивал, но я на это не согласился, говоря, что было бы недостойно и несправедливо позволить другому отмщать за оскорбление, нанесенное мне; что единственно ради этой цели покинул я Испанию, поклявшись не возвращаться на родину, покуда сам не расквитаюсь со своим врагом, да так, чтобы он знал, кто и за что его карает. К тому же для меня было бы унизительно, если бы люди подумали, что я слаб или малодушен и потому отдал в чужие руки столь важное и заветное дело.

Выслушав мои доводы, он успокоился и больше об этом предмете не заговаривал, только прибавил:

— Если я чего-нибудь стою, если на что-нибудь гожусь, если мое имущество, жизнь и честь могут вам понадобиться, то все это принадлежит вам; на случай какой-либо угрозы я и мои люди, если вы того пожелаете, будем на страже вашей безопасности: располагайте нами по своему усмотрению. Я же ручаюсь, что, когда вы взойдете на мою галеру, могущества всей Италии не хватит, чтобы заставить меня вас выдать; я готов на любые жертвы.

— Верю вам и нисколько в ваших словах не сомневаюсь, — отвечал я. — Не думаю, чтобы с вашей стороны потребовались жертвы. Во-первых, враг мой ни о чем не подозревает; во-вторых, для исполнения моего замысла достаточно помощи Сайяведры. Все будет устроено так, что, когда злодей спохватится и бросится в погоню, будет поздно: благодаря вашей великодушной помощи я окажусь уже далеко. А сейчас, чтобы с успехом и без колебаний приступить к задуманному делу, мне важнее всего узнать точно, в какой именно день галеры снимаются с якорей, дабы не упустить время и случай.

Он пообещал известить меня об этом, и мы условились, что Сайяведра тотчас же начнет потихоньку, без лишнего шума переправлять на галеры мои сундуки и платье, не откладывая этого дела на последний, решающий час, дабы мне осталось к тому времени только взойти на судно.

Фавелло был вне себя от радости, крайне довольный тем, что я еду с ним. Он начал запасаться самыми изысканными яствами, чтобы было чем угощать меня в дороге, словно собирался везти на галере самого главнокомандующего. Я же призвал своего слугу, уведомил его обо всех этих переговорах и сказал, что зевать теперь нельзя: закваска готова, пора замешивать тесто и ставить пироги. Я еще не докончил своей речи, как он весь просиял от удовольствия, до того ему не терпелось начать охоту.

Затем мы стали обсуждать, какой род мести изберем, и я сказал:

— Для них будет всего чувствительней, а для нас выгодней и безопасней, если главный удар мы обратим на их деньги.

— Лучше и не придумаешь, — обрадовался Сайяведра. — Рубцы от ножевых ударов проходят без следа; раны же, нанесенные кошельку, заживают медленно и болят всю жизнь.

Тогда я сказал:

— Для успеха нашего дела необходимо сейчас же обзавестись четырьмя сундуками. Два ты свезешь на галеру и поставишь там, где тебе укажет Фавелло, а два других наполнишь камнями. Ни одна душа не должна знать, что в этих сундуках. Прикажи поставить их в нашем покое, да чтобы несли поосторожней. Затем ты тщательно обошьешь их дерюгой, позаботившись, чтобы они были набиты до отказа и чтобы в них ничего не брякало даже при падении. Вес каждого — около шести арроб. — Я отдал ему и другие распоряжения, все подробно разъяснив.

После этого при первой же встрече с дядей, «добрым старцем дон Бельтраном», я завел речь о том, что по вечерам боюсь выходить из трактира, потому что сундуки мои стоят прямо в комнате: два из них с серебром, кое-какими ценностями и деньгами, словом, говоря по правде, тут и вся моя худоба.

Он отвечал:

— Вы сами виноваты, племянник: зачем было поселяться на постоялом дворе, если к вашим услугам дом вашего дяди. Хотя этот трактир считается лучшим в городе, но ни в нем, ни в другом подобном месте нельзя надеяться на безопасность. Вы еще молоды; я же давно живу на свете и должен вас предупредить, что сундуки с ценностями следует запирать крепчайшими замками, а кроме того, иметь запасной запор, состоящий из нескольких петель и замков: его надо повсюду возить с собой и ввинчивать в дверь своей комнаты. Дело в том, что у трактирщика, его жены, детей и слуг всегда имеются ключи от дверей, и вы оглянуться не успеете, как у вас из-под носа исчезнет все, что не было хорошенько запрятано. Изволь потом судиться и доказывать, что эти вещи твои, лежали там-то и там-то; наведут они тень на ясный день, и пропало все ваше добро. На постоялых дворах вещей не убережешь. Но раз уж вы, по молодости лет, не хотите воспользоваться вашим собственным домом (ибо все, что принадлежит мне, ваше), то прикажите доставить сундуки сюда, а в трактире оставьте лишь то серебро, которое нужно в обиходе, У меня все будет в полной целости и сохранности, под замком, в моем кабинете, и вы сможете спать спокойно.

Я так пылко его благодарил, словно в сундуках моих было на миллион чистого золота, а он в этом и не сомневался: ему уже случалось любоваться на мою красивую посуду, золотую цепочку и другие ценные вещицы, которые я держал при себе, не говоря о деньгах; на те же мысли наводило его мое настойчивое желание спрятать сундуки в надежном месте. С этого предмета разговор перешел на мою женитьбу. Он всячески старался меня убедить, что я уже давно вошел в возраст и если намерен обзавестись семьей, то лишь понапрасну теряю золотое время, ибо к старости жениться — только сирот плодить. Если я не собираюсь посвятить себя церкви, то самое милое дело обвенчаться, не откладывая в долгий ящик. Так будет лучше и для меня, и для моего имущества: ведь даже самые преданные слуги видят вокруг себя слишком много соблазнов — тут и женщины, и карты, и пирушки, и щегольство, да мало ли что еще. Лакейская служба нудная и неприятная, и слуги нередко исчезают, прихватив с собой господские денежки.

Он долго расписывал неудобства холостяцкой жизни, а потом принялся с жаром восхвалять достоинства моей будущей супруги, которая, по его словам, также доводилась ему родственницей по матери и была из семьи благородной, хотя и небогатой; однако последний недостаток вполне искупался ее красотой. К тому же я получал в придачу, как мне удалось впоследствии узнать дочь, рожденную ею по несчастному случаю от одного местного шалопая, который обещал жениться, а потом обманул ее и обвенчался с другой. Невеста моя имела также мать, и вот эти-то сокровища она приносила мне в приданое, не считая будущих детей, которых господу угодно будет нам подарить, ибо должны же быть дети и у сына моей матери.

Я выслушал его речи с благосклонным видом, уверяя, что всякое его предложение для меня лестно и выгодно, но что прежде надо будет съездить в Севилью, чтобы передать моему двоюродному брату по материнской линии бенефиций, о котором я хлопочу, ибо жаль было бы упустить такой доход. Таким образом, я оставил дядюшку в приятном ожидании, подав ему самые радужные надежды.

Мы еще беседовали, когда к нам вошел Сайяведра и, подойдя вплотную, долго шептал мне что-то на ухо, будто рассказывая о неожиданном происшествии. Я спросил его вслух:

— И что же ты ей ответил?

Тогда он тоже заговорил в полный голос:

— А что же я мог ответить? Сказал, что да.

— Напрасно, — возразил я. — Или ты забыл, что мы теперь не в Риме и не в Севилье? Ты поступил очень опрометчиво, взвалив на меня обязательство, которого я не могу исполнить. Что же делать, снеси ей большую цепь и скажи, что больше у меня ничего нет, да не забудь перед ней извиниться.

Сайяведра воскликнул:

— Ну вот! Как же я поташу на себе цепь в семьсот дукатов чистого золота? Придется взять на помощь носильщика и заплатить за труды.

Я же сказал:

— Лучше вот как сделай: возьми цепь и снеси ее золотых дел мастеру; оставь ее в залог и набери на эту сумму разных драгоценностей по твоему вкусу. Если цепи будет мало, то отдай ему еще что-нибудь и заплати, сколько следует, за прокат. Так будет проще, да и обойдется дешевле. А если всего этого для залога не хватит, то добавь сколько нужно золотыми эскудо. Только так можно поправить сделанную тобой глупость; никакого другого средства я не вижу.

Дядюшка мой, внимательно слушавший наш разговор, спросил:

— Какие вещи вы хотите отдать и за что?

Я же отвечал:

— Сеньор, у кого слуги дурни, тот частенько попадает в дурацкое положение и терпит всяческие неприятности и беспокойства. Здесь находится некая сеньора родом из Кастилии, которая выходит замуж за одного кабальеро, своего земляка. Я знаю обоих и многим им обязан. Она через этого вот моего слугу обратилась ко мне с просьбой ссудить ей кое-какие драгоценности и украшения для свадьбы; но времени так мало, что невозможно успеть все сделать. Подумайте сами, ваша милость, в какое я попал положение: просто ума не приложу, где достать для нее красивые вещи. Ужасно досадно, что этот болван не сумел избавить меня от ненужных хлопот, да еще, чего доброго, сам напросился. Не думаю, чтобы рассудительная женщина могла обратиться за делом заведомо невозможным, а если мой дурень обещал, то тем хуже. Пусть теперь выпутывается как знает.

Тогда старик сказал:

— Не расстраивайтесь, племянник, беда невелика. Вы находитесь в доме, где вам охотно помогут и в более серьезном затруднении.

Я ответил:

— Знаю, сеньор, что мои почтенные родственники готовы во всем мне услужить и не откажут в помощи, если в силах оказать ее. Но, сколько мне известно, женатые люди из нашего семейства не держат у себя дорогих женских украшений; не смею утруждать их просьбами и причинять беспокойство. Обращаясь ко мне, дама, вероятно, рассчитывала получить такие вещи, какие и должны быть у человека моего ранга; но не всегда и не всюду возишь с собой драгоценности, которые не стыдно надеть в столь торжественный день.

— Прекрасно, — ответил он, — не тревожьтесь более об этом и спите спокойно. И я и другие ваши родственники — мы постараемся раздобыть для вас все, что найдем подходящего. А сундуки можете прислать, когда вам будет угодно.

Я почтительнейше поцеловал ему руку и поблагодарил за помощь в самых учтивых выражениях, какие только мог припомнить, превознося до небес расточаемые мне милости. После этого я откланялся и, вернувшись домой, приказал отнести сундуки к дяде, предварительно навесив на каждый по три замка.

Когда тот увидел Сайяведру и двух грузчиков, с трудом тащивших на себе сундуки, прикинул на глаз, каков их вес, определил крепость замков и вспомнил, как я опасался трактирщика, он утвердился в мысли, что сундуки эти содержат бесценные сокровища.

Он спросил Сайяведру:

— А что в этих сундуках?

Сайяведра же ответил:

— Все, что там есть, имеет немалую цену, но самое дорогое — каменья, которые господин мой собирал по всей Италии. Не знаю даже, куда и зачем он думает их везти.

Старец поднял брови и вытаращил глаза, изумляясь такому богатству. Затем он собственноручно спрятал сундуки в надежном месте, как говорится, под семью замками, и они остались у него, а Сайяведра вернулся в трактир.

Когда голуби разворкуются, значит, пора им собирать соломку и строить гнездышко. Всю эту ночь до рассвета мы провели без сна, обдумывая еще одну проделку: утром мы решили явиться к другому родственничку, человеку богатому и влиятельному, несмотря на молодые годы, и учинить у него лихой набег.

Проделали мы это так: когда взошло солнце, а он, по нашим расчетам, поднялся с кровати, Сайяведра спрятал под плащом наши две цепочки в одинаковых ларцах с запорами на ударных пружинках и хорошенькими ключиками, и мы отправились к нему. Родственник мой уже встал и одевался в своих покоях. Момент был неподходящий, и я решил зайти попозже, когда сеньор позавтракает, но едва ему доложили, кто пришел, он сильно разгневался на своих болванов-слуг за то, что не попросили меня тотчас подняться к нему в спальню. Меня провели наверх; я объяснил, что собирался было отложить посещение, не желая беспокоить его столь несвоевременно, и мы довольно долго обменивались любезностями, осведомляясь о самочувствии и беседуя о всякой всячине, пока он кончал одеваться. Затем спустились в его кабинет.

Там, помедлив немного, он спросил, чему обязан удовольствием видеть меня в своем доме в столь ранний час.

Я сказал:

— Сеньор, счастливый день надо начинать пораньше; впрочем, на ночи я тоже не могу пожаловаться. Пришел же я просить вас об одолжении: если среди ваших слуг найдется славный, надежный малый, не откажите в любезности позвать его сюда.

Он позвонил в колокольчик, и сейчас же явилось несколько лакеев. Указав на одного из них, сеньор сказал:

— Вот Эстефанелло, который исполнит все, что вашей милости угодно будет ему приказать.

— Тогда я попрошу его, — сказал я, — пойти вместе с моим слугою Сайяведрой в ювелирную лавку и узнать номер пробы, вес и стоимость вот этой цепочки.

Сайяведра тотчас же подал мне ларец с золотой цепочкой, настоящей; я вынул цепочку и показал молодому вельможе. Он рассматривал ее с большим удовольствием — она и в самом деле была очень красива, массивна, превосходной работы. По его словам, он еще никогда подобной не видывал; ему особенно понравилось, что она совершенно гладкая, без эмали и камней. Я отдал ее Сайяведре, и слуги наши отправились вдвоем исполнять поручение, а мы стали беседовать о других предметах.

Вскоре они вернулись с бумагой за подписью золотых дел мастера, в которой значилось, что цепь золотая, двадцать второй пробы и стоит несколько больше шестисот пятидесяти трех кастильских эскудо. Я сказал Сайяведре, чтобы он дал цепочку мне. На этот раз он подал мне ларец с фальшивой цепочкой; я его отпер, вынул цепь, и мы еще раз ею полюбовались.

Затем, положив ее обратно в ящичек, но не запирая, я сказал:

— А теперь, сеньор, я нижайше умоляю выслушать еще одну мою просьбу: позавчера вечером я, погорячившись, ввязался в карточную игру с несколькими здешними кабальеро, и им не терпится отыграть у меня свои деньги, более пяти тысяч реалов. Они предлагают продолжать игру, да мне и самому не хотелось бы ее прерывать, потому что сейчас мне везет, а отворачиваться от даров фортуны не следует. Я могу выиграть много денег, ничем почти не рискуя. Однако в картах все или почти все зависит от случая, и игрок должен быть всегда готов и к удаче, и к неудаче; мне же не хочется быть настолько стесненным в средствах, чтобы, проиграв, я не мог расплатиться, а в случае чего и отыграться. Недостатка в деньгах я, по милости божьей, не испытываю: у сеньора нашего дядюшки хранятся мои сундуки с пятью тысячами эскудо, но мне не хотелось бы брать оттуда деньги, ибо я жду письма из Севильи, по получении которого мне придется, не откладывая ни на час, рассчитаться со всеми, кому я должен, и немедленно ехать в Рим. Там я либо получу для себя некий значительный бенефиций, либо передам его моему двоюродному брату, — смотря по тому, как сложатся обстоятельства, о которых известно дядюшке. И вот в предвидении будущего было бы неразумно трогать эти деньги, особенно имея под рукой несколько серебряных и золотых безделушек, которыми можно свободно располагать. Впрочем, эти вещицы мне тоже не хотелось бы спускать за бесценок и расставаться с ними без надобности.

Ваша милость видели эту цепочку и знаете, сколько она стоит. Я просил бы вас — без лишней, впрочем, огласки, чтобы меня не сочли безрассудным повесой и не говорили о моих ребячествах, — взять у меня эту цепочку под залог шестисот эскудо до ближайшего воскресенья, пока я не смогу вам выплатить эти деньги; в случае же выигрыша цепь останется у вас; я для того ее и принес, чтобы вы ее сохранили у себя, а разница в стоимости пусть останется вам.

Кстати я рассказал ему, как при подобных же обстоятельствах отдал одному человеку в залог совсем новую серебряную с позолотой посуду, а тот ею пользовался, и когда я получил ее обратно, она была в таком виде, что порядочному человеку неудобно было поставить ее гостям на стол, и мне пришлось ее продать, на чем я потерпел немалый убыток. Посему я и умолял его, во избежание подобных неприятностей, никому не показывать и не давать цепочку.

Он отказывался брать залог за такую пустяковую сумму; но я, хлопнув ладонью по крышке, защелкнул замок и вложил ларец ему в руки, говоря, что ни в коем случае не смогу принять от него деньги, если он не возьмет у меня цепочку. Ведь я принес ему именно эту вещь не потому только, что она дорогая и массивная, просто мне будет приятно, если она сохранится у него на память. Затем я прибавил, что все мы смертны, одному богу известно, что меня ждет, и лучше всего сделать так, как я прошу.

Он сдался на мои уговоры и обещал доставить деньги, как только выйдет из дому. Днем, когда я обедал у себя в трактире, ко мне вошел тот самый слуга, Эстефанелло, и принес шестьсот эскудо. Я велел поблагодарить, но не прошло и минуты после его ухода, как явился сам его господин. У меня вся кровь застыла в жилах и душа ушла в пятки.

Голова моя пошла кругом: я только что получил деньги и проводил слугу, и вдруг, вслед за ним, ко мне жалует сам хозяин! Я подумал, что сеньор открыл ларец, заметил подлог и поспешил вдогонку за слугой, чтобы воротить его. Но все обошлось, и я вздохнул с облегчением; улыбаясь самым приятным образом, он предложил свои дальнейшие услуги и сообщил, что эти деньги занял у одного из знакомых под проценты; но что это все пустяки.

А я подумал: «Пустяки-то пустяки, а вот посмотрим, что ты запоешь потом и такие ли это пустяки, как тебе сейчас кажется». А сказал я, что это ничего, ибо вещь стоит дороже, чем взятая им сумма вместе с процентами.

Он был еще у меня, когда явились те господа, что желали со мной играть. Я велел Сайяведре подать карты, и сражение началось. Родственнику моему сия месса показалась слишком длинной, он откланялся и ушел. Я же устроил славную облаву на их карманы, воспользовавшись на сей раз услугами Сайяведры, ибо церемониться было некогда: мы торопились поскорей допечь наш пирог. В скором времени у меня оказалось больше чем на пятнадцать тысяч реалов золота.

Кое-что я раздал присутствовавшим, а капитану, который тоже вскоре пришел, положил в руку пятьдесят эскудо, приобретя в его лице верного раба и преданного помощника. Он отвел меня в сторонку и шепнул, что я должен быть на галере в воскресенье вечером, то есть через четыре дня.

Понимая, что время не ждет, я затрубил большой сбор, разослав всем родственникам извещение о том, что свадьба назначена на понедельник и что я жду исполнения любезно данных мне обещаний.

Не с таким усердием стаскивают августовские муравьи в свои хранилища собранные на полях зерна, с каким мои родичи начали присылать со всех сторон ко мне в трактир драгоценности, соперничавшие между собой в количестве и качестве. Их набралось так много и все такой ценности, что мне стало почти совестно. Но я принимал эти вещицы приветливо, как дорогих гостей, ибо обошлись они мне совсем недорого. От дядюшки принесли наплечную цепь, шелковый пояс и гребень для прически, — все украшенное таким количеством золота, драгоценных камней и жемчугов, что одни эти предметы стоили не меньше трех тысяч эскудо. От остальных пришли броши, пуговицы, кружева, браслеты, серьги с подвесками, пряжки, перстни, застежки — все очень дорогое, превосходной работы и редкой красоты.

Сокровища все прибывали, и я, втайне, от капитана, переносил их на галеру и складывал в свои сундуки, стоявшие в трюме. За эти дни я посетил поочередно всех моих родственников, горячо благодаря их за любезность. Отплытие галер было назначено на утро в понедельник. В воскресенье вечером я сказал трактирщику:

— Сеньор хозяин, я ухожу играть в карты в один почтенный дом. Думаю, что там и отужинаю, а если игра затянется, то, возможно, заночую, если только не будем играть до самого рассвета. Так я попрошу вас приглядывать за моими вещами, пока один из нас не вернется; возможно, Сайяведра придет раньше.

С тем я и отбыл под покровом ночи, оставив сундуки в виде платы за постой. Правда, торопясь с отъездом, я не успел их опорожнить; они так и остались набитые доверху морской галькой общим весом в двадцать фунтов. Ночевал же я на галере, в гостях у капитана Фавелло, моего друга.

Не хватает слов, чтобы описать, с какими почестями вывез он меня из Генуи, какими заботами меня окружил, каким вкусным ужином угостил и какую приготовил постель! Он спрашивал, как мне удалось мое дело; я отвечал, что наилучшим образом и что подробности я расскажу позже. Больше он к этому предмету не возвращался. Мы поужинали, и я лег спать; впрочем, ночь провел неспокойно, хотя вполне достиг своей цели; но я был взволнован тем, что совершил.

Так или иначе, а ночь миновала. Когда я поднялся и стал одеваться, солнце только-только всходило. Царила полная тишина, не слышно было ни всплеска, ни шороха, словно кругом простиралась безмолвная пустыня; тут вошел ко мне капитан и сказал, что мы уже обогнули мыс Ноли[112]. Погода стояла великолепная. Впрочем, она недолго продержалась; нас ждала ужасная буря, как вы увидите из дальнейшего. Счастье не всегда благоприятствует человеку. Подобно луне, оно то прибывает, то убывает, и чем оно было благосклонней, тем горше с ним прощаться.

Во все время путешествия меня томило одно-единственное желание: узнать, что произошло среди моих генуэзских приятелей, когда я наутро не вернулся в трактир. Что подумал хозяин? А еще интересней было бы поглядеть хоть одним глазком, что там творилось на следующий день и как оплакивали мое исчезновение. Думаю, родичей моих не раз бросало и в жар, и в холод! То-то они меня проклинали! Ругали небось на все корки и ни одной не приберегли для бедняков! Как старательно меня разыскивали! Сколько судили и рядили о том, куда я девался, не убили ли меня грабители, не лежу ли я где-нибудь раненый. В конце концов они, конечно, сообразили, что я уплыл на галере и меня не воротишь. Немало же прошло ночей, пока к ним снова вернулся сон!

Воображаю, как они ринулись сбивать замки с моих сундуков в надежде возместить убытки! Как пререкались, оспаривая друг у друга право первыми ухватить свою долю и решая, кому сколько причитается!

Так и вижу довольного и успокоенного трактирщика, завладевшего двумя сундуками, которые, судя по весу, вполне возмещали плату за мое содержание; еще бы, ведь внутри находилась целая гранитная плита, как раз ему на могилу.

Старенький дядя щедро вознагражден каменьями, о которых толковал Сайяведра. А кузен, вероятно, поначалу посмеивался над другими, воображая, что он-то заполучил ценную вещь, которая покроет с лихвой и заем и проценты. А когда оказалось, что она из того золота, из которого делают кастрюли, как вытянулось у него лицо, как сокрушенно опустил он очи долу, сколько раз возвел их к небесам — не затем, чтобы возблагодарить того, кто создал небесную твердь и украсил ее звездами, а чтобы вместе с другими околпаченными сородичами изрыгнуть хулу на мать, родившую такого бессовестного вора! С тем и оставайтесь. Больше я вас не увижу! Я мог бы сказать им то же, что один толедский слепец сказал своему приятелю, тоже слепому, прощаясь с ним на сон грядущий: «Спокойной ночи, завтра увидимся!»

ГЛАВА IX

По пути в Испанию Сайяведра захворал от качки; у него сделался сильный жар, горячка повредила мозги и он сошел с ума. Несчастный твердит, что его имя Гусман де Альфараче, а затем в припадке безумия бросается в море и погибает

Когда галера наша вышла из генуэзского порта, стояла прекрасная погода, и во вторник на рассвете мы, как уже сказано было выше, обогнули мыс Ноли и шли с попутным ветром до самых марсельских рифов. Там мы дождались перемены ветра и со свежим восточным бризом плыли весь следующий день до вечера, когда, ко всеобщей радости, взору нашему открылись испанские берега.

Но тут переменчивая и многоликая фортуна явила, нам на горе, все свое непостоянство. Небо затянуло со стороны мистраля (так выражались моряки) темными тучами, разразился сильный крупный дождь; ветер вдруг спал, и сердца наши омрачились, словно и их охватила нависшая над судном черная мгла. Рулевой и старшие матросы собрались на корме и стали совещаться о мерах, какие следовало принять в предвидении грозивших нам бед.

Каждый предлагал решение, казавшееся ему наилучшим; но ветер все крепчал; думать было некогда. Пришлось тут же спустить «борду» (так называется у них самый большой парус) и заменить ее малым, «марабутом», — это треугольный латинский парус в виде косынки; его установили на третьей мачте и тем немного себя обезопасили. Весла подняли и укрепили в стойках. Пассажиров и солдат, несмотря на их сопротивление, заставили спуститься в нижние каюты. Одновременно был дан приказ накрепко задраить носовые люки, что и было исполнено с большим усердием.

День померк, а с ним и все надежды, так как буря не унималась. Было решено зажечь на всякий случай штормовые огни. Волны то вздымались до неба, то разверзались под нами, открывая песчаное дно. В помощь рулевому дали опытного моряка, а надсмотрщик над гребцами велел привязать себя вместе со стулом к задней мачте, поклявшись либо умереть на посту, либо спасти погибавшую галеру.

Мы же поминутно ходили на корму и донимали его расспросами о том, велика ли опасность. И ведь каково бывает ослепление: мы больше верили его успокоительным заверениям, чем собственным глазам, видевшим перед собою верную смерть. Но ложь служила нам утешением: не так ли лживые обещания лекаря утешают убитого и сраженного горем отца, который допытывается, можно ли спасти здоровье и жизнь его сына? Больной уже испускает дух, а врачи твердят, что ему гораздо лучше. Так и надсмотрщик: желая нас подбодрить, он уверял, что все это пустяки; и действительно, все было пустяками по сравнению с тем, что случилось немного времени спустя. Мало того что ветром изорвало в клочья марабут и пришлось поднять вместо него «трео» — круглый парус, употребляемый лишь при самом сильном шторме; в довершение бед на нас налетела другая галера, потерявшая управление, и с такой силой ударила о корму, что руль обрушился в море; лишившись последней надежды, мы оказались во власти морской стихии, и спасения ждать было неоткуда. Однако моряки не желали сдаваться, не испробовав всех средств; они перенесли два задних весла к трапам и оттуда пытались кое-как управлять разбитым судном.

Как описать то, что в эти часы видели мои глаза и слышали уши? Не знаю, где найти слова, способные это выразить. Да и поверят ли мне люди, которые сами того не испытали? Какие обеты мы возносили! К кому ни взывали о спасении! Одни громко молились самым почитаемым на их родине святым, другие звали на помощь свою мать. Сколько бессмысленных и пустых слов было тут сказано! Иные начали исповедоваться друг другу, словно все вдруг стали священниками и могли давать отпущение. Многие вслух молились богу и громко каялись в своих грехах. И, воображая, видимо, что господь глух, кричали во всю глотку, будто надеялись, что вместе с раскаянием вознесутся к небу и их души; ведь мы были уверены, что пришел наш последний час.

Так со всеми нами на борту носилась до самого утра по волнам бедная, разбитая галера; но с восходом солнца буря утихла, все кругом повеселело, и мы вздохнули свободней. Поистине нельзя не согласиться, что человек больше всего страшится смерти немедленной, ибо от более далекой он надеется ускользнуть; о себе же скажу, что я не так испугался смерти, как боялся носиться без руля и без ветрил — только не по волнам морским, а в океане преступления и позора. Я беспрестанно твердил себе, что один во всем виноват: я оказался Ионой, навлекшим на всех эту бурю[113].

Сайяведру так укачало, что у него поднялся сильный жар, и в скором времени от горячки он повредился в уме. Жалко было на него смотреть; он болтал невообразимый вздор; в самом разгаре шторма, когда другие громко исповедовались в своих прегрешениях, он кричал во все горло:

— Я тень Гусмана де Альфараче! Я его неприкаянный призрак!

Слыша эти слова, я не мог удержаться от смеха, а по временам начинал просто бояться его. К счастью, все понимали, что он невменяем, и не обращали внимания на его речи.

Мне же было очень не по себе: он вдруг начал громогласно рассказывать мою жизнь, повторяя все, что слышал от меня, но вдобавок приписывал мне множество благочестивых странствий. Услышав, что кто-то обещался совершить паломничество в Монсеррат[114], он отправил туда же и меня; послушать его, так без меня не обошлись ни одно богомолье или свадьба. Он подавал меня под разными соусами и в самом лестном свете, и хотя мне было очень его жаль, но я радовался, что все это он преподносил от своего лица, как происходившее с ним, а не со мной.

К вечеру, когда буря наконец совсем утихла, все мы, разбитые и измученные, пораньше устроились на ночлег, чтобы вознаградить себя за бессонную ночь. Отупев от усталости, мы не заметили, как потерявший рассудок Сайяведра потихоньку встал и, направившись прямиком на полуразрушенную корму, свалился в море через рулевое отверстие; спасти его не удалось. Когда вахтенный матрос услышал всплеск, он громко закричал:

— Человек за бортом!

Мы тотчас проснулись, хватились Сайяведры и кинулись его спасать; но все было напрасно; несчастный нашел себе могилу на дне морском, к великому огорчению команды и пассажиров; все они старались успокоить меня, как могли. Судя по моему виду, я был безутешен, но всю правду ведает один бог.

Я проснулся на рассвете, встал и весь день принимал соболезнования, словно умер мой брат, родственник или близкий человек и вместе с ним погибли мои сундуки. Вот уж от этого спаси и сохрани господь (думал я про себя), а прочее как-нибудь переживем. Спутники мои из кожи вон лезли, чтобы утешить меня и подбодрить, а я притворялся, что убит горем. Ища, чем бы отвлечь меня от грустных дум, они выпросили у одного из колодников принадлежавшую ему рукописную книгу; капитан ее перелистал и нашел повестушку, в заглавии коей указывалось, что действие ее протекает в Севилье. Капитан приказал владельцу книги прочесть ее вслух для моего развлечения. Тот попросил внимания и начал так:

— Жил-был в славном испанском городе Севилье некий купец-чужестранец, человек вдовый и богатый, да и рода не простого, по имени мессер Хакобо. Жена его, знатная севильянка, оставила ему двух сыновей и дочь. Юноши прекрасно усвоили все семь свободных искусств и с детства были приучены к благочестию и самой тонкой учтивости, а дочь выросла искусной рукодельницей, ибо с малых лет воспитывалась в монастыре: мать ее скончалась, едва подарив ей жизнь.

Но милости фортуны непостоянны, особенно для купеческого сословия, чьи богатства хранятся в чужих карманах или отданы на произвол стихий, а тут один лишь шаг отделяет удачу от неудачи; случилось так, что когда оба сына возвращались из Индии с большим грузом золота и серебра и проплывали уже мимо отмелей Сан-Лукара[115], то есть были, как говорится, почти дома, вдруг налетел ужасный шквал, разразилась буря, судно их стало кидать из стороны в сторону и грянуло о береговые утесы; разбитый корабль тут же пошел ко дну, и не удалось спасти ни груза, ни людей.

Когда весть о столь великой утрате достигла ушей отца, он впал в безутешную скорбь и по прошествии нескольких дней скончался.

Дочь его жила еще в монастыре. Когда бедняжка узнала, что лишилась не только богатства, но также двоих братьев и отца и осталась на свете совсем одна, без опоры и защиты, печали ее не было предела: ведь даже мужчина, как бы он ни был рассудителен, почувствовал бы страх, потерявши так неожиданно, — можно сказать, в один день, — все, что имел; вместе с деньгами погибла и надежда устроить свою дальнейшую судьбу: девица хотела постричься в монахини. Конец пришел всем мечтам, наступили горе и нужда. Кончилось веселье, начались печали, которые прибывали с каждым днем; бедняжка не знала, что ей теперь делать и как упросить, чтобы ее оставили в монастыре; хотя все инокини глубоко почитали эту благородную девицу, любили ее за тихий нрав, кроткое обхождение и другие достоинства, сочувствовали ее горю и внезапной бедности и горячо желали оставить ее у себя, однако не могли противиться распоряжению своего прелата; делать нечего, пришлось покориться.

Юной воспитаннице было объявлено, что она должна указать сумму своего взноса, в противном же случае покинуть стены обители; не имея возможности исполнить первое требование, она вынуждена была подчиниться второму.

Девушка эта, как мы уже сказали, была мастерицей-вышивальщицей; она знала и белое шитье, и вышиванье шелками, да так искусно подбирала цвета, так изящно и старательно выполняла работу, что слава о ней пошла по всему городу. При этом она была добра душой и мила лицом, и сама казалась созданием многих дивных мастеров, соперничавших между собой в отделке сего произведения. И все это меркло перед ее добродетелью, строгостью жизни и усердием в постах и молитвах.

Очутившись без всякой защиты и не зная, как ускользнуть от злоречия и уберечь свою честь, она решила поселиться совместно с другими благочестивыми и благородными девицами и, сидя с утра до ночи за работой, добывала себе пропитание честным трудом, терпя нужду и являя образец добродетели для всех девушек.

Однажды архиепископу севильскому понадобилась мастерица, которая сумела бы исполнить изящные вышивки — покровы на алтарь и чашу; не зная ни одной рукодельницы, равной Доротее, — так звали молодую сеньору, — он велел разыскать ее и поручить ей эту работу, за которую обещал хорошо заплатить.

Для столь богатой вышивки требовалась самая чистая и тонкая золотая канитель. А так как выбрать товар со знанием дела может лишь тот, кто сам с ним работает, то Доротея, взяв с собой соседок и подруг, отправилась к золотобитчику — так называются с Севилье мастера, которые изготовляют и продают золотую пряжу.

Случаю было угодно, чтобы они зашли в лавку к молодому мастеру, юноше пригожему и благовоспитанному, который совсем недавно занялся этим ремеслом и открыл лавку; стараясь завоевать добрую славу, он заботился о том, чтобы изделия его были лучше, чем у других золотобитчиков. Девицы охотно купили бы в его мастерской все, что нужно было для заказанной работы: товар у него был отличный, да и не хотелось возвращаться домой с пустыми руками, но денег не хватило; у Доротеи был с собой только полученный от архиепископа задаток; они сказали мастеру, что возьмут товару только на эту сумму, а потом, когда получат плату за сделанную часть работы, придут за следующей партией.

Когда молодой мастер увидел красоту и приятные манеры Доротеи, услышал ее речи, оценил ее добродетель и стыдливость, он так пылко в нее влюбился, что с радостью подарил бы ей все свое богатство, ибо душу свою уже отдал ей безвозвратно. Сожалея, что она не берет все нужное ей золото только из-за недостатка денег, он воспользовался этим предлогом и сказал: «Милые сеньоры, если мое швейное золото вам нравится, сделайте милость, возьмите, сколько вам нужно, и не тревожьтесь об оплате: по милости божьей, я не боюсь убытка, да и денег у меня хватит, чтобы отпустить в долг не только нужную вам, но и более значительную партию товара, тем более что редко найдешь обеспечение вернее. Возьмите все, что вам нужно, сеньора; уплатите, сколько вашей милости угодно, а остальное вернете потом, когда получите деньги от заказчика».

Речи мастера показались всем девицам весьма учтивыми, а предложенный договор удобным; лучшего нельзя было и пожелать. Доротея отдала ему деньги, которые при себе имела, и, выбрав самую лучшую и подходящую для заказанной работы канитель, взяла, сколько ей было нужно, сказав золотобитчику, на какую улицу и в какой дом он должен зайти за остальными деньгами.

После этого девицы ушли, а несчастный малый, раздираемый на части тревогой и беспокойством, совсем потерял разум. Любовь вонзилась в его сердце так глубоко, что он и не ел, и не спал, и почти что не жил — так пленила его душу редкая красота девушки, зерцало ее добродетелей; жизнь без нее казалась ему хуже смерти, и он не знал, что теперь делать. Однако молодая сеньора, как он видел, была небогата, а потому он рассудил, что, может быть, его честная любовь найдет себе пристанище в браке; и он стал наводить справки о милой мастерице, ее жизни, поведении и семье.

Молва о Доротее была такова, что он совсем приуныл и пал духом, ибо не надеялся, что ему на долю может выпасть такое счастье; он считал, что не заслуживает столь высокой награды и недостоин быть мужем такой супруги.

Золотобитчик отчаивался, видя, что во всем ниже своей избранницы, но убить в себе любовь был не в силах. Сердечные страсти играют маленькими людьми столь же своевольно, как и великими мира сего, и все мы в равной мере им подвластны; хотя он и чувствовал неосновательность своих притязаний, но все-таки не мог от них отказаться и еще более утвердился в своих чистых намерениях, положившись на волю божью, ибо господь не оставляет честных своим покровительством и устраивает их дела во славу свою. И в молитвах золотобитчик не уставал твердить, что цель его стремлений — найти подругу, чтобы вдвоем служить господней воле, девица же эта и добродетельна и мила, а в остальном пусть будет так, как угодно небу.

Надеялся он и на то, что бедность и здравый смысл этой девушки могут обратиться ему на пользу; чувствуя свое одиночество и беззащитность, она, быть может, позабудет о суетном тщеславии и привыкнет со временем к мысли стать женой простого ремесленника; он надеялся, что она поймет, как честны и благородны его желания, и, подумав, согласится. С такими помыслами и заботами ждал он уплаты долга, но при этом отнюдь не торопил и не тревожил Доротею; напротив, старался завоевать ее дружбу, навещая ее на дому под разными предлогами: то будто желая полюбоваться ее искусными работами, то предлагая ее проводить. Заслужить доверие девушки — вот все, чего он пока желал, чтобы впоследствии легче было перейти к главному, а тем временем короткие минуты встреч помогали ему переносить тоску, мучившую его постоянно, когда он не видел перед собой этой сеньоры.

..Золотильщик держал себя при этом так умно и услужливо и вместе с тем так душевно, поступал во всем так хорошо и благородно, что вскоре завоевал все сердца, и посещения его не только не докучали, но стали желанными для всех подружек.

Одна из проживавших вместе с Доротеей молодых девиц, четырех родных сестер, была самой разумной и степенной; остальные глубоко почитали ее и слушались, ибо она была не только рассудительнее, но и старше всех. Мастер постарался снискать ее расположение и дружбу и постепенно открывал ей свои чувства к юной ее подруге, стараясь заручиться ее благосклонной помощью. Вскоре он вполне объяснил ей свои намерения и обратился с просьбой употребить все свое влияние и ум, чтобы надежды его не остались напрасными. Он просил эту девицу стать на его сторону и понемножку, исподволь победить возражения его избранницы; он же обещает служить ей, как только может, и повиноваться во всем беспрекословно.

Когда честный посредник без задних мыслей хлопочет о деле благородном и чистом, сила его доводов неотразима, и он без труда склоняет и убеждает, ибо ему нельзя не верить. Молодая сеньора несколько раз заводила об этом речь, да так успешно, что Доротея позволила себя убедить и последовала советам старшей подруги, привыкнув ей верить и повиноваться как родной матери; и, почтительно целуя ей руки, девушка предоставила подруге решить ее судьбу.

Вскоре отпраздновали и свадьбу на радость всем подружкам. Но счастливее всех был Бонифасио (так звали жениха). Завладев своим сокровищем, он считал себя самым богатым человеком на земле, ибо добыл себе такую жену, о какой не смел и мечтать: женщину более благородного звания и более редких достоинств, чем он заслуживал; к тому же нравом она была такова, что с ней он мог не тревожиться о своей чести и пребывать в мире и покое, не ведая ревнивых подозрений, кои могли бы нарушить его блаженство.

Жили они хорошо, в полном достатке, а более всего радовались чистой и глубокой любви, которую друг к другу питали. Он обычно проводил весь день в лавке, трудясь ради процветания своей торговли, а она сидела во внутренних покоях и занималась работами по дому и рукоделием, употребляя для своих вышивок часть золотой бити, изготовленной ее мужем. Доходы их все возрастали, и жили они в согласии и любви.

Однако лукавый не дремлет: для него нет ничего досадней, как видеть мир, царящий в добрых и согласных семьях; вот почему он так любит строить козни и расставлять ловушки, чтобы разрушить семейное счастье. Нечистый давно уже подстерегал эту бедную сеньору, задумав ее погубить или хотя бы посмотреть, как она оступится.

Посему, в гостях ли, в церкви ли, на проповеди, в дни больших праздников, во время причастия и даже на исповеди, нечистый дух старался смущать ее, подсовывая ей на глаза орудие своих бесовских козней — молодых щеголей, изящных, раздушенных и расфранченных, которые не давали ей проходу, всячески ее преследуя и добиваясь ее внимания. Однако усилия их были тщетны. Целомудренная женщина была сильнее всех искушений и добродетелью побеждала сие непотребство.

Она старалась как можно реже покидать свой дом и выходила на улицу лишь при крайней нужде и необходимости; и все же не могла избежать преследований, ибо воздыхатели караулили ее дверь денно и нощно, выискивая всяческие предлоги и ухищрения, чтобы ее увидеть, хотя ничего тем не достигали.

Среди кавалеров, искавших ее благосклонности, выделялся один, человек еще молодой, холостой и богатый, исполнявший в Севилье должность теньенте — судьи и начальника городской стражи.

Жил он напротив мастерской Бонифасио, в большом и богатом доме. Домик Доротеи был по сравнению с ним гораздо меньше и скромнее, и хотя стоял он на другой стороне улицы, но теньенте со своей крыши, террасы и из окон мог наблюдать за каждым шагом красавицы. Дошло до того, что она и Бонифасио не могли ни одеться, ни раздеться так, чтобы теньенте этого не видел, — тем более что они даже не подозревали, что он неотступно за ними следит.

По этой причине страсть теньенте возросла до крайности, побуждая его умножать свои домогательства. Но кончил он тем же, чем и другие, — а именно, не добился никаких знаков внимания и ни тени надежды на благосклонность; ни единое пятнышко бесчестия не пало на доброе имя этой женщины.

В числе других членов сего братства отвергнутых искателей находился еще один мученик любви, более всех прочих истерзанный и исполосованный ее бичами. Был он родом из Бургоса, человек молодой, пригожий, любезный, богатый; сии качества, подкрепленные щедростью, могли бы, казалось, горы своротить. Но целомудренная Доротея не обращала никакого внимания ни на теньенте, ни на всех прочих, словно вовсе их не замечала.

Она была подобна несокрушимой скале, которую никак не могли одолеть яростные волны грязного сладострастия; они откатывались прочь, не сломив ее стойкости. Чистота ее, словно безопасность дремлющей стаи цапель, охранялась камешком любви к богу, который сторожевая птица держит в поджатой под себя лапке; любовь же Доротеи к мужу можно было бы сравнить с землей, дающей крепкую опору второй ноге осторожной птицы[116]. Ничья стрела не поразила бы столь недоступную мишень, если бы хитрый птицелов не заманил ее в силки обмана, развесив их в чаще святых помышлений, дабы вероломством поймать простодушную голубку.

Этот бургосец по имени Клаудио содержал в числе своей прислуги миловидную белокожую рабыню, женщину красивую и статную, родившуюся в Испании от матери-мавританки; рабыня эта была весьма скора на выдумки и всякий обман, знала заговоры и ворожбу, усердно посещала кладбища, не пропускала ни одной казни на виселице, расточая повешенным свое милосердное участие, да такая была искусница, что могла хоть салат на кровати вырастить.

Клаудио призвал ее к себе, поведал о своих печалях и просил дать совет: что ему делать и как добиться цели. Выслушав речи господина, рабыня улыбнулась и насмешливо сказала: «За чем же дело стало, любезный сеньор? А я-то думала, тебе надо горы сдвинуть, море выпить, мертвых воскресить! Где же страшные препятствия, которые смущают твой дух и так тебя тревожат? У меня-то голова от таких пустяков не заболит. На это потребуется куда меньше масла и золота, чем ты воображаешь. Считай, что женщина эта твоя. Не печалься и не унывай; через несколько дней птичка окажется в клетке, не будь я Сабина, дочь Ахи».

Она взялась за дело и тотчас продумала план действий, подобно игроку в шахматы, решившему в несколько ходов дать противнику мат на заранее намеченной клетке. Начала она с крайней пешки, а потом стала передвигать и другие фигуры: наполнила красивую корзинку зелеными побегами мирта, лимона и апельсина, украсила их левкоями, жасмином, тростником, мускатными розами и другими цветами, изящно их расположив, и пошла к золотобитчику. Она сказала ему, что живет в услужении у некоей сеньоры — настоятельницы монастыря, которая слыхала о его прекрасной работе. Монахини этой обители нуждаются в самой лучшей золотой канители для вышивки, которую спешат закончить ко дню святого Иоанна, а потому аббатиса послала служанку к мастеру с этой корзиночкой, наказав купить два фунта самой тонкой золотой пряжи на пробу; если товар окажется пригоден для их рукоделия, то она не пожалеет денег, да и впредь будет брать золото в его лавке; каждую неделю ей понадобится столько канители, сколько за это время израсходуют монахини, а кроме того, она постарается во всем угождать такому славному мастеру, Бонифасио обрадовался новым покупательницам и с удовольствием принял корзинку; цветы же в ней были уложены так красиво, что он пришел в восхищение.

Отпустив служанке товар, он тотчас же снес корзинку жене и поставил ей на колени, радуясь такому красивому подарку не меньше, чем она. Доротея спросила, где он купил такую чудесную корзиночку, и муж ей все рассказал. Тогда корзинка показалась ей еще краше, ибо она вспомнила свои детские годы, когда вместе с другими девочками и монастырскими инокинями занималась искусными рукоделиями.

Доротея сказала мужу, чтобы он попросил служанку аббатисы подняться к ней, когда та снова придет: она хочет с ней познакомиться.

Дней шесть спустя торжествующая Сабина вновь явилась в лавку золотобитчика, похвалила его товар и заказала еще одну партию такого же золота, а затем передала от своей госпожи много самых лестных похвал и новый подарок: куколку из сахара и крошечный, тоже сахарный, молитвенничек. И то и другое было сделано так искусно, что нельзя было не залюбоваться.

Мастер не захотел сам принимать эти подарки, а велел рабыне подняться в покои Доротеи, его милой жены, и отдать их ей в собственные руки.

Сабина словно меду напилась: ей только того и надо было; но она с притворным удивлением воскликнула: «Ах проказник! Так ты женат? Вот уж не поверю! А что же нам-то рассказывали, будто ты холостяк? Госпожа моя даже хотела посватать тебе одну нашу воспитанницу, красавицу девушку, миленькую, как цветочек, и с деньгами».

Бонифасио ответил: «Жена моя и красива и богата, другой такой даже вам не сыскать, и живем мы с ней дружно и весело. Поднимитесь к ней, сами ее увидите».

Сабина же сказала: «Ой, нет; верно, вы надо мной потешаетесь. Такой шутник!»

«Я нисколько не шучу, — ответил Бонифасио, — пройдите наверх, милая Сабина».

Служанка не взошла, а взлетела наверх как на крыльях; войдя в комнату и увидев Доротею, она простерлась ниц перед нею с раболепным видом. Хотя она и слышала похвалы красоте Доротеи, но действительность превосходила все описания. Когда же она увидела пяльцы с вышиванием и другие рукоделия, коими занималась хозяйка, то совсем онемела от восхищения, любуясь ее искусной и изящной работой. И сказала: «Как же можно, чтобы моя сеньора не видела такой красавицы! Нет, нет, больше этого нельзя терпеть! Как это вы до сих пор с ней незнакомы? Ах, господи, вот-то будет завидовать мне сеньора, когда я расскажу ей, что видела! Как ей захочется полюбоваться этим прекрасным лицом! Клянусь памятью той, что родила меня на свет, и пусть ее душа горит в серном пламени, и пусть отсохнут у меня руки и ноги, если я вас не сведу вместе. Ну нет, теперь-то уж я не забуду побаловать мою красотку чем сумею, да и навещать буду почаще!»

С такими словами и другими еще более лестными она попрощалась и ушла, забрав новую партию канители. После этого она приходила каждые два или три дня: то купить золота, то просто под предлогом, что была по соседству и не смогла пройти мимо и не полюбоваться на своего ангела.

Иной раз, заходя с новым подношением якобы от своей сеньоры, она так расписывала монастырь, что Доротее захотелось там побывать и с приятностью провести день среди монахинь. Когда, по расчетам Сабины, время приспело, она зашла в понедельник утром и принесла две корзиночки: в одной были лакомства и сласти, в другой — свежие плоды, самые ранние и лучшие, какие только ей удалось раздобыть. Она поднесла их Доротее, говоря, что плоды эти из монастырского сада, первинки, прямо с дерева; сеньора аббатиса считает, что лучше их употребить было бы невозможно, и вместе с тем просит о двух милостях.

Первая и главная заключается в следующем: так как в скором времени, в следующий понедельник, весь город празднует день святого Иоанна Крестителя, а воскресенье — канун сего светлого праздника, она покорнейше просит Доротею оказать монахиням честь и провести эти два дня вместе со святыми сестрами в монастыре, вознося благочестивые молитвы, — ведь мастерская в эти дни все равно будет закрыта. Монахини подготовили много невинных развлечений и даже собираются разыграть комедию, но все удовольствие будет для них испорчено, если сеньора Доротея не почтит их праздник своим присутствием. В монастыре соберутся на эти два дня многие знатные сеньоры, родственницы инокинь, и она сможет к ним присоединиться, отправившись вместе с ними в монастырь.

Вторая же просьба — продать еще три фунта самой лучшей золотой бити на бахрому для алтарного покрова, который они хотят закончить к празднику, да чтобы постаралась отобрать самой тонкой и пышной, какая найдется.

На вторую просьбу Доротея ответила: «Я охотно отберу для вас самой лучшей пряжи, ибо вся канитель в полном моем распоряжении; с удовольствием исполнила бы и другое повеление сеньоры аббатисы, но это не от меня зависит: вы же знаете, душенька Сабина, что я себе не принадлежу; только муж может дать мне разрешение».

«Господь с вами, — отвечала рабыня, — не хватает только, чтобы он мне отказал! Не сойти мне с этого места, если не добьюсь своего за оставшуюся неделю. Да что же это такое? У моей сеньоры одна-единственная просьба, и вдруг ваш муж ей откажет — и только из-за того, что хочет один наслаждаться своим блаженством!»

«Ах, что ты говоришь, Сабина? — возразила Доротея. — Не смейся надо мной! Ведь я уже старуха».

«Старуха! — вскричала Сабина. — Вижу я, какая вы старуха! Скажите еще, что весной листья опадают, а великий пост — в декабре! Полно шутить, и дай бог, чтобы эта старушка еще много лет была утехой своему мужу и народила бы ему побольше деток. Я же постараюсь о своем деле; уж эту милость я исхлопочу для моей сеньоры; пусть порадуется, на вас глядя. Ах ты боже мой, вот-то она будет довольнешенька, увидев такую плутовочку!»

Бонифасио и Доротея засмеялись, и муж с приветливым видом, не замечая притаившейся в траве змеи, сказал жене, которой вполне доверял: «Ну что ж делать? Право, Сабина ловко повела и выиграла эту тяжбу. Невозможно ей отказать, тем более что это угодно и сеньоре аббатисе. Ступай, повеселись два денька; ведь я знаю, что тебе будет там хорошо, да и я порадуюсь, что ты весела и довольна. Милая Сабина, скажи сеньоре аббатисе, что повеление их милости будет исполнено; когда дамы, о которых ты говорила, отправятся в монастырь, пусть зайдут сюда, и я отпущу с ними мою жену».

Сабина рассыпалась в благодарностях, как и следовало ждать от этой продувной бабенки. Она вышла от них такая довольная и гордая, что земли под собой не чуяла. Сердце у ней распирало от радости. Она бы запела во все горло прямо на улице, если бы приличие позволяло. Лицо у нее горело, кровь кипела, глаза так и сверкали, с губ рвались крики торжества.

Дойдя до дому, она как невменяемая сбросила с ног свои сафьяновые туфли, сорвала с головы покрывало и, волоча его за собой по полу и приподняв спереди юбку, чтобы не мешала бежать, влетела в комнату к хозяину, ее поджидавшему. Она так спешила рассказать сразу все, что захлебывалась словами и ничего не могла объяснить толком. Начнет говорить и сама себя перебьет. В конце концов с пятого на десятое рассказала новость, и всю оставшуюся неделю не уставала вспоминать подробности.

И снова и снова принимались они разбирать эту затею, обсуждая ее во всех мелочах и гадая, удастся ли им осуществить свой замысел.

Казалось, что уже сами эти разговоры служили влюбленному наградой и утешением; он никак не мог поверить, что скоро достигнет желанной цели и дождется счастливого дня. По совету рабыни, он велел уведомить нескольких родственниц и других знакомых дам, которым мог доверять, что нуждается в их помощи.

Наступило воскресенье, назначенный день, и сеньоры эти, кто в одежде замужней женщины, кто в облике знатной девицы или почтенной дуэньи, отправились за Доротеей; вела их Сабина. Постучались. Им открыл хозяин, ждавший их прибытия; увидев почтенных дам, достойного и благородного вида, он позвал свою хозяюшку и велел ей скорей спуститься, ибо ее ждут. После взаимных учтивых приветствий муж отпустил свою жену, дамы окружили ее со всех сторон и гурьбой весело отправились в путь.

Они шли по дороге к монастырю, как вдруг одна из этих почтенных на вид сеньор воскликнула: «Ах, вот беда! Ведь мы обещали зайти за доньей Беатрисой, нашей новобрачной; она тоже приглашена и ждет нас!» Другая тотчас же отозвалась: «Правда, клянусь памятью моего батюшки! А я-то! Забыла про нее так же крепко, как про свою первую сорочку! Без нее нельзя идти. Вернемтесь, ведь тут недалеко».

Одна из головных в этом стаде, в широчайших юбках и с четками на шее вместо бубенчика, тут же повернула, ведя за собой остальных, и все вместе проследовали прямехонько к дому Клаудио. Стали стучать в двери. В окно выглянула молоденькая служанка и спросила, кого они хотят видеть и что им надобно. Одна из женщин ответила: «Ступай к своей сеньоре и доложи, что мы ждем ее милость; пусть выходит поскорей». Та сделала вид, будто исполняет поручение, а потом, снова подойдя к окну, сказала: «Сеньора умоляет благородных дам извинить ее и не посетовать, если она попросит их немного подождать: она еще не кончила одеваться, но с минуты на минуту будет готова. Прошу вас, пройдите в комнату и присядьте».

Они прошли через внутренний двор в красивую залу, где расселись по креслам, а две сеньоры, взяв с собою Доротею, вошли в следующий покой, убранный серебряной парчой и синим узорчатым шелком, с кроватью под таким же пологом, украшенной резьбой и позолотой. Кровать стояла на изящном возвышении; вес три женщины немного посидели, а потом спутницы Доротеи стали говорить: «Ах, боже мой, сразу видно новобрачную! Наша донья Беатриса, наверное, еще и с постели не поднималась! Пойдемте за ней, сестрица, надо же узнать, сколько нам тут еще дожидаться».

Обе вышли, а Доротея осталась одна. Вокруг стояла такая тишина, словно в доме не было ни души. Две сеньоры как ушли, так и пропали. Явился Клаудио и, усевшись на подушку у ног Доротеи, начал говорить ей о своей любви и открыл, как он хитростью заманил ее в свой дом, оправдывая этот поступок тем, что она причиняла ему своей непреклонностью слишком тяжкие страдания. Бедная сеньора слушала эти речи в испуге и смущении, ибо знала его в лицо и догадывалась, куда он клонит.

Она поняла, что попала в западню, и не знала, что теперь делать и как себя защитить. Бедняжка со слезами умоляла Клаудио пощадить ее честь, не позорить ее мужа, не брать на душу столь великий грех перед богом, но тщетно. Кричать не имело смысла; никто в доме не встал бы на ее защиту, а если бы кто-нибудь и услышал с улицы крики, то, увидев замужнюю женщину в чужом доме, счел бы ее виновной и не поверил бы, что ее завлекли сюда обманом; она отбивалась, как только могла.

Клаудио, расточая нежные речи, но действуя силой, против ее воли и желания срывал вожделенные плоды; однако не мог добиться всего, чего хотел, и, не выпуская красавицу из рук, постепенно отнимал у нее последние силы. Наконец, устав защищаться и видя, что дело ее проиграно, а Клаудио все ближе подходит к цели, она сдалась, не в силах более сопротивляться.

Они были одни в четырех стенах, а впереди ждали долгие два дня. Клаудио был молод и силен; женщина слаба: борьба была неравная.

Можно сказать, что то оказалась ссора под Иванов день, прочащая мир на весь год[117], если бы над головой их не сгустились грозовые тучи. Они отужинали, покушав весьма дружелюбно, и вместе устроились на ночлег; однако недолго пришлось им наслаждаться миром; вскоре покой их был нарушен. Ибо если сатана испечет пирог, то непременно сам же его и съест.

Таков уж его злобесовский обычай: сосватав парочку, он соорудит полог или шатер, пригласит их укрыться под ним, возьмется хранить тайну, посулит, что никто о ней не узнает и не проведает, а потом, когда влюбленные расположатся там без всяких опасений, веря в надежность своего убежища, лукавый бес распахнет все двери, сорвет полог, разрушит шатер, отдаст скрытый грех на всеобщее осмеяние, и, гремя в литавры, созовет весь честной народ, чтобы люди полюбовались греховодниками, и повергнет их в стыд и печаль; ведь дьяволу только того и надобно. Кто бы мог вообразить, что хитро задуманное дело вдруг откроется всему свету, да еще столь необыкновенным путем? Кто предсказал бы, что сие удачное начало и счастливое продолжение найдут себе столь горестный и бедственный конец? Но я верно сказал: чего было и ждать, зная, что это за каша и кто ее заварил. И то сказать: не могло небо допустить столь явное зло и насилие, не покарав его без промедления. И хотя кара была куда легче вины, все же то был громовой удар, и всякий рассудительный человек уразумел бы свой грех и в нем бы покаялся.

В тот день все шло в доме вверх дном, — слуги, собравшись в своем помещении, распустили все складки на животах и отвернули краны у винных бочек; они так наелись и напились, что кое-как на четвереньках добрались до своих кроватей, оставив в печке огонь, а перед открытой дверцей — кучу дров. Огонь перекинулся на поленья и щепки, дрова запылали, а вслед за ними все, что было поблизости; в полночь весь дом полыхал пламенем, а ничего не замечавшие домочадцы мирно спали.

Это был канун дня святого Иоанна. Теньенте обходил город дозором и, заметив издали красное зарево, заподозрил пожар. Он пошел со своими дозорными на огонь, который и привел к дому Клаудио. Начали кричать и стучаться в двери. Но дом был велик, все крепко спали, кто утомившись за день, кто напившись до бесчувствия, а кто и угоревши; ответа не было. Среди соседей поднялся переполох, каждый подавал советы; сбежалось много народу, и общими усилиями двери были сорваны с петель. Толпа ворвалась в дом: можно было подумать, что обитатели его сгорели или задохнулись в дыму, ибо никто не выходил на шум.

Соседи подняли такой крик и гомон, что Клаудио проснулся и в большой тревоге, не понимая, что это за шум, взял шпагу и приотворил дверь спальни; увидев огонь, он вернулся в комнату, чтобы накинуть на себя какую-нибудь одежду и бежать. Теньенте, увидя открытую дверь, подумал, что кто-нибудь с улицы зашел туда с намерением пограбить. Он бросился в комнату защитить хозяйское добро и увидел парочку: оба торопливо искали свою одежду — хватали то одно, то другое, но ничего не могли найти.

Вообразите сами, как они выглядели и что чувствовали, оказавшись совершенно голыми в полной народа комнате, а главное, видя перед собой своего врага, теньенте, заставшего их вместе. Однако обратимся к нему. Он тотчас же узнал Доротею. Он был так поражен, что трудно было бы сказать, кто из троих самый убитый. Опиши ему эту картину кто другой, он не стал бы слушать, и даже теперь не верил собственным глазам.

Изумленный, охваченный огнем ревности, теньенте не желал и думать о пощаде; он приказал отправить обоих в тюрьму, пылая местью к Клаудио и особенно к Доротее; ревнивец решил опозорить ее в отместку за то, что был ею отвергнут; больше того, он искал только предлога, чтобы схватить также и ее мужа, ибо ему казалось невозможным, чтобы такое дело совершилось без его ведома и согласия; он был уверен, что муж разрешил жене переночевать у красавчика и получил за это немалую толику денег. Любовная страсть ослепляет разум, делая человека тираном и мучителем.

Доротею закутали в покрывало и отвели в тюрьму со строгим наказом не выпытывать ее имя, пока не проведут судебное дознание; Клаудио же увели под конвоем отдельно. И как он ни старался этому помешать, уговаривая не доводить до беды и избежать огласки, от которой могло произойти столько несчастий, — ни мольбы, ни деньги не могли унять гнева в сердце теньенте.

Пленники очутились за решеткой, а теньенте бесновался, обуреваемый яростью. Вскоре огонь удалось залить, и пожар унялся в доме Клаудио, но не в сердце судьи, пылавшего жаждой мести. Было уже далеко за полночь. Измученный усталостью и злобой, он пошел соснуть, если удастся. На нем оправдалась поговорка: «Дай бог всякому поспать так, как он другим постелил». Спалось ему скверно, как вы можете сами догадаться. Всю ночь он придумывал, какую бы учинить расправу, чтобы виновные не смогли вырваться из его рук живыми или по крайней мере неопозоренными. Но, видно, распорядился без хозяйки: он еще и с постели не поднялся, когда Доротея вышла на свободу.

Сабина спала в глубине дома, в комнате по соседству со спальней своего господина, на случай если ему что понадобится. Она узнала обо всем происшедшем и тут же нашла спасительную лазейку.

Женщины обычно соображают быстрее, чем мужчины; не всегда надо долго раздумывать, чтобы добиться успеха.

Она положила в корзинку жирного каплуна, оставшегося от ужина, присовокупила к нему аппетитный кусок кабаньего окорока, бутылку крепкого вина, вкусный свежеиспеченный хлеб и взяла кошелек с реалами. Затем, взгромоздив себе на голову тюфяк, простыни и одеяло и надев на руку корзинку с припасами, отправилась в тюрьму. Придя туда, она сказала привратнику, что просит позволения отнести эту постель и ужин старушке дуэнье из дома их господина; теньенте, мол, велел посадить ее в тюрьму за то, что она отказалась дать его людям посуду, чтобы заливать огонь. Эти слова да четыре четверных реала, сунутых в руку, открыли ей двери, и привратник впустил ее в тюрьму с низкими поклонами, хотя не мог рассмотреть ее лица из-за постельного белья, свешивавшегося у нее с головы.

Она вошла с этой ношей в камеру к Доротее, которая сидела там ни жива ни мертва. Остальные узницы спали; можно было поговорить наедине. Беседа кончилась тем, что Доротея, надев зеленую юбку Сабины, позвала привратника и отдала ему ужин, объяснив, что несчастная дуэнья поклялась не есть и не спать на постели, пока ее не выпустят из тюрьмы. Обрадовавшись и возвеселившись, страж тут же занялся свининой и вином, отложив остальное на завтра.

Пока тюремщик угощался, Доротея взгромоздила на голову тюфяк и вышла из тюрьмы, оставив там вместо себя Сабину, и с двумя вчерашними сеньорами отправилась в дом Клаудио, где пробыла до утра, а наутро в сопровождении всех остальных дам вернулась домой к мужу, объяснив свое неурочное появление тем, что ей нездоровится и что поэтому она покинула монастырь раньше времени.

На другой день, во вторник, теньенте глядел орлом, весьма довольный всем, что совершил; но и Клаудио не забывал о себе: узнав, что сеньора спасена, он послал одного из своих друзей к главному судье с нижайшей просьбой отпустить его без позора, ибо над ним совершена несправедливость.

Теньенте же, отправившись домой обедать и подойдя к окну, чтобы окинуть злобным и мстительным взглядом жилище Доротеи, вдруг заметил ее самое и увидел, что она кушает вместе со своим мужем, сидя за обеденным столом.

Он оторопел, в голове у него помутилось, и он не поверил своим глазам. Тотчас послал он в тюрьму узнать, кто посмел выпустить вчерашнюю арестантку. Ему отвечали, что она тут. Он окончательно вышел из себя, и, верно, не раз мелькнула у него мысль, что он спятил с ума или видит сон. Так прошел весь день, а назавтра, когда в тюрьму явились для допроса главный судья с обоими помощниками, они приказали ввести Клаудио и женщину, задержанную вместе с ним. Те уже раньше назвали себя, личность их была опознана, и их отпустили домой.

Однако Клаудио не ушел от расплаты. Вернувшись домой, он увидел, что пожар уничтожил его дом и почти все имущество, причем в огне погибла его незамужняя сестра, бывшая в числе тех, что обманом увели Доротею; девицу эту нашли мертвую в одной постели с ключником; сгорело и еще трое слуг. Сии бедствия и срам, о котором сейчас же узнал весь город, так сразили Клаудио, так глубоко ранили его сердце, что он тяжко захворал. И молясь о выздоровлении не для того, чтобы наслаждаться жизнью, а в чаянии искупить свои грехи, он встал на ноги и, не сказав никому ни слова, ушел в лесной скит и там окончил свои дни в святости, вступив в орден святого Франциска.

Доротея продолжала жить со своим мужем по-прежнему, в любви и согласии. Теньенте же остался в дураках, отказавшись от предложенных ему дублонов и не сумев отомстить, а Бонифасио сберег свою честь. Дело в том, что Сабина и другие женщины, знавшие о его позоре, вскоре умерли. Так бог наказывает за преступления, совершенные против невинных и праведных.

За чтением этой повести и другими разговорами прошло время, и мы благополучно пристали к берегам Испании, о которой я так пламенно мечтал, когда мы носились по волнам, потеряв якоря, орудия, весла, донную обшивку и руль. Все это унесло море, а я остался в живых; было бы справедливее, если бы на дне морском оказался я.

Мы высадились в Барселоне, где я сказал другу моему, капитану Фавелло, что во время бури дал обет: если останусь жив и увижу испанскую землю, то не позже как через трое суток буду в Севилье, чтобы поклониться пресвятой деве дель Валье[118], чьему покровительству поручил себя в минуту смертельной опасности. Он был до глубины души огорчен предстоящей разлукой. Но я не мог поступить иначе, опасаясь, как бы вдогонку за мной не послали легкую шхуну или другой корабль.

Я купил трех лошадей — для себя и своей клади, нанял нового слугу, сказал, что еду исполнять обет, и, никому не открывая истинных своих намерений, распрощался с капитаном — по-видимому, навсегда.

КНИГА ТРЕТЬЯ,

В КОТОРОЙ ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ РАССКАЗЫВАЕТ КОНЕЦ СВОЕЙ РАСПУТНОЙ ЖИЗНИ — ОТ ВОЗВРАЩЕНИЯ В ИСПАНИЮ ДО ССЫЛКИ НА ГАЛЕРЫ, ГДЕ ОН ОТБЫВАЛ НАКАЗАНИЕ ПО ПРИГОВОРУ СУДА

ГЛАВА I

Распрощавшись с капитаном Фавелло и объявив ему, что едет в Севилью, Гусман де Альфараче направляется в Сарагосу, где знакомится с «Табелью о дураках»

Иной человек, солгав и желая чем-нибудь подкрепить свою ложь, ссылается на разные неодушевленные предметы (как-то: ручей, озеро, утес, дерево, былинку или даже металл), призывая их в свидетели своей правдивости. Такого рода клятв дано немало; люди лгут, а кивают на природу.

Я же, напротив, сам ничего выдумывать не намерен, а только повторю здесь чужие выдумки; не берусь утверждать, что все это пустые бредни: на вид-то оно так, а на деле может оказаться правдой; пусть же отвечает за свои слова Аполлоний Тианский:[119] ведь это он рассказывает, будто видел своими глазами чудесный камень по названию пантаура, что значит «царь камней»; под действием солнечных лучей камень этот якобы перенимает свойства всех существующих в природе минералов и может употребляться вместо них. Мало того: пантаура притягивает к себе другие камни, как магнит железо, и предохраняет завладевшего ею человека от отравления ядом.

Как не сравнить богатство с волшебной пантаурой? Оно способно заменить все, что дает смертным природа; оно притягивает к себе все сущее, оберегает владеющего им человека от любой отравы; оно все может, все умеет; это грозное чудовище, которое побеждает любого врага, сокрушает любую преграду, правит землей и владычествует над ее недрами. Нет в лесу свирепого зверя, который не смирился бы перед мощью богатства; нет в подводных пещерах ни единой живой твари — от малой до великой, — которая не покорялась бы его власти; нет в поднебесье быстрокрылой птицы, которая сумела бы от него улететь. Оно может взорвать недосягаемые глубины, над которыми громоздятся высочайшие горы; оно достанет со дна морского ничтожную песчинку и вынет ее сухой из-под толщи океанских вод.

Какие вершины не сравняло оно с землей? Какие препятствия не одолело? Есть ли невозможное, которое бы не стало по его манию возможным? Какие опасности ему страшны, какие беды неотвратимы? Существует ли для него несбыточное? Кто ослушается его закона? Богатство — ядовитейшая отрава; оно опасней василиска, ибо умерщвляет не только тело, но и душу того, кто дерзнул устремить на него взор. И в то же время сей смертельный яд несет в себе и противоядие: кто захочет, может сделать из него целительный бальзам.

Богатство само по себе не обладает ни честью, ни мудростью, ни властью, ни могуществом, не ведает ни добра, ни зла, не знает ни горя, ни радости и дает нам лишь то, чего мы сами у него просим. Словно хамелеон, принимает оно цвет того предмета, подле которого приютилось. Оно подобно воде Фенейского озера[120], о которой жители Аркадии рассказывали, что кто ночью ее напьется — занеможет, а утром глотнет — исцелится. Так и с богатством: кто, захворав алчностью, заглушит голос совести и под покровом ночи примется стаскивать в тайники накопленное добро, тот при свете разума признает свой грех и вернет душе утраченное здоровье.

Богач не проклят, а бедняк не спасен оттого лишь, что тот богат, а этот беден. Их спасение и гибель в том, как переносят они свое богатство или бедность. Если богач скопидомствует, а бедняк завидует, то богатый уж не богат, а бедный не беден, — и оба погубили свою душу. Истинно богат лишь тот, кто, много имея, не дорожит своими богатствами и тратит на себя ровно столько, сколько необходимо для поддержания жизни, а остальное отдает друзьям, одаривая достойных. Лучшая и полезнейшая для души часть богатства — та, которую они отрывают от себя и отдают другим, ибо лишние деньги — источник искушения и соблазна. Богатство сладко, а люди лакомки: уцелеет ли яблоко на иглах у ежа?

Божественное провидение пеклось о нашем благе и потому, распределяя свои дары, не погрузило их на один борт, а оделило ими всех равномерно, дав каждому средство спасения. Оно создало могучих сеньоров и смиренных бедняков, даровав первым богатства мирские, а вторым — богатства духовные, чтобы богатые поделились с бедными и тем купили себе спасение: и те и другие стали бы равны, и все вместе обрели бы вечное блаженство.

Ведь золотым ключом можно отпереть врата рая; есть отмычки и для небесных замков. Это не значит, разумеется, что богатство угодно богу; но ему угодно пренебрежение богатством. Нищ не тот, кто беден да смешлив, а тот, кто богат да брюзглив. Только тот имеет всего вдосталь, кто довольствуется малым; лишь он может почитаться и богатым, и мудрым, и достойным.

Разумный берет за меру то, чем владеет, и с этой мерой подходит к тому, чего желает; и тогда он видит, что человеку не так уж много нужно и что взятый им шнур слишком длинен. Но когда шнур этот дают безумцу, он берет за меру то, чего алчет, и этим измеряет то, чем владеет, — но по божьему попущению мера его не имеет ни конца, ни предела, и охвати он своим шнуром хоть целое мироздание, все будет считать себя нищим.

Кто ничем не довольствуется, того ничем не ублаготворишь. Сколько ни хватай, еще больше останется такого, что тебе не принадлежит. Глаз алчного подобен пучине морской и бездне адовой, — он никогда не скажет: теперь довольно.

Ты богат и умен, если другие дивятся, как мало ты имеешь и как легко расстаешься с деньгами; ты глуп и нищ, если дивишься, как много денег у других и как мало у тебя.

Итак, я снова в Испании; я богат, очень богат — и все-таки еще более порочен, чем прежде. Бедность научила меня быть дерзким; богатство сделало беспечным. Если бы я умел властвовать над собой и довольствоваться тем, что имею, я бы ни в чем не испытывал недостатка. Но я был не таков и из-за денег рисковал жизнью и губил душу. Всего мне было мало. Однако что наживается без труда, то и проживается без толку. Я уподобился колесу нории: сколько воды оно наберет, столько же и выльет. Богатства своего я не ценил, денег не берег и разбрасывал их без счета. То были пропащие деньги, которые рассыпались прахом и гилью, ушли на вздор и беспутство. Кончилось это скверно, да и могло ли быть иначе? Чужое добро, как известно, впрок не идет. Богатство мое пропало, а с ним пропал и я сам. А как это случилось, ты узнаешь из дальнейшего.

Опасаясь погони, я поспешил покинуть Барселону и, объявив во всеуслышанье, что направляюсь в Севилью, пустился странствовать из селенья в селенье, по проселкам и перекресткам, путям и перепутьям. Ложь, уловки и выдумки понадобились мне для того, чтобы обмануть соглядатаев и помешать правосудию напасть на мои след. Ехал я на собственных мулах, с новым слугой, который ничего не знал о моих проделках, а путь я выбирал наудачу, сворачивая туда, где местность казалась красивее; сегодня ночевал здесь, завтра там, нигде надолго не задерживался и при всяком удобном случае менял платье: прибыв в какой-нибудь город, я первым делом переодевался во все новое, благо на это уходило каждый раз не более сотни эскудо.

Таким манером проехал я все прилегающие к Барселоне земли и очутился в Сарагосе. Я был рад, что прибыл в этот славный и знаменитый город. Молодость брала свое: денег у меня было вдоволь, сарагосские дамы славились красотой, и я решил провести там несколько дней. Впрочем, этого срока, да и вдвое большего, все равно бы не хватило, чтобы осмотреть город и насладиться его великолепием.

В Сарагосе так много прекрасных и внушительных зданий, повсюду заведен такой отличный порядок, в лавках столько разных товаров, а цены такие дешевые, что на меня словно опять повеяло Италией. Но там я столкнулся с обычаем, который поразил меня и даже ужаснул; я никак не мог примириться с местными нравами, не понимая, чем они вызваны. Ведь всем известно, что голова у женщин слабая, они возводят прихоть в закон, призрак принимают за действительность; как же можно понуждать честных вдов к тому, чтобы, забыв стыд и отбросив уважение к памяти покойного супруга, они кидались в омут или ходили, зажмурив глаза, по самому краю пропасти, куда их порой сталкивают даже нарочно?

Однажды, одевшись понарядней, пошел я прогуляться по широкой улице, носящей название Косо. Там мне приглянулась одна красавица вдова, женщина молодая и, судя по всему, богатая и знатная. Я беспрепятственно ею любовался, а она не считала нужным отойти от окна. Конечно, она заметила мои треволнения, но виду не подавала и притворялась, будто ничего не замечает, словно ни меня, ни ее тут не было. Я ходил вокруг нее усерднее, чем осел вокруг нории; и правда, не ослы ли мы, когда на нас находит любовная дурь? Однако она не сердилась и не уклонялась от моих взглядов, я же не решился сказать ей ни словечка, и она, как мне показалось, была раздосадована моей глупой молчаливостью и, вероятно, подумала: «Кто этот расфранченный болван, который целится в меня битых два часа, да так и не может выстрелить?»

Она ушла в комнаты. Я стал ждать, когда она появится снова, дав себе клятву, что на этот раз искуплю свою неловкость и выпущу-таки заготовленную стрелу. Но не тут-то было! Делать нечего, я отправился обратно на постоялый двор и, описав хозяину наружность дамы, спросил, не знает ли он, кто она такая. Трактирщик отвечал:

— Эта сеньора — вдова, и притом женщина четырежды прекрасная.

Я полюбопытствовал, что он хочет этим сказать, и он пояснил:

— В ней есть много красот, и всякая женщина могла бы почесть себя счастливою, если бы обладала хоть одной из них: она хороша лицом, как вы сами могли видеть; хороша именем, ибо принадлежит к одному из знатнейших семейств нашего города; хороша богатством, ибо, располагая значительным состоянием, является вдобавок наследницей своего супруга; сверх всего этого, она хороша своей доброй славой.

Видя, что чаша достоинств этой дамы так полна, что, того и гляди, перельется через кран, я сказал хозяину:

— Как же родственники позволяют молодой и привлекательной женщине подвергать себя соблазнам? Молодость, красота, богатство и свобода — опасные советчики. Не лучше ли снова выдать ее замуж, чтобы не затягивать вдовство, чреватое столькими бедами?

Он же ответил:

— Она не может выйти замуж, не понеся большой потери, ибо, вступив во второй брак, в тот же день лишится наследства, оставленного ей первым мужем, а это не пустяк. Оставаясь же вдовой, она сохранит свои права до конца жизни.

Тогда я воскликнул:

— О жестокий закон! О тяжкий приговор! Насколько лучше поступили бы вы с этой сеньорой и другими вдовами, если бы последовали обычаю, принятому в Италии: когда муж умирает, он оставляет жене великодушное завещание, по которому она получит все наследуемые от покойного деньги лишь после того, как вступит в новый брак; для того он и пишет завещание, чтобы она поторопилась снова выйти замуж и уберечь свою честь и доброе имя.

Я долго и красноречиво убеждал его в моей правоте, но он сказал:

— Сеньор кабальеро, неужели вы не слыхали поговорки: «Что край, то и обычай»? В Италии одно, у нас другое. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а дом дому не указ.

Я на это возразил:

— Если у вас нет обычая получше, а сами вы держитесь правила, что всяк кулик на своем болоте велик, то я не могу этого одобрить. Недаром говорится: «Худой закон хуже разбоя». Хорош, праведен и свят лишь тот закон, который покоится на основах разума.

— Не мое дело разбирать законы, — отвечал трактирщик, — но, по моему понятию, смысл этого обычая не в том, чтобы удержать вдову от второго брака, а в том, чтобы она могла безбедно дожить вдовий век и не изменять долгу из нужды, дурно употребив то, что дано для блага. Виноваты женщины, а винят закон.

Доводы его меня не убедили. Но потом я задумался над тем, что есть женщина: ведь дай ей волю, и никакого сладу не будет, а попробуй держать в узде — станет и того хуже. Кто разберет, чего ей надобно? Много от женщин зла, но много и добра. Позволь ей бежать бегом — споткнется, пусти шагом — и вовсе упадет. Недаром слово «женщина» начинается с той же буквы, что жижа: все в ней жидко, хлипко, кроме характера. Ее можно сравнить, не в обиду будь сказано, с соломой: оставь солому в поле или сложи в овине, ее ни дождь, ни ветер не возьмет, а внеси ее в дом — так она и стены проломит. Из женщины, как из апельсина, не выжмешь больше соку, чем в ней есть, а будешь упорствовать — выдавишь одну лишь бесполезную горечь. Ни в чем они не знают меры, особенно в любви и в ненависти, а уж о просьбах и желаниях — и говорить не стоит. Сколько ни давай ей, все мало; что ни даст она — ей кажется много. Женщины вообще скупы.

Однако, при всех пороках, свойственных женскому полу, горе тому дому, где не шуршат их юбки и не стучат каблучки. Нет там ни порядка, ни вкусного обеда, ни опрятно накрытого стола. Если присутствие мужчины укрепляет дом и не дает ему рухнуть, то дыхание женщины гонит от очага бедность и умножает его достаток. Дом без женщины — все равно что крепость без гарнизона или олья без свиного сала.

Впрочем, сейчас не время перебирать женские достоинства. Обратимся лучше к моим собственным прекрасным качествам, коих у меня было в те годы не меньше, чем у табака[121].

Беседуя с трактирщиком, я узнал много любопытного про Сарагосу, про городские привилегии и обычаи; все это было так занятно и мне так понравился разговор с этим человеком, что, казалось бы, лучшей забавы и не придумать. Но грехи мои судили иначе!

В плавании я схватил сильный насморк, который никак не проходил. Во время беседы я вынул из кармана платок и высморкался, а прежде чем сунуть его обратно в карман, я на него поглядел — у многих есть такая привычка.

Тут коварный трактирщик, большой любитель пошутить и посмеяться, вдруг воскликнул:

— Сеньор, сеньор! Спасайтесь! Бегите!

Я, несчастный, так весь и задрожал: ведь я постоянно боялся разоблачения и готов был в любую минуту пуститься наутек. Когда он закричал, я вскочил с места и в два прыжка очутился под пологом кровати.

Он же, не зная, в чем тут дело, подумал, что это я по доверчивости и простоте душевной, и со смехом сказал:

— Видно, ваша милость не страдает подагрой! Как вы быстро бегаете! Выходите! Благодарение богу, не случилось ничего худого. Все уже позади; вылезайте, не бойтесь.

Когда я вышел из-за полога, в лице у меня не было ни кровинки. Удивительно, как я с перепугу не выскочил в окно. Я был сам не свой, совсем потерялся, но, собравшись с силами, постарался скрыть испуг, чтобы не вызвать подозрений.

На вопрос, что все это значит, трактирщик ответил:

— Успокойтесь, сударь, и прикажите получить с вашей милости контрибуцию.

Я тут же дал ему реал, и, так как он продолжал смеяться с самым добродушным видом, я повторил свой вопрос, любопытствуя, за что он взял с меня деньги.

Он же, хохоча во все горло и сияя от удовольствия, ответил:

— Я имею полномочие от попечителей некоего богоугодного заведения взимать подать со всех постояльцев моего трактира, подлежащих обложению. Ваша милость получите от меня квитанцию, с которой сможете ездить и ходить где угодно: никто вас больше не побеспокоит и ничего не потребует. Этим реалом вы оплатили право на въезд и разрешение на выезд.

Он говорил, а я был в таком смущении, что ко мне подошли бы слова, сказанные про одну благородную сеньору; дама эта вышла замуж за новообращенного христианина, польстившись на его богатство. Вскоре она забеременела и, чувствуя обычное в таких случаях недомогание, пожаловалась другой сеньоре, своей приятельнице: «Мне так худо, что даже ноги подкашиваются и руки трясутся, как у ростовщика». На что собеседница отвечала: «Не удивительно, ваша милость, ведь в животе у вас сидит еврей».

Со мной сотворилось что-то неладное. Если бы не смех развеселившегося хозяина, я бы с перепугу помер на месте. Однако его бодрость меня оживила, а оживление подбодрило, и, собравшись с духом, я сказал:

— Меня оштрафовали, а я, ей-богу, даже не знаю за что; не слишком ли строг судья, который выносит приговор, не предъявив обвинения и не выслушав ответчика? Может быть, рассмотрев дело, суд постановил бы вернуть мне деньги! А если я и впрямь виноват, — то хорошо бы узнать в чем, дабы впредь я не впал в ту же провинность.

— Я вижу, что ваша милость человек умный и достойный; позвольте же ознакомить вас с описанием штрафов за известные проступки, подлежащие каре по законам нашего братства. Реал — это вступительный взнос в пользу служителя при ордене. Обождите минутку, прошу вас, сейчас я принесу документ.

Он вышел и вскоре вернулся с большой книгой, куда, по его словам, он заносил имена новых членов братства; вынув из нее несколько отдельных листков бумаги, он начал читать вслух параграфы устава. Некоторые сохранились в моей памяти, и я могу их здесь привести. Спешу оговориться, что повторяю не все пункты, но лишь те из них, которые лучше мне запомнились. Документ был следующего содержания:

Табель о дураках

Мы, божиею милостью всесильный монарх Разум, ради исправления и искоренения скверных привычек и на погибель злокозненной дурости, каковая растет и укореняется с превеликим для нас ущербом и во вред всему роду человеческому, а также во избежание еще худших зол и дабы преградить путь распространению столь опасной язвы, повелеваем и приказываем издать нижеследующие законы, нами принятые и утвержденные для всех ныне живущих и имеющих родиться, взятых вместе и совокупно, кои обязаны блюсти их и исполнять всегда и во всем, руководствуясь нижеперечисленными параграфами, под страхом установленных за их нарушение кар.

Для вящего же надзора за исполнением правосудия назначаем на должность блюстителей сего важнейшего для государства закона, в чине доверенных и полномочных судей, следующих лиц: Учтивость, Опрятность и Прилежание — наших легатов, дабы от нашего лица и имени они вершили суд и отдавали приказы о задержании, наказании или освобождении виновного согласно их просвещенному мнению. Сим указом на звание председателя ордена рекомендуются наиболее ревностные в данной местности собратья, казначеем ордена назначается Усердие, а рассыльным Молва.

Параграф первый. Человек, который на улице или у себя дома громко беседует сам с собой, приговаривается к трем месяцам хождения в дураках; в течение всего этого срока он обязан воздерживаться от своей привычки, чтобы постепенно от нее отучиться; буде за указанное время он не исправится, назначить ему три повторных срока, по истечении коих обязать его предъявить свидетельство о полном излечении. В случае же непредъявления оного считать возведенным в дурацкое звание навечно, а председателю ордена предлагаем безотлагательно принять подсудимого в братию.

Человек, идущий по вымощенному плитками или кирпичом полу и старающийся ставить ногу непременно посередине квадратов или на их стыках и усердно соблюдающий таковой порядок, подлежит столь же строгому взысканию.

Кто идет по улице и, высунув из-под плаща руку, ведет пальцем вдоль стен, допускается к шестимесячному послушничеству, в течение коего имеет право одуматься; если же за это время он от своей привычки не отстанет, то председатель ложи выдает ему мантию и прочие знаки отличия, и новообращенный брат может считать себя полноправным членом ордена.

Если кто, играя в кегли, не точно пускает шар, а затем начинает извиваться вслед ему всем телом, словно надеясь, что шар послушается его телодвижений и свернет на правильный путь, этот человек признается неисправимым и осуждается пребывать в своем звании, до гроба; объявляем его без проволочек постриженным дураком. Сей параграф распространяется и на тех, кто проделывает сходные телодвижения, уронив или повалив какой-либо предмет, а также на тех, которые, надев карнавальный балахон или шутовскую маску, кривляются и гримасничают под ними, словно кто-нибудь может это видеть. Сюда же мы относим и всех тех, кто, сам того не замечая, копирует чужие движения и ужимки, а также тех, кто режет бумагу или материю ножницами и при этом кривит рот, высовывает язык и корчит другие подходящие к случаю рожи.

Если кто, послав своего лакея с поручением и поджидая его обратно, упорно торчит у двери или окна, воображая, очевидно, что благодаря этому посланный вернется скорее, то этого человека мы приговариваем к покаянию, дабы он признал свою вину; за неисполнение же приговора с ним будет поступлено по усмотрению суда.

Кто медленно и с опаской приоткрывает сданные ему карты, словно от этого они могут измениться и стать лучше, приговаривается к тому же наказанию; если других грешков за виновным не водится, то в виде исключения провинность сию можно простить при одном условии: встретив на улице председателя братства или проходя мимо его дома, виновный обязан засвидетельствовать ему свое почтение снятием шляпы.

Тот, кто любит, очутившись на высоте, плевать вниз, — оттого ли, что желает убедиться в прямизне стен или чтобы посмотреть, удастся ли плевком попасть в намеченную точку, — приговаривается к покаянию и изменению своих привычек в кратчайший срок, в противном же случае зачисляется в братство.

Кто путешествует пешком пли в седле и при этом поминутно пристает к своим спутникам с вопросом, долго ли еще придется ехать и когда наконец покажется постоялый двор, — как будто от этого они скорей прибудут на место, — приговаривается к такому же наказанию; выкупом может служить вынужденная езда но нашим дорогам и общение с погонщиками и корчмарями; но облегчение участи допускается, само собой, лишь при твердом намерении исправиться.

Кто, справляя нужду, выделывает струей узоры на земле или на стенке или же норовит попасть в ямку, должен немедленно бросить эту привычку; при злостном же упорствовании он подлежит наказанию по приговору местного судьи и сдается с рук на руки председателю братства.

Кто, слыша бой часов, ударов считать не хочет и предпочитает спрашивать у других, сколько пробило, хотя гораздо проще и приличнее было бы сосчитать их самому (каковое уклонение происходит от преизбытка желчи), тому рекомендуется обратиться к врачу; если это человек нуждающийся, то обязать председателя общины устроить его в больницу и предписать лечение кислыми вишнями и апельсинами, ибо в противном случае больному грозит помраченье ума.

Когда еды на столе мало, а приглашенных много, то иные принимаются забавлять общество прибаутками, рискуя прослыть краснобаями, болтунами и пустомелями, лишь бы кто-нибудь не подумал, что они голодны; этих мы объявляем дураками круглыми или стоеросовыми, признаем их неизлечимыми и просим обращаться с ними бережно и уважительно, ибо они уже прошли все семь ступеней посвящения и в скором времени будут помещены в известную обитель.

Кто по скупости или другой причине, за исключением нужды или насилия (ибо в таковых обстоятельствах человек не подлежит действию законов), покупает на базаре попорченные продукты, лишь бы они стоили дешевле, и забывает, что врач, аптекарь и цирюльник, поселившись на целый год в его доме для излечения захворавшего семейства, обойдутся ему много дороже, тех мы приговариваем к длительному расстройству желудка и рекомендуем принять их в общину, а вместе с тем даем им совет больше так не делать. В случае же неповиновения они будут наказаны рукой приходского священника, звонаря и могильщика, — если того потребует ущерб, причиненный их дуростью.

Кто летней или зимней ночью, удобно расположившись на внутреннем дворе, или на галерее, или у окна, или в другом подходящем месте, начинает обозревать небосклон и выискивать в облаках очертания драконов, львов и других зверей, того мы объявляем членом братства; но ежели он предается подобному времяпрепровождению с целью созерцать и вопрошать созвездия Тельца, Овна или Козерога (занятие дурашливое и непотребное), то мы повелеваем принять его в общину, но без права на привилегии ордена, а именно: не допускать в капитулы оного и не давать свечей в дни храмовых праздников.

Кто, надев черные, белые или цветные бархатные туфли и желая их почистить, стирает с них пыль полой плаща (забывая о том, что плащ — вещь благородная и делается из более дорогого и тонкого материала, чем башмаки) и ради чистоты обуви портит и пачкает одежду, то таких мы объявляем дураками обыкновенными, дубленой кожи; если же они благородного звания, то замшевыми выворотными на дурьей подкладке.

Есть чудаки, имеющие обыкновение, встретив на улице знакомого, с которым не виделись несколько дней, спрашивать: «А, так вы живы? Ходите-бродите, землю топчете?» (вопрос пустой и праздный), — этих мы зачисляем в братство, ибо можно без труда найти более подходящие приветствия и не спрашивать, жив ли и ходит ли по земле человек, который стоит перед нами и никогда не бывал на том свете. Таких дураков повелеваем метить восклицательным знаком, и чтобы без этой метки не смели нигде показываться до нового решения суда.

Те, кто, отстояв мессу и дождавшись «Ave Maria» или колокольного звона, возвещающего конец службы, говорит пастырю в ответ на добрые напутствия: «Целую руки вашей милости», — приговариваются к вступлению в братство; предписываем им отречься от сего вредного обыкновения под страхом очутиться среди дураков меченых. Зачем произносить лживые и полные притворства слова о целовании рук, если они вовсе не целуют священнику руку и целовать не собираются, будь это хоть сам епископ, тем более что руки бывают с болячками, паршой или с такими грязными ногтями, что противно смотреть. Почему бы не сказать попросту: «Пошли вам бог доброй ночи» или «доброго утра»? Наказание за вышеупомянутые глупые слова полагается и тем, кто произносит их, когда кто-нибудь чихает; при такой оказии гораздо уместнее было бы сказать: «Будьте здоровы».

Кто приходит к приятелю и на вопрос, дома ли такой-то, получает ответ, что его нету, ушел, но все-таки переспрашивает: «Так его дома нет?» — таких мы считаем вздорными упрямцами, поскольку они строптиво повторяют вопрос, на который уже получили ответ.

Если кому на ногу упадет камень и отдавит полноги, вернее сказать — кончики пальцев, и он долго и со злобой смотрит на этот камень, то по справедливости такому дурню следует отдавить и вторую ногу. В подобных обстоятельствах советуем пострадавшему сбросить с ноги камень и больше на него не смотреть; в противном же случае наказание будет усугублено.

Кто, высморкав нос, не спешит положить свой платок в карман, а вместо этого внимательно рассматривает его содержимое, словно надеется, что туда могла попасть из носа жемчужина, которую надо тщательно припрятать, того мы повелеваем принять в общину; при каждом подобном прегрешении с него следует взимать пеню в пользу больницы для неизлечимых собратьев, дабы другие впоследствии оказали ему такую же услугу.

Дойдя до этого места, трактирщик залился таким дурацким смехом, словно он-то и был служителем ордена.

Я тоже рассмеялся и, прервав чтение, так как тетрадь была претолстая, спросил:

— Раз вы, сеньор хозяин, оказали мне любезность и разъяснили мою вину, я хотел бы узнать подробнее об этой больнице: где она находится, кто в ней состоит попечителем и каков бюджет заведения?

Он же ответил:

— Сеньор, больных на свете тьма-тьмущая, а больничка была поначалу маленькая и тесная, вследствие чего здоровым пришлось уступить им помещение, и ныне вся земля превратилась в сумасшедший дом.

— Где же, — спросил я, — помещаются немногие разумные и здравомыслящие и как они оберегаются от заразы?

Он же ответил:

— Говорят, что на всем свете остался лишь один человек в здравом уме, но пока не удалось установить, кто этот разумник. Каждый думает, что именно он, но другие с ним не согласны. Зато могу сообщить вам со всей достоверностью, что объявился некий ученый инженер, который берется уместить всех уцелевших купно с их имуществом, наследственными владениями и всеми доходами в обыкновенном яйце, после чего там останется еще столько места и простора, что они вряд ли друг друга найдут.

Я не утерпел и возразил:

— Это, разумеется, не более как шутка, и столь же злая, как ваша больница для неизлечимых дураков.

Но потом поразмыслил и признал его правоту, ибо все мы люди и грешны от Адама.

Беседа наша продолжалась бы еще немало времени, и табель была бы дочитана до конца, но день клонился к вечеру, и скоро стемнело. Я был так увлечен молодой вдовушкой, что решил еще раз пройтись по городу и кстати взглянуть, что делается возле ее дома. Однако было уже поздно, и я отложил эту прогулку до следующего дня, а пока потребовал подать мне один из самых нарядных моих костюмов, взял под мышку шпагу и вышел из дому с намерением поискать любовных приключений.

Я прохаживался по улице, ничуть не опасаясь, что кто-нибудь может меня надуть или обжулить, и не успел завернуть за угол, как увидел на перекрестке двух молодых женщин: одна была очень недурна собой, другая, одетая поскромнее, казалась ее служанкой. Я направился прямо к ним; они от меня не побежали. Я преградил им дорогу; они остановились. Я завел разговор, они ответили, да так любезно и непринужденно, что я даже удивился. Сеньора отвечала шутками на мои шутки, подхватывая каждое словцо на лету, ни в чем не желая мне уступить и не давая передышки.

Тут мне показалось, что я могу позволить себе кое-какие вольности; красотка жеманилась, делая вид, будто сопротивляется, и все это так ловко, хитро и тонко, что вскоре я стал шарить руками по ее лицу и груди, а она — по моим карманам, откуда и выгребла всю наличность. Я же так разгорячился, что ничего не замечал, да и не мог заметить, если бы даже остерегался подвоха. В такие минуты у нас отшибает и память и разум, остается одно вожделение.

Она же, достигнув своего и стащив у меня до сотни реалов, сказала:

— А сейчас, будь добр, отпусти меня, дружок, и сделай, как я прошу: подожди меня тут, на перекрестке, мои дом — второй от угла. Я должна зайти тут по соседству за работой и мигом вернусь. Мы пойдем ко мне, живу я одна, со служанкой; уж я сумею тебе угодить, вот увидишь. Если ты любишь музыку, я тебе спою и сыграю, и ты сам скажешь, что никогда еще по струнам не бегали такие искусные пальцы. Стой здесь, на углу, чтобы нас не увидели вместе: ведь я замужем, слыву женщиной порядочной и не хочу потерять добрую славу; впрочем, ты так мил, что ради тебя не жаль и рискнуть.

Я всему этому поверил, не сомневаясь, что держу птичку в руках, и выполнил все, что мне было приказано: спрятался за углом и с половины девятого до одиннадцати проторчал там, никуда не отлучаясь, и только время от времени прохаживался взад и вперед.

Мне то и дело казалось, что в темноте мелькают две женские фигуры, что они приближаются, но с тем же успехом я мог бы простоять там и до сегодняшнего дня: она больше не вернулась. Когда наступила глубокая ночь, я заподозрил, что пошла она не за рукоделием, а к любовнику, и тот не выпустил ее из дома. Я даже не рассердился, потому что и сам поступил бы точно так же, забеги ко мне подобная гостья. Видимо, она прийти не могла, и я сказал себе: «Все хорошо во благовремении. Тут дело верное, наше от нас не уйдет. Сегодняшний день — не последний, оставим что-нибудь и на завтра». Я приметил ее дом и перенес свою стоянку на другое место, к которому влекли меня желания. Там я застал полную тишину и покой. На улице не было ни души, никто не смотрел из окон и не слонялся возле дома.

Я огляделся, прошелся несколько раз под окнами, пошумел, покашлял, погремел шпагой. Все напрасно. Так прошло немало времени; наконец, отчаявшись добиться чего-нибудь и утомившись от напрасного ожидания и беготни, я собрался было пойти к себе в трактир, как вдруг в одном из слуховых окошек появилась фигура, судя по виду и голосу, женская; правда, лица я не видел, а если бы и увидел, то в темноте все равно не мог бы хорошенько разглядеть. Я начал говорить ей обычный любовный вздор — иначе этого не назовешь — и услышал в ответ, что она не та, за кого я ее принимаю, а служанка, судомойка на кухне. Впрочем, была ли она судомойкой или кем-нибудь другим, а только говорила она очень хорошо и так складно, что я простоял под окном больше двух часов и даже не заметил, как прошло время.

Вдруг, не угодно ли, откуда ни возьмись, по-видимому из соседского двора, появляется какая-то мерзкая собачонка и поднимает такой отчаянный лай, что нельзя расслышать ни одного слова. Окошечко было высоко, женщина говорила тихо, к тому же дул сильный ветер, собака лаяла звонко и яростно. Я думал, что смогу заткнуть ей глотку, если швырну в нее чем-нибудь тяжелым, поэтому стал шарить ногой по земле в поисках камня, но ничего не нашел. Тогда я поглядел под ноги и заметил у стены какой-то темный комок. Мне показалось, что это булыжник, и я схватил его рукой, но это оказался не камень, а что-то мягкое, в чем я выпачкал ладонь. Я отдернул руку и пребольно ударился об стену кончиками пальцев. От сильной боли сунул пальцы в рот — и тут же пожалел об этом. Едва переводя дух и отплевываясь, я полез чистой рукой в карман за платком и тут обнаружил, что в нем не только нет платка, но и вообще пусто. Я чуть не задохся от стыда и злости: мало того что меня обокрали и высмеяли, так надо было еще вымазаться в нечистотах! Глаза у меня полезли на лоб, и в желудке начались судороги.

Меня чуть не вывернуло наизнанку, словно беременную женщину. Дворняжка не переставала лаять, зашевелились соседи, и собеседница моя сочла за благо закрыть окно и уйти. Я же кое-как обтер пальцы об стену и отправился, обозленный и раздосадованный, на постоялый двор с твердым намерением вернуться завтра на тот перекресток и разделаться с дрянной потаскушкой.

ГЛАВА II

Гусман де Альфараче покидает Сарагосу и направляется в Мадрид, где его принимают в купеческое сословие и женят; вскоре он становится банкротом. В этой главе он рассказывает о разных женских проделках, а также о бедах, причиняемых контррасписками

Придя домой, я поспешил к колодцу, сказав слуге, что хочу освежиться (чтобы он не успел учуять, чем от меня пахнет), и приказал достать два ведра воды. Первое ушло на отмыванье рук, а второе на полосканье рта. Я так крепко тер губы, что чуть не разодрал их до крови, но все-таки никак не мог побороть тошноту. Ночью я глаз не сомкнул, повторяя про себя слова той лукавой дряни, пообещавшей, что я всю жизнь буду вспоминать ее ручки.

И разве она не права? Ведь сейчас я увековечиваю их для грядущих поколений! Даже руки гречанки Елены и римлянки Лукреции[122] и те не удостоились столь непреходящей славы. Когда мне удавалось забыть о ней, я принимался думать об унизительной для моего достоинства беседе с судомойкой, старался выбросить и это из головы, но тут на ум приходила история с булыжником, и в желудке моем снова начинались судороги. Что же означают события этой ночи? Придет ли конец моему позору? Неужели избавления нет, и «справа теснит меня Дуэро, а слева Пеньятехада»?[123]

Потом я начинал рассуждать сам с собою: «Если мелкое жульничество этой девчонки так сильно меня уязвило, и именно тем, что я был осмеян и обманут, то что же пришлось испытать моим генуэзским родственникам?

Если мне тошно от пустяковой кражи, то каково им было перенести оскорбление, да еще связанное с немалой денежной потерей?»

Эти мысли долго томили меня. Потом я стал размышлять о завтрашнем дне: как и во что мне нарядиться, надевать ли парадную цепочку, где подкараулить предмет моей страсти, чем тронуть ее сердце, какой подарок поднести, чтобы снискать ее расположение…

Потом я снова вспоминал про ту скверную девчонку и спрашивал себя, как с нею поступить, если она попадется мне в руки? Поколотить ее? Нет. Отнять у нее деньги? Тоже нет. Обойтись с нею дружелюбно? Ни в коем случае. Зачем же мне искать с ней встречи? Ведь я и так уже знаю, как искусно бегают по струнам ее пальчики. Бог с ней! Что мне до этой дрянной мошенницы? И то сказать, если бы ей жилось хорошо, вряд ли она бы решилась на такую опасную проделку.

Тут я мысленно обратил взор на себя, поглядел со стороны и рассудил так: «Пристало ли свирепому волку жаловаться на глупого ягненка? Какую такую воду замутила мне несчастная овечка, что я так разобиделся? Выносливый мул с трудом тащит на себе золото, серебро, жемчуга, каменья и другие драгоценности, наворованные мной по всей Италии, а я мечу громы против жалкой девчонки, которая по бедности вытащила мелочь у меня из кармана!

О низкая людская порода! Как мы любим хныкать и жаловаться, как близко к сердцу принимаем самый ничтожный ущерб и как безжалостно осуждаем ближнего за малейшую провинность! Неистощимо твое милосердие, о господи, а мы привыкли мало ценить и бесстыдно испытывать его, и слишком легко вымаливаем себе прощение! Человек — раб своих страстей, это так; но ведь все мы знаем, что по-настоящему владеем лишь тем, что сумели употребить вовремя и с пользой. И раз мне известно, что жалок согрешивший и достоин зависти простивший его, то вот отличный случай позавидовать самому себе: пусть же она живет, как умеет, а я ее прощаю».

В таких размышлениях прошла вся ночь до зари. В окнах уже забрезжил день, когда вместе с утренним светом в комнату мою проник и сон. Я уступил дремоте и крепко проспал до девяти часов; отдохнул я отлично и был очень рад, что теперь мне можно будет бодрствовать всю следующую ночь, не платя невольную дань сну в самом разгаре радостей и утех, если паче чаяния я добьюсь своего.

Я встал веселый и полный надежд и первым делом сходил в церковь поклониться пречистой деве дель Пилар — одной из величайших святынь христианского мира. Весь следующий день прошел у меня в шатании по улицам. Видел я и свою вдовушку: она вышла через застекленную дверь на балкон и стала мыть руки. Как мне хотелось, чтобы брызги той воды упали на мое сердце и остудили пожиравший меня пламень!

Заговорить с ней я снова не посмел, а только встал на углу и прислонился к стене, улыбаясь и весело на нее поглядывая. Она засмеялась и что-то сказала служанкам, державшим перед нею таз, кувшин и полотенце. Те перегнулись через перила и тоже на меня посмотрели.

Мне уже казалось, что цель достигнута. Я напружил ноги и торс, горделиво поднял голову и прошелся несколько раз под ее балконом, небрежно перекинув плащ через одно плечо, сдвинув шляпу набок и скашивай глаза, чтобы все время ее видеть. Женщины с улыбкой за мной наблюдали, и я был крайне доволен. Глядел я так гордо, выступал так самоуверенно и надменно, словно и сама сеньора, и дом ее уже принадлежали мне, а она взирала на все это благосклонно и не отходила от стеклянной двери.

Под ее балконом прогуливалось немало и других кабальеро, нарядно одетых и видных собою. Но ни один из них, на мой взгляд, не мог сравниться со мной. В каждом я находил множество изъянов, в себе же одни достоинства. У этого были некрасивые ступни, у того — колени; одни казались слишком долговязыми, другие коротышками; тот не в меру толст, этот донельзя тощ, тот сутул, этот и вовсе горбат. Один я был хоть куда, не имел никаких недостатков и обладал всеми совершенствами; к тому же я пользовался явным предпочтением, ибо никому не посылалось таких улыбок, как мне. День клонился к вечеру; она встала и, прежде чем отойти от окна, посмотрела в мою сторону, а потом ушла в комнаты.

Я отправился в трактир, полный приятных мыслей и планов. Хозяин собрался было снова завести со мной разговор, но я не хотел думать ни о чем постороннем и, извинившись перед ним, сказал, что скоро опять ухожу. Отужинав, я взял шпагу и вышел со двора, предвкушая будущие победы.

Прошу, однако, заметить, сколь зловредны наши тайные помыслы: ведь я давеча решил великодушно простить потаскушку, укравшую у меня деньги, а все-таки не утерпел, чтобы не заглянуть в квартал, где мог бы ее встретить, и раз двадцать прошелся взад и вперед по улице, на углу которой в первый раз ее увидел, хотя и сам не знал, зачем и почему это делаю, — так просто, на всякий случай, чтобы убить время. Когда же совсем стемнело, я направился на Косо. Но на перекрестке, почти напротив дома моей дамы, вдруг остановился как вкопанный: два небольших вооруженных отряда стояли в некотором отдалении друг против друга.

Я отступил в подворотню и решил поразмыслить, рассуждая так: «Человек я здесь чужой; прелести и достоинства этой дамы видны не мне одному. Не потому уцелел сей лакомый кусочек, что по соседству кошек нет. Женщина эта такова, что вокруг нее не могут не увиваться женихи и поклонники. Вряд ли те господа стоят тут в ожидании, кому бы подать милостыню. Откуда мне знать, кто они такие и что им нужно, в дружбе ли они между собой, все ли заодно и есть ли среди них главный. Если я, на свою беду, свяжусь с ними, то мне не только проколют шкуру, переломают кости, размозжат череп, но, чего доброго, и на тот свет отправят. Здешние молодцы шутить не любят, вооружены отлично, отваги им не занимать, их много, я один. Эй, Гусман, берегись, не ожгись! А если они враги и хотят померяться силами, то не моя печаль их разнимать. Так или иначе, а мне придется солоно. Пойду-ка я лучше домой. У меня одна забота — смотреть за сундуками да ехать своей дорогой. В этом городе никто меня не знает, а береженого бог бережет».

Я повернулся на каблуках и полетел словно на крыльях к себе на постоялый двор. Спал крепко и покойно, не то что прошлую ночь. Нет лучшего лекарства от любви, чем подобные картины! Я решил завтра же уехать из города и решение это исполнил.

Я подъезжал все ближе к Мадриду, а добравшись до Алькала-де-Энарес, остановился там на недельку, ибо город этот показался мне самым веселым и приятным из всех, что я видел, вернувшись из Италии. Если бы столица не притягивала меня к себе, словно магнит железо, я бы, вероятно, навсегда остался в Алькала и мирно наслаждался бы тенистыми берегами, обилием товаров, общением с замечательными умами и другими прелестями этого города. Однако Мадрид — родина всех испанцев, благороднейший край, и я решил, что, перебравшись туда, не прогадаю. В столице всякий может жить по-своему, никому нет дела до других, и даже соседи по дому зачастую незнакомы между собой. Это-то и прельщало меня более всего, и я расстался с Алькала.

Все в Мадриде стало другим с тех пор, как я его покинул. Моего бакалейщика уже не было, и никто его не помнил. Пустыри были застроены, мальчики превратились в юношей, юноши в мужчин, мужчины в стариков, старики перемерли. На месте улиц появились площади, переулки преобразились до неузнаваемости, и все заметно изменилось к лучшему, Я снял помещение в отличном трактире и так уютно там устроился, что целую неделю не выходил на улицу, развлекаясь обществом хозяйки: была она женщиной миловидной, живой и привлекательной.

Все время, пока я был ее постояльцем, мне прислуживали и угождали со всевозможным усердием, а я тем временем размышлял о дальнейшем и обдумывал, что мне предпринять и как устроить свою жизнь. Суетность меня одолела: я начал с нарядов. Заказал два щегольских костюма, а на смену третий, попроще; оставалось только обзавестись конем и двумя-тремя слугами — и всякий с полным доверием купил бы у меня любую драгоценность из тех, что я привез из Генуи. Так я и сделал. Начал франтить и сорить деньгами. Хозяйка постоялого двора была отнюдь не скромница, а, напротив, большая скоромница; она потворствовала всем моим прихотям, чтобы ловчее заманить в сети.

Приятельницы ее завели обычай приходить со мной поболтать, и одна из них привела как-то раз с собой премиленькую девушку; девчонка была ангельски хороша и, как оказалось впоследствии, чертовски хитра. Я попробовал приударить за красоткой, но к ней и подступу не было. Однако даже каменное сердце не устоит против подарков. Чем больше я ее одаривал, тем приветливее она становилась и наконец пошла навстречу всем моим желаниям. Несколько дней мы с ней пребывали в полном согласии, причем она, словно худая хворь, беспрерывно что-нибудь высасывала, выматывала, вытягивала, да так ловко и умело, словно была многоопытной куртизанкой, прошедшей огонь, воду и медные трубы, а между тем она получила всего лишь домашнее воспитание у своей мамаши. В один прекрасный день она завела разговор о баскинье из пунцовой парчи; торговал этой парчой один перекупщик с Пуэрта-дель-Соль, материя была дорогая, вытканная золотом, и за кусок просили больше тысячи реалов. Это было чересчур. Правда, я порядком увлекся и уже потратил на девицу не менее ста эскудо, однако позволив ей продолжать в том же духе, я очень скоро вылетел бы в трубу. Я отказался исполнить ее просьбу — она рассердилась; я не обратил на это внимания — она обиделась; я притворился, что ничего не замечаю, тогда обе — мать и дочь — стали громко негодовать. Я отмалчивался и ждал, чем все это кончится. Они перестали ко мне ходить, а я за ними не посылал.

Тогда они стакнулись с моей хозяйкой; сговорились между собою волк, шакал и лисица, и втроем ополчились на одного.

Однажды в полдень, когда я беззаботно обедал, не предвидя никаких бед, вдруг входит ко мне королевский альгвасил. «Все пропало! — сказал я себе. — Теперь мне конец!»

Я вскочил из-за стола в великом смятении, но альгвасил сказал мне:

— Успокойтесь, ваша милость, ведь вы ничего не украли.

«Не украл! — подумал я про себя. — А что же в таком случае я сделал?» Я решил, что он шутит, а сам немедленно упрячет меня за решетку.

Я так струсил, что лишился дара речи и не знал, бежать мне или стоять на месте. Двое полицейских встали у двери, окно было маленькое и прыгать высоко; да я и не успел бы до него добежать, как меня бы схватили; если бы даже мне удалось выскочить, то я наверняка бы убился. Наконец, превозмогая страх и едва ворочая языком, я спросил, чем могу служить. Он же, улыбаясь приятнейшим образом и совершенно не замечая моего испуга, сунул руку за пазуху и вытащил приказ, подписанный алькальдами и повелевавший арестовать меня за то, в чем я не был виноват ни сном ни духом.

За растление несовершеннолетней! Будь ты неладна, скверная баба, и провалиться мне на этом месте, если я понимаю, что ты наплела!

Я поклялся, что все это ложь и злобный навет. Альгвасил, усмехнувшись, сказал, что он так и думал; однако, не имея полномочий меня отпустить, предложил мне немедля взять плащ и проследовать за ним в тюремный замок.

Я сразу сообразил, чем это грозит: ведь тебе известно, какими сокровищами я владел. Слуг своих я почти не знал, а жил в трактире, куда меня и пустили-то, возможно, с единственной целью обобрать. Оставить тут сундуки было все равно что бросить их на улице, забрать их с собой я не мог, потому что спрятать их мне было негде. А ведь в тюрьму идти — то же, что в харчевню играть в карты: начинаешь трезвый, с колодой карт, а кончаешь пьяный, с кувшином вина; думаешь, что вернешься через полчаса, а выходит, что застрял навеки.

Я не знал, как быть, и, отозвав альгвасила в сторону, стал упрашивать, чтобы во имя господа бога он не допустил моей погибели; я объяснил ему, что имущество мое останется без присмотра, на верное разграбление, и умолял придумать какую-нибудь уловку, чтобы не разорять меня ни за что ни про что, ибо меня ограбят наверняка и вся история затеяна, без сомнения, единственно с этой целью.

Мне повезло: этот альгвасил оказался человеком честным, к тому же не глупым и благовоспитанным. Он понимал, что мое дело правое, ибо знал уже, что за народ эти бабенки. Я пообещал щедро отблагодарить его за помощь. Он сказал, что отчаиваться не следует, а он со своей стороны сделает для меня все, что будет в его власти; оставив меня под присмотром своих людей, он отправился к истицам, которые уже были в трактире и ждали в комнате у хозяйки. Он с ними переговорил, потом вернулся ко мне и снова пошел туда, взяв на себя роль посредника.

Он пригрозил им, что если они откажутся пойти на мировую, то он сам будет свидетельствовать против них, выведет их на чистую воду и покажет под присягой, что я прав; лучше им согласиться на полюбовную сделку и удовольствоваться тем, что я уплачу. Видя, что дело плохо, они решили уступить, и он велел мне выплатить им две тысячи реалов, так как мамаша присягнула, что я обещал ей дать денег на две баскиньи, но до сих пор ничего не дал.

Я-то знал, что не только заплатил, но и переплатил, потому что ничего ей не был должен. Но я тут же отсчитал деньги, мы отправились к судебному секретарю, и они взяли назад свою жалобу.

Вся эта история обошлась мне в двести дукатов, и дело было улажено в какие-нибудь полчаса. Но ночевать в этом трактире я больше не стал и заглянул туда лишь для того, чтобы забрать свои сундуки. Я переселился на первый попавшийся постоялый двор, а позднее сиял хорошую квартиру в доме у почтенных людей, причем обзавелся всей необходимой мебелью и кухонной утварью.

Я еще не кончил устраиваться на новой квартире, как встретил однажды этого самого альгвасила в соборе Босоногих кармелиток[124]. Мы вместе отстояли мессу, потом разговорились, и я поклялся на святом причастии, что неповинен в том, в чем женщины меня обвиняли. Он же сказал:

— Не трудитесь клясться, кабальеро, я и сам все знаю, да и не я один. У нас был уже случай познакомиться с этой девицей; если считать вместе с иском, предъявленным к вашей милости, то здесь, в столице, она уже три раза жаловалась на такое же оскорбление.

В первый раз она подала жалобу городскому викарию на некоего субдиакона, прибывшего в столицу по своим делам. Это был сын богатых и почтенных родителей. Стремясь как-нибудь уладить дело, несчастный сеньор оставил в их лапах все, что у него было, вплоть до сутаны, и отбыл, как говорится, в одной рубашке. Второй иск они подали городскому теньенте, обвиняя в изнасиловании этой девицы некоего богатого каталонца, которого им тоже удалось изрядно общипать; этот поклялся, что непременно разделается с ними, и не по завещанию, а еще в этой жизни. Третью жалобу они подали алькальдам на вашу милость. Я рассудил, что вам лучше откупиться от них деньгами, чем идти в тюрьму, бросив все добро на произвол судьбы. Если бы не это, я ни за что не допустил бы подобной сделки и исполнил бы свой служебный долг. Но из двух зол выбирают меньшее. Вашу милость, без всяких сомнений, оправдали бы и отпустили на свободу, но не сразу: на допросы и расследование дела ушло бы немало времени. Согласившись на мировую, мы с вами избавились от тюремной решетки, кандалов, судейских, нотариусов, ходатаев, сутяг и всей этой канители, беспокойства и неприятностей. Так вы отделались гораздо легче и дешевле.

Скоро уже двадцать три года, как я служу его величеству и ношу эту алебарду; и смею вас заверить, как дворянин и честный человек, что из всех обвинений в изнасиловании, — а поступило их за время моей службы около трехсот, — лишь три оказались справедливыми. Редко платится тот, кто действительно виновен, разве уж ему как-нибудь особенно не повезло. Настоящий виновник остается, как правило, безнаказанным, а беду валят с больной головы на здоровую. Расплачивается какой-нибудь бедняга, который виноват лишь тем, что носит хорошее имя, или богат, или, наконец, показался завидным женихом. Это все равно как чесотка: заразишь палец, а сыпь выступает под мышкой. Несчастному вчиняют иск по той причине, что настоящий озорник либо сбежал, либо таков, что с него и взять нечего. Здешние девицы свободно разгуливают по улицам, ходят в гости к подругам и даже дома делают все, что им угодно. В кухню всегда может зайти с улицы молодой человек, вступит с хозяйской дочкой в разговор, та ответит, двери закрыты, времени хоть отбавляй, охота есть; оглянуться не успеешь — и дело сделано. Чаще всего это случается среди простого народа; затем, почуяв, что запахло жареным, молодчик исчезает — и поминай как звали. Когда родители узнают о беде, они задают бесстыднице взбучку, но затем, дабы труды их не пропали даром, начинают высматривать подходящего человека, а именно такого, с которого можно сорвать куш и получить хорошую цену за свой товарец. Так уж водится: свое ярмо да на чужую шею.

Тогда я сказал:

— Объясните мне только одно, ваша милость: ведь подобные дела совершаются всегда наедине; кто же может присягнуть и свидетельствовать по всей правде-истине, что тут было насилие, если она не кричала и не звала на помощь и никто их не видел в эту минуту и не застал на месте преступления?

А он отвечал:

— Этого и не надобно. Никто не требует от свидетелей присяги в том, что они видели подобные вещи своими глазами: ведь тогда нельзя было бы довести до конца ни одного дела. Свидетелям достаточно подтвердить, что девица была с мужчиной наедине, в закрытом помещении, что он ее поцеловал, или обнял, или вообще вел себя так, что мог бы навести на подозрения. Такие свидетельства с прибавлением жалобы на насилие и приговора осмотревших девицу почтенных матрон считаются достаточным основанием, чтобы осудить человека.

Здесь, в Мадриде, я был свидетелем одного вопиющего случая; вряд ли вашей милости приходилось слышать что-либо подобное. В столицу прибыла некая весьма красивая дама, уехавшая из своих мест от сплетен и искавшая средств к жизни. Она выдавала себя за девицу и несколько дней вела себя соответствующим образом. Тут за ней стал ухаживать одни весьма знатный сеньор; она получила от него письменное обязательство об уплате ей восьмисот дукатов, но, чтобы не уронить ее чести, они договорились указать в бумаге, что эти деньги ей даются в качестве приданого, чтобы она могла выйти замуж. По истечении указанного в бумаге срока он не уплатил, она подала на него в суд и получила деньги, а расписку замариновала впрок. Через несколько лет она завела знакомство с одним приезжим сеньором и подала на него в суд за совращение, опираясь на покровительство некоего важного лица и вторично предъявив свой документ. Обвиняемый указывал, что расписку давал не он, но истица ловко повела дело, говоря одним одно, другим другое, тот проиграл процесс и заплатил.

Короче говоря, эта женщина ухитрилась несколько раз получить деньги за непроданный товар и на этот доход жила припеваючи.

Считайте, ваша милость, что вам повезло: вы дешево отделались. Все свидетели в один голос показали бы, что вы виновник ущерба, которого никогда этой девице не наносили.

На этом мы распрощались, и он ушел. Я же был вне себя от изумления. Размышляя об этом предмете, я понял, как мудр, свят и справедлив был указ Тридентского собора о тайных браках[125]. Сколько зол было им исправлено! Сколько лазеек закрыто, сколько оград возведено! Если бы светские власти приняли подобный же закон относительно происшествий вроде того, что случилось со мной, то число дурных, погибших женщин сократилось бы в пять раз, а может быть, и в десять.

Ведь мы-то с вами знаем, что никакого насилия не бывает и что все делается с обоюдного согласия. Нет на свете мужчины, который мог бы без помощи сообщников совершить насилие над женщиной, если она не уступает ему по доброй воле. А ежели такова ее добрая воля, то почему и за что она хочет с него взыскать? Расскажу вам тут истинное происшествие, случившееся в одном из сеньориальных владений в Андалусии.

Дочку одного крестьянина полюбил парень из той же деревни и сумел склонить ее на грех. Когда отец девушки узнал об этом, он отправился в город и подал жалобу в суд.

Алькальд внимательно выслушал свидетелей и, когда крестьянин изложил ему во всех подробностях свои претензии, сказал: «Значит, вы обвиняете этого малого в том, что он баловался с вашей дочкой?»

Отец отвечал, что именно так и что парень обесчестил его дочь, совершив насилие.

Тогда алькальд спросил: «А скажите-ка, сколько лет ему и сколько ей?»

Отец сказал: «Малому двадцать три года, а моей дочери в августе исполнится двадцать один».

Услыхав это, алькальд так рассердился, что даже вскочил с судейской скамьи и воскликнул: «Что же вы мне голову дурите? Ему двадцать три, а ей двадцать один! Вот так прошение! Бог с вами, милый человек, ступайте-ка домой: небось и он и она знали, что делали».

Если бы издать закон, по которому женщина старше одиннадцати лет не имеет права жаловаться на насилие, то пришлось бы и тем и другим держать себя в узде. Ни у одного мужчины не хватит сил совладать с женщиной, если она сопротивляется. А коли такое совершится раз в тысячу лет, то не следует улаживать его выплатой денег или женитьбой (кроме тех случаев, когда брачное предложение было сделано по всей форме и при свидетелях). Подобные дела должны кончаться строжайшим наказанием для насильника, карой значительной, под стать преступлению, и надо, чтобы процесс об изнасиловании велся коронным судьей, а пострадавшая не имела права взять назад жалобу или простить обидчика.

Я убежден, что в мужчинах проснулся бы страх, а в женщинах стыд. Отнимите у девиц надежду на заступничество — и они станут опасаться обмана и научатся беречь свое доброе имя. А если они сами отказались от девичьей чести, то и жаловаться не на что, а не на что жаловаться, так нечего и в суд ходить, голову добрым людям морочить.

Но милосердие шепчет нам: «Женщина слаба. Она уступает потому, что верит соблазнителю, а тот не скупится на обещания. Надо пожалеть ее». Это действительно так. Однако если девушки будут знать, что никто их не пожалеет, они научатся блюсти себя. Уверенность в снисхождении губит их; это, подобно вере, не подкрепленной делами, прямая дорога в ад. Пусть ни одна не вверяется мужчине: на обещания они горазды, но исполнять их не любят и тяготятся данным словом. Пусть девица пеняет на себя, если поверила мужчине, а он ее обманул.

Сколько раз приходилось мне видеть, как в доме у какого-нибудь сеньора спутаются лакей со служанкой; может, она, наподобие шелковичного червя, прошедшего три линьки, давно уже забыла то время, когда была личинкой, — но если хозяин застанет их вдвоем, он тут же велит схватить парня, и волокут раба божьего в тюрьму, хотя на самом деле не досталось ему ни сметанки, ни творожку, а одна лишь сыворотка. Его будут держать за решеткой до тех пор, пока он с горя не согласится вступить в законный брак; в противном случае ему будет назначен такой штраф, что продай он себя самого и всю свою родню, — и то денег не хватит. Чувствуя, что жизнь его погибла, а на шее камнем висит жена, он начинает бить ее смертным боем и отнимать все, что у нее есть. Потом они расходятся — он в одну сторону, она в другую. Он становится бродягой, она — потаскухой. Хорош брак! Хорош был и приговор… Право, если бы над этим призадумались, всем была бы большая польза!

Мне пришлось откупиться, хоть я и не согрешил; заплатить за кусок, которого ие съел. После этого я немедленно решил зажить своим домом, чтобы поскорей убраться со всеми пожитками из трактира, не иметь больше дела с трактирщицами и не попадать в такие переплеты.

К тому же я нуждался в уединении: ожерелье и шелковый пояс моего дядюшки представляли слишком большую ценность, чтобы можно было держать их при себе, не опасаясь разоблачения. Надо было найти надежное убежище и распорядиться этими вещами без свидетелей. Так я и сделал: острым ножом выковырял камни, отпорол жемчуг и разложил все порознь. Золото поместил в тигель — да не все сразу, а в шесть или семь приемов, потому что было его много, — и расплавил, прибавив толику сулемы, ибо в этих делах я немного разбирался. Получив изрядный брусок, я разрезал его на кусочки нужного размера.

По-моему разумению, лучше пожертвовать отделкой, чем рисковать, что тебя самого как следует отделают; я предпочитал загубить красивую вещицу, лишь бы самому ие погибнуть. Затем я стал распродавать камни, предварительно узнав настоящую цену каждого и отдав вделать в кресты, кольца, серьги и другие подходящие украшения. Из золота и камней получилось множество новых драгоценностей. Некоторые я продал, другие стал отдавать напрокат по случаю бракосочетании и обручений, иные пускал в лотереи, потеряв в общем совсем немного сравнительно с тем, что мог бы выручить иным путем, и разделавшись с этими вещами без всякого риска.

Между тем я богател, постепенно усвоив все приемы завзятого дельца. Я пользовался неограниченным кредитом, ибо все видели, что у меня водятся деньги. Неподалеку от снятой мною квартиры продавалось несколько земельных участков под застройку. Я надумал приобрести один из них, чтобы стать домовладельцем, иметь собственный угол и избавиться от частых переездов совсем скарбом на новую квартиру.

Ударили по рукам; я уплатил всю сумму сполна реалами и согласился выплачивать владельцу участка пожизненную ренту в размере двух реалов в год. Затем построил дом, который обошелся мне в три тысячи дукатов; эта сумма намного превышала мои первоначальные намерения, но отступать было поздно. Домик получился красивый и уютный. Поселившись в нем и переправив туда все свое добро, я зажил что твой Фукар и блаженствовал бы до конца дней, если бы не злая судьба и враждебный рок; сошлись беда с недолей и ополчились на одного.

Дом у меня был прекрасный, сам я тоже был хоть куда, положение имел завидное, — и нашелся сумасшедший, который пожелал заполучить меня в зятья. Почудилось ему, что я лакомый кусок и что нет во мне ни одной косточки, которая может застрять у него в глотке.

Не безумие ли, однако, отдавать дочь за чужака без рода, без племени? Эй, прислушайтесь к умному совету: берите в зятья соседского сына. По крайности будете знать, что он такое, о чем помышляет, чего стоит. Статочное ли дело: принимать в семью пришлого человека, которого, не ровен час, прямо из твоего дома да потащат на виселицу?

Он был такой же, как я, деляга: свой свояка чует издалека. Обхаживал и улещал он меня с таким жаром, что наконец-таки улестил и выдал за меня единственную дочь. Отец был богат, дочка собой не дурна; он давал за ней три тысячи дукатов, — я согласился.

Человек он был расторопный и зятя себе искал такого же, который умел бы обращаться с деньгами. И в этом он был прав: лучше зять бедный да оборотистый, чем богатый да обормотистый. Больше проку от человека без денег, чем от денег без человека.

Словом, он облюбовал меня. Затеялось сватовство, а вскоре сыграли и свадебку. Вот я и женатый человек, глава семьи, опора общества. Молодая хозяйка живет не тужит, всего вволю, чего ни захочешь. В воскресенье через несколько дней после свадьбы тесть позвал нас к себе обедать. Когда слуги убрали со стола и мы остались втроем, он заговорил так:

— Любезный сын, я давно живу на свете и много чего перевидал; вы же молоды и стоите пока у самого подножия жизни; вам еще предстоит взбираться по ее крутому склону, и я хотел бы помочь вам достичь вершины без лишних трудов, чтобы вы не скатились вниз с опасной крутизны. Послушайтесь моего совета, ибо я от души желаю вам добра, иначе не стал бы делиться с вами своим опытом.

Прежде всего запомните, что достаточно взять из капитала хоть одну полушку, и как бы вы ни были богаты, а вскоре от этого богатства ничего не останется. Старайтесь пускать в ход не кровные свои деньги, а кредит, и употреблять его с пользой. Если вы желаете стать негоциантом, — что ж, в добрый час; но тогда знайте, что пренебречь можно многим, но только не размахом: без размаха, как без золота, в коммерции делать нечего. Займитесь обменом денег и учетом векселей. Я же всегда готов прийти вам на подмогу. А если, упаси боже, игральная косточка упадет не на тот бок и вам не повезет, вы должны себя обезопасить и быть всегда наготове.

Для этого я советую вам составить два документа и к ним два контрдокумента. В одной расписке будет значиться, что вы получили от меня взаймы четыре тысячи дукатов, а я вам тут же выдам контррасписку о том, что долг этот вами выплачен; документы составим в таких выражениях, в каких вам будет угодно. Мы их спрячем и будем хранить на всякий случай; а впрочем, бог даст, они и не понадобятся, и беда никогда не постучится в вашу дверь. Вторая бумага будет свидетельствовать о том, что мой брат продает вам ренту в пятьсот дукатов ежегодного дохода; а сделаем мы это так: уговорим кого-нибудь из знакомых кассиров выдать нам по дружбе на руки нужную сумму; мы покажем ее нотариусу, и он удостоверит, что бумаги оплачены наличными деньгами; в крайнем случае возьмем эти деньги в банке на срок, уплатив пятьдесят реалов. Когда купчая будет совершена, вы дадите моему брату контррасписку, где мы укажем, что продажа была фиктивная и что рента принадлежала и принадлежит ему и никому больше.

Эта мысль очень мне понравилась; польза была явная, а вреда никакого. Я последовал совету моего наставника; как человек бывалый, он отлично умел приготовлять сей живительный бальзам; дорожка была у него уже проторена, ибо таким же путем разбогател и он сам.

Итак, я занялся денежными операциями, прилагая все усилия к тому, чтобы дела мои были в полном порядке. Жил я широко, утверждая мнение о нашей платежеспособности, и не скупился на отделку и содержание дома, а также на наряды жене и себе, в платежах же был точен как часы. У сеньоры моей супруги карманы оказались с дырками, и в голове тоже гулял ветер; заботясь о своей репутации, я дал ей полную свободу транжирить деньги, а ей только того и надо было. Помимо безрассудных трат на наряды, выезды и на прочее баловство, она повадилась устраивать своим приятельницам угощения и приемы, не говоря уже о бесчисленных мелких расходах, которые тянутся за крупными, как щупальца за спрутом. Если прибавить к этому недород и дороговизну тех лет и последовавшее за этим затишье в делах, вы без труда поймете, что положение мое очень скоро пошатнулось: я заметно ослаб, в голове чувствовал кружение и едва держался на ногах. Еще немного, и я бы рухнул. Кто не жил такой жизнью, не знает, во что она обходится. Если бы в Кастилии издали закон, по которому жена должна участвовать половинной долей в прибылях мужа, то моей супружнице не только нечем было бы поживиться, а еще пришлось бы докладывать из приданого. Тогда она старалась бы помогать мужу в делах. Но такого закона нет, и у женушек наших одна забота: поскорей растратить и пустить на ветер мужнино состояние.

Денег и другого добра у меня было столько, что, живи я один, я очень скоро стал бы весьма богат. Но я женился — и стал нищим. Однако, пока лишь я да мой тесть знали истинное положение вещей, я по-прежнему пользовался неограниченным кредитом, ибо все считали, что я владею рентой в пятьсот дукатов. Я налегал на это призрачное богатство изо всех сил и в конце концов не выдержал собственной тяжести, дал трещину и осел, словно здание без фундамента.

Приближался срок платежей. Время и вообще бежит быстро, а кто кругом в долгу, для того оно не бежит, а летит. Я попал в тиски, не находил себе места и утратил покой. Пришлось идти за советом к тестю и рассказать ему о своих затруднениях. Он меня ободрил и успокоил, заверив, что спасение в наших руках.

Он тут же накинул плащ, и мы рука об руку отправились в контору к королевскому нотариусу, с которым он состоял в давней дружбе. Тесть попросил его пойти с нами в Санта-Крус (так называется церковь, стоящая на площади того же названия, напротив тюрьмы и здания суда), и там мы изложили ему под большим секретом суть дела. Тесть присовокупил:

— Сеньор Н., если вы нам поможете, то и вам кое-что перепадет. Ведь вы уже знаете, что я не скуплюсь, когда дело того стоит. Зять мой должен еще одному лицу тысячу дукатов; эта расписка помечена более давним числом, чем его задолженность мне, и к тому же заверена у другого нотариуса, но мы желаем, чтобы все наши дела вели только вы, ибо считаем себя вашими друзьями и покорными слугами. Я отблагодарю вашу милость, а сын мой, которого вы перед собой видите, подарит вам, как только будет отпущен на свободу, двести дукатов на перчатки; я же остаюсь за него поручителем.

Нотариус на это ответил:

— Все будет сделано как угодно вашей милости. Принесите сюда долговую расписку на четыре тысячи дукатов и мы заключим соглашение о выплате по десяти дукатов из ста; нам поможет один мой знакомый, которому мы намекнем, в чем тут суть, и заплатим за это сколько следует; а в остальном можете положиться на меня.

Тесть предъявил ко взысканию мой вексель, и меня арестовали. Все мое имущество было опечатано. Жена тотчас же потребовала вернуть ей приданое, опись которого заняла такое полотнище бумаги, что его хватило бы на целое платье. Оба, и отец и дочь, предъявили также права на дом, мебель и другие ценности; деньги и украшения были загодя припрятаны в надежном месте; словом, оказалось, что и описывать-то нечего.

Узнав, что я в тюрьме, кредиторы нагрянули со всех сторон в надежде получить из моего имущества причитавшиеся им суммы; в различные нотариальные конторы были предъявлены мои расписки и другие долговые обязательства. Но наш нотариус оповестил всех, что иски по этому делу должны поступать только в его контору, поскольку он наш главный ходатай, а полномочия его признаны законными и утверждены алькальдами города.

Когда кредиторы убедились, что дело плохо и взыскать с меня нечего, они попытались наложить арест на мою ренту в пятьсот дукатов. Но тут выступил ее настоящий владелец, дядюшка моей жены, и заявил, что рента принадлежит ему. Началась тяжба, занявшая тысячу пятьсот страниц, — столько там было всяких расписок, обязательств, завещаний, дележей, полномочий и других бумаг.

Кто желал получить оттуда документ, чтобы обратиться за помощью к адвокатам, вынужден был адресоваться к нашему нотариусу, который брал за копию такие деньги, что волосы вставали дыбом. Некоторые все же платили; но другие сразу поняли, что дело это гиблое и что в нем не поевши не разберешься; эти предпочли махнуть рукой на свои права, чтобы не бросать денег на ветер, и просили лишь выплатить им хоть какую-нибудь часть присвоенных мною сумм. Они мечтали уж о том, чтобы шапку уберечь, коли голова все равно пропала; ведь при таком обороте дел все хлопоты бесполезны. Они даже старались выручить меня из беды, не имея других надежд спасти свои деньги. Я попросил отсрочки по платежам на десять лет. Некоторые пошли и на это. К ним присоединился мой тесть, а так как он был главным кредитором, то и другие, потерявшие меньше, согласились на уступки. С этим меня выпустили на свободу, а нотариус тоже не остался в накладе.

Итак, я был объявлен несостоятельным должником и мог отныне ходить только на помочах; зато помочи эти были из чистого серебра. Мне досталась уйма чужого добра, ибо я ограбил тех, кто положился на оказываемый мне кредит и доверил мне свои деньги. Собственно говоря, я совершил такую же кражу, какие совершал и раньше, но остался в полном почете и сохранил честное имя. Подобный поступок не что иное, как грабеж, но именовался я не вором, а негоциантом. С такими проделками мне пришлось столкнуться впервые; до сих пор я и мечтать не смел ни о чем подобном.

На мой взгляд, ложное банкротство — опаснейший вид мошенничества, который надо сурово пресекать. Из-за контррасписок у нас нет ни твердых репутаций, ни обеспеченного кредита. Само государство от них страдает; они порождают бесчисленные тяжбы, вследствие которых всякие бродяги пускают по миру тех, кто раньше был богат, а сами обогащаются за их счет. Если же найдется честный судья, который захочет разобраться в этом жульничестве и восстановить законные права ограбленных, он увидит, что это выше его сил: все так запутано, что невозможно докопаться, кто тут прав, а кто виноват, и ни в чем не повинный человек терпит обман и убытки.

Дело в том, что обманщик первым делом старается закрыть для правосудия все ходы и выходы; лишившись этой путеводной нити, судья сбивается с правильного пути, и мошенник одерживает победу. Я знаю, найдутся люди, которые будут утверждать, что контррасписки в коммерции полезны и даже необходимы; но я берусь доказать им, что это не так. Если кто хочет поддержать другого своим кредитом, пусть прямо объявит себя его поручителем, вместо того чтобы покрывать своим именем обман.

Когда я впервые побывал в Барселоне, я узнал (и сведения эти подтвердились во время моего вторичного пребывания в этом городе на обратном пути из Италии), что звание коммерсанта считается там почетным и получить его можно не иначе, как представившись приору и консулам гильдии, которые принимают в корпорацию нового купца, тщательно изучив состояние его дел. Открыть торговлю может лишь тот, кто располагает капиталом, значительно превосходящим стоимость его лавки. А в Кастилии, которая правит полмиром, не требуется ни большого капитала, ни твердой репутации, ни гарантии со стороны гильдии: достаточно быть пройдохой и уметь обманывать тех, кто тебе поверит, и уже можешь зачислить самого себя в негоцианты. А когда дутые дела лопаются, то жулики вытаскивают на свет свои контррасписки и становятся много богаче, чем были до банкротства, — и мы это видим ежедневно, на многих примерах. Они сталкивают в пропасть всех, кто им поверил; расходы по тяжбе довершают дело. Если же в числе жертв окажутся крестьяне или мастеровые, то убыток терпит и королевская казна: ведь разорившиеся люди не могут выплачивать государю положенную подать. Так само государство страдает, от злостных банкротств; о торговле же и ремеслах не приходится и говорить: занявшись хождением по судам, ремесленники забрасывают свое прямое дело. Лучше не дать разбогатеть нескольким прощелыгам, чем разорить и пустить по миру многих честных людей. Если бы не контррасписки, всякий мог бы спокойно ждать платежей, имея надежные сведения о своем должнике и не опасаясь, что состояние его, чего доброго, принадлежит совсем другому лицу.

Я лишь мимоходом касаюсь этого зла, ибо надеюсь, что в скором времени им займутся. Боюсь только: как бы правители наши не бросили доброе дело из-за того, что я заговорил о нем раньше их. Много полезных начинании губится ради того, чтобы честь открытия не досталась другому: кто стоит у власти, тот желает во всем быть первым и единственным. В общем, скажу, что думаю, а там как угодно; могут оставить все по-старому; мое дело — исполнить свой долг, а те пусть исполняют свой, ибо они и сами ие дети, и умом не обижены. Была бы лишь охота исправить зло, честно служить богу и королю, — речь-то идет о благе государства.

Всякий раз, когда человек небогатый начинает торговлю, он, желая укрепить свой кредит, просит кого-нибудь из родичей или друзей продать ему на большую сумму государственных бумаг или другого имущества, а сам пишет контррасписку, в которой указано, что имущество это перешло к нему лишь по видимости и что он обязан по первому требованию вернуть состояние законному владельцу. Благодаря этому обману находятся желающие вступить с новым купцом в сделку и поверить ему в долг. Судите сами, за кого нас принимают; ведь даже невежественные и дикие гвинейские негры получают в обмен на свои богатства стеклянные бусы, бубенцы и другие побрякушки, а чтобы обмануть нас с вами, достаточно звона, блеска и тени этих побрякушек!

Торговля пошла успешно — что ж, значит кредиторам повезло: они получат обратно деньги, которые доверили новоиспеченному купцу, а если он прогорит, то они непременно попадутся в устроенную им ловушку. Все основано на обмане. Кто имеет контррасписку, тот свое получит, а прочие останутся ни с чем.

Бывает и так: какой-нибудь прощелыга не имеет охоты платить долги; тогда, незадолго до срока платежа, он продает или передает свое имущество другому лицу, обезопасив себя при помощи контррасписки. Нередко случается, что заимодавцы являются в положенный срок за деньгами, а должник, фиктивно передавший кому-нибудь свое имущество, за это время умер — и получить не с кого. Сообщник его скрывает существование контррасписки, и все деньги достаются ему, а покойник отправляется ad porta inferi[126].

Этим приемом пользуются и тогда, когда хотят, не имея состояния, выгодно жениться: берут у кого-нибудь вещи и ценные бумаги напрокат, для видимости, пишут контррасписку и выдают себя за богатых людей. Когда свадьба сыграна, настоящий владелец имущества забирает его обратно, и новобрачным нечем оплатить даже свадебные расходы; взаймы много не получишь, и вскоре молодожены остаются без куска хлеба.

Раскрывается обман — кончается любовь; иной раз, и довольно часто, дело доходит до рукопашной, ибо жена не соглашается отдавать мужу свое приданое и не хочет выплачивать его долги.

Все это зло вовсе не трудно пресечь. Достаточно издать закон о запрещении подобных сделок, об отмене всех доныне написанных контррасписок и непризнании за ними законной силы; пусть каждый получит обратно то, что фиктивно продал другому. Тогда было бы твердо известно, у кого какое состояние и можно ли поверить ему в долг; да и в судах стало бы вдвое меньше тяжб, ибо большинство судебных дел по всей Кастилии связано с контррасписками или ими порождено.

ГЛАВА III

Гусман де Альфараче продолжает повествование о своей семейной жизни. Жена его умирает, и он возвращает тестю ее приданое

Ты, конечно, заметил, читатель, что я снова сбился с дороги. Право, зачем и для какой надобности трачу я дорогое время, намазывая масло на камни? Или думаю, они размякнут? Неужто я все еще не потерял надежды отмыть добела черного кобеля? Не на ветер ли я бросаю слова?

Вижу, вижу, что понапрасну бьюсь головой об стену, понапрасну трачу время и силы; эдак не выслужишь себе ни чести, ни милости, да и толку не добьешься. Всякий скажет: прежде чем людей учить, надо самому поучиться. Лучше бы я рассказал две-три смешные побасенки! Тогда и сеньора донья Вертушка, которая уже совсем заскучала и дремлет под рокот наставительных речей, снова бы встрепенулась.

Я так и слышу голос читателя, бормочущего себе под нос: «Брошу-ка я эту книгу под стол! Ей-ей, надоело». И он тысячу раз прав. Все, что я говорю, — истинная правда, а в правде веселого мало: она глаза колет, шуток не любит, да и на вкус горька. Однако не хочу, чтобы ты оттолкнул полезное лекарство из-за противного его вкуса и запаха; а потому позолотим-ка пилюлю.

Итак, вернемся к тому месту, где мы отклонились от прямого пути. Я снова всплыл на поверхность, собрав все средства, какими располагал, а было их гораздо меньше, чем мне бы хотелось и требовалось. Чтобы поднять большую тяжесть, нужна большая сила; кто строит башню на песке, у того она скоро развалится. Когда мужчина и женщина собираются вступить в брачный союз, то муж должен оплатить ежедневный обед, а жена доставить ужин. Четыре стены да шесть ковров — с этим недалеко уедешь, тем более что на дорогие безделушки и украшения я потратил деньги, которые должен был бы пускать в оборот. У молодоженов уходит на обзаведение почти весь капитал, и жить им уже не на что: сначала покупаешь лишнее, а потом спускаешь необходимое. Зачем скромный купец заказывает для жены дюжину платьев, употребив на это почти все свое состояние? Разве он намерен торговать старым женским тряпьем?

Сеньора моя супруга не собиралась ни в чем себе отказывать и совсем не умела беречь копейку. У отца она привыкла к баловству и роскоши, и когда вошла в мой дом, всякая домашняя работа была ей в тягость. Собрав все, что у меня осталось, я снова пустился в денежные дела, так же мало стесняясь выбором средств sicut erat in principio[127].

Я давал деньги под залог, а тесть покупал у меня просроченные заклады или наоборот — смотря по тому, куда склонялась чаша весов; при этом мы старались сбывать эти вещи через вторые руки.

В заклад мы, как правило, брали золотую пряжу, старинное серебро, драгоценные безделушки, и когда находился покупатель, неукоснительно включали в продажную цену стоимость отделки и оправы; кроме того, мы всегда подсовывали вместе с ценными вещицами какую-нибудь дрянь, которую иначе невозможно было бы сбыть с рук.

Выручал я мало; всей прибыли едва хватало на то, чтобы кое-как перебиться. Доход был самый ничтожный, да и все мое состояние значительно уменьшилось, а мы его к тому же нещадно проживали и проедали; однако жениного приданого не трогали: ее собственность считалась у нас неприкосновенной, к своим владениям она меня и на пушечный выстрел не подпускала.

Я выкручивался, как умел: заложенные у меня вещи отдавал напрокат из двадцати процентов за четыре месяца. Нотариус же — это был наш приятель и свой человек — заверял документ о том, что означенная вещь продана за гроши. Затем наш помощник, чьи услуги мы с нотариусом оплачивали сообща, относил деньги, якобы вырученные за продажу, владельцу просроченного заклада, сообщая ему, что вещь с трудом удалось продать. Тот давал расписку в получении денег, вещь переходила в мою собственность, и вот вам вся операция.

Мы нередко прибегали к одному хитрому и тонкому приему, чтобы должник не мог выскользнуть из наших когтей, воспользовавшись дворянским званием или какими-нибудь другими привилегиями.

Прежде чем поверить деньги в долг, мы наводили справки, надежный ли он должник. Если оказывалось, что у него есть чем уплатить и что деньги он берет лишь по неотложной надобности, то мы давали ему ссуду без дополнительных обеспечений; впрочем, случалось, что даже самые надежные и проверенные должники нас подводили. Если же о ссуде просил человек неизвестный, не внушавший безусловного доверия, то мы предлагали ему привести поручителя или же давали деньги под залог недвижимой собственности. Когда выяснялось, что владения эти принадлежат не ему или отягощены многочисленными арендными платежами, так что на каждой черепице и на каждом кирпичике наросло долгу не меньше, как на несколько эскудо, это нас ничуть не смущало. Напротив, того-то мы и ждали и тотчас же требовали от просителя формального подтверждения за личной подписью, что владения эти принадлежат действительно ему, расположены на государственных, а не на сеньориальных землях, свободны от арендных выплат — как временных, так и пожизненных, — не заложены и не обременены какими-либо иными долгами. Когда же сей должник не приносил денег в срок, мы напускали на него нашего знакомого альгвасила, с которым было условлено, что он берет себе определенную долю десятинного сбора со всех дел, попадающих в его ведение благодаря нам, и тут же предъявляли иск об описи имущества должника или его поручителя.

Вздумай он упираться и отказаться от выплаты, тут-то и грянет над ним гроза, какой он и не ждал: мы затевали против него уголовное дело; обрушивали на несчастного бесчисленные беды; изобличали в том, что имущество его отягощено долгами, и топили его, обвинив в злостном обмане и мошенничестве. Благодаря этому приему мы могли действовать наверняка и без подобных предосторожностей никогда в долг не давали.

Похвально это или непохвально, — я знаю и сам; а впрочем, куда люди, туда и мы; на совести у нас давно наросли мозоли, так что она нисколько нас не беспокоила.

Про себя же могу сказать, что за все время, пока занимался такими делами, я ни разу по-настоящему не исповедовался, а если и заглядывал в исповедальню, то больше для вида, чтобы священник не осердился и не отлучил меня от церкви.

А почему я боялся бога, это я вам сейчас объясню. Ведь я обещал закладчикам вернуть полную стоимость вещи, как только она будет продана, ибо для них это был вопрос жизни; а между тем тайком пускал в оборот одновременно по пятнадцать — двадцать закладов и ни разу не сознался должникам, что употребляю их добро для незаконных и ростовщических операций. Я молчал об этом даже на исповеди и тем лишал себя возможности достойно и с чистым сердцем принять святое причастие; и все ради того, чтобы урвать и оттягать втихомолку то, чего не мог отнять открыто.

Я не отдавал им нажитой на их вещах прибыли даже тогда, когда они выкупали свой заклад в срок; судите сами, хорошо ли я поступал? Плохо, видит бог! Я должен был отдавать им полученный барыш, но не отдавал, да и другие этого не делают и делать не собираются.

Господь да откроет нам глаза; а я уверен, что если бы помер в ту пору, душа моя отправилась бы прямехонько в ад. Дельцы — народ отпетый, совести не имеют и бога не боятся.

Вот кто мог бы послужить славной и удобной мишенью для моей пращи! То-то же так опасливо поглядывают на меня эти коварные предатели! Запустить бы в них камнем, да таким, чтоб кости захрустели! Ведь я и сам той же породы и знаю все их повадки как свои пять пальцев. Хотите, устроим им славную встряску? Да нет, вы не хотите… Что ж делать! Сделаем вид, будто их не замечаем. А жаль, жаль отпускать злодеев целыми и невредимыми.

Но боюсь, меня упрекнут в том, что все-де мне не мило, все не по мне. Ладно, обойду их стороной. Да и то сказать, — может, и мне случится нужда в ростовщиках. Зачем ссориться с теми, к кому, того и гляди, надо будет набиваться в друзья? В конце концов мы ходим к ним лишь тогда, когда нуждаемся в их услугах. Верно, что истинный друг узнается по добрым делам; не менее верно и то, что по злым делам нетрудно распознать врага. Прошу заметить лишь одно и сделать простой подсчет: двести дукатов, взятых у ростовщика, через два года превращаются в шестьсот и даже больше; как же заплатит большую сумму тот, кто не мог заплатить малую?

А впрочем, поступайте как знаете, я же возвращаюсь к своему повествованию.

Не мною первым замечено: коли не делаешь того, что должен, то должен за все, что делаешь. Какой толк от богатства, зачем оно, если мы не знаем, как его сохранить? Недаром говорится, что больше проку умному от хорошего тумака, чем дурню от полного сундука. Кто еще не опоздал, тому я советую спохватиться, пока есть время; пусть не будет самонадеян и держит ухо востро: чего не ждешь, то и стрясется. Как говорят по латыни: «Martinus contra»[128], — а выражаясь по-простому: «Не светило, не горело, да вдруг и припекло». Денег у меня было как будто достаточно, и я считал себя богатым, но вдруг ни с того ни с сего стал нищим, а как и почему — про то ведает один бог.

Я все дожидался дня, когда на досуге разберусь в своих делах и определю, сколько мне можно проживать. Но день этот так и не наступил: я был уверен в себе и воображал, что если умею обманывать добрых людей, то уж сам не обманусь. Так всегда бывает: кто верит в себя, тот не верит в бога, а из-за этого гибнут и богатства и души. Я сам оказался своим злейшим врагом, своими руками выкопал себе могилу. Хорошие поступки доброго человека — это и есть награда ему за добродетель; точно так же и дурные дела, совершенные негодяем, сами служат тягчайшим для него наказанием. Собственные мои дела ополчились на меня, а вовсе не убыточная торговля или злые люди. Таков промысел божий: оружие, которое мы поднимаем против неба, обращается против нас самих.

Я не особенно горевал о том, что у меня мало денег, ибо уже имел случай узнать, что дары фортуны непостоянны, как и сама она, и что чем благосклоннее к нам судьба, тем скорее она от нас отвернется. Печалило же меня то, что жена моя, данная мне на утешение во всех скорбях, та самая женщина, которая настойчиво упрашивала своего отца выдать ее за меня замуж и заставляла его искать посредников, мое второе я, моя супруга — первая на меня ополчилась и стала злобно преследовать и гнать! И единственно по той причине, что я лишился денег! В своей ненависти она дошла до того, что без всяких оснований обвинила меня в распутстве, рассказывая всем, что я мерзавец и негодяй, и нашлись люди, которые посоветовали ей требовать развода. В числе их был один ученый адвокат, подтверждавший в написанном его рукой документе, что она имеет на это право. Жестокая обида!

Как ни трудно расторгнуть брачный союз, но терпеть его еще труднее, когда между супругами нет согласия. Жить со злой женой — все равно что поселиться под дырявой крышей; насколько мила и приятна добродетельная хозяйка, пекущаяся о процветании своего дома, настолько же противна, невыносима и ненавистна та, которая забывает свой долг.

Удивительно, до чего женщина хитра и изворотлива! Как она умеет, словно второй Скот[129], доказать то, что ей нужно! Тысяча мужчин не сочинят того, что одна женщина мигом придумает, если ей надо извернуться и солгать. Про закоренелого холостяка говорят, что он подобен либо ангелу, либо дикому зверю; а я скажу, что ни один холостяк не терпит от одиночества столько горя, сколько видит женатый, если ему попадется скверная жена.

Пока я не женился, я был богат, а теперь женат — и беден. Друзья веселились у меня на свадьбе, а я горюю после свадьбы. Они провели у меня несколько сладких минут и разошлись по домам; а я у себя дома терплю множество горьких часов и единственно по той причине, что так угодно моей богоданной супруге из-за ее глупого чванства. Была она расточительница, мотовка, транжирка; мечтала лишь о том, чтобы я возвращался домой нагруженный дарами, словно неутомимая пчела. Ей не терпелось выпроводить меня утром на улицу, чтобы не позднее полудня я вернулся к ней с полными руками и пустыми карманами. Если же руки у меня были пусты, то она прямо-таки из себя выходила. Несчастный я человек! Когда же она стала замечать, что масло кончилось и горят уже фитили, когда в доме нечего стало есть и пришлось уносить и продавать вещи, — тут она словно с цепи сорвалась. Чего я только не насмотрелся! Она возненавидела меня, как злейшего врага.

Ни ласковые речи, ни уговоры отца, ни мольбы родственников и знакомых — ничто не могло вернуть мне ее расположения. Она не желала мира; душа ее находила мир только в раздоре. Ей не хотелось покоя — покой она обретала только в сварах и криках; чтобы насолить мне, она запиралась у себя в комнате, отказывалась спать в супружеской спальне и есть за общим столом. Ведь она знала, что я ее люблю и этим можно меня уязвить.

Я прямо не знал, что и делать. Выхода не было; исчезло то, что только и могло ее умиротворить, а именно деньги.

Невольно подумаешь, что иные женщины вступают в брак из одного каприза и любопытства; выйти замуж для них все равно что снять комнату в трактире: понравится — хорошо, а не понравится — так за чем же дело стало? Достаточно любого предлога и двух лжесвидетелей — и можно затеять дело о разводе.

А уж если супруга ваша недурна собой и кому-нибудь приглянулась… не хочется и продолжать. Уважаемые сеньоры адвокаты, судебные секретари, судьи! Прошу вас, снимите очки и поглядите, что вы делаете: ведь вы разрываете узы супружества и открываете доступ дьявольскому соблазну; вы сбиваете жен с пути, лишаете чести их мужей и отнимаете у обоих супругов их состояние. Именем неба предупреждаю, что оно покарает вас за столь тяжкий проступок. Как аукнется, так и откликнется! Помните, что за тайный грех положено тайное наказание. Если муж не рассек вам лицо ножом и не поколотил вас палкой, это еще не значит, что ваше преступление осталось безнаказанным; виновник почувствует на себе гнев божий, когда другой отнимет у него жену, когда в доме его поселится раздор, срам, болезнь и бог этому попустит. Пусть тогда поразмыслит, за что все это ему ниспослано.

Я обращаюсь ко всем без исключения. Пусть посмотрят на себя со стороны и те, что устраивают сие непотребство, и те, что ему потворствуют, ибо все они одним миром мазаны. Поглядите на невесту в день свадьбы, когда вокруг нее теснится толпа гостей: как мила она с женихом, как всем довольна, как ей нравится пышный праздник, ломящиеся от яств столы! Постель постлана на новых, мягких и пышных пуховиках! Как все приятно!

Но вот деньги кончились. Не стало нарядов, подарки больше не сыплются, словно из рога изобилия. Тот же час прокисает наше молоко… Куда деваются все достоинства молодого мужа? Он разом утратил благодать, словно угодник божий, совершивший смертный грех. С ним попросту случилось то, что со мной: он обеднел. А обеднел я вовсе не оттого, что разучился зарабатывать деньги: ведь не стал же я менее ловким и изворотливым, чем был; нет, все дело в том, о чем я говорил раньше: бог меня покарал. Божья власть беспредельна, не связана буквой закона и не знает предписаний: за это полагается то, а за то — это.

За одни проступки выносится ясный приговор, определенная кара, но есть и другие прегрешения, ведомые одной душе. Моим великим грехом было неправедно нажитое богатство; потому-то я и должен был его лишиться и через это погибнуть.

Но вот девица выходит замуж и вдруг узнает, что ее обманули: муж ее вовсе не так богат, как она думала, и даже свадебные подарки взяты напрокат; через несколько дней после свадьбы в дом является за платой торговец шелками, затем портной или вместо того и другого альгвасил, а платить нечем; если еще что-нибудь и осталось, то оно потребно на жизнь: пить-есть каждый день надо, этого дела не отсрочить, не отложить, — закон, его же не прейдеши.

Вот когда павлин сворачивает хвост и пригибает голову к земле. Цветы вдруг увядают; куда деваются веселье, согласие, а с ними и кротость? Лицо у молодой делается такое, словно она уксусу напилась. Спросите ее, как она себя чувствует, хорошо ли ей в новом доме, как поживает ее муж, и она ответит, зажимая нос: «Да уже четвертый день, как его снесли на погост! От него смердит! Не отваливайте камня, не говорите о нем, пусть себе лежит в могиле — от него пахнет! Поговорим о чем-нибудь другом!»

Тысяча чертей! Да как же так, прекрасная сеньора? Отчего ж не жалуется твой муж, этот Лазарь, погребенный в могиле твоей низости, откуда ему уже не встать во веки веков? Он заточен в темном и крепком гробу, засыпан землей твоих назойливых просьб, запеленут в саван твоих прихотей, которые старался исполнять вопреки собственной пользе, выгоде и удовольствию! Связанный по рукам и ногам, он отдан в твою власть, — а ведь не он, а ты должна ему покоряться! Но он молчит: на плечах его тяжкая ноша; он вынужден бороться с нуждой, которую и терпит-то, может быть, по твоей милости. Отчего не жалуется он, весь изъеденный язвами твоих дерзких выходок, источенный червями твоих причуд, которые раздирают в клочья его сердце? Он убит твоей привычкой убегать из дому, твоими нескромными разговорами, твоей расточительностью и мотовством; он выбился из сил, пытаясь настроить на правильный лад твой капризный нрав, в котором не меньше регистров и педалей, чем в соборном органе! И что же — на четвертый день от него смердит?!

Отвечай по чести и совести: не ты ли еще вчера бегала молиться всем святым, чтобы бог поскорее послал тебе мужа? Не ты ли, с тех пор как вошла в разум, — а вернее, задолго до того, ибо разума ты не нажила и поныне, — проводила без сна каждую Иванову ночь (ведь, по вашим поверьям, спать в эту ночь нельзя, а то из ворожбы ничего не получится), читая известные молитвы (пусть бы они остались неизвестными), а лучше сказать, колдовские заклинания, осужденные святой церковью? Не ты ли поджидала в тишине, словно язык проглотив (это тоже, если не ошибаюсь, необходимое условие ведовства), кто первый пройдет после полуночи и какие скажет слова, чтобы хоть таким способом узнать, когда и за кого ты выйдешь замуж? Не ты ли верила этим глупым гаданьям, точно слову божьему, тогда как все это не что иное, как бредни цыганок и помешанных старух? Есть ли в городе хоть одна ханжа или святоша, которую ты не осаждала бы в ее доме, не зазывала бы к себе, не заставляла бы таскаться ради тебя по церквам и часовням, волоча в уличной пыли подолы целомудренных юбок, коих эти примерные католички ни разу в жизни с себя не снимали? Не ты ли умоляла их ставить за тебя свечи (а кому, тебе лучше знать)? Не ты ли, забыв стыд и совесть, оставив страх божий и махнув рукой на благопристойность, принималась на кухне за решета и бобы — все это так и ходило ходуном у тебя в руках в сопровождении бесовских заклинаний, запрещенных нашей матерью-церковью; ведь нет в городе ни одной свахи, ни одной знакомой женщины, которой ты не докучала бы просьбами, рассказывая, как тебе скучно и как хочется замуж!

Наконец бог посылает тебе мужа, — я говорю не о себе, — человека смирного, честного, порядочного, который денно и нощно хлопочет о том, как бы заработать реал, чтобы ты была сыта и чтобы тебе хватило на притиранья и накладные букли. Зачем же ты говоришь, что через четыре дня он засмердел? Зачем сердишься и досадуешь, когда с тобой заговаривают о нем? Зачем перетолковываешь каждое его слово или поступок и обвиняешь его во лжи, меря на свой аршин? Ты не хочешь, чтобы другие подняли его из гроба, а сама роешься в могилах его предков и родичей, перетряхивая их косточки, рассказывая о них пакости всем, кто желает слушать, пороча его доброе имя, разнося по городам и весям то, чего и сама-то толком не знаешь и за что он вовсе не ответчик, — и все это с единственной целью оскорбить и опозорить своего мужа. Что ж! Ты поступаешь, как тебе свойственно: по-женски; ведь ты изменчива, и коли дело обстоит так, то остается только молить бога, чтобы твои капризы не привели к попранию воли божьей и к поруганию чести твоего мужа.

Раз уж я нечаянно забрел в эти дебри и пристал на этом подворье, не повесить ли мне тут свою вывеску и не разложить ли под ней товары, как принято у лоточников и бродячих торговцев, странствующих из деревни в деревню: сегодня они торгуют здесь, завтра там, нигде надолго не останавливаются, а когда весь товар распродан, возвращаются в родные места. Распродадим и мы, что сумеем, из нашего заманчивого товара, выставим на всеобщее обозрение скрытые мысли, с какими выходят замуж иные девицы, — и пусть те из них, которые с подобной же целью стремятся найти себе мужа, увидят свое заблуждение и поймут, что их тайны ни для кого не тайна; пора сказать им без обиняков, что они поступают дурно и творят воистину злое дело; а кончив с этим, вернемся к нашему повествованию.

Некоторые девицы выходят замуж единственно для того, чтобы избавиться от власти родителей. Барышня воображает, что, покинув отчий кров и войдя в дом мужа, она будет сама себе хозяйка и сможет бегать, где ей вздумается. Она надеется также держать всех в руках, распоряжаться деньгами и командовать служанками. Такие повиноваться не любят. Девице этой кажется, что родители ее стесняют, стоят над ней, словно палачи над своей жертвой, а вот муж будет мягок и податлив как воск. Все это происходит от того, что их отцы не сдержанны со своими женами; дома они ведут себя как дикари и своим примером разгорячают воображение дочерей, поселяют в них тайные вожделения и тем губят их душу. Ведь молодые девушки неразумны, они не умеют сами отличать дурное от хорошего, падки на все, что блестит; они думают, что в замужестве все сладко, а все горькое и кислое бывает только дома, у отца и матери.

Это сбивает их с толку, вносит в их жизнь беспокойство и смятение, и живут они как в чаду. Но странно, — если девицы так много думают о замужестве, почему они не хотят обратить взор на какую-нибудь из замужних подруг? Одной попался муж ревнивый и суровый, от которого доброго слова не услышишь; мало того: он не разрешает жене выходить на улицу и даже в церковь отпускает только к ранней заутрене, требуя при этом, чтобы она надевала холщовую юбку и куталась в плащ, словно простая служанка, — и во всем обращается с ней не как с супругой своей, а как с беглой рабыней.

Девицы должны понять, что брак — та же лотерея; выйти замуж — все равно что дыню купить: на одну хорошую приходится сотня таких, что больше похожи на огурец или тыкву. Неужто она не видит, как живется другой ее подружке, у которой муж оказался игроком и отнес в игорный дом все, вплоть до простынь с ее кровати? Или она не замечает, как мучится с мужем-распутником соседка, которая каждый божий день провожает завистливым взглядом полную корзину снеди, которую он велит отнести к дверям любовницы, меж тем как жене его грозит голодная смерть? Неужели она ничего не слыхала о мужьях, которые входят в дом не иначе, как устремивши взор на собственные сапоги, и поднимают глаза только для того, чтобы выругать и ударить жену по той лишь причине, что у них сегодня плохо варит желудок?

Или они думают, что мужья так же балуют и лелеют жен, как родители дочек? Могу их уверить, что и хороший муж кулаками дюж; зато нет отца, который не жалел бы свое дитя. Мало на свете хороших мужей. Удивляться надо такому, который ни в чем не изменил бы супружескому долгу. А дурных отцов я не видывал, как бы ни были плохи их дети.

Иные девицы спешат выйти замуж, потому что им кажется, будто опекуны обкрадывают и обижают их. По мнению таких девиц, опекун растрачивает их состояние и уж лучше бы это делал муж. Многие девушки даже уверены, что родственники нарочно не выдают их замуж, чтобы не выпустить из рук дохода и распоряжаться деньгами себе на пользу, а сами втайне надеются, что их питомица заболеет и умрет и тогда они окончательно завладеют ее деньгами. И бедняжка думает: «Пусть лучше деньги достанутся моим детям, а не этому злому хрычу, — он только и ждет, когда я умру, чтобы захватить мое наследство. Я хочу замуж; я готова пойти хоть за негра; не для того мои родители наживали, чтобы опекуны проживали, а я прозябала бы под их властью, ходила бы раздетая и разутая, и даже ела не досыта, и выпрашивала бы у них каждый реал».

Из-за этого она торопится найти мужа и слушается первой же советчицы, думая, что подруга не может желать ей зла. А та толкает ее в такую помойку, что она не отмоется до конца своих дней. Ведь дурочки считают хорошими женихами таких, которые нарядно одеваются, всячески себя лелеют и ублажают, а женившись, намерены держать конюшню сытых лошадей и богато разодетую прислугу, швырять деньги на празднества и пиры и помыкать женой, как рабыней. Состояние же, которое она хотела отдать своим детям, исчезнет, словно его ветром сдуло, так что им не достанется ни одного реала. И если несчастная подозревала, что родственники хотели уморить ее с голоду и забрать себе ее наследство, то теперь может быть уверена, что именно таково желание ее супруга: он, без всякого сомнения, горячо желает сменить старое белье на новое; ему давно надоела эта женщина, которую он постоянно видит за своим столом и в своей спальне, и он хотел бы, а может статься, и делает все возможное, чтобы скорей спровадить ее на тот свет; и выходит, что не исполнится ни одна мечта глупенькой девушки.

Иные пустоголовые девицы мечтают выйти замуж по любви. Эти назначают свидания в церквах, торчат с утра до вечера у окна, по ночам не спят, прислушиваясь, не звякнет ли на улице гитара, призывая их подняться с кровати. Они млеют, слушая куплеты, которые певал еще Херинельдес в честь доньи Урраки[130], и воображают, что стихи эти сочинены их воздыхателями. Пусть такая девица черна, как галка, неуклюжа, как черепаха, глупа, как сколопендра, безобразна, как крот, — зато в стишках говорится, что она прекрасней Венеры, и на описание ее красоты пошли неисчислимые ящики и корзины алебастра, кораллов, бирюзы, жемчугов, снега, жасминов, роз; поэт не пощадил даже неба, откуда сиял солнце и луну, чтобы украсить этими светилами свою даму, потратив радугу на ее брови.

Ах ты дуреха! Тот, кто сочинял эти стишки, меньше всего думал о тебе, а если и думал, то врал, чтобы тебя обмануть, зная, насколько ты тщеславна и падка на лесть. Написав такие куплеты, он сделал из тебя посмешище. Остерегайся! Знай, что своими снадобьями он уже лечил других и не тебе первой поет свою песенку.

Иная начиталась «Дианы»;[131] она без ума от любовного пламени, пожиравшего пастушек и пастушков, от жилища многоумной девы, от богатств, жемчугов и драгоценностей, коими украшен ее дворец; дурочки бредят садами и кущами, где прогуливались, ублажая себя музыкой, эти небывалые поселяне, — словно все это правда, словно все это может и им выпасть на долю, — и теряют остатки разума. Их мозги похожи на трут: достаточно одной искры — и, вспыхнув точно порох, он сгорает дотла.

Есть любознательные девицы, что, позабыв о нарядах, тратят все деньги на добывание книг и вычитывают из «Дона Белианиса», «Амадиса», «Эспландиана», а то и «Рыцаря Феба»[132] про опасности и беды, коим подвергали себя эти злополучные рыцари ради инфанты Магелоны[133], видимо, весьма бойкой дамы. Нашей девице начинает мерещиться, что ее тоже ждет у крыльца скакун, а также карлик и дуэнья под охраной сеньора Аграхеса[134], которые тут же укажут ей дорогу средь волшебных дубрав и садов, чтобы она благополучно миновала замок страшного великана; но она попадает в другой, тоже заколдованный замок, откуда навстречу ей выбегает обезглавленный лев и любезно уносит ее в некое место, где ее всячески ублажают, кормят обильными и необычайными яствами (несчастная уже чувствует на губах их вкус), укладывают на удобную, мягкую постель (ах, такую покойную и приятную), причем совершенно неизвестно, кто все это приготовил и где взял, — сделалось сие, видите ли, по волшебству. Там ее держат в плену, со всевозможным почетом и уважением, пока не является дон Галаор[135] и не убивает чудовища, — я никогда не мог читать без жалости, как жестоко с ним расправляются! Право же, дон Галаор поступил бы гораздо разумнее, если бы отправил этого великана вместе с инфантой к нам в Кастилию: она могла бы показывать его на ярмарках и собрала бы себе на приданое, вместо того чтобы пускаться в дальнейшие приключения и злоключения, и сразу пришел бы конец всякому волшебству.

Я не единственный на свете, кто так думает; недавно один человек сказал мне, что хорошо бы для опыта обвешать этих красавиц со всех сторон книгами и поджечь, и пускай бы книги проявили свою волшебную силу и не загорелись. Слова это не мои, о чем я и спешу заявить, ибо сам странствую по свету без пути и обо мне тоже можно сказать многое.

Есть девицы, которые не могут равнодушно смотреть на молодых хлыщей, разряженных и расфранченных, как Адонисы. Еще бы! На франтиках этих все топорщится и лоснится, будто они сами, как валенсийский атлас, насквозь пропитаны клеем; со всех сторон пенятся кружева наподобие аранхуэсских фонтанов; словно женщины, они гордятся своей красотой, не замечая, что это противно законам божеским и человеческим. Пусть женщина будет женщиной, а мужчина — мужчиной. Букли, округлости, румяна, бархатистые щечки хороши для дам, им это прилично и к лицу. Мужчина же должен оставаться таким, каким создала его природа: с крепким телосложением, сильными руками, грубым голосом и жестким волосом.

А глупеньким девицам кажется, что их красавчик всегда порхает эдаким мотыльком, что он никогда не плюется, не харкает, не прибегает к закрепляющему и послабляющему, не знает, что такое вытягивающий пластырь, «unguentum apostolorum» и другие лекарства и снадобья, коими пользуются прочие смертные. Ради этих молодцов они готовы позабыть и себя и весь свет; если бы не стыд, им бы и удержу не было. А спроси которую-нибудь из них или всех вместе: «Да где у вас глаза? Что вы в нем нашли, чем он вас обольстил?» — они ничего не смогут ответить, кроме того, что, мол, «нравится до смерти».

А если станешь им втолковывать, как глупо и неприлично их поведение и сколько бед оно может причинить, ответ один: «Я виновата, я и расплачусь. Сама за все отвечу, и никого это не касается. Оставьте меня в покое, я знаю, что делаю». Нет, бедная дурочка, не ведаешь ты, что творишь и что болтает твой язык.

А уж коли дошло до мелких подношений — сластей, ленточек, колечек; когда пойдут в ход записочки, пересланные через горничную и отосланные в ответ любезному сеньору; когда он в первый раз позволит себе то тайком щипнуть барышню, то схватить за руку, а то и за ногу; когда уж до этого дойдет, то спасения ждать не от кого, кроме всемогущего господа бога. Болезнь ее неизлечима; она словно белены объелась.

Есть женщины, которые выходят замуж потому, что они от природы щеголихи; брак, по их мнению, создан для того, чтобы рядиться, смотреть на других, показывать себя, каждый день одеваться и причесываться на новый лад; они видели, что чья-нибудь жена ходит разодетая в пух и прах или каждый день появляется в разных нарядах, и потому воображают, что стоит им выйти замуж — и муж будет одевать их так же богато, а может быть, и еще богаче, и что им, по примеру этой вертушки, будет позволено разгуливать по всему городу и подметать подолом мостовые.

Из-за этого и начинаются семейные неурядицы; если не все выходит, как было ею задумано, если муж считает, что, одетая или раздетая, она принадлежит ему одному, если он говорит, что другие мужья, давая женам слишком много воли, поступают, быть может, очень дурно и достойны порицания, а он не желает, чтобы о нем судачили, — тогда жена, видя, что ей не позволяют франтить и модничать, гулять и веселиться подобно другим, или еще того почище, переворачивает все вверх дном и пускает в ход все свое коварство, чтобы отомстить и насолить несчастному супругу. А ведь если разобраться, он прав, ибо знает, чего от нее следует ждать, а потому не дает ей своевольничать и расправлять крылья, опасаясь, чтобы с ней не случилось того же, что с муравьихой: ведь известно, что муравьям крылышки на погибель. Потому-то он и не соглашается на ее желания и не дает ей потачки.

Но этого достаточно: она начинает рвать на себе волосы и раздирать лицо ногтями; кричит, что она самая несчастная женщина, на свете, что лучше бы мать задушила ее в колыбели или утопила в колодце, чем отдавать во власть злодею; что ни одна женщина еще не была так несчастлива в замужестве; что сеньора такая-то настоящая потаскуха, а муж ее бережет, как бриллиант чистейшей воды, а чем же она хуже, небось за ней взяли приданого не меньше, чем за той, и она ни за что не пошла бы замуж, если бы знала, каково ей придется. Она позорит мужа, обзывая его на людях низким, гадким, дрянным человеком, говорит, что у ее отца слуги и те были куда благовоспитаннее, что такой муж недостоин надевать ей башмаки. «За что я так наказана! Неужели для того меня баловали и лелеяли в отчем доме, чтобы ты и днем и ночью помыкал, мною, как рабыней, чтобы я стала служанкой на побегушках у твоих детей и прислуги? Да было б ради кого! Бедная я! Да разве ты мне пара? Да знаешь ли ты, кто моя родня? Дон Некто, дон Имярек, епископ Такой-то, граф Н., герцог М.», — и она помянет всех своих родичей поименно, не позабыв ни косматых, ни плешивых, ни рослых, ни недоросших.

Но вот уж беда так беда — и не приведи господи никому узнать такое горе, — если в доме у мужа живет его старушка мать, незамужние сестры или дети от первой жены. «Для них, что ли, копили денежки мои родители, собирая мне на приданое?! С какой стати заставляют меня кормить и поить всю эту ораву, да еще служить им вместо рабыни? Меня превратили в негритянку! Да что там, даже негритянка, любовница сеньора Н., и та лучше живет. Вон она пошла, точно королева, и опять в новой юбке! Одна я хожу в отрепьях с того самого дня, как меня выдали замуж. Даже заплатку поставить не из чего. Так и сижу взаперти, в четырех стенах, словно в тюрьме за решеткой!»

Что прикажете отвечать на эдакие речи? Остается только молчать.

Иные выходят замуж для того, чтобы за спиной мужа укрыться от сплетен и пересудов, а то и от полиции. Это уже подлость, обман и мошенничество. Прибавить тут нечего.

Подобные женщины не знают ни стыда, ни чести, ни совести. Они подражают огородникам, ставящим среди смоковниц пугало, чтобы отгонять птиц. Мужья у таких выставляются на видном месте, чтобы отпугивать пернатых: ягоды достанутся лишь тому, для кого предназначил их садовник и кто даст хорошую цену. Прочие же птицы не смей клевать или трогать заманчивый плод; никто не посмей отчитать бесстыдницу, вывести ее на чистую воду или хотя бы заикнуться о том, что всем известно: ведь в огороде у нее заведено пугало — в доме сидит муж!

Таким женщинам ничего не стоит потерять или продать свою честь и самое себя у всех на глазах: они делают все, что им заблагорассудится, а о наказании, о расплате и слышать не хотят. Пусть же знают, что кончат тем же, чем виноградники: пока виноград не сняли, его охраняют сторожа, но вот урожай убран, виноградники опустели, и всякий может бродить среди лоз, скотина их обнюхивает, прохожие топчут и ломают.

Ах, сестра, ведь это прямая дорога в ад! Смотри, бог накажет тебя за распутное и бесстыдное поведение, отняв у тебя мужа; бич божий поразит тебя, и грех выйдет наружу. Твою честь будут взвешивать на тех же весах, на каких ты взвешивала честь своего мужа. Впрочем, что это я! С кем говорю, из-за чего бьюсь! Она не стыдилась мужа, не боялась бога, а я вздумал усовестить ее своими бреднями — ибо мои слова для нее не более чем бредни.

Иные выходят замуж по той причине, что имение их разорено; или потому, что злые языки, беспощадные к их молодости и красоте, без всякого основания порочат их честь; или оттого, что им грозит какая-нибудь опасность. Из двух зол они предпочитают меньшее. Как бы то ни было, руке божьей тут делать нечего: это не бракосочетание, а бесов почитание. Всякое дело человеческое является злым или добрым, смотря по тому, для чего оно совершается. Если мы знаем цель, то можем оценить и поступок, к ней ведущий или от нее удаляющий, ибо цель важнее, чем средство. Женщины, о коих мы сейчас говорим, выходят замуж не ради замужества: брак для них всего лишь способ устроить другие дела. Эти женщины идут не совсем правильным путем, хотя и приближаются к нему. Но все же я не считаю истинным тот брачный союз, который имеет иное назначение, кроме прямого: в супружестве служить богу.

Господь терпит подобные союзы, но к ним приложил свою руку и дьявол. Таинство брака священно, а ты делаешь из него дорогу в ад. Оно дано для пользы мира и согласия между людьми, а ты мира не ищешь и не желаешь, и попираешь его ногами, стремясь нарушить семейный покой, опрокинуть его и разбить вдребезги.

Пусть ни девица, ни вдова не ищут в замужестве избавления от власти родителей или опекунов. Пусть выбросят из головы любовную блажь и позабудут о плотских вожделениях, если именно этого они ищут в браке. А коли будут упорствовать, то пусть знают: когда их семейная жизнь не ладится, когда мечты и надежды их обмануты, когда мужья превратили их в бессловесных рабынь, держат в четырех стенах, обращаются с ними грубо, растрачивают приданое, обременяют детьми, играют в карты, мотают деньги, развратничают, бьют их и в довершение всего умирают, обрекая их на вдовство, — то все это послано им в наказание за то, что не с честными намерениями выходили замуж, а ради почета, или денег, или других перечисленных выше целей; вот это их и погубило.

Вы поклонялись Ваалу[136], служили идолу и надеялись, что идол этот спасет, защитит и оградит вас в беде; но когда его помощь понадобится, напрасно вы будете взывать, чтобы он поразил молнией ваших врагов: он не владеет небесным огнем — где ему метать громы? Вы поклоняетесь кумиру; не ждите же, что он придет к вам на помощь в годину бедствий: ведь это не более как истукан, созданный вашими собственными руками, порожденный своенравием и почитаемый из прихоти. Когда с неба низвергнется истинный огонь божий, он испепелит и жертвенник, и камень, и дерево, и зажжет самое воду, — это привелось увидеть пророку Илии, который не мог погасить на своем жертвеннике небесный огонь, хотя и полил его водой[137].

Вам же известно, что истинный брак — тот, что предписан небом; и только небу должны вы покоряться, отдав себя на волю отца небесного и не примешивая к сему служению низменных и скверных помыслов. И пусть тогда хоть целыми потоками воды хлынут на ваш семейный алтарь горести и беды, муки и нужда, голод и холод, — все равно небесный огонь, сиречь любовь и милосердие божие, низринется с высоты и примет вашу жертву; он вознесет ее к небу и сложит у ног всемогущего, заслужив вам спасенье и вечную милость.

Закончим на этом нашу проповедь и вернемся к моей никудышной семейной жизни. Промучила меня супруга, что коня подпруга, целых шесть лет: впрочем, первые годы, пока любовь не совсем остыла, чаша была еще не так горька; но когда мы перевалили через хребет, и вино наше прокисло, да и за кислое стало нечем платить; когда пришлось нести на базар вышитую золотом баскинью, продавать кольца и браслеты, когда все похожее на кружева вплоть до паутины на потолке пошло с молотка; когда силы мои иссякли и я стал захлебываться, ибо волна накрыла меня с головой, а жена ни за что не позволяла продавать ее имущество или принадлежавший мне дом; когда в лавке нам перестали давать в долг даже редьку на два мараведи, — тут стало мне так худо, что, по совету тестя, я решил прибегнуть к строгости.

Господи помилуй, что тут началось! Она подняла такой крик, что сбежались все соседи: думали, кого-то режут; набился полный дом народу. Узнав, в чем дело, и убедившись, что я прав и переполох был, благодарение богу, из-за пустяков, соседи стали понемногу расходиться; но она продолжала рыдать и голосить так, что причитаний ее хватило бы на сотню страстных седмиц. Пришлось уйти от беды из дому и не слушать более ее воплей, чтобы не унимать ее ни словами, ни кулаками. Я схватил плащ, хлопнул дверью и предоставил ей бесноваться, сколько душе угодно, пока самой не надоест. Видя, что слушать ее некому, она обозлилась еще больше.

Даю честное слово, что за все время совместной жизни я ни разу ничем ее не обидел. А уж бедны мы или богаты — на то воля божья, и человек не властен ни умножить, ни даже сохранить свой достаток. Можно ли назвать негодяем того, кто обеднел, вложив свои деньги в дела, на которых другие обогатились? Конечно, нет. Негодяй лишь тот, кто промотал деньги на женщин, карты, пьянство, обжорство, неумеренное щегольство.

Прислушайтесь к моим словам, сеньор сосед; да, да, я к вам обращаюсь, — и вы сами знаете почему: может статься, именно из-за ваших дурных и необдуманных советов жена моя терпит ныне вечные муки. Пора бы раскаяться и подумать о душе: ведь и вам придется умирать. Сумели мы разбогатеть или не сумели, это не причина для раздоров между супругами. Обязанность мужа состоит в том, чтобы трудиться ради своей семьи со всем усердием и рвением. А пошлет ли ему бог удачу пли нет — время покажет. Уже и то хорошо, что приданое жены сохранено в полной целости и даже приумножено, но отнюдь не распродано и не растрачено.

Думаю, жене моей боязно было ходить к исповеди, а если она и ходила, то не говорила правды; а если и говорила, то не всю, иначе ей не дали бы отпущения. Бедная женщина думала, что обманывает священника, а обманывала самое себя. Нашлись скверные людишки, без чести и совести, а главное без царя в голове, которые в угождение ей начали поощрять ее безумные выходки и потворствовали капризам, не считаясь со мной и не слушая моих доводов. Они-то и разрушили мое благополучие, а ее отправили в ад. Дело в том, что она вдруг заболела и скоропостижно умерла, не успев ни покаяться, ни причаститься.

Я был вдвойне несчастлив: первое мое горе был этот брак, ибо я расстраивал свое состояние, лишь бы не разорить ее, и из-за этого разорился сам; второе же горе, что, потеряв свои деньги и вытерпев за это время столько мук, я не получил законного возмещения: сына, который имел бы право наследовать своей матери.

Впрочем, не буду сетовать: я наконец остался один; не было счастья, так несчастье помогло. Нет креста тяжелее, чем подобный брак.

Недаром рассказывают притчу об одном несчастном муже: он плыл морем на корабле; налетела сильная буря, и капитан отдал распоряжение выбросить за борт весь лишний груз; тогда, взяв на руки свою жену, этот человек бросил ее в море. Позднее его хотели отдать под суд, но он оправдался тем, что исполнил приказание капитана, ибо другого столь же тяжкого и бесполезного груза среди его вещей не было.

Что же сделал после всего этого мой тесть, с которым мы жили душа в душу, который любил и ласкал меня как родного сына и всегда порицал дочь, становясь на мою сторону? Ведь он так на нее сердился, что перестал у нас бывать; однако как ни силен был его гнев, а все-таки дочь есть дочь. Дети — все равно что надорванный лоскут в сердце; сердцу от него больно, но оторвать напрочь еще больнее. Он скорбел о ее смерти, но и со мной не ссорился. Свезли мы на кладбище несчастную жертву (каковою она себя считала), сделали все, что полагается, для спасения ее души, и через несколько дней содружество наше распалось: он попросил вернуть ему приданое дочери, и я не стал спорить. Отдал ему все, что от него получил, да еще с хорошим приростом. Он горячо меня благодарил. Мы взаимно произвели все расчеты и расстались такими же друзьями, какими были все эти годы.

ГЛАВА IV

Овдовев, Гусман де Альфараче становится студентом в Алькала-де-Энарес и слушает лекции по свободным искусствам и богословию в надежде получить духовный сан, но по окончании курса женится вторично

Сбросить с горы камень можно и в одиночку: достаточно слегка подтолкнуть его, и тяжелая глыба сама покатится вниз. Но вытащить такой же камень со дна колодца одному не под силу: придется звать на подмогу и потратить немало времени и труда.

Стоило мне взять в дом жену-мотовку — и кончилось мое благополучие, я лишился кредита у других коммерсантов, дела мои пришли в расстройство, а чтобы подняться вновь, мне надо было бы еще раз обзавестись богатыми родственниками, устроить новую Геную и новый Милан, а также обрести второго Сайяведру или воскресить первого, ибо мне не суждено было найти другого слугу и товарища, который мог бы жить со мной душа в душу и понимать с полуслова.

Состояние так же легко растратить, как трудно сколотить. Деньги накапливаются медленно, а проматываются быстро. Все на свете изменчиво и полно неожиданностей. Богачу нельзя спать спокойно, а бедняк не должен отчаиваться. Колесо нории поднимается и опускается одинаково быстро: сколько ковшей наполняется, столько же и опорожняется.

Бесчисленные траты опустошили мой дом; не стало ни драгоценностей, ни денег. Говоря по совести, если бы сеньора моя супруга таковою обладала, она постаралась бы вознаградить меня за ущерб и убытки, причиненные ее мотовством: отдала бы мне часть своего приданого в соответствии с обычаями и законом; тогда я вновь мог бы собраться с духом, завел бы какую ни на есть торговлишку, опять занялся бы сомнительными делишками, кормился бы этим кое-как и вывернулся бы из силков, в какие попал по ее милости.

Но и на этот раз — впрочем, не впервой — я мог бы сказать о себе то же, что говорил Симонид:[138] по его словам, он владел двумя сундуками, которые открывал от времени до времени. В одном он держал заботы и печали, и этот сундук, когда ни отопри, был полон до самого верха; зато ларь, где хранилась благодарность друзей за оказанные им одолжения, неизменно пустовал.

Мне так же не повезло, как этому философу. Видно, мы с ним родились под одною звездой. Я всегда стремился помогать и благодетельствовать ближним, не помышляя о вреде или пользе для себя и не слушая тех, кто твердит: «Своя рубашка ближе к телу». И что же? Сколько я ни делал добра, ничего за это не видел, кроме лиха. И все же духом не падал. Милосердие у меня было вроде запоя; подобно пьянице, я предавался своей страсти, невзирая ни на что. Пьяного обобрать легко, трезвого трудно. Хорошо красть у того, кто спит, а кто стоит на страже, того не обворуешь.

Когда я был богат, то не трясся над грошом, не думал о потерях и убытках, а когда обеднел, то познал нужду, а с нею и людскую неблагодарность. Может быть, я дурной человек, но я всегда желал стать лучше если не из любви к добру, то из страха перед возмездием. Сколько раз бросал я мои порочные привычки, не гнушаясь никаким трудом и всячески стараясь жить по-честному. Но на этом пути мне не везло. Успех сопутствовал мне только в недобрых делах да в воровстве. Только в этом был я счастлив — и вот обрел участь удачливого мошенника.

Таково неизменное свойство порока; он приносит удачу и помогает, но только для того, чтобы раззадорить человека и подстрекнуть к еще более тяжким преступлениям, а едва тот с его помощью вскарабкается на вершину — свергает его в пропасть. Он гонит вора вверх по лесенке, ведущей на эшафот, и вкладывает его голову в петлю. И этим порок отличается от небесного промысла: воля божья никогда не предает нас казни, не чреватой добром; повергнув в тяжкую скорбь, она затем возносит нас к высочайшей славе и тесной тропой ведет к просторам вечного блаженства.

Когда мы погрязли в нищете и горе, нам кажется, что бог забыл о нас; на самом же деле он поступает, как отец, обучающий своего младенца ходьбе: отпускает руку сына, оставляет его на минуту одного и притворяется, будто его не видит. Если дитя при этом направляет свои шаги к отцу, то, как бы медленно ни переставляло оно ножки, как бы ни спотыкалось, в нужный момент оно окажется в объятиях отца, который подхватит сына на руки раньше, чем тот успеет упасть. Но если дитя, на минуту оставленное отцом, тотчас же садится на пол, не хочет идти, отказывается переставлять ноги и сразу валится наземь, то это вина не любящего отца, а ленивого ребенка.

Мы от природы порочны, ничем не желаем себе помочь, не прилагаем усилий и ждем, что все само свалится нам с неба. Господь никогда не оставляет и не забывает нас. Он умеет в одно мгновение лишить злодея власти и богатств, накопленных за долгие годы; он же разом с избытком вернет Иову все, что по частям отнимал[139].

Я так обеднел, что у меня остались лишь голые стены моего дома. Если в дни благоденствия я ни в чем себе не отказывал, то теперь мечтал лишь о хлебе насущном. Я умирал от голода. Припоминаю, что в молодые годы я знавал одного мальчика, прилежного и не по летам умного ребенка; воспитывала его одна сеньора, любившая его истинно материнской любовью, хотя не была ему родной матерью. Она держала мальчика под неослабным присмотром, но не считала зазорным иной раз его и побаловать. Ребенок родился и вырос в Гранаде, где водится очень вкусный сорт винограда по названию «хавийский»[140]. В Мадриде он не растет, а между тем ребенок к нему привык и не хотел есть никакого другого. Когда на стол подали непривычный для него крупный белый виноград, мальчик попросил своего любимого хавийского, но мать сказала: «Дитя мое, здесь не бывает мелкого винограда, ешь этот». Тогда ребенок сказал: «Что ж, матушка, придется покушать крупного».

Пришлось и мне «покушать крупного». Я не был привередлив, все мне было по вкусу, не любил я только сидеть не евши: коловращение времен вынуждает ко многому и, в частности, приучает любить то, что не нравится. Мне приходилось в жизни заниматься такими делами, о каких я и не помышлял, и смело могу сказать, что никогда не отступал из ложного самолюбия и не терялся из робости, а бодро приступал ко всякому делу, которое могло меня прокормить. И если бы у меня хватило упорства держаться какого-нибудь одного занятия, я, без сомнения, преуспел бы в нем и пришел бы к цели, следуя по намеченному пути. Но я был слишком нетерпелив, слишком часто сворачивал в сторону и начинал все сызнова.

Не раз принимал я решение стать добродетельным, но уставал, не пройдя и двух шагов. Словно катящийся камень, я никак не мог обрасти мхом. Но кто сам не хочет образумиться, того образумят время и судьба. Я очутился без всяких средств и не надеялся добыть их иначе, как продав свой дом. Что же еще оставалось мне делать? Чем было кормиться? Из щеп похлебки не сваришь. Камня на зуб не положишь.

Дом не мог меня прокормить, и за неимением лучшего я задумал обратиться к служению церкви, говоря себе: «У меня есть образование. Почему же не воспользоваться этим и не прослушать курс лекций по свободным искусствам и богословию в Алькала-де-Энарес? Получу докторское звание; может статься, я не лишен способностей к церковной деятельности и, став священнослужителем и проповедником, заработаю себе верный кусок хлеба. На худой конец пойду в монахи и тем избавлюсь от всех забот о пропитании. Я не только прокормлю себя, но избегну и нависших надо мной опасностей. Срок платежей приближается, а деньги так и утекают между пальцев. Если я не найду защиты в лоне церкви, худо мне придется. Знаю, что следую отнюдь не душевному призванию, ибо совсем не такая жизнь меня привлекает; ну, а коли нет другого выхода? Колебаться и раздумывать больше нельзя; уже некогда подбирать ключики то к одному, то к другому замку: как бы самому не угодить под замок! Продам-ка я дом и возьмусь за науки; расходовать буду по сто или сто пятьдесят дукатов в год, — этого мне хватит с избытком. На такие деньги можно жить по-царски и еще останется на книги и на оплату степени. Возьму себе в товарищи какого-нибудь славного малого, студента по той же отрасли наук, вместе будем учиться, ходить на лекции, разрешать трудные вопросы и помогать друг другу».

Так я рассудил, такое решение принял. Худо рассудил и не лучше порешил, ибо науке служат не ради пропитания, а для пользы души. Я задумал стать ремесленником церкви, а не служителем веры. Какой уж священник, коли в душе мошенник! Горе мне!.. Горе тому, кто в сердце своем ставит пользу и барыш превыше служения во славу господа; кто замыслил ради куска хлеба вступить на высокое поприще; кто стал служителем церкви или схимником не во имя долга; кто жаждет учения не потому, что оно свет, и не ради того, чтобы делиться этим светом с другими. Чем же я лучше предателя Иуды? Разве не предал и я моего спасителя?

А что же другое совершают люди, принимающие духовный сан или идущие в монахи с единственной целью заработать деньги и купить на них хлеб и одежду? Разве не Иуда-предатель тот отец, кем бы он ни считался в здешнем мире, который заставляет своего сына стать служителем бога по той лишь причине, что его дед, дядюшка, брат или сват присмотрел свободный приход, благо не далеко ехать? Назовешь ли иначе отца, отдающего сына в монастырь только потому, что не может завещать ему хорошего состояния или из-за других столь же пустых и суетных причин? Из сотни подобных служителей едва ли один будет пригоден для служения, — да и это надо чуду приписать, — а прочие все равно бросают дом божий и уходят скитаться по свету, становясь бродягами, вероотступниками, позоря святую церковь, бесчестя свой сан, калеча тело и губя душу.

Бог сам знает, кого призвать: он помазал Давида, он выберет себе и служителей. Кто призван господом, тот будет настоящим ему слугой; главное для него — служить богу, а все остальное не имеет значения. Однако разум и справедливость требуют, чтобы тот, кто служит у алтаря, от алтаря кормился; было бы противно совести привязать усталого вола к шесту и не дать ему корму после целодневной пахоты. Пусть каждый поразмыслит и взвесит свое решение, прежде чем, подобно мне, решится на такой шаг. Он должен подумать, на что себя обрекает, на какую опасность идет. Пусть прежде спросит себя, что толкнуло его на сей путь. Бродя впотьмах, он не увидит перед собой ничего, кроме мрака; но путь доброго служителя божья должен быть прям и светел, как солнечный луч.

Напрасно думает иной отец, что позволительно отдать церкви сына, чтобы снабдить его пищей, или что можно посвятить богу тех детей своих, которые хромы, хилы, хворы, немощны, убоги, скорбны главой. Богу нужно не худшее, а лучшее; он-то дарует нам лучшее из того, что имеет, дабы именно этим служили мы его воле. Худым выбором вы обманываете не бога, а себя: если вы и постараетесь припрятать хорошее для себя, бог все равно возьмет, что ему нужно, и вы ослепнете на оба глаза, — больной глаз вы отдали богу, а здоровый он сам у вас отнимет.

Кто путает уздечки, лишь понапрасну калечит лошадей. Каждому свое: нехорошо женить воздержного и постригать в монахи похотливого. Святость живет во многих обиталищах, и к каждому из них ведет своя тропа. Всяк человек да идет к спасению назначенным ему путем, не переходя на чужую дорогу, ибо на ней он наверняка заблудится и в напрасной надежде достичь цели более коротким путем никогда ее не обретет.

Коли путь мой лежит из Мадрида в Барахас[141], было бы глупой блажью пойти через сеговийский мост[142] и угодить вместо Барахаса в Гвадарраму;[143] кто поедет через Сигуэнсу[144], если ему нужно в Вальядолид?[145] Если вы видите, что избрали неправильную дорогу, то сами должны понимать, как глупо ехать по ней дальше. Пусть же девственник остается девственником, а женатый — супругом. Целомудренный да хранит свое целомудрие, а схимник блюдет схиму. Пусть каждый идет своим путем и не норовит перебежать на чужую тропу.

Я решил стать церковнослужителем, чтобы поправить свои дела, добыть верный кусок хлеба и избавиться от заимодавцев, которые по истечении десятилетнего срока должны были насесть на меня без милосердия. Уходом от мира я заткнул бы им рты и оставил бы их в дураках. Итак, я продал дом и выручил почти столько же, сколько истратил. Хотя редко кому удается получить при продаже недвижимости все вложенные в строительство деньги, я почти ничего не потерял; ценность моего дома за это время возросла благодаря другим зданиям, украсившим этот квартал.

Когда судебный писарь составил надлежащим образом все бумаги и подготовил их для подписи, он сказал мне, что первым делом и прежде всего надо пойти к владельцу земельного участка, которому я обязался выплачивать постоянную ренту, и справиться, не желает ли он купить дом за его нынешнюю цену; необходимо было также получить от него письменное разрешение на продажу, уплатить цензовые взносы и двадцатую часть вырученных за дом денег. Когда мы пришли к владельцу участка и все подсчитали, то оказалось, что взносы по цензу не достигают и шести реалов, зато двадцатая часть стоимости дома превышает полторы тысячи. На мой взгляд, это был грабеж средь бела дня и дело ни с чем не сообразное: за что же я должен отдать ему эдакую кучу денег? Весь арендованный участок стоил меньше! Мне не хотелось зря терять столь значительную сумму; однако нельзя было упустить случай и отказаться от сделки, и поэтому я уплатил, оговорив свое право получить эти деньги по суду, ибо, с моей точки зрения, ему с меня столько не следовало.

Услышав это, владелец участка так захохотал, словно я сказал какую-нибудь глупость; пожалуй, так оно и было. Но я думал иначе и спросил, что его так сильно рассмешило. Он ответил:

— Ваша затея. — И добавил, что готов тотчас вернуть деньги, если я соглашусь выплачивать ему ежедневно полуреал до тех пор, пока дело мое не будет перерешено.

Я чуть было не согласился, ибо мне казалось, что нелепый обычай не может быть настолько несокрушим, чтобы судьи, увидя всю его несообразность, тут же его не отменили. Больше того: если бы даже противником моим было само Королевство испанское, которое потребовало бы себе столь чрезвычайных прав через кортесы для пользы государственной казны, я уверен, что суд стал бы на мою сторону, увидев, что именно такое решение пошло бы на благо государства. Доводы мои вовсе не были вздором. Я опирался на приобретенные мною юридические познания, и дело казалось мне совершенно ясным. Возможно, я мог бы частично отстоять свои взгляды, и даже не частично, а вполне, да так, что одолел бы и моего противника, и всех ему подобных. Не случайно такая именно судьба постигла некоторые виды временной ренты, некогда широко распространенные: их отменили, поскольку они оказались нечем иным, как злоупотреблением и ростовщичеством.

Я был уверен в своей правоте; суждение мое вытекало из сути дела и естественного порядка вещей, а ведь именно это лежит в основе всех законов; злоупотребление же цензовыми правами продолжалось лишь потому, что на это не обращали должного внимания. Но как только этим делом занялись, тот же час обнаружили нечто несуразное; порядок обложения не сразу был упразднен, но многое в нем улучшили и исправили.

Исходить надо из того, что предмет стоит столько, сколько за него дали, а уплаченные деньги уплачены окончательно, твердо и бесповоротно; стало быть, участок, проданный мне за тысячу реалов плюс два реала постоянного ценза (больше никто за него не давал и не просил) стоил именно столько; с какой же стати с меня требуют еще три тысячи дукатов моих кровных денег?

По законам разума и справедливости, никто не имеет права обогащаться за чужой счет; почему же владельцу участка разрешалось ограбить меня на такую сумму? Ведь участок стал дороже только благодаря мне; значит, и сумма, на которую он подорожал, должна принадлежать мне одному. В самом деле, если бы построенное мною на этом участке здание рухнуло, земля осталась бы точно такой же, какой была до застройки, в ту минуту, когда я ее арендовал. Взимать двадцатую часть стоимости дома в виде штрафа за его постройку — это не законный доход, а попросту грабеж.

Это ясно само собой: в тот день, когда я продавал свой дом, в нем могла бы находиться поставленная мной дорогая колонна или статуя, и покупатель дал бы мне за дом со всем его содержимым десять тысяч дукатов; но я мог бы уклониться от выплаты владельцу двадцатой части этой суммы, вывезя прочь статую и продав дом только за тысячу дукатов; ведь мог же я это сделать, и никто ничего бы с меня не взыскивал.

Давайте рассуждать дальше. Предположим, вывезя статую, я снес бы ограду, снял потолочные балки, выломал оконные рамы, испортил стены и привел бы дом в такое состояние, что цена его упала бы с десяти тысяч до сотни дукатов; что же? Я имел бы полное право продать его за эту сумму и не выплачивать двадцатую часть за все то, что было в доме раньше, но что я разрушил и уничтожил. Почему же закон терпит, что проданная недвижимость не рассматривается по частям, а облагается вся целиком?

Владелец участка мог бы заявить: «Ты должен заплатить двадцатую часть от тысячи реалов, то есть от суммы, за которую арендовал землю, и с этой суммы, твердой и определенной, я буду взимать годовые взносы». Тогда он был бы в своем праве, опираясь на прямое владение, купленное мною по доброй воле за определенную сумму денег. Но я не согласен, и он не может меня заставить платить за ценности, величину и стоимость коих нельзя предвидеть; ведь они могут быть так велики, что за одну эту двадцатую часть можно купить целую деревню!

Я потратил на отделку три тысячи дукатов, но мог потратить тридцать, триста или тридцать тысяч дукатов, а продать дом еще в тридцать раз дороже. Вот поистине не право, а беззаконие и злоупотребление. Подобные подати не предусмотрены ни в гражданском, ни в каноническом уложении, не имеют под собой никакой почвы и основаны даже не на обычном праве, а просто на местном обыкновении; такие права может устанавливать всякий, кому вздумается; что это за закон, который принят не везде, а только в отдельных местах? И даже на расстоянии нескольких лиг в одних деревнях платят двадцатую часть, а в других нет. К примеру, ни в Севилье, ни в большей части других андалусских провинции ни о чем подобном не знают и даже не слыхивали.

В договоре записано право владельца земли на постоянный ценз, и эти деньги он может с меня получить, но без всяких надбавок и приплат, даже если мне удастся продать участок со всем, что я на нем построил, хоть в сто раз дороже. Кроме того, выплата двадцатой доли могла бы считаться законной лишь в том случае, если бы подобный порядок бытовал по всему королевству; но этого нет и никогда не было; соблюдают сие правило только невежды, чьи обычаи не могут считаться достаточно разумными, чтобы их узаконили по всей стране.

Временный ценз может взиматься только при определенных условиях контракта, и заранее известно, какой процент должен входить в его уплату; по какой же причине постоянный ценз не подлежит тем же правилам? Что это за новая пошлина? На каком основании она взимается? С какой стати ее соглашаются выплачивать? Какая именно часть недвижимости подлежит обложению: та, которую я купил, или та, которую я продаю? Неужто я должен уплачивать постороннему человеку долю с собственных моих денег, тех, что я израсходовал на улучшения и усовершенствования? Если взглянуть на дело непредвзято, забыв о местных обычаях, то всякому ясно, сколь несправедливо отнимать у меня деньги, которые я с самыми честными намерениями и с полным простодушием вложил в постройку дома; ведь, может статься, я пожертвовал на это состояние моей жены и детей, не посчитавшись с тем, что вложенные в строительство деньги дают обычно лишь половину дохода? Как же можно допустить, чтобы средства, затраченные мною на улучшение и украшение арендованного участка, не только наполовину пропали, но чтобы из них еще изымалась двадцатая доля стоимости работ и тем потеря моя делалась бы еще значительнее? А если уж платить какую-то долю, то пусть ее взыскивают по-честному; сумма выплаты должна быть надлежащим образом обдумана и определена; обе стороны должны вступить в разумное соглашение, в котором все продумано и обусловлено. Они должны знать, что договор составляли люди в здравом уме и твердой памяти, что он справедлив; но это не так, и арендные дела порождают только смятение и раздоры. Все кругом толкуют об этих неурядицах, многие прямо называют их злоупотреблениями, и иные выражаются и еще покрепче.

Об этом и поспорили мы тогда с владельцем участка. Оба мы были не великие знатоки законов. Он оспаривал мое мнение и утверждал, что пункт записан в контракте, а потому не о чем и рассуждать: если, дескать, человек добровольно подписался под каким-либо условием, он должен беспрекословно его исполнять. Но я с этим не согласился и привел следующие доводы: допустим, я заключу с кем-нибудь такой договор — я даю ему в долг сто дукатов, а он обязуется вернуть их мне в такой-то срок, если же не вернет, то обязан выплачивать мне по восемь реалов ежедневно до того дня, когда долг будет выплачен. Пусть какой-нибудь глупец и подписался под таким договором, все равно сделка была бы незаконной: мало согласия и подписи сторон; договор сам по себе не должен переходить границ дозволенного и допустимого.

Но он стоял на своем:

— В договоре же сказано, что вы можете продать, но можете и не продавать. Если бы вы не продавали, то ничего не были бы мне должны.

— Вот так рассудили! — возражал я. — Значит, двадцатая доля — это штраф за продажу? Зачем же вы оговорили свое право не давать мне согласия и совать палки в колеса, запрещая продавать дом тому или другому лицу? Ведь этим вы препятствуете продаже. Значит, вы устроились так ловко, что вам за все надо платить?

Продал вещь за хорошую цену, да в придачу желает бесплатно получить индейцев-рабов, которые будут всю жизнь трудиться на него в поте лица, — и все только ради того, чтобы улучшить его участок, обеспечить ему высокий ценз, повысив себе в ущерб стоимость его владений, а в довершение всего еще заплатить ему двадцатую часть затраченных денег!

Я бы мог понять такие притязания, если бы покупщик поступил с тобой нечестно и не по совести. Но ведь землю ты мне продал; теперь не ты, а я на ней хозяин и могу строить на этой земле и сносить постройки по своему усмотрению. Что же ты теперь требуешь с меня подати за то, что я мог на этой земле построить, а мог и не строить? Ты хочешь брать с меня за статуи, пирамиды, фонтаны, а ведь я один ими владею, я проложил водостоки, я провел воду, я имею право все это продать или разрушить, и тебе нет до этого никакого дела. А ты норовишь обложить все это данью и продолжаешь твердить, что земля твоя и, значит, все, что появилось на ней, — тоже твое. Я отказываюсь тебя понять и притязания твои считаю вздорными; и ни один понимающий человек не решит спор в твою пользу.

Все же я заплатил, хоть и против воли, и сразу же подал в суд. Тем временем подошел срок экзаменов в университете; пришлось оставить тяжбу ради других более насущных дел, поручив ее заботам моего тестя и одного знакомого ходатая. Все свои деньги я положил в банк, что давало мне небольшой прирост, брал оттуда понемногу и тратил только на самое необходимое. Так я приобрел сутану и мантию, а затем, собрав все, что могло мне потребоваться, исполнил давнишнюю мечту: отправился в Алькала-де-Энарес.

По прибытии туда я стал думать, как мне повыгоднее устроиться: поселиться ли на своей квартире или поступить на пансион?

Я уже избаловался, привыкнув быть у себя хозяином, жить своим домом, распоряжаться по собственному усмотрению, пользоваться полной свободой. Нелегко мне было сесть на скудные и постные харчи сеньора содержателя пансиона! К тому же господа эти любят распоряжаться каждым шагом своих питомцев; они усаживаются во главе стола, распределяют порции, раскладывая их по тарелкам своими длинными, крючковатыми, как у страуса, когтями, разнимая мясо на волоконца, распластывая на тарелке парочку салатных листиков, нарезая хлеб тончайшими ломтиками, чтобы зря не крошили, и стараясь выдавать почерствей, чтобы меньше его съели; они кладут в олью ровно столько сала, чтобы се можно было назвать «олья с салом», и наливают в миски прозрачную, как дневной свет, похлебку, да так мало, что на дне вы сможете разглядеть самую маленькую попавшую туда блошку; уж лучше накрошить и намять туда хлеба и не слишком присматриваться. И такую олью надо есть дважды в день, пятьдесят четыре раза в месяц; только по субботам подается баранья требуха. В летнее и осеннее время в пансионах кормят фруктами: пяток черешен или вишен, две-три сливы или абрикоса, полфунта или, может, фунт инжира, смотря по числу пансионеров, словом, всего так мало, что, как ни спеши, а второй порции ухватить не успеешь. Виноград делится на веточки, словно двухлетним малюткам на закуску, и ставится в небольшой миске посреди стола — так, чтобы самому проворному ловкачу не досталось больше шести виноградин. И не подумайте, что все это дается вместе. Нет, каждый день что-нибудь одно: когда есть инжир, то нет винограда, а если поданы вишни, то абрикосов уже не будет. Хозяин моего пансиона уверял, что фрукты вызывают перемежающуюся лихорадку, а он радеет о нашем здоровье.

Зимой на стол ставили изюм, разложив его по всей тарелке, словно для просушки. На закуску же подавали ломтик сыра, похожий скорее на стружку из-под рубанка, такой он был тоненький и прозрачный, — чтобы не отягощал мозги; испещренный глазками, он весь просвечивал насквозь; вы бы сказали, что это не сыр, а кружевной лоскуток. Затем пол-огурца, ломтик дыни, из маленьких, с головку новорожденного младенца. В постные дни — чечевичная похлебка, в точности как у Эзопа[146], а уж если хозяин разорялся на гороховый суп, то скажу смело, что самый опытный ныряльщик едва ли добыл бы из котла одну горошину после четырех погружений. А в отваре шафрану столько, что хоть чепчики в нем крась[147].

Каштанами нас угощали только в особый день, о великом посту; меду к ним не полагалось, потому что каштаны и без того сладкие, и давали их немного. Ведь что такое каштан? Дерево, и ничего больше.

Что уж говорить о рыбе: о костистых селедках с мясистым пореем, о копченых сардинах, которые мог переварить разве только луженый желудок, — по одной сардинке на едока, причем с головкой (это в постные дни, ибо в прочее время приходилось довольствоваться вдвое меньшей порцией). Не буду вспоминать про другие рыбные блюда; например, треску, от которой в кишках поднимался треск. А уж яичница-глазунья! Она ничем не уступала той, что я ел в незабвенной харчевне; дело в том, что яйца здесь покупались оптом, — так выходило дешевле, — и хранились в золе или в соли месяцев по шесть-семь.

Не успеют, бывало, благословить трапезу, как пора уже возносить благодарственные молитвы. Недаром рассказывают про одного студента, состоявшего на пансионе, что он однажды запоздал к обеду, прибежал запыхавшись и когда, изнемогая от жары, стал расстегивать ворот, собираясь приступить к трапезе, то услышал, что остальные уже благодарят. Тогда, хлопнув ладонью по столу, он сказал: «Постойте, сеньоры! Я пока не знаю, за что благодарить; пусть благодарят те, кто сыт».

По вечерам подавали мелко-мелко нарубленный салат, куда примешивалась и другая зелень, чтобы не пропало ни одно перышко моркови, репы или лука. Масла подливали мало, а уксус разводили водой. Латук разнимали на листочки, настригали немножко моркови, поливая ее рассолом из душицы. Изредка, по большей части летом, на закуску подавалась тушеная баранина. Для этого у пирожника покупали кости без мяса; так обходилось дешево, а получалось больше. Хоть нечего было пожевать, зато было что пососать. Мы ели хлеб и нюхали соус. На закуску, чтобы не раздразнивать понапрасну аппетита, подавали парочку диких маслин. Вино мы пили кислое, слабое, от которого во рту пахло пивом, если не чем-нибудь похуже.

А с каким усердием хозяйская жена или экономка оповещала нас обо всех постных днях, приходившихся на следующей неделе, чтобы мы не запросили второго завтрака! А как они соединяли в эти дни ужин с обедом — и по правде сказать, всего вместе не хватало, чтобы заморить червячка: каждая порция отвешивалась на точнейших весах, словно шафран, и тянула не больше четырех унций. Можно было подумать, что отмеривавший сию дозу казуист знал, что именно столько нам и необходимо. А мы-то даже не взмолились, чтоб он нас пощадил и приравнял бы нас ради школярских трудов и голодного житья к прочим страдальцам, добывающим в поте лица хлеб свой. Неужели он воображал, что этой скудной пищи достаточно для поддержания жизни? Всего было так мало, все было такое невкусное и несвежее, как подают в одних только студенческих пансионах. Живется таким студентам хуже, чем даже приютским детям, о которых известно, что желудки у них присохли к позвоночнику, и они больше озабочены насыщением тела, чем просвещением ума.

Содержатель нашего пансиона любил ссылаться на Марка Аврелия[148], который говорил, что-де много едят и мало читают только невежды, просвещенный же юноша отвращается от еды, дабы вполне предаться наукам. Упитанность хороша в свиньях и лошадях, но человек должен быть сухощав, ибо толстяки тупы, неповоротливы, непригодны к военному делу и вообще ко всем занятиям, требующим ловкости и быстроты.

Я с радостью признал бы его правоту, если бы он в свою очередь согласился со мной: кто ест мало и плохо, недолго протянет. Если я не доживу до конца обучения, к чему и начинать? Скажите, ради всего святого, где вы видели, чтобы голодного сокола выпускали на охоту? Кто и когда выходил со сворой некормленных легавых или борзых?

Мы оба правы, но во всем нужна мера. Нехорошо наедаться до отвала; однако не годится есть так мало, что едва таскаешь ноги, а ведь многих студентов постоянно мутило от голода.

Несмотря на все это, я избрал жизнь в пансионе; этот выход показался мне наименее плохим. Ведь я уже был не мальчишка и товарища должен был искать под стать себе. Но люди столь же несхожи характерами, как и лицами. Неровен час, такой попадется, что втянет меня в разгульную жизнь, таская в кабак, а не в школу.

Из двух зол надо выбирать меньшее. Я поступил на пансион с твердым решением отмахиваться от всех шуток и насмешек над тем, что такой взрослый балбес, обросший бородой не хуже женщины из Пеньяранды[149], затесался среди ребятишек. Но в пансионе оказалось еще несколько студентов моего возраста; бородачи и юнцы жили вперемешку, словно горох с бобами. Наконец-то я мог оставить все житейские заботы: не надо больше хлопотать об еде, думать, где бы пообедать или поужинать; я свободен и могу всецело предаться ученым занятиям. Больше всего я радовался тому, что обхожусь без кухарки, потому что прислуга в доме — что огонь в соломе: истребляет все без остатка.

Вот дошла очередь и до кухарок. Давно пора хорошенько перетряхнуть это сословие или хотя бы оттрепать их за косы. Я имею в виду тех, что берутся прислуживать студентам; и лихой же народ эти бабенки! Воруют проворно, работают с ленцой. В кладовых у них чисто, в комнатах грязь. Мне попадались и такие стряпухи, которые уворовывали не менее трети от всего, что вверялось их попечению; если нельзя было взять деньги, то они крали припасы, уголь, пряности, горох, — словом, все, что удавалось, и, набрав изрядный запас товаров, продавали их мне же: просили денег на закупки, а сами обходились тем, что накопили из моей снеди.

Если этим женщинам велят постирать, они крадут мыло, а одежду вашу расстилают на камнях на дне ручья и колотят по ней скалкой, так что от белья остается ровно половина. Мало того что обворовывают на мыле, еще и одежду рвут.

А на что ей столько денег и куда все это идет, тоже известно: на ее ненаглядного сожителя! Для него покупается самый свежий хлеб, для него снимаются пенки с вашей ольи, для него из кастрюли извлекается все самое вкусное и ароматное. Если он ненароком придет в гости, все ему подается свежее и горячее: душистый соус, мягкое мясо без костей, его облекают в ваши сорочки, стиранные мылом, — и все это за ваш счет.

Одним словом, это женщины вредные, упрямые и вороватые. Они ни в чем не уступят мальцу, который взялся носить за солдатом его котомку: мальчишка этот разом, — и совершенно незаметно, — съел у солдата полпирога, да еще ухитрился из восьми мараведи украсть двенадцать; а сделал он это так: снял с пирога верх и выел всю начинку, а когда хозяин послал его купить вина на восемь мараведи, он продал кувшин за четыре мараведи, а потом вернулся весь в слезах и сказал, что кувшин у него выпал из рук и разбился, а вино все вылилось.

Каждая четверть бараньей туши, купленная моей кухаркой, превращалась из четверти в одну пятую, причем неукоснительно исчезала почечная часть; она говорила, что лучший кусок, по обету, жертвовала святому Зоилу Блаженному[150], почему мне так ни разу и не удалось его отведать. Зато любезный ее сердцу студентик, как видно, не страдал от избытка благочестия и постов не соблюдал. Ему не было отказа ни в какой пище, от всего он получал изрядную долю, а подчас и все блюдо целиком. В таковых случаях она говорила: «Да ведь я мясо вот здесь положила, оно лежало вот на этом самом месте, вот тут; верно, кошка съела», — и всякий раз находила отговорки и предлоги, чтобы скрыть недостачу.

А попробуйте ей помешать или чем-нибудь воспрепятствовать! Попробуйте вымолвить хоть словечко наперекор! Во всем околотке не найдется дома, лавки, харчевни или пекарни, где ваше житие и деяния не стали бы предметом толков и пересудов: все кругом заговорят, что вы человек никудышный, неуживчивый, ничтожество, скупердяй, брюзга, что вы ходите в курятник считать яйца и щупать кур, что вы снимаете и прячете жир с бульона, что вы привязываете за веревочку сало, которое варится в супе, а потом вынимаете и назавтра снова кладете в кастрюлю, чтобы хватило на целую неделю. А если ваша кухарка от вас уйдет и вы захотите нанять другую, ничего у вас не получится, и вы будете сами варить себе суп: ни одна женщина не пойдет к вам в услужение, пока не наведет справки, а ее уведомят обо всем, что говорила о вас ваша прежняя стряпуха и почему от вас ушла. Кто хочет пользоваться их услугами, должен безропотно сносить любую выходку, ни в чем им не перечить, исполнять все прихоти, а они все равно будут недовольны.

Еще до женитьбы я как-то раз нанял себе кухарку; она оказалась грязнухой и лентяйкой, прислуживать не умела и к тому же любила выпить; я на третий же день ее отпустил и взял другую; эта только что оправилась от болезни и, не проработав у меня двух дней, снова слегла; пришлось отправить ее в больницу. Тогда ко мне привели третью; эта оказалась отпетой воровкой; помню, я приказал ей сварить кролика; она разрезала кролика на части, сварила в кастрюле, а на стол подала только голову да потроха, остальное же исчезло неведомо куда. После этой наглой выходки я и дня не стал держать ее у себя: наутро же уволил. Когда соседи увидели, что за шесть дней я переменил трех кухарок и каждая, покидая мой дом, плакала и ругалась, обо мне пошли нехорошие слухи, меня стали обвинять во всех смертных грехах, и больше трех недель я ходил обедать в харчевню; наслушавшись сплетен, ни одна женщина не хотела поступать ко мне в услужение. Наконец кто-то из приятелей привел ко мне новую стряпуху, которая оказалась хуже всех прежних: она гуляла со всем околотком, так что вокруг нее постоянно вился целый рой поклонников. Я хотел тотчас же отправить ее восвояси, но побоялся соседей. Я не шучу; уволить эту бабу я не решился и предпочел отказаться от квартиры и переехать в другую часть города, а пока потерпеть.

Когда вы дома, им необходимо уйти по своим делам; когда вы уходите, они расположены сидеть дома. Когда им нечего делать, они просят купить кудели и поставить прялку; купишь им кудель и прялку, они будут повсюду жаловаться, что вы жмот и жадина; словом, что бы они ни делали, все неспроста.

Впрочем, подозревать подозревайте, а худого не подумайте. Если и бывают кухарки, ведущие себя столь недостойно, то исключительно среди тех, которые обслуживают студентов. Остальные же ни за что не спутаются с лакеем или конюхом, ни одна не украдет ни полушки, хоть вы рассыпьте деньги по всему полу. Не то чтобы я не мог терпеть в своем доме воровство и распутство, — хотя и этого не следует допускать, — а досадно было, что они старались меня одурачить и сбить с толку, прикрывая свои проделки лживыми увертками и слезами; видя воочию воровство и обман, я вынужден был притворяться, будто верю, что все у них честно и благородно; это-то более всего меня и бесило.

Да, немало приходится терпеть от служанок любого возраста; неизвестно, что хуже — старухи или молодые. Если столько муки приходится принимать от одной, что же должен выстрадать несчастный, которому приходится держать сразу двух? Счастливец, кто может жить без служанок или обойтись самым малым их числом. Известно, что чем больше слуг, тем меньше проку. Впрочем, спешу заверить, что все вышесказанное никак не относится к моей почтенной кухарке, сеньоре Эрнандес, которая слышит мои речи. И я и все знают, что женщина она почтенная и не будет на меня сердиться, особенно если я поднесу ей стаканчик.

Итак, я определился в пансион, чтобы не связываться с кухарками. А недостачу в пище пополнял из собственных припасов, которые хранил у себя в комнате; благодаря: этому я мог продержаться до конца курса, добавляя к рациону по мере необходимости. Хозяин любезно разрешал нам время от времени зажарить на кухне хороший кусок жирной свинины, если его приглашали принять участие в трапезе, и так угощался за счет своих питомцев не менее четырех раз в неделю.

Прослушав курс свободных искусств и метафизики, я окончил его вторым из нашего выпуска, что было вопиющей несправедливостью, ибо по всеобщему мнению я заслужил звание первого; но предпочтение отдали сыну одного из университетских столпов.

После этого я приступил к изучению богословия. Предмет сей пришелся мне по сердцу; я и вообще занимался науками с удовольствием, нравилась мне и развеселая школярская жизнь, так похожая на все, к чему я привык с детства.

Кто на свете пользуется столь же полной свободой? Кому еще живется так спокойно и беззаботно? Есть ли увеселения; в которых было бы отказано студенту? Видит ли он хоть в чем-нибудь отказ?

Если ты человек серьезный, то без труда найдешь товарища; если весельчак и гуляка — тоже не останешься один как перст. Каждый выбирает, что ему по вкусу. Прилежный может потолковать с коллегой о науках, пойти послушать лекцию, поспрягать глаголы, покорпеть над сочинением. А если захочет рассеяться, за чем дело стало? Школяр — все равно что женщина из Монтаньи, у которой прялка всегда при себе: куда бы ни направился студент, хотя бы просто побродить в тени зеленых прибрежных рощ, он и тут не перестанет суммировать, аргументировать, дискутировать с самим собой, не замечая одиночества. Правду говорят, что занятый делом человек не бывает один.

А если раз-другой в году задумаешь встряхнуться, немного ослабить тетиву и покутить в компании приятелей, — что может сравниться со студенческой гульбой? Есть ли на свете лучший праздник и потеха, как стащить пирог, укатить дыню, опрокинуть лоток с миндальным печеньем? Кто и где умеет проделывать все это столь же ловко и красиво? Если вам вздумается пропеть на улице серенаду, испещрить надписями стену чужого дома, устроить достойную встречу новичку, освистать профессора или затеять ни с того ни с сего уличную потасовку, — есть ли на свете другие удальцы, которые могли бы поспорить со школярами из Алькала? Где еще найдете вы светлые головы, сведущие и в искусствах, и в медицине, и в богословии? Где еще услышите вы диспуты, которые могли бы сравниться с теми, что устраиваются в коллегиях по теологии и трем великим языкам?[151] Есть ли еще где факультеты, выпускающие каждый год таких прекрасных и высокоученых студентов? Где еще собрано столько жаждущих знания умов, кои, живя в дружбе и братстве, постоянно соперничали бы между собой, словно непримиримые враги, в ученых занятиях и упражнениях? Где найдешь ты такую кучу верных друзей? Где еще царит такая учтивость в манерах, стройный лад в музыке, мастерство в фехтовании, танцах, беге, прыжках и кегельной игре, — а ведь от всего этого ум делается острее, а тело гибче. Где еще собрано воедино столько благ, включая мягкий климат и плодородную почву? И над этим великолепием высится знаменитый соборный храм, достойный именоваться Фениксом всей испанской земли — столь много соединилось в нем знаменитых имен.

О мать Алькала! Как тебя воспеть? Сумею ли замкнуть свои уста, чтобы не оскорбить тебя недостойной речью, и где найду нужные слова, коли молчать я не в силах! Редко встретишь там студента, настолько нерадивого или предавшегося пороку, чтобы, позабыв главную цель, он пренебрег бы своими обязанностями — это у нас считалось позором. О сладкое студенческое житье! Приятно вспомнить, как мы, бывало, «наряжали епископа»[152], глумились над новичками, окружали их кольцом и обстреливали плевками, били палкой, вымогали вступительный взнос, отбирая последнюю книгу и снимая с плеч сутану! А сколько было треволнений с выбором старосты, как мы подтасовывали голоса, сколько хлопотали, чтобы заручиться лишним сторонником, как боролись за честь своего землячества!

А потом, когда запаздывал обоз с продовольствием из родных мест, все скопом несли свою одежду в заклад: одни шли в булочную, другие в бакалейную лавочку; растрепанный Скот попадал к пирожнику, Аристотель без переплета — к кабатчику; кольчугу отправляли под тюфяк, шпагу под кровать[153], щит — на кухню, к печным заслонкам и крышкам от кастрюль. Да что говорить! Была ли в городе хоть одна кондитерская, где бы мы не оставили чего-нибудь в залог, когда нам переставали верить в долг?

Таким-то манером среди разнообразных увеселений прошел я курс богословия, и в конце последнего года, когда я уже готовился стать бакалавром, понесли меня грехи в воскресный вечер на ромерию[154] в Санта-Мария-дель-Валь. Бывают в жизни такие гулянья, что лучше бы ты сидел дома со сломанной ногой. С этого дня начались мои несчастья, тут поднялась та буря, которая разбила мою жизнь, развеяла состояние и погубила честь.

Отправился я туда с единственной целью посетить святую обитель божью. Но, войдя в церковь, я увидел в толпе несколько молодых и весьма миловидных женщин. По привычке, думая же совсем о другом, подошел я к чаше со святой водой, опустил в нее пальцы и окропил лоб; но глаза мои, словно прикованные к этим женщинам, ни разу не обратились ни к алтарю, ни к чаше со святыми дарами. Я преклонил колено, выставив другую ногу вперед, точно арбалетчик в засаде, осенил себя вместо крестного знамения какой-то торопливой закорючкой и сразу же направился туда, где находились мои красотки. Но они уже встали и, выйдя из церкви, пошли вдоль по тополевой аллее к берегу реки, выбрали там удобную лужайку и уселись, словно на ковре, на зеленой травке.

Я шел за ними следом, видел, где они расположились, и издали наблюдал, как, немного отдохнув, они начали доставать из рукавов взятые с собой закуски; тут я к ним и подошел. Общество состояло из вдовы-трактирщицы с двумя дочками, прекрасными, как Кастор и Поллукс[155], и их подружек, молодых девушек, исполненных прелести и грации. Но та, что носила имя Грация — старшая дочь трактирщицы, — настолько превосходила остальных красотой, что всех затмевала; они были звезды этого небосклона, а моя Грация сияла среди них подобно солнцу.

В Алькала меня все знали: я жил там уже семь лет, одевался всегда хорошо, считался одним из лучших студентов университета и слыл богачом. Девушки были большие насмешницы и хохотушки. Они приступили к закуске; я напросился к ним в компанию и, весело посмеиваясь, снял шляпу. Но лучше бы я не обнажал свой лоб, ибо его вскоре снабдили двумя такими ветвистыми украшениями, что и шляпа не могла их скрыть.

Впрочем, оставим пока сей предмет; прежде чем продолжать повествование, я хотел бы уведомить вас, что расходы на обучение, а именно: на книги, экзамены и университетское одеяние, привели к тому, что я потратил ровно столько, сколько имел. Деньги у меня еще были, но мало, слишком мало для посвящения в сан, а я не мог получить степень бакалавра богословских наук до того, как стану священником, что было никак невозможно для человека, не имевшего капеллании[156]. У меня не оставалось другого выхода, как обратиться за помощью к тестю; он поддерживал со мной дружбу, которой до сих пор ни разу не изменил.

Он подбодрил меня и дал не только добрый совет, но и средства к его исполнению; если человек может помочь и советом и делом, то было бы недостойно ограничиться одним советом и не оказать помощи. Тесть обещал передать мне в пользование приданое моей покойной жены, чтобы на эти деньги я основал капелланию в память о ней, а сам подписал бы контррасписку, которая содержала бы указание на истинную принадлежность денег, а также обязательство вернуть их по первому требованию. Вот вам и еще один пример злоупотребления контррасписками: через них нарушаются установления святых соборов, и все это совершенно открыто; никто не боится гнева церкви и наказания за столь явную симонию.

Боже правый! Не пора ли пресечь сие вопиющее зло! Но не будем рвать нить нашего повествования. Я горячо поблагодарил тестя и поцеловал ему руку, восхищенный тем, как охотно он шагает со мной плечом к плечу, сопровождая по дороге в ад. А что, разве это не правда?

Я уже слышу ваш ответ: нечего, мол, тебе соваться не в свое дело и судить вкривь и вкось о разных предметах. Просто я не мог удержаться, а лучше бы удержался.

— Эх, брат Гусман, твое ли это дело? Или тут есть для тебя какая-нибудь польза иль корысть?

— Это верно: чего нет, того нет.

— Неужели ты воображаешь, что первый заметил зло или что ты последний, кому придется о нем говорить? Занимайся своими делами, говори о том, что тебя касается: как ты подсел к девушкам и прервал их завтрак, а с ним вместе и повествование. Обратись же к своим делам. А высокие материи оставь для тех, кому они по зубам.

— Ты прав, не спорю; а раз я признал твою правоту, будь и ты снисходителен, прости мне провинность, и вернемся к моей истории.

Итак, я был, как ты уже знаешь, студентом последнего курса и основал капелланию, чтобы иметь право на ученую степень, а тем временем готовился через три месяца принять сан. Был уже февраль месяц; посвящение в сан приходилось на первый весенний пост, а присуждение ученых степеней на начало мая.

Приглянувшаяся мне девушка всем взяла: язычок у нее был острый, глаз зоркий и имя тоже подходящее — это была воплощенная грация, и все музы и грации вместе взятые не могли бы одержать над нею верх. Она соединяла в себе все женские прелести; лицом была так хороша, что нет слов описать ее красоту, лучше уж промолчать; она умела петь, весьма искусно играла на гитаре, притом была находчива и приятна в обращении, ум имела быстрый, а глазки такие живые и веселые, что улыбка расцветала там, куда они обращались.

Я вперил взор в ее очи, и молнии наших взглядов, скрестившись в глубине, впились нам в души. Я понял, что нравлюсь, — она убедилась, что любима. Сердцем моим она завладела вполне и видела это по моим глазам. Но уста молчали; я не сказал ей ни слова, только просил оказать мне милость и позволить присоединиться к их трапезе. Каждая из девушек предложила мне часть своего завтрака, и все в один голос упрашивали принять угощение.

Поблагодарив за любезность, я разостлал свою мантию, уселся на ней и позавтракал на славу, ибо угощали меня наперебой. От избытка благодарности я не мог не пить в ответ на их тосты, и вместо закуски получился изрядный ужин. Когда с едой было покончено, одна из служанок вытащила из-под накидки гитару. Грация, со всей свойственной ей грацией, подала мне ее из рук в руки и попросила сыграть, потому что подружкам ее хотелось потанцевать. Все они танцевали изящно и красиво, но лучше всех моя избранница; и я предался любви всей душой.

Утомившись, они присели отдохнуть, и тогда я отдал гитару той, из чьих рук ее получил, и стал просить, чтобы она что-нибудь спела. Красавица согласилась без всякого жеманства; она настроила гитару и запела так, что время словно остановилось; я не заметил, как прошли часы и стало темнеть.

Пора было возвращаться домой. Я проводил своих новых приятельниц до самого дома, не выпуская из руки ручку моей красотки. Сначала я робел и не знал, с чего начать; она заметила мое смущение и, не то нарочно, не то нечаянно, вдруг споткнулась и чуть не потеряла с ноги чапин;[157] я протянул руки, чтобы подхватить ее, и она почти упала в мои объятия; лица наши соприкоснулись. Когда она выпрямилась, я взял вину на себя и сказал, что, верно, сглазил ее, так как слишком упорно на нее смотрел.

Она ответила так ловко, что я не мог не поддержать разговора и отважился слегка пожать ей руку. Она рассмеялась и сказала, что давить бесполезно, все равно ничего из ее руки не выдавишь. Я осмелел и стал бойчее на язык; мы немного отстали от других, так как она не могла идти быстрей, и стали говорить о нашей любви, — вернее, я о своей, а она в ответ смеялась, будто принимая все за шутку.

Матушка ее была женщина сообразительная; она охотилась за зятьями, а дочки ее за женихами. Я был хороший жених. Они дали мне получше заглотнуть крючок, позволили проводить до самого дома, а там пригласили и зайти. В жилище у них все было опрятно и привлекательно. Мне пододвинули стул, усадили, поставили на стол банку с вареньем, подав к нему воду в кувшине. Холодная вода — вот в чем более всего нуждалось мое сердце, отравленное любовным ядом. Но, увы, и это средство не помогло.

Пора было уходить. Я распрощался с хозяйками, умоляя не отказать мне в милости и разрешить время от времени их навещать. Они отвечали, что будут ждать меня, если я соблаговолю считать их дом своим, но в искренность моего обещания поверят только тогда, когда за словами последует дело.

Я откланялся и ушел. Но нет! Уйти я не мог: сердце мое осталось с ними, а со мной — образ моего сокровища. Можете себе представить, как провел я эту ночь! Как медленно тянулись для меня часы, как мало я спал, какая сумятица царила в моих мыслях, какая битва разыгралась в душе, какие меня осаждали тревоги, словом, какая буря разбушевалась накануне того дня, когда я, казалось, достиг уже тихой пристани! Как случилось, что среди тишины и безветрия вдруг поднялся столь сильный ураган? Как мог я не почуять его приближения? Что теперь спасет меня от верной гибели? Я видел, что погибаю, и не питал никакой надежды на избавление. А утром, отправившись на лекцию, я был как потерянный и не понимал ни слова из того, что в ней говорилось.

Вернувшись домой, я сел за стол, но есть не мог: куски застревали у меня в глотке, я ничего вокруг себя не замечал и был в таком смятении, что товарищи мои всполошились, а хозяин пансиона забеспокоился; он считал, что я захворал какой-то тяжелой болезнью, и был недалек от истины: эта болезнь и привела меня на край могилы.

Он спросил, что со мной делается. Я ничего не мог ответить и только сказал, что вещее сердце чует беду и с самого вчерашнего вечера так ноет и болит, что я едва жив.

Хозяин начал меня уговаривать, что стыдно быть суеверным Мендосой[158], надо поскорей выбросить из головы вздорные предчувствия и забыть о предрассудках, ибо все это не что иное, как избыток дурных соков, которые скоро выйдут из моего тела. Я-то хорошо знал, что от моей болезни не помогут никакие травы, но утаил свою мысль и сказал:

— Конечно, сеньор, так оно и будет, я последую вашему совету, но сейчас мне очень худо.

Я встал из-за стола не пообедавши и поднялся к себе. Тоска душила меня, я бросился на кровать, лег лицом в подушку, чтобы заглушить вздохи, и залился слезами, от которых она промокла насквозь. Мне стало немного легче; спеша увидеть единственного врача, способного унять мои страдания, я махнул рукой на лекцию, накинул плащ и отправился к моей любезной.

В коротких словах невозможно разъяснить, как опасно пренебрегать привычным упражнением; упустить хотя бы одно звено в цепи — все равно что упустить петлю в чулке: все труды пойдут прахом. Я прогулял одну лекцию, а получилось, что пошли насмарку все четыре пройденных курса, да и мне самому пришел конец. Я стал пропускать то одно, то другое занятие, потом и вовсе забросил науки и даже нисколько об этом не жалел.

Любовь занесла меня в список своих слушателей. Ректором моим стала Грация, моими профессорами — ее грации, а моей единственной наукой — ее желания. Началось это с улыбок, а кончилось слезами. Я шутил, когда просил их угостить меня пирожком; а пирожок этот встал у меня поперек горла. Он был пропитан ядом, отнявшим у меня разум, и целых три месяца я ходил словно умалишенный, вызывая всеобщее осуждение и множество толков о том, как безрассудно губит свою жизнь отличный студент. Ректор сжалился надо мной, узнав о постигшей меня беде, и хотел помочь, но вышло еще хуже: теснимый со всех сторон полчищами врагов и злейшим из них — любовью, я не выдержал и сдался.

Любовь наша зашла уже довольно далеко, меня одаривали милостями, манили обещаниями, подавая надежду на полное исполнение всех желаний, а желал я быть ее супругом. Попробуйте встать на мое место, и будь вы хоть самым рассудительным человеком на свете, с вами случилось бы то же самое: побывайте-ка в подобных сетях, испытайте такое же искушение, побудьте в шкуре затравленного зверя — и тогда подавайте разумные советы. Я не видел иного выхода и бросил все ради благ, суливших избавление.

Мать девушки предложила мне стать хозяином их дома и имущества. Ее трактир пользовался доброй славой, дело она вела широко и успешно, получая немалый доход; мне всячески угождали, стараясь угадывать мои желания; держали меня в чистоте и опрятности, подавали каждый день самое свежее белье, оказывали такое уважение, словно я был главой семьи. Кто бы мог предугадать, что все это исчезнет без следа? К тому же я не хотел давать пищу злым языкам, которые уже приписывали мне то, что, окажись оно правдой, означало бы для меня спасение. Да, с вашего позволения, сеньоры, я женился.

Недорого продал я свои знания и все годы, посвященные наукам! Еще немного, и я получил бы сан и степень, обзавелся бы своим приходом, — все это было не только возможно, но несомненно… И вот, достигнув вершины всех усилий, накануне заслуженной награды, я вновь, словно Сизиф[159], принялся вкатывать наверх свой камень.

Ныне я возвращаюсь мыслью к тому, что тогда совершил. Любит бог переиначивать по-своему намерения и замыслы людей! Алтарь уже воздвигнут, хворост уложен, Исаак распростерт под обнаженным лезвием, рука занесена и готова обрушить удар — и вдруг он отменяет казнь![160]

Ах, Гусман, Гусман, на что пригодились бессонные ночи, усердные труды, высокие помыслы? Зачем было столько раз подниматься до рассвета, посещать лекции, держать экзамены, добиваться отличий?.. Я уже рассказывал, как в детстве любой путь и всякая дорога вели меня к нищенской суме; так и теперь после стольких усилий я снова очутился в трактире, и дай бог всем людям моего склада, чтоб они не кончили еще хуже.

ГЛАВА V

Гусман де Альфараче бросает университет, берет с собой жену и переселяется в Мадрид, откуда им в скором времени приходится уехать

Итак, я перешел из бакалавров богословия в магистры земной любви; вы легко поверите, дорогие читатели, что я заслужил степень лиценциата этой науки, а потому позволю себе поведать вам все, что о ней узнал, а узнал я немало, так как был верным ее служителем.

Однако, задумав дать определение любви, мы тотчас убеждаемся, что это делалось не однажды и неисчислимыми знатоками, и нам не остается ничего другого, как повторить уже сказанное тысячу раз другими.

Столь причудлива и своенравна любовь, так различна она у разных людей, к столь неожиданным последствиям приводит, что чем больше о ней толкуешь, тем меньше ее понимаешь; а все-таки вслед за многочисленными предшественниками скажем свое слово и мы.

Любовь — это приступ безумия, порожденный праздностью, питаемый своеволием и лишними деньгами и исцеляемый удовлетворением низменной страсти. Это воспарение животной похоти, тончайшее и всепроникающее облако, которое через глаза попадает в сердце и, подобно ядовитому соку травы-самострела[161], не останавливается, пока не дойдет до сердца.

Любовь — это гость, которого мы радостно к себе приглашаем, но стоит раз его впустить, как он поселяется надолго, и выдворить его из дома нелегко. Это своевольный и вздорный ребенок, впавший в детство старик, сын, не щадящий родителей, отец, оскорбляющий сыновей. Это божество, не знающее милосердия, тайный враг, притворный друг, слепец, бьющий без промаха, вялый празднолюбец, могуществом не уступающий самой смерти.

Божок этот не признает закона, не повинуется разуму. Это нетерпеливый, подозрительный, злопамятный и льстивый деспот. Его изображают слепым, потому что он не различает, не выбирает, не ведает ни меры, ни срока, ни порядка, ни смысла, ни верности, ни стыда, и всякий шаг его неразумен. Он крылат, и потому на лету хватает свою жертву и влечет ее к печальному концу. Он без труда достигает лишь того, что выбрано вслепую, он не признает терпеливого ожидания, робости в помыслах, учтивости в речах, скромности в мольбе, рассудительности в поступках, равновесия в мыслях, осмотрительности в трудные минуты.

Я полюбил с первого взгляда, и такова была сила моего врага, что я сдался без сопротивления. Для этого не потребовалось долгого срока, о котором ошибочно толкуют иные. После грехопадения наших прародителей Адама и Евы на тех же самых дрожжах замешивается тесто наших пороков; часовой механизм человечества так проржавел и расшатался, что ни одно колесико не стоит на своем месте, нет уже ни одной исправной пружинки. Все в нем перепутано и разлажено, и ныне он вовсе не похож на то, что создал некогда господь; а случилось это из-за одного лишь непослушания! Отсюда и пошло ослепление разума, потеря памяти, низость стремлений, беспорядок в желаниях, злодейство в поступках, обман в чувствованиях, упадок сил и порочность вкусов. И весь этот свирепый сонм врагов налетает на душу, когда господь влагает ее в тело! Они вцепляются в еще не окрепший дух, прилипают неотрывно, уродуют и развращают его льстивыми посулами, обманчивой прелестью и обращают его в свое подобие.

Вот почему можно сказать, что душа наша состоит из двух враждующих половин: одна половина божественная, просветленная разумом, а другая преданная разврату. Плоть слаба, податлива и, отравленная грехом, столь несовершенна, что сумятица и разлад стали нашей истинной натурой. Вот почему нет более славного подвига, как победить свои страсти. Нужна огромная сила, чтобы устоять против их натиска и обуздать их порывы; разум и вожделение беспрерывно ведут жестокую войну. Вожделение потворствует нашей грешной природе, сулит, то, чего мы и сами алчем, о чем нам радостно мечтать; разум же, напротив, подобен придирчивому учителю, который стремится выколотить из-нас пороки и ходит за нами с розгой, укоряя за дурное поведение и увещевая исправиться. И мы, словно непослушные дети, убегаем из школы, убоявшись порки, и отправляемся в гости к добрым тетушкам и бабушкам, где нас угощают сластями.

Вот и выходит, что разум всегда или по большей части побеждается вожделениями, которые и властвуют над нами безраздельно. А поскольку вожделение плотской любви самое сильное, самое яростное, присущее нам, как дыхание и самая жизнь, — отсюда следует, что любовную страсть еще трудней подавить, чем все прочие; это самый опасный наш враг, который набрасывается и одолевает с непобедимой силой.

Правда, разум обладает старшинством и занимает первенствующее место, а потому в иных случаях способен своей прозорливостью и мудростью помешать нечаянному взору (пусть даже на его стороне все могущество зла) разом отнять у человека волю и перевернуть всю его жизнь. А впрочем, как уже говорилось выше, вожделение так разнузданно, так могущественно, так своевольно, что не диво, если любовь вертит нами по своей воле. Не надо забывать и того, что всякое благо по сути своей нам желанно и достижение его — цель всех наших поступков; в любви же мы видим именно благо и наслаждение, к которому стремимся всей душой. Если бы на то наша воля, мы бы рады превратить предмет наших вожделений в нечто от нас неотделимое, принадлежащее нам так же несомненно, как наше собственное тело.

Из всего этого следует, что вовсе не нужны продолжительные раздумья, долгий срок и тщательный выбор, чтобы человек мог влюбиться; достаточно первой и единственной встречи — и уже у обеих сторон возникает взаимная склонность или тяготение, именуемое «сродством крови», которое подвластно одному лишь влиянию небесных светил. Токи сердца, вырываясь наружу через глаза, проникают в сродный ему предмет и затем, вернувшись обратно в пославшее их сердце, запечатлевают там все, что отразили и к чему вожделели. И если предмет сей покажется нашему сердцу прекрасным и достойным высокой платы, то несчастное сердце, стремясь завладеть этим предметом, добровольно отдает взамен самое бесценное свое сокровище — свободу и становится пленником тирана, которого впустило в свою обитель.

В тот самый миг, когда сердце полюбит, человек повелевает своему разуму доказать, что предмет его любви есть высшее благо; и так, жаждая овладеть сим призрачным благом, человек сам становится ему подвластен.

Само собой понятно, что нет никакой разницы, долго ли утверждалась любовь в сердце или же возникла в одну минуту. Мы не умеем, а лучше сказать, не желаем держать себя в узде; из-за порочности нашей натуры, неразумия, робости духа и слабости сил мы позволяем ложному сиянию ослепить нас и сами летим на огонь, обжигаясь, опаляя крылья и губя жизнь. Нам мнится, что и божеские и человеческие законы велят нам предаться сему пламени; жертва кажется нам столь же естественной и неизбежной, как то, что солнце светит, стужа леденит, огонь жжет, тяжелые предметы падают, а воздух стремится вверх; и мы не внемлем голосу разума, не даем простора своей свободной воле; напротив, упраздняем их права и привилегии, не позволяем им спасти нас: ведь мы по своей охоте подчинили себя любовному стремлению, добровольно отказавшись от свободы. Вместо того чтобы бороться с врагом, мы сами вложили оружие в его руки.

Так кончается битва между трезвым рассудком и плотскими страстями. Пока мы юны и невинны, разум еще может править нами и охранять наш мир и покой, но после первого же грехопадения рассудок подпадает под власть низменной плоти и становится ее покорным рабом. Дальше — больше: развращенный ум сам начинает потворствовать страстям, и тогда, предавшись вполне своим похотливым желаниям, одержимый страстью человек бесстыдно простирается в грязи, утоляя жажду в мутной луже порока; словно ловчая птица, выпущенная с колпачком на глазах, он то взвивается в поднебесье, то рассекает лесную чащу, не предвидя грозящей опасности, не трепеща верной гибели. Он не желает видеть препятствий, воздвигаемых временем, и потому любовь нетерпелива — и все это я испытал на себе.

Я женился вторично, по собственному горячему желанию, и был уверен, что никогда об этом не пожалею и буду счастливейшим человеком на свете. Я и думать забыл о том, что таинство брака свершается ради служения божьей воле и освящено заботой о продолжении рода и воспитании потомства; думал я только об утехах и радостях. Тем менее прислушивался я к доводам рассудка, к услугам коего в тот момент вовсе не обращался. Я шел своим путем с зажмуренными глазами, прогнав прочь разум, отрекшись от правды, ибо разум и правда твердили мне, что, беря в жены красавицу, я взваливаю на себя одного тяжкую ношу, которая должна быть у супругов общей. Короче говоря, последовав наущению злого духа, я по собственной воле искал и обрел желанное зло: красота, грация и дарования ослепили и околдовали меня, ибо жена моя обладала всеми женскими прелестями, и все ее прелести были неподдельными.

Ошибается та, что думает, будто безобразие, прикрывшись маской красоты, способно нас обмануть: маска недолго держится на лице, и истина вскоре вновь предстает перед нами во всей своей наготе.

Я узнал счастливые дни: кто не испытал тещиной ласки, не знает, что такое блаженство. Она баловала меня, как родного сына, и старалась угодить чем только могла. Ни разу не случилось кому-нибудь из постояльцев ее трактира принести к столу изысканное яство, чтобы мне не достался из него отборный кусочек, чтобы она не угостила меня каким-нибудь лакомством, если могла его добыть. За женой моей почти не дали приданого, и потому она не имела голоса, да и не чувствовала себя вправе требовать от меня больших расходов. Она была еще так молода, что я мог сделать из нее все, что хотел. Я вошел в семью, которая гордилась союзом со мной и охотно признавала мое превосходство. Кто породнится с человеком выше себя, тот навеки заведет себе капризного господина, грозного судью и повелителя, требующего ежечасных приношений. Теща была моей данницей, свояченица рабыней, жена меня боготворила, и вся семья наперебой старалась мне услужить. Никогда не вел я такую беспечальную жизнь, как в то время. У меня только и было забот, что покушать, выпить, выспаться, повеселиться; все плясали вокруг меня с приветливыми улыбками, не требуя за это ни единого мараведи. То была пляска слепцов, а я был самым слепым из всех и предводительствовал их хороводом.

Есть легенда о Цирцее, распутной девке, которая умела колдовскими чарами обращать в животных тех людей, которые попадали ей в сети; одних она превращала во львов, других в волков, вепрей, медведей, удавов и других диких зверей, которые при этом сохраняли человеческое разумение, ибо отнять ум было уже не в ее власти. Не так поступает с нами другая великая распутница — овладевшая нами слепая страсть: она оставляет нам человеческий облик, но лишает разума. Как я уже не раз говорил, переменчивая судьба зачастую обрушивает на нас такие беды, о каких мы не думали и не помышляли. Фортуна любит прикинуться доброй и ласковой, чтобы нам было больнее, когда она обрушит свой сокрушительный удар. Нет тяжелее муки, как вспоминать в дни лишений былое счастье.

Судьба подшутила надо мной, а заодно над моей женой и всем нашим семейством. Покойный тесть, царство ему небесное, хоть и был по ремеслу кабатчиком, оставался добрым человеком. Не все же роются в сундуках и корзинах у своих постояльцев. Попадаются и такие, которые не велят слугам оставлять лошадей без овса, а их ездоков без пищи; низкие поступки более свойственны женщинам-кабатчицам, ибо их подстрекает к сему любопытство. А если и есть основания для подобных упреков всему сословию трактирщиков, то родственники моей жены в этом неповинны: они были родом из Монтаньи и благородством не уступали Сиду;[162] только им в жизни не повезло, и по бедности пришлось заняться трактирным делом.

А вот и доказательство: будучи честным человеком и верным другом, покойный тесть доверил одному из своих приятелей зерно, собранное в счет десятинной подати. Правда, ходили слухи, что ячмень и пшеницу употребил он для собственных надобностей, но, судя по тому, чем кончилось дело, думаю, что это было не так. Возможно, конечно, что погубила тестя страсть к сладкой жизни, а вовсе не доброта: по словам моей тещи, жены и свояченицы, он был большой любитель покушать — стол его всегда ломился от яств, в подвалах хранились бочонки с выдержанными винами, и он ни в чем таком себе не отказывал, — есть люди, чье божество пребывает в желудке.

В Севилье я знавал человека подобного склада, хотя и из менее зажиточных. Он занимался перепиской бумаг, получая по полреала за копию. Однажды мне понадобились его услуги, и вот, уйдя обедать в полдень, он вернулся так поздно, что я вынужден был спросить, где он так долго пропадал. На это он ответил, что обедал в харчевне, до которой далеко идти. Одежда на нем была обтрепанная, во все стороны развевались лохмотья, словно щупальца у спрута, ходил он без сапог, чулок, сорочки и вообще на вид был крайне беден; такой человек не должен быть привередлив и мог бы пообедать в любом трактире, подумал я и сказал: «Неужели не нашлось ни одной харчевни поближе?»

Он же ответил: «Достопочтенный сеньор! Харчевни, разумеется, есть и поближе, но в них подают такую пищу, какой я не ем; прилично кормят лишь в том заведении, куда я хожу».

Я полюбопытствовал узнать, что же такое он ест, и он сказал: «Я бедный человек, тратить могу только то, что зарабатываю, а зарабатываю, сколько позволяют силы. В той харчевне, где я обычно столуюсь, уже знают, что мне надо подать фунт-полтора мяса холощеного мериносового барана, а к нему кисло-сладкий соус из дикой горчицы. Это зимой; летом же я довольствуюсь куском телятины».

Однако вернемся к моей истории. Тесть оказался жертвой обмана, В скором времени он скончался, а когда наступил срок платежа, за долгом явились к моей теще. Из дому вынесли все, что было, и если бы мы захотели выкупить свое имущество, нам нечего было бы дать в залог, кроме меня и моей жены; впрочем, к тому и свелось, ибо нас всех выбросили на улицу.

Мы оказались голы и босы, словно побывали в руках у пиратов; на первое время нас приютили у себя соседи. Трактир наш поставили на торги, и охотников приобрести его нашлось немало. Сотоварищ по ремеслу — первый твой враг. Завистников на свете немало; чужой успех для них что нож острый. Заведение было доходное, каждый старался оставить его за собой и набавлял цену сверх того, что давала моя теща, которая тоже была в числе покупщиков, ибо в этом доме она родилась, тут родила обеих дочерей и приобрела постоянных посетителей благодаря своей приветливости и приятному обхождению.

Мы откупили трактир назло всем врагам, но заплатили такую дорогую цену, что нам едва хватало на хлеб и сардины; всю выручку поглощала, словно губка, выплата долга, так что и владея этим заведением мы умирали с голоду.

Очутившись в столь бедственном положении, я вспомнил о науках; решил снова взяться за дело и поступить на медицинский факультет. Но довести дело до конца я не смог за неимением средств, хотя некоторое время проучился с успехом, ибо хорошо владел основами метафизики. Недаром говорится, что врач начинается там, где кончается метафизик, а священник начинается там, где кончается врач. Я мечтал о том, чтобы как-нибудь продержаться до получения степени, но ничего у меня не вышло.

Все труды пошли прахом, не помогло и то, что я допускал в своем доме игру, пирушки, двусмысленные разговоры и прочие вольности; они не принесли мне ничего, кроме вреда. Уйдя от огня, я попал в полымя. Поначалу мне думалось, что до худого не дойдет и что я только подразню лакомок вкусной приманкой, вроде того как в голубятне подвешивают в мешочке тмин, чтобы на запах приманить голубей, но со мной случилось то же, что с одним кондитером: на аромат сластей слетелись мухи и все загадили.

На первых порах я смотрел на это сквозь пальцы. Но так уж устроена женщина: дай ей самую малую поблажку — и она заберет большую волю. Все пошло шиворот-навыворот. Правда, мы были накормлены, хотя и не досыта, но зато у нас завелись новые порядки: женщины отбились от рук, распустились, потеряли всякий страх и уважение. Мое доброе имя погибало, честь была запятнана, дом разваливался, — и все это ради одного лишь пропитания. Теща поджимала губы, свояченица бунтовала, и все втроем наседали на меня одного. Жаловаться не приходилось: я сам открыл разврату дорогу в дом, сам был всему виною, и если бы не догадался это сделать, мы все умерли бы с голоду. Итак, я со всем мирился, делая вид, что ничего особенного не случилось, терпел, покуда хватало сил.

Студенты народ небогатый. Их ежедневный рацион слишком хилый коняга, чтобы везти на себе добавочных ездоков; среди моих приятелей не нашлось ни одного, который мог бы считаться главным членом предложения и стоять в именительном падеже, заслуживая почтение и готовность угождать. Скоро мне надоело вечно стоять в винительном падеже и быть лицом страдательным ради столь малой выгоды.

Расчет мой был прост: терять уже нечего. Зло сделано, самое плохое позади, — кто отнес честь в ломбард, уж лучше сделает, если совсем ее продаст. А то пользы мало, сраму много, студенты нахалы, еды нет[163]. Пора менять приемы игры, и как можно скорей. Хотя оно и нехорошо, а промешкаешь — еще хуже будет. Надо думать о своей пользе и ие уподобляться тому сапожнику, который бесплатно латал сапоги, да еще тратился на дратву. Неужто вместе с честью непременно лишаться и живота? Если мы потеряли доброе имя, пусть нам по крайней мере останется то, что необходимо для поддержания жизни: пища и одежда.

Пора покинуть эту долину скорби, пока не наступили каникулы и приятели наши не разъехались. Расстанемся с разгульной компанией, от которой нечем поживиться, кроме какого-нибудь пирога ценой в реал да кусочка запеканки; ведь такой гость если и пожертвует немного денег на угощение, то сам же половину съест. Когда мамаша присылала кому-нибудь из них бочонок кордовских маслин, то он считал верхом щедрости принести нам блюдце и пытался пустить пыль в глаза при помощи пары копченых сосисок. Нет, нет, довольно: эдак можно и продешевить.

Столичная жизнь была мне известна. В Мадриде я знавал немало мужей, не имевших иного ремесла и дохода, как прибыль от хорошенького личика, вполне заменяющего их женам приданое. В этом они искали и обрели золотую жилу; именно потому многие охотно берут в жены красивых девушек, — из тех, которые знают свое дело, понимают что к чему и умеют жить. Приметил я и уловки, коими пользовались эти мужья, чтобы не пришлось поступать так, как велит долг; пока у жены гости, на окнах опускаются шторы или на подоконник ставится кувшин, башмак или еще какой-нибудь предмет, и тогда глава семьи знает, что входить не следует, чтобы не помешать супруге.

К полудню путь свободен. Мужья входят в дом; их ждет накрытый стол, вкусный и обильный обед и удобное кресло, на котором, однако, засиживаться не следует, ибо тот, кто принес все эти дары, намерен прийти снова и приятно провести у них время. А к вечеру, прослушав «Ave Maria», муж возвращается домой, его кормят ужином, укладывают спать, и он дремлет в одиночестве, пока к нему не присоединится жена, что происходит зачастую лишь под утро, потому что она была в гостях у соседки.

Одним словом, оба супруга устраиваются так умно, что, не обмолвившись ни словом, отлично друг друга понимают и знают, что им надо делать. Такие мужья пользуются большим уважением у своих жен и их почитателей в отличие от тех, которые занимаются этим промыслом открыто и не таясь и даже сами ищут случая, зазывая и приводя к себе гостей, обедая с ними за одним столом и почивая на одной кровати.

Я был знаком с одним из таких мужей; когда любовник его жены вступил в связь с другой женщиной, муж этот собственной персоной пошел требовать от него объяснений и спрашивал, чем нехороша его жена, за что он ее бросил, и даже пырнул изменника ножом, — правда, до смерти не убил. Он бегал в харчевню за обедом, в погребок за вином и с корзинкой на базар. Но более щепетильные мужья ограничиваются тем, что, оставив отпертую дверь, отправляются смотреть комедию или играть в карты, если не заняты какими-нибудь служебными делами.

Я не собирался поступить, как иные: когда кто-нибудь хвалит красоту придворных дам, то эти мужья заставляли жен открыть взору гостей свои прелести, чтобы все могли убедиться, что они ничем не хуже тех красавиц. Но молчаливое согласие без видимых унижений — это меня устраивало.

Я собрал свои пожитки, а было их совсем немного: оставшееся у меня добро я мог бы, как улитка, унести на своей спине — все поместилось в старой корзине; я положил ее в повозку, посадил жену, и мы покатили в Мадрид, распевая «Три уточки, мама»[164]. Про себя я все обдумал: со мной лакомый кусочек — свежий плод, сочный и без червоточинки, — и я смогу получить за него хорошую цену. Желающие занять мое место и взять на себя мои денежные дела найдутся. Тайный сговор можно спрятать под маской дружбы, а между тем хватит на расходы по дому. Я же найду для себя заработок, открою приличный пансион на шесть-семь постояльцев, как-нибудь проживем! Ведь я обладаю всеми качествами, чтобы исполнить с успехом любое поручение, какое мне пожелали бы дать. В деле я предприимчив, дома снисходителен. Заслужу доверие, скоплю немного денег, сам открою торговлю и тогда заживу честно, без хитростей.

Жена моя по случаю приезда в столицу надела свое лучшее платье и нарядную шляпу с перьями; вот вам и все ее оперение! В остальном мы были так ощипаны, что, кроме этих перьев да банта на гитаре, нам нечем было себя украсить.

Не успели мы въехать в столицу и выйти из повозки, как слух о нашем прибытии облетел весь город. Повсюду только и было разговоров что о красоте моей жены. Вокруг нас завертелось множество любезников, а самым ревностным нашим другом стал один богатый торговец платьем с Главной улицы. Он сразу спросил нас, куда и откуда мы держим путь, и, узнав, что мы намерены поселиться в Мадриде, а постоянного жилища пока не нашли, предложил нам свои услуги и повел к одной знакомой, сдававшей внаймы квартиру. Нам оказали самый радушный прием, конечно, не ради осла, а ради ехавшей на нем богини.

Добрейший торговец платьем, догадавшись, что мы измучены дорогой и бессонной ночью, а позаботиться о нас некому, предложил прислать нам все необходимое, чтобы мы могли отдохнуть и ни о чем не беспокоиться. И действительно, вскоре нам принесли обед из трактира, который славился разнообразием блюд и припасов, а вечером наш новый приятель — тут как тут — явился собственной персоной; после обмена приветствиями и комплиментами я спросил, сколько ему должен.

Он отвечал, что это сущие пустяки, что единственное его желание — помочь мне чем-нибудь более существенным, а о подобных мелочах не стоит и говорить. Он сделал вид, будто разговор на эту тему ему даже обиден, но я стоял на своем и непременно хотел вернуть ему стоимость обеда. Дружба, мол, дружбой, а расчеты расчетами. После долгих препирательств он сказал наконец, что всего потратил восемь реалов. Я уплатил.

Но, желая предоставить ему удобный случай посидеть у нас подольше, я вскоре накинул плащ и сказал, что должен повидаться с одним из своих друзей. Жена моя и наш гость остались в комнате у хозяйки, занятые оживленной беседой, пока я гулял по городу до позднего вечера. Когда я вернулся, стол был накрыт, ужин ждал меня, да такой обильный, словно я оставил жене много денег. Я не сказал ни слова и не стал спрашивать, откуда все это взялось и кто прислал нам такое роскошное угощение: во-первых, это было бы неуместно, а во-вторых, хозяйка сказала, что в этот вечер мы ее гости.

Гостем ее оказался и хозяин платяной лавки, истого вечера мы стали с ним закадычными друзьями. Он часто у нас бывал, возил нас на различные увеселения, приглашал ужинать на берегу реки, обедать в загородных виллах и садах, по вечерам брал билеты в театр, сажая нас в самые дорогие ложи, и предлагал отличное угощение. Так прошло несколько времени. Хотя сеньор этот делал все, что было в его силах, и мы ни в чем не терпели недостатка, но мне этого становилось маловато, потому что нашлись охотники дать больше.

Я знал, что красивая женщина — все равно что пшеничная мука: лучшая, мягкая, тонко просеянная ее часть идет на самый белый, дорогой хлеб, который подается к столу у высшей знати, людей богатых и сановных. Мука похуже, намолотая из сердцевины зерна, более темного цвета и с примесью мелких отрубей, идет на хлеб для прислуги, домочадцев, наемных служителей и вообще для лиц менее значительных. А остальное отдают собакам или замешивают в пойло для свиней.

Когда красивая женщина появляется в городе, где ее никто не знает, то первыми ее милостями должны воспользоваться лучшие люди этого города: главные богачи, вельможи и вообще те, кто занимает высокое положение. Когда эти пресытятся, наступает очередь плебеев, соседей по кварталу и вообще всякого сброда: они платят ей сразу за год, как врачу или цирюльнику, а в виде особой любезности преподносят после сбора урожая горшок домашнего варенья, к рождеству вязанку дров, а летом корзину инжира. Пройдя через их руки, красотка уже никуда не годится. Все городские собаки на псе лают, ни один сапожник, латающий старье, не хочет с ней знаться, москательщики воротят от нее нос.

Наш благодетель уже подарил моей жене агатово-черное платье, отделанное бархатом, и алую накидку с золотым шитьем. У нас завелись стулья, кровать и стол. Неведомо как появились четыре отличных покрывала из тисненой кожи; в квартире нашей было уже почти все необходимое; прибавив к этому кое-какую мелочь, мы могли бы обойтись своими силами.

Но хозяйка квартиры норовила урвать что-нибудь и для себя, ибо считала, что имеет законные права на навар из нашей кастрюли и может макать хлеб в нашу банку с медом за то, что смотрит сквозь пальцы на наши проделки. Мне же это было совсем не с руки и отнюдь не входило в мои расчеты.

Не удовлетворял меня и сам сеньор. Дело в том, что на нашу кафедру претендовал другой, гораздо более выгодный соискатель. И хотя я не могу отрицать, что прежний поступал с нами как честный торговец готовым платьем, но передо мной стояла совсем другая цель: бывает так, что сегодня отдаешь за пятерку то, чего завтра не уступишь и за десятку. Это вопрос минуты. Не в том дело, что ты честный малый, а в том, что я не могу упустить свою выгоду. Не все ли мне равно, что портной, шьющий мне платье, окажется впридачу хорошим музыкантом, а лечащий меня врач умеет играть в шахматы. Я искал денег, и только их, а вовсе не добросердечия и порядочности.

Все, что не давало большого барыша, причиняло мне великую досаду. Я уже не довольствовался пищей и одеждой, я жаждал роскоши. Пусть он оплачивает на вес золота и стул, на котором сидит, и разговор, который с ним ведут, и приветливую улыбку, которой его встречают, и открытый доступ в дом, и, главное, свободу распоряжаться без хозяина. А столько платить наш добряк не мог. Он хотел пользоваться всеми благами за здорово живешь, только потому, что первый с нами познакомился, словно получил в подарок пожизненную ренту, которая до самой его смерти не должна ни уменьшаться, ни увеличиваться. Однако нашелся человек более достойный, обладавший важными преимуществами и более для меня подходящий. Смущало меня только одно, а именно то самое, что составляет разницу между «иметь» и «хотеть»: надо было дать почувствовать новому вздыхателю, что его дружба была бы мне приятна. Я отлично видел, что он желает того же, и в успехе не сомневался, но он был не здешний и не решался сделать первый шаг, а я не хотел излишней торопливостью уронить себя и жену в его глазах. Бросить же прежнего, не закрепив за собой нового, было бы чистейшим безумием: черствая корка лучше чем ничего. Я не знал, на что решиться.

Однако дождался-таки своего часа. У меня был заведен обычай захаживать в игорные дома и изредка вступать в игру либо просто занимать деньги у кого-нибудь из старых приятелей и знакомцев; и все, что я добывал, я отдавал жене на расходы, чтобы торговец платьем не думал, что я у него в руках и терплю его посещения из нужды; когда же он уходил, я забирал эти деньги для карточной игры, получая иной раз и добавку. Благодаря этому в его глазах я был сам себе голова и не давал ни малейшего повода для неуважения.

Тем временем приезжий кабальеро совсем потерял рассудок и прилагал большие усилия, чтобы завоевать наше расположение, а мы со своей стороны делали все от нас зависящее, чтобы окончательно им завладеть, ибо на нем можно было изрядно поживиться. При всем том я ревниво оберегал свой дом от всякого подобия скандала и страшился, как бы эти господа нечаянно не столкнулись у нас лицом к лицу. Два властителя не могут ужиться в одном государстве, а два кречета в одном гнезде. Да и жена моя, опасаясь открытых столкновений, не согласилась бы принадлежать сразу троим. И тогда, видя, что настал подходящий момент, что торговец платьем слабеет на глазах, а приезжий сеньор усиливает нажим, осыпает нас дорогими подарками, ценностями, деньгами и не скупится на роскошные пиры, я решился на дерзкий маневр: заявил, что не вижу более смысла платить за наем квартиры и предпочитаю поселиться в собственном доме.

Итак, мы зажили сами по себе, под собственной вывеской. Приезжий кабальеро всячески мне угождал, а я всячески третировал торговца платьем. Первого я привечал, от второго стремился отвязаться и наконец объявил ему напрямик, что купил дом именно для того, чтобы быть в нем хозяином и чувствовать себя свободно: хочу сижу одетый, хочу — раздетый. И просил его впредь являться в гости лишь в такое время, когда мне угодно его принять, a не тогда, когда ему вздумается вспомнить обо мне. Ни я, ни моя жена не можем быть постоянно наготове и в полном параде на случаи нежданного визита.

Он так обиделся, что больше мы его у себя не видели. Встречался он теперь с моей женой лишь благодаря посредничеству своей приятельницы, нашей бывшей квартирной хозяйки, в ее доме, да и то крайне редко, когда жене моей, по ее словам, удавалось улизнуть туда незаметно. А поскольку наш новый друг был щедр и расточителен, я не мог ответить нелюбезностью; он шел к цели семимильными шагами и чем быстрее к ней приближался, тем быстрее мы с женой обрастали новыми перышками. Так обстояли наши дела. Жена моя встречала его весьма приветливо, ибо осталась без прежнего поклонника, а он так высоко ценил всякий, даже самый малый знак расположения, что готов был оплачивать его на вес золота.

Мы стали большими друзьями; он пригласил меня к себе, а затем испросил позволения послать ко мне на дом несколько изысканных кушаний, которыми меня угощал. Слугам же отдал приказ оставить у нас не только яства, но и блюда, на которых они были уложены, хотя вся эта посуда была из чистого серебра. Я отнюдь не был раздосадован; досадно было лишь то, что он поступает слишком открыто; ведь всякому ясно, что такие подношения делаются неспроста и не ради моих прекрасных глаз.

А ведь я ловко устроился: богач задаривает мою жену, а я знать не знаю, с какой это стати. Я был очень доволен; не я один так делал. Лгут мужья, которые уверяют, что им подобные положения неприятны: если бы им в самом деле было неприятно, они бы этого не допускали. Я разрешал жене принимать подарки и уходить из дому и радовался, когда она возвращалась в новом платье, с дорогими безделушками и приносила с собой вкусное угощение; бесстыдство мое доходило до того, что я ел принесенные лакомства и смотрел сквозь пальцы на ее похождения. Таков был я; но многие ничем не лучше. Нечего показывать на меня пальцем и прикидываться чистюлями: я вижу их насквозь, да и не я один. Мерзко было лишь то, что, когда я проходил по улице, нарядно одетый, с расшитой драгоценными камнями лентой на шляпе, за спиной у меня перешептывались, да так громко, что я слышал каждое слово: «Взгляните, какие красивые блестящие рога выросли на голове у Гусмана!» И многие, говорившие так, завидовали мне, а остальные не замечали, что у них на лбу такое же украшение.

Наш чужеземец купил нас окончательно и взял себе такую власть, что воля его стала для нас законом. Но я по-прежнему делал вид, будто мы просто добрые друзья и честь жены выше подозрений. Богатства мои между тем росли как по волшебству. В доме появились зимние и летние настенные ковры, брюссельские покрывала, золотая парча, расшитые серебром чехлы, пологи над кроватями, перины, пышные ковры на полу, достойные украшать жилище знатного сеньора. Кухня и все порядки в доме были такие, что не могли обходиться дешевле чем две тысячи дукатов в год.

А если мне приходила охота совсем вскружить голову нашему покровителю, — что я нередко делал, особенно по праздничным дням, — то после обеда я приказывал подать гитару и говорил жене: «Прошу тебя, Грация, спой нам что-нибудь». Только с моего позволения она осмеливалась петь в его присутствии. И хотя не сомневалась, что я все вижу и понимаю, но всегда оказывала мне уважение и старалась не делать при мне ничего такого, что вынудило бы меня рассердиться.

Все трое понимали друг друга, но не подавали вида. А тем временем мы прибирали к рукам блестящие эскудо этого блестящего сеньора. Я жил по-королевски. Серебро было разбросано по всему дому, сундуки ломились от шелковых покрывал и всякой одежды, тканей, расшитых золотом и серебром, во всех ящиках лежали драгоценные безделушки и украшения. Теперь было на что играть, и никакие ставки меня не пугали. Зато влюбленные пользовались полной свободой. Когда я чувствовал, что мое появление неуместно, — а на это указывала запертая дверь, — я проходил мимо и не возвращался домой до положенного срока. Открытая дверь давала понять, что мой друг и моя жена заняты невинной беседой; тогда я входил, и мы втроем дружески болтали.

Суди сам, это ли не счастье, не покой, не благополучие? Это ли не улыбка судьбы? И что же: кончилось оно скверно, как и следовало ожидать. Худые пути не приводят к добру. Думаю, что ни один мореход, бороздящий сии широты, не избегнет свойственных им бурь. Прослышав о столь редкой красоте и столь нестрогих нравах, некие знатные и могущественные кабальеро решили явиться за своей долей. Начались прогулки под окнами, посыпались любовные записочки. И хотя, сколько мне известно, жена моя на них не отвечала, не допуская ничего такого, что могло бы показаться обидным нашему покровителю, он и сам чувствовал, что его соперники богаче, знатнее и блистательнее его. Он стал ревновать и лишился покоя.

Поначалу он пытался соперничать с ними, делал огромные траты, осыпал нас богатейшими дарами, стоимость которых доходила порой до нескольких тысяч дукатов, но вскоре убедился, что не в силах сопротивляться. Хотя никто его к тому не принуждал, он без всякой причины и без дальних размышлений оставил поле боя, уступив его призраку надвигавшейся опасности. Сколько раз дивился я поступкам этого дуралея, позволившего себя обобрать ради удовлетворения низменной страсти, заплатившего за это столь непомерную цену и пожавшего одни лишь огорчения и обиды! Я смеялся над ним и его глупостью: ведь стоило последней из моих служанок явиться к нему и потребовать самого дорогого подарка, он отдавал ей, не задумавшись, любую вещь, и в то же время отказался бы подать убогому нищему милостыню Христа ради.

Всем нам досталось по заслугам. Приезжий сеньор, обогатив нас, обеднел; мы же, по своему неразумию, тоже не сумели сохранить богатство и погубили самих себя. Он начал от нас бегать, а соперники его, видя, что путь свободен, совсем перестали стесняться. Чем знатнее сеньор, тем меньше он способен стерпеть в чем-либо отказ. Он желает, чтобы все живое ему покорялось ради одного того, что это он. Мне не раз хотелось спросить кого-нибудь из таких господ: «Сеньор, разве я тебе должен деньги, разве ты мне что-нибудь давал или в чем-нибудь помог? С чего же ты взял, что я обязан служить тебе делами, словами и даже помыслами?» А если такой господин и швырнет тебе какой-нибудь пустяк, то после старается оскорбить своей холодностью, своей надменностью, словно ты перед ним так виноват, что тебя казнить мало.

Господа эти были столь несдержанны, вели себя так развязно, что нами наконец заинтересовалось правосудие. Скандальные слухи дошли до некоего могущественного судьи, который решил последовать примеру льва, вошедшего в долю с другими зверями: когда они поймали оленя, он забрал себе всю добычу. Так поступил и этот судья. Для начала, чтобы иметь приличный предлог, он поднял шум и пригрозил нам судебным преследованием. Узнав об этом, я отправился в суд с жалобой на незаслуженную обиду. Ему же только того и надо было. Он принял меня весьма любезно, усадил рядом с собой, начал расспрашивать, откуда я родом. Я отвечал, что из Севильи.

— О! — воскликнул он. — Из Севильи! На земле нет места прекрасней, — и принялся рассуждать об этом городе, превознося его до небес, словно это должно было мне польстить. Затем он спросил, кто мои родители.

Я назвал их, и судья поспешил припомнить, что водил с ними знакомство и дружбу. Рассказал мне, кстати, о тяжбе, которую будто бы помог им выиграть, и выразил уверенность, что матушка моя еще жива. Любезность его не имела границ; я даже подумал, что вскоре, пожалуй, окажусь его близким родственником! Он приводил такие подробности из жизни моих родителей, что я бы этому не удивился; а про себя думал: «Кто облечен властью, тому все можно!» И вспомнил про одного судью, который славился своей суровостью; когда он, как полагается, давал отчет об исполнении своих обязанностей, его ни в чем не смогли упрекнуть, кроме излишней приверженности к женскому полу. Он же в ответ на этот упрек отвечал: «Когда я принимал должность, мне наказывали только исполнять службу, что я и делал. Вот устав, который был мне вручен; прочтите его от корки до корки и укажите место, где говорилось бы, что я обязан блюсти целомудрие». Они думают, что раз это не записано в уставе, то и не входит в их обязанности, пусть хоть весь город от них волком воет.

Некий судья растлил чуть ли не тридцать девственниц, в том числе дочь одной бедной женщины. Убедившись, что зло содеяно и девичья честь погублена, старуха умоляла хотя бы вернуть ей дочь, чтобы слух о ее позоре не разнесся по всему городу. Судья вынул из кошелька восьмерной реал и, вручая ей, сказал: «Голубушка, мне о вашей дочери ничего не известно. Вот вам восемь реалов, закажите на эти деньги восемь молитв святому Антонию Падуанскому: может, он пособит вам разыскать пропавшую дочку».

Не знаю, кому эдакие шутки придутся по вкусу. Я просто из себя выхожу, когда злодеям сходят с рук подобные преступления.

Судья отпустил меня домой, пообещав покровительство и помощь во всех моих нуждах: достаточно быть севильянцем и сыном моих родителей, чтобы заслужить его искреннее участие. С тем я и вернулся домой. Несколько дней спустя, когда мы с женой спокойно сидели дома, к нам вдруг постучались: оказывается, судья обходил город дозором и велел своим людям постучаться ко мне и попросить для него кувшин воды.

Я сразу понял, какого рода жажда его мучит, и стал горячо просить его, чтобы он согласился присесть к столу и выпить стакан. Он не заставил себя упрашивать, его усадили в кресло и подали воду с вареньем. Он стал жаловаться на усталость, а потом заметил, что видел в тот день много красивых женщин, но ни одна не может сравниться с моей женой, и что слава о ее красоте гремит по всей столице. Я сказал Грации, чтобы она принесла гитару и спела, если его милости угодно послушать. Она не стала жеманиться; мы оба желали заручиться на всякий случай дружбой столь важного лица.

Судья пришел в восторг от красоты и пения моей жены и, откланиваясь, пригласил меня бывать у него запросто. Он ушел, а мы принялись обсуждать это происшествие и рассчитывать, какую пользу может принести нам в будущем расположение этого сеньора и как теперь все будут перед нами заискивать. Я несколько раз заходил к нему с визитом и в один прекрасный день, услышал такие слова, каких совсем не ждал: отчего бы мне, опираясь на его покровительство, покуда он у власти, не принять какую-нибудь высокую и хорошо оплачиваемую должность и не отправиться куда-нибудь ее исполнять? Я ответил, что весьма признателен за столь лестное внимание: я и сам об этом думал, но не хотелось докучать просьбами.

И тогда, вновь упомянув о дружбе с моими родителями, а на деле хлопоча о том, как бы завести дружбу с моей женой, он предложил мне должность в отъезд, обещая большие доходы. Я поблагодарил его за заботы о моем счастье, с которых и начались все мои дальнейшие несчастья. Через два дня мне вручили бумаги к с ними приказ отправиться собирать налоги в пользу Совета при королевской казне. Эту должность он выхлопотал для меня через одного приятеля, состоявшего членом означенного Совета, отрекомендовав ему меня как своего друга и человека весьма достойного, способного выполнить важное поручение, в чем Совет убедится, познакомившись со мной и с моей деятельностью.

Получив все распоряжения, я выехал к месту службы; настроение у меня было прескверное, ибо жалованья мне положили всего восемьсот мараведи. Для такого человека, как я, привыкшего ни в чем себе не отказывать, этого было недостаточно; я не мог с этими деньгами жить на равной ноге с другими людьми моего звания, тем более что должен был высылать часть денег жене. Однако делать было нечего. Я уехал, и меня доехали. Этот сеньор, видимо, воображал, что, оказав мне сию услугу за чужой счет, купил себе верного раба, а я на эти восемьсот мараведи проживу сам и прокормлю жену, буду жить на два дома, и больше мне никакой платы не надобно: отныне он свободен от всякой дани и пошлины, зато я должен на него молиться и не имею права никого к себе пускать, кроме его милости.

Он так славно обдумал все мои дела и так распорядился с моими домашними, что им нечего стало есть, и пришлось распродавать ценные вещи, чтобы не умереть с голоду. Хозяйка моя нашла, что это никуда не годится: быть в услужении да на своем иждивении, и сама позаботилась о доходах. В дело вмешалась некая сводня, большая приятельница моей жены, которая надеялась погреть тут руки. Сеньор почуял, что дела его разладились, и решил вызвать меня обратно, чтобы я навел в своем доме порядок. По его настоянию полномочий моих не продлили и приказали мне вернуться в столицу и отчитаться в своей деятельности.

Я вернулся гораздо охотнее, чем уезжал, ибо за это время погряз в долгах, а дом мой был вконец разорен. Судья думал, что мое возвращение пойдет ему на пользу, но вышло наоборот; с моим приездом расходы увеличились, а вместе с ними и нужда в доходах. Он не знал, как поправить дело. Наконец решил, что лучше всего будет нас припугнуть, заставить слезно молить о пощаде, — и вот, воспользовавшись своими связями, он добился нашей высылки из столицы. Так нам и было объявлено.

Я же рассчитал по-своему: сеньор, как видно, желает, чтобы я содержал для него дом и угождал ему, распродавая все, что приобрел с таким трудом и унижением. Раз оставаться в городе я не могу, ибо лишился возможности добывать необходимые для этого средства, то лучше покориться решению властей и уехать. Хотя для нас это чувствительно, но для него будет гораздо чувствительней. Мы лишились одного глаза, зато его оставим без обоих, обманем его расчеты и над ним посмеемся. К тому же истекал десятилетний срок, предоставленный мне кредиторами. Это тоже надо было принять в соображение.

Мне стало известно, что матушка еще жива. Я нанял коляску, две телеги для багажа и прислуги и расстался без сожалений со столицей и столичными хватами: дружба севильских купцов, разбогатевших за океаном, казалась мне куда заманчивей. Итак, мы без лишнего шума выехали в Севилью.

ГЛАВА VI

Гусман де Альфараче прибывает с женой в Севилью, где находит свою престарелую мать. Жена Гусмана уезжает в Италию с капитаном галеры, покинув мужа в одиночестве и нищете. Он снова принимается за воровство

Когда человек чудом спасся от неминуемой гибели, он снова и снова возвращается мыслью к пережитому, и все ему кажется, что беда еще не миновала, что опасность впереди; так и я: вспоминая свою прежнюю жизнь, я заново возвращаюсь к былому, явственно вижу скверну, бесчестье, небрежение к промыслу господню, коими в то время себя запятнал. Ныне дивлюсь самому себе: как мог я опуститься столь низко и стать гаже всех? Ведь ни один возросший на земле человек не совершал подобных мерзостей; я превратил в барыш разврат собственной жены; больше того, сам ему потворствовал, соглашался со всем, молчаливо давая понять жене, чего от нее жду. В самом деле: я садился за стол, накрытый на чужие деньги; носил одежду, купленную на чужие средства; требовал, чтобы хозяйство наше велось на широкую ногу, а сам жил праздно, ничего не зарабатывая.

И — странно подумать! — считал себя при этом человеком честным и добрым, будучи на деле бесчестным и далеким от добродетели. Ради удовольствия бросить на зеленый стол горсть золота я готов был опозорить весь свой род, лишиться того, что добыть так трудно: честного имени и доброй славы. Я осквернил таинство брака — и ради того лишь, чтобы наполнить утробу и прикрыть наготу. Я отдал себя на осмеяние; я поминутно ждал, что о позоре моем станут шушукаться у меня за спиной или даже прямо заговорят о нем и вынудят меня защищать свою честь с опасностью для жизни!

Конечно, бывает, что человеку приходится делать вид, будто он не замечает своего срама; иные так поступают от любви, или от невыносимого стыда, или во избежание скандальной огласки. Это не только не позорно, но могло бы считаться даже заслугой, ибо несчастье постигло бедного мужа помимо его воли: у него согласия не спрашивали, он не давал своего благословения на низкие дела. Я же не только мирился о развратом в своем доме, но, случалось, сам его покрывал! Слеп я был, что ли, безумен или околдован? Я не желал ничего знать, а если что-нибудь замечал, то нисколько не сердился, а даже, напротив, мирволил развратным гостям. О безумный глупец! Я смотрел на все сквозь пальцы и не желал понимать, что честный дом и жена-певунья вещи несовместимые; негоже позволять женщине ублажать пением посторонних мужчин.

Ведь это дело мужское — петь на улице, чтобы серенадой покорить сердце женщины, а моя жена сама влюбляла в себя мужчин пеньем и игрой на гитаре. Всякому ясно, сколь обольстительны сии дарования. Как было этим господам не поддаться соблазну, тем более что я сам подносил им угощение. И о чем думает человек, показывая ворам свои сокровища? Можно ли ему спать спокойно, не опасаясь грабителей? Как дошел я до такого падения, чтобы, допустив первый промах, совершить затем из корысти другой, еще более непростительный, а именно: расхваливать в присутствии влюбленных в мою жену кавалеров ее скрытые прелести? Мало того, иногда я просил и даже требовал, чтобы она показала им то, что должно ревниво таиться от чужого взора: грудь, ручку, ножку и — больше того… лучше не продолжать! Совестно вспомнить, как я непременно желал, чтобы все они воочию увидели, толстая она или худенькая, белая, смуглая или рыжая!

Что уж хорошего, коли стыд потерян! Поступки, которые раньше мне самому показались бы омерзительными, постепенно входили в привычку, все казалось мне совсем легким и даже забавным. Я разрешал ей принимать гостей, а то и сам приводил в дом приятеля и, оставляя ее наедине с гостем, уходил по своим делам. Да еще норовил задурить голову честным людям, требуя, чтобы и они делали вид, будто у меня все обстоит честно и благородно, тогда как на деле все было бесчестно и низко. Я посылал ее выпрашивать для меня должности и отличия у сановных господ, в нее влюбленных, и притворялся, будто она не опозорена, — все равно, добилась она или не добилась того, о чем просила. В ее честь задавали пиры, ей преподносили дорогие подарки, деньги, наряды, а я хотел всех уверить, что все это ей дарят просто так, из чистого и бескорыстного расположения ко мне, без всякого лукавства и задних мыслей. Как понять самого себя? И что думать о человеке, который не только терпит непотребство в своем доме, но и сам ему потворствует?

Разве не прав был некий арестант, которого я однажды видел в мадридской тюрьме во времена моего наивысшего благополучия? Этот человек сказал при мне своим собеседникам: «Взгляните, сеньоры: вот уже три года, как я сижу в тюрьме за воровство, подделку документов, прелюбодеяние, клевету, убийство и другие дела; я пускался на любое преступление ради куска хлеба и все же постоянно умирал с голоду. А сеньор Гусман ходит на воле, богат, покоен, счастлив — и потому только, что дал немного свободы своей жене!»

Вообразите сами, каково мне было слышать такие речи? Будь прокляты и деньги, и достаток, и довольство, и тот день, когда я решился пойти на подобные унижения — из любви ли, по бедности, в угождение сильному или ради другой какой корысти!

Но вам надобно узнать, к чему приводит благополучие, достигнутое столь непоказанными средствами; хочу поведать вам о горестном конце сих радостей, рассказать о моих бедах и о дальнейшей моей горькой и впустую растраченной жизни.

Ехали мы потихоньку, как говорится, черепашьим шагом, потому что от быстрой езды укачивало любимую собачку моей жены: в этом животном заключалась вся ее радость и утеха, ибо даме нельзя без красивого песика; сеньора без собачки — все равно что врач без перчаток и перстня, аптекарь без шахмат, цирюльник без гитары и мельник без лютни.

Я предвкушал восторг, с которым встретят нас севильские тузы, разбогатевшие на торговле с Перу; наш дом уже рисовался мне в мечтах чем-то вроде отделения конторы по вербовке переселенцев в Индию: через ворота вносят и выносят тяжелые слитки, весь дом построен из серебра и выстлан золотом, богачи с оттопыренными от денег карманами тянутся к нам вереницей, сгибаясь под тяжестью мешков с драгоценностями, — и все это слагается к ногам принадлежащего мне кумира. Я торжествовал победу над судьей, который выжил нас из Мадрида. «А, негодяй, вот ты и попался в яму, которую рыл для меня. А я еду в волшебную страну изобилия, где улицы мостят серебром, где нас выйдут встречать с почетом и сделают некоронованными властителями всей земли».

Я упивался такими мыслями, и вот коляска наша поравнялась с больницей Сан-Ласаро. В памяти моей воскрес день, когда я уходил из Севильи. Вот фонтан, из которого я пил, вот скамья, на которой спал, а вот и ступени галереи, по которым я взбегал столько раз. Вновь увидел я славный собор и мысленно произнес: «О великий святой! Расставаясь с тобою, я был нищ, одинок, мал и уходил пешком, со слезами на глазах. А ныне, приветствуя тебя, я богат, счастлив, женат и окружен свитой слуг».

Я окинул внутренним оком всю свою жизнь, с того памятного дня и до настоящей минуты, вспомнил харчевню, где мне подали незабвенную яичницу, вспомнил погонщика из Кантильяны; но вот и это осталось позади, и я въехал на мощенную камнем столбовую дорогу. Затем нас повезли вокруг городской стены, пока не доставили к подворью, где находилась стоянка для телег. Пришлось и нам тут остановиться. Все вокруг было мне знакомо, исхожено вдоль и поперек, то были места, где глаза мои впервые узрели свет божий, — и кровь быстрее побежала по моим жилам, словно я увидел родную мать.

Мы переночевали тут же, на постоялом дворе, где устроились не слишком удобно. Утром я поднялся чуть свет; надо было найти постоянное жилье, получить в таможне багаж, а также навести справки о матушке. Но сколько я ни расспрашивал, а на след ее напасть не мог. Я думал, что застану город таким же, каким его оставил, но в действительности там не сохранилось и тени былого. Иные покинули Севилью, другие были в отлучке, некоторые давно померли — словом, все переменилось. Я отложил поиски до более подходящего времени и прежде всего занялся поисками удобного жилища. Забрел я и в квартал святого Варфоломея[165] и тут на одной из дверей заметил объявление. Я попросил показать мне квартиру и решил, что для начала сойдет. Я снял этот дом, условившись платить помесячно. Затем внес деньги за несколько месяцев вперед и приказал доставить туда сундуки.

Дня два мы отдыхали: отъедались, отсыпались; потом Грация решила, что в столь знаменитом городе грешно сидеть дома. Я отправился на Градас и приискал для нее пажа, который с того дня сопровождал ее повсюду, чтобы она не заблудилась и не спрашивала дорогу у незнакомых людей; более двух недель женушка моя почти не снимала плаща, с утра до вечера бегая по улицам и любуясь севильским великолепием. Хотя жизнь в Мадриде очень ей нравилась и она любила столицу с ее величием, придворной пышностью, учтивыми и изящными манерами и свободой нравов, но Севилья пленила ее еще сильней: здесь был другой аромат, другое очарование. Если Севилья не может соперничать со столицей блеском имен, ибо здесь не живут короли, гранды и другие вельможи столь же высокого ранга, зато богатством и пышностью андалусская столица не уступит и Мадриду. Тут растрачивались и переходили из рук в руки огромнейшие богатства, и никого, казалось, не удивляли размеры этих сумм. Серебро мелькало в руках запросто, как в других местах медная монета; денег севильянцы не жалели и разбрасывали их с невообразимой щедростью.

Вскоре наступил великий пост. Грация впервые увидела, как проводят в Севилье страстную неделю: сколько денег там раздают нищим, сколько свечей сгорает в церквах и часовнях! Она была поражена, даже растерялась, ибо раньше не верила очевидцам, думая, что описания их намного превосходят действительность. После долгих поисков мне удалось по приметам и случайным сведениям напасть на след моей матушки, по которому я шел, как охотник за дичью. Жена моя, беседуя со своими новыми приятельницами и расспрашивая об их знакомых, узнала, что матушка живет на одной квартире с некоей красивой молодой девушкой, которую считают ее дочерью, судя по ласковому и почтительному обращению ее со старушкой; но они ошибались: я был у матери единственным сыном.

Потом я узнал, что, когда матушка моя очутилась одна, без средств и в преклонных годах, она взяла на воспитание девочку, чтобы на старости не остаться совсем одинокой. Это оказалось ей на пользу; они жили вдвоем неплохо. Разыскав матушку, я стал уговаривать ее, чтобы она переехала к нам; она не соглашалась; ей жаль было расстаться со своей воспитанницей и не хотелось жить в одном доме с невесткой. На все мои доводы она отвечала, что печка с двумя трубами плохо горит и лучше мыкать горе одной, чем терпеть от недобрых сожителей; ведь всем известно, что невестка редко уживается со свекровью. Лучше моей жене оставаться наедине с мужем, чем принимать к себе в дом его мать. Но сыновняя любовь была сильнее всех отговорок; старушка уступила моим настояниям. Ведь это была моя родная мать! Хотелось побаловать и утешить ее на старости лет. Все это время я рисовал ее себе такой же красивой и цветущей женщиной, какой оставил в Севилье, и теперь едва узнал, так она изменилась.

Я смотрел на нее и думал о том, как беспощадно время. Затем обращал взор на жену и говорил себе: «Пройдет немного лет, и она станет такой же. А если и найдется женщина, которая сумеет уберечься от уродливой старости, то и она не уйдет от смерти». То же думал я и о себе; но подобные мысли редко приходили мне на ум; они были у меня вроде кружки, из которой пьет путник в трактире: напившись, он ее бросает и едет дальше. Благие размышления редко посещали меня, то были гости мимолетные, которым я никогда не предлагал кресел, чтобы они могли расположиться с удобством и посидеть у меня подольше: вся мебель в моем трактире была занята другими постояльцами — мирскими соблазнами и жаждой плотских наслаждений.

Итак, свекровь и невестка поселились под одной крышей. Вы уже знакомы с моей матушкой — если не в лицо, то по ее добрым делам; самой умной женщине в мире пришлось бы признать ее превосходство; она прошла отличную жизненную школу и за долгие годы накопила большой опыт.

Она давала моей жене мудрые советы, увещевая не принимать у себя городских щеголей, которые не только наносят ущерб доброму имени, но и вообще, как она выражалась, подобны дождю в Иванов день: губят у людей добро, а сами добра не приносят; пообедав у себя дома и не зная, как убить время, они являются к вам в гости, требуют, чтобы их занимали разговором, сидят до поздней ночи, — три дурня посеребренные, а четвертый и вовсе медяк! — и все это на том лишь основании, что живут по соседству.

О пажах из богатых домов и о студентах она отзывалась не более лестно: эти, словно воронье, издалека чуют добычу, слетаются на падаль, и вся их забота — клевать. А уж о женатых мужчинах не следовало и помышлять: матушка настоятельно советовала запирать от них двери. Нет врага беспощадней, чем ревнивая жена: законная супруга, обуреваемая ревностью, способна на все; вы еще легко отделаетесь, если она только потащит вас в суд, а стоит ей там разок всхлипнуть да два раза всплакнуть — и вот уже весь город забурлил, и доброе имя погибло.

Так матушка учила уму-разуму мою жену, руководила всеми ее поступками, управляла ею умно и ловко, ибо познала законы жизни еще в утробе своей матери. Она всюду сопровождала невестку, ни разу не отпустила ее одну ни на молебствие, ни на празднество или гулянье. Нередко они возвращались домой в сопровождении двуногих мопсиков и пуделей из числа тех, кого матушка считала подходящими: прожив в городе столько лет, она насквозь видела местных шалопаев и знала всю их подноготную.

Франтов же и хлыщей она не пускала в дом ни под каким видом. Ведь они воображают, что ради их буклей, крахмальных воротников, румяных щек и прочих прелестей все обязаны угождать им и оказывать почет. Но особенно ревностно оберегала она мою жену от разбойников с площади святого Франциска;[166] этих она боялась пуще огня. Все они поголовно, начиная от секретаря суда и кончая смотрителем судейского архива, считают, что им все дозволено и полагается по закону. Тем не менее ускользнуть от них не удалось; добром или силой, посулами или угрозами, путем или не путем (последнее, разумеется, в виде исключения), а уж своего они добьются и будут над вами тиранствовать не хуже Тотилы или Дионисия[167], словно и у самого господа бога нет на них управы.

Между тем флотилия с продовольствием запаздывала, в городе начался голод, и мы положили зубы на полку, распродавая, проедая и отдавая в залог свое добро. Пришлось нам очень худо, и не только от голода; соседи не давали нам прохода и на каждом шагу срамили то меня, то мою жену. Всякий проходимец считал себя вправе попрекать нас то сеньором Иксом, то доном Имяреком; жена моя постоянно дрожала от страха и к тому же тяготилась надзором свекрови: со мной она привыкла к полной свободе, а теперь очутилась под строгим присмотром и не могла шагу ступить по своей воле. Стоило одной сказать слово, как другая выкрикивала десять. Из пустяка получался целый скандал. Не желая становиться ни на чью сторону, я хватался за плащ и выбегал на улицу, едва замечал, что дельфины всплывают на поверхность. Лучше было уйти из дому, чем смотреть, как они вцепятся друг другу в чепцы.

Жена моя была поражена в самое сердце тем, что я за нее не заступаюсь: помогай бог нашим, а кто прав, кто виноват — неважно! Она считала, что я обязан выступить против матушки, я же не мог на это пойти. И вот жена меня возненавидела; я стал ей так противен, что при первом же удобном случае она променяла меня на капитана неаполитанской галеры, стоявшей в нашем порту, прихватила все деньги, золото и серебро и отчалила к италийским берегам. С тех пор я ничего о ней не знаю.

Слыхал я от кого-то, что только дурак станет искать сбежавшую жену: врагу — скатертью дорога. И это верно: лучше странствовать одному, чем с худым спутником. Правда, сам я потворствовал ее разврату и тем кормился, но уж и мне надоело терпеть, что всякий встречный и поперечный плюет мне в глаза. Вот что значит дурная привычка! Я с малолетства подличал и проглатывал оскорбления, таким был в детстве и юности, а потому и в зрелости с этим мирился.

Жена меня покинула. Спасибо и на том. Больше не надо допускать в своем доме разврат и творить каждодневный грех. Я ее не выгонял: она сама ушла, а ехать вдогонку я не мог — в Италии для меня было слишком опасно.

Зажили мы с матушкой вдвоем. Продали все, что у нас оставалось, однако дней впереди было куда больше, чем ценностей, и вскоре наш запас совсем истощился.

Так и получилось, что Иванов день совпал у меня с днем тела господня[168]. Продавать было нечего, покупать не на что. Я весь обносился, нового платья не имел и купить не мог; пришлось обратиться к старинному моему мастерству.

По ночам я стал выходить на перекрестки и возвращался домой с двумя или тремя плащами на плечах, добытыми без лишнего шума и по возможности без риска. Под утро они с нашей помощью превращались в полукамзолы, и мы отдавали их продать на базаре или сбывали с рук каким-нибудь другим способом.

Ремесло сие было матушке не по душе; она никогда подобными делами не занималась и боялась опозорить себя на старости лет. Уж лучше было вернуться к девушке, с которой она жила прежде; та приняла ее с великой радостью, словно с нею вновь обрела покой и безопасность.

Я же нашел себе сотоварищей и в ожидании лучших времен зажил с ними своей прежней жизнью. Они учились у меня высшим тайнам воровского дела, а иногда я и сам выходил с ними на промысел. Мы обошли все окрестные деревни и селения, всегда находя на заднем дворе чем поживиться; особенно охотно брали мы свежевыстиранное белье, каковое уносили вместе с корзиной. В предместьях и в Триане[169] у нас были испытанные дома, где можно было переночевать, когда не следовало появляться в городе; дождавшись полуночи (к этому часу городская стража заканчивала обход), мы развешивали добычу для просушки на воротах или на каменной ограде.

Вещи из сукна или шелка мы переправляли к знакомым перекупщикам и брали за них хорошую цену. Старьевщики понимали, что перед ними трофеи, добытые в бою и требующие военной маскировки; им же несдобровать, если вещи будут опознаны. Наше дело было доставить товар на место в полном порядке, в целости и сухости, свободным от всякой пошлины, а прочее нас не касалось.

Зато с нижним бельем было и просто и легко. По вечерам мы сбывали его в ветошном ряду и этим честно кормились; все шло прекрасно.

Зима выдалась дождливая; в течение многих дней жители почти не выходили на улицу, и проникнуть к ним в дом стало трудно. Деньги у нас кончились. Однажды, бродя по улице, я заметил полуобвалившийся дом и спросил, кто тут живет. Мне ответили, что дом этот принадлежит некоей вдове. Я пошел к этой сеньоре и сказал, что желал бы поселиться в ее пустующем доме и кстати мог бы исполнять обязанности сторожа. Беспокоясь, что дом может вдруг обвалиться и задавить меня, она советовала хорошенько подумать, прежде чем селиться под крышей, готовой рухнуть. Но я заверил ее, что это не имеет значения; в доме есть большая, вполне надежная комната, где отлично можно жить, а бедняки ничего не боятся, ибо им нечего терять, и самая жизнь им в тягость. Она согласилась, и скоро в доме ее не осталось ни дверей, ни замков — я все снял и на следующий день отправился на площадь святого Сальвадора и объявил, что могу продать желающим четыре или пять тысяч штук черепицы. Черепицу в то время нельзя было достать ни за какие деньги. Ко мне ринулась целая толпа каменщиков, и самый расторопный, успевший подбежать раньше других, был вне себя от радости, что совершил такую прекрасную сделку. Мы сторговались на пяти мараведи за штуку, затем я повел его на место, показал крышу и заявил, что я управляю делами домовладелицы и получил от хозяйки приказание снять черепицу и покрыть дом плоской крышей. Мы подсчитали черепицу, причем я разрешил учесть и соседние крыши. Мне уплатили в виде задатка шестьсот реалов, а общая стоимость достигла по нашим подсчетам пяти тысяч; мы условились, что рабочие придут снимать черепицу на следующий день. Получив задаток, я отправился к хозяйке и сказал ей:

— Какая жалость, что вы приказали вашему управляющему снять двери и крышу и пустить на продажу.

Она всполошилась и начала уверять меня, что у нее нет никакого управляющего и она никому не давала такого распоряжения. Я же сказал:

— Не знаю, ваша милость, кто об этом распорядился, а только меня выгнали из вашего дома, я переезжаю на другую квартиру, потому что завтра утром придут за черепицей. Пошлите туда кого-нибудь или пойдите посмотрите сами и вы увидите, что там делается.

Я откланялся и на другой день, притаившись за углом, издали наблюдал за каменщиками. И было на что посмотреть: они разбирали крышу, а вдовица отчаянно защищала свое добро. Кончилось тем, что она подала в суд на несчастного каменщика, и он не только остался без черепицы, но заплатил и за двери. После этого я несколько дней сидел дома, греясь у камелька и дожидаясь, когда стихнет суматоха.

Наступил день святого Августина. Это в Севилье большой праздник не только для верующих, но и для нашего брата. Я тоже пошел повеселиться и в толпе заметил одного идальго, у которого карман под плащом оттопыривался от лежавших в нем денег. Когда мы оба очутились в тесном проходе, я осторожно приподнял кончик его шпаги, отчего приподнялся и плащ, засунул к нему в карман пятерню и сгреб все содержимое. Но я волновался и потому не сумел аккуратно вытащить все сразу: монеты не уместились у меня в ладони, несколько золотых выскользнуло из пальцев. Площадь была вымощена камнем, и деньги со звоном рассыпались по мостовой; тогда я бросил все, что было у меня в руке, выхватил из кармана платок и, вопя во все горло, стал упрашивать народ расступиться: дескать, вынимая из кармана платок, я выронил все свои деньги. Я горестно причитал, что несу эти деньги купцу, которому задолжал. Добрый сеньор, которого я обчистил, пожалел меня, встал рядом со мной на корточки и помог собрать все деньги до последнего грошика.

Я сердечно его поблагодарил и отправился домой в превосходном настроении. Но тут-то и вышла загвоздка; с этого пустячного случая начались мои беды: то была последняя совершенная мною кража, и обошлась она мне дороже, чем все предыдущие. В такого рода делишках я попадался и раньше, но до сих пор мне всегда удавалось выпутаться без большого урона: все улаживалось с помощью небольшой сделки, ибо каждому пить-есть надо и каждый добывает свой кусок, как умеет. Но на сей раз козыри мои подвели, и я спасовал.

Оказавшись при деньгах, я решил пустить их в оборот прежде, чем они уйдут. Искусство мое было при мне, а с ним не пропадешь. У меня к тому времени собралось несколько срезанных кошелей с мелочью. Я отдал подновить самый нарядный из них, положил туда шесть эскудо в трех золотых дублонах, пятьдесят реалов серебром, серебряный наперсток и четыре колечка и снес все это к моей матушке, попросив ее внимательно рассмотреть содержимое кошелька; я даже записал эти вещи на бумажке для верности, чтобы она хорошенько запомнила все, что там было; хорошая память была теперь важнее всего. Я подробно объяснил старушке, что ей надо будет сделать, затем отправился в келью к одному монаху, знаменитому проповеднику, которого многие почитали святым, и сказал ему:

— Пресвятой отец, я бедный человек, пришел издалека и терплю в этом городе великую нужду. Охотно поступил бы на службу к добрым людям, в чьем доме я мог бы обрести душевный покой; иного в сей жизни не ищу, и не стал бы торговаться из-за жалованья: ничего мне не нужно, кроме приличной одежды и самой умеренной пищи. И хотя я стою сейчас перед вами такой сирый и нищий, что никто, взглянув на меня, не захотел бы взять меня к себе в дом, я предпочитаю бедствовать и уповать на бога, нежели погубить душу и оскорбить небеса, похитив достояние ближнего. Бог да не попустит, чтобы чужое добро пошло на пользу бренному телу и на погибель бессмертной душе.

Нынче утром, вышедши на улицу, чтобы заработать себе на кусок хлеба, я нашел на улице вот этот кошелек. Хотел было взглянуть, что в нем, но, нащупав деньги, покрепче затянул тесемки, дабы не искушать свой слабый дух и не сотворить недозволенного. Примите кошелек, праведный отец, и когда в воскресенье будете читать проповедь, расскажите верующим про этот случай; вдруг хозяин кошелька найдется; ведь, может статься, эти деньги нужны ему еще больше, чем мне. Помоги ему бог, а я не желаю иных благ, кроме тех, что угодны творцу.

Монах изумился столь неслыханному бескорыстию; по-видимому, он счел меня святым; добрый старик чуть ли не целовал края моей одежды и благостно твердил:

— Милый брат, воздайте хвалу всевышнему за то, что он даровал вам светлый ум и понимание всей бренности земных богатств. Верьте: он, вдохнувший в вас высокие помыслы, не обойдет вас и простыми земными благами. Кто позаботился о жалких червях земных, о слизняках и других ползучих тварях, не оставит вас своей помощью. Поступок ваш — дело дивное и уму непостижимое; он повергает в изумление людей и заслуживает хвалы небесам, сотворившим подобного человека. Это дар небесный; возблагодарите же небо и вознесите хвалу творцу, следуя и далее стезей добродетели. Я исполню вашу просьбу; придите ко мне на будущей неделе; я верю, что господь вас наградит.

Так он говорил, и каждое слово вонзалось, словно нож, в мое сердце; я чувствовал всю чистоту его души и сравнивал ее с собственным жульничеством и злодейством; ведь я хотел обманным путем использовать доброту святого отца, чтобы совершить новый грабеж; слезы брызнули у меня из глаз. Святой же старец думал, что они исторгнуты верой в милосердие божие, и тоже умилился.

Наступило воскресенье, которое пришлось как раз на день всех святых. Взойдя на кафедру, монах посвятил мне большую часть своей проповеди; он превозносил до небес мой поступок, тем более удивительный, что совершен был человеком столь бедным. Старец говорил обо мне так горячо, что возбудил сострадание всех верующих. Они тут же собрали для меня богатую милостыню.

В понедельник утром моя мать явилась к монастырскому привратнику и спросила, нельзя ли видеть того монаха: у нее, мол, есть до него дело. Отец привратник пожалел встревоженную старушку и тотчас же вызвал старца. Увидя святого отца, она упала перед ним на колени и рвалась целовать ему ноги, уверяя, что найденный на улице кошелек принадлежит ей и что она просит отдать его ради бога. Она описала в точности все, что лежало в кошельке, крепко запомнив мой наказ, и монах отдал ей кошелек.

Мать развязала тесемки, вынула один из трех дублонов, вручила его святому отцу и просила отдать мне в виде вознаграждения, а также подарила ему четыре реала на две мессы в помощь грешным душам, томящимся в чистилище; для сего употребления, по данному ею обету, и были предназначены эти деньги.

Затем она принесла кошелек ко мне и отдала все в целости и сохранности вплоть до последней булавки (я нарочно положил туда пакетик с булавками: сразу было видно, что кошелек принадлежит женщине).

Через два дня, в среду вечером, я снова отправился к моему монаху; у него уже был приготовлен для меня целый сундук одежды, которой хватило бы на десять лет, а также еще немного денег на первое время. Все это он передал мне с веселым видом и велел еще раз зайти на следующий день: он приискал для меня хорошее место. В указанное время я опять к нему явился; он спросил, умею ли я писать, и я показал ему свое искусство. Оказалось, что некая сеньора, муж которой уехал в Индию, ищет управляющего для надзора за ее городскими домами и загородным имением, и просит известить, по душе ли мне такая служба.

Я поблагодарил святого отца и сказал:

— Отче, я готов служить этой сеньоре со всем усердием, тщанием и преданностью. Но человек я не здешний, никто меня не знает, а ведь хозяйка, прежде чем доверить мне свои владения, непременно попросит представить чье-нибудь поручительство; у меня же поручителей нет. Вот это меня и смущает. Посоветуйте, святой отец, как быть.

И тут старец сказал:

— За этим дело не станет: я сам буду вашим поручителем.

Вообразите, как я обрадовался; дела мои с его благословения быстро шли в гору. Если хочешь обмануть святого, прикинься праведником.

ГЛАВА VII

Гусман де Альфараче, поступив в услужение к одной даме, обкрадывает свою госпожу. Его сажают в тюрьму и осуждают на галеры пожизненно

Велика власть привычки и в жестоких невзгодах, и в сладостном блаженстве! Но если в горе, помогая его сносить, привычка дает облегчение, то в счастье весьма вредна: привыкнув к счастью, мы пуще страдаем, когда его лишимся. Привычка издает и отменяет законы, укрепляет одни и подтачивает другие; подобно державному государю, она учреждает и упраздняет, и куда бы она ни влекла нас — в бездну порока или на стезю добродетели, туда клонится весь строй жизни нашей. И до такой степени мы — рабы привычки, что, достигнув благополучия, всечасно трепещем его утраты, а погрязнув в скверне, с великим трудом вырываемся из ее тенет.

Нет силы, могущей победить сию владычицу нашу. Люди прозвали ее второй натурой, хотя опыт свидетельствует, что сама натура не может ей противостоять, ибо привычка с легкостью портит и губит благие задатки. И когда она влечет нас к горькому, то умеет так его приправить и сдобрить, что оно кажется нам сладким. Зато в союзе с истиной привычка — всесильный монарх, чьи твердыни несокрушимы.

Не она ли понуждает бедного пастуха влачить дни в пустынных полях, в глубоких ущельях, на стремнинах высоких гор и скал, терпеть зимой стужу и ненастье, непрестанные дожди и бури, а летом солнечный зной, от которого сохнут деревья, раскаляются камни и плавятся металлы? Но хотя она укрощает даже свирепых хищников и ядовитых змей, смиряя их злобу и ярость, ее самое точит и обтесывает время — пред ним и она склоняется. Против времени ее сети что паутина против слона. Ибо если привычка — сила, то время — благоразумие и мудрость. И как пред творческим духом склоняются все силы человека, так и привычка покоряется времени.

Ночь следует за днем, мрак за светом, тень за телом. Непрестанную войну ведут огонь и воздух, земля и вода — все стихии враждуют меж собой. Однако солнце сильней их всех: оно рождает золото, дает жизнь и крепость всему сущему. Так и время следует за привычкой, враждует с ней, а порой ее укрепляет. Оно творит и разрушает, действуя исподволь, мудро и подражая в этом самой привычке, которая капля по капле камень долбит.

Привычка — наш враг, а время — друг. Оно обнажает ее хитросплетения, разглашая сокровенные ее тайны, в огне случая испытывая ее оружие. На опыте пробует оно чистоту ее золота, обличает цели ее помыслов и безжалостно объявляет во всеуслышание то, что мы тщимся скрыть.

Все сказанное подтвердилось на мне, слово в слово. Сколько раз я сбывал негодный товар, загребая незаконные барыши, сочиняя небылицы, чтобы набить цену, а на худой конец отдавал в долг, лишь бы с рук долой. И, грабя людей средь бела дня, я по давней привычке не выпускал четок из рук и с невозмутимым лицом божился: «Истинно так!» — хоть истина в моих устах и не ночевала! Время разоблачило все мои плутни. Сколько раз твердил я покупателям: «Клянусь вашей милости, самому обошлось дороже; от этой сделки мне ни реала прибыли, отдаю по дешевке лишь потому, что надо срочно платить за…» Тут я приводил всякие причины, хоть была всего одна — желание получить сто на сто и переправить монеты из чужого кармана в свой.

Сколько раз в дни преуспеяния я для пущей важности собирал у дверей своего дома толпу нищих — из расчета, из тщеславия, отнюдь не ради господа, ибо старался и хлопотал лишь о том, чтобы вознестись в глазах людских, чтобы показным благочестием и щедростью стяжать славу человека милосердного, совестливого, о спасении души своей пекущегося, человека, которому можно доверять. Продержав этих бедняков два-три часа на виду у прохожих, я раздавал скудную милостыню, за гроши покупая всеобщее уважение, дабы тем легче обирать легковерных.

Сколько раз я преломлял свой хлеб ради ближних: наевшись до отвала, остатки, которые все равно бы засохли или собакам достались, я делил на куски и раздавал нищим — не тем, кто более нуждался, а тем, кто станет громче прославлять мои дела. И сколько раз, когда замыслы мои расстраивались, я, от природы малодушный и трусливый, прощал врагам своим, смиренно вознося очи горе, а втайне злобствуя! Вслух я твердил: «За все хвала господу!» — хоть обида жгла мое сердце и отомстить мешала только проклятая трусость! Ежели для виду я вел примерную жизнь постника и святоши, то лишь затем, чтобы меньше тратиться и больше скопить. Зато когда угощался на чужой счет, когда тратил чужие деньги, тогда будто волк вселялся в мою утробу: ничто не могло ее насытить.

Усердно посещал я храмы, часто наведывался и в тюрьмы — не для того, чтобы помочь узникам, но чтобы завязать дружбу с тюремным начальством: может, и меня упекут, думал я, тогда знакомому скорей дадут поблажку. Если я бывал в богоугодных заведениях, если ходил на богомолья и участвовал в процессиях, если ревностно лобызал алтари и не пропускал ни одной проповеди на юбилеях и церковных торжествах, — то лишь ради доброго имени, из жадности к чужому добру.

Если случалось мне разнюхать о делах весьма секретных, я заводил о них речь с теми, кого это касалось, советуя и наставляя, так что люди полагали, будто их тайны явлены мне божественным откровением. Я же старался темными намеками укрепить такое мнение и приобрел славу необычайную, особливо среди женщин, падких на чудеса и ворожбу, легковерных и болтливых; они превозносили меня до небес.

Если иной бедняк, прослышав о моей щедрости, приходил за вспомоществованием, я обращался к знакомым и, набрав у них денег, уделял бедняку малую толику, оставляя себе львиную долю; я снимал сливки, а ему доставалась сыворотка. Если затевал плутню, то перво-наперво обзаводился ризой благолепия, дабы черное дело прикрыть кротостью, святостью, умерщвлением плоти, примерным поведением, после чего попирал кого хотел.

Не веришь, посмотри сам, как легко мне удалось обмануть своего покровителя, святого человека. И не только обмануть, но того хуже — погубить его честное имя. Я стал орудием и причиной непоправимого ущерба для его доброй славы после того, как он, зная о моем благонравии и надеясь, что я буду служить честно и усердно, посоветовал своей знакомой взять меня в дом.

Моя госпожа, полагаясь на его горячие ручательства, доверяла мне безусловно. С радостью приняв на службу, она посвятила меня в свои хозяйственные и семейные дела, отвела под жилье удобные покои с отличной постелью и всеми услугами. Меня приласкали не как слугу, а как родного, ибо госпожа надеялась, что небеса вознаградят ее за доброе со мной обхождение.

Нередко она просила меня прочитать «Богородицу» за здравие и благополучие ее супруга. Говорил я с ней всегда тоном оракула, но столь смиренно, что трогал ее до слез. Так я ухитрился обмануть и ограбить свою госпожу, и больше того — запятнал честь ее дома. Среди ее служанок была одна мулатка, невольница, которую я долгое время считал свободной, девка хитрющая, под стать мне, а может, еще похитрей; с нею-то я и спутался.

Сам не знаю, как это вышло, что едва я поселился в доме, мы с ней снюхались. Никакими силами нельзя было выставить ее из моей комнаты! На людях она держалась скромницей, а со мною вела себя как распутная девка, точно выросла в самом гнусном вертепе. И такая была хитрая бестия, что ни слуги, ни хозяйка не подозревали о нашей связи. Во мне она души не чаяла, таскала мне всякие лакомства: мой сундук стал что кондитерская. Ее стараниями у меня всегда было лучшее белье; отменно выглаженное, надушенное, сверкающее белизной. Госпожа была тем довольна, почитая нас обоих чуть не за святых.

Моя любезная давала мне деньги на расходы, а откуда, у кого и как она их добывала, я не старался узнать. Кое о чем, правда, догадывался, но, блюдя свое достоинство, не слишком любопытствовал. Чтобы вернее привязать ее к себе, я нежными речами и посулами укреплял в ней надежду, что, скопив деньжат, выкуплю ее на волю и женюсь. Ради этого она готова была на все, лишь бы мне угодить. Я так ловко разыгрывал влюбленного, что она, хоть и была хитра, поверила моим словам, забыв о том, что я мужчина, а она женщина, к тому же невольница.

О делах по хозяйству госпожа узнавала из моих уст, и все ее доходы проходили через мои руки. Городской дом и сельское поместье были под моим надзором и равно приносили мне богатый урожай. Я замыслил скопить побольше наличности и удрать куда-нибудь далеко, в заморские края. Хотелось мне поехать в Индию, и я уже высматривал подходящее суденышко, как вдруг замысел мой сорвался.

Хозяйка в конце концов спохватилась и поняла, что ей грозит верное разорение: то и дело арендаторы докладывали, что я присваиваю ее доходы, пастухи — что распродаю скот, управляющий — что краду вино из погребов, и так как ему при этом не перепадало ни бланки, а все шло в мой карман, он решил изобличить меня перед неким идальго, родичем госпожи, которому посоветовал принять неотложные меры. И вот как раз накануне того дня, когда я задумал смотать удочки, на меня, беспечно почивавшего в часы сьесты, напустили альгвасила; ничего не объясняя и лишь твердя, что там мне все скажут, он схватил меня и повел в тюрьму.

Причину ареста мне не открыли, чтобы я не поднял переполоха в доме и среди соседей, если узнаю, по чьему приказу схвачен. В недоумении и раздумье брел я в тюрьму. То мне казалось, что приказ пришел из Италии, то я подозревал моих кастильских кредиторов, то думал, что открылись мои воровские дела в Севилье, за которые я еще не понес наказания. Любое из этих предположений не сулило добра, но горше всего было лишиться такой славной кормушки. Прослыв мошенником, я терял доверие людей и уже не мог надеяться на их помощь.

Но терпение! Слава богу, беда свалилась в то время, когда в закромах у меня было все подчищено. Наворованное я успел понемногу переправить к моей матушке; она жила одиноко и сумела все припрятать. И когда открыли мой сундук, там не нашли ни гроша — один хлам. Стали меня допрашивать. Я, разумеется, ни в чем не признался, памятуя, что «лучше взять, нежели дать» и что «слово — серебро, а молчание — золото». Обвинение было тяжкое, но не хватало улик.

Тогда призвали отца монаха и рассказали ему мое дело. Как человек осторожный, он не пожелал осудить или оправдать, пока не выслушает и другую сторону. Он явился ко мне в тюрьму. Я начисто отрицал все, уверяя, что на меня возвели напраслину, а я-де ни сном ни духом к этому делу не причастен и уповаю на господа, спасшего Иосифа и Сусанну;[170] он воззрит на мое чистосердечие и не допустит погибели невинного; страдания же сии и еще более тяжкие приемлю как справедливое возмездие мне, окаянному, за другие прегрешения, противу всемогущего господа мною совершенные.

Добрый монах, не зная, кому верить, решил, что в сомнительном случае надлежит стать на сторону пострадавшего и поддержать слабейшего. Он принялся утешать меня, обещал заступиться и даже помолился вседержителю, да осенит меня дланью своей и вызволит из беды. Простившись, монах пошел к писцу, поручился за меня и попросил отнестись к моему делу с особым вниманием, ибо, по его убеждению, я человек праведной жизни. Писец на такие речи расхохотался; вытащив бумаги с обвинениями против меня, он рассказал монаху о всех моих деяниях и открыл ему, что я за птица, какие кражи и плутни на моей совести. Монах смутился и в великом своем простодушии поведал писцу о том, что у нас с ним было, каким образом он познакомился со мной и почему проникся ко мне уважением; отнюдь не намереваясь мне вредить, он все же не хотел прослыть человеком легковерным, который защищает обвиняемого, не имея на то веских оснований.

Слушая его рассказ, писец только ахал да ужасался моей испорченности и наглому умыслу обмануть столь почтенную особу. Так вознегодовал он, так взъярился, что, буде это в его власти, тут же меня бы повесил. Прямо из канцелярии он отправился к прокурору на дом, сообщил обо всем и без труда настроил того на свой лад. Прокурор рассвирепел, точно дело касалось его самого; меня потащили на допрос, предъявили новое обвинение в обмане духовного лица, а затем приказали начальнику тюрьмы содержать меня построже и запереть в одиночной камере.

Когда меня схватили, при мне были кое-какие деньги, а потому некоторое время я мог с честью держаться на ристалище и продолжать борьбу. Но тюрьма схожа с огнем, который все воспламеняет и уподобляет себе любое вещество. Немало перебывал я в тюрьмах, и, на мой взгляд, тюрьма — это ветряная мельница и детская забава. Кто туда попадает, становится мельником: мелет чушь, утверждая, что ему там только ветра не хватает, а сама по себе тюрьма — пустяк, ничто. Эдакие речи нередко услышишь даже от тех, кого посадили под замок за многие убийства, разбой на дорогах и другие бесчеловечные и богомерзкие преступления.

Тюрьма — убежище глупцов, суровая школа, запоздалое раскаяние, проба друзей, торжество врагов, царство произвола, земной ад, медленная смерть, гавань вздохов, юдоль слез, дом умалишенных, где всяк вопит и толкует лишь о своем безумии. Здесь все ответчики, а вины своей никто не признает, не скажет, что его преступление тяжко. Узники подобны виноградным гроздьям, на которые, лишь начнут они созревать, роем налетают пчелы и, высосав из ягод сок, оставляют на веточках пустую кожуру; чем богаче куст, тем больше пчел.

Попадешь в тюрьму, тебя ждет та же участь. Тюремщики и их подручные роем налетят на узника, высосут все соки и, оставив без гроша, от него отвернутся. Да это бы еще с полбеды; хуже, что лишь раздев донага, спешат вынести приговор, и, как нищему, самый суровый и безжалостный.

Привратник в главных воротах тюрьмы[171], принимая нового узника, обходится с ним сообразно весу его кошелька, как покупатель, для которого важны достоинства не продавца, а товара. Ему наплевать, какова личность, была бы наличность. Если преступление не столь значительно, — как убийство, крупная кража, мерзостный грех и тому подобное, — и не грозит смертной казнью, узнику дозволяют ходить по тюрьме, — разумеется, за плату.

Заключение мое было предварительным, пока не найду поручителей. В тюрьме я уже был свой человек, меня там понимали с полуслова. Умаслив приятелей-тюремщиков, я на время от них отделался. С первых же дней главной моей заботой было поскорей выбраться оттуда. Еще по дороге в тюрьму меня окружили стряпчие, которые, проворно строча перьями, записали мое имя и причину ареста, а когда меня привели в камеру, их уже толпилось десятка два, и все брались за меня хлопотать.

Один говорил, что дружен с судьей, другой — что с писцом, третий обещал в два часа устроить, чтобы меня взяли на поруки, четвертый уверял, что дело мое пустяковое и за шесть реалов он освободит меня немедля. Каждый заявлял, что это дело по его части и должно быть доверено только ему. Один на этом настаивал, потому что первый увязался за мной по дороге и выведал обстоятельства моего дела. Другой — потому что я попросил его сходить за знакомым писцом, жившим неподалеку от тюрьмы. Третий — потому что успел написать прошение на имя прокурора.

Глядя на них, я только посмеивался, ибо знал все их повадки; с того они и кормятся, что выманивают деньги вперед, а потом и две упряжки волов не сдвинут их с места. Иной стряпчий, взявшись хлопотать за вора, приходит требовать с него денег на опрос свидетелей, когда подзащитного уже давным-давно отправили на галеры.

Пока эти молодчики пререкались меж собой, кому достанется мое дело, сквозь их толпу с уверенным видом пробился знакомый мне стряпчий, которому я не раз поручал вести мои тяжбы. Он сказал:

— Как, ваша милость здесь?

Я подтвердил, что арестован.

Он спросил:

— За что?

И когда я объяснил причину, стряпчий сказал:

— Да это, ваша милость, не дело, а один смех! Есть при вас деньги? Сунем писцу, и я мигом настрочу прошение прокурору, чтобы он дозволил отпустить вас под личное поручительство. Не раздобудем поручителя сегодня, приведем его завтра в залу суда, и вас сразу отпустят. Я поговорю с одним из судей, он мой лучший друг, — и, клянусь, завтра в полдень вас здесь уже не будет.

Услыхали эти речи другие стряпчие, загалдели: каково нахальство, разве порядочные люди так поступают!

— Нас тут двадцать человек битых два часа голову ломает, а он позже всех пришел, и на тебе — уступай ему!

— Сеньоры, — возразил мой стряпчий, — хотя бы вы написали прошение два месяца тому назад, раз пришел я, дело будет мое. Знайте, этот кабальеро — мой близкий друг и всегда доверяет мне свои дела. Ступайте с богом и оставьте его в покое.

Тут они завопили:

— Ишь какой прыткий, ловко у него получается! Мошенник, тягун! Палец о палец не ударил, наш заработок отбивает! Сам проваливай! Кабальеро лучше знает, кому доверить свое дело. Нечего горло драть!

Он — слово, они — десять, сцепились не на шутку, пошли друг дружку честить на чем свет стоит да припоминать все грехи: кто, как и когда надувал арестантов. Презабавный это был спор, истинная комедия, где каждое слово — сущая правда. Таковы уж нравы стряпчих, так они поступают ежедневно и ежечасно со всеми попавшими в тюрьму. Когда они угомонились, я подошел к своему знакомому и попросил сделать все, что потребуется, обещая вознаграждение. Дал ему несколько реалов и две недели больше в глаза его не видел. Я и сам знал, что толку от него будет немного, что ему важно одно — разжиться к завтрашнему дню на олью и бой быков. Все же пришлось выбрать именно его, так как ему были ведомы прежние мои дела и он в два счета мог вывести меня на чистую воду и в два часа состряпать добрую сотню обвинений.

Как бы то ни было, за молчание или за труды, все равно платить. Я взял его в ходатаи, хоть дело мое было несложное, денежное. Впоследствии, когда обнаружилось еще надувательство и другие грехи, этот стряпчий весьма пригодился.

Дело приняло нешуточный оборот. Меня перевели наверх, в кандальную, и собирались заковать[172]. Но удалось откупиться, подмазав привратника, который этим ведал, и парня, надевавшего кандалы. Писца тоже задобрили. Прошения летели во все концы. Стряпчему дай, защитнику дай, — капля по капле, они, как пиявки, высосали из меня кровь, обобрали до нитки. Осталась от меня, как от засохшей виноградины, одна кожура.

Почитаю своим долгом упомянуть и о заботах моей любезной, ибо каждый божий день на меня сыпалась из ее рук манна небесная. Одна она была мне опорой, снабжала всем, в чем я нуждался. В самые черные дни, когда меня уже приговорили к галерам, она прислала письмецо, которое я охотно приведу здесь как ради приятности слога, так и потому, что не худо порой ослабить тетиву и рассказать что-нибудь забавное. Письмо было составлено в следующих выражениях:

«Дражайший мой каторжник! Пусть твоя доля не огорчает тебя, будь бодр и весел. Довольно и того, душа моя, что я о тебе печалюсь с самого дня святого Иакова, когда в два часа пополудни, во время сьесты, тебя схватили эти изверги, не дав и выспаться всласть. А нынче я того пуще опечалилась, как услыхала, что судья приговорил тебя к двум сотням плетей и к десяти годам галер.

Чтоб его самого господь плетьми наградил и на галеры упек! Вижу, не любит он тебя так, как я, не знает, как дорого ты мне обходишься. Хулиана советует тебе немедля подать на обжалование. Подавай хоть двадцать жалоб, хоть больше, сколько пожелаешь, но главное, не тревожься — все уладится по милости господа бога и треклятого судьи.

И то уж хорошо, что не придется тебе пробыть там до конца дней. Клянусь мулатским своим лицом, попомнит судья все слезы, пролитые по его вине, а пролила я их столько, что чуть не выдала себя всем домашним, и, наверно, выдала бы, если бы не боялась ослепнуть от слез и навек потерять надежду свидеться с тобой. Право слово, теперь я ценю тебя на вес своих слез, и хоть ногтями, а выцарапаю из этой кутузки, где вместе с тобой в цепях томится моя душа.

Хулиана тебе скажет, сколько волос я вырвала на голове, как услышала о приговоре. Она передаст тебе двадцать реалов на ведение дела и развлечения, чтобы помнил обо мне. Знаю, такие памятки тебе и не нужны — когда я, бывало, покидала тебя на минутку, чтобы подбросить угля в печь, эта минута казалась тебе вечностью. Помни, любезный мой узник, что я тебя обожаю, и возьми эту зеленую ленту в знак надежды, что глаза мои скоро узрят тебя свободным.

А ежели для твоих нужд понадобится продать меня, ставь хоть сейчас мне клеймо на обе щеки и выводи на Градас — почту это за величайшее блаженство. Ты говоришь, что Сото, товарищ твой, занемог после того, как палач, изрядно потешившись над ним, вынудил его запеть. Очень мне жаль, что сей достойный человек позволил ничтожной и гнусной твари взять над ним верх и выболтал со страху свои и чужие тайны.

Передай ему мой привет, хоть мы незнакомы, и скажи, что я болею за него душой, да поделись с ним этим вареньем, которое я приберегла для тебя, счастье мое. Завтра у нас пекут, и я состряпаю тебе такой пирог, что не стыдно будет угостить товарищей. Пришли мне грязное белье и, смотри, — каждый день надевай чистое. Хоть руки мои не могут тебя обнять, они неустанно трудятся, дабы во всем тебе угодить.

Хозяйка клянется, что тебя повесят; говорит, ты ее обокрал. Сама она обкрадывала, а кого, ты знаешь, — умный поймет без долгих слов. Ежели Гомес, наш эскудеро, придет тебя проведать, держи язык за зубами — это человек двуличный, ко всем подлизывается и отца родного продаст.

Ну, кажется, обо всем упомянула, больше писать нечего, а посему кончаю письмо, но не мольбы мои к господу, да сохранит он тебя и вызволит из темницы.

Писано в твоей комнате, в одиннадцать часов вечера, в думах о тебе, счастье мое. Твоя раба до гроба».

Моя мулатка держалась стойко в это трудное время. Но расходы были велики; хоть накопила она немало, все растаяло, как соль в воде. А матушка, видя, что дела мои плохи, заявила, что ее ограбили; верно, решила прикарманить мой капиталец. Пришлось смириться и ждать своей участи, как все ждали.

Меж тем дело шло своим чередом. На искусного адвоката не хватило денег. Подкупить писца тоже было нечем. Судья был зол, а стряпчий на суде спал. Что ж до ходатая — его и след простыл. Лимон-то давно был выжат. Наконец эти слепни удалились на совещание. Я остался один. Приговор, разумеется, был по всем правилам — публичное наказание плетьми и шесть лет галер.

Услыхав, что приговор без права обжалования, окончательный, я с прежним притворством тоже покончил. Новую роль я играл без страха и стыда — теперь, как слуга самого короля, я никого не боялся. Немалым утешением было мне то, что моему дружку Сото вынесли такой же приговор и мы с ним попали в один котел. В тюрьме мы сидели в одной камере, участь наша была одинакова, и, пожелай он сохранить дружбу, нам обоим было бы лучше, но, как вскоре увидишь, он оказался подлецом.

Этот парень был не дурак выпить. Чувствовал он себя хорошо, лишь глядя на свет божий de profundis[173] кувшина в пол-асумбры. Это и сгубило его во время пытки. Нагрузив трюм, он без особых приглашений запел при первых же поворотах колеса.

После суда мне уже не от кого было ждать помощи и избавления, решил я сам попытать счастья; но мне, как всегда, не повезло, а впрочем, удача была бы чудом.

Две недели я притворялся больным: не выходил из камеры, даже не вставал с постели; за это время я раздобыл женскую одежду. Ножом я соскреб бороду, натянул платье, надел чепец, подбелил и нарумянил лицо и, как стемнело, вышел из камеры. Я благополучно миновал обе двери верхнего этажа: ни один из стражей не окликнул меня, хоть у обоих зрение было отличное и глаза здоровые. Но когда я спустился вниз и, подойдя к выходу на улицу, хотел уже переступить порог, мне преградил дорогу привратник, кривой на один глаз, — чтоб ему и на другой окриветь! Он остановил меня, внимательно оглядел и, обнаружив обман, захлопнул дверь.

При мне была на всякий случай короткая шпага. К несчастью, я вытащил ее слишком поздно и не успел пустить в ход. Попытка к побегу стала отягчающим обстоятельством. Меня вернули в кандальную и, возбудив новое дело, осудили на галеры пожизненно. Спасибо еще, что не провели по городу в женском платье, как бывало с другими! От одной беды бежал, в горшую попал!

ГЛАВА VIII

Гусмана де Альфараче ведут из севильской тюрьмы в порт. Он рассказывает о том, что произошло с ним по дороге и на галере

И вот я галерник, к тому же пожизненно — тут уж никуда не денешься, придется ладить с собратьями по судьбе, помогать им в трудах и зарабатывать свою долю харчей. Я пристал к компании отпетых, которым сам черт не брат. Вырядился, как они, в белые панталоны, цветные чулки, кафтан с разрезами и повязал голову косынкой — все это прислала моя любезная в надежде, что черные дни минуют и я еще выйду на волю.

Кое-что получая от нее и взимая налог с новеньких, я жил в тюрьме хорошо, можно сказать, безбожно хорошо. Ибо иначе как безбожной не назовешь жизнь таких, как я, молодчиков, когда они попадают в это заведение. Оливкового масла имел вволю, ссужал деньги под залог, получая с одного реала четверть реала в день. Обжуливал новоприбывших, подстраивал им «змей», приклеивал зажженные огарки к подошвам и напускал дыму в нос. В тюрьме хоть и знают, что есть бог, но страха божьего не знают. Тамошний народ, точно нехристи, не почитает господа. Большей частью горестная сия доля постигает людей тупых, неотесанных, свирепых, а таких, как я, — редко, по великому невезению. Сам господь помрачает их разум, дабы сим путем они пришли к познанию своего греха, а когда прозреют, дабы служили всевышнему во спасение души своей.

В мои времена был в севильской тюрьме один преступник, которого приговорили к смерти и перед казнью поместили на ночь в лазарет. Увидав, что его стражи играют в терсио[174], он встал со скамьи и, гремя кандалами, волоча цепь, с трудом приблизился к ним. Стражи спросили, куда он собрался. «Да к вам иду, — ответил он, — немного развлечься». Стражи сказали, что лучше бы ему теперь помолиться и препоручить душу господу. «Я уже прочел все молитвы, какие знаю, — возразил он, — и теперь мне нечего делать. Тасуйте карты, сдавайте поскорей, да пусть несут вина, чтобы залить кручину».

Ему заметили, что время позднее, кабачок закрыт, «Скажите хозяину, — заявил он, — что вино для меня. Ни слова больше, давайте играть. Клянусь Христом, и думать не желаю, что дальше со мной будет».

Все там пляшут под эту музыку. Иные перед казнью требуют цирюльника, чтобы побрил их и подстриг; они желают появиться перед обществом в пристойном виде, даже заказывают себе новенький плоеный воротник, будто в нем и в лихо закрученных усах — спасение их души. И как пища, по мнению философов, влияет на человеческое естество и его свойства, так же действует на нас и общение с людьми. Отсюда и пошла поговорка: «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты».

Я быстро перенял тюремные обычаи, сдуру даже чуть не взял в аренду один из тюремных кабачков; но, опасаясь внезапной отправки, вследствие которой мог бы все потерять, отказался, слава богу, от этого намерения. Набралось нас там двадцать шесть галерников, тюрьма от нас ходуном ходила, и алькайд боялся, как бы мы не взбунтовались и не сбежали, а потому постарался поскорей от нас избавиться.

Однажды, в понедельник утром, нам велели подняться наверх, где каждому прочитали его приговор; затем, надев наручники и поставив нас в четыре цепи, передали под начало комиссара, чтобы тот повел нас по городу, как положено, неторопливым шагом. Таким манером мы шествовали по Севилье при громких воплях потаскушек, которые рвали на себе волосы и царапали лицо, сокрушаясь о своих дружках. А те, нахлобучив шляпы на глаза, смиренно шли, кроткие, как ягнята, — никто не узнал бы прежних свирепых львов; они понимали, что куражиться уже ни к чему.

Сознаюсь, меня сильно печалили воспоминания о минувших блаженных годах, которые я употребил себе во зло. Если так велико наше страдание на земле, думал я, если эта цепь так гнетет меня, так терзает это горе, если так тяжко мне на костре из сырых дров, что же будет, как подбросят сухих? Что ждет нас, осужденных в той жизни на кару вечную?

Так размышлял я, шагая по улицам Севильи; даже родная мать не вышла меня проводить, не пожелала меня видеть; был я совсем один, один среди всех. Брели мы медленно, да иначе и нельзя было. Прибавишь шаг, а товарищу как раз приспичит остановиться по нужде. Некоторые хромали, так как шли босиком, и почти все были вконец измучены. Известно, человек чувствительнее всех прочих, тварей.

О жалкая наша участь! Сколь неисчислимы и неожиданны постигающие нас беды! Ночь мы провели в селении Кабесас-де-Сан-Хуан, а утром, когда прошли еще с пол-лиги, один из наших приметил мальчонку, который гнал навстречу стадо молочных поросят. Передав весть по цепи, мы развернули фланги и, выстроившись полумесяцем, на манер турецких военных кораблей, двинулись на стадо; сомкнув фланги, мы взяли его в кольцо. Мальчишку отпустили подобру-поздорову, а добычу разделили по поросенку на брата.

Пастушок кричал, плакал, Христом-богом заклинал комиссара, чтобы отдали поросят; но тот, зная, что при дележе его не обойдут, не внял мольбам, и мы пошли дальше. Вскоре мы расположились на отдых в трактире, и тут комиссар потребовал свою долю, ибо как покрыватель имел не меньше прав, чем грабители.

Когда он приказал зажарить ему поросенка, поднялся адский крик; никто не хотел отдавать своего. Среди всех нас, кроме меня, едва ли нашелся бы человек, сохранивший здравый смысл. Но я сообразил, что дело пахнет бунтом и тогда всю вину не без оснований взвалят на меня, как на самого смышленого.

— Сеньор комиссар, — сказал я, — мой поросенок к услугам вашей милости. Соблаговолите приказать, чтобы с меня сняли кандалы, — конвойных здесь достаточно, — и тогда я собственноручно приготовлю вам жаркое; некогда был я неплохим поваром и не все еще позабыл.

Поблагодарив за любезность, комиссар сказал:

— Недаром, как попал ты ко мне, я сразу заметил, что ты человек не простой и, видимо, из хорошего рода. За подарок благодарю и жаркое твоего изготовления отведаю с удовольствием.

Меня освободили от цепей, и комиссар, поручив стражникам присматривать за мной, потребовал надлежащих приправ; но в этом жалком трактире ничего не нашлось, и я сдобрил жаркое лишь взбитыми яйцами и солью.

Приготовить начинку тоже было не из чего, но я сделал подливу из куриных печенок, и комиссару, когда он ее попробовал, она пришлась весьма по вкусу. В это время в трактир зашли трое путешественников; при виде галерников они обеспокоились — от таких молодцов добра не жди. Столом в трактире служила длинная скамья, придвинутая к другой, пониже. Обед подали для всех сразу.

Комиссар пригласил путников разделить с ним трапезу. Те сели рядом, и один из них положил свой дорожный мешок под стол у ног, а подле мешка — сумки, в которых был сыр, мех с вином и кусок окорока. Чтобы удобней было доставать еду из сумок, ему пришлось немного отодвинуть мешок, так что сумки оказались между мешком и его ногами. Заметив его опасения, я смекнул, что на то есть причина, и, попросив у хозяйки нож, засунул его в рукав, а под стол поставил чан с водой для охлаждения вина. Всякий раз как комиссар просил налить ему, я наклонялся под стол и заодно обрабатывал мешок. Расстегнув пряжки, я слегка надрезал мешок и вытащил оттуда два небольших, но довольно увесистых свертка, которые спрятал в панталонах. Затем застегнул пряжки, и мешок принял прежний вид.

Кончился обед, убрали со стола, путешественники расплатились и ушли, а мы начали строиться, чтобы продолжить путь. Мой дружок Сото шел в другой цепи, и меня огорчало, что я до сих пор не мог перекинуться с ним хоть словом. Теперь же, прежде чем меня снова заковали, я крадучись подошел к Сото и передал ему на хранение оба свертка, чтобы потом при более удобных обстоятельствах посмотреть, что в них. Сото взял их с радостью. Тайком ото всех он заколол своего поросенка, засунул свертки в распоротое брюхо, а чтобы они не выпали и были укрыты от чужих глаз, заткнул разрез потрохами.

Я попросил комиссара оказать мне милость — поставить вместе с приятелем, на что тот охотно дал согласие. Одного галерника с той цепи поставили к нам, а меня на его место.

Шли мы очень лениво, спешить было некуда.

По дороге я обратился к Сото:

— Слушай, друг, куда ты их спрятал?

Сото, будто впервые меня видит и ничего у меня не брал, вытаращил глаза, — я даже подумал, что, по своему обычаю, он хлебнул лишнего и спьяну все забыл. Стал я напоминать ему, а он все отрицает и даже злится.

— Да ты, братец, никак выпил? — сказал он. — Что ты у меня спрашиваешь? Что ты мне давал? Знать не знаю, ведать не ведаю.

Бешеная злоба вспыхнула во мне от такой неблагодарности: ведь я всегда делился с ним каждым куском, каждым реалом. Да и от этой добычи он получил бы свою долю, кабы не отрекся от нашей дружбы и не стал отрицать, что взял свертки.

Сото был малый вспыльчивый. Мои увещания вывели его из себя, он начал громко ругаться и богохульствовать, так что комиссар хотел наказать его. Пользуясь благоволением начальства, я попросил не трогать Сото, — парень, дескать, не в себе. Комиссар пожелал узнать причину его буйства. Видя, что мой дружок намерен все присвоить, я рассудил так: «Коль расскажу правду комиссару, он не отдаст мне свертки, но, может, хоть что-нибудь уделит. Нет, не допущу, чтобы этот ворюга все забрал и надо мной насмеялся». Я рассказал, как было дело, и комиссар загорелся желанием отнять добычу у нас обоих.

Он приказал Сото немедля вернуть все, что я дал. Тот нагло отпирался. Комиссар велел стражникам обыскать его, но как они ни старались, свертков не нашли. Я подумал, что Сото, по моему примеру, передал их другому. Об этом я сказал комиссару, заявив, что свертки не иначе как спрятаны у кого-нибудь из галерников, а в том, что я дал их Сото, могу поклясться.

Убедившись, что ни ласками, ни угрозами от Сото ничего не добьешься, комиссар приказал остановиться и подвергнуть его пытке. Так как иных орудий, кроме веревок, не было, Сото накинули петлю на мошонку, а места эти очень нежные и чувствительные. Как только прижали покрепче, малодушный Сото признался, где спрятано добро.

Тотчас у него отняли поросенка, так что и этой добычи он лишился. А когда вытащили свертки и развернули их, нашли в каждом четки из отличных кораллов с золотыми подвесками, — видимо, драгоценные памятки. Комиссар положил четки в карман, пообещав мне свою дружбу и всякие милости. Сото так остервенел, что пришлось снова нас разлучить и даже связать ему руки, так как, идя в другой цепи, он на ходу швырял в меня камнями.

С такими злоключениями добрались мы до порта, где как раз чистили и смолили галеры перед отплытием. Сперва нас повели в тюрьму; там мы провели эту ночь столь же дурно, как и предыдущие, даже хуже, — тюрьма была тесна и переполнена. Худо ли, хорошо ли, мы проспали до утра — выбирать и привередничать не приходилось.

Утром комиссар переговорил с королевскими чиновниками, и те явились в тюрьму вместе с капитанами галер и альгвасилом. Нас распределили по галерам, а комиссару вручили расписку о сдаче партии, после чего он, посулив мне помощь и заступничество, уселся на мула, — и больше я его не видел.

При отправке из тюрьмы на галеры нашу партию разделили, и в той шестерке, куда попал я, видать, за грехи мои, оказался и мой дружок Сото.

Затем нас передали невольникам-маврам, вооруженным копьями; они повели нас на галеру, связав руки веревками.

Нам приказали собраться на корме и ждать прихода капитана и надсмотрщика, которые всех рассадят. Когда начальники явились и стали прохаживаться между рядами, старые галерники подняли крик: с каждой скамьи просили, чтобы новичков посадили к ним. Эти говорили, что у них один гребец никуда не годится, другие — что на их скамье все слабосильные. Выслушав просьбы, нас рассадили, и мне досталась вторая скамья, перед печкой, подле будки надсмотрщика, у самой мачты. А Сото поместили на первой скамье, капитанской.

Досадно мне было, что мы оказались так близко. С того происшествия мы друг друга терпеть не могли; особливо Сото; человек злопамятный, он стал моим заклятым врагом. Сам я не прочь был помириться и, будь в том нужда, охотно бы помог бывшему другу. Но нет, ему, видите ли, хотелось, чтобы не комиссар, а он завладел свертками. Так бы и получилось, да не стерпел я такой гнусной неблагодарности.

Когда нас рассаживали по скамьям, галерники приветствовали меня возгласом: «Добро пожаловать!» — но, ей-ей, куда приятней было бы услышать от них: «Прощайте!» Выдали мне казенную робу: две сорочки, две пары холщовых панталон, пеструю душегрейку, грубошерстную куртку и цветной колпак. Явился цирюльник. Он обрил мне голову и лицо, чему я сильно огорчился, ибо своей бородой весьма дорожил; но, подумав о том, что так положено и что иным доводится падать и с бо́льших высот, утешился. Я положил глядеть не на тех, кто впереди, а на тех, кто сзади. Есть ли что горше участи галерника? И все же она показалась мне сносной в сравнении с первым моим браком, и я смирился, видя, как много народу терпит сию муку.

Тут подошел ко мне помощник альгвасила и, надев кандалы на руки и на ноги, прикрепил к общей цепи. Я получил дневной паек — двадцать шесть унций галет. В этот день полагался приварок, и мне, как новичку, у которого еще не было своей чашки, баланду налили в чашку соседа. Не захотел я макать туда свои галеты, съел их всухомятку; так поступал и впредь, пока не обзавелся собственной утварью. Работы сперва было немного; галеры перед отплытием конопатили и смолили, и нам всего только дела было, что наваливаться, как прикажут, то на один борт, то на другой, чтобы смола не растопилась от солнца.

Казенную одежду я тут же сплавил и выручку приложил к деньгам, накопленным в тюрьме. Да вот беда, — где и как спрятать понадежней, чтобы на черный день сберечь, либо с прибылью в оборот пустить? Не было у меня ни сундучка, ни ящичка, ни шкатулки, и я никак не мог придумать, куда с этими деньгами деваться.

Держать их при себе я боялся, народ кругом ненадежный; отдать на хранение тоже не хотел, по опыту знал, чем это пахнет. Что делать? Раскинув умом, я решил, что лучшего места, чем на груди, поближе к сердцу, для денег не сыскать. Иные помещают сердце там, где пребывает их сокровище, я же поступил наоборот. Раздобыл нитки, иголку и наперсток, приладил кармашек в душегрейке, зашил в нем деньги и поместил их поближе к телу, подальше от глаз завидущих да рук загребущих. Особенно донимал меня один сосед по скамье, вор первостатейный; от этого молодчика и темной ночью нелегко было уберечься. Лишь заметит, что я сплю, тотчас принимается ощупывать меня; сокровища мои были невелики, все хранилось в одном месте, и добраться до них не составляло большого труда.

Он обшарил мою сумку, куртку и панталоны, а под конец принялся за душегрейку, где и впрямь находилось то, что согревает душу и животворит кровь. Негодяю до смерти хотелось обокрасть меня, но я не зевал. Когда приходилось снимать душегрейку, я подкладывал ее под себя, так что унести ее можно было только со мной вместе. Эта забота долго не давала мне покоя, пока я не рассудил, что смертному, где бы он ни находился, не обойтись без ангела хранителя. Начал я высматривать себе такового и, обмозговав дело, почел за наилучшее сговориться с надсмотрщиком, прямым моим патроном. Разумеется, верховным нашим владыкой был капитан, но он пребывал слишком высоко и не якшался с колодниками. В капитаны назначают людей знатных, благородных, которые не вникают в дрязги галерников и плохо знают своих подопечных. К тому же будка надсмотрщика находилась возле моей скамьи, мне легче было подольститься к нему, а в его руках и плеть и власть.

Стал я втираться в доверие к надсмотрщику, пядь за пядью продвигаясь вперед и оттесняя других: прислуживал за столом, прибирал постель, смотрел, чтобы белье у него было всегда чистое и выглаженное. Через несколько дней он уже сам искал меня глазами. Каждый такой благосклонный взгляд я почитал за великую милость, за некую буллу или индульгенцию, избавляющую от плетей; этот взгляд, казалось, снимал с меня и вину и кару.

Но все это было не так просто; на должность надсмотрщика подбирают людей свирепого нрава, которые замечают человека только тогда, когда надо его наказать, но отнюдь не облагодетельствовать. Признательности от них не жди, все и без того обязаны им угождать. По вечерам я вычесывал надсмотрщику перхоть, растирал ноги, отгонял мух; и князьям не служат усердней, ибо князю угождают из любви, а надсмотрщику — из страха перед плетью-трехвосткой, которую он не выпускает из рук. Спору нет, служба эта не так возвышенна и благородна, зато усердия и страха куда больше.

Когда надсмотрщику не спалось, я развлекал его разными историями и занятными побасенками. Всегда у меня были наготове шуточки, и, заметив улыбку на его лице, я ликовал. Мне повезло, старания мои не пропали даром; вскоре надсмотрщик уже никому, кроме меня, не разрешал ему прислуживать. Еще и потому он меня отличил, что перед глазами у него был другой галерник, который услужал ему прежде. Этот парень, несмотря на милостивое обхождение, день ото дня тощал и хирел, — просто жаль было смотреть, — хоть жилось ему сытней, чем остальным: надсмотрщик оделял его лакомыми кусочками со своего стола. Но, видно, не в коня был корм; есть, говорят, такие жеребцы, гаэтской породы, — чем больше едят, тем меньше от них толку.

Однажды вечером, когда мы оба прислуживали за столом, надсмотрщик сказал мне:

— Ты, Гусман, человек ученый и толковый. Может, объяснишь, почему Фермин прибыл на галеру здоровый и толстый, а как взял я его к себе в услужение и делюсь с ним каждым куском, он только чахнет.

Я сказал:

— Чтобы ответить на ваш вопрос, сеньор, придется рассказать другой похожий случай, происшедший с одним новообращенным христианином, человеком богатым, уважаемым, но чуточку мнительным. Проживал он в своем поместье, наслаждаясь изобилием и роскошью, был весел и доволен судьбой, как вдруг рядом с ним поселился инквизитор, и от одного этого соседства бедняга вскорости так спал с тела, что стал похож на скелет. Оба сии случая я поясню вам одним истинным происшествием, суть коего в следующем.

У Мулея Альмансора[175], короля Гранады, был весьма любимый им вельможа, алькайд Буферис, каковой благоразумием, честностью и усердием, а также многими иными достоинствами по праву снискал высокую сию честь. Король так любил Буфериса и так доверял ему, что не было трудного дела, которое верный слуга не взялся бы совершить в угоду государю. И так как людям, монаршьей милости удостоенным, всегда сопутствует зависть недостойных, нашелся царедворец, который, слыша, как Буферис уверяет короля в своей безграничной преданности, сказал: «Государь, если хочешь убедиться, что усердие твоего алькайда отнюдь не столь велико, как ты полагаешь, испытай его в каком-либо поистине трудном деле; лишь тогда сможешь ты судить, так ли он любит тебя, как утверждает».

Обрадовавшись совету, король сказал: «Прекрасно, я задам ему задачу не только трудную, но попросту невозможную». И, позвав Буфериса, молвил: «Алькайд, я намерен возложить на вас дело, которое вам надлежит исполнить под страхом моей немилости. Даю вам доброго жирного барана, возьмите его, кормите досыта и даже больше, если захочет, а через месяц верните мне его тощим».

Бедняга мавр, чьим единственным желанием было угодить повелителю, почти не надеялся решить столь неслыханную задачу, однако не пал духом и, взяв барана, велел отвести его к себе домой, как было наказано. Стал он думать, как исполнить волю короля, и размышлял до тех пор, пока не нашел естественный и простой выход.

Он велел сколотить из прочных брусьев две клетки одинакового размера и, поставив их рядом, в одну поместил барана, а в другую волка. Барану задавали положенный корм полностью, а волка кормили так скудно, что он, вечно голодный, то и дело просовывал лапу меж брусьев, пытаясь добраться до барана, вытащить его из клетки и сожрать.

И хотя баран съедал все, что ему давали, он был так напуган соседством своего врага, что корм не шел ему впрок: баран не то что не разжирел, но стал кожа да кости. В таком виде алькайд и возвратил его королю, в точности выполнив приказ, и остался по-прежнему в почете и милости.

История сия поясняет, почему Фермин отощал, несмотря на ласковое обхождение: он так трепещет пред вашей милостью, боясь не угодить, что страх мешает ему жиреть.

Надсмотрщик пришел в восхищение от столь уместно рассказанной истории; он тут же велел пересадить меня на другую скамью и, зная мое усердие, определил своим слугой, поручив надзор за его столом и платьем. Милость эта, весьма для меня значительная, не освобождала от прочих обязанностей каторжника и положенных на галере работ, но я самовольно перестал их исполнять. «Пока не тянут силком, — думал я, — поживу в свое удовольствие».

Я научился вязать чулки и мастерить обманные кости — с бо́льшим или меньшим числом очков, с двумя единицами или шестерками, — какие в ходу у мошенников. Еще я изготовлял пуговицы из конского волоса, обтянутые шелком, и весьма изящные разноцветные зубочистки с резьбой и позолотой, — один я умел их делать столь искусно.

И вот, когда стрелка весов уже склонялась в мою сторону, наша галера направилась в Кадис за грузом мачт, рей, смолы, сала и прочего. В это плавание мне впервые довелось трудиться по-настоящему. Как любимчика меня не понуждали делать то, чего я не хотел, но труд гребца поначалу казался мне не слишком тяжким. Если бы галера наша кого-нибудь преследовала или спасалась бегством, пришлось бы налегать на весла, а при переездах из одного порта в другой не спешат, гребут помаленьку, будто для забавы, и плеть не гуляет по спинам. Вот я и взялся за весло из одного желания испытать, что это за штука.

Но как поплыли мы обратно, погрузив мачты и реи, грести стало куда тяжелей; я изрядно взмок и утомился, так как не хотел отстать от других и, бросив дело, за которое взялся по собственной охоте, дать повод для насмешек. И вот, когда мы к ночи стали на якорь, я, лишь только улегся мой хозяин, свалился как сноп и вмиг заснул. Это не укрылось от моих товарищей, потому что захрапел я, как кабан, чего раньше за мной не водилось.

Первым услышал мой храп тот самый негодяй с нашей скамьи, ближайший мой сосед; шепотом окликнув своего закадычного дружка, он открыл ему свое намерение и сказал, что теперь самый удобный случай обобрать меня. Они обо всем договорились — как стащить мои денежки да как поделить; затея наверняка удалась бы, не будь у меня брата алькальда[176]. Без труда они завладели деньгами и, воспользовавшись мраком и тем, что никто их не слышит, на первых порах основали общий банк, не сомневаясь, что добыча останется у них, если будут держаться твердо.

Наутро, когда все проснулись, поднялся и я, с тяжелой головой, да с легким карманом. Пощупал — денег нет! Как тяжко было мне лишиться этой приятной тяжести на сердце, с которой я так свыкся! Что делать? Смолчать — деньги пропащие, сказать — их у меня отымут. Так или иначе, денег мне не видать, рассудил я, и сказал себе: «От того, кто их взял, мне, разумеется, нечего ждать благодарности. Так пусть лучше достанутся тому, кто, быть может, за них отблагодарит меня и накажет злодея; ежели и не будет мне с того выгоды, по крайности вору придется солоно».

Когда встал надсмотрщик, я, подавая платье, поведал ему о своей беде, сказав, что часть этих денег вывез из Севильи, часть же выручил за одежду, полученную на галере, и берег на свои нужды и чтобы пустить в оборот. Не забыл и потайной кармашек показать, где они были у меня зашиты; там еще оставалась вмятина, как в логове зайца, который только что поднялся.

Надсмотрщик счел мои слова вполне правдоподобными — ведь он благоволил ко мне; выслушав жалобу, он распорядился подвергнуть экзекуции гребцов с двух передних и с шести задних скамей. Явился помощник альгвасила, велел им поднять руки вверх и всыпал каждому пятьдесят ударов, да таких, что лоскутья кожи к веревке прилипали.

Всех по отдельности допрашивали, требуя сказать, что они видели или слышали подозрительного, а затем натирали им раны солью и уксусом — бедняги корчились от боли и вопили благим матом. Один из галерников, цыган, во время кражи случайно не спал; когда пришел его черед отведать плети, он признался, что слышал ночью, как его сосед встал и наклонился к моей скамье. Но зачем тот вставал, цыган сказать не мог.

Сосед цыгана, услыхав, что о нем речь и его обвиняют, вскочил с места и начал оправдываться: ночью, мол, его веревки перепутались с веревками галерников с соседней скамьи и обмотались вокруг цепи и наручников — пришлось встать, чтобы распутать узел. Но объяснение было неубедительное, и надсмотрщик, знавший своих подопечных насквозь, ему не поверил. Вора схватили и отхлестали еще безжалостней, чем других.

Рассвирепев, надсмотрщик накинулся и на палача за то, что тот, как ему показалось, работал недостаточно усердно, и приказал самого палача отстегать, да вдобавок собственноручно угостил своим бичом. Затем в ярости крикнул, чтобы виновника кражи высекли еще раз, хотя тот был чуть жив после первой порки. Услыхав такой приказ, вор испугался, как бы его не забили насмерть, если не повинится, и предпочел сказать правду. Он сознался, где и у кого спрятаны деньги и каким образом их у меня выкрали; всячески стараясь себя выгородить, он божился, что никогда не пошел бы на такое дело, кабы его не подговорили.

За признание ему сбавили плетей, а деньги были мне торжественно возвращены самим надсмотрщиком, который при этом посоветовал пустить их в оборот, заметив, что весьма будет рад моим успехам.

Фортуна улыбалась мне. Когда галеры должны были сняться с якоря, чтобы идти в Неаполь и оттуда вместе с другими галерами отправиться в плавание, надсмотрщик, будучи в отличном расположении, разрешил мне под охраной сойти на берег и закупить на все деньги продовольствия, за которое я надеялся выручить вдвое. Так оно и вышло. На выручку я с хозяйского дозволения приобрел платье матерого галерника — панталоны и душегрейку из полосатого холста, — и весьма кстати: стояло лето, и в прежней одежде было жарко.

Мне, претерпевшему столько невзгод, наконец забрезжил свет, который озаряет идущих по стезе добродетели. С великой твердостью положил я лучше умереть, нежели пойти на худое и гнусное дело; теперь я думал лишь о том, чтобы ублажить хозяина, смотрел, чтобы его одежда и постель были опрятны и стол хорош. Помыслы мои обратились к добру, и однажды ночью я сказал себе так: «Видишь, Гусман, на какую высокую гору, на самую вершину бедствий завела тебя непотребная плоть. Вот ты уже наверху — отсюда можешь низринуться в адские бездны, но и до неба тебе рукой подать. Ныне ты изо всех сил стараешься задобрить хозяина, так как боишься плетей, следы от коих исчезнут через два дня. Чтобы угодить ему и войти в милость, ты усердствуешь, суетишься, тревожишься, ночи не спишь. Но если и удостоишься ласки хозяина, помни, что он всего лишь человек, к тому же надсмотрщик. Кому, как не тебе, преуспевавшему в науках, подобает знать, что господь, истинный твой друг и хозяин, требует от тебя меньших трудов, а наградить может куда щедрей. Довольно же, очнись ото сна! Подумай, и ты поймешь, что, хоть привели тебя сюда грехи, ты можешь нынешние свои муки поместить с великой прибылью для себя. Ты все старался сколотить капитал, чтобы вложить его в дело; так постарайся же ныне о таком капитале, за который сможешь приобрести истинное благополучие.

Все минувшие беды, все нынешние тревоги на службе у этого хозяина спиши на счет господа. Возложи на него также возмещение за предстоящие убытки — он все покроет, а твои долги скостит. Милостью сей можешь купить себе благодать, коей не сподобились бы даже святые праотцы наши, ежели бы к их добродетелям не приложилась добродетель Христа, и ради сего стал он братом нашим… А какой брат оставит любезного брата в беде? Так послужи всевышнему воздыханием, слезой, сокрушением сердечным о тобой учиненных господу обидах. И когда внесешь сию лепту, он приложит твой капитал к своему и, тем безмерно его умножив, дарует тебе жизнь вечную».

В подобных размышлениях провел я большую часть ночи, обливаясь горючими слезами, и наконец уснул, а когда проснулся, почувствовал, что сердце мое обновилось. Возблагодарив господа, я помолился о том, чтобы он не оставил меня. С той поры я часто исповедовался, старался жить честно, с чистой совестью — и так прошло некоторое время. Хоть был я из плоти и крови и на каждом шагу спотыкался, а нередко и падал, все же от прежних дурных привычек я постепенно отучался и грешил меньше. Но из-за постыдного прошлого мне уже не верили. В этом величайшее зло, которого злым не миновать: даже их добрые дела люди хулят и порочат, видя в том одно притворство.

Есть у нас в народе поговорка: «По кануну праздник узнается». Хочешь узнать, благоволит ли к тебе господь, посмотри, чем он тебя жалует. Ты ревностен к вере, ты радеешь о ближнем — какова же цена делам твоим? Нетрудно проверить, угодна ли богу твоя жертва и воззрил ли он на тебя. Посмотри, так ли он жалеет тебя, как пожалел самого себя. Ибо лишь тогда господин поистине любит слугу, когда делит с ним хлеб и платье, сажает его за свой стол, поит своим вином, укладывает в свою постель и ни в чем от себя не отличает.

Что досталось Христу? Что любил Христос? Что претерпел Христос? Муки. Ежели он разделит их с тобой, стало быть, крепко любит, ты его отрада, с тобой он пирует. Пользуйся же его угощением! Если богатством он тебя не наделил и радостей не дал — не думай, будто он беден, скуп или жаден. Этим благам грош цена. Оглянись и ты увидишь, что ими владеют мавры, нехристи да еретики. Друзей же своих, избранников своих господь жалует бедностью, тяжкими трудами и гонениями. Когда б я прежде постиг сию истину, то, с соизволения господа, иначе воспользовался бы его дарами.

Излагаю это потому, что рассуждал так от всего сердца. И хоть мне, великому грешнику, нельзя было надеяться на награду, я даже за эту малость, за это, горчичное зерно благих намерений тут же получил воздаяние.

Началась для меня пора новых гонений и трудов тяжких, — видимо, богу угодно было в полной мере просветить меня. Положил он конец моим роскошествам, посыпались удары, как по двери молотком, и я лишился даже скудной тени жалкого плюща. Плющ мой засох, корни его подточил червь, остался я под палящим солнцем; нагрянули на меня новые беды и несчастья, откуда и не ждал, ибо не знал за собой вины. Несчастья же для человека, постигшего их пользу, — истинный клад. И раз ты до этого места дошел и не соскучился, выслушай уж до конца повесть о моих мытарствах, которую я завершу в следующей главе.

ГЛАВА IX

Гусман продолжает описание своих мытарств на галере и рассказывает, как он вышел на волю

Жил некогда знаменитый художник, столь искусный в своем ремесле, что второго такого мир не знал. Привлеченный громкой славой, явился к нему в мастерскую богатый кабальеро и попросил написать прекрасного коня в роскошной сбруе, скачущего по полю. Художник исполнил заказ как мог лучше и, закончив картину, отставил холст в сторону, чтобы подсохли краски. Пришел кабальеро узнать, скоро ли будет готова картина, и художник, ответив, что уже готова, подвел к ней заказчика. Но, помещая холст на просушку, мастер не думал о том, как его ставил, и случилось так, что ноги коня оказались вверху, а седло внизу.

Взглянув на картину, кабальеро огорчился: ему показалось, что конь изображен не так, как он просил. «Сеньор живописец, — сказал он, — я хочу, чтобы конь был написан скачущим, а тут он как будто кувыркается».

Разумный художник ответил: «Вижу, ваша милость мало разбирается в живописи. Картину я написал как должно. Поверните-ка холст». Картину повернули, и заказчик остался весьма доволен превосходной работой, а также тем, что заблуждение его рассеялось.

Созерцая дела божьи, мы часто думаем, что конь кувыркается; но ежели повернуть картину, созданную высочайшим мастером, мы увидим, что она такова, какой должна быть, и творение его совершенно. Мы сетуем на невзгоды, ибо не разумеем их сути. Но когда тот, кто ниспосылает их, укажет на сокрытое в них спасение наше и мы взглянем правильно, муки обернутся радостью.

Ни один из каторжников на галере не был так обласкан надсмотрщиком, ибо только я один умел ему угодить. Но повернулось колесо фортуны и низвергло меня в прах самым неожиданным и удивительным образом.

На корабль прибыл для прохождения службы некий кабальеро, однофамилец и как будто даже родственник капитана. Был он богат, одевался роскошно и, по обычаю военных, носил на шее большую цепь, вроде той, что была у меня когда-то. Кушать подавали ему в каюте на корме, где стоял его поставец с великолепной серебряной посудой; прислуга у него была своя, отлично вышколенная. И вот назавтра же после прибытия на галеру из его цепи исчезло восемнадцать звеньев ценою не менее чем в пятьдесят эскудо.

Никто не сомневался, что кражу совершил один из слуг кабальеро. Все прочие, заходившие к нему в каюту, были люди почтенные, вне подозрений. На всякий случай подвергли наказанию плетьми и капитановых слуг, но пропажа не объявилась, и на след напасть не удалось. Во избежание подобных неприятностей капитан посоветовал своему родичу на то время, пока его милость пробудет на галере, возложить заботы о своем платье и драгоценностях на одного из каторжников порасторопней: народ, мол, это надежный и, ежели что им доверишь, ниточки не возьмут.

Кабальеро совет понравился; а как стали они думать, кто из галерников подойдет для этого дела, не нашли никого лучше меня — умен, услужлив, опрятен и пристойно одет. Услыхав о таких достоинствах и о том, что я большой забавник и весьма остер на язык, кабальеро загорелся желанием поскорей на меня взглянуть.

Позвали надсмотрщика и велели привести меня на корму; он повиновался с неохотой, так как очень мною дорожил. Меня привели на длинной веревке; кабальеро остался доволен моей наружностью, найдя, что лицо мое и манеры подтверждают то, что он слышал. Ему не понравилось, что меня ведут на поводу, будто мартышку, и по его просьбе капитан приказал оставить только наручники и развязать меня, чтобы удобней было прислуживать новому хозяину за столом, в каюте и всюду, где потребуется.

Платье и драгоценности кабальеро были переданы мне по списку: господское добро я хранил как зеницу ока. Больше всего опасался я, да и сам хозяин, его собственных слуг. С тех пор как его вещи доверили моему попечению, этим негодяям ничего не стоило, украв что-нибудь, свалить вину на меня.

Слуги и капеллан спали в общей каюте, кабальеро располагался в небольшой каюте на корме, а я — по соседству, в каморке, где хранились припасы и вещи. Жилось мне превосходно, хотя работать доводилось немало. Радовало меня и то, что я мог порой угостить своих приятелей-галерников. Охотно поделился бы я и с Сото, старым моим товарищем, но тот даже близко не подпускал меня.

Я желал ему добра, а он вредил мне как мог, рассказывая всем о моих проделках и плутнях, о которых узнал от меня же, когда мы вместе сидели в тюрьме. И хоть теперь я переменился к лучшему, о том ведал и один, а все, кто слушал Сото, больше верили ему, чем мне: сотвори я чудо, сказали бы, что мне помог князь тьмы. Сото был для меня что нож острый и не упускал случая кольнуть; я же худого слова о нем не молвил и ни разу не подал виду, что задет его речами. По чести скажу, мне на это было наплевать, — я думал лишь о том, чтобы услужить хозяину и снискать его благоволение, надеясь, что за мое усердие он или кто другой со временем поможет мне получить свободу.

Когда хозяин возвращался с берега, я выбегал на сходни встретить его и помочь выйти из шлюпки. Для его стола я изготовлял такие красивые зубочистки, что он даже посылал их в подарок друзьям. Серебряные бокалы и другая посуда были у меня начищены до блеска — любо смотреть; вино и вода всегда свежие, перины взбитые, в каюте чистота и порядок, — ни единой блохи или другого насекомого. На досуге я только и делал, что охотился за ними и законопачивал щели, где они плодятся, изничтожая этих тварей пуще всего из-за дурного запаха.

Расторопностью и учтивым обхождением я заслужил любовь хозяина; вскоре он почти перестал беседовать с другими слугами, зато подолгу рассуждал со мной о делах весьма для него важных. Но поступал он по примеру перегонщиков: извлекал нужное ему, а затем отворачивался от меня, подозревая в дурном, ибо знал о слухах, распускаемых Сото. Я же стремился добрыми делами опровергнуть худую славу, чтобы посрамить своего недруга, а главное, чтобы не сбиться с пути, по коему вознамерился следовать неуклонно.

По вечерам и в праздники я, чтобы потешить хозяина, рассказывал за столом забавные истории. Как-то он несколько дней ходил мрачный из-за письма, присланного неким важным сановником, которому он многим был обязан. Тот сановник, хоть сам жил холостяком, настаивал, чтобы мой хозяин женился. Заметив, что кабальеро чем-то опечален, я осведомился о причине; он все мне изложил и спросил совета, как ему поступить в подобных обстоятельствах.

— Сеньор, — ответил я, — человеку, который столь упорно избегал женитьбы, а другого к этому понуждает, можно, полагаю, дать такой ответ: ваша милость согласится вступить в брак лишь в том случае, ежели он отдаст вам в жены одну из своих дочерей.

Хозяин пришел в восхищение от моего совета и сказал, что так и поступит. Близился час обеда, а посему мы продолжали беседовать; зная, что я был дважды женат, кабальеро попросил меня сказать, что я думаю о супружеской жизни.

Я ответил:

— Счастливый, мирный брак, когда меж супругами царят любовь и согласие, — это, сеньор, блаженство, земной рай, и удостаиваются его лишь те, кто ищет в супружестве спасения души; у них и надлежит вам спрашивать о радостях и утехах брака. Я же искал в супружестве выгоды и, пожалуй, ничего не смогу сказать о его блаженстве, знаю лишь то, что и по сей день расплачиваюсь за этот грех нынешней своей участью. Что и толковать, есть жены разумные, кроткие, способные обуздать и исправить самого порочного и свирепого человека на земле, но есть и такие, что у самого незлобивого, святого мужа терпение лопнет.

Вспомним Иова:[177] как его донимала жена, как пилила, — многострадальному только и оставалось, что воззвать к господу, моля защиты от несносной жены, худшей из всех постигших его бед. Или еще. Беседовали однажды три друга. Один сказал: «Блажен тот, кто женился на хорошей женщине». Второй возразил: «Блаженней тот, кто, женившись на дурной, вскоре ее потерял». А третий заметил: «Блаженней всех почитаю я того, у кого вовсе не было жены, ни хорошей, ни дурной».

Сколь тяжко терпеть жену дерзкую и сварливую, о том мог бы рассказать некий провансалец, которому до смерти надоела брань его супруги; угомонить же ее не было никакой возможности. И чтобы избавиться от жены без сраму для себя, надумал он поехать со всеми домочадцами и челядью на отдых в свое деревенское поместье, а дорога туда пролегала по склону горы вдоль Роны. Река эта весьма многоводна и в том месте, зажатая в узком русле меж двух гор, особенно глубока и бурлива. Перед тем как отправиться в путь, провансалец три дня не давал пить мулу, на котором должна была ехать его супруга. И когда мул завидел воду, никакой силой нельзя было его удержать: с одного камня на другой спустился он по склону и вошел в реку. Течение понесло его, мешая выбраться на берег или хотя бы устоять, и мул со своей ношей ушел под воду. Женщина утонула, а мул выплыл и добрался до берега уже вдали от того места, причем так выбился из сил, что не мог стоять на ногах.

Для тех, кто не изведал прелестей супружества и жаждет их, полезно выслушать историю про дроздов. Летом, когда вывелись птенцы, слетелась дроздов целая туча, даже в воздухе от них потемнело, и всем скопом отправились они на поиски пропитания. Добравшись до местности, где было много тенистых садов с плодовыми деревьями, дрозды порешили там остаться, радуясь, что нашли приветный и изобильный край. Но когда жители увидели такое множество птиц, они принялись расставлять сети, силки и безжалостно уничтожать непрошеных гостей.

Спасаясь от преследований, дрозды перелетели в другой край, не хуже прежнего, но и там их постигла та же участь; пришлось снова бежать от смерти неминучей. Так странствовали они по многим местам, пока почти все не погибли; тогда оставшиеся в живых положили вернуться на родину. Их земляки, видя, какие они стали жирные да пригожие, сказали: «Ах вы счастливцы! А мы-то, несчастные, совсем здесь отощали! Как вы раздобрели, как блестят ваши перышки — загляденье, да и только! От сытости вы едва летаете, а мы с голодухи дохнем».

На это странники им отвечали: «Вы завидуете, что мы жирные, только это и замечаете; а подумали бы о том, как много нас было, когда мы улетали, и как мало вернулось, тогда вы уразумели бы, что лучше жить в нужде, да безопасности, нежели пребывать в роскоши, всечасно трепеща за свою жизнь».

Кто завидует утехам супружества, не замечая, что из десяти тысяч едва ли наберется десяток счастливцев, тому я советовал бы предпочесть одинокую, но спокойную жизнь холостяка бедствиям и тревогам неудачно женатого.

Подошло время обеда, накрыли на стол, и мы, слуги, стали подавать кушанья, причем я не сводил глаз с хозяина, стремясь угадать малейшее его желание. А меж тем злобный Сото замышлял мою погибель. Испробовав, все средства, он пустил в ход подкуп. Стакнувшись с пажом кабальеро, таким же негодяем, как сам, Сото подговорил его навредить мне, пообещав за то пару красивых чулок. Паж, прислуживая за столом, должен был стащить что-либо из серебряной посуды и тайком от меня спрятать украденную вещь в моей каморке. Сделав это, сказал Сото, он достигнет двойной цели: во-первых, получит в награду чулки, а во-вторых, он и его товарищи, лишив меня хозяйского благоволения, снова войдут в милость.

Замысел понравился пажу, и в тот день, во время обеда, ему удалось стянуть серебряное блюдо. Спустившись в мою комнату, он засунул блюдо под доску в обшивке галеры. Когда обед кончился, я собрал серебро, чтобы его почистить, и сразу заметил пропажу. Кинулся я искать блюдо и, не найдя его, доложил хозяину, умоляя обыскать всех слуг, заходивших в каюту. Сперва капитан и кабальеро поверили моим словам, но Сото пустил слух, что блюдо украл я и, злоупотребляя доверием хозяина, валю вину на других.

Негодник паж подпевал ему; хозяин, слыша эти разговоры, заподозрил меня и стал уговаривать сознаться, пока дело не приняло худой оборот. Что я мог сказать в свою защиту? Совесть моя была чиста, но мне не верили. Паж коварно посоветовал осмотреть каморку, говоря, что блюдо я наверняка унес туда, — я, мол, во время обеда никуда с кормы не уходил, и блюдо непременно сыщется в моем жилье.

Совета послушались, спустились вниз и, обшарив всю каморку, нашли блюдо там, где паж его спрятал. Тут все в один голос сказали, что раз спрятано в таком месте, значит, это моих рук дело. Улики были налицо, все мои доводы сочли запирательством, подозрения подтвердились, и меня признали виновным.

Капитан приказал помощнику альгвасила всыпать мне полсотни плетей, но за меня заступился хозяин и уговорил на первый раз простить; однако меня предупредили, что ежели попадусь вторично, то расплачусь за оба раза. С той поры я жил в вечной тревоге и страхе — теперь уже не из-за прошлого, а из-за будущего, ибо понимал, что тот, кто учинил мне такую пакость, на этом не остановится. Опасаясь худшей беды, я богом заклинал кабальеро уволить меня от должности, передать другому вверенное мне добро и приковать меня снова к скамье. Тогда решили, что я хочу вернуться к надсмотрщику, прежнему моему хозяину. Чем больше я просил, тем суровей мне говорили, что ежели я так упрям, то хочу или не хочу, а останусь у кабальеро до конца дней своих.

«Горькая моя доля, — думал я, — что мне делать, как уберечься от недруга!» Я старался, как мог, ночи не спал, дрожал над каждой мелочью, но все было тщетно. Близился час моего вознесения, а чтобы подняться, надо сперва упасть.

Однажды вечером явился с берега мой хозяин, и я, как обычно, вышел встретить его на сходни. Подав руку, помог ему взойти на галеру, взял у него плащ, шляпу, шпагу и принес домашнее платье и монтеру из зеленого дамаска, которые всегда держал наготове. А выходной его наряд снес вниз и положил каждую вещь на место.

Ночью кто-то сбросил шляпу кабальеро с гвоздя, на котором она висела, и похитил дорогую ленту с золотом. Ума не приложу, как и когда это сделали, — не иначе как вору помог сам дьявол. Найдя утром шляпу на полу, без ленты, я обмер от ужаса. Поиски ни к чему не привели, ленты словно не бывало.

Доложил я об этом хозяину, а он говорит:

— Что ты вор, я давно знаю и вижу тебя насквозь. Но больше меня не проведешь, а без ленты и на глаза не являйся. Думаешь, я забыл о серебряном блюде и не замечаю, как ты, неблагодарный, увиливаешь с тех пор от службы? Так не бывать по-твоему, хоть ты лопни! Прикажу сечь тебя каждый божий день, но знай, другого хозяина у тебя на галере не будет. Да если бы не я, с тебя, негодяя, всю шкуру бы содрали за твои плутни и наглость. Хотел я, чтоб было по-хорошему, но, видно, добром тебя не исправить, ты навсегда останешься Гусманом де Альфараче — этим все сказано.

Как описать тебе безмерную скорбь мою при столь незаслуженном обвинении! Ничего не сказал я в ответ, не нашлось у меня слов, впрочем, Священному писанию в моих устах поверили бы не больше, чем Магомету.

Итак, я смолчал: чем произносить бесполезные слова, лучше прикусить язык и сердцем высказать их господу; возблагодарив его в душе, я молил не покинуть меня, так как против него я уже не грешу. И поистине к тому времени я настолько переменился, что скорее дал бы разрезать себя на куски, нежели совершил бы самый ничтожный проступок.

После долгих и тщетных розысков ленты капитан приказал помощнику альгвасила бить меня, пока не сознаюсь. Принялись тут за меня палачи. На их стороне была сила, мне оставалось лишь терпеть. Они требовали признания в том, чего я и знать не знал. Я же в душе припоминал прежние грехи и молил небеса присовокупить мои муки и кровавые раны от жестокого бичевания к невинной крови, пролитой за меня Христом, и даровать за нее спасение душе моей, ибо в живых остаться уже не чаял.

Меня чуть не засекли до смерти; кабальеро полагал, что я, закоснев в упорстве, более ожесточился сердцем, нежели он, приказывая избивать меня. Но, сжалившись над моими муками, он все же прекратил истязания. Мне натерли тело солью и уксусом, что было не меньшей пыткой.

Капитан настаивал, чтобы меня отхлестали еще по животу.

— Ваша милость, — сказал он моему хозяину, — плохо знает этих мошенников; они, как лисы, прикидываются издыхающими, а только отпустишь, скачут, как жеребцы; за один реал дадут шкуру с себя содрать. Пусть этот пес знает, что придется ему распрощаться либо с лентой, либо с жизнью.

Он приказал отвести меня в каморку. Изверги и там не оставляли меня в покое, осыпая бранью и требуя вернуть украденное — все равно, мол, умру под плетьми и не попользуюсь. Но никто не может дать то, чего не имеет; исполнить их требование было не в моей власти. Тогда-то я понял, что значит быть каторжником; если прежде со мной были любезны и приветливы, то лишь ради моих шуток и острот, а не из любви ко мне. Более всего страдал я в эти горькие минуты не от телесной боли и не от обиды за навет, но от сознания, что все почитают меня достойным кары и никто не жалеет.

Через несколько дней после порки ко мне снова пристали, чтобы отдал ленту, и так как сделать этого я не мог, меня, слабого, истерзанного, выволокли из каморки, подвесили за руки и долго так держали. Ужасная пытка! Я думал тут и помру. Сердце почти перестало биться, я задыхался, тогда меня отвязали, но не для передышки, а для новых истязании. Как советовал капитан, меня принялись стегать по животу, да так зверски, словно я совершил тягчайшее злодеяние. Собирались засечь насмерть, но капитан раздумал, чтобы не пришлось платить за меня королю, и почел за лучшее примириться с пропажей ленты.

Он распорядился прекратить пытку и отвести меня в мою каморку для излечения. Когда же я немного поправился, мои мучители решили, что наказан я недостаточно, ибо только вконец испорченный человек мог пойти на столь жестокие муки ради корысти. Надсмотрщику было велено не давать мне спуску и карать за малейший проступок, как за тяжкое преступление. В угоду капитану он истязал меня с неслыханной жестокостью; не сплю в положенные часы — бьют, усну — опять бьют. Продам паек, меня и тут стегают; до того стал я ненавистен, что не терпелось им сжить меня со свету.

А чтобы сделать это, не нарушая законов, на меня взвалили всю работу носовщика, предупредив, что за любую оплошность буду нещадно бит. Как и все прочие галерники, я в случае надобности должен был браться за весло, а на последней скамье, где я сидел, грести трудней всего, и место это открытое — летом изнываешь от зноя, зимой от холода, особливо, когда галера идет против ветра.

На моем попечении были якоря и якорные канаты, я опускал и поднимал якорь, а когда шли под парусами, садил галсы и тянул шкоты. Я чинил снасти, латал куртки галерников, следил за исправностью стопоров, вил камышовые канаты, просушивал их и подавал баковым матросам, когда крепили парус на фок-мачте. Мне надлежало подсоблять пушкарям, когда они поворачивали орудия, забивать запалы, хранить клинья, ложки, банники, прибойники и прочее артиллерийское снаряжение. А когда надсмотрщик и его помощник были заняты, мне также вменялось в обязанность наблюдать за тем, как убирают паруса и брасопят реи. Сверх того, я должен был поддерживать чистоту на галере, драить палубу щетками и рогожей, а также изготовлять из ветоши подтирки для тех, кто подходил к борту справить нужду.

Сия обязанность — последнее и худшее из унижений. Ибо, подавая ветошь, предназначенную для нечистого дела, я обязан был прежде облобызать ее. Человеку непривычному невозможно было всюду поспеть и не проштрафиться. Но я трудился не покладая рук и постепенно свыкся со своими обязанностями. Верно, фортуне хотелось сломить меня, но над духом нашим она не властна и, когда враждебна, лишь придает нам сил и мудрости, — я стойко переносил испытания.

И ежели счастливые и богатые всегда страшатся падения, то я неизменно уповал на возвышение — пасть ниже было некуда.

О чем я мечтал, то и сбылось. Мой дружок Сото, конечно, попал на галеру не за богоугодные дела, не за проповедь веры христианской среди язычников; привели его туда тяжкие грехи, большего злодея в те времена не было. Прослужив несколько лет солдатом, он немало постранствовал по белу свету, а потому хорошо знал многие края. Видя, что наши галеры, плавая по Средиземному морю, иногда подходят к берберийским берегам[178] в поисках добычи, Сото подговорил нескольких мавров и каторжников захватить галеру в свои руки.

У них уже было припасено оружие, которое пока прятали под скамьями, чтобы в урочный час пустить в ход. Но задуманное ими дело нельзя было осуществить без моего участия, ибо я сидел на носу и ведал снастями. Посему заговорщики решили открыться мне, имея в этом особый расчет: они полагали, что я более всех рвусь на волю, ведь я был осужден пожизненно, и к тому же галера стала для меня сущим адом из-за жестокого со мною обхождения.

Сото хотел лично переговорить со мной, но это ему не удалось. Тогда он подослал одного из своих, предлагая помириться и поддержать бунт.

Я сказал, что дело это опасное и требует основательной подготовки. Пусть не торопясь обсудят и рассчитают все; надобно иметь уверенность в успехе, не то мы поплатимся головой.

Мавр, подосланный ко мне, одобрил мое мнение и сказал, что передаст его Сото и сообщит мне ответ. Пока через послов велись переговоры, я имел время все взвесить. Я твердо решил не совершать впредь дурных и низких поступков, пусть даже сулят они выгоду. Увещевать заговорщиков, думал я, бесполезно — они и без меня все решили, а ежели отказать им в поддержке, они, опасаясь предательства, облыжно обвинят меня, чтобы спасти свою шкуру, и скажут, будто подбил их на бунт я, кому на галере жилось хуже всех. Поэтому я дал согласие пристать к заговору; мятеж было решено поднять в день святого Иоанна Крестителя, рано поутру.

В канун этого дня, когда один из конвойных подошел к борту оправиться, я, вставая с места, чтобы подать ветошку, шепнул ему:

— Сеньор солдат, прошу вашу милость доложить капитану, что жизнь и честь его в опасности и что я молю выслушать мое донесение, касающееся службы его величеству. Пусть прикажет отвести меня на корму.

Солдат поспешил исполнить мою просьбу, и, представ перед капитаном, я рассказал о заговоре. Капитан только крестился; сперва он даже не поверил мне, предположив, что я все это выдумал, дабы избавиться от непосильной работы и вернуть его милость.

Но когда я указал, где спрятано оружие, и сообщил, какими путями его раздобыли, капитан горячо возблагодарил бога за избавление от великой опасности и обещал наградить меня. Одному капралу было поручено обыскать указанные мной скамьи, и он без труда нашел оружие.

Всех виновных тотчас схватили, но казнь решили на день отложить, дабы не омрачать святого праздника. Фортуне моей и господу, вершителю моих дел, было угодно вполне обелить меня: открывая ящик с вымпелами, чтобы вывесить их на реях грот-мачты и фок-мачты в знак избавления от бедствия, а также в честь праздника, там нашли в крысином гнезде ленту кабальеро.

Вдобавок Сото, исповедуясь перед казнью, просил меня простить ему ложное обвинение в краже блюда и рассказал, как и почему он это подстроил; он признался также, что, обещав свою дружбу, втайне умышлял, по успешном окончании мятежа, заколоть меня. Так всевышний в один день избавил меня от всех напастей.

Сото и еще одного галерника, как главарей, четвертовали, привязав к четырем галерам. Пятерых мятежников повесили, многие виновные были осуждены на пожизненную каторгу после наказания плетьми на виду у всей армады. Маврам, принимавшим участие в заговоре, отрезали носы и уши, чтобы навечно их отметить, меня же капитан провозгласил образцом честности, прямодушия и преданности; попросив извинить за прошлое, он приказал снять с меня кандалы. Я мог свободно разгуливать по галере в ожидании королевского указа, согласно коему, по просьбе и ходатайству капитана, меня должны были, отпустить на волю.

Здесь я ставлю точку, здесь конец моим злоключениям. С прежней порочной жизнью счеты сведены. О той же, которую я вел остаток дней своих, ты узнаешь в третьей и последней части[179], ежели небо продлит мне эту жизнь, прежде чем даровать вечную, на которую все мы уповаем.

Laus Deo[180]

Конец жизнеописания Гусмана де Альфараче, наблюдателя жизни человеческой

Главы VII, VIII и IX переведены Е. Лысенко.

Примечания

1

Кампо де Монтьель — городок в провинции Сьюдад-Реаль.

2

…монсьёр де Ладигер (вернее, Ледигьер; Франсуа де Бонн; 1543—1627) — маршал и коннетабль Франции. Во время войн между протестантами и сторонниками Лиги одержал ряд побед над испанскими войсками, сражаясь на территории Италии. В 1597 г., когда Генрих IV объявил после перемирия войну Испании, поддерживавшей Лигу, Ледигьер был назначен главнокомандующим и должен был задержать испанские отряды, направлявшиеся из Милана во Фландрию через Савойю и Франш-Контэ.

3

Пусть жители здешнего королевства… — то есть Португалии, которая с 1580 г. до 1640 г. входила в состав Испании. Вторая часть «Гусмана де Альфараче» была издана в Лиссабоне (1604) в типографии Педро Красбека.

4

…отнял у тебя первородство. — Согласно библейскому рассказу, Исав, первенец Исаака, возвратившись голодным с охоты, уступил право первородства младшему брату Иакову за миску чечевичной похлебки, о чем впоследствии сожалел (Бытие, гл. 25 и гл. 27).

5

…арагонскую монету. — Несмотря на неоднократные попытки «католических королей» и их преемников унифицировать денежное хозяйство, в Испании еще долгое время многие города и даже частные лица чеканили свою монету.

6

Кастильехо Кристобаль де (ок. 1490—1556) — испанский поэт, враг петраркистов и подражателей итальянцам. Его стихотворение о молодой жене, томящейся в браке с нелюбимым, пользовалось огромной популярностью.

7

…вспомнил о Саморе, чтобы не оставить без надела свою дочь, донью Урраку. — В известном старинном романсе рассказывается о том, как король Фердинад I Кастильский (ум. в 1065 г.), разделив наследство между тремя сыновьями, ничего не дал дочерям — Урраке и Эльвире. Возмущенная Уррака пригрозила отцу, что пойдет торговать своим телом, и тогда Фердинанд завещал ей крепость Самору.

8

…согласно совету Горация… — Имеются в виду ст. 389—390 из «Послания к Пизонам»: «Втайне свой труд продержавши, покуда он в свет не явился, много исправишь, а выпустишь слово, назад не воротишь» (перевод М. Дмитриева, М.—Л. 1936).

9

Каллиопа — муза эпической поэзии и красноречия (греч. миф.).

10

Альферес — знаменосец, военный чин.

11

…с его «Святым Антонием Падуанским»… — «Житие святого Антония Падуанского», сочинение Алемана, вышло в Лиссабоне вскоре после второй части «Гусмана де Альфараче» и в том же году.

12

…говорил сам Гораций… — Подразумевается, по-видимому, ст. 153 из «Послания к Пизонам»: «Слушай, чего я хочу и со мною народ наш желает».

13

Лузитанец — житель Лузитании, как в древности (а также в поэтическом языке) называли Португалию.

14

Τετραδίστιχον (греч. «тетрадистихон») — стихотворение, состоящее из четырех двустиший, так называемых «дистихов» (сочетании гекзаметра с пентаметром).

15

…у фарийцев… — поэтическое название египтян в античной литературе по острову Фарос (у устьев Нила), знаменитому своим маяком, который считался одним из «семи чудес света». Название «Фарос» стало нарицательным для обозначения «светоча» (ср. русское «фары»). Автор стихотворения намекает на «освещающее» значение «Гусмана де Альфараче».

16

…в ничтожном… в образах тайных… — Имеется в виду священное (иератическое) письмо, применявшееся египетскими жрецами и доступное лишь немногим, в отличие от «демотического» письма. Иероглифы представляли собой изображения обыденных предметов, птиц, зверей и т. п.

17

Ματθαίε, ματήματα, ματαίον (греч.) — каламбур, основанный на сходном звучании в греческом языке имени «Матайе» (Матео) и слов «математа» (наука) и «матайон» (тщетно).

18

Гиспал — древнее название Севильи.

19

Энкомий — хвалебная песнь в честь определенного лица, один из жанров античной лирики.

20

«φέρτερος ἐν μεθόδω» — более искусный в приемах (греч.).

21

…листья смоковницы. — Шершавыми листьями смоковницы пользовались для того, чтобы удержать скользкого угря.

22

Гелиогабал — римский император (204—222; правил с 218 г.); утонченная, в восточном вкусе роскошь его пиров вошла в поговорку.

23

Сиснерос — испанский актер, современник Алемана (род. В 1550 г., последнее упоминание о нем в 1608 г.).

24

Пятый элемент. — По учению древнегреческих философов, мир состоит из четырех стихий, или элементов, — воды, земли, воздуха и огня. Пифагорейцы, а также Аристотель присоединили к ним пятую, важнейшую, стихию (лат. quinta essentia) — эфир, тончайшую материю, наполняющую мировое пространство.

25

…коленки же оставались голыми. — Описание одежды, характерной для испанского крестьянина того времени.

26

…и знатного рода. — В классической испанской литературе часто упоминаются такие «поклонники монахинь», которые, следуя моде, вели со своими дамами сердца изысканную любовную переписку и беседовали с ними в приемной монастыря или через монастырские решетки. Кеведо посвятил этим «идеальным влюбленным» несколько сатирических произведений.

27

Бартоло (1313—1357) — величайший средневековым юрист, родом итальянец, сочинении которого служили учебниками в университетах, а суждения имели силу закона наряду с кодексом Юстиниана.

28

Гален Клавдий (129— ок. 200 г.) — знаменитый римский врач.

29

Вера-де-Пласенсия — город в провинции Касерес (Эстремадура), славился ранними овощами и фруктами.

30

…в деле под Тунисом… — Вероятно, речь идет об испанской экспедиции 1560 г. против турок. Захватив вначале остров Хельвес у побережья Туниса, испанцы несколько месяцев героически выдерживали осаду, но в конце концов были разгромлены.

31

Альваро де Луна (1390—1453) — выдающийся государственный деятель, фаворит короля Хуана II, более тридцати лет стоявший во главе управления Кастилией. Впоследствии впал в немилость и был казнен.

32

«Nec plus ultra» (лат.) — «не дальше этого». Слова, начертанные, по преданию, Геркулесом на горах Кальпе и Абиле, которые он раздвинул, вследствие чего образовался Гибралтарский пролив (греч. миф.). По древним понятиям, Гибралтар был границей мира.

33

…родилась дочь… — Рождение дочери считалось, по народным представлениям, неприятностью.

34

Актеон — легендарный охотник, который дерзнул взглянуть на купавшуюся Диану. Разгневанная богиня превратила его в оленя, и Актеон был растерзан собственными псами.

35

…я добрался до Севильи. — Стихи из старинного романса о смерти дона Фадрике и пленении доньи Бланки.

36

…«славный старец дон Бельтран»… — стих из романса о графе Дирлосе.

37

…не пристало быть суеверным Мендосой… — Члены знатного испанского рода Мендосы отличались суеверием.

38

…отпускает свою жертву… — В испанском фольклоре XVI в. часто встречается упоминание о великодушии ястреба, который будто бы вечером ловит птицу, чтобы лучше уснуть, и, продержав ее всю ночь в когтях, утром отпускает на свободу.

39

…чем Ной своего ворона. — Здесь, как и в книге второй первой части (см. комментарий 165 к первой части), обиходное выражение, несколько искажающее библейскую ситуацию: не вернулся в ковчег не ворон, а голубь.

40

Лазарь — брат Марфы и Марии, любимец Иисуса Христа, который воскресил его из мертвых, согласно Евангелию от Иоанна (гл. XI).

41

Пусть об этом печалится Варгас! — Испанская поговорка, возникшая в связи с тем, что король Фердинанд Католик обычно поручал разбор всех бумаг своему секретарю Франсиско де Варгас, приговаривая: «Пусть в этом разберется Варгас!»

42

…король дон Альфонс, прозванный Мудрым… — король Кастилии и Леона (1221—1284), один из просвещеннейших людей своего времени, автор ряда исторических, философских и поэтических сочинений. Продолжил и закончил начатый его отцом Фердинандом III знаменитый свод законов «Семь частей», который в 1501 г. был объявлен общим земским правом. Созвал в 1248 г. пятьдесят лучших астрономов для исправления Птолемеевых таблиц («Альфонсовы таблицы»). По его приказу была написана первая общая история Испании и выполнен перевод Библии на испанский язык.

43

Авиан — римский баснописец (жил, вероятно, в конце IV в. до н. э.), которому приписывается собрание сорока двух басен Эзопа, переложенных им на латинский язык в стихах.

44

…а настоящее его имя я по веским причинам не хочу назвать. — Намек на Хуана Марти, предположительного автора подложной второй части «Гусмана». «Веские причины», возможно, заключались в том, что соперник Алемана к этому времени уже умер.

45

…звался Алессандро Бентивольо… — Бентивольо — старинный итальянский род, ведущий начало от незаконного сына Фридриха II Гогенштауфена, связанный с королями Арагона, миланскими герцогами и т. п. С 1301 г. властвовал в Болонье.

46

Баррачель (от итал. bargello) — начальник полиции.

47

…в Португалии искать Энтунеса. — Выражение, указывающее на безнадежность поисков, так как фамилия Энтунес очень распространена в Португалии. Аналогичные испанские выражения: «искать Марику в Наварре», «студента в Саламанке», «Мухаммеда в Гранаде» и т. д.

48

…и о неправомочии суда. — Дела духовных лиц подлежали разбору церковного суда.

49

…cessatio a divinis (лат.) — прекращение богослужений. Одна из мер, принимавшихся церковными властями в тех случаях, когда нарушалась неприкосновенность духовных лиц или оказывалось неповиновение церкви. В городе или местности, где было допущено такое ущемление прав духовенства, прекращалось отправление богослужений.

50

…обрекли его на изгнание. — Остракизм (осуждение на изгнание путем народного голосования черепками, на которых писали имя подлежащего изгнанию) был установлен в Афинах законодателем Клисфеном (VI в. до н. э.) для предупреждения незаконного захвата власти честолюбцами. Недовольные его реформами аристократы добились изгнания Клисфена и восстановили господство знатных родов. Однако вскоре народ прогнал аристократов, и Клисфен торжественно возвратился в Афины.

51

О Демосфене… рассказывают… — Знаменитый афинский оратор Демосфен (384—322 гг. до н. э.), обвиненный политическими врагами в злоупотреблениях, был присужден к уплате большого штрафа и заточен в тюрьму. Демосфену удалось бежать, и в пути его нагнали прежние противники с тем, чтобы ссудить деньгами на дорогу и ободрить. Растроганный, он и произнес эти слова, приведенные Плутархом в «Жизнеописании Демосфена».

52

«…если бы не пропали раньше!» — Знаменитый афинский полководец Фемистокл (ок. 525 г. — ок. 460 г. до н. э.), обвиненный в расхищении государственных средств, был в 471 г. до н. э. изгнан из Афин и нашел приют у персов, которые приняли его с большим почетом и щедро одарили.

53

Клодий (убит в 52 г. до н. э.) — римский политический деятель, выступивший в 61 г. до н. э. во главе демократической партии и после избрания его трибуном в 58 г. до н. э. добившийся изгнания Цицерона (за противозаконную казнь сторонников Катилины).

54

Публий Рутилий Руф (род. ок. 150 г. до н. э.; дата смерти неизвестна) — римский полководец и оратор. Своей деятельностью в азиатских владениях Рима, где он изобличал злоупотребления римлян, нажил много врагов, и по возвращении в Рим его самого обвинили в незаконном взимании налогов. Он удалился в Смирну, римскую провинцию, а когда Сулла (см. ниже) предложил ему вернуться, отказался. Принадлежал к школе стоиков, и его сравнивали по добродетели с Сократом.

55

Сулла Луций Корнелий (136—78 гг. до н. э.) — римский диктатор с 82 г. по 79 г. до н. э.

56

Сципион Назика Публий Корнелий — римский консул в 133 г. до н. э., сторонник аристократии, против которой выступали народные трибуны братья Гракхи — Тиберий (163—133 гг. до н. э.; трибун в 133 г. до н. э.) и Кай (153—121 гг. до н. э.; трибун в 123 гг. и 122 гг. до н. э.), — проводившие политику ограничения знати и раздачи государственных земель крестьянам. В 133 г. до н. э., когда Тиберий Гракх вторично выставил свою кандидатуру в трибуны, разъяренные аристократы убили его; главным вдохновителем этого убийства был Сципион Назика.

57

Ганнибал (246—183 гг. до н. э.) — знаменитый карфагенский полководец, нанесший поражение римлянам во второй Пунической войне. После заключения мира, когда римляне потребовали его выдачи, Ганнибал бежал на Восток и там, чтобы не попасть в руки врагов, отравился.

58

Камилл Марк Фурий (ум 365 г. до н. э.) — знаменитый римский полководец, одержал ряд побед над соседями Рима — галлами, эквами, вольсками, этрусками и латинами. Незадолго до нашествия галлов был изгнан и присужден к крупному штрафу по обвинению в неправильном распределении добычи, захваченной им в этрусском городе Вейи.

59

…и выбили ему глаз. — Ликург (см. комментарий 15 к первой части), согласно преданиям, покинул Спарту и отправился на остров Крит, откуда вывез законы, введенные им по возвращении на родину. Эти законы вызвали возмущение богачей, на Ликурга напали, забросали его камнями, а один из преследователей, юноша Алкандр, выбил ему глаз. Граждане, устыдившись, выдали Алкандра Ликургу, который взял юношу к себе в дом и сделал своим другом.

60

Солон (ок. 638 г. — ок. 559 г. до н. э.) — знаменитый афинский законодатель, один из «семи мудрецов» древности, элегический поэт. Вследствие недовольства его реформами, облегчавшими участь простого народа и ограничивавшими аристократию, был вынужден на время уехать из Афин.

61

Трасибул (убит в 388 г. до н. э.) — выдающийся афинский полководец, демократ по убеждениям. В 404 г. до н. э., когда в Афинах установилось правление тридцати тиранов, был изгнан и отправился в Фивы. Там Трасибул собрал войско, двинулся на Пирей и сверг правительство «тридцати».

62

Фокион (ок. 400—317 гг. до н. э.) — выдающийся афинский государственный деятель и полководец, ученик Платона.

63

…в присутствии тирана Дионисия… — Дионисий Старший, тиран Сиракузский (406—367 гг. до н. э.) отличался жестокостью и подозрительностью.

64

Асмунд — герой древнескандинавской саги, который в поединке, решающем исход встречи двух враждебных войск, убивает своего единоутробного брата Хильдебранта, не зная, что тот его брат. Смертельно раненный Хильдебрант открывает Асмунду их родство и сетует на судьбу. По-видимому, Алеман истолковал эту легенду, приведенную датским историком Саксоном Грамматиком (1140—1206); в его «Истории Дании» (на латинском языке), как пример трогательной братской любви, что и дало ему основание поставить Асмунда рядом с героями древнегреческих мифов Пиладом и Орестом, чья верная дружба вошла в поговорку.

65

…вспоминать о былом счастье… — реминисценция из «Божественной комедии» Данте (п. V, терцина 121).

66

…начавшихся еще при Катилине. — Согласно преданию, фьезоланцы — жители древнего этрусского торгового города Фэзулы (впоследствии Фьезоле). Около 200 г. до н. э. вблизи от Фэзул в качестве торговой пристани на реке Арно возникло селение Нижние Фэзулы, впоследствии Флоренция. Когда в 63 г. до н. э. Катилина, выступивший против римского сената, потерпел неудачу, он удалился в Фэзулы, чтобы собрать там войско и двинуться на Рим. В средние века после нашествия лангобардов (568 г.) новые завоеватели обосновались в Фэзулах, которые стали оплотом зарождавшейся аристократии, тогда как во Флоренции сосредоточивалось трудовое население. Борьба между аристократическим Фьезоле и Флоренцией продолжалась и после того, как в 1125 г. Фьезоле был взят и присоединен к Флоренции.

67

Бел Тотила — король остготов Италии (с 541 г. по 552 г.), государство которых находилось в северной и центральной части полуострова, тогда как юг принадлежал Восточной римской империи. В 40-х годах VI в., при императоре Юстиниане, начинается наступление Восточной империи на королевство остготов. После длительной борьбы, в течение которой Флоренция несколько раз переходила из рук в руки, Бел Тотила потерпел поражение и был убит. В 555 г. остготское королевство пало, Италия оказалась под властью Византии вплоть до вторжения лангобардов в 568 г.

68

…во времена папы Льва III… — Карл Великий в 800 г. предпринял поход в Италию для защиты папы Льва III (795—816), который, спасаясь от преследований родственников предыдущего папы, бежал в лагерь Карла. В конце того же года Лев III венчал Карла императорской короной.

69

…вновь захватили ее силой оружия… — Папа Климент VII (1523—1534) происходил из рода Медичи, властвовавшего во Флоренции в XV—XVIII вв. Когда в 1527 г. Медичи были изгнаны вследствие профранцузской политики Климента VII, приведшей к разграблению Рима немцами, папа заключил союз с Карлом V, и с его помощью, после десятимесячной осады, взял Флоренцию, восстановив в ней господство своей фамилии.

70

…как в 1529 году возник род Медичи… — В действительности владычество Медичи во Флоренции установилось значительно раньше: первым представителем этой семьи, захватившим верховную власть во флорентийской республике, был Козимо (1389—1464) по прозванию «Старый», который в 1434 г. стал во главе государства. К 1529—1530 гг. относится восстановление власти Медичи во Флоренции (см. предыдущий комментарий).

71

Алессандро Медичи (1510—1537) — первый герцог Флоренции (с 1534 г.); вызвал всеобщее возмущение и был убит своим родственником Лоренцино.

72

…славный Козимо, великий герцог Тосканский… — Козимо I Младший (1519—1574), сосредоточив в своих руках абсолютную власть, принял в 1537 г. титул Великого Герцога Тосканского и торжественно короновался в Риме.

73

Франческо Медичи (правил в 1574—1587 гг.) — сын Козимо I.

74

Фернандо Медичи (правил в 1587—1609 гг.) — в отличие от своих предшественников, уделял большое внимание развитию земледелия и торговли, облегчил налоги и урезал права монополий.

75

…то была моя гора Фавор… — На горе Фавор (север Палестины), по евангельскому преданию, произошло преображение Христа. С этим чудом Гусман иронически сравнивает «преображение», которое произошло с ним после того, как у него украли всю одежду.

76

Главный собор. — Речь идет о соборе Санта Мариа дель Фиоре, замечательном памятнике романской архитектуры, строительство которого было начато в 1294 г. Арнольфо ди Камбио и продолжено знаменитым итальянским художником и зодчим Джотто (1266—1336). Между 1420 и 1434 гг. на нем, по проекту Ф. Брунеллески (1377—1466), был возведен купол, поражавший современников искусным решением трудной строительной задачи, а также изяществом и прочностью. Отдельно от собора стоит колокольня высотой в восемьдесят четыре метра и древнее здание крестильни.

77

…изображающей благовестие пресвятой деве. — Знаменитая фреска Андреа дель Сарто (1486—1531), так называемая «Мадонна с мешком» — лучшее произведение художника.

78

…старое седло… — См. часть первую, книгу третью, гл. V.

79

Собор святого Иоанна Крестителя — древний храм, стоявший рядом с церковью св. Репараты и оспаривавший у нее значение городского собора, но в конце концов превращенный в крестильню («Баптистерий»). Впоследствии на месте, где стояла эта церковь, был воздвигнут собор Санта Мариа дель Фиоре. Иоанн Креститель считался покровителем Флоренции.

80

…при Октавиане Августе… — Алеман сильно преувеличивает древность собора, сооружение которого в действительности относят к XII веку.

81

Дворец Питти — выдающийся образец архитектуры раннего Возрождения, построен в середине XV в. архитектором Ф. Брунеллески.

82

Недаром город этот назван Флоренцией… — Название «Флоренция» происходит от лат. florentia — «цветущие» (flor — цветок).

83

…как святого Павла… — Апостол Павел, носивший до обращения в христианство имя Савл (см. комментарий к стр. 133 первой части), был вначале, согласно Священному писанию, ожесточенным противником христиан. Но по пути в Дамаск, куда Савл направлялся с полномочием подвергнуть гонениям последователей нового учения, его «осиял свет с неба», и, упав на землю, он услышал глас божий. Придя в Дамаск, Савл стал проповедовать христианство и присоединился к апостолам, приняв имя Павла (Деяния апостолов, гл. IX).

84

…plus ultra — все дальше (лат.); девиз Габсбургов.

85

…и подал его оидору Торрона… — Оидор — аудитор, судья. В эпоху, когда происходит действие «Гусмана», в Болонье была тюрьма, называвшаяся Торрон (итал. torrone — крепостная башня).

86

«Звать меня Перо Гарсия»… — поговорка, возникшая на основе фольклорного рассказа о воре, который во время пытки на все вопросы отвечал только «Звать меня Перо Гарсия».

87

…и бесов именем Вельзевула изгнать? — Из евангельского рассказа о том, как Иисус изгнал беса из немого, который после этого заговорил. Тогда неверующие сказали, что Иисус «изгоняет бесов силою Вельзевула, князя бесовского» (Евангелие от Луки, гл. XI, ст. 15).

88

…retro vade… — отойди прочь (лат.); слова Иисуса, обращенные к искушавшему его сатане (Евангелие от Матфея, гл. IV, ст. 10), Здесь в значении «преисподняя», «обитель сатаны».

89

…каких рассылает по свету король дон Алонсо? — Алонсо — народная форма имени Альфонс. В своде законов короля Альфонса Мудрого (см. комментарий 42 ко второй части) содержались подробные предписания, регулирующие деятельность ремесленников, торговцев и кабатчиков.

90

…и тузом, то есть последней картой… — Значение карт в Испании отличается от общепринятого, и туз там не старшая, а самая младшая карта.

91

Фукар (правильнее, Фуггер). — Имеется в виду знаменитый в XVI в. немецкий банкирский дом Фуггеров, финансировавший испанских королей и имевший крупные концессии и конторы в Испании.

92

Ла-Рошель — французский порт на побережье Атлантического океана. В XVI в. был оплотом французских гугенотов (кальвинистов). В католической Испании название этого города употреблялось в значении «разбойничьего гнезда». В таком смысле оно встречается и у Сервантеса.

93

…перевел все это из действительного залога в страдательный… — то есть поменял местами имя и фамилию, как при переводе из действительного залога в страдательный в испанском языке меняются местами субъект и объект действия.

94

…и получилось Матео Лухан. — Матео Лухан де Сайяведра (см. вступительную статью) — псевдоним автора подложной второй части «Гусмана».

95

…забрел я в королевство Неаполитанское… — Неаполитанское королевство, или королевство Обеих Сицилий, куда входили остров Сицилия и юг Италии со столицей Неаполь, в XVI и XVII вв. (до 1713 г.) было под властью Испании и управлялось вице-королями.

96

…во образе святого Мартина… — В одной из легенд о святом Мартине, епископе Турском (336—401), рассказывается о том, как он, увидев окоченевшего от холода нищего, разрезал свой плащ пополам и отдал половину бедняку. Ночью Мартину явился Христос, одетый в эту половину плаща, и сказал: «Мартин одел меня этим плащом».

97

Вспомогательный совет — верховный трибунал в Неаполе, члены которого сидели по обеим сторонам от вице-короля.

98

Сьентос (сотни) — карточная игра, в которой выигрывает набравший сто очков.

99

Писарро Франсиско (1475—1541) — знаменитый испанский конкистадор, завоеватель Перу.

100

Чапино Вителли (ум. в 1576 г.) — итальянский кондотьер. Сражался в испанской армии во время похода в Африку (1564), а также в Нидерландах.

101

…«покуда божественный дремлет Гомер» — см. стих 359 из «Послания к Пизонам» Горация: «Если и добрый наш старец Гомер иногда засыпает».

102

…буро-пятнистую кошечку… — В Испании той эпохи кошельки обычно изготовлялись из кошачьих шкурок и в обиходе их называли «кошками».

103

Карлин — серебряная монета с изображением Карла I.

104

Кватрин — старинная мелкая монета.

105

«…да будет проклят вовеки!» — Стих из романса об осаде Саморы (см. комментарий 7 ко второй части). С этими словами король Фернандо I завещает Урраке крепость Самору.

106

Диоклетиан (245—313) — римский император, гонитель христиан; конец его царствования историки церкви называли «эрой мучеников».

107

Траян (52—117) — римский император, о благородстве и справедливости которого сохранились легенды.

108

Гваделупский монастырь (провинция Касерес) — славился, как и Сарагоса, медицинской школой.

109

…увидя Нонния в триумфальной колеснице (правильнее, «в курульном кресле»)… — Имеется в виду эпиграмма 52 знаменитого римского поэта Гая Валерия Катулла (87—54 гг. до н. э.), противника Цезаря. Эпиграмма направлена против одного из приверженцев Цезаря, вельможи Нонния, восседавшего в курульном кресле (кресло из слоновой кости, на котором имели привилегию сидеть только некоторые представители власти).

110

Много званых, а мало избранных… — слова Иисуса (Евангелие от Матфея, гл. XX, ст. 16).

111

…ронсевальского побоища… — См. комментарий 175 к первой части.

112

Мыс Ноли — мыс на восточном берегу Генуэзского залива в сорока восьми километрах от Генуи. На крутой скале построен замок, охраняющий вход в залив.

113

…Ионой, навлекшим на всех эту бурю. — См. комментарий 156 к первой части.

114

Монсеррат — известный бенедиктинский монастырь в Каталонии, основанный в 880 г. Эпизод паломничества в Монсеррат есть у Лухана. Иронизируя над своим соперником. Алеман включает мотивы из его сочинения в бред Сайяведры.

115

…мимо отмелей Сан-Лукара… — Сан-Лукар-де-Барромеда — порт на берегу Атлантического океана, в устье реки Гвадалквивир.

116

…ноге осторожной птицы — легенда, приведенная в «Естественной истории» Плиния (кн. X, гл. XXIII). Как только сторожевая цапля засыпает, камешек, который она держит в лапке, падает на землю и пробуждает всю стаю.

117

…прочащая мир на весь год… — Поговорка, связанная с обычаем заключать в Иванов день сделки по найму жилья и работников на год. Считалось, что чем больше торгуются и спорят в этот день, тем меньше будет ссор в течение года.

118

…поклониться пресвятой деве дель Валье… — Изображение этой святой девы находилось в севильском монастыре дель Валье, получившем название от улицы, на которой он был построен.

119

Аполлоний Тианский (I в. н. э.) — греческий философ неопифагорийской школы, много странствовавший по Европе и Азии. Древние считали его пророком и чудотворцем.

120

Фенейское озеро — озеро близ древнего города Фенея в Аркадии, гористой области Древней Греции, в центральной части Пелопоннесского полуострова.

121

…не меньше, чем у табака. — Табаку в старину приписывалось множество целебных свойств. Еще до сих пор в средиземноморских странах моряки пользуются жевательным табаком как средством, предохраняющим от цынги.

122

Лукреция (V в. до н. э.) — согласно древнеримским преданиям, римлянка, покончившая с собой после того, как ее обесчестил сын царя Тарквиния Гордого. Возмущенный народ сверг царя, и в Риме установилась республика.

123

…«справа теснит меня Дуэро, а слева Пеньятехада» — перефразированные стихи из романса об осаде Саморы (см. комментарий 7 ко второй части).

124

…в соборе Босоногих кармелиток. — Босоногие кармелитки — один из нищенствующих монашеских орденов. Первая община кармелитов была основана на горе Кармель, откуда и происходит название.

125

…о тайных браках. — Тридентский собор (1547—1563) запретил тайные браки, заключенные без священника и свидетелей, а Филипп II объявил это постановление законом.

126

…ad porta inferi (лат.) — ко вратам преисподней.

127

…sicut erat in principio (лат.) — так, как было вначале.

128

Martinus contra (лат.) — Мартин против; поговорка, бывшая в ходу у юристов для обозначения необоснованного противоречия. Здесь употреблена в том смысле, что повороты судьбы всегда неожиданны и алогичны.

129

…словно второй Скот… — Иоанн Дунс Скот (род. между 1266 и 1278 гг., ум. в 1308 г.) — знаменитый средневековый философ, последний представитель золотого века схоластики, прозванный doctor subtilis («утонченный доктор»).

130

…Херинельдес в честь доньи Урраки… — Херинельдес — тип влюбленного рыцаря, воспетый в особом цикле романсов, не связанном с циклом об осаде Саморы. Соединяя имена Херинельдеса и Урраки, Алеман, по-видимому, хочет указать на древность куплетов.

131

«Диана» — знаменитый пасторальный роман португальца Хорхе Монтемайора (1520—1561), первое и лучшее произведение в этом жанре, вызвавшее многочисленные подражания.

132

…и вычитывают из «Дона Белианиса», «Амадиса». «Эспландиана», а то и «Рыцаря Феба»… — названия испанских рыцарских романов. «Белианис Греческий» — популярнейший после «Амадиса Галльского» рыцарский роман. «Амадис Галльский» — знаменитый рыцарский роман, написанный португальцем Васко де Лабейра между 1342 и 1367 гг. Четыре книги этого романа были переведены в середине XV в. на испанский язык и составили вместе с многочисленными продолжениями, сочиненными разными авторами, особый «амадисский» цикл. «Деяния Эспландиана, сына Амадиса Галльского» (1492) — один из романов этого цикла. «Рыцарь Феб» (более полное название: «Зерцало принцев и рыцарей, или Повесть о бессмертных деяниях рыцаря Феба и его брата Росиклера») — один из наиболее популярных рыцарских романов в Испании второй половины XVI века.

133

Инфанта Магелона — героиня средневекового французского романа (напечатан в 1480 г. и переведен почти на все европейские языки) о любви дочери неаполитанского короля Магелоны и провансальского графа Пьера, соединяющихся браком после многих злоключений.

134

Аграхес — персонаж из романа «Амадис Галльский».

135

Галаор — брат Амадиса Галльского.

136

Ваал — библейское название языческого бога семитов Палестины, Финикии и Сирии. В переносном смысле Ваал — символ ложного кумира.

137

…хотя и полил его водой. — По библейскому рассказу (Третья книга царств, гл. XVIII), пророк Илья вызвал жрецов Ваала на спор о том, чей бог истинный. Были сооружены два жертвенника — Ваалу и Иегове, после чего служители Ваала стали молить его о ниспослании огня на жертву. Но их мольбы были напрасны, тогда как в ответ на мольбу Ильи бог зажег его жертву, перед тем обильно политую водой.

138

Симонид Кеосский (556—469 гг. до н. э. — один из выдающихся лирических поэтов Греции. Славился также мудрыми и остроумными изречениями.

139

…вернет Иову все, что по частям отнимал. — Желая испытать твердость веры праведника Иова, бог отнял у него все богатства, убил всех его детей, а самого Иова поразил проказой. Но Иов не возроптал на бога, и в награду за стойкость ему было возвращено здоровье и благополучие (Библия, Книга Иова).

140

…по названию «хавийский» — сорт мелкого винограда, типа коринки.

141

Барахас — городок в провинции Мадрид.

142

Сеговийский мост — мост через реку Мансанарес по дороге из Мадрида в Сеговию (главный город одноименной провинции к северо-западу от Мадрида). Был построен в 1584 г. и считался красой Мадрида.

143

Гвадаррама — горный хребет Центральной Кордильеры, расположенный между Мадридом и Сеговией.

144

Сигуэнса — городок в провинции Гвадалахара, к северо-востоку от Мадрида.

145

Вальядолид — главный город одноименной провинции, расположенный к северо-западу от Мадрида.

146

…чечевичная похлебка, в точности как у Эзопа… — В жизнеописании Эзопа, составленном византийцем Планудом (1260—1310), есть рассказ о том, как Эзоп по приказу своего господина философа Ксанфа «сварить похлебку из одной чечевицы» сварил ее из одного чечевичного зерна.

147

…хоть чепчики в нем крась. — Для того чтобы придать супу аппетитный вид, в него прибавляли шафран.

148

Марк Аврелий (121—180) — римский император, представитель стоической философии.

149

…не хуже женщины из Пеньяранды… — «Бородатая женщина» из Пеньяранды (городок в провинции Саламанка) — «чудо природы», вызывавшее изумление у современников Алемана.

150

…жертвовала святому Зоилу Блаженному… — Такого святого нет. Зоил (IV—III вв. до н. э.) — греческий оратор и литературный критик, известный своими нападками на Гомера. Его имя стало нарицательным для обозначения придирчивого и несправедливого критика. Невежественная кухарка принимает Зоила за святого и покровителя ее любимчика-студента.

151

…и трем великим языкам? — В эпоху Возрождения тремя великими языками признавали латинский, древнегреческий и древнееврейский.

152

…«наряжали епископа»… — См. комментарий 167 к первой части.

153

…шпагу под кровать… — Университетские власти запрещали студентам носить оружие.

154

Ромерия — паломничество к святым местам, а также народное гулянье, там устраиваемое.

155

Кастор и Поллукс — в древнегреческой мифологии близнецы, дети Леды; почитались как боги рассвета и сумерек и изображались в виде двух прекрасных юношей.

156

…не имевшего капеллании. — Чтобы получить звание священника, необходимо было обеспечить себе капелланию — денежное содержание, за которое священник был обязан служить в известной капелле или у известного алтаря. Лица, не имевшие наследственной капеллании, могли учредить ее на собственные средства, что служило поводом для различных злоупотреблений, вроде описанного в этом эпизоде.

157

Чапин — женская обувь на толстой подошве, которую щеголихи надевали поверх туфель, чтобы казаться выше ростом.

158

…суеверным Мендосой… — См. комментарий 37 ко второй части.

159

Сизиф — коринфский царь, за жестокость осужденный в аду вкатывать на гору огромный камень, который тут же скатывался обратно (греч. миф.).

160

…он отменяет казнь! — Согласно библейскому рассказу (Бытие, гл. XXII), бог приказал Аврааму принести в жертву своего сына Исаака. Но, удовлетворенный повиновением патриарха, послал ангела, который удержал руку Авраама, уже занесшего нож над сыном.

161

…подобно ядовитому соку травы-самострела… — Арбалетчики смазывали наконечники стрел сгущенным соком чемерицы (ядовитого растения семейства лилейных).

162

…не уступали Сиду… — Происхождение из Монтаньи (горных областей севера Испании) считалось признаком чистоты крови и благородства.

163

…еды нет. — В оригинале обыгрывается известное изречение Гиппократа, приведенное в части первой.

164

…распевая «Три уточки, мама» — выражение, указывающее на беспечное и веселое настроение.

165

…квартал святого Варфоломея… — квартал, в Севилье, где находилась церковь имени этого святого.

166

…с площади святого Франциска… — площадь, на которой стояло здание королевского апелляционного суда.

167

…не хуже Тотилы или Дионисия… — О Тотиле и Дионисии см. комментарии 63 и 67 ко второй части.

168

…Иванов день совпал у меня с днем тела господня. — Ироническое выражение, связанное с тем, что праздник тела господня, один из наиболее торжественных католических праздников, отмечается в первый четверг после троицына дня, то есть относится к подвижным и может совпадать с веселым народным праздником Иванова дня (24 июня).

169

Триана — район Севильи, расположенный за рекой. По преданию, был основан римским императором Траяном (53—117), родившимся в Испании.

170

…спасшего Иосифа и Сусанну… — Иосиф, любимый сын патриарха Иакова, проданный братьями в рабство в Египет, стал при фараоне правителем всей земли египетской (Бытие, гл. XXXVII—XLI). Сусанну оклеветали два старца за отказ удовлетворить их похоть. За нее вступился пророк Даниил и, изобличив старцев во лжи, спас Сусанну от казни (Книга пророка Даниила, гл. XIII).

171

…в главных воротах тюрьмы… — Узники севильской тюрьмы проходили через трое ворот. Первые ворота назывались «золотыми», так как охранявшие их стражники получали наибольшую прибыль, вторые ворота носили название «серебряных».

172

…и собирались заковать. — Те, кто отбывал предварительное заключение, содержались в нижнем этаже тюрьмы, а более важных преступников помещали в камеры верхнего этажа.

173

…de profundis (лат.) — из глубины; начальные слова псалма CXXIX, который читается в заупокойных молитвах.

174

Терсио — карточная игра.

175

Мулей Альмансор (прозвище Мухаммеда-ибн-Абу-Амира; Мулей — мой господин, Альмансор — победитель (арабск.); 939—1001) — знаменитый полководец, с чьей деятельностью связан период наивысшего расцвета кордовского халифата. Долгое время правил государством от имени халифа.

176

…не будь у меня брата алькальда. — См. поговорку, приведенную в части первой, гл. I.

177

Вспомним Иова… — Когда Иов (см. комментарий 139 ко второй части), пораженный проказой, сидел на дороге в пыли, жена сказала ему, чтобы он проклял бога, по Иов ее не послушался.

178

…берберийским берегам… — Берберией называли области северного побережья Африки — нынешние Триполи, Тунис, Алжир и Марокко.

179

…в третьей и последней части… — Третья часть «Гусмана» не была опубликована, хотя во второй части дважды сообщается, что она уже закончена. Возможно, этому помешал отъезд автора в Мексику.

180

Laus Deo (лат.) — хвала господу.

Content

Гусман де Альфараче. Часть вторая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДОНУ ХУАНУ ДЕ МЕНДОСА МАРКИЗУ ДЕ САН ХЕРМАН, КОМАНДОРУ КАМПО ДЕ МОНТЬЕЛЬ, КАМЕРАРИЮ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕМУ ГВАРДИИ И КАВАЛЕРИИ ИСПАНИИ И НАМЕСТНИКУ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА В ПОРТУГАЛЬСКИХ ЗЕМЛЯХ

ЧИТАТЕЛЮ

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО MATEO АЛЕМАНУ, НАПИСАННОЕ АЛЬФЕРЕСОМ ЛУИСОМ ДЕ ВАЛЬДЕС

КНИГЕ И АВТОРУ ОТ ОДНОГО ЕГО ДРУГА

ОТ ЛУЗИТАНЦА, ЧЛЕНА ПРЕСВЯТОГО ОРДЕНА ТРИНИТАРИЕВ БРАТА КУСТОДИЯ ЛУПА Эпиграмма о пользе книги

ОТ НЕГО ЖЕ Сонет

MATEO АЛЕМАНУ ПО ПОВОДУ ЕГО «ГУСМАНА» ОТ РУЙ ФЕРНАНДЕСА ДЕ АЛЬМАДА Τετραδίστιχον

ОТ ХУАНА РИБЕЙРЫ, ЛУЗИТАНЦА, АВТОРУ Энкомий

ОТ ЛИЦЕНЦИАТА МИГЕЛЯ ДЕ КАРДЕНАС КАЛЬМАЭСТРА МАТЕО АЛЕМАНУ Сонет

КНИГА ПЕРВАЯ, В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО ПРОИЗОШЛО С ГУСМАНОМ ДЕ АЛЬФАРАЧЕ НА СЛУЖБЕ У ФРАНЦУЗСКОГО ПОСЛА И КАК ОН УЕХАЛ ИЗ РИМА

ГЛАВА I Гусман де Альфараче просит о снисхождении к своей затянувшейся повести, призывает выслушать его со вниманием и объясняет свои цели

ГЛАВА II Гусман де Альфараче рассказывает, какую службу он исполнял при особе посла, своего господина

ГЛАВА III Гусман де Альфараче рассказывает историю, случившуюся с капитаном и ученым богословом, оказавшимися на званом ужине у французского посла

ГЛАВА IV Оскорбленный богослов, которого Гусманильо осрамил при гостях, хочет с ним расправиться; его унимает хозяин дома, по чьей просьбе один из гостей рассказывает историю, случившуюся при дворе коннетабля Кастилии дона Альваро де Луна

ГЛАВА V Некая римская дама, ища способа защитить свою честь от посягательств французского посла, зло подшутила над его пажом Гусманом де Альфараче, что повлекло за собой другие, еще более прискорбные события

ГЛАВА VI Гусман де Альфараче укрылся в чужом доме, чтобы пообчиститься. В главе шестой он расскажет, как его там приняли и что затем произошло между ним и французским послом, его господином

ГЛАВА VII Слухи о приключении Гусмана де Альфараче разносятся по всему Риму, и он принимает решение уехать во Флоренцию; некий воришка набивается к нему в друзья с намерением обокрасть

ГЛАВА VIII Гусман де Альфараче собирается в Сиену, а между тем грабители похищают его багаж, высланный вперед

КНИГА ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ ПОВЕСТВУЕТ О СВОИХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ В ИТАЛИИ И О ТОМ, КАК ОН ВЕРНУЛСЯ В ИСПАНИЮ

ГЛАВА I Гусман де Альфараче выезжает из Сиены во Флоренцию и, повстречавшись с Сайяведрой, берет его к себе на службу; тот рассказывает дорогой много удивительного о Флоренции, а по прибытии туда показывает Гусману город

ГЛАВА II Гусман де Альфараче отправляется в Болонью на поиски Алессандро, похитившего его сундуки, но сам попадает в тюрьму по требованию этого грабителя

ГЛАВА III Выйдя из тюрьмы, Гусман выигрывает в карты много денег и бежит с добычей в Милан

ГЛАВА IV По дороге в Милан Сайяведра рассказывает Гусману де Альфараче свою жизнь

ГЛАВА V В Милане Сайяведра встречается со своим приятелем, состоящим в услужении у купца. Гусман де Альфараче их учит, как совершить ловкое ограбление

ГЛАВА VI Гусман де Альфараче успешно совершает ограбление, отдает Орлану его долю и отбывает в Геную со своим слугою Сайяведрой

ГЛАВА VII Гусман де Альфараче прибывает в Геную, где он признан своими родственниками и принят ими с великим почетом

ГЛАВА VIII Ограбив дядюшку и других родственников, Гусман де Альфараче отплывает на галере в Испанию

ГЛАВА IX По пути в Испанию Сайяведра захворал от качки; у него сделался сильный жар, горячка повредила мозги и он сошел с ума. Несчастный твердит, что его имя Гусман де Альфараче, а затем в припадке безумия бросается в море и погибает

КНИГА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ РАССКАЗЫВАЕТ КОНЕЦ СВОЕЙ РАСПУТНОЙ ЖИЗНИ — ОТ ВОЗВРАЩЕНИЯ В ИСПАНИЮ ДО ССЫЛКИ НА ГАЛЕРЫ, ГДЕ ОН ОТБЫВАЛ НАКАЗАНИЕ ПО ПРИГОВОРУ СУДА

ГЛАВА I Распрощавшись с капитаном Фавелло и объявив ему, что едет в Севилью, Гусман де Альфараче направляется в Сарагосу, где знакомится с «Табелью о дураках»

ГЛАВА II Гусман де Альфараче покидает Сарагосу и направляется в Мадрид, где его принимают в купеческое сословие и женят; вскоре он становится банкротом. В этой главе он рассказывает о разных женских проделках, а также о бедах, причиняемых контррасписками

ГЛАВА III Гусман де Альфараче продолжает повествование о своей семейной жизни. Жена его умирает, и он возвращает тестю ее приданое

ГЛАВА IV Овдовев, Гусман де Альфараче становится студентом в Алькала-де-Энарес и слушает лекции по свободным искусствам и богословию в надежде получить духовный сан, но по окончании курса женится вторично

ГЛАВА V Гусман де Альфараче бросает университет, берет с собой жену и переселяется в Мадрид, откуда им в скором времени приходится уехать

ГЛАВА VI Гусман де Альфараче прибывает с женой в Севилью, где находит свою престарелую мать. Жена Гусмана уезжает в Италию с капитаном галеры, покинув мужа в одиночестве и нищете. Он снова принимается за воровство

ГЛАВА VII Гусман де Альфараче, поступив в услужение к одной даме, обкрадывает свою госпожу. Его сажают в тюрьму и осуждают на галеры пожизненно

ГЛАВА VIII Гусмана де Альфараче ведут из севильской тюрьмы в порт. Он рассказывает о том, что произошло с ним по дороге и на галере

ГЛАВА IX Гусман продолжает описание своих мытарств на галере и рассказывает, как он вышел на волю

Примечания