Джонатан Коу

КАКОЕ НАДУВАТЕЛЬСТВО!

Посвящается 1994 году,

Джанни

Orphée: Enfine, Madame… m’expliquerez-vous?

LaPrincesse: Rien. Si vous dormez, si vous rêvez, acceptez vos rêves. C’est le rôle du dormeur[1].

Из киносценария Кокто „Орфей“

„Встречайте меня“, — сказал он и ошибся

„Любите меня“, — но любви мы страшимся

К луне улететь мы тотчас готовы

Но не спешить с самым нужным словом

Луи Филипп. Юрий Гагарин

Пролог

1942–1961

1

Трагедия дважды постигала семейство Уиншоу, но в столь ужасных масштабах — еще никогда.

Первое происшествие уведет нас к ночи 30 ноября 1942 года, когда Годфри Уиншоу — в ту пору триццатитрехлетнего, еще молодого человека — при выполнении совершенно секретного задания в небе над Берлином сбили германские ПВО. Этого известия, доставленного в Уиншоу-Тауэрс перед самым рассветом, оказалось достаточно, чтобы его старшую сестру Табиту начисто свести с ума, куда она не вернулась и по сей день. Сила ее расстройства фактически оказалась такова, что она не сочла для себя возможным даже посетить мемориальную службу, заказанную в честь покойного брата.

По любопытной иронии судьбы та же Табита Уиншоу, ныне восьмидесяти одного года, владеющая своими умственными способностями не более чем последние сорок пять лет, выступает патроном и спонсором книги, которую вы, мои любезные читатели, сейчас держите в руках. Посему писать о состоянии Табиты хоть с какой-то объективностью представляется несколько затруднительным. Вместе с тем факты следует изложить, и они таковы: с того самого момента, когда до Табиты долетела весть о трагической кончине Годфри, она пребывает в тисках одного абсурдного заблуждения. Иными словами, убеждена (если это можно назвать убеждением), что брата сбила отнюдь не германская зенитка: гибель Годфри — дело рук его родного брата Лоренса.

У меня нет никакого желания подробно останавливаться на признаках достойной сожаления дряхлости, что судьба уготовила этой несчастной слабоумной старухе, но предмет сей следует разъяснить, ибо он сущностно значим для всей последующей истории семейства Уиншоу — а значит, должен быть вправлен в некое подобие контекста. Я наконец предприму попытку быть кратким. Итак, читателю следует знать, что, когда погиб Годфри, Табите исполнилось тридцать шесть и она по-прежнему жила старой девой, ни единого разу не проявив никаких матримониальных наклонностей. Не один член семейства подмечал, что ее отношение к противоположному полу в лучшем случае можно охарактеризовать как безразличие, а в худшем — как отвращение. Отсутствие интереса, с которым Табита принимала ухаживания случайных поклонников, уравновешивалось лишь ее страстной преданностью и привязанностью к Годфри. Тот же, как свидетельствуют немногочисленные воспоминания и считаные фотографии, из пяти братьев и сестер был самым веселым, симпатичным, живым и в общем и целом располагал к себе больше остальных. Зная силу чувства Табиты, семейство впало в определенную тревогу, когда летом 1940 года Годфри объявил о своей помолвке; однако вместо неистовой ревности, коей опасались некоторые, между сестрой и будущей невесткой установилась теплая и почтительная дружба, а потому бракосочетание Годфри Уиншоу и Милдред, урожденной Эшби, самым успешным образом состоялось в декабре того же года.

Но острейшее лезвие злобы Табита продолжала приберегать для своего старшего брата Лоренса. Нелегко раскопать корни такой неприязни между злосчастными потомками одних родителей: вероятнее всего, дело просто в различии темпераментов. Подобно своему отцу Мэттью, Лоренс был человеком сдержанным, иногда — нетерпеливым, отдавался собственным обширным национальным и международным интересам с целеустремленностью настолько страстной, что многим она представлялась безжалостной. Царство женской мягкости и нежных чувств, где обитала Табита, было ему совершенно чуждо: сестру он считал взбалмошной, обидчивой, слишком нервной и — эта фраза сейчас звучит прискорбно пророчески — „малость не в себе“. (Хотя приходится признать, что в последнем мнении он не был одинок.) Короче говоря, оба они прилагали все усилия, чтобы лишний раз не попадаться друг другу на глаза; мудрость подобного решения становится очевидной, если иметь в виду те отвратительные события, что воспоследовали за смертью Годфри.

Непосредственно перед вылетом на роковое задание Годфри насладился недолгим отпуском в безмятежной обстановке Уиншоу-Тауэрс. Милдред, разумеется, приехала вместе с ним: она уже несколько месяцев вынашивала их первого и единственного ребенка (сына, как впоследствии окажется), и, надо полагать, именно возможность увидеться с любимыми членами семьи заставила Табиту покинуть удобства собственной немаленькой резиденции и переступить порог обиталища ненавистного братца. Хотя сам Мэттью Уиншоу и его супруга были еще живы и пребывали в добром здравии, они практически не покидали своих покоев в отдельном крыле, а хозяином дома определил себя Лоренс. Вместе с тем утверждать, что он и его жена Беатрис выступали хорошими хозяевами, будет довольно сильным преувеличением. Лоренс, как водится, весь погрузился в предпринимательскую деятельность, коя требовала от него проводить много часов у телефона в тиши кабинета, а один раз ему даже понадобилось совершить путешествие с ночевкой в Лондон (он отбыл, не побеспокоившись извиниться перед гостями или хоть как-то объясниться). Беатрис между тем даже не делала вид, что рада родственникам своего супруга, и большую часть времени оставляла их совершенно без всякого внимания, уединяясь у себя в спальне под предлогом хронической мигрени. Таким образом, Годфри, Милдред и Табита были предоставлены сами себе — вероятно, к собственному удовольствию — и провели несколько приятных дней исключительно в обществе друг друга: гуляли по саду, развлекались в огромных гостиной, салоне, столовой и бальной зале Уиншоу-Тауэрс.

В тот день, когда Годфри следовало прибыть на аэродром в Хакнэлле для выполнения первой части своего задания — о котором его жена и сестра имели самое смутное представление, — он долго разговаривал о чем-то наедине с Лоренсом в Коричневом кабинете. О подробностях этой беседы мы не узнаем никогда. После его отъезда обеим женщинам стало не по себе: Милдред охватила естественная тревога жены и будущей матери за мужа, отправленного на выполнение какой-то ответственной миссии с сомнительным исходом, а Табиту — более неистовое и неуправляемое возбуждение, вылившееся в эскалацию боевых действий против Лоренса.

Неразумность ее поведения стала очевидна по одному глупому недоразумению уже несколькими днями ранее. Ворвавшись поздно вечером в кабинет брата, она прервала некие деловые переговоры по телефону и выхватила у него из-под руки клочок бумаги, на котором — по ее утверждению — он записывал секретные инструкции. Более того, Табита зашла еще дальше, утверждая, что Лоренс „выглядел виновато“, когда она набросилась на него, и попытался силой отобрать у нее клочок бумаги. Тем не менее с душераздирающим упрямством она держалась за этот клочок и впоследствии приобщила его к своим личным бумагам. Позднее, выдвигая свои фантастические обвинения против Лоренса, Табита грозилась использовать сию бумажку как „улику“. К счастью, превосходный доктор Куинс, семейный врач Уиншоу, служивший им верой и правдой несколько десятилетий, к тому времени уже поставил диагноз, и основной вывод его был таков: ни к одному заявлению Табиты не следует относиться иначе, нежели с глубочайшим скептицизмом. Случилось так, что история подтвердила мнение доброго доктора, — когда часть личного архива попала в руки автора этих строк, среди бумаг обнаружился и искомый клочок бумаги. Пожелтевший от времени, он содержал, как выяснилось, всего-навсего записку, нацарапанную Лоренсом своему дворецкому: хозяин просил подать ему легкий ужин в кабинет.

После отъезда Годфри состояние Табиты значительно ухудшилось, и в ту ночь, когда брат вылетел на свое последнее задание, произошел весьма странный инцидент — и более серьезный, и более абсурдный, чем все предыдущие. Проистекал он из другой мании Табиты: она полагала, что в своей спальне Лоренс устраивает тайные сходки фашистов. Снова и снова она утверждала, что, стоя у запертой двери, вслушивалась в обрывки тихих разговоров на четком и властном немецком языке. В конце концов даже Милдред отказалась воспринимать эти голословные утверждения всерьез, и Табита предприняла отчаянную попытку раздобыть доказательства. Стащив ключ от спальни Лоренса (причем единственный), она дождалась часа, когда он, по ее убеждению, начал одно из своих зловещих совещаний, и заперла дверь снаружи, а сама бегом спустилась вниз, во весь голос крича, что уличила брата в государственной измене. Дворецкий, горничные, кухарки, шофер, камердинер, коридорный и прочая челядь немедленно кинулись Табите на подмогу. За ними следовали Милдред и Беатрис. Вся компания собралась в Большом зале, уже намереваясь подняться наверх для проведения дознания, когда их взорам предстал сам Лоренс с кием в руке — он вышел из бильярдной, где в одиночестве коротал за „пирамидой“ часы после ужина. Что и говорить: спальня оказалась пуста. Но доказательство это Табиту не удовлетворило — она продолжала орать на брата, выдвигая всевозможные обвинения в надувательстве и тайных сделках с врагом, пока в конечном итоге ее не успокоили насильственным образом и не отнесли в комнату Западного крыла, где находчивая медсестра Бэклан ввела ей успокоительное.

Такова была атмосфера в Уиншоу-Тауэрс в тот жуткий вечер, пока гробовая тишина надвигавшейся ночи окутывала почтенную древнюю усадьбу — тишина, в три часа утра нарушенная телефонным звонком и известием об ужасной судьбе, постигшей Годфри.

* * *

Тел погибших в катастрофе так и не нашли — ни самому Годфри, ни второму пилоту не выпала честь христианского погребения. Тем не менее две недели спустя в личной часовне семейства Уиншоу провели небольшую мемориальную службу. Родители просидели всю церемонию с каменными лицами пепельного цвета. В Йоркшир отдать последние почести покойному прибыли его младший брат Мортимер, сестра Оливия и ее муж Уолтер; отсутствовала лишь Табита — едва услышав новость, она впала в неистовство. Среди орудий насилия, с которыми она бросалась на Лоренса, были подсвечники, зонтики для гольфа, ножи для масла, опасные бритвы, хлысты для верховой езды, мочалка, мэши, ниблик, афганский боевой рог значительной археологической ценности, ночной горшок и противотанковое ружье. На следующий день доктор Куинс подписал все бумаги, необходимые для ее незамедлительной отправки в ближайшую психиатрическую лечебницу.

За стены этого заведения Табита не выходила последующие девятнадцать лет. Все это время она редко предпринимала попытки вступить в контакт с прочими членами семейства и не проявляла никакого интереса к их посещениям. Разум ее (или уцелевшие жалкие клочки его и обрывки) упорно цеплялся за обстоятельства гибели брата, и она маниакально глотала книги, журналы и периодические издания, в которых хоть что-то говорилось о ходе войны, истории Королевских военно-воздушных сил и любых вопросах, так или иначе связанных с авиацией. (В тот период, например, ее имя можно обнаружить среди подписчиков таких журналов, как „Профессиональный летчик“, „Пролет“, „Военное обозрение Джейна“ и „Ежеквартальник пилота“.) В лечебнице Табита благоразумно оставалась на попечении вышколенного и преданного своему делу персонала до 16 сентября 1961 года, когда по просьбе брата Мортимера ей даровали временное освобождение: хотя решение было продиктовано состраданием, само по себе оно вскоре стало расцениваться как неудачное.

В ту ночь смерть снова навестила Уиншоу-Тауэрс.

2

Сидя в эркере спальни и глядя на Восточную террасу и уходящую за горизонт промозглую панораму болотистых пустошей, Ребекка почувствовала, как на плечо ей мягко опустилась рука Мортимера.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Я знаю.

Он ободряюще сжал ей плечо, затем подошел к зеркалу и неощутимо оправил галстук и камербанд.

— Со стороны Лоренса это действительно мило. Они все здесь очень милы. Я никогда не думал, что моя семья может хорошо относиться к кому-то из своих членов.

Мортимеру исполнилось пятьдесят, и в честь этого события Лоренс организовал небольшой, но пышный ужин, на который пригласил всю семью — даже парию Табиту. Ребекка, на тринадцать лет моложе мужа и по-прежнему детски и беззащитно красивая, должна была впервые увидеть все семейство сразу.

— Они ведь не чудовища. Не совсем чудовища. — Мортимер повернул левую запонку на пятнадцать градусов и, критически сощурившись, проверил точность угла. — Ведь Милдред же тебе нравится, правда?

— Но она не совсем член семьи. — Ребекка не отрывала взгляда от окна. — Бедная Милли. Как жаль, что она так больше и не вышла замуж. Боюсь, Марк доставляет ей массу хлопот.

— Он просто связался с горлопанами, только и всего. Со мной в школе тоже так было. Оксфорд скоро из него все это вышибет.

Ребекка повернула голову — жест нетерпения.

— Ты всегда их оправдываешь. Я знаю, они меня терпеть не могут. Они до сих пор не простили нам, что мы не пригласили никого на свадьбу.

— Ну, это было мое решение — ты здесь ни при чем. Я просто не хотел, чтобы они слетелись на тебя потаращиться.

— Ну вот, пожалуйста: совершенно очевидно, что ты сам их не любишь, а для этого должна быть при…

В дверь предусмотрительно постучали; сухая и мрачная фигура дворецкого сделала в комнату несколько почтительных шагов:

— Подали напитки, сэр. В малой гостиной.

— Благодарю вас, Гимор.

Дворецкий повернулся на каблуках, собираясь выйти, но Мортимер задержал его:

— Э-э, Гимор?

— Сэр?

— Не могли бы вы заглянуть и посмотреть, как там дети? Мы оставили их в детской. Они с медсестрой Бэклан, но вы же знаете, как она… иногда задремывает.

— Непременно, сэр. — Дворецкий умолк и перед тем, как выйти из комнаты, добавил: — Могу ли я, сэр, от лица всего персонала передать вам самые теплые поздравления с днем рождения?

— Спасибо. Это очень любезно.

— С нашим удовольствием, сэр.

И он беззвучно вышел. Мортимер подошел к окну и остановился за спиной у жены — та не сводила глаз с безжалостного пейзажа.

— Что ж, наверное, нам лучше сойти вниз.

Ребекка не шелохнулась.

— С детьми все будет хорошо. Он за ними присмотрит. Абсолютно славный парень.

— Надеюсь, они ничего не поломают. У них всегда такие буйные игры, а Лоренс нам потом все мозги проест.

— Это только Родди дьяволенок. Он постоянно Хилари подначивает. Она-то девочка славная.

— Оба друг друга стоят.

Мортимер начал поглаживать ей шею. Он ощущал ее нервозность.

— Дорогая моя, ты вся дрожишь.

— Сама не знаю, в чем дело. — Он сел рядом, и Ребекка приблудной птичкой инстинктивно прижалась к его плечу. — Меня всю трясет. Я просто не в силах видеть их.

— Если ты переживаешь из-за Табиты…

— Не только…

–.. то тебе нечего бояться. Она сильно изменилась за последние два года. Они с Лоренсом сегодня поговорили. Я искренне считаю, что Табита забыла обо всем, что связано с Годфри: даже не помнит, кто он такой. Она же писала все эти милые письма Лоренсу из… из дома и говорила, что с ее стороны все прощено и забыто. Поэтому я не думаю, что сегодня у нас с ней будут какие-то неприятности. Врачи утверждают, что она более-менее вернулась к нормальной жизни.

Мортимер сам слышал в своих словах пустоту и ненавидел себя за них. В этот же самый день он стал свидетелем прежней эксцентричности сестры: он застал Табиту врасплох, прогуливаясь по самому отдаленному и глухому участку поместья. Выходя с кладбища гончих, Мортимер собирался направиться к лужайке для крокета, но заметил, что в гуще кустарника на корточках сидит Табита. Он приблизился, стараясь не шуметь, чтобы не напугать ее, и с ужасом услышал, как она бормочет что-то себе под нос. Душа у него ушла в пятки: похоже, он слишком хорошо думал о ее нынешнем состоянии, и его предложение позволить ей участвовать в семейном торжестве было слишком опрометчивым. Не сумев ничего разобрать в ее обрывочном бормотании, Мортимер вежливо кашлянул, Табита испуганно вскрикнула, кусты затрещали, и секунду спустя она вылетела из них, нервно смахивая с одежды веточки и колючки, почти не в силах говорить от смущения.

— Я… Морти, я не знала, я… я просто…

— Мне не хотелось пугать тебя, Табс, просто…

— Ты вовсе меня не испугал. Я… я вышла погулять и увидела… и подумала посмотреть поближе, что… Господи, что ты мог обо мне подумать? Какой ужас. Меня как из мортиры оглушило. Из мортиры Морти…

Она умолкла и откашлялась — нервно и визгливо. Чтобы нарушить тяжкое молчание, Мортимер сказал:

— Впечатляет, да? Сад, я имею в виду. Не знаю, как им удается его содержать. — Он втянул в себя воздух. — Этот жасмин. Только понюхай.

Табита не ответила. Брат взял ее под руку и повел назад к террасе.

Ребекке об этом происшествии он ничего не сказал.

— Дело не только в Табите. Весь этот дом… — Ребекка повернулась и впервые за вечер заглянула ему в глаза. — Если нам когда-нибудь придется здесь жить, дорогой, я умру. Совершенно точно умру. — Она содрогнулась, — Есть в этом доме что-то не то.

— Ну почему, ради всего святого, мы должны здесь жить? Какая глупость.

— А кто еще унаследует его, когда Лоренса не станет? Наследников у него нет, а ты теперь — его единственный брат.

Мортимер раздраженно хохотнул: ясно, что ему хотелось оставить эту тему в покое.

— Я очень сомневаюсь, что переживу Лоренса. У него впереди еще очень и очень много лет.

— Возможно, ты и прав, — помедлив, произнесла Ребекка. Она в последний раз окинула пустоши долгим взглядом, взяла с трюмо жемчужное ожерелье и тщательно застегнула его на шее. Собаки выли на улице, требуя ужина.

* * *

Остановившись в проеме дверей и маленькой ручкой крепко ухватившись за локоть Мортимера, Ребекка оглядывала весь Большой зал, заполненный членами семейства Уиншоу. Их было не больше дюжины, но собрание показалось ей огромным, бессчетным, их резкие и пронзительные голоса сливались в один неразборчивый гомон. Через секунду в них с Мортимером вцепились, толпа растащила их и поглотила — их похлопывали, касались, целовали, приветствовали и поздравляли, совали в руки бокалы, вытягивали новости, осведомлялись о здоровье. Ребекка не узнавала и половины лиц; временами даже не знала, с кем разговаривает, а ее воспоминания о тех беседах навсегда останутся туманными и расплывчатыми.

Со своей же стороны мы обязаны воспользоваться случаем, представившимся благодаря этому торжеству, и поближе познакомиться с четырьмя основными членами семейства.

* * *

Вот, к примеру, Томас Уиншоу: тридцать семь лет, не женат, до сих пор вынужден оправдываться перед своей матерью Оливией — в ее глазах весь его блистательный успех в мире финансов не стоит и ломаного гроша перед кардинальной неспособностью завести семью. И теперь она слушает, плотно сжав губы, пока он пытается представить ей в выгодном свете новый поворот в своей карьере, который ей явно представляется фривольнее остальных.

— Мама, из инвестиций в кинематограф можно получить крайне высокие прибыли. Нужно лишь заняться какой-нибудь одной сенсационной картиной, понимаешь, — и огрести себе целое состояние. Которого хватит, чтобы компенсировать тысячу провалов.

— Если б ты занялся этим только из-за денег — получил бы мое благословение, сам знаешь, — говорит Оливия. Йоркширский акцент у нее сильнее, чем у брата и сестры, но уголки рта также сурово опущены вниз, — Бог свидетель, ты показал, что достаточно умен в том, что касается денег. Но Генри сообщил мне твои истинные мотивы, не вздумай отрицать. Актриски. Вот к чему ты стремишься. Тебе нравится рассказывать, что ты им можешь дать работу в кино.

— Ты в самом деле иногда несешь полную чепуху, мама. Послушала бы себя.

— Я просто не хочу, чтобы член нашей семьи выставлял себя ослом, вот и все. Большинство этих женщин — ничем не лучше блудниц, и ты от них только подхватишь какую-нибудь гадость.

Но Томас, испытывающий к матери те же самые чувства — не более и не менее, — что и к остальным людям, а именно такое презрение, что редко считает нужным опускаться до споров, только улыбается в ответ. Но что-то в ее последнем замечании Томаса, похоже, развлекает, и глаза холодно стекленеют от некоего глубоко личного воспоминания. На самом деле он думает, что его мамаша изрядно промахнулась, ибо его интерес к актрисам, каким бы сильным он ни был, не распространяется на физические контакты. В действительности Томас больше любит смотреть, а не трогать, поэтому главное преимущество его новообретенной роли в кино-индустрии — возможность посещать студии, когда ему заблагорассудится. Таким образом, он волен появляться на съемках тех сцен, которые на экране лишь невинно щекочут воображение, а в производстве предоставляют изумительные возможности для вдумчивого вуайериста. Сцены в спальнях; под душем; солнечные ванны; сцены, в которых теряются купальники, исчезает мыльная пена и спадают полотенца. У него среди актеров и кинооператоров есть друзья, шпионы, сообщники, которые предупреждают его заблаговременно, когда будет сниматься такая сцена. Он даже смог убедить монтажеров, и те предоставляют ему доступ к отбракованному материалу — эпизодам, оказавшимся слитком откровенными для включения в окончательный вариант. (Ибо Томас начал с инвестиций в комедии со скромным бюджетом — надежно популярное развлечение, если там снимаются Сид Джеймс, Кеннет Коннор, Джимми Эдвардс и Уилфрид Хайд-Уайт[2].) Из таких эпизодов ему нравится вырезать любимые кадры и делать слайды, которые он поздней ночью проецирует на стену своего кабинета в Чипсайде, когда все служащие давно разошлись по домам. Так гораздо чище, гораздо интимнее и не столь рискованно, нежели приглашать актрис домой, давать им абсурдные обещания, возиться с ними и принуждать их. Генри, следовательно, злит Томаса не столько тем, что выболтал его секреты матери, а тем, что дал понять, будто его мотивы могут оказаться столь банальными и унизительными.

— Не стоит всерьез относиться ко всему, что тебе может наговорить Генри, знаешь ли, — говорит Томас матери с ледяной улыбкой. — Он же, в конце концов, политик.

* * *

А вот Генри, младший брат Томаса, уже признанный одним из самых амбициозных в своем поколении членов парламента от Лейбористской партии. Их отношения с братом выходят за рамки обычных родственных уз и простираются на некоторое количество общих деловых интересов, ибо Генри заседает в правлениях нескольких компаний, щедро поддерживаемых банком Томаса. А если кому-то вздумается безрассудно намекнуть на несоответствие подобной деятельности социалистическим идеалам, которые Генри так громко проповедует в палате общин, у него найдется арсенал хорошо отрепетированных ответов. Он привык иметь дело с наивными вопросами — именно поэтому так беззаботно хохочет, когда его юный кузен Марк, дерзко поглядывая на него, осведомляется:

— Так я понимаю, завтра утром ты первым делом отправишься в Лондон, чтобы успеть к демонстрации? Мы же все знаем, что твои лейбористы сговорились с Движением за ядерное разоружение.

— Некоторые мои коллеги, несомненно, примут участие. Меня же там ты не найдешь. Во-первых, от ядерного вопроса не дождешься голосов. Большинство людей в этой стране считают поборников одностороннего разоружения тем, кем они и являются: горсткой чудаков. — Генри делает паузу, пока один из лакеев наполняет бокал шампанским. — Знаешь лучшую новость этого месяца?

— Бертран Расселл загремел на неделю в каталажку?[3]

— Должен признаться: узнав об этом, я улыбнулся, да. Но я имел в виду Хрущева. Ты, видимо, слыхал, что он снова начал испытания водородной бомбы — в Арктике или где-то еще?

— В самом деле?

— Спроси у Томаса, что стало с акциями оборонных компаний через пару дней после этого известия. У них просто крышу снесло. Снесло всю их чертову крышу. За день мы сделали несколько сотен тысяч. Говорю тебе — в начале года, когда сюда приехал Гагарин и все заговорили о какой-то оттепели, всё стало выглядеть очень и очень шатко. Мне это совершенно не понравилось. Слава богу, оказалось осечкой. Сначала ставят Стену, потом русские опять устраивают небольшой фейерверк. Похоже, опять можно вести дела. — Он допивает бокал и нежно похлопывает кузена по руке. — Разумеется, я могу с тобой об этом разговаривать, потому что ты член семьи.

* * *

Марк Уиншоу переваривает полученную информацию молча. Скорее всего, потому, что собственного отца Годфри он никогда не знал, а к двоюродным братьям относился по-сыновнему и всегда искал у них совета. (Мать, конечно, тоже пыталась давать ему советы, внушать собственные ценности и правила поведения, но он с самого нежного возраста положил себе за правило не обращать на нее внимания.) У Томаса и Генри он уже многому научился — как зарабатывать деньги, эксплуатировать к собственной выгоде разногласия и конфликты между менее значительными и более слабовольными людьми. Через несколько недель он отправится в Оксфорд, а все минувшее лето проработал на небольшой административной должности у Томаса в банке, в Чипсайде.

— Так мило с твоей стороны, что ты дал ему эту работу, — говорит теперь Милдред Томасу. — Я очень надеюсь, он не доставлял тебе хлопот.

На лице Марка вспыхивает неприкрытая ненависть, но взгляд его остается незамеченным, и он не произносит ни слова.

— Вовсе нет, — отвечает Томас. — Он оказался весьма полезен. В действительности он даже произвел впечатление на моих коллег. Довольно сильное впечатление.

— В самом деле? Каким же образом?

Томас принимается рассказывать о дискуссии между старшими партнерами банка, завязавшейся как-то в пятницу за ланчем в Сити. На лат пригласили и Марка. Разговор коснулся недавней отставки одного партнера — из-за той роли, которую взял на себя банк в кувейтском кризисе. Томас чувствует необходимость разъяснить Милдред подробности кризиса, предполагая, что, будучи женщиной, она ничего о таком не знает. Поэтому он рассказывает, как в июне Кувейт провозгласили независимым эмиратом, а неделю спустя бригадный генерал Кассем заявил о намерении присоединить его к своей стране, утверждая, что в соответствии с историческим прецедентом Кувейт всегда был „неотъемлемой частью Ирака“. Томас напоминает Милдред, что Кувейт обратился к британскому правительству за вооруженной поддержкой, которая и была обещана как министром иностранных дел лордом Хоумом, так и лордом-хранителем малой печати Эдвардом Хитом; с первой недели июля британские части численностью свыше шести тысяч человек передислоцировались из Кении, Адена, Кипра, Соединенного Королевства и Германии в Кувейт, установили шестидесятимильную оборонительную зону всего в пяти милях от границы и теперь готовы отразить иракское вторжение.

— Все дело в том, — говорит Томас, — что этот наш младший партнер, Пембертон-Оукс, не смог пережить того факта, что мы продолжаем ссужать огромные суммы иракцам на содержание их армии. Говорил, что они теперь — враги, что мы с ними так или иначе в состоянии войны и не должны оказывать никакой помощи. Говорил, что стоять на стороне Кувейта для нас — дело принципа (мне кажется, именно так он и выразился), несмотря на то что их требования займов довольно невыгодны и банк в конечном итоге много от этого не выиграет. И вот мы все сидим, со всех сторон летят реплики, высказываются альтернативные точки зрения, и тут кому-то в голову приходит блестящая мысль спросить, что по этому поводу думает Марк.

— И что он по этому поводу думал? — покорно спрашивает Милдред.

Томас хмыкает:

— Он сказал, что для него все довольно-таки очевидно. Мы, дескать, должны ссужать деньги обеим сторонам, разумеется, а если разразится настоящая война — ссужать даже больше, чтобы они как можно дольше воевали друг с другом, использовали все больше техники, теряли все больше солдат и все глубже погрязали в долгах. Видела бы ты их лица! Вероятно, о том же самом думали все, понимаешь, но у него единственного хватило наглости взять и все высказать открыто. — Томас поворачивается к Марку, чье лицо по ходу разговора оставалось совершенно бесстрастным. — Тебе еще многому нужно учиться в банковском деле, старина. Очень и очень многому.

Марк улыбается:

— О, мне кажется, банковское дело не для меня, сказать по правде. Я намереваюсь окунуться глубже в гущу событий. Но все равно — спасибо за предоставленную возможность. Паре-другой вещей я определенно научился.

Он поворачивается и уходит в другой конец зала, затылком чувствуя, что материнский взгляд ни на секунду его не оставляет.

* * *

Вот Мортимер подходит к Дороти Уиншоу, флегматичной краснолицей дочери Лоренса и Беатрис, — она стоит в одиночестве в углу зала, по обыкновению сложив губы недовольно и свирепо.

— Так-так-так, — произносит Мортимер, изо всех сил стараясь, чтобы голос его прозвучал бодро. — А как поживает моя любимая племянница? — (Дороти, кстати сказать, — его единственная племянница, поэтому эпитет выглядит ненатурально.) — Уже недолго до счастливого события. В воздухе искрится возбуждение или как?

— Видимо, — отвечает Дороти — как угодно, только без искр возбуждения.

Мортимер имеет в виду тот факт, что уже очень скоро, в возрасте двадцати пяти лет, она выйдет замуж за Джорджа Бранвина, одного из самых преуспевающих и популярных фермеров графства.

— Ох, да ладно тебе, — говорит Мортимер. — Ты же должна ощущать хоть чуточку… ну…

— Я ощущаю ровно то, — перебивает его Дороти, — чего можно ожидать от любой женщины, которой известно, что она выходит замуж за одного из величайших болванов на свете.

Мортимер озирается, ища взглядом ее суженого, которого тоже пригласили на торжество: не услышал ли этого замечания он. Самой же Дороти на это, похоже, наплевать.

— О чем ты вообще говоришь?

— О том, что, если он немедленно не повзрослеет и не войдет вместе со всеми нами в двадцатый век, у нас с ним через пять лет не останется ни пенни.

— Но ферма Бранвина — одна из самых процветающих на много миль вокруг. Это все знают.

Дороти презрительно фыркает:

— То, что двадцать лет назад Джордж ходил в сельскохозяйственный колледж, не означает, что он хоть что-то понимает в современном мире. Да господи, он даже не знает, что такое коэффициент преобразования.

— Коэффициент преобразования?

— Это соотношение, — терпеливо, точно батраку-недоумку, объясняет Дороти, — количества корма, даваемого скоту, и того, что получаешь на выходе в виде мяса. Стоит прочесть всего несколько номеров „Фермерского экспресса“, и все станет яснее ясного. Ты ведь слышал о Генри Сальо, правда?

— Политик, не так ли?

— Генри Сальо — американский птицевод, пообещавший британским домохозяйкам манну небесную. Ему удалось вывести новую породу бройлеров, которая за девять недель достигает веса три с половиной фунта с коэффициентом преобразования корма 2,3. Он пользуется самыми современными и интенсивными методами. — Дороти оживляется — да так, как Мортимер не видел никогда в жизни: у нее вспыхивают глаза. — А Джордж, чертов дурень, до сих пор выпускает цыплят рыться в земле на открытом воздухе, точно они его домашние любимцы. Не говоря о мясных телятах — он дает им спать на соломе и гоняет их сильнее, наверное, чем своих проклятых собак. А потом удивляется, почему они не дают хорошего белого мяса!

— Ну, я не знаю… — произносит Мортимер. — Наверное, он думает о чем-то другом. О других приоритетах.

— О других приоритетах?

— Ну, понимаешь, о… благополучии животных. О духе фермы.

— Духе?

— Иногда в жизни встречаются вещи поважнее выгоды, Дороти.

Она пристально смотрит на него. Вероятно, Дороти в ярости от того, что с ней снова говорят тоном, который она хорошо помнит, — так взрослый разговаривает с доверчивым ребенком, — а это провоцирует дерзкий ответ:

— Знаешь, папа всегда говорил, что вы с тетей Табитой в нашей семье — самые странные.

Она ставит бокал, протискивается мимо дяди и быстро вклинивается в разговор, идущий в другом конце зала.

* * *

Тем временем в детской — еще двое Уиншоу, которым предстоит сыграть свою роль в семейной истории. Родди и Хилари, соответственно девяти и семи лет, уже устали от коня-качалки, модели железной дороги, настольного тенниса, кукол и марионеток. Они устали даже от попыток пробудить к жизни медсестру Бэклан, щекоча ей под носом перышком. (Упомянутое перышко ранее принадлежало воробью, которого Родди сегодня подстрелил из своего пневматического ружья.) Они уже готовы покинуть детскую и спуститься подслушивать, о чем говорят взрослые на торжестве, — хотя, сказать по правде, их несколько пугает мысль о необходимости идти по всем этим длинным и тускло освещенным коридорам и лестницам, — и тут Родди озаряет вдохновение.

— Я знаю! — говорит он, хватаясь за маленькую педальную машину и с трудом протискиваясь на место водителя. — Я буду Юрий Гагарин, это мой космический корабль, и я только что приземлился на Марс.

Ибо, подобно любому другому мальчишке его возраста, Родди преклоняется перед молодым космонавтом. В начале года его даже взяли на встречу с героем, когда тот приезжал на выставку в Эрлз-Корт, и Мортимер держал сына на весу, чтобы тот смог пожать руку человеку, долетевшему до звезд. Теперь же, неловко втиснувшись на сиденье слишком маленькой машинки, Родди старательно крутит педали, урча, как настоящий космический двигатель.

— Гагарин центру управления полетом. Гагарин центру управления полетом. Как слышите меня?

— А я тогда кем буду? — спрашивает Хилари.

— А ты будешь Лайкой, русской собакой-космонавтом.

— Но она же умерла. Она умерла в своей ракете. Мне дядя Генри говорил.

— Ну это ж понарошку.

Поэтому Хилари начинает скакать на четвереньках, заливаясь лаем, обнюхивая марсианские скалы и разбрасывая лапами пыль. Ее хватает примерно на две минуты.

— Скучно.

— Заткнись. Майор Гагарин вызывает центр управления полетом. Я благополучно приземлился на Марсе и теперь ищу признаки разумной жизни. Пока же я вижу только… эй, а это еще что?

Его внимание привлекает блестящий предмет на полу детской, и он крутит к нему педали изо всех сил; но Хилари добегает первой.

— Полкроны!

Она накрывает монету ладошкой, и глаза у нее победно сияют. Из космического корабля выходит майор Гагарин и нависает над ней.

— Я первый увидел. Отдай.

— Ни за что.

Медленно, однако целенаправленно Родди ставит Хилари на руку правую ногу и начинает давить.

— Отдай!

— Нет!

Ее крик становится визгом, когда Родди усиливает нажим, а затем раздается треск — треск ломающихся и крошащихся косточек. Хилари воет, а ее брат снимает с руки ногу и со спокойным удовлетворением подбирает монету. На полудетской — кровь. Хилари видит ее, вопли становятся еще пронзительнее и неудержимее, пока наконец не выдергивают медсестру Бэклан из ступора, вызванного поглощенным какао.

* * *

А внизу парадный ужин в полном разгаре. Гости раззадорили свой аппетит легким супом (стилтон и распаренная тыква) и немного потрудились над форелью (отваренной на медленном огне в сухом мартини и крапивном соусе). Ожидая, когда подадут третье блюдо, Лоренс, сидящий во главе стола, просит прощения и выходит из столовой. Вернувшись, он останавливается рядом с Мортимером — почетным гостем, сидящим в центре. Лоренс намеревается ненавязчиво осведомиться о состоянии их сестры.

— И как, по-твоему, держится старая идиотка? — шепчет он.

Мортимер морщится, и в его ответе слышится упрек:

— Если ты имеешь в виду Табиту, то она ведет себя прекрасно. Как я и обещал.

— Я просто видел, как вы с нею болтали сегодня на крокетной лужайке. Вид у тебя был довольно серьезный — вот и все. Ведь ничего не случилось, правда?

— Разумеется, нет. Мы просто ходили прогуляться. — Тут Мортимер хватается за возможность сменить тему. — Сады, кстати, смотрятся изумительно. Особенно жасмин: запах просто ошеломляющий. Поделился бы секретом как-нибудь на днях?

Лоренс жестоко хохочет:

— Иногда мне кажется, старина, что ты такой же чокнутый, как она. У нас в саду нет жасмина. Готов поклясться — ни единой веточки! — Он поднимает голову и видит, как в столовую вносят и ставят на дальний конец стола огромную серебряную супницу. — Ага, а вот и следующее блюдо.

* * *

Посреди седла зайца в карри Ребекка слышит сбоку застенчивое покашливание.

— Что такое, Гимор?

— Два слова наедине, если не возражаете, миссис Уиншоу. Боюсь, дело серьезное.

Они удаляются в поперечный коридор, и когда минуту спустя Ребекка возвращается, лицо ее бледно.

— Дети, — говорит она мужу. — Какое-то глупое происшествие в детской. Хилари повредила руку. Я сейчас отвезу ее в больницу.

Мортимер в панике приподнимается со стула.

— Серьезно?

— Не думаю. Она просто немного расстроена.

— Я еду с тобой.

— Нет, ты должен остаться. Не думаю, что это займет больше часа. Оставайся и веселись.

* * *

Но Мортимеру не весело. На торжестве он получал удовольствие только от общества Ребекки, на которую за последние несколько лет привык полагаться как на защиту от ненавистного семейства. Теперь же, в ее отсутствие, он большую часть вечера вынужден довольствоваться беседой с сестрой Оливией — сухой, брюзгливой Оливией, столь непреклонно преданной породе Уиншоу, что даже вышла замуж за одного из собственных кузенов; и вот она без малейших угрызений совести не прекращает бубнить об управлении поместьем, о рыцарском титуле, который вот-вот должны пожаловать супругу за достижения в промышленности, о политическом будущем ее сына Генри, который наконец проявил достаточно ума и понял, что именно Лейбористская партия открывает перед ним перспективу на получение министерского кресла еще до сорока лет. Мортимер устало кивает этому монологу и время от времени бросает взгляды на другие лица за столом: вот Дороти запихивает еду в рот; ее жених угрюмо сидит рядом, баран бараном; крысиные расчетливые глазки Марка по-прежнему бдительны; славная бестолковая Милдред рассказывает Томасу какой-то робкий анекдот, а тот слушает с ледяным безразличием торгового банкира, готового отказать мелкому предпринимателю в кредите. И конечно же, Табита — выпрямилась как палка и ни единого слова никому не говорит. Мортимер замечает, что она то и дело посматривает на карманные часы и уже несколько раз просила кого-нибудь из лакеев проверить время по высоким напольным часам в вестибюле. Не считая этого, Табита совершенно неподвижна и не сводит глаз с Лоренса. Как будто чего-то ждет.

* * *

Ребекка возвращается из больницы как раз к кофе. Она проскальзывает на свое место рядом с мужем и пожимает ему руку.

— С нею все будет в порядке, — говорит она. — Медсестра Бэклан укладывает ее спать.

Лоренс встает, стучит по столу десертной ложкой и провозглашает тост.

— За Мортимера! — говорит он. — Счастья и здоровья ему еще на пятьдесят лет.

По столовой разносятся приглушенные отголоски „Мортимер“ и „счастья и здоровья“, а гости допивают то, что еще осталось в бокалах. Раздается громкий довольный вздох, и кто-то произносит:

— Ну что ж, это действительно был очень приятный вечер.

Все головы поворачиваются. Голос принадлежит Табите.

— Как приятно бывает оттуда выйти. Вы даже себе не представляете. Вот только… — Табита хмурится, на лицо наползает потерянная, подавленная гримаса. — Только… я вот думала, как хорошо было бы, если бы с нами сегодня мог быть Годфри.

Повисает долгая пауза; в конечном счете нарушает ее не кто иной, как Лоренс, — с напускным добродушием он произносит:

— Воистину. Воистину.

— Он так любил Мортимера. Морти, вне всякого сомнения, был самым любимым его братом. Об этом он мне сам говорил, и очень часто. Он предпочитал Мортимера Лоренсу. У него не было в этом сомнений. — Табита снова хмурится и оглядывает весь стол. — Вот только интересно — почему?

Ей не отвечает никто. Все опасаются встретиться с ней взглядами.

— Я полагаю, потому что… Я полагаю, потому что он знал… что Мортимер никогда не намеревался убить его.

Она наблюдает за лицами родственников, как бы ища в них подтверждения. Но их молчание абсолютно и проникнуто ужасом.

Табита кладет салфетку на стол, отодвигает стул и с трудом поднимается на ноги.

— Что ж, пора мне на боковую. По Лестничному холму на Одеяльную ярмарку, как говорила мне когда-то няня. — Она направляется к дверям, и уже трудно понять, обращается она к гостям или просто бормочет сама себе. — По длинной извилистой лестнице, по ступенькам поплыву я, помолюсь — и на боковую. — Табита оборачивается, и сомнений ни у кого не остается — следующий вопрос она задает брату — А ты еще читаешь молитвы на сон грядущий, Лоренс?

Тот не отвечает.

— Сегодня я бы на твоем месте прочла.

* * *

Опустошенная, Ребекка откидывается на гору подушек. Она медленно разводит ноги и массирует бедро, снимая боль. Рядом, тяжело уткнувшись головой ей в плечо, уже засыпает Мортимер. Чтобы достичь оргазма, ему потребовалось почти сорок минут. С каждым разом все дольше и дольше; и хотя он в целом был очень нежным и внимательным любовником, Ребекка уже расценивает эти марафоны как некое тяжкое испытание. У нее побаливает спина, пересохло во рту, но она не стала тянуться к стакану с водой на тумбочке, чтобы не тревожить мужа.

Сонно и бессвязно Мортимер начал бормотать что-то. Ребекка погладила его по редеющим волосам:

–.. что бы я без тебя делал… такая милая… с тобой все лучше… сносно…

— Ну что ты, что, — прошептала она. — Завтра поедем домой. Все кончилось.

— … ненавижу их всех… что бы я делал, если б здесь не было тебя… с тобой все лучше… иногда мне хочется всех поубивать… поубивать их всех…

Ребекка надеялась, что Хилари удастся заснуть. Сломано три пальца. Она не поверила, что это вышло случайно — ни на миг не поверила. Сейчас за всеми проказами стоит Родди. Как фотографии, с которыми она его как-то раз поймала: оказалось, подарок Томаса, черт бы его побрал…

Полчаса спустя, без четверти два, Мортимер уже ритмично похрапывал, а у Ребекки сна ни в одном глазу. Именно тогда ей и показалось, что она слышит шаги в коридоре: кто-то крался мимо их спальни.

А потом поднялся шум. Грохот, лязг, явно потасовка. Дрались двое, хватая все, что попадалось под руку. Кряхтели от напряжения, орали и обзывали друг друга. Едва Ребекка успела скользнуть в халат и зажечь свет, как раздался протяжный кошмарный вопль, гораздо громче предыдущих. Во всем поместье Уиншоу-Тауэрс вспыхнул свет, Ребекка услышала, как на шум бегут люди. Но сама осталась на месте, парализованная страхом. Она узнала этот вопль, хотя никогда раньше ничего подобного не слышала. То был вопль умирающего.

* * *

Два дня спустя в местной газете появилась следующая заметка:

ПОПЫТКА ОГРАБЛЕНИЯ СО ВЗЛОМОМ В УИНШОУ-ТАУЭРС

Лоренс Уиншоу в смертельной схватке с грабителем

Субботней ночью в поместье Уиншоу-Тауэрс произошли драматические сцены, трагически прервавшие семейное торжество.

Четырнадцать гостей собрались отметить пятидесятилетие Мортимера Уиншоу, младшего брата Лоренса, в настоящее время — хозяина трехсотлетнего особняка. Но вскоре после того, как все отправились на покой, в дом пробрался неизвестный с дерзким намерением ограбления, которое вскорости стоило ему жизни.

Судя по всему, грабитель проник в здание через окно библиотеки, обычно надежно закрытое.

После чего ворвался в спальню Лоренса Уиншоу, где завязалась жестокая схватка. В конце концов, действуя в пределах необходимой самообороны, мистер Уиншоу одолел нападавшего и нанес ему смертельный удар в череп палкой для чесания спины с медным набалдашником, которую всегда держит у изголовья. Смерть наступила мгновенно.

Полиции пока не удалось установить личность грабителя, по всей вероятности не являющегося местным жителем, однако признано, что за взломом стоит попытка ограбления. Не может быть и речи, заявил представитель властей, о предъявлении каких-либо обвинений мистеру Уиншоу, который, по сообщениям, пребывает в состоянии глубокого шока.

Следствие продолжается. О развитии событий читателям нашей газеты будет сообщаться по мере поступления информации.

* * *

Воскресным утром после торжества Мортимер обнаружил, что его родственные чувства в раздрае. Семейная преданность — или те ее остатки, что еще таились у него в душе, — требовала, чтобы он остался с братом и помог ему превозмочь тяжкое испытание; но, с другой стороны, Ребекке не терпелось покинуть Уиншоу-Тауэрс и как можно скорее вернуться в их мэйферскую квартиру. В конечном итоге принять решение оказалось несложно. Жене он отказывать не мог ни в чем; в особняке оставалась целая армия прочих родственников, которым спокойно можно вверить заботу о восстановлении душевного равновесия Лоренса. К одиннадцати часам все чемоданы Мортимера и Ребекки были снесены в вестибюль и дожидались, когда их доставят к серебристому „бентли“. Сам Мортимер готовился попрощаться с Табитой — та еще не вышла из комнаты, узнав о скандальных событиях минувшей ночи.

В дальнем конце вестибюля Мортимер заметил Гимора и поманил его.

— А доктор Куинс приезжал ли сегодня утром справиться о состоянии мисс Табиты? — спросил он.

— Да, сэр. Прибыл довольно рано, часов около девяти.

— Понятно. Я полагаю… я надеюсь, никто из прислуги не думает, что она может быть как-то связана с… тем, что произошло.

— Мне неизвестно, о чем может думать остальной персонал, сэр.

— Ну разумеется, нет. Что ж, если вы будете любезны проследить, чтобы наш багаж погрузили в машину, Гимор, я, наверное, сам схожу и перекинусь с нею парой слов.

— Прекрасно, сэр. Вот только… мне кажется, что в данный момент она принимает другого посетителя.

— Другого посетителя?

— Примерно десять минут назад, сэр, приехал какой-то джентльмен и спросил, нельзя ли ему повидаться с мисс Табитой. Встречать выходил Бёрроуз и, боюсь, уже проводил его к ней в комнату.

— Понятно. Тогда я лучше узнаю, в чем дело.

Мортимер живо преодолел несколько лестничных пролетов к покоям сестры и остановился у ее двери. Никаких голосов изнутри не доносилось — по крайней мере, пока он не постучал. После значительной паузы раздался надтреснутый невыразительный голос Табиты:

— Войдите.

— Я просто зашел попрощаться, — объяснил Мортимер, удостоверившись, что она одна.

— Тогда до свидания, — ответила Табита.

Она вязала нечто большое, фиолетовое и бесформенное, а на столе рядом стоял подпертый чем-то раскрытый номер журнала „Спитфайр!“[4].

— Мы должны чаще видеться друг с другом, — нервно продолжал Мортимер. — Вероятно, ты приедешь навестить нас в Лондоне?

— Сомневаюсь, — ответила Табита. — Сегодня утром сюда опять приезжал доктор, а я знаю, что это означает. Они попытаются обвинить меня в том, что тут сегодня произошло, и снова упрятать. — Она рассмеялась и пожала костлявыми плечами. — Ну и что с того? Я уже упустила свой шанс.

— Упустила свой?.. — начал было Мортимер, но осекся. Он подошел к окну и постарался говорить как можно небрежнее: — Ну разумеется, существуют некоторые… обстоятельства, требующие объяснения. Например, окно библиотеки. Гимор клянется, что запер его, как обычно, однако этому человеку, взломщику, кем бы он в действительности ни оказался, кажется, вовсе не пришлось ничего взламывать. Но я не думаю, что тебе что-либо известно об…

Он умолк.

— Ну посмотри только, что ты натворил своей болтовней, — сказала Табита. — У меня сползла петля.

Мортимер понял, что напрасно тратит время.

— Что ж, мне пора.

— Приятного путешествия, — отозвалась Табита, не поднимая головы.

В дверях Мортимер помедлил.

— Кстати, — сказал он, — а что за посетитель у тебя был?

Табита непонимающе уставилась на него:

— Посетитель?

— Гимор сказал, что к тебе несколько минут назад кто-то заходил.

— Нет, он ошибся. И довольно сильно.

— Понятно, — Мортимер глубоко вздохнул и уже совсем было вышел за дверь, но что-то его остановило. Нахмурившись, он обернулся. — Мне это лишь кажется, — произнес он, — или у тебя здесь какой-то странный запах?

— Это жасмин, — ответила Табита, просияв впервые за все утро. — Правда, прелестно?

3

Юрий был в то время моим первым и единственным героем. Родители вырезали все его фотографии из журналов и газет, а я развешивал их на кнопках по стене у себя в спальне. Обои на этой стене давно переклеили, но еще много лет после того, как фотографии сняли, на обоях, словно беспорядочная фантастическая карта звездного неба, виднелись точки булавочных уколов. Я знал, что не так давно он был в Лондоне; смотрел по телевизору, как он едет по улицам, запруженным ликующими толпами. Я слышал о его появлении на выставке в Эрлз-Корт, и оттого, что он пожимал руки сотням счастливых детей, во мне разгоралась жаркая зависть. Однако мне и в голову не пришло попросить родителей свозить меня туда. Поездка в Лондон для моего семейства была предприятием не менее дерзким и неслыханным, чем полет на Луну.

На мой девятый день рождения отец тем не менее предложил если не полет на Луну, то, по крайней мере, запуск в стратосферу — поездку на весь день в Вестон-супер-Мэр. Мне сулили посещение недавно открывшейся детской железной дороги и аквариума, а если позволит погода, то и купание в открытом бассейне. Стояла середина сентября, если точнее — 17 сентября 1961 года. Деда и бабушку в поездку пригласили тоже — я имею в виду, маминых родителей, с отцовскими мы отношений не поддерживали; вообще-то, сколько я себя помню, мы не получали от них ни единой весточки, хотя я знал, что они живы. Возможно, отец и поддерживал с ними тайную связь, но я сомневаюсь. Всегда нелегко было определить, что он чувствует, и даже сейчас я не могу сказать, скучал он по ним или не очень. С дедом и бабушкой, во всяком случае, он ладил вполне пристойно и за много лет успешно выстроил оборонительную стену против дедовского добродушного, но упорного подтрунивания. Мне кажется, в тот день их пригласила мама — вероятно, даже не посоветовавшись с отцом. Как бы то ни было, ссорой в воздухе и не пахло. Родители вообще никогда не ссорились. Отец просто пробурчал нечто в том смысле, что лучше бы им сесть сзади.

Но на заднем сиденье, конечно, расположились женщины, усадив между собой меня. Дед сидел на пассажирском сиденье спереди, раскрыв на коленях дорожный атлас, а его смутная шаловливая улыбка явно намекала, что отцу придется нелегко. Они уже поспорили, на какой машине ехать. „Фольксваген“ деда с бабкой был старым и ненадежным, но дед никогда не упускал случая облить помоями британские модели, к разработке которых мой отец, работавший в местной механической компании, имел какое-то отношение, а потому и покупал — из лояльности работодателям и своей стране.

— Сплюнем через левое плечо, — сказал дед, когда отец потянулся к ключу зажигания. А когда машина завелась, добавил: — Нет конца чудесам.

На день рождения мне подарили дорожный шахматный комплект, поэтому мы с бабушкой сыграли несколько партий — скоротать время. Ни она, ни я не понимали ни одного правила, но нам не хотелось в этом признаваться, поэтому незнание мы возмещали импровизацией, выглядевшей как помесь шашек и настольного футбола. Мама, как обычно, ушедшая в себя, задумчиво смотрела в окно или же прислушивалась к разговору на переднем сиденье.

— В чем дело? — спрашивал дед. — Ты горючее экономишь или что?

Отец не реагировал.

— Здесь можно разгоняться до пятидесяти миль в час, знаешь ли, — продолжал дед— Предел здесь — пятьдесят миль.

— А чего туда в такую рань приезжать? Нам некуда спешить.

— Поимей в виду — эта колымага начнет дребезжать, если разгонится до сорока пяти. А нам хочется доехать живыми и невредимыми. Хотя смотри, осторожнее — кажется, тот велосипед вдет на обгон.

— Гляди, Майкл, коровы! — сказала мама, чтобы как-то отвлечь меня.

— Где?

— В поле.

— Мальчик уже видел коров, — сказал дед. — Оставь его в покое. Кто-нибудь слышит лязг?

Лязга никто не слышал.

— А я уверен, что лязгает. Похоже, фитинг или что-то разболталось. — Он повернулся к отцу. — А ты какую часть этой машины проектировал, Тед? Пепельницы?

— Рулевую колонку, — ответил отец.

— Смотри, Майкл, овцы!

Мы оставили машину у самой набережной. Клочья облаков, пятнавшие небо, навели меня на мысли о сахарной вате, а та неизбежно направила поток сознания к киоску возле пирса, где бабка и дед купили мне огромный розовый ком клейкой амброзии и леденец на палочке, который я приберег на потом. Обычно отец как-то высказывался о пагубных последствиях подобных милостей для меня — как стоматологических, так и психологических, — но поскольку то был мой день рождения, он посмотрел сквозь пальцы. Я сидел на низком парапете у самого моря и поглощал сахарную вату, наслаждаясь восхитительным напряжением между ее немыслимой сладостью и слегка колючим строением, пока не уничтожил примерно три четверти комка и меня не затошнило. На набережной все было спокойно. Убаюканный собственным счастьем, я не обращал внимания на прохожих, но смутно припоминаю прогуливавшиеся рука об руку респектабельные парочки и несколько человек постарше, что двигались более целеустремленно, одетые как в церковь.

— Надеюсь, мы не совершили ошибку, — прошептала мама, — приехав сюда в воскресенье. Будет ужасно, если все закрыто.

Дед удостоил отца одним из своих наиболее красноречивых взглядов и подмигнул: комбинация злорадного сочувствия и развлечения, оттого что ситуация более чем знакома.

— Похоже, она тебя опять втравила в историю? — сказал он.

— Ну что, именинник, — произнесла мама, вытирая мне губы платочком. — С чего ты хочешь начать?

Сначала мы отправились в аквариум. Наверное, то был очень хороший аквариум, но у меня от него остались только самые бледные воспоминания; странно думать, что семейство мое так тщательно планировало все эти развлечения, однако к памяти, словно мухи к клейкой бумаге, прилипли только нечаянные фразы взрослых, их бездумные жесты и интонации. Точно помню одно: небо действительно уже затягивалось тучами, когда мы вышли из аквариума, и бодрый ветер с моря не давал маме насладиться пикником, который мы устроили на Прибрежных Лужайках, поставив шезлонги полукругом. Я до сих пор вижу, как она гоняется за улетающими бумажными пакетами и пытается раздать всем бутерброды, сражаясь со злонамеренно трепыхающейся вощеной бумагой. Еды после пикника осталось много, и мы в конце концов предложили остатки человеку, подошедшему к нашим шезлонгам попросить денег. (Как и все люди их поколения, родители мои обладали даром вступать в разговоры с совершенно незнакомыми людьми без видимых трудностей. Я предполагал, что однажды тоже дорасту до такой способности — вероятно, когда оставлю позади всю робость детства и отрочества, — но этого так и не произошло, и теперь я понимаю: такая легкая общительность, которой, похоже, наслаждались мои родители, скорее имеет отношение к эпохе, нежели к особенностям зрелости или темперамента.)

— А хорошая у вас ветчина, — сказал человек, откусив от бутерброда в порядке эксперимента. — Я-то люблю, если горчицы побольше.

— Мы тоже, — ответил дед. — Но его сиятельство есть не захотели.

— Она его балует, — сказала бабушка, улыбнувшись в мою сторону. — Балует так, что стыдно смотреть.

Я сделал вид, что не слышу, и пристально уставился на последний кусок маминого шоколадного тортика, который она протянула мне без единого слова, лишь подчеркнуто заговорщицки приложив палец к губам. Это был третий кусок. В свои тортики она никогда не добавляла обычный шоколад для тортиков — только настоящий молочный.

Я уже дошел до той стадии, когда обещанного купанья ждать больше не мог, но мама сказала, что еда в желудке сначала должна утрястись. Надеясь развеять мое нетерпение, отец повел меня к морю: отлив обнажил чуть не до самого горизонта серую равнину грязного песка, по которой на привязи выгуливали нескольких карапузов — начинающих исследователей с сачком в одной руке и упирающимся родителем в другой. Около получаса мы бесцельно побродили, а затем нам разрешили наконец пойти в бассейн. Народу там было не очень много. Несколько человек сидели или лежали в шезлонгах и на топчанах у воды; меньшинство, рискнувшее искупаться, делало это весьма живо, плещась и визжа. В воздухе мешалась разная музыка. Оркестровые миниатюры для водных процедур, сочившиеся из динамиков, состязались с транзисторными приемниками, игравшими все на свете — от Клиффа Ричарда до Кенни Болла и его „Джазменов“[5]. Вода в бассейне мерцала и поблескивала неотразимо. Я не мог понять, почему публика предпочитает плющиться на спине и слушать радио, когда перед ними открываются такие просторы жидкого счастья. Мы с отцом вышли из раздевальных кабинок вместе: мне казалось, что в тот день у бассейна он, бесспорно, самый сильный и красивый мужчина; однако теперь моему мысленному взору наши тощие белые тела кажутся в равной мере детскими и тщедушными. Я обогнал его и остановился у края воды, затягивая крохотный, но такой бесценный миг ожидания. Потом — прыгнул; а потом — заорал.

Бассейн не подогревался. С чего мы вообще взяли, что он должен быть с подогревом? Меня насквозь пробило ледяной молнией, и я сразу же онемел от шока, но первой моей реакцией — не только на физическое ощущение, но и на муку более высокого порядка: предвкушаемого, но не сбывшегося наслаждения, — было разреветься. Сколько я рыдал — не знаю. Отец, должно быть, вытащил меня из воды; мама, должно быть, опрометью кинулась к нам с галереи для зрителей, где они устроились с бабушкой и дедом. Меня обхватили ее руки, меня ощупывали чужие взгляды, но я был безутешен. Потом мне рассказывали, что я, казалось, не успокоюсь никогда. Но меня все же как-то переодели в сухое и вывели наружу, в мир, к тому времени уже потемневший от собиравшегося ливня.

— Позор какой, — говорила бабушка. Она высказала одному из служителей бассейна все, что по этому поводу думала, а такого я бы не пожелал никому. — Следовало повесить объявление. Или таблицу с температурой воды. Нужно написать письмо кому следует.

— Бедненький ягненочек, — говорила мама. Я по-прежнему хлюпал носом. — Тед, ты бы сбегал к машине, принес зонтики. Иначе мы все простудимся насмерть. Мы тебя тут подождем.

„Тут“ оказалось навесом автобусной остановки на набережной. Вчетвером мы уселись на лавки и стали слушать, как по стеклянной крыше барабанят капли. Дед пробормотал: „Сердечко еще бьется“, и с этими словами — верным признаком того, что, по его оценке, день безнадежно загублен, — я, как по команде, взвыл снова — с удвоенной энергией. Когда вернулся отец, неся два зонтика и туго скатанную целлофановую накидку, мама бросила на него панический взгляд, но он, очевидно, уже обдумал ситуацию и изобретательно предложил:

— Может, в кино что-нибудь идет?

Ближайшим и самым крупным кинотеатром был „Одеон“ — там показывали фильм под названием „Обнаженное лезвие“ с Гэри Купером и Деборой Керр[6]. Родители мои кинули один-единственный взгляд на афишу и поспешили дальше, а я в томлении притормозил, уловив экзотический аромат запретных наслаждений, таившихся в самом названии, и заинтригованный картонкой, выставленной управляющим кинотеатра на видном месте под афишей: НИКТО, НИ ЕДИНЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ БУДЕТ ДОПУСКАТЬСЯ В ЗРИТЕЛЬНЫЙ ЗАЛ В ТЕЧЕНИЕ ПОСЛЕДНИХ ТРИНАДЦАТИ МИНУТ ДЕМОНСТРАЦИИ ЭТОГО ФИЛЬМА. ОБ ЭТОМ ВАС ПРЕДУПРЕДЯТ ВСПЫШКИ КРАСНОГО ФОНАРЯ. Дед грубо схватил меня за руку и оттащил от афиши.

— А что тут? — спросил отец.

Мы стояли перед маленьким и менее импозантным зданием, извещавшим, что оно — „Единственный Независимый Кинотеатр Вестона“. Мама с бабушкой нагнулись к витрине и пристально всмотрелись в рекламные открытки. Бабушкины губы скептически сжались, а мамин лоб пересекла легкая морщинка.

— Думаешь, это подойдет?

— Сид Джеймс и Кеннет Коннор. Должно быть смешно.

Это произнес дед, но все его внимание, как я заметил, привлекала фотография красивой блондинки — актрисы по имени Ширли Итон[7], которая играла в фильме третью главную роль.

— Свидетельство „У“[8],— показал отец.

И тут я заорал:

— Мам! Мам!

Ее взгляд проследовал за моим пальцем. Я обнаружил объявление: в киножурнале перед сеансом рассказывается история русской космической программы, и называется он „С Гагариным к звездам“. Более того, извещение это хвастливо заявляло, что киножурнал — „в ЦВЕТЕ“, хотя мне дополнительные приманки и не требовались. С вытаращенными глазами я пустился изображать пантомиму мольбы, но, едва начав, понял, что стараться не обязательно: родители уже все решили. Мы встали в очередь за билетами. Кассирша взглянула на меня из своего возвышенного укрытия с сомнением, и моя рука тревожно вцепилась в отцовскую. Женщина спросила:

— Вы уверены, что он достаточно взрослый?

И я вдруг пережил то же стремительно пикирующее отчаяние, туже эмоциональную тошноту, которую испытал в миг, когда прыгнул в неподогретый бассейн.

Но деда на кривой козе не объедешь.

— Продавайте нам билеты, женщина, — сказал он, — и следите за своим носом.

В очереди за нами кто-то хихикнул. И вот мы цепочкой вошли в темный затхлый зрительный зал, и я уже все глубже и глубже вжимался в кресло на небесах блаженства, и бабушка сидела слева от меня, а отец — справа.

Через шесть лет Юрий погибнет, „МиГ-15“ необъяснимо вынырнет из низкой облачности и разобьется при заходе на посадку. К тому времени я уже достаточно повзрослел, чтобы пропитаться недоверием ко всему русскому и замечать зловещие шепотки о КГБ и о том недовольстве, которое мог возбудить мой герой у себя на родине, настолько обаяв ликующих жителей Запада. Наверное, Юрий и в самом деле подписал себе смертный приговор в тот день, когда пожимал руки детишкам в Эрлз-Корте; однако смерти я в тот день желал им, а не ему.

Как бы то ни было, теперь я уже не могу припомнить и даже вообразить восторг собственной невинности, с которым тогда высидел неумелую и громоподобную дань его подвигу. Хотел бы — но не могу. Лучше б ему остаться предметом безмозглого обожания, а не превращаться в еще одну двусмысленную и неразрешимую загадку взрослой жизни — в историю без надлежащего конца. Загадок мне и без того скоро хватит.

* * *

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 17 СЕНТЯБРЯ, И ВСЮ НЕДЕЛЮ

Дети до 16 лет. по воскресеньям допускаются только в сопровождении взрослых

В воскресенье допуск в зал — с 16:15, по будним дням — с 13:30

Сидни ДЖЕЙМС Ширли ИТОН Кеннет КОННОР

в фильме

КАКОЕ НАДУВАТЕЛЬСТВО![9]

Сеансы по будним дням в: 15:00–17:53 — 20:45 („У“)

— а также —

С ГАГАРИНЫМ К ЗВЕЗДАМ

Официальная русская документальная кинолента в ЦВЕТЕ,

с комментариями БОБАДЭНВЕРСА-УОКЕРА

Сеансы по будним дням в: 13:40–16:30 — 17:25 („У“)

* * *

Едва свет в зале стал гаснуть вторично и на экране, объявляя о начале основного фильма, появился сертификат цензора, мама перегнулась и зашептала поверх моей макушки:

— Тед, уже почти шесть часов.

— И что с того?

— А сколько эта картина идти будет?

— Не знаю. Часа полтора, наверное.

— Нам же еще столько обратно ехать. Когда приедем, ему спать давно пора будет.

— Один раз-то можно и попозже лечь. У него ж сегодня день рождения.

Начались титры, и глаза мои прилипли к экрану. Фильм был черно-белый, а музыка, хоть и не без некоторой шутливости, почему-то наполнила меня тревожным предчувствием.

— А ужин? — не успокаивалась мама. — Как же мы с ужином будем?

— Ох, откуда я знаю. Остановимся где-нибудь по дороге и поедим.

— Но так мы еще больше задержимся.

— Сиди и смотри кино, ладно?

Но и следующие несколько минут я замечал, как мама то и дело нагибается к свету и посматривает на часы. А потом я даже не знаю, что она делала, поскольку целиком погрузился в фильм.

Кино было про какого-то нервного и вежливого дяденьку (его играл Кеннет Коннор). Однажды вечером к нему домой заявился зловещий адвокат и до смерти его перепугал. Адвокат пришел сообщить, что недавно у Коннора умер дядя, и ему теперь нужно немедленно ехать в Йоркшир, где в их семейном особняке Блэкшоу-Тауэрс будут оглашать завещание. Кеннет садится на йоркширский поезд вместе со своим другом, тертым букмекером (которого играет Сидни Джеймс), а приехав, понимает, что Блэкшоу-Тауэрс стоит на дальнем краю вересковых пустошей и до ближайшего жилья очень далеко. Друзья никак не могут найти такси, а потому соглашаются доехать до особняка на катафалке. И тот ко всему высаживает их посреди болот в густом тумане.

Когда они наконец добираются до дома, то слышат вдали протяжный собачий вой.

Сидни: „Не очень похоже на воскресный лагерь, а?“

Кеннет: „В этом месте есть что-то жуткое“.

Весь остальной зал, видимо, счел это очень смешным — я же к тому моменту был соответствующим образом напуган. Раньше меня никогда ни на что подобное не водили: хотя в строгом смысле картина не была фильмом ужасов, все детали были весьма убедительны, а мрачная атмосфера, драматичная музыка и неотступное чувство, что сейчас произойдет что-то кошмарное, пытали меня странной смесью страха и возбуждения. Какой-то части во мне больше всего на свете хотелось выскочить из кинотеатра на свет божий — вернее, туда, где от него еще что-то осталось, — но другая часть была полна решимости смотреть, пока не станет ясно, к чему все идет.

Кеннет и Сидни тихонько вступают в вестибюль особняка Блэкшоу-Тауэрс и видят, что внутри дом — такой же жуткий, как и снаружи. Их встречает мрачный и суровый дворецкий по имени Фиск — он ведет их наверх и показывает комнаты. К своему немалому смятению, Кеннет понимает, что его не только разлучили с другом и ведут в Восточное крыло, но и спать ему придется в той комнате, где скончался дядюшка. В холле тихо и тревожно играет орган. Они снова спускаются вниз, их знакомят с прочими членами семейства Кеннета: его двоюродными братьями и сестрами — Гаем, Дженет и Малколмом, дядей Эдвардом и сумасшедшей тетушкой Эмили, для которой время замерло на Первой мировой войне. Адвокат не успевает приступить к чтению завещания, как появляется еще одна женщина: молодая и красивая блондинка — ее играет Ширли Итон. Здесь она потому, что ухаживала за дядюшкой Кеннета во время его смертельной болезни. Стульев за столом на всех не хватает, поэтому Кеннету приходится сидеть чуть ли не на коленях у Ширли. Кажется, он этим вполне доволен.

Оглашают завещание, и выясняется, что никому из родственников ничего не досталось: все они пали жертвами розыгрыша. Расходясь по комнатам перед сном, они жутко ссорятся. И тут в доме неожиданно гаснет свет. За окнами уже вовсю бушует страшная буря, и Фиск предполагает, что, наверное, сломался генератор. Кеннет и Сидни вызываются сходить с ним и проверить. Зайдя в сарай, где стоит генератор, они видят, что механизм этот вдребезги разбит. По пути к дому они с изумлением видят, что посреди лужайки под проливным дождем в шезлонге сидит дядя Эдвард.

Сидни: „Чего он там сидит?“

Кеннет (смеется)'. „Невероятно. Он же простудится и умрет от… умрет от…“

Он оглушительно чихает, и дядя Эдвард одеревенело падает с шезлонга. Он уже мертв.

Кеннет: „Сид… он?..“

Сидни: „Ну, если нет, то он очень крепко спит“.

Раздается кошмарный удар грома — тут мама снова перегнулась к отцу и прошептала:

— Тед, вставай, пошли.

Отец в голос хохотал.

— Зачем?

— Это не годится ребенку.

Кеннет: „То есть, я имею в виду, что мы не можем его тут оставить, правда? Слушайте, давайте перенесем его в амбар, где готовят консервы, — должно быть, это где-то там“.

В зале снова захохотали, когда Кеннет, Сид и дворецкий попробовали приподнять дородное тело дяди Эдварда.

Сидни: „Погодите, гораздо проще будет амбар сюда перетащить“.

Над этим засмеялась даже бабушка. Мама же снова посмотрела на часы; отец, вероятно, решив, что я могу испугаться, взъерошил мне волосы, а руку оставил рядом с моей, чтобы я мог за нее схватиться и прижаться к нему, если захочу.

Кеннет и Сид заходят в дом и сообщают остальному семейству, что дядю Эдварда убили. Сид пытается позвонить в полицию, но понимает, что телефонная линия оборвана. Кеннет говорит, что он едет домой, но адвокат замечает, что в такую погоду все пустоши затопило, проехать невозможно, а если он все равно уедет, то полиция заподозрит его первым. Он рекомендует всем немедленно разойтись по комнатам и запереть двери.

Фиск: „Это только начало. За первым последует и второй, помяните мои слова“.

Сидни: „Спокойной ночи, хохотунчик“.

Кеннет и Сидни уходят наверх вместе, но, оставшись один, Кеннет понимает, что заблудился в лабиринтах старого особняка. Он открывает одну дверь, думая, что попал к себе, но находит в комнате Ширли — на ней только комбинация, и она собирается переодеться в ночную сорочку.

Кеннет: „Послушайте, что вы делаете в моей комнате?“

Ширли: „Это не ваша комната. То есть вещи-то в ней не ваши, правда?“

Она благопристойно прижимает ночную сорочку к груди.

Кеннет: „Чтоб мне провалиться. Нет, не мои. Секундочку — кровать тоже не моя. Должно быть, я заблудился. Простите. Я… я пойду к себе“.

Он направляется к двери, но через несколько шагов останавливается. Оглянувшись, видит, что Ширли по-прежнему комкает в руках сорочку, не разобравшись в его намерениях.

Мама тревожно заерзала в кресле.

Кеннет: „Мисс, вы случайно не знаете, где моя спальня?“

Ширли (грустно качает головой)’. „Боюсь, что нет“.

Кеннет: „О. (Умолкает.) Простите. Я пойду“.

Ширли (колеблется, в ней собирается решимость) „Нет. Постойте. (Делает повелительный жест.) Отвернитесь на минутку“.

Кеннет отворачивается и упирается взглядом в зеркало, где видит свое отражение, а у себя за плечом — отражение Ширли. Она стоит спиной к нему и через голову стаскивает комбинацию.

Кеннет: „Э… секундочку, мисс“.

Мама попыталась привлечь отцовское внимание.

Кеннет торопливо опускает зеркало — оно подвешено на шарнирах.

Ширли (оглядывается на него): „А вы милый“.

Комбинацию она уже стянула и теперь начинает расстегивать бюстгальтер.

Мама:

— Все. Мы уходим. Уже слишком поздно.

Но дед с отцом безотрывно пялились в экран на прекрасную Ширли Итон: стоя спиной к камере, та снимала бюстгальтер, а Кеннет героически старался сдержаться и не подглядывать в зеркало, которое показало бы ему драгоценный кусочек ее тела. Я тоже на нее пялился, наверное, и думал, что никогда не видел никого красивее, — и с того самого мига Ширли разговаривала не с Кеннетом, а со мною девятилетним; поскольку теперь именно я заблудился в коридоре и да, это себя видел я на экране, это я находился в одной комнате с самой прекрасной женщиной на свете, это я оказался в капкане старого темного особняка в разгар кошмарной бури в том захудалом маленьком кинотеатре, той ночью — у себя в спальне, а с того мига и навсегда — в своих снах. Там был я.

Ширли вынырнула из-за моей головы, тело уже закутано в короткий халатик:

— Теперь можете повернуться.

Моя мама встала, и какая-то женщина позади нас произнесла:

— Да сядьте вы на место, ради бога.

На экране я обернулся и посмотрел на нее:

— Ничего себе. Весьма вызывающе.

Ширли смущенно откинула со лба прядь. Мама схватила меня за руку и силком стащила с кресла. Я испустил возмущенный вой. Женщина позади нас шикнула:

— Ш-ш-ш-ш!

Дед:

— Что вы там делаете?

Мама:

— Уходим — вот что мы делаем. И ты уходишь с нами, если не хочешь идти до самого Бирмингема пешком.

— Но ведь картина еще не кончилась.

Мы с Ширли сидели на двуспальной кровати. Она:

— У меня есть предложение.

Бабушка:

— Ну так идем, раз идем. Наверное, нужно будет еще где-то остановиться поужинать.

Я на экране:

— Вот как?

Я вне экрана:

— Мам, я хочу остаться и досмотреть.

— Тебе нельзя.

Отец:

— Ну что ж, похоже, мы получили приказ на выдвижение.

Дед:

— Я остаюсь тут. Мне нравится.

Женщина за нами:

— Послушайте, еще секунда — и я вызову администратора.

Ширли придвинулась ко мне чуть ближе:

— Почему бы вам не остаться сегодня здесь? Меня что-то не прельщает проводить ночь в одиночестве, а так мы составим друг другу компанию.

Мама подхватила меня под мышки, сдернула с кресла, и второй раз за тот день я ударился в рев: как от подлинного расстройства, так и, вне всякого сомнения, от унижения. Со мной так не обращались с грудного возраста. Мама со мной в охапку протолкнулась через весь ряд и поволокла меня по ступенькам к выходу.

Я же на экране, судя по всему, не очень уверен, как реагировать на предложение Ширли. Я пробормотал что-то, но в суматохе не расслышал, что именно. Бабушка и отец двинулись за нами по проходу, и даже дед неохотно поднялся с кресла. Когда мама толкнула дверь на холодную бетонную лестницу и солоноватый воздух, я обернулся и успел в последний раз увидеть экран. Я выходил из комнаты, но Ширли этого не знала — она стояла ко мне спиной и оправляла постель.

Ширли:

— А я замечательно устроюсь… — Она обернулась и замолчала, увидев, что я уже ушел. — В кресле.

Двери закрылись, и мое семейство затопотало по лестнице. Я орал:

— Пусти меня. Отпусти меня! — а едва мама поставила меня на ноги, кинулся по ступеням обратно в зал, но отец перехватил меня:

— И куда это мы собрались?

И тут я понял, что все кончено. Я колотил его кулаками, даже пытался расцарапать ему щеку. В первый и последний раз в жизни отец выругался и шлепнул меня — больно — по физиономии. После этого все стихло.

* * *

В машине по пути домой я делаю вид, что сплю, но на самом деле глаза у меня чуточку приоткрыты, и я вижу, как на мамином лице играет янтарный свет уличных фонарей. Свет, тень. Свет, тень.

— Теперь мы никогда не узнаем, чем все кончилось, — говорит дед, а бабушка с заднего сиденья отвечает:

— Ох, да закрой ты рот уже, — и легонько тыкает его в плечо.

Я уже не плачу — даже не дуюсь больше. Юрий забыт окончательно, теперь я и припомнить толком не могу фильм, что так взволновал меня пару часов назад. Я думаю лишь о жуткой обстановке Блэк-шоу-Тауэрс и необъяснимой сцене в спальне, где прекрасная, прекрасная женщина приглашает Кеннета провести с нею ночь, а он убегает, пока она смотрит в другую сторону.

Почему он убежал? Испугался?

Я смотрю на маму и чуть было не спрашиваю, понимает ли она, почему Кеннет сбежал, а не провел ночь с женщиной, которая подарила бы ему безопасность и счастье. Но я знаю, что она не ответит мне. Скажет просто, что день был длинный, фильм глупый, а мне следует уснуть и выбросить его из головы. Она не понимает одного — я никогда не смогу выбросить этот фильм из головы. И в этом тайном своем знании я откидываюсь на спину и делаю вид, будто сплю, положив голову ей на колени, а сам сквозь полузакрытые веки разглядываю свет янтарных фонарей, играющий у нее на лице. Свет, тень. Свет, тень. Свет, тень.

Часть первая

Лондон

Август 1990 г

Кеннет сказал:

— Мисс, вы случайно не знаете, где моя спальня?

Ширли грустно покачала головой:

— Боюсь, что нет.

Кеннет сказал:

— О, — и умолк. — Простите. Я пойду.

Ширли поколебалась — в ней собиралась решимость:

— Нет. Постойте. — Она сделала повелительный жест. — Отвернитесь на минутку.

Кеннет отвернулся и уперся взглядом в зеркало, где увидел свое отражение, а у себя за плечом — отражение Ширли. Она стояла спиной к нему и через голову стаскивала комбинацию.

Он сказал:

— Э… секундочку, мисс.

Моя рука, лежавшая между ног, дрогнула.

Кеннет торопливо опустил зеркало — оно подвешено на шарнирах.

Ширли оглянулась:

— А вы милый. — Комбинацию она уже стянула и теперь начала расстегивать бюстгальтер.

Рука моя задвигалась, лениво поглаживая грубую ткань джинсов.

Ширли спряталась за головой Кеннета.

Кеннет сказал:

— Ну, э… симпатичное лицо — это еще, знаете ли, не все.

По-прежнему удерживая зеркало, он старался не смотреть в него, но время от времени совладать с собой не мог. От каждого взгляда лицо его слегка кривилось физической болью. Ширли надела ночную сорочку.

Кеннет сказал:

— Не все то золото, что блестит.

Она вынырнула из-за его головы — тело уже закутано в короткий халатик — и сказала:

— Теперь можете повернуться.

Кеннет обернулся и посмотрел на нее. Казалось, он доволен.

— Ничего себе. Весьма вызывающе.

Ширли смущенно откинула со лба прядь.

Рука моя замерла. Я потянулся к кнопке „пауза“, но передумал.

Кеннет принялся расхаживать по комнате, потом с напускным вызовом произнес:

— Ну, я полагаю, все, что здесь сегодня произошло, должно было вас довольно сильно напугать.

— Да нет, не очень. — Ширли села на двуспальную кровать из тяжелых дубовых досок.

Кеннет быстро подошел к ней.

— А меня — да.

Ширли сказала:

— У меня есть мысль, — и чуть подалась вперед.

Кеннет отвернулся и вновь заходил по комнате.

Как бы самому себе он вымолвил:

— Да и у меня парочка имеется.

Ширли сказала:

— Подойдите и сядьте сюда. — Она похлопала по кровати. — Присядьте же.

Заиграл оркестр, но никто из них этого не заметил. Кеннет присел с ней рядом. Она сказала:

— У меня есть предложение.

Кеннет ответил:

— Вот как?

Ширли придвинулась к нему чуть ближе:

— Почему бы вам не остаться сегодня здесь? Меня что-то не прельщает проводить ночь в одиночестве, а так мы составим друг другу компанию.

Едва Ширли это произнесла, Кеннет повернулся и склонился к ней. Какой-то миг казалось, что они сейчас поцелуются.

Я внимательно смотрел.

Кеннет отвернулся:

— Да, это… довольно неплохой план, мисс, но… — Он встал и снова стал мерить шагами комнату. — Я… мы с вами еще не очень хорошо знакомы…

Он направился к двери. Ширли, казалось, что-то произнесла, но тихо и неразборчиво, после чего принялась отворачивать на постели простыни и взбивать подушки. Она снова отражалась, на сей раз — в большом зеркале напротив кровати. Она не заметила, как Кеннет дошел до двери. Он оглянулся, бросил на нее последний взгляд и тихонько выскользнул в коридор.

По-прежнему оправляя постель, Ширли произнесла:

— А я замечательно устроюсь… — Она обернулась и замолчала, увидев, что Кеннет уже ушел. — В кресле.

Я нажал кнопку обратной перемотки.

На какой-то миг Ширли замерла: рот ее был приоткрыт, все тело сотрясалось. Затем она повернулась, разгладила постель, Кеннет спиной вошел в комнату, Ширли, казалось, что-то произнесла, села на кровать, Кеннет, казалось, что-то произнес, присел к ней, они, судя по всему, поговорили, он встал и зашагал спиной, быстро отошел от нее, она встала, Кеннет шагал и разговаривал, она поправила волосы, он от нее отвернулся, она спряталась у него за головой, начала снимать ночную сорочку, лицо Кеннета то и дело кривилось, он дергал зеркало вверх и вниз, Ширли снова надела бюстгальтер, вынырнула из-за его головы, начала натягивать через голову комбинацию, что-то сказала, Кеннет торопливо поднял зеркало, что-то сказал, бросил в зеркало взгляд, и Ширли принялась снова протискиваться в комбинацию.

Я нажал на кнопку „пауза“.

В зеркале отражались лицо Кеннета и спина Ширли. Кеннет и Ширли вздрагивали. Я снова нажал на „паузу“. Они чуть сдвинулись. Я нажимал на кнопку снова и снова. Они дергано задвигались. Ширли шевельнула руками. Еще раз. И еще. Она извивалась. Она снимала комбинацию. Стягивала ее через голову. Кеннет смотрел на нее. Он знал, что подглядывать за нею нельзя. Комбинация почти сползла с головы. Руки Ширли были задраны над головой.

Моя рука, лежавшая между ног, дрогнула.

Кеннет что-то произнес — беззвучно и медленно. Два слова, но казалось, они длятся долго. Затем она продолжила стягивать комбинацию через голову. Вот закончила — в несколько дерганых приемов. Завела руки себе за спину. Пальцы нащупывали застежку бюстгальтера.

Рука моя задвигалась, лениво поглаживая грубую ткань джинсов.

Ширли обернулась. Начала делать шаг. Исчезла за головой Кеннета.

Кеннет начал что-то произносить.

В дверь постучали.

— Вот черт!

Я вскочил с кресла. Выключил видеомагнитофон. Экран из черно-белого сделался цветным, вернулся звук: мужской голос, очень низкий и громкий. На экране возник мужчина — он обнимал ребенка. Какая-то документалка. Я убавил в телевизоре звук и проверил, застегнуты ли у меня штаны. Оглядел всю квартиру. В ней было совсем не прибрано. Я решил, что с этим уже ничего не поделаешь, и пошел к двери. Кто там может быть — в четверть десятого вечера, в четверг?

Я приоткрыл дверь на несколько дюймов. Там стояла женщина.

* * *

У нее были проницательные и очень умные глаза, в которые я бы, конечно, смотрел не отрываясь, если б не прятал от нее взгляд намеренно, предпочитая рассматривать бледное лицо, слегка обсыпанное веснушками, и густые волосы с медным отливом. Она мне улыбнулась — но не заискивающе, а только чтобы сверкнуть отличными зубами и заставить меня улыбнуться в ответ, как бы трудно это ни было. Мне удалось воспроизвести нечто отдаленно напоминающее зловещую полуухмылку. Странно и захватывающе — обнаружить у себя на пороге незнакомку. Если б только это удовольствие не портилось неудачным моментом и меня настойчиво не грызло ощущение, что где то я уже видел эту женщину. Что мне полагается узнать ее и даже вспомнить имя. В левой руке она держала сложенный пополам лист бумаги, правой шарила по бедру, точно пыталась нащупать карман, куда этот листок спрятать.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте.

— Я вам не помешала, правда?

— Вовсе нет. Я просто смотрел телевизор.

— Дело в том, что… Э-э, я знаю, что мы с вами не очень хорошо знакомы, но подумала, что можно попросить вас об одной услуге. Если вы не возражаете.

— Да нет, нормально. Может быть, зайдете?

— Спасибо.

Пока она переступала порог моей квартиры, я пытался вспомнить, когда у меня вообще бывали гости. Наверное, после приезда мамы — никого: два, а то и три года. Тогда же я в последний раз вытирал пыль и включал пылесос. О чем это она вообще: „Мы с вами не очень хорошо знакомы“? Странная такая.

— Повесить ваше пальто? — спросил я.

Она вытаращилась на меня, и только тут я заметил, что на ней нет никакого пальто — только джинсы и хлопчатобумажная блузка. Это меня несколько сбило с толку, но неловкость удалось погасить нервным смешком. Хихикнули мы вместе. В конце концов, на улице стояла жара, да и пока не стемнело.

— Итак, — произнес я, когда мы сели, — чем могу служить?

— Дело вот в чем, — начала она.

Но стоило ей заговорить, как мое внимание привлекли пигментные пятна у нее на запястье, и я принялся гадать, сколько ей может быть лет: в ее лице и особенно в глазах светилось чуть ли не детское свежее любопытство, и лишь по одному этому признаку я бы решил, что ей максимум чуть за тридцать, однако что-то наводило на мысль, не ближе ли она к моему возрасту или даже старше, вероятно, уже за сорок или еще больше, и пока я пытался решить для себя этот вопрос, до меня вдруг дошло, что гостья умолкла и ждет какого-то ответа, а я не услышал ни единого слова.

Повисла долгая и мучительная пауза. Я встал, сунул руки в карманы и подошел к окну. Ничего не оставалось — только обернуться через несколько секунд и как можно вежливее попросить:

— Не могли бы вы повторить все это еще разок?

Она удивилась, но постаралась это скрыть.

— Конечно.

И начала объяснять все заново, только на этот раз стоя у окна. Я понял, что передо мной — телевизор и я не могу оторвать глаз от смуглого и темноволосого улыбчивого джентльмена на экране: он обнимал маленького мальчика и, судя по всему, изо всех сил старался ему понравиться, а мальчуган стоял по стойке „смирно“ и таращился в пространство, чуть ли не отталкивая этого добродушного черноусого дядьку, с лица которого не сползала улыбка. Что-то во всей этой напряженной и неестественной сцене настолько завораживало, что я совсем забыл: я должен слушать женщину — и опомнился, только когда она почти закончила. И только тут осознал, что я по-прежнему не имею ни малейшего понятия, о чем она говорила.

Повисла еще одна пауза — дольше и мучительнее первой. Свой следующий ход я сперва тщательно обдумал: глубокомысленная небрежная проходка в другой конец комнаты, где я столь же небрежно обопрусь ягодицами о край обеденного стола так, чтобы слегка отклониться назад, когда окажусь к гостье лицом. Вот тогда-то я и произнес:

— А вам не покажется затруднительным пройти все это снова по пунктам?

Несколько секунд она очень пристально меня разглядывала.

— Я надеюсь, что не обижу вас, Майкл, — сказала она, — если поинтересуюсь: с вами все в порядке?

Вопрос резонный по всем меркам, но на честный ответ мне не хватало мужества.

— Видите ли, дело в моей сосредоточенности, — сказал я. — Она уже не та, что раньше. Наверное, слишком много телевизор смотрю. Если бы вы могли… еще раз… Я вас внимательно слушаю. Честное слово.

Рискованный финт. Я бы нисколько не удивился, если б она после этого просто встала и вышла из комнаты. Она взглянула на листок бумаги в руке и, как мне показалось, задумалась, не бросить ли эту неблагодарную затею — заставить меня прислушаться к нескольким простым словам на внятном английском языке. Но все же, набрав в грудь побольше воздуху, заговорила снова — медленно, громко и размеренно. Ясно, что это мой последний шанс.

И тут я бы прислушался — вот честное слово, прислушался бы: любопытство мое возбудилось, не говоря обо всем остальном, но мозг отказывался тормозить, все чувства вертелись вихрем — она назвала меня по имени, она в самом деле назвала меня по имени — Майкл, она же точно сказала: „Я надеюсь, что не обижу вас, Майкл“, — а я даже припомнить не могу, когда кто-то называл меня по имени, должно быть, еще когда мама приезжала, два, а то и три года назад, а самое смешное в том, что если она знает, как меня зовут, то вполне вероятно, что и я знаю ее имя, или знал раньше, или должен знать, наверное, нас когда-то знакомили; и я так увлекся, подбирая имя к ее лицу, помещая ее лицо в контекст ситуации, что совершенно забыл прислушиваться к ее медленной, громкой, размеренной речи, поэтому, как только она закончила, тотчас понял, что нам предстоит: нам предстояло гораздо больше — нам предстояло что-то гораздо больше и гораздо, гораздо хуже, чем еще одна долгая и мучительная пауза.

— Вы ведь совсем не слушали меня, правда?

Я кивнул.

— У меня такое чувство, — сказала она, быстро вставая на ноги, — что я попусту трачу время.

Она с упреком посмотрела на меня, а я, зная, что терять мне больше нечего, посмотрел на нее.

— Можно вас кое о чем спросить?

Она пожала плечами:

— Почему нет?

— Вы кто?

Глаза ее расширились, и мне показалось, что она даже отступила на шаг, хотя, насколько я видел, она не шелохнулась.

— Простите?

— Я не знаю, кто вы такая.

Женщина улыбнулась безрадостно и недоверчиво.

— Фиона.

— Фиона. — Имя тяжело плюхнулось мне в мозг — и никакого эха. — Мы должны быть знакомы?

— Я ваша соседка, — сказала Фиона. — Моя квартира — напротив вашей, через коридор. Я представилась вам несколько недель назад. Мы с вами встречаемся на лестнице… три или четыре раза в неделю. Вы здороваетесь.

Я поморгал и чуть ближе подступил к ней, откровенно рассматривая ее лицо. С неимоверным усилием напряг память. Фиона… Но имя не всплывало — я не слышал его, по крайней мере в последнее время, и хотя мне действительно показалось, что в лице ее проскальзывает нечто отдаленно знакомое, происхождение этого ощущения оставалось неявным: оно отдавало не столько повседневными встречами на лестнице, сколько тем чувством, когда тебе показывают выцветший снимок давно усопшего предка, в чертах которого еще можно разглядеть призрак фамильного сходства. Фиона…

— А когда вы мне представились, — спросил я, — я вам что-нибудь сказал?

— Да нет, не очень много. Мне вы даже показались довольно недружелюбным. Но с другой стороны, я не привыкла легко сдаваться, а потому продолжала с вами здороваться.

— Спасибо. — Я сел в кресло. — Спасибо вам.

Фиона осталась стоять у двери.

— Так я пойду?

— Нет — прошу вас. Пожалуйста, будьте ко мне снисходительны. Возможно, у нас еще что-нибудь и получится. Сядьте, прошу вас.

Фиона помедлила и приоткрыла дверь на лестничную площадку. Я сделал вид, что не заметил: дверь осталась открытой, когда Фиона пристроилась на краешке дивана, неестественно выпрямив спину и сложив на коленях руки.

— О чем вы только что говорили? — спросил я.

— Вы хотите, чтобы я все заново повторила?

— Вкратце. В двух словах.

— Я просила вас оказать мне финансовую поддержку. Я собираю пожертвования на велосипедный поход — для больницы. — И она передала мне лист бумаги, наполовину или около того покрытый подписями.

Несколько строк сверху листка объясняли суть этого события и цель сбора средств. Я пробежал по ним взглядом и сказал:

— Сорок миль — это же очень далеко. Должно быть, вы хорошо подготовлены.

— Ну, раньше я ничего подобного не делала, а теперь подумала, что неплохо бы поездить и на людей посмотреть.

Я сложил лист вдвое, отодвинул его в сторону и на минуту задумался. Я чувствовал, как во мне вздымается новая энергия, меня подмывало расхохотаться, и соблазн этот, как ни странно, был весьма силен.

— Знаете, что самое смешное? — спросил я. — Сказать вам?

— Пожалуйста.

— Это самый длинный разговор, что был у меня, — то есть больше, чем сейчас, я ни с кем не говорил, — наверное, за последние два года. Куда там — больше двух лет. Самый длинный.

Фиона недоверчиво рассмеялась:

— Но мы же едва словом перемолвились.

— И тем не менее.

Она снова засмеялась.

— Какая нелепость. Вы что, на необитаемом острове живете?

— Нет. Вот тут и живу.

Она смущенно тряхнула головой.

— Как же так?

— Не знаю. Мне просто не хотелось. Это не сознательное решение или типа того — просто случая ни разу не представилось. Вы удивитесь, но это оказалось очень просто. Наверное, в прежние времена с кем-нибудь разговаривать мне приходилось — в магазинах и прочих местах. Теперь все покупать можно в супермаркете, деньги получать — в банкомате. Вот, пожалуй, и все.

Мне в голову пришла одна мысль, я встал и снял телефонную трубку. Аппарат пока не отключили.

— А вам мой голос странным не кажется? Как он звучит?

— Нормально звучит. Вполне обычно.

— А эта квартира? Здесь не воняет?

— Ну, немного… душновато.

Я взял пульт управления, чтобы выключить телевизор. Мальчишки с остановившимся бессмысленным взглядом и такой же прямой и напряженной спиной, как у Фионы, на экране уже не было, однако добродушный дядька с широченной ухмылкой и густыми черными усами все еще скакал — только на этот раз он был в военной форме и его окружали мужчины того же возраста, национальности и выправки. Несколько секунд я смотрел на него — в голове у меня начало сгущаться еще одно воспоминание.

— Я знаю, кто это, — сказал я, щелкнув пальцами. — Это — как его… президент Ирака…

— Майкл, все знают, кто это. Это Саддам Хусейн.

— Точно. Саддам. — И перед тем, как выключить телевизор, я спросил: — А что за мальчик был с ним? Мальчик, которого он пытался обнять?

— Вы что, новости не смотрите? Один из заложников. Саддам демонстрирует их по телевизору, как скот или вроде того.

Прозвучало не очень внятно, но я понимал, что сейчас не время для подробных объяснений. Я выключил телевизор и сказал, с интересом прислушиваясь к собственному голосу:

— Простите меня, вероятно, вы думаете, что я невежа. Вы не хотите чего-нибудь выпить? У меня есть вино, апельсиновый сок, пиво, лимонад и даже немного виски. Мне кажется.

Фиона замялась.

— Дверь можем оставить открытой, если вам хочется. Я не возражаю.

Тут она улыбнулась, откинулась на спинку дивана и положила ногу на ногу:

— Ну а почему ж нет? Это будет очень славно.

— Вина?

— Нет, наверное, апельсиновый сок, пожалуйста. А то в горле все пересохло.

* * *

Кухонька оставалась самым чистым местом в моей квартире. Пыль я никогда не вытирал и пылесосом не пользовался — стороннему наблюдателю пыль разглядеть не так-то легко, на нее можно и не обращать внимания, а вот пятна и кляксы засохшей еды на сверкающих белых поверхностях я терпеть не мог. Поэтому, только удалившись в кухню и включив стоваттные софиты, бесстрашно залившие лучами чистого яркого света все блестящие углы и закоулки помещения, я вернул себе немного уверенности. Медленно сгущались сумерки, и первым делом, подойдя к раковине, я увидел отражение собственного лица, призрачно зависшее за моим окном на высоте пятого этажа. Именно к этому лицу Фиона обращалась последние пять минут. Глаза припухли от недосыпа и налились кровью от бесконечного разглядывания телевизионного экрана; в уголках рта начали вырисовываться глубокие борозды, хотя отчасти их скрывала двухдневная щетина; подбородок был по-прежнему относительно тверд, но еще три-четыре года, и он, вероятно, обвиснет и удвоится; волосы, некогда рыжевато-каштановые, теперь были исполосованы сединой и отчаянно нуждались в стрижке и укладке — они торчали дыбом, еще виднелись остатки пробора, настолько неуверенные и тщетные, что легко извинить наблюдателя, не заметившего их вовсе, — да и вообще, был ли пробор? Лицо и впрямь не очень дружелюбное: глаза, глубокие и бархатисто-синие, возможно, и намекали некогда на бездонные возможности, но теперь смотрели отчужденно и настороженно. Однако лицо оставалось честным. Такому лицу можно доверять.

А если заглянуть глубже — что там? Я всмотрелся в сумерки. Там — немного. В окрестных домах зажглись разрозненные огоньки, из открытых окон доносилось тихое бормотание телевизоров и стереосистем. Душный августовский вечер, типичный для лета, которое, казалось, извлекает злобное удовольствие, испытывая лондонцев на выживаемость, денно и нощно затапливая их волнами густой жары. Поглядев вниз, я заметил в скверике какое-то движение. Две тени — одна очень маленькая. Старушка выгуливает собачонку, и та, должно быть, очень старается не отставать, бросаясь от одного кустика к другому, а все нервы у нее натянуты до предела и звенят от тайных вечерних наслаждений. Я прислушался к прерывистым шорохам и шелестам — если не считать периодического воя далеких сирен, другие звуки не прорывались сквозь монотонный гул Лондона, доносившийся как из-под земли.

Отвернувшись от окна, я вытащил из холодильника пакет апельсинового сока и отколол в стакан три или четыре кубика льда. Потом залил их соком — пока они поднимались к краю стакана, их мелодичное постукивание друг о друга радовало слух. Я налил себе пива и вынес напитки в гостиную.

Остановившись на пороге, я попробовал взглянуть на комнату с той же объективностью, с какой вынес приговор собственному отражению: мне хотелось представить впечатление, произведенное моим жилищем на Фиону. А та наблюдала за мной, поэтому времени у меня было немного, однако кое-какие быстрые наблюдения произвести удалось: например, шторы, доставшиеся от прежних хозяев, и картины, купленные много лет назад, совершенно не отражают моих нынешних вкусов; слишком много поверхностей — стол, подоконники, верх телевизора, каминная полка — завалено бумагами, журналами и видеокассетами, а не украшено тщательно подобранными предметами искусства, которые могли бы придать комнате объем и отпечаток личности; книжные полки, возведенные мною собственноручно, но тоже много лет назад, от книг преимущественно очищены (те были свалены в картонные коробки, башней громоздившиеся в свободной спальне) и набиты видеокассетами — с готовыми записями или обрывками фильмов и телепрограмм, записанных с эфира, — как горизонтально, так и стопками. Вот комната, подумал я, и она представляет собой нечто не слишком отличное от лица, отразившегося в кухонном окне: в ней имеется потенциал радушия, однако смесью небрежности и пренебрежения она превращена в нечто неуклюжее и чуть ли не сверхъестественно безразличное.

Через несколько минут беседы Фиона заявила о квартире следующее: ей кажется, что здесь не хватает домашних растений. Она очень хвалила цикламены и гибискусы. Лирически превозносила цинерарии и пушистую спаржу. В последнее время особенно без ума от цинерарии, сказала она. Мне раньше никогда не приходило в голову покупать домашние растения, и я попробовал вообразить, каково делить с живым и растущим организмом эту комнату, а также весь мой черствый мусор из фильмов и журналов. Я налил себе еще пива, а ей принес апельсинового сока, и на этот раз она попросила добавить в него водки. Мне стало ясно, что женщина она добрая и дружелюбная, поскольку, когда я подсел к ней на диван заполнить бланк пожертвования, осталась весьма довольна тем, что ноги наши случайно соприкоснулись: в сторону не дернулась, — а когда я вписывал сумму и ставил подпись, бедра наши касались друг друга довольно долго, и я не мог понять, как это случилось, — ведь это Фиона придвинулась ко мне поближе. Вскоре выяснилось, что и уходить она не торопится, ей почему-то нравится со мной разговаривать — с человеком, которому в ответ и сказать-то нечего, — и поэтому я пришел к выводу, что она сама как-то храбро, неприметно и безрассудно истосковалась по общению: хоть я сегодня вечером и неважный собеседник, а поведение мое в самом начале явно ее напугало, она все же не уходила, все больше и больше расслаблялась и становилась все разговорчивей. Не помню, сколько она у меня просидела и о чем мы с нею говорили, помню только, что мне это сначала нравилось — все эти непривычные занятия разговорами; и только много времени спустя — должно быть, после нескольких стаканов — я снова почувствовал, что утомился и мне уже не по себе. Даже не знаю, почему это произошло — мне по-прежнему нравилось разговаривать с нею, — но неожиданно меня охватило неодолимое желание остаться одному. Фиона продолжала говорить, я ей, наверное, даже что-то отвечал, но внимание мое начало рассеиваться и вновь сосредоточилось на Фионе, только когда она что-то сказала и я сильно этому удивился.

— Я не выключаюсь, — сказала она.

— Простите?

— Я не выключаюсь. — И она кивнула на мою руку.

Я к тому времени вернулся в кресло напротив и, сам того не сознавая, взял видеопульт. И теперь он был направлен на нее, а палец мой замер на кнопке „пауза“.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она и поднялась с дивана.

Пока она шла к двери с бланком в руке, мне пришло в голову, что нужно как-то спасти ситуацию, и я выпалил:

— Наверно, я куплю себе какое-нибудь растение. Тут все станет по-другому.

Фиона обернулась.

— У меня по пути с работы есть небольшая теплица, — тихо сказала она. — Я могу вам купить, если хотите. Завтра принесу.

— Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

И она ушла. Несколько секунд после того, как за нею закрылась дверь, я переживал любопытное ощущение: одиночество. Но одиночество это смешивалось с облегчением, а еще чуть погодя облегчение совершенно его вытеснило, заполнило меня целиком, мягко подвело к креслу, на подлокотниках которого покоились два моих друга, два испытанных соратника — пульты управления видеомагнитофоном и телевизором. Я включил их, нажал на „воспроизведение“, и Кеннет произнес:

— Ну, э… симпатичное лицо — это еще, знаете ли, не все.

* * *

На следующее утро я проснулся с ощущением, что произошло нечто весомое. Событие это, чем бы оно ни оказалось, на данной стадии никаких попыток анализа не переживет; мне же очень хотелось воспользоваться его самым непосредственным симптомом, а именно — небывалым в последнее время всплеском умственной и физической энергии. Вот уже несколько месяцев на моем ментальном горизонте клубилось и нависало несколько довольно неприятных задач, но в тот день я почувствовал, что бремя их стало легче и они просто расстилаются передо мной, нисколько не угрожая, а и вовсе даже маня, словно ступени, уводящие в светлое будущее. Я не стал залеживаться в постели. Встал, залез под душ, сварганил себе кое-какой завтрак, вымыл посуду и принялся пылесосить квартиру. После чего прошелся повсюду тряпкой, соскребая слой слежавшейся пыли — такой толстый, что после каждого мазка тряпку приходилось вытряхивать в окно. Затем, слегка утомившись, начал бессистемно прибирать и переставлять вещи. Среди прочего меня очень беспокоило, смогу ли я найти некоторые бумаги на тех же местах, где оставил их много месяцев назад, — я намеревался днем заново ознакомиться с ними и взяться за работу. Поиск занял около получаса, но бумаги все-таки нашлись, и я сложил их в стопку на очистившемся столе.

Вне всякого сомнения, день складывался весьма необычно, и я усугубил его необычность еще одним поступком. Вышел на прогулку.

Квартира моя располагалась в глубине большого многоквартирного дома, фасадом выходившего на парк Баттерси. Хотя это послужило чуть ли не главной причиной ее покупки лет семь или восемь назад, преимуществами географического положения я пользовался редко. Обстоятельства иногда вынуждали меня ходить через парк, это правда; однако сознательно выходить туда ради удовольствия или размышлений — совсем другое дело, да и прежде я не обращал ни малейшего внимания на окружавший меня пейзаж. Правда, как выяснилось, делать я этого и сейчас не собирался, поскольку на прогулку отправился, в первую очередь надеясь прийти к определенному решению, которое, как и многое другое в жизни, откладывал слишком долго. Но оказалось, что в своем заново пробужденном состоянии я менее обычного способен игнорировать окружающий мир, а потому поймал себя на том, что проникаюсь расположением к этому парку, который доселе не считал самым привлекательным в Лондоне. Трава пожухла, клумбы на солнце потрескались и посерели, но их краски изумили меня все равно. Я словно увидел их в первый раз. Под небесами невозможной голубизны орды обеденных загорающих подставляли себя яркому солнцу; их порозовевшие тела местами были прикрыты кричаще-яркими лоскутами одежды, а головы покачивались в такт солнечным лучам и отупляющим ритмам магнитофонов-„мыльниц“ и плееров. (В воздухе мешалась самая разная музыка.) Урны были переполнены бутылками, банками и обертками от сэндвичей. Казалось, я очутился на каком-то празднике, где напряжение и негодование маячат далеко на заднем плане, и то, вероятно, лишь потому, что жара, как обычно, граничила с невыносимой, а скорее всего, просто потому, что в глубине души все мы знали, что парк Баттерси — далеко не лучшее место, чтобы изо всех сил наслаждаться этой жарой. Интересно, сколько еще человек мечтают сейчас оказаться в деревне, среди настоящей природы, подле которой парк — лишь непристойная пародия? В его северо-западном углу, недалеко от реки, кто-то попытался воссоздать отдельный садик и обнести его стеной, и пока я несколько минут сидел там, мне он напомнил сад за фермой мистера Нутталла, где мы играли с Джоан. Но здесь вместо зачарованной тишины, которую в детстве мы принимали как вещь совершенно естественную, я слышал громыханье грузовиков и гул пролетающих самолетов, с деревьев за нами наблюдали не воробьи и скворцы, а заносчивые городские голуби да жирные черные грачи размерами с приличную курицу.

Что касается моего решения, то пришел я к нему довольно быстро. В начале недели я получил уведомление из банка, сегодня утром распечатал конверт и без большого удивления обнаружил, что на балансе у меня — большой перерасход. В таком случае надо что-то сделать с той глыбой рукописи, что сейчас лежит у меня на столе. Если повезет — и, возможно, если случится чудо, — на ней удастся что-то заработать, но прочесть ее следует как можно быстрее, чтобы понять, как подступаться к издателям.

Вернувшись домой, я не мешкая взялся за дело. Мне удалось прочесть около семидесяти страниц, когда в дверь позвонила Фиона. День уже клонился к вечеру. В руках Фиона держала два больших бумажных пакета с ручками, из одного торчали зеленые листья.

— Вот те на! — сказала она. — А вы изменились.

(Помню я эти ее довольно нелепые восклицания — до сих пор помню. „Вот те на!“ — было одним; другим — „Это ж надо!“)

— Правда? — спросил я.

— Так я вас просто в неудачный вечер застала, да? Вчера, я имею в виду?

— Наверное. Сегодня я… больше в себе.

Она поставила пакеты на пол.

— Я вам вот чего принесла. Их нужно пересадить. Можно, я их тут пока оставлю, а сама зайду к себе, немного приведу себя в порядок и все такое, а потом вернусь и помогу вам?

Когда она ушла, я заглянул в пакеты. В одном были растения, в другом — довольно внушительные керамические горшки с блюдцами, а также какие-то свертки и газета. В последний раз я заглядывал в этот таблоид очень давно, но, вспомнив, что сегодня пятница, вытащил газету из пакета и быстро пролистал примерно до середины. Найдя, что искал, я улыбнулся и принялся читать заметку: сначала без особого интереса, но через несколько строк — уже нахмурившись; в памяти что-то тренькнуло. Я зашел в свободную спальню — комнату, где устроил кабинет (куда никогда не заходил), и вынес большую коробку, набитую газетными вырезками. Когда вернулась Фиона, я рылся в бумажках.

Фиона унесла пакеты в кухню и занялась пересадкой. Я слышал, как она передвигает что-то, открывает и закрывает краны. В какой-то момент она произнесла:

— Должна сказать, кухня у вас до ужаса чистая.

— Я сейчас помогу вам, — отозвался я. — Большое вам спасибо. Я должен вернуть вам деньги.

— Не говорите глупостей.

— Ха!

Я нашел вырезку и с этим торжествующим восклицанием вытянул ее из коробки. Явное свидетельство того, что память моя по-прежнему крепка — помимо всего прочего. Разложил газету на обеденном столе, открыл на нужной странице, рядом положил вырезку и тщательно перечитал обе заметки. И нахмурился еще сильнее. Войдя в комнату с горшком в руках, Фиона сказала:

— Знаете, я бы не отказалась выпить.

— Простите. Конечно. Я просто искал ее колонку. Что скажете?

Увидев, что я читаю ее газету, она принялась оправдываться:

— Понимаете, я ее не покупала. Я нашла ее в метро. — Потом взглянула на одинаковые фотографии Хилари Уиншоу наверху обеих страниц и скривилась. — Кошмарная женщина. Надеюсь, не хотите сказать, что вы ее поклонник?

— Вовсе нет. Но у меня к ней профессиональный интерес. Вы почитайте, пока я вам что-нибудь приготовлю, а потом скажете, что думаете.

Колонку печатали уже больше шести лет, и она по-прежнему называлась „ПРОСТОЙ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ“. Фотография тоже не изменилась. Каждую пятницу видный телевизионный магнат и любимица средств массовой информации высказывалась на любую тему, которая захватывала ее воображение: с равной убежденностью она могла разглагольствовать о чем угодно — от государства всеобщего благоденствия и международного положения до длины юбок членов королевской фамилии на последних светских приемах. Бесчисленные тысячи читателей за много лет, казалось, прониклись очарованием милой привычки Хилари Уиншоу признаваться в практически полном незнании предмета, о котором она бралась рассуждать: особенно показательной в этом отношении была ее склонность к весьма резким суждениям, касающимся самых противоречивых книг и кинофильмов. При этом она радостно сообщала, что времени прочесть или посмотреть их у нее так и не нашлось. Еще одной выигрышной чертой Хилари была ее способность великодушно включать любого читателя в свой круг посвященных — она с готовностью и в мельчайших подробностях описывала любые свои хозяйственные мероприятия, возносясь до праведного негодования, если речь велась о выходках строителей, сантехников и декораторов, казалось, нескончаемой чередой сменявших друг друга в ее огромном доме в Челси. Интересный, но малоизвестный факт — за свой нескончаемый поток чепухи мисс Уиншоу получала гонорар, за год раз в шесть превышающий жалованье квалифицированного школьного учителя и в восемь — штатной медсестры Национальной службы здравоохранения. Доказательства этому у меня тоже имеются.

Две заметки, которые я выбрал для сравнения, отражали политические воззрения Хилари. Хотя разделяли их примерно четыре года, здесь я представляю их читателям так же, как их прочли мы с Фионой, то есть — рядом.

СЕГОДНЯ на моем рабочем столе оказался бюллетень группы, называющей себя „Борцами за демократию в Ираке“, или сокращенно БЗДИ.

Они утверждают, что президент страны Саддам Хусейн — жестокий диктатор, насаждающий свою власть пытками и устрашением.

Так вот, у меня для этой кучки глупых БЗДунов есть один хороший совет: тщательнее проверяйте факты!

Кто несет ответственность за программы социального обеспечения, вызывающие в Ираке такие масштабные улучшения жилищного домостроения, образования и медицинского обслуживания?

Кто в последнее время дал иракцам право на получение пенсии и минимальной заработной платы?

Кто установил новые и более эффективные оросительные и дренажные системы, кто предоставляет местным фермерам щедрые кредиты и обещает „здоровье для всех“ до 2000 года?

Кого даже такая фигура, как президент Рейган, приказала вычеркнуть из списка политических деятелей, обвиняемых в поддержке терроризма?

И кто из всех лидеров Ближнего Востока начал столь рачительно тратить средства, что на помощь в перестройке своей страны вызвал такое количество именно британских строителей и промышленников?

Совершенно верно — „жестокий мучитель“ Саддам Хусейн.

Поэтому не надо БЗДеть! Возводите лучше поклеп на этих сявок-аятолл. Жизнь в Ираке, может, и далека от совершенства, но она стала гораздо лучше, чем была много лет до этого.

Поэтому руки прочь от Саддама. Я заявляю, что это человек, с которым можно вести дела.

Нечасто от телевизионной передачи меня физически тошнит, но вчерашняя стала исключением.

Есть ли в этой стране хоть кто-то, чей желудок не взбунтовался при виде Саддама Хусейна в программе „Девятичасовые новости“, когда он демонстрировал перед камерами так называемых „заложников“, которых коварно предлагал использовать в качестве живого щита?

Этот кадр будет преследовать меня до конца моих дней: вид беззащитного и явно перепуганного насмерть малыша, которого треплет и лапает один из самых кровожадных и безжалостных тиранов современности.

Если из подобного отвратительного спектакля и можно извлечь какую-то пользу, то пускай так называемое „мирное“ лобби наконец придет в себя и поймет, что мы не можем просто сидеть и смотреть, как этому Ближневосточному Бешеному Псу сходят с рук кошмарные злодеяния.

Я говорю не только о вторжении в Кувейт. Все одиннадцатилетнее правление Саддама Хусейна — одна нескончаемая омерзительная история пыток, жестокости, устрашения и убийств. А если вы мне не верите, ознакомьтесь с информационными листовками, публикуемыми БЗДИ („Борцами за демократию в Ираке“).

Не может быть никаких сомнений: времена нравственных передержек позади. Настало время действовать.

Давайте молиться за то, чтобы президент Буш и миссис Тэтчер это поняли. И давайте молиться за то, чтобы смелый и отважный мальчик, которого вчера вечером мы все видели на экранах своих телевизоров, выжил и забыл о своей встрече со злобным Багдадским Мясником.

Фиона дочитала и несколько секунд смотрела на меня.

— Я не уверена, что поняла, в чем тут дело, — сказала она.

Хилари

Летом 1969 года, незадолго до того, как отправиться в Оксфорд, Хьюго Бимиш пригласил своего лучшего друга Родди Уиншоу пожить несколько недель у себя дома. Семейство обитало в огромном, беспорядочном и грязноватом здании в Северо-Западном Лондоне. Пригласили и сестру Родди — Хилари. Ей было пятнадцать.

Хилари нашла все предприятие невыразимо скучным. Вероятно, это несколько лучше, чем каникулы в Тоскане с родителями (в который уже раз!), но мать и отец Хьюго оказались почти такими же занудами — она была писателем, он работал на Би-би-си, — а сестрица Алисия была просто смертной тощищей с лошадиными зубами и кошмарными веснушками.

Алан Бимиш был человеком добрым — он достаточно быстро заметил, что Хилари с ними совершенно не в радость. Однажды вечером, когда все сидели за столом, а Родди и Хьюго громко обсуждали свои виды на карьеру, он, понаблюдав некоторое время за тем, как она возит по тарелке чуть теплый холмик спагетти, неожиданно спросил:

— А интересно, чем, по-твоему, ты будешь заниматься через десять лет?

— О, я даже не знаю. — Хилари не особенно задумывалась над этим вопросом, рассчитывая (разумеется, небезосновательно), что рано или поздно на нее само собой свалится что-либо блистательное и хорошо оплачиваемое. А кроме того, ей совсем не хотелось делиться своими жизненными планами с этими людьми. — Я думала, можно заняться телевидением, — лениво сымпровизировала она.

— Ты, конечно, знаешь, что Алан — продюсер? — спросила миссис Бимиш.

Этого Хилари не знала. Она принимала его за бухгалтера какой-нибудь компании, в лучшем случае — за инженера. Но пусть даже продюсер — сей факт не произвел на нее ни малейшего впечатления; сам же Алан с той минуты решил взять ее под свое крыло.

— Ты знаешь, в чем главный секрет успеха в телевизионном бизнесе? — спросил он как-то раз, ближе к вечеру. — Он очень прост. Телевизор нужно смотреть, вот и все. Телевизор нужно смотреть постоянно.

Хилари кивнула. Она никогда не смотрела телевизор. Была уверена, что это ниже ее.

— А теперь мы вот что сделаем, — сказал Алан.

Сделали они, как выяснилось — к немалому ужасу Хилари, — вот что: сели перед телевизором и весь вечер его смотрели. Алан объяснял ей все передачи подряд: как они делаются, сколько стоят, почему ставятся в программу именно в это время, а не в другое и на кого рассчитаны.

— Сетка вещания — это всё, — говорил он. — Программа добивается успеха или проваливается в зависимости от того, на какое время назначена. Если ты это поймешь, у тебя уже будет преимущество перед остальными башковитыми молодыми выпускниками — твоими конкурентами.

Они начали с новостей Би-би-си без десяти шесть. За ними последовал телевизионный журнал „Город и окрестности“. Потом переключили канал на ИТВ и посмотрели „Святого“ с Роджером Муром[10].

— Такие передачи лучше всего удаются независимым компаниям, — сказал Алан. — Они хорошо продаются за рубежом, даже в Америке. Высокая стоимость производства, много натурных съемок. Режиссура тоже динамичная. На мой вкус — мелковато, но убивать их я бы не стал.

Хилари зевнула. В семь двадцать пять они посмотрели какую-то бодягу про шотландского врача и его горничную — на взгляд Хилари, весьма занудную и провинциальную. Алан объяснил, что на телевидении это одна из самых популярных программ. Хилари о ней никогда в жизни не слыхала.

— Этот сюжет завтра будут обсуждать в каждом пабе, в каждой конторе и на каждом заводе Британии, — сказал Алан. — Вот что самое замечательное в телевидении: оно — одно из тех волокон, что скрепляют всю страну. Телевидение сносит классовые перегородки и помогает создавать чувство национального самосознания.

О двух следующих программах он говорил с такой же нежностью: документальном фильме „Взлет и падение Третьего рейха“ и еще одном выпуске новостей в девять часов — тот длился пятнадцать минут.

— Би-би-си уважают во всем мире за качество и объективность в освещении новостей. Благодаря Всемирной службе можно где угодно на земном шаре настроить радио и быть уверенным, что услышишь непредвзятые авторитетные новости вперемежку с более легкими музыкальными и развлекательными программами, отвечающими высочайшим стандартам. Это одно из наших величайших послевоенных достижений.

До этого момента Хилари было просто скучно, но тут все просто покатилось под откос с огромной скоростью. Ее заставили высидеть кошмарное комедийное шоу под названием „Близкие и дорогие“, под завязку набитое грубыми шутками, над которыми публика в студии вульгарно визжала от хохота.

Затем показали нечто под названием „Это нокаут!“ — череду безмозглых игр на открытом воздухе. Хилари всю скрючило от ярости и смущения. Подсознательно ее возбуждение перетекло в кончики пальцев — она дотягивалась до вазы с фруктами, стоявшей около дивана, и срывала одну виноградину за другой. Затем остро заточенным ногтем чистила каждую перед тем, как отправить в рот, и вскоре у нее на коленях выросла небольшая кучка виноградных шкурок.

— Это совершенно не мой тип передачи, — объяснял Алан, — но я не смотрю на нее свысока. Следует делать то, что понравится всем. Всем же хочется развлечений.

Закончили они, переключившись на Би-би-си-2 и посмотрев сериал под названием „У-ла-ла!“, поставленный по мотивам фарсов Жоржа Фейдо. Главные роли исполняли Доналд Синден и Барбара Уиндзор[11]. На середине Хилари задремала, но проснулась как раз вовремя — под конец какой-то программы по астрономии, которую вел странный человечек в плохо сидящем костюме.

— Ну вот и все, — гордо подытожил Алан. — Новости, развлечения, комедия, документальный фильм и классическая драма в равных пропорциях. Ни в одной другой стране тебе не предложат такую программу. — Своим мягким мелодичным голосом и седеющими кустиками волос он напоминал Хилари худшую разновидность приходского священника. — И все это — в руках таких, как ты. Талантливых молодых людей, на которых в грядущем возлагается задача продолжать традицию.

В конце каникул Родди и Хилари сели в поезд до тогдашнего родительского дома в Сассексе.

— Мне показалось, что старина Бимиш вообще-то симпатяга, — сказал Родди, доставая сигарету, — Однако Генри мне говорил, что он ужасно левый. — Он прикурил, — На Хьюго это, слава богу, никак не отразилось. Как бы там ни было, такого ведь никогда не угадаешь, а?

Хилари смотрела в окно.

* * *

Из „1 °CАМЫХ ВЕРОЯТНЫХ ПОБЕДИТЕЛЕЙ“ — цветного фоторепортажа в журнале „Татлер“, октябрь 1976 г.

Прекрасная Хилари Уиншоу, юная выпускница Кембриджа, намеревается громко заявить о себе на новой должности в телевизионной компании ________________, где будет проходить стажировку в качестве продюсера. У Хилари уже есть хорошее представление о том, что ей предстоит. „Я считаю телевидение одним из тех волокон, что скрепляют всю страну, — говорит она. — Ему блистательно удается сносить классовые перегородки и создавать чувство национального самосознания. Это определенно та традиция, которую я надеюсь поощрять и лелеять“.

На этом снимке Хилари готова укрощать зимние морозы в накидке „Ройял Саминк“ от „Мехов Рене“ (Дувр-стрит, 39, £3460), свитере под горло из верблюжьей шерсти от „Прингл“ (Олд-Бонд-стрит, 28, £52,50), удлиненных перчатках из верблюжьей шерсти от дамской мастерской „Герберт Джонсон“ (Гросвенор-стрит, 80, £14,95) и бежевых кожаных сапогах до середины икры с набивными каблуками от „Мидаса“ (Хэнс-Креснт, 36, £129).

* * *

Из протокола заседания Совета исполнительных директоров телевизионной компании___________________(открытой акционерной компании с ограниченной ответственностью), 14 ноября 1983 г. Для служебного пользования.

…В данный момент неоднократно подчеркивается, что никто не может недооценивать вклад мисс Уиншоу в успех программ компании за последние семь лет. Вместе с тем м-р Фишер настаивает, что ее решение о приобретении американской продюсерской компании ТМТ за £ 120 миллионов в 1981 г. до сих пор не представлено на должное рассмотрение совета директоров. М-р Фишер просит разъяснений по четырем позициям:

1. Известно ли ей, что в момент покупки ТМТ годовые убытки компании составили $32 миллиона?

2. Известно ли ей, что ее еженедельные полеты в Голливуд, приобретение квартиры в Лос-Анджелесе и амортизационные расходы по использованию трех автомобилей компании независимые консультанты по менеджменту „Уэбстер Хэдфилд“ в ходе аудита назвали основными факторами завышения на 40 % покупной стоимости ТМТ?

3. Известно ли ей, что ее политика приобретения низкобюджетных телепостановок у ТМТ с последующим перемонтажем и включением ранее вырезанных эпизодов (для увеличения прокатного времени зачастую на целых 30 минут, а следовательно, наращивания экономической эффективности покупки) в значительной степени повлияла на недавнее заключение Управления Независимого телевидения Великобритании, что продукция нашей компании не отвечает приемлемым требованиям качества?

4. Соответствует ли повышение ее жалованья до £210000 в год, утвержденное советом директоров в феврале 1982 г., справедливым и точным отражением увеличения ее рабочей нагрузки после приобретения ТМТ?

М-р Гарднер замечает, что если бы знал, что вступает на борт тонущего корабля, он дважды подумал бы, стоит ли соглашаться на его нынешнюю должность. Далее м-р Гарднер интересуется, кому вообще пришло когда-то в голову взять на работу эту проклятую бабу.

М-р Фишер отвечает, что мисс Уиншоу пришла в компанию по рекомендации м-ра Алана Бимиша, известного телевизионного продюсера, ранее работавшего на Би-би-си.

Миссис Роусон в приказном тоне требует, чтобы мисс Уиншоу прекратила на заседаниях щупать виноград, поскольку он предназначается для всех, а компания более не может позволить себе дополнительных расходов ни в каком из видов своей деятельности…

В 16:37 большинством голосов (11:1) принимается решение о немедленном расторжении контракта с мисс Уиншоу. Ей полагается компенсация в виде единовременной выплаты в сумме, реально соответствующей текущему финансовому положению компании.

Заседание закрывается в 16:41.

* * *

Из „Дневника“ газеты „Гардиан“, 26 ноября 1983 г. Воздетые в удивлении брови при известии о недавней отставке Хилари Уиншоу с поста в телевизионной компании _________________________.

Дело не столько в том, что ее выгнали (большинство наблюдателей уже давно предсказывали такое развитие событий), сколько в размере компенсации: если верить слухам, ей выплатили круглую сумму в £320 000. Неплохая награда за превращение некогда преуспевавшей компании почти в полного банкрота всего за пару лет.

Имеет ли эта неслыханная щедрость какое-то отношение к двоюродному брату Хилари Томасу Уиншоу, председателю совета директоров торгового банка „Стюардз“, обладающего солидной долей акций компании? И правда ли то, что многогранная и талантливая мисс Уиншоу готова принять лакомую должность обозревателя некой ежедневной газеты, чей владелец, по стечению обстоятельств, является также одним из самых ценных клиентов того же банка? Следите, как говорится, за нашими публикациями…

* * *

Репутация Хилари опережала ее, и в первый день на новом месте коллеги встретили ее не слишком тепло. Что ж, подумала она, ну их в жопу. Сюда она будет приходить от силы пару раз в неделю. Если вообще будет.

В дальнем углу общей редакционной комнаты ей выделили стол с именной табличкой. Пока на нем стояла лишь пишущая машинка и лежала кипа сегодняшних газет. Колонку решили назвать „ПРОСТОЙ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ“. Хилари следовало заполнять большую часть отведенной полосы — все должно начинаться с весьма личного по тону длинного комментария, за ним пойдут пара-тройка более живых и болтливых заметок.

Был март 1984-го. Хилари взяла первую подвернувшуюся под руку газету и окинула взглядом заголовки. Через пару минут отложила ее и застучала по клавишам.

Под словами „ПОЛИТИКА АЛЧНОСТИ“ она напечатала:

Большинство из нас, все туже затягивающих ремни после экономического спада, согласится с тем, что сейчас не время ломиться в двери правительства и требовать еще и еще денег.

И большинство из нас, у кого до сих пор свежа в памяти „зима тревоги нашей“, согласится с тем, что очередная волна забастовок — последнее, что требуется нашей стране.

Но без неомарксиста Артура Скаргилла и его алчного Национального профсоюза горняков запросто можно обойтись.

Мистер Скаргилл уже грозит нам „промышленными действиями“ — что, разумеется, означает бездействие по общепринятым меркам, — если его с сотоварищами не оделят следующим раундом прибавок к заработной плате и прочих капризов.

Так вот, говорю я: „Стыдитесь, мистер Скаргилл! Пока все мы сплачиваемся, чтобы наша страна встала на ноги, вы пытаетесь отбросить нас назад, в средневековье промышленных беспорядков! Да кто вы такой?“

Как смеете вы ставить собственную эгоистичную алчность перед национальными интересами?

Хилари взглянула на часики. Первая в ее жизни статья заняла чуть меньше двенадцати минут: для новичка неплохо. Она отнесла листок заместителю редактора, который начал с того, что перечеркнул заголовок, и, со скучающим видом несколько секунд поизучав текст, протянул листок обратно.

— Они не требуют денег, — сказал он.

— Прошу прощения?

— Горняки. Они не потому бастуют.

Чело Хилари собралось морщинками.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Но я считала, что все бастуют только для того, чтобы выклянчить больше денег.

— Ну а эта забастовка — по поводу закрытия шахт. Национальное управление угольной промышленности планирует в этом году закрыть двадцать шахт. И они бастуют потому, что не хотят терять работу.

С сомнением во взгляде Хилари приняла у него из рук листок.

— Тогда, вероятно, пару фраз придется изменить.

— Ну да, пару.

Вернувшись за свой стол, Хилари просмотрела несколько газет более тщательно. На это ушло около получаса. Затем, овладев ситуацией, она настучала второй черновик — на сей раз всего за семь с половиной минут.

Говорят, что если шотландцы и умеют что-то, так это приглядывать за своими деньгами. А Иэн Макгрегор, председатель Национального управления угольной промышленности — старый шотландский лис, у которого за плечами целая жизнь деловой сметки.

Мистер Артур Скаргилл между тем вышел из совершенно другой среды: пожизненный профсоюзный агитатор, известный марксист и смутьян, у которого в глазках-бусинках не гаснет боевой пыл.

Поэтому я хочу задать вам вопрос: кому из этих двух личностей вы скорее вверите будущее британской угольной промышленности?

Ибо в этом и заключается суть нынешних разногласий горняков. Несмотря на всю паническую риторику м-ра Скаргилла насчет рабочих мест, семей горняков и того, что он так любит называть „сообществом“, спор идет вовсе не о них. Спор идет об эффективности. Если что-либо вам невыгодно, его закрывают. Таков один из первых — и самых простых — уроков, которые получает любой бизнесмен.

К несчастью, мистер Скаргилл, дай бог ему здоровья, этого урока пока не выучил.

Именно поэтому, когда дело доходит до кошелька промышленности, я, например, готова вручить его проницательному и практичному м-ру Макгрегору — хоть сейчас!

Замредактора прочел заметку дважды, а затем поднял взгляд на Хилари. На губах его мелькнула тень улыбки.

— Мне кажется, у вас неплохо получится.

* * *

Назначение Хилари свершилось вопреки воле главного редактора Питера Ивза, который несколько недель полностью ее игнорировал. Как-то вечером в понедельник, однако, они вместе оказались в редакции. Хилари дописывала интервью с одной старой подругой по Кембриджу — актрисой, у которой только что вышла книга о ее коллекции плюшевых медвежат, а Питер с заместителем возились с макетом первой полосы на следующий день. Проходя мимо их стола по пути к кофейному автомату, Хилари остановилась и окинула макет критическим взором.

— Мне не захочется покупать такую газету, — сказала она.

Те не обратили внимания.

— Это же скучно. Кто захочет читать еще одну статью о профсоюзах?

Только что поступило сообщение о неожиданном решении Высокого суда[12]. Еще в марте министр иностранных дел Джеффри Хау распорядился, чтобы все государственные служащие Центра правительственной связи в Челтнеме вышли из профсоюзов, поскольку членство это, дескать, конфликтует с национальными интересами. Профсоюзы попытались отменить запрет, подав гражданский иск в Высокий суд, и сегодня, ко всеобщему изумлению, судья вынес решение в их пользу. Он заявил, что действия правительства „противоречат национальному правосудию“. На одном из вариантов первой полосы были даны портреты миссис Тэтчер и судьи Глайдуэлла, под шапкой — заголовок „НЕЕСТЕСТВЕННО“, а ниже и мельче — „ВООДУШЕВЛЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ ПРИВЕТСТВУЕТ ПРАВОВУЮ ПОБЕДУ“.

— Мне кажется, вам следует понимать, — сдержанно произнес Питер, — что перед вами — главная новость. Воздержитесь от собственного мнения по этому поводу, будьте добры?

— Я серьезно, — сказала Хилари. — Кому интересно читать про кучку чинуш и о том, можно им вступать в профсоюз или нельзя? То есть — подумаешь, велика важность. А кроме того, к чему нам печатать новость, которая повредит правительству?

— Мне безразлично, кому мы можем повредить, — сказал Питер, — если при этом продадим больше газет.

— Ну таких-то вы точно много не продадите. — Хиллари взглянула на часы. — Я могу сделать вам первую полосу гораздо лучше за двадцать минут. Может, даже меньше.

— Прошу прощения?

— Я напишу статью и предоставлю фотографию.

Хилари вернулась за свой стол и набрала домашний номер своей кембриджской подруги. Помимо прочего, после интервью они обсуждали одну общую знакомую — еще одну актрису, недавно родившую третьего ребенка. Тело ее уже было так себе, но это не помешало ей сняться обнаженной в постельных сценах, и фильм собирались показать по одному из телеканалов через несколько месяцев. Подруга Хилари — так вышло — жила с монтажером этого фильма и намекнула, что у нее есть доступ к кое-какому отснятому материалу, наверняка очень занятному.

— Послушай, будь лапочкой, садись на велик и приезжай — и кадры прихвати, а? — сказала Хилари. — Повеселимся.

И пока подруга ехала, она села за машинку и настучала:

СИСЬКИ В ДЕСЯТЬ!

Неугомонные боссы Би-би-си приготовили нам на осень пикантный подарок — новую пряную пьесу, сексуальную настолько, что в эфир она будет выходить только после девятичасового водораздела.

Звезда этой знойной драмы — _________________________, чьих троих малюток явно ожидает большой сюрприз, когда они увидят, как мамочка кувыркается в постели в возмутительном обществе двух мужчин, один из которых — завзятый американский сердцеед___________________________.

Придумать остальное не составило труда. На следующий день материал Хилари занимал почти всю первую полосу, а решение Высокого суда свелось к маленькому абзацу в нижнем углу.

В тот же вечер Питер Ивз пригласил Хилари на ужин.

* * *

Из „Дневника Дженнифер“, „Харперз-и-Куин“, декабрь 1984 г.

ПРЕЛЕСТНАЯ СВАДЬБА

Днем в субботу я отправилась в церковь Св. Павла в Найтсбридже на бракосочетание Питера Ивза, известного газетного редактора, и Хилари Уиншоу, дочери мистера и миссис Мортимер Уиншоу. Невеста выглядела очень привлекательно в славном шелковом платье пергаментного цвета, а ее кружевную вуаль скрепляла тиара с жемчугом и бриллиантами. Подружки невесты были одеты в прелестные шелковые платья персикового оттенка…

Свадебный ужин состоялся в отеле „Савой“ и завершился весьма впечатляюще. Всех гостей пригласили на террасу, выходящую на реку, где жених преподнес невесте прелестный подарок — частный гидросамолет на четыре посадочных места, перевязанный огромной розовой ленточкой. Счастливая пара взошла на его борт и взлетела прямо с поверхности Темзы, начав свое свадебное путешествие с неимоверным шиком.

* * *

Итак, правительство опубликовало Белую книгу о будущем телевидения, и нытики вещательного истеблишмента уже вскочили, как по команде!

Они готовы заставить нас поверить, что отказ от регулирования принесет нам телевидение по-американски (не то чтобы в этом было что-то плохое). Однако суть в том, что появляется одно слово, пугающее эту стаю хэмпстедских либералов больше всего.

И это слово — „выбор“.

Почему же они его так не любят? Потому что знают, что, если дать возможность, очень немногие из нас сделают „выбор“ в пользу тоскливой череды высоколобых драм и левого агитпропа, который они бы хотели нам навязать.

Когда наконец эти самозваные няньки вещательной мафии поймут, что британцы в конце рабочего дня хотят немного расслабиться и повеселиться и совсем не хотят, чтобы их „образовывали“ какие-то бородатые сухари-критики, представляющие им трехчасовые программы об одноногих мимах из Болгарии?

Валяйте, дерегулируйте, говорю я, если это означает, что у зрителя под рукой окажется больше власти, а перед глазами — больше наших любимых программ с такими, как Брюси, Ноэл и Тарби*. (* NB! Помред, проверьте, пожалуйста, эти имена.)

А между тем, когда вы в следующий раз увидите по ящику очередную тоскливую документалку о перуанских крестьянах или какой-нибудь невнятный „высокохудожественный“ фильм (разумеется, с субтитрами), помните о том, что одной возможности „выбора“ у вас никогда отобрать не смогут.

Возможности дотянуться до кнопки „выкл.“ и отправиться в ближайший пункт видеопроката.

„Простой здравый смысл“, ноябрь 1988 г.

* * *

— Что за ахинею ты смотришь?

— Ты что-то поздновато, а?

— Я вообще-то работала.

— Ох, я тебя умоляю.

— Прошу прощения?

— Да у тебя все на лбу написано, дорогуша.

— Что это вообще за дрянь?

— Понятия не имею. Какая-то викторина. Одна из тех душевных и народных развлекательных программ, которые ты в последнее время так активно проталкиваешь в своей колонке.

— Не понимаю, как ты вообще можешь смотреть это говно. Неудивительно, что ты так хорошо понимаешь этих безмозглых кретинов, которые читают твою газету. Ты сам ненамного лучше их.

— Не замечаю ли я в тебе, случайно, остатков посткоитальной раздражительности?

— Ой, ради всего святого.

— Не понимаю, зачем нужно трахаться с Найджелом, если у тебя после этого все равно плохое настроение.

— А тебя возбуждает эта мысль, правда?

— Всех в газете она возбуждает, могу себе вообразить, поскольку ты не очень-то стараешься это скрывать.

— Просто великолепно — слышать это от тебя. Полагаю, минет от практикантки у себя в кабинете — с открытой, нахрен, дверью, — полагаю, это может считаться осмотрительностью, да?

— Послушай, сделай мне одолжение, а? Отвянь и сдохни.

* * *

Из журнала „Хелло!“, март 1990 г.

ХИЛАРИ УИНШОУ И СЭР ПИТЕР ИВЗ

Сплоченная пара так счастлива с малюткой Джозефиной, но „нашей любви не нужны подпорки“

Материнская любовь так и льется из глаз Хилари Уиншоу, когда она подбрасывает в воздух довольно агукающую месячную дочь Джозефину — в зимнем саду прелестного дома этой счастливой пары в Южном Кенсингтоне. Они долго ждали своего первенца — Хилари и сэр Питер сочетались браком почти шесть лет назад, познакомившись в газете, которую сэр Питер до сих пор продолжает редактировать и где леди Хилари по-прежнему ведет популярную еженедельную колонку. Но как сообщила Хилари журналу „Хелло!“ в этом эксклюзивном интервью, Джозефина оправдала все их ожидания!

Скажите нам, Хилари, что вы почувствовали, впервые увидев свою новорожденную дочь?

Ну, для начала — страшную усталость! Наверное, большинству людей роды показались бы легкими, но я совершенно точно не намереваюсь торопиться с этим еще раз! Однако первого же взгляда на Джозефину оказалось достаточно, чтобы понять — труды того стоили. Это было поразительное ощущение.

Вы уже начали терять надежду завести себе ребенка? Наверное, надежда не исчезает никогда. Мы никогда не ходили к врачам и тому подобное. Наверное, это было глупо с нашей стороны. Но когда живешь с человеком, который так тебе подходит, когда два человека так счастливы друг с другом, как мы с Питером, не можешь не верить, что мечта твоя в конце концов сбудется, что бы ни произошло. Мы оба в этом отношении немного идеалисты.

И Джозефина сблизила вас еще больше?

Да, конечно, это неизбежно. Вы можете услышать сомнение в моем голосе — но только потому, что, сказать по правде, мне очень трудно поверить, что мы способны стать еще ближе. Нашей любви друг к другу в действительности не нужны подпорки.

У малышки, похоже, ваши глаза, и мне кажется, я могу различить что-то от фамильного носа Уиншоу — вот! Вы видите в ней что-то от сэра Питера?

Пока нет, вообще-то. Мне кажется, маленькие дети только со временем начинают походить на родителей. Я уверена, что и с Джозефиной случится то же самое.

Означает ли это, что вам придется на время оставить вашу колонку в газете?

Не думаю. Естественно, мне хочется как можно больше времени проводить с Джозефиной — да и Питер может предложить мне довольно приличные условия ухода за ребенком. Действительно очень выгодно, если муж к тому же и твой начальник! Но мне не хотелось бы подводить своих читателей. Они так преданы мне, так добры ко мне — присылают открытки с поздравлениями и так далее. От этого вера в людей укрепляется еще больше.

Как верный читатель вашей колонки, должна сказать: меня несколько удивило, что в доме я не обнаружила никаких строителей!

Я знаю — я, похоже, и впрямь никак не могу остановиться в этом смысле, да? Но в последнее время нам пришлось очень много здесь перестроить. Вот этот зимний сад — новый, например, так же как и все крыло с бассейном. Переделка заняла гораздо больше времени, чем предполагалось, потому что соседи повели себя совершенно чудовищно. Они даже подали на нас в суд из-за шума, представляете? Но потом они переехали, так что все уладилось вполне мирно.

А теперь, полагаю, нам предстоит открыть еще одну грань вашего таланта?

Да, сейчас я работаю над своим первым романом. За него уже спорят несколько издателей, и я с радостью могу сообщить, что выйдет он будущей весной.

Вы можете рассказать нам, о чем он?

Ну, вообще-то писать я пока не начала, но знаю, что роман будет очень волнующим — много очарования и романтики, я надеюсь. Конечно, самое приятное — что я могу писать его дома: мы оборудовали мне этот маленький прелестный кабинет, выходящий прямо в сад, и не придется быть вдали от Джозефины. Это очень удобно, поскольку сейчас я все равно не смогла бы с ней расстаться ни на миг!

* * *

Хилари злобно уставилась на дочь, наблюдая, как морщится крохотное личико: Джозефина набирала в грудь побольше воздуху, чтобы заорать снова.

— Ну а теперь что с ней такое? — спросила Хилари.

— Газы, видимо, — ответила няня.

Хилари обмахнулась меню.

— Вы что, не можете ее наружу вынести хоть ненадолго? Она перед всеми нас конфузит.

Как только няня с ребенком вышли, Хилари повернулась к собеседнику.

— Простите, Саймон, что вы говорили?

— Я говорил, что надо подумать над названием. Желательно — одно слово. „Похоть“, или „Месть“, или „Страсть“ — что-нибудь такое.

— А что, нельзя оставить это их маркетологам? У меня и так куча головной боли с тем, чтобы эту дрянь написать.

Саймон кивнул. Высокий и симпатичный мужчина, чей несколько рассеянный экстерьер маскировал острое деловое чутье. Его очень рекомендовали: Хилари выбрала Саймона своим агентом по списку из семи или восьми кандидатов.

— Послушайте, мне жаль, что аукцион вас слегка разочаровал, — сказал он. — Но издатели сейчас стараются играть наверняка. Несколько лет назад шестизначная сумма не составила бы никакой проблемы. Да и в любом случае у вас все получилось не худшим образом. Я недавно читал, что те же самые люди заплатили одному молодому писателю за первый роман семьсот пятьдесят фунтов.

— Все равно — неужели вы не могли нажать на них еще хоть чуточку сильнее?

— Смысла не было. Как только дошло до восьмидесяти пяти тысяч, они начали упираться. Это было видно.

— Ну что ж. Я уверена, вы сделали все, что смогли.

Они заказали устриц, за которыми последовал свежий омар. Когда официантка уже отходила от столика, Саймон сказал:

— А разве не нужно ничего заказать этой… как ее?.. Марии?

— Кому?

— Вашей няньке?

— Ах да. Нужно, наверное.

Хилари снова окликнула официантку и заказала гамбургер.

— А что ест Джозефина? — спросил Саймон.

— Ох, какую-то мерзость из бутылочек, которые приходится покупать в супермаркете. В один конец входит, а из другого выходит примерно десять минут спустя — и выглядит точно так же. Отвратительная процедура. И она все время орет. Честное слово, если я вообще собираюсь начать этот роман, придется хоть на несколько недель уехать.

Все равно куда — может быть, снова на Бали или на какой-нибудь остров Барьерного Рифа, на любую старую помойку. Но здесь, с этим проклятым ребенком, у меня ни черта не получается. Честное слово — не могу, и все.

Саймон сочувственно похлопал ее по руке.

За кофе он сказал:

— Когда у вас в кармане уже будет этот роман, почему бы не написать книгу о материнстве? В наши дни это ужасно популярно.

* * *

Хилари не нравилось большинство женщин — она считала их скорее конкурентками, нежели союзницами, поэтому в клубе „Сердце родины“ чувствовала себя как дома. Унылое окаменелое заведение, где господствовали мужчины — и где ее двоюродному брату Генри нравилось вести почти все свои неофициальные дела.

Генри порвал с Лейбористской партией вскоре после вторых всеобщих выборов 1974 года, и хотя к консерваторам так никогда официально не примкнул, все 80-е годы пробыл одним из самых верных и откровенных приверженцев тори. В это время он примелькался как общественный деятель — его седая грива и бульдожьи черты (и фирменная бабочка в горошек, придававшая ему эдакий щегольской вид) постоянно мелькали в разных телевизионных дебатах, где он в полной мере наслаждался свободой от партийной принадлежности и раболепно проводил любую циничную линию, какую бы ни намечал в тот момент кабинет министров. Отчасти за эти появления на экране, а также — что немаловажно — за десятилетие прилежной беготни по разным политическим комитетам в 1990 году он был вознагражден занесением в почетный список пэров. Записка, в которой Хилари приглашалась на нынешнюю аудиенцию с кузеном, была уже написана на новой бумаге, где гордо значился его новый титул: Уиншоу, лорд Миклторп.

— Ты не подумываешь вернуться на телевидение? — спросил он, наливая в бокалы бренди из хрустального графина.

— Конечно, хотелось бы, — ответила Хилари. — У меня там просто дьявольски здорово все получалось, не говоря уже обо всем остальном.

— Я слышал, скоро в одной из компаний ИТВ открывается вакансия. Разузнаю для тебя, если хочешь.

— В обмен на что? — лукаво поинтересовалась Хилари, когда они уселись по разные стороны от пустого камина. Стоял жаркий вечер в конце июля.

— Да так, пустяки. Мы просто хотели узнать, не могли бы вы со своими писаками чуть больше подпалить пятки Би-би-си. Есть мнение, что они слишком уж выходят из-под контроля.

— Что ты имеешь в виду — статьи? Или только колонку?

— Понемногу и того и другого, я бы сказал. Мне действительно кажется, что нужно предпринимать какие-то срочные меры, поскольку, как ты знаешь, ситуация совершенно неприемлема. Там теперь всем заправляют марксисты и никакого секрета из этого не делают. Не знаю, смотрела ли ты в последнее время „Девятичасовые новости“, но там уже не найдешь и намека на объективность. Особенно по отношению к Службе здравоохранения: в их представлении все наши реформы убоги. Донельзя убоги. По всей стране в дома врывается — в буквальном смысле врывается каждый вечер — поток антигосударственной лжи и пропаганды. Это невыносимо. — Генри поднял бокал к желчному лицу и сделал продолжительный глоток, от которого, по всей видимости, несколько приободрился. — Кстати, — добавил он, — ПМ понравилась твоя первая полоса во вторник.

— Какая — „ПОЛОУМНЫЕ ЛЕСБИЯНКИ-ЛЕЙБОРИСТКИ ЗАПРЕЩАЮТ ДЕТСКУЮ КЛАССИКУ“?

— Она самая. ПМ хохотала, как гиена, — точно тебе говорю. Ей-богу, нам всем по нынешним временам нужно хоть немного расслабляться. — Его лицо снова помрачнело. — Со всеми этими разговорами о новой смене руководства, понимаешь. Может зашевелиться Хезелтайн. Безумие. Чистое безумие.

— А эта вакансия, о которой ты говорил, намекнула Хилари.

— Ах, это. — Генри упомянул название одной из независимых компаний покрупнее. — Знаешь, они чего-то перетасовали, и у них новый директор проектов. К счастью, нам удалось пропихнуть туда своего человека. Из финансовых кругов, но у него не только с цифрами все в порядке, и в бизнесе смыслит, как зайка, сукин сын. Одна из первых его задач — погнать этого старого розового пустозвона Бимиша.

— Так они будут искать нового руководителя отдела политики?

— Именно.

Хилари переварила это известие.

— Он ведь помог мне встать на ноги в самом начале. Еще в середине семидесятых.

— В самом деле. — Генри опустошил бокал и вновь потянулся к графину. — Но даже твои злейшие враги, — сухо добавил он, — не могут обвинить тебя в сентиментальности.

* * *

Когда Хилари явилась на встречу с Аланом Бимишем, ее проводили — как было условлено — не к нему в кабинет, а в безликую комнату переговоров, окна которой выходили на парадный подъезд.

— Извини меня, — сказал он. — Достали, просто сил нет. Мне перекрашивают потолок или что-то типа того. Мне-то все равно, но сказали об этом только сегодня утром. Кофе будешь?

Он почти не изменился. Только больше седины в волосах, движения медленнее, а сходство с престарелым приходским священником еще заметнее; если б не это, Хилари показалось бы, что кошмарный вечер, навязанный ей в те долгие школьные каникулы, случился вчера, а не двадцать лет назад.

— Признаться, меня больше чем удивил твой звонок, — продолжал он. — Честно говоря, я не очень понимаю, что нам с тобою обсуждать.

— Ну, например: я могла бы прийти и потребовать, чтобы ты извинился за то, что обозвал меня „варваром“ в своей маленькой обличительной речи в „Индепенденте“.

Незадолго до этого Алан опубликовал статью об упадке общественного вещания, которая называлась „Варвары у ворот“: в ней Хилари выставлялась (к ее вящему восторгу, надо сказать) образцом всего, что он ненавидит в современном культурном климате.

— Ни от единого слова не откажусь, — сказал он. — Ты и сама прекрасно знаешь, что можешь получить сдачи с той же силой. За все эти годы ты много квадратных дюймов своей колонки посвятила нападкам на меня — если не по имени, то как на тип сознания.

— А ты жалеешь, что помог мне, — спросила Хилари, — когда видишь, что спустил с цепи такую фурию?

— Ты бы все равно до этого дошла рано или поздно.

Хилари взяла кофейную чашку и села на подоконник. Снаружи ярко светило солнце.

— Твой новый босс статье не слишком обрадовался, — сказала она.

— Мне он об этом не говорил.

— Как тут все после его прихода, кстати?

— Трудновато, если хочешь знать, — ответил Алан. — А по правде — чертовски кошмарно.

— Вот как? В каком смысле?

— На программы нет денег. Принимают их без энтузиазма — по крайней мере, те, что я хочу делать. Ты не поверишь, как они относятся ко всей этой заварухе с Кувейтом. Я уже много месяцев им твержу, что нам следует сделать программу о Саддаме и эскалации военной мощи. Мы оказались в дьявольски нелепой ситуации: последние несколько лет сами продавали им оружие, а теперь делаем поворот на сто восемьдесят градусов и называем его „вавилонским чудовищем“ за то, что он это оружие использует. Надо полагать, об этом следует говорить вслух. Последние несколько недель я веду переговоры с одним независимым документалистом: он уже много лет делает об этом фильм — по собственной инициативе. Показал мне превосходный материал. Но наверху не хотят давать ему никаких обещаний. Просто ничего не хотят об этом знать.

— Очень жаль.

Алан посмотрел на часы.

— Послушай, Хилари, я уверен, ты приехала сюда не для того, чтобы любоваться нашим двориком. Он, конечно, у нас красивый, но… Ты не против перейти прямо к делу?

— Та фотография, что напечатали вместе с твоей статьей, — рассеянно произнесла она. — Ее сделали у тебя в кабинете?

— Да.

— И на стенке там висела Бриджит Райли?[13]

— Верно.

— Ты же ее у моего брата купил, так?

— Так.

— Такая куча черных и зеленых прямоугольников, слегка перекошенных.

— Именно. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто, по-моему, как раз ее сейчас два человека грузят в фургон.

— Что за…

Алан подскочил к окну. Внизу он увидел фургон транспортного агентства прямо у парадных ступенек. На горячем от солнца асфальте лежало все содержимое его кабинета: книги, кресло, растения в горшках, канцелярские принадлежности и картины. Хилари улыбнулась.

— Мы решили, так сообщить тебе будет милосерднее всего. Подобные вопросы лучше решать быстро.

Ему как-то удалось выдавить:

— Мы?

— Ты должен передать мне перед уходом какие-то дела? — Ответа не последовало, поэтому она открыла портфель и продолжила: — Взгляни: вот твое заявление о выходе на пенсию, я даже вписала туда адрес ближайшего отдела социального страхования. Он работает сегодня до половины четвертого, у тебя еще много времени. — Она протянула Алану лист бумаги, но тот не взял. Положив бумажку на подоконник, Хилари улыбнулась еще обворожительнее и покачала головой. — Варвары больше не у ворот, Алан. К сожалению, ворота ты не закрыл, поэтому мы просто забрели внутрь, а теперь еще и заняли лучшие места и ноги на стол задрали. И задержаться здесь мы намерены очень и очень надолго.

Хилари щелкнула замком портфеля и направилась к двери.

— Так. Теперь скажи, как мне отсюда дойти до твоего кабинета.

Сентябрь 1990 г

1

Писать книгу о семействе Уиншоу я начал совершенно случайно. История о том, как все это вышло, довольно запутанна, поэтому, думаю, может и подождать. Достаточно сказать, что, если бы не случайная встреча в поезде из Лондона в Шеффилд в июне 1982 года, я бы никогда не стал их официальным историком и моя жизнь свернула бы в совершенно другую колею. Если вдуматься — забавное подтверждение теорий, описанных мною в первом романе „Случайности случаются“. Но сомневаюсь, что теперь кто-то припомнит эту книгу.

Восьмидесятые годы были для меня не лучшим периодом. Вероятно, в самом начале я совершил ошибку, приняв предложение Уиншоу; вероятно, следовало продолжать роман с художественной прозой и дальше — в надежде, что когда-нибудь я смогу на это жить. В конце концов, моя вторая книга привлекла определенное внимание, и меня настигло несколько разрозненных мгновений славы — например, та неделя, когда обо мне написали в регулярной колонке одной из воскресных газет, обычно уделяющей внимание гораздо более знаменитым авторам: колонка называлась „Мой первый рассказ“. (Туда следовало дать какой-нибудь свой юношеский отрывок, а также детскую фотографию. Общий эффект: довольно мило. У меня до сих пор где-то хранится вырезка.) Однако с финансами по-прежнему было туго — широкие читательские круги упорствовали в стальном нежелании знакомиться с плодами моего воображения, поэтому для того, чтобы испытать удачу с Табитой Уиншоу и ее необычайно щедрым предложением, у меня имелись серьезные экономические причины.

Условия были таковы. Судя по всему, в долгом уединении своих одиночных апартаментов Клиники Капкан-Бассеттадля буйных умалишенных мисс Уиншоу — в то время семидесяти шести лет от роду и никак не более помешанной, нежели обычно, — пришло в несчастную смятенную голову, что настало самое время представить граду и миру историю всего ее достославного семейства. Перед лицом неумолимого противодействия родственников и пользуясь лишь собственными — далеко не скромными — ресурсами, она основала для этой цели доверительный фонд и прибегла к услугам „Павлин-пресс“ — обдуманно управляемого частного издательства, специализировавшегося на публикации (за небольшое вознаграждение) военных мемуаров, семейных хроник и воспоминаний малозначительных общественных деятелей. Им и была доверена задача отыскать подходящего писателя с реальным опытом и проверенными способностями: пятизначный гонорар ежегодно выплачивался бы ему в течение всего периода изысканий и сочинения книги лишь на основании отчета о проделанной работе — иными словами, „значительной части“ рукописи, которую каждый год надлежало предоставлять издателям, а те пересылали бы ее для ознакомления Табите. В том, что касалось всего остального, похоже, никаких условий не выдвигалось — ни в смысле времени, ни в смысле денег. Табите требовалась лучшая, самая тщательная, самая честная и яркая хроника, которую только можно составить. Срок сдачи всего труда целиком не обозначался.

История о том, как мне предложили эту работу, как я уже сказал, — долгая и запутанная; всему свой черед. Но едва подобное предложение поступило, я почти не сомневался, стоит ли его принимать. Перспектива регулярного дохода была чересчур соблазнительна сама по себе; к тому же, сказать по правде, я не слишком торопился начать новый роман. Поэтому расклад мне показался идеальным. Я купил квартиру в Баттерси (недвижимость в те дни была дешевле) и рьяно приступил к работе. Вдохновленный новизной предприятия, я написал первые две трети книги за пару лет, глубоко окунувшись в древнюю историю семейства Уиншоу и закрепив на бумаге все, что удалось обнаружить, с абсолютной беспристрастностью. Ибо мне с самого начала стало вполне очевидно, что я, в сущности, имею дело с семейством преступников, чье состояние и престиж покоятся на фундаменте всевозможных афер, надувательства, подлогов, краж, мошенничества, грабежей, воровства, трюкачества, подделок, шулерства, шашлей-машлей, разоров, мародерства, прикарманивания, захватов имущества и растрат. Не то чтобы деятельность семейства Уиншоу была откровенно преступна или признавалась таковой в приличном обществе, нет: насколько мне удалось установить, в истории семейства был всего один осужденный преступник. (Я имею в виду, разумеется, двоюродного дедушку Мэттью Джошуа Уиншоу, всемирно знаменитого и самого блистательного карманника и взломщика своего времени: наиболее выдающимся его достижением, о котором, наверное, нет нужды вам напоминать, был дерзкий визит в сельское поместье соперничающего семейства — Кенуэев из Бриттериджа; в составе группы из семнадцати туристов в сопровождении гида ему удалось — совершенно незамеченным — похитить напольные часы Людовика XV стоимостью несколько десятков тысяч фунтов.) Каждый пенс состояния Уиншоу — начиная с семнадцатого столетия, когда Александр Уиншоу решил заняться процветавшей тогда работорговлей и оттяпал себе довольно прибыльный кусок, — можно сказать, так или иначе был заработан бесстыдной эксплуатацией более слабых. Поэтому мне казалось, что слово „преступники“ достаточно уместно, а я сам занимаюсь полезным делом, привлекая к этим фактам внимание общественности, при этом щепетильно не выходя за рамки данного мне поручения.

Однако где-то в середине 80-х годов я осознал, что проект полностью утратил для меня свое очарование. Во-первых, скончался отец. С родителями я уже много лет не поддерживал близких отношений, но дни моего детства — спокойного, счастливого и безоблачного — натянули между нами нити симпатии и нежности, а потому физическая разлука между нами казалась несущественной. Отцу был всего шестьдесят один год, и утрата сильно на меня повлияла. Несколько месяцев я провел в Центральных графствах, где изо всех сил утешал мать, а вернувшись в Лондон к семейству Уиншоу, испытал несомненное отвращение.

В последующие два или три года я совершенно не занимался книгой, но природа моих изысканий значительно переменилась ранее. Я уже достиг финальных глав, где следовало отметить достижения тех членов семейства, которым выпало жить среди нас; именно здесь я столкнулся с весьма серьезным противодействием не только собственной совести, но и самих Уиншоу. Некоторые, как ни печально признавать, проявляли необычайную робость, отвечая на мои вопросы, и даже едва ли подобающую им скромность, когда я приглашал обсудить тонкости их блистательных карьер. Таким образом, выработался некий стереотип наших встреч: рандеву прерывались взрывами того, что можно охарактеризовать лишь словом „невежливость“. Томас Уиншоу вышнырнул меня на улицу, когда я попросил поточнее описать характер его отношения к инциденту с компанией „Вестленд геликоптерз“, который в 1986 году привел к отставке двух министров. Генри Уиншоу сделал попытку метнуть мою рукопись в камин клуба „Сердце родины“, когда обнаружил, что в ней указывается на малозначительные расхождения между той социалистической программой, на основании которой он пришел к власти, и его последующей ролью (в которой, вероятно, его главным образом и помнят) видного глашатая крайне правых сил, а превыше всего прочего — одной из ключевых фигур заговора по развалу Национальной системы здравоохранения. Порой я спрашивал себя (и по сию пору не знаю ответа), впрямь ли случайно на меня напали однажды поздно вечером на улице — всего через двое суток после нашей встречи с Марком Уиншоу, в ходе которой я пытался выманить у него — вероятно, слишком настойчиво — дополнительную информацию о его должности „координатора по сбыту“ импортно-экспортной компании „Авангард“, а также об истинных причинах его частых поездок на Ближний Восток, совпадавших по времени с самыми кровопролитными эпизодами ирано-иракской войны.

Чем больше я знакомился с этими мерзкими и лживыми карьеристами Уиншоу, тем меньше они мне нравились и тем труднее становилось сохранять тон официального историка. И чем скуднее были наглядные и убедительные факты, тем чаще приходилось пускать в ход воображение: наращивать мясо на события, хилые скелеты которых мне удалось распознать; высказывать предположения о психологических мотивах того или иного поступка и даже сочинять целые диалоги. (Да, сочинять: я не стану избегать слова, даже если последние пять лет избегаю самого действия, им обозначаемого.) Так из презрения к этим людям возродилась моя творческая личность, а возрождение это повлекло за собой смену всей перспективы, угла зрения — смену, необратимую для моей работы. Начинал я как путешественник и первооткрыватель — с упорной и бесстрашной экспедиции в самые темные уголки и тайные глубины семейной истории. И, как вскоре я отчетливо понял, покоя мне не будет и путешествие мое не завершится, покуда я не отыщу ответа на главный вопрос: действительно Табита Уиншоу безумна или же есть хоть толика истины в ее убежденности, что Лоренс неким хитроумным и загадочным образом виновен в смерти брата?

Неудивительно, что семейство отказывалось предоставить мне хоть какие-то сведения и по этому вопросу. В начале 1987 года мне повезло: Мортимер и Ребекка согласились встретиться со мной в одном из отелей Белгрейвии. До тех пор я считал их самыми доступными и полезными из всех Уиншоу, несмотря на серьезное нездоровье Ребекки: именно им я обязан теми крохами информации, которыми располагаю о торжестве в честь пятидесятилетия Мортимера. Лоренс скончался за пару лет до нашей встречи, и они теперь, как с ужасом и предсказывала некогда Ребекка, оказались полноправными владельцами Уиншоу-Тауэрс, хотя и старались проводить в поместье как можно меньше времени. Как бы то ни было, через несколько месяцев после нашей встречи Ребекка тоже преставилась, а окончательно сломленный Мортимер вернулся доживать свой век в родовое гнездо, которое всегда и всем сердцем ненавидел.

Изыскания мои стали еще более отрывочными и бессвязными, пока однажды не прекратились вовсе. Я забыл точную дату, но случилось это в тот день, когда меня приехала навестить мама. Она прибыла однажды вечером, мы поужинали в китайском ресторанчике в Баттерси, и она в тот же вечер уехала домой. После этого я ни с кем не разговаривал и прожил затворником два, а то и три года.

* * *

Субботним утром я вновь взялся за рукопись. Как я и подозревал, в ней царил полный бардак. Некоторые фрагменты читались как роман, другие — как хроники, а на последних страницах прорывалась такая враждебность к членам семейства Уиншоу, что даже читать было неприятно. Самое плохое, что у книги не было настоящего конца: повествование просто обрывалось на мучительно дразнящей ноте. Когда я в конце той жаркой и душной субботы поднялся из-за стола, препятствия, стоявшие между мной и успешным завершением книги, по крайней мере, обрели некую четкость и ясность. Следовало раз и навсегда решить, считать мне эту книгу документальной или художественной; только после этого я смогу с новыми силами погрузиться в тайну безумия Табиты.

Утром в понедельник я предпринял три решительных шага:

— сделал две копии рукописи и одну отправил редактору, который когда-то занимался публикацией моих романов;

— другую копию отправил в „Павлин-пресс“ в надежде, что она либо обеспечит мне очередную выплату гонорара (который я не получал уже три года), либо приведет Табиту в такой ужас, что она расторгнет нашу договоренность и полностью освободит меня от обязательств;

— в колонках личных объявлений всех ведущих газет поместил следующий текст:

ТРЕБУЕТСЯ ИНФОРМАЦИЯ. Писатель, составляющий официальные хроники Уиншоу из Йоркшира, ищет информацию по всем аспектам семейной истории. В частности, хотел бы встретиться со всеми (свидетелями, бывшей прислугой, заинтересованными сторонами и т. д.), кто мог бы пролить свет на события 16 сентября 1961 г. и связанные с ними происшествия.

ТОЛЬКО СЕРЬЕЗНЫМ РЕСПОНДЕНТАМ — просьба обращаться к м-ру М. Оуэну ч/з „Павлин-пресс“, Лондон\¥7, Провидение-стрит, 116, особняк „Тщеславие“.

Вот и все, что я мог сделать. Как бы то ни было, всплеск энергии оказался лишь временным, и последующие несколько дней я провел, развалившись перед телевизором: иногда смотрел, как Кеннет Коннор в ужасе улепетывает от прекрасной Ширли Итон, а иногда переключался на новости. Я близко познакомился с лицом Саддама Хусейна и начал понимать, почему в последнее время он так знаменит; узнал, как он объявил о намерении включить Кувейт в состав своей страны, утверждая, что, в соответствии с историческим прецедентом, Кувейт всегда был „неотъемлемой частью Ирака“; как Кувейт воззвал к ООН и попросил о военной помощи, которую ему и пообещали американский президент мистер Буш и его друг британский премьер-министр миссис Тэтчер. Я узнал о британских и американских заложниках, или „гостях“, задержанных в отелях Ирака и Кувейта. Посмотрел множество повторов той сцены, когда Саддам Хусейн демонстрировал „гостей“ перед телекамерами и обхватывал руками стойкого ребенка, которого от этого прикосновения передергивало.

Два-три раза ко мне заходила Фиона. Мы пили прохладительные напитки и разговаривали, но что-то во мне, видимо, ее настораживало, и она рано отправлялась на боковую. Мне же говорила, что ей трудно засыпать.

Иногда, лежа без сна в душной темноте, я слышал за стеной ее сухой раздраженный кашель. Стены у нас в доме не очень толстые.

2

Поначалу я не слишком надеялся, что моя стратегия принесет плоды. Но через две недели неожиданно позвонили оба издателя и назначили мне встречи в один день: „Павлин-пресс“ ближе к вечеру, а утром — более престижная фирма, которая ранее имела честь считать меня одним из самых своих многообещающих молодых авторов. (Впрочем, это было давно.) Довольно маленькое, но уважаемое издательство, что большую часть века вело свои дела из особняка на георгианской террасе Кэмдена. В последние годы издательство поглотил американский конгломерат, и оно переехало на седьмой этаж высотного здания около Виктории. Около половины персонала пережило это потрясение, и среди них — редактор художественной прозы, сорокалетний выпускник Оксфорда Патрик Миллз. Мы договорились встретиться с ним незадолго до лата, примерно в половине двенадцатого.

Поездка обещала быть не слишком сложной. Сначала предстояло дойти до станции метро, а это означало прогулку через парк, по мосту Альберта, мимо домов-крепостей сверхбогатеев на Шейн-уок, по Ройял-Хоспитал-роуд и на Слоун-сквер. Остановился я лишь однажды — купить шоколадку („Марафон“ и „Твикс“, если память не изменяет). Стояло еще одно неистово жаркое утро — никак не удавалось избежать пелены жирного черного смога, который извергали зады автомобилей, грузовиков, фургонов и автобусов: он тяжело висел в воздухе, и приходилось чуть ли не задерживать дыхание, пересекая оживленные перекрестки. Но едва я прибыл на станцию и стал спускаться на эскалаторе, едва впереди открылась платформа, я сразу понял: битком. В движении произошел какой-то сбой, и поезда не было, наверное, минут пятнадцать. Хотя ветка, идущая через Слоун-сквер, не особо длинная, от непрерывного движения эскалатора я почувствовал себя Орфеем, спускающимся в преисподнюю в окружении всей этой толпы бледных и печальных людей, а солнечный свет, только-только оставшийся позади, уже казался мне далеким и смутным воспоминанием.

…perque leves populos simulacraque functa sepulchre…[14]

Четыре минуты спустя прибыл поезд Районной линии, и каждый дюйм каждого вагона оказался забит потными, сгорбленными, сплюснутыми телами. Я даже не пытался втиснуться, однако в столпотворении яростно толкавшихся людей мне удалось протиснуться к краю платформы и подготовиться к прибытию следующего поезда. Через пару минут он появился — на сей раз по Кольцевой линии, но такой же переполненный, как и предыдущий. Когда двери открылись и сквозь подкарауливавшую этот момент людскую стену смогли пробиться несколько краснолицых пассажиров, я вжался в вагон и сделал первый глоток вонючего, затхлого воздуха; уже по вкусу можно было определить, что он побывал в легких каждого пассажира этого вагона не менее сотни раз. За мной втиснулось еще несколько человек, и меня зажало между молодым тощим клерком в однобортном костюме и с нездоровым цветом лица — и стеклянной перегородкой, отделявшей нас от сидячих мест. Обычно я бы предпочел плющить нос о перегородку, но, попробовав совершить этот маневр, выяснил что как раз на уровне лица на стекле приходится огромная склизкая размазанная клякса — отложения сала и пота затылков прежних пассажиров; другого выхода не было — пришлось развернуться и глаза в глаза смотреть на этого корпоративного юриста, брокера, или кем он там еще мог быть. Нас еще ближе притиснуло друг к другу после того, как двери закрылись — с третьей или четвертой попытки, поскольку тем, чьи половины тел оставались на платформе, пришлось вклиниться к нам, — и с того момента его землистая прыщавая кожа чуть ли не елозила по моей физиономии, а жаркий воздух мы выдыхали друг другу прямо в глотки. Поезд дернулся и поехал, и половина стоявших пассажиров качнулась, теряя равновесие, включая какого-то строителя, опиравшегося на мое левое плечо. На человеке этом не было ничего, кроме бледно-голубой жилетки, он извинился, что пришлось опереться мне на голову, и потянулся к свисавшей с потолка вагона ременной петле. Оказалось, что я тычусь носом прямо в его потную рыжеватую подмышку. Как можно незаметнее я зажал пальцами ноздри и принялся дышать ртом, то и дело утешая себя: ничего, ничего, я еду только до „Виктории“, одну остановку, вот и все, через пару минут все это закончится.

Но поезд уже притормаживал, и когда он намертво остановился в непроглядной черноте тоннеля, я прикинул, что проехали мы всего триста или четыреста ярдов. Как только он замер, атмосфера в вагоне сгустилась. Простояли мы, наверное, не больше минуты-полутора, но срок этот показался вечностью, и когда поезд пополз дальше, у всех на лицах нарисовалось облегчение. Однако радовались мы недолго. Через несколько секунд снова пришли в действие тормоза, и на этот раз поезд дернулся решительно, жутко и бесповоротно. Все моментально стихло, если не считать шипения в чьем-то плеере где-то в глубине вагона — оно стало громче, когда пассажир снял наушники, чтобы слышать объявления. Практически сразу воздух невыносимо раскалился и склеился: я чувствовал, как у меня в кармане текут несъеденные шоколадки. Все тревожно посматривали друг на друга — некоторые воздевали в отчаянии брови, некоторые досадливо ахали или матерились себе под нос. Те, у кого с собой были газеты или деловые бумаги, принялись ими обмахиваться.

Я попытался найти светлую сторону. Если мне суждено лишиться чувств — а такое вполне вероятно, — упасть и получить травму у меня не будет никакой возможности, поскольку падать некуда. Сходным же образом не удастся погибнуть от гипотермии. Правда, чары подмышки моего соседа через пару часов могут подействовать, но, с другой стороны, быть может, как зрелый сыр, при более близком знакомстве, она окажется не так уж плоха. Я оглядел других пассажиров: интересно, у кого первого поедет крыша. Имелось несколько вероятных кандидатов: хрупкий и ссохшийся старичок, слабо цеплявшийся за столб; пухловатая тетка, зачем-то нацепившая на себя толстый шерстяной джемпер, — она уже побагровела лицом; и высокий, астматического вида парняга с серьгой и „ролексом“: парняга периодически булькал ингалятором. Я перенес вес тела на другую ногу, закрыл глаза и медленно принялся считать до ста. По ходу дела я отметил, что уровень шума в вагоне ощутимо повысился: люди заговорили друг с другом, тетка в шерстяном джемпере стонала себе под нос: „Ох боже Ох боже Ох боже Ох боже“, — и тут погас свет. Мы оказались в полной тьме. В нескольких футах от меня вскрикнула какая-то женщина, вновь раздались восклицания и жалобы. Ощущение жуткое — ты не только полностью скован в движениях, но и видеть ничего не можешь, хотя я, по крайней мере, был вознагражден тем, что больше не нужно разглядывать угри этого хлыща. Однако теперь вокруг разливался страх — все больше и больше, хотя раньше вагон был полон только скукой и дискомфортом. В воздухе повисло отчаяние, и пока оно не оказалось заразным, я решил сыграть, насколько это возможно, отход и удалиться в уединенность собственного разума. Для начала попробовал сказать себе, что все могло быть и хуже, однако таких сценариев нашлось на удивление немного: ну разве что по вагону мечется крыса или какой-нибудь уличный музыкант вдруг выхватывает гитару и, чтобы нас подбодрить, затягивает „Представь себе“. Нет-нет, нужно постараться. И я попытался соорудить себе эротическую фантазию, основанную на допущении, что тело, к которому я прижат, принадлежит не прыщавому брокеру, а Катлин Тернер — и на ней тоненькая, почти прозрачная шелковая блузка и невероятно короткая, невероятно узенькая мини-юбка. Я представил себе упругие и обильные формы ее грудей и ягодиц, представил себе искорку тайного невольного желания в ее глазах, вот она бессознательно трется о меня своими бедрами… и, к собственному ужасу, тут же ощутил эрекцию. Все тело мое запаниковало и напряглось — я постарался отстраниться от бизнесмена, промежность которого фактически пришла в непосредственное соприкосновение с моей. Но ничего не получилось. Вообще-то, если я не слишком сильно ошибся, теперь у него тоже встал. Это означало, что либо он пробует на мне тот же самый трюк, либо я подаю какие-то неправильные сигналы и у меня скоро возникнут очень серьезные неприятности.

В этот момент, слава богу, свет мигнул и зажегся, и по нагону пронесся приглушенный вопль радости. Захрипели и ожили динамики: мы услышали типичный голос начальника станции лондонской подземки, который лаконично и врастяжечку сообщил, ничуть не извиняясь за задержку, что „поезд испытывает оперативные трудности“ и неисправность будет устранена по возможности быстро. Объяснение не самое удовлетворительное, но мы, по крайней мере, больше не чувствовали себя настолько безнадежно покинутыми и одинокими, и теперь — при условии, что никому не захочется увлекать нас молитвами или развлекать бодрыми песнопениями, — я чувствовал, что смогу выдержать несколько минут. А парень с ингалятором между тем выглядел все хуже и хуже. „Извините, — сказал он и задышал чаще и неистовее, — мне кажется, я больше не выдержу“, — и какой-то мужчина рядом принялся успокаивающе что-то ворковать ему, но я уже ощущал невысказанную ненависть остальных пассажиров при мысли, что сейчас им придется иметь дело с чьим-то обмороком, припадком или чем-нибудь похуже. Но в то же время я уловил и кое-что еще, кое-что совершенно другое: какой-то сильный, тошнотворный мясной запах — он крепчал, перекрывая устоявшиеся букеты ароматов пота и тел. Источник его быстро стал очевиден. Тощий брокер со мной рядом приоткрыл на щелочку свой дипломат и извлек оттуда бумажный пакет с логотипом хорошо известной сети быстрого питания. Я в изумлении наблюдал за его действиями и думал: он этого не сделает, он не может так поступить, — но увы. Просто хрюкнув в порядке извинения: „Иначе остынет“, — он раззявил пасть, впихнул в нее огромный кус этого влажного, чуть теплого чизбургера и принялся жадно чавкать. Причмокивал он так, словно хлестал одной мокрой рыбиной о другую, а из уголка его рта сползала тонкая струйка майонеза. О том, чтобы отвернуться или закрыть уши руками, не было и речи: я отлично видел каждое волоконце салата, каждый хрящ, что застревали у него между зубов, отлично слышал, как хлюпает о его нёбо каждый липкий комок прожеванного сыра и раскисшего хлеба, который следовало счищать пытливым кончиком языка. После этого все как-то затуманилось, в вагоне потемнело, пол дрогнул у меня под ногами, и я расслышал чей-то голос: „Осторожно, он падает!“ Последняя мысль, которую я помню, была такой: „Бедняга, неудивительно, с такой-то астмой…“ И после этого — ничего, ни единого воспоминания о том, что было дальше, лишь чернота и пустота, растянувшиеся даже не знаю на сколько.

* * *

— Ты неважно выгладишь, — сказал Патрик, как только мы сели.

— Да просто дело в том, что я в последнее время нечасто бываю на воздухе. Забыл, как снаружи.

Поезд, очевидно, тронулся снова всего через две-три минуты после того, как я упал в обморок, а на станции „Виктория“ брокер, астматик и тетка в шерстяном джемпере совместно отволокли меня в медпункт. Там я медленно и пришел в себя — расположившись на кушетке и выпив крепкого чаю. Когда я появился в конторе Патрика, уже было около полудня.

— Наверное, жарко и липко ездить в такой день? — сочувственно спросил Патрик. — Может, выпьешь чего?

— Можно, если предлагаешь.

— Я и сам не против. К сожалению, мой нынешний бюджет больше не позволяет роскошествовать, как раньше. Могу предложить тебе стакан воды.

Патрик выглядел еще унылее, чем в нашу последнюю встречу, а новый интерьер лишь усиливал это впечатление. Крохотный закуток, а не кабинет, весь безлико-бежевый, из окна с дымчатым стеклом открывается вид на угол автостоянки и кирпичную стену. Я ожидал увидеть рекламные плакаты последних книг, но стены оказались почти голыми, если не считать большого глянцевого календаря фирмы-конкурента, висевшего посреди стены прямо у Патрика над головой. Лицо моего друга-редактора само по себе всегда было вытянутым и скорбным, но ни разу прежде не видел я у него таких сонных глаз, да и губы никогда не сжимались в гримасу такой безропотной меланхолии. Несмотря ни на что, похоже, он был рад меня видеть. Патрик принес две пластиковые мензурки с водой и поставил на стол, после чего ему удалось выдавить из себя улыбку.

— Ну что, Майкл, — сказал он, усаживаясь на место, — сказать, что ты все эти годы вел себя тише воды и ниже травы, будет слишком мягко.

— Да я работал, — соврал я. — Как видишь.

Мы оба посмотрели на мою рукопись, лежавшую между нами на столе.

— Ты прочел? — спросил я.

— О да, прочел, — ответил Патрик. — Еще как прочел.

И он умолк.

— И?..

— Скажи мне, Майкл: ты можешь вспомнить, когда мы с тобой в последний раз виделись?

Вспомнить вообще-то я мог. Просто не успел ему ответить.

— Я тебе скажу, — продолжал он. — Четырнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

— Восемь лет назад, — поддакнул я. — Подумать только.

— Восемь лет, пять месяцев и семь дней. Это по любым меркам — долго.

— Еще б не долго.

— Мы тогда только опубликовали твой второй роман. Пошли отличные рецензии.

— Правда?

— Статьи в журналах. Интервью в газетах.

— Но книга не продавалась.

— О, но она бы начала продаваться, Майкл. Обязательно бы начала продаваться. Если б ты только…

— …не бросил.

— Вот именно — не бросил. — Он сделал большой глоток из своей мензурки. — А вскоре после этого ты написал мне письмо. Думаю, ты не помнишь, что ты мне в нем написал?

Еще как помню. Но не успел я и рта раскрыть, как Патрик заговорил снова:

— Ты сказал, что некоторое время не будешь писать романов, потому что другой издатель заказал тебе важную документальную книгу. Конкурент. Чьего имени, надо отдать тебе должное, ты, кажется, мне так и не раскрыл.

Я кивнул, еще не очень понимая, к чему он клонит.

— Потом я одно за другим написал тебе два или три письма. На них ты так и не ответил.

— Ну, ты же знаешь, как оно бывает, когда… увлечешься.

— Я мог бы настаивать. Мог бы тебя доставать. Мог бы обрушиться на тебя тонной кирпича. Но я решил этого не делать. Решил залечь где-то в тылах, дождаться и посмотреть, что из этого выйдет. Это одно из самых важных свойств моей работы — быть готовым к тому, чтобы залечь и посмотреть, что из этого выйдет. Бывают случаи, когда инстинктивно понимаешь, что это нужно сделать. Особенно если имеешь дело с писателем, в котором лично заинтересован. С которым ощущаешь близость.

Он замолчал и смерил меня взглядом, истолковать который можно было только как многозначительный. Но не понимая, что именно он означает, я решил не обращать внимания и поерзал на стульчике для посетителей.

— В то время я ощущал с тобой большую близость, Майкл. Я открыл тебя. Я вытащил тебя из кучи самотека. Фактически — и ты меня поправишь, если я в этом фантазирую, — в те дни у тебя имелись все причины смотреть на меня не просто как на своего редактора, но как на друга.

У меня не было ни малейшего намерения поправлять это его утверждение, но я никак не мог решить, кивнуть мне или покачать головой, поэтому не стал делать ни того ни другого.

— Майкл, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Окажи мне одну услугу.

— С удовольствием.

— Позволь мне несколько минут поговорить с тобой как со своим другом, а не как с автором.

Я пожал плечами:

— Сделай милость.

— Тогда ладно. Как твой друг, а не как твой редактор — и я надеюсь, что ты не воспримешь это превратно, — если можно так выразиться, в духе конструктивной критики и с точки зрения личной заинтересованности, я должен сообщить, что выглядишь ты очень херово.

Я молча на него уставился.

— Майкл, ты точно состарился на двадцать лет.

Я даже не знал, что ему на это ответить.

— Что… Ты хочешь сказать, что я выгляжу стариком?

— Дело в том, что раньше ты обычно выглядел очень молодо. Еще в то время — казалось, ты на десять лет моложе, чем на самом деле. Теперь же ты выглядишь на десять лет старше.

Я на миг задумался: стоит ли в таком случае обращать его внимание на то, что, учитывая те восемь лет, что мы с ним не виделись, имеет смысл говорить о том, что я состарился почти на тридцать лет? Но не сказал ничего — просто сидел и хлопал губами, как приземлившаяся рыбка.

— Так что же с тобой произошло? — спросил Патрик. — Что было все эти годы?

— Ну, я не знаю… Просто даже не знаю, с чего начать. — Тут Патрик поднялся на ноги, но я продолжал говорить. — Восьмидесятые годы в целом были для меня не лучшим временем. Как, видимо, и для многих. — Он открыл шкаф и, похоже, уставился в его дверцу с внутренней стороны. — Несколько лет назад умер отец, и это меня довольно сильно подкосило, а потом… ну, как ты, видимо, знаешь, с тех пор как мы расстались с Верити, у меня было не очень много…

— А я выгляжу старше? — неожиданно спросил Патрик. Я понял, что он смотрел на себя в зеркало.

— Что? А, да нет, не очень.

— А я чувствую. — Он снова сел — вернее, подчеркнуто рухнул — на место. — Мне вдруг показалось, что это было в какой-то древности: ты появляешься у меня в кабинете, молодой, подающий надежды…

— Ну, как я и говорю: с тех пор столько воды утекло. Сначала отец, а это был ощутимый удар, потом…

— Я терпеть не могу эту работу, понимаешь? Ненавижу то, какой она стала.

— Мне очень жаль это слышать. — Я подождал дальнейших объяснений, но пауза повисла тяжелая. — Ладно, в любом случае, после того как мы с Верити расстались, успехов у меня было не очень много, если говорить о…

— Я хочу сказать, что сейчас это просто совершенно другая работа. Все книгоиздание изменилось до неузнаваемости. Мы получаем все инструкции из Америки, и никто не обращает ни малейшего внимания, что бы я ни говорил на планерках. Никому больше проза на хрен не нужна — настоящая проза, а не… то, ценность чего можно подсчитать в балансовом отчете. У всех же голова болит только об этом. — Он налил себе еще воды и опрокинул мензурку в горло, точно в ней было неразбавленное виски. — Вот, слушай… тебе это понравится. Просто ухохочешься, я тебе точно говорю. Как-то на днях я прочел в рукописи новый роман. И угадай, кто его написал?

— Ладно, говори.

— Один твой друг. Человек, о котором ты много чего знаешь.

— Сдаюсь.

— Хилари Уиншоу.

И снова я не нашелся что ответить.

— Да-да, еще бы — сейчас они все в литературу кинулись. Им мало быть просто до омерзения богатыми, мало отхватить себе одно из самых высоких кресел на телевидении, мало того, что каждую неделю миллионы читателей тратят свои кровно заработанные, чтобы прочесть о том, как у них под плинтусом завелся грибок: этим блядям еще и бессмертия подавай! Чтоб их имена значились в каталоге Британской библиотеки, чтоб им вручили шесть авторских экземпляров, чтоб внушительный том в твердом переплете можно было сунуть на полку в гостиной между Шекспиром и Толстым. И они его получат, это бессмертие. Получат, потому что людям вроде меня слишком хорошо известно: даже если мы решим, что нашли нового Достоевского, нам все равно не удастся продать и половины того тиража, каким разлетится любое говно, которое накропает кретин, читающий прогноз погоды в этом сраном телевизоре!

На последнем слове его голос поднялся чуть не до крика. Он откинулся на спинку кресла и запустил руки в волосы.

— И что у нее за книжка получилась? — спросил я, когда он немного успокоился.

— Да обычная дребедень. Куча телевизионщиков, и все динамичны и беспощадны. Секс каждые сорок страниц. Дешевые трюки, ходульный сюжет, паршивые диалоги — такое и компьютер мог бы написать. Да, наверное, и написал. Пустая, мелкая, меркантильная мишура. Стошнило бы любого цивилизованного человека. — Он сокрушенно уставился в пространство. — А самое паршивое, что мою заявку даже рассматривать не стали. Кто-то обставил меня на десять штук. Сволочи. Я же просто уверен, что это станет хитом весеннего сезона.

Казалось, нарушить последовавшее молчание будет нелегко. Патрик, глядя мимо меня, вытаращил глаза, как лягушка: судя по всему, он совершенно забыл, что я сижу перед ним.

— Послушай, — наконец откашлялся я, подчеркнуто глядя на часы. — Мне уже в самом деле пора, у меня скоро еще одна встреча. Ты не мог бы мне хоть что-нибудь сказать о том, что я тебе прислал?..

Взгляд Патрика медленно сфокусировался на мне. По лицу медленно расползлась мечтательная грустная улыбка. Кажется, он меня не услышал.

— А может, опять-таки, все это и неважно, — сказал он. — Может, в мире происходят вещи и поважнее и мои крохотные проблемы не считаются. Все равно, вероятно, скоро война.

— Война?

— Уже похоже на то, разве нет? Британия и Франция отправляют все больше войск в Саудовскую Аравию. В воскресенье мы выдворяем всех этих людей из иракского посольства. А теперь и аятолла влез — зовет к священной войне против Штатов. — Патрика передернуло. — Точно тебе говорю: из этого моего кресла перспектива открывается довольно мрачная.

— Ты хочешь сказать, что, как только начнутся боевые действия, в них ввяжется Израиль и, не успеем мы опомниться, ситуация на Ближнем Востоке обострится еще сильнее? А потом ООН не выдержит напряга, расколется — и перед нами снова замаячит не только холодная война, но и вероятность локального ядерного конфликта?

Патрик одним только взглядом пожалел наивного меня.

— Да я не об этом, — ответил он. — Я о том, что, если мы не выкинем в продажу биографию Саддама Хусейна за три-четыре ближайших месяца, на нас сможет срать любой издатель в этом городе. — Он посмотрел на меня, и в его глазах неожиданно блеснуло отчаяние. — Может, ты ее нам сделаешь? Что скажешь? Шесть недель на подготовку, за шесть недель напишешь. Двадцать тысяч сразу, если за нами останутся права на распространение за рубежом и сериализацию.

— Патрик, я не верю своим ушам. — Я встал, пару раз прошелся по кабинету и посмотрел ему в лицо. — Не могу поверить, что ты — тот же человек, с которым мы о стольком разговаривали много лет назад. О… непреходящести великой литературы; о необходимости заглядывать за рубежи простой современности. Что же с тобой сейчас весь этот бизнес делает?

Я заметил, что наконец привлек его внимание: лицо его обмякло, ясно, что мои слова попали в цель. И я решил надавить сильнее.

— Ты ведь когда-то так верил в литературу, Патрик. Мне такой веры никогда не хватало. Я сидел на этом стуле и слушал тебя — и это было откровение. Ты учил меня вечным истинам. Тем ценностям, что передаются от поколения к поколению, из века в век и кодируются в великих плодах воображения каждой культуры. — Долго нести эту ахинею я не смогу, это точно. — Ты учил меня забывать о повседневных истинах, эфемерных истинах, истинах, что кажутся важными сегодня и забываются завтра. Ты заставил меня поверить в то, что есть истина выше всего этого. Вымысел, Патрик. — Я грохнул ладонью по своей рукописи, по-прежнему лежавшей у него на столе. — Вымысел — вот что важно. Вот во что мы с тобой когда-то верили, и вот к чему я сейчас вернулся. Я думал, что никто не поймет этого так, как ты.

Он немного помолчал, а когда заговорил снова, голос его срывался от волнения.

— Ты прав, Майкл. Прости меня — мне правда очень жаль. Ты пришел сюда услышать мое мнение о том, что ты написал, что ты очень глубоко прочувствовал, а я твержу только о своих собственных проблемах. — Он махнул на стульчик. — Давай садись. Поговорим о твоей книге.

Но, преисполнившись решимости не сдавать позиций, я протестующе воздел руку:

— Может быть, сейчас не лучший момент. У меня назначена еще одна встреча, а тебе, наверное, нужно еще какое-то время, чтобы принять решение, поэтому почему бы нам…

— Я уже принял решение по твоей книге, Майкл.

Я немедленно сел.

— Принял?

— О да. Иначе я бы не стал тебе звонить.

Мы оба несколько секунд помолчали. Затем я спросил:

— И что?

Патрик откинулся на спинку кресла и улыбнулся, как бы поддразнивая меня:

— Мне кажется, тебе сначала лучше немного мне о ней рассказать. Подоплеку. Почему ты написал книгу о семействе Уиншоу. Почему ты написал о них книгу, которая начинается как историческая хроника, а заканчивается как роман. Почему тебе вообще такая мысль в голову пришла?

На эти вопросы я отвечал правдиво, точно и довольно обстоятельно. После чего мы оба несколько секунд молчали. Затем я опять спросил:

— И что?

— Что?.. Едва ли стоит говорить тебе, что у нас с этой книгой серьезная проблема, Майкл. Это оголтелая клевета.

— Это как раз не проблема. Я изменю все — имена, места действий, время, все. Это только начало, понимаешь, только основа. Я могу замести все следы, сделать все совершенно неузнаваемым. Это только начало.

— Хмм. — Патрик свел вместе пальцы и задумчиво поднес руки ко рту. — И что нам тогда остается? А остается книга оскорбительная, скандальная, мстительная по тону, очевидно написанная из злобы и даже местами — если не возражаешь — мелковатая.

Я вздохнул с облегчением:

— Так ты опубликуешь ее?

— Думаю, да. При условии, что ты внесешь все необходимые исправления и, разумеется, припишешь какой-нибудь конец.

— Безусловно. Я сейчас как раз над этим работаю и думаю, что-то появится уже… скоро. Очень скоро. — В нахлынувшем возбуждении я даже испытал к Патрику прилив какой-то нежности. — Знаешь, я просто был уверен, что сейчас такая книга — идеальна для рынка, но ты себе не представляешь, как мне было нужно, чтобы ты мне все это сказал.

Я волновался, понимаешь, что она так отличается от моих остальных романов…

— Ну, не так уж сильно она отличается, — отмахнулся он.

— Ты думаешь?

— Между этим и твоим последним романом, например, есть определенная стилистическая связь. Я сразу узнал твой голос. В ней во многом видны те же самые сильные твои стороны и те же самые…

— Те же самые что? — спросил я, когда он оборвал фразу.

— Прости?

— Ты еще что-то хотел сказать. Те же самые сильные стороны и?..

— О, да неважно. В самом деле неважно.

— Те же самые слабости — вот что ты хотел сказать. Правда? Те же самые сильные стороны и те же самые слабости.

— Ну, в общем, да, если хочешь знать.

— А что это значит?

— Ох, ну давай не будем сейчас об этом?

— Хватит, Патрик, говори.

— Ну… — Он встал и подошел к окну. Казалось, автостоянка и кирпичная стена его не вдохновляют. — Ты, наверное, уже не помнишь, о чем мы с тобой говорили в последний раз, верно? Наш с тобой последний разговор много лет назад?

Я помнил очень отчетливо.

— Да нет, сразу не припомню.

— Мы много говорили о твоей работе. Много говорили о твоей прежней работе, твоей будущей работе, о том, над чем ты работал тогда, и я осмелился предложить тебе небольшой критический совет, который тебя, судя по всему, до определенной степени расстроил. Ты наверняка его не помнишь?

Я помнил даже, в каком порядке он произносил тогда слова.

— Боюсь, что точно сказать даже не могу.

— Я высказал предположение… ладно, откровенно говоря, я предположил, что в твоих работах не хватает определенного элемента страстности. Не помнишь?

— Даже отдаленно нет.

— Не то чтобы само это предположение тебя обидело, нет. Но я пошел дальше и сказал — и вот здесь, наверное, проявил чуточку бестактности, — что, возможно, это объясняется тем, что определенного элемента страстности не хватает в… как бы выразиться?.. в твоей жизни. За неимением лучшего слова. — Он внимательно посмотрел на меня — настолько внимательно, что посчитал себя вправе спросить: — Ты ведь это помнишь, правда?

Я пристально смотрел на него, пока меня окончательно не захлестнуло негодование.

— Я не понимаю, как ты можешь так говорить, — едва не поперхнулся я. — В этой книге полно страсти. Полно ярости, по крайней мере. Если она о чем-то и говорит, то лишь о том, как я ненавижу этих людей, как они порочны, как они везде гадят своим денежным интересом, своим влиянием, своими привилегиями и удавкой, которую накинули на все рычаги власти; как они всех нас загнали в угол, надули всю эту проклятую страну, поделив ее на ломтики между собой. Ты не представляешь себе, Патрик, каково мне было все годы жить в окружении этого семейства: день за днем, а вокруг — ни одного живого лица, кроме Уиншоу. Почему, ты думаешь, книга получилась именно такой? Потому что лишь необходимость все это записать, попытка сказать о них правду удерживала меня от того, чтобы пойти и перерезать им глотки. Хотя кто-нибудь однажды так наверняка и сделает.

— Хорошо, давай тогда я выражусь иначе…

— Как ты можешь говорить, что в этой книге нет страсти, меня просто поражает, должен признаться.

— Ладно, возможно, „страсть“ не то слово. — Он замялся, но лишь на секунду. — Помнится, в нашем первом разговоре это слово я даже не употреблял. Если уж совсем в лоб, Майкл, я тогда отметил, что в твоей работе нет секса. „Секс“ — вот что я говорил, если вспомнить хорошенько. А затем я пустился рассуждать, не означает ли это — не может ли это означать, я не заходил дальше этого предположения, — что к тому же, и в равной степени, здесь можно провести параллель с… подразумеваемым сопутствующим отсутствием… секса… в твоей… Нет, не так: в настоящий момент в твоей работе не хватает сексуального измерения, Майкл, и я лишь задался вопросом: не потому ли это, что, возможно, сексуального измерения нет — или, по крайней мере, не хватает — в твоей… в твоей реальной жизни. Как таковой.

— Понимаю. — Я встал. — Патрик, я разочарован. Я и не думал, что ты — из тех редакторов, что приказывают своим авторам вставлять в книги больше секса, чтобы книги эти лучше продавались.

— Нет-нет, я не об этом. Вовсе не об этом. Я просто хочу сказать, что в жизненном опыте твоих персонажей имеется существенный аспект, не находящий выражения в книге. Ты избегаешь его. Танцуешь перед ним на задних лапках. Знай я тебя хуже, я бы решил, что ты его боишься.

— Я не собираюсь больше это выслушивать, — сказал я, направляясь к двери.

— Майкл?

Я обернулся.

— Контракт я отправлю тебе почтой сегодня вечером.

— Спасибо, — ответил я и уже совсем было вышел в коридор, но что-то меня остановило. — Ты насыпал мне в рану немного соли, знаешь ли, когда пустился рассуждать об… элементе, которого недостает в моей жизни.

— Я знаю.

— Хорошие сцены секса всегда трудно писать.

— Я знаю.

— И все равно спасибо. — И еще одна запоздалая мысль: — Мы должны с тобой на днях пообедать, как в старые добрые времена.

— Компания больше не разрешает мне угощать авторов обедами, — ответил Патрик. — Но если ты знаешь какое-нибудь не сильно дорогое место, мы всегда можем скинуться.

Когда я выходил за дверь, он наливал себе воды.

3

Моя встреча с Патриком затянулась, и я чуть не опоздал в особняк „Тщеславие“. По дороге я надеялся где-нибудь перекусить, но времени не оставалось, пришлось довольствоваться шоколадками. Я купил какой-то новый батончик под названием „Вихрь“: спиральки чешуйчатого шоколада, облитые густой и сочной сливочной глазурью. Оказалось совсем недурно, хотя нахальства им, конечно, не занимать: назвали батончики „новыми“, а сами явно сперли концепцию „Ряби“. Тем не менее эта шоколадка казалась как-то тверже, толще и питательнее. Еще я купил пакетик „Молтизеров“, но открывать его уже не захотелось.

В „Павлин-пресс“ ноги меня несли сами, и причина может показаться довольно дурацкой. Первым сотрудником издательства, с которым я познакомился, была женщина по имени Элис Гастингс — именно она предложила мне написать книгу об Уиншоу, — и у нас, как мне показалось, немедленно установилось какое-то взаимопонимание. К тому же, следует прибавить, она была молода и очень хороша собой: возможностью и необходимостью дальнейших встреч с нею в немалой степени определялась и привлекательность всего проекта. Но случиться этому было не суждено. После первой встречи меня вверили опеке некой миссис Тонкс — откровенной и весьма приветливой даме довольно преклонных лет, которая со временем взяла на себя полную ответственность за весь мой творческий процесс. К обязанностям своим она относилась серьезно и всеми силами старалась дать мне понять, что я в надежных руках: каждое Рождество, например, отправляла мне бандероль в подарочной упаковке со своими любимыми книгами, изданными „Павлином“ за год. Таким вот образом моя библиотека украсилась литературными перлами вроде „Великих сантехников Албании“, „300 лет халитоза“, ошеломляющим исследованием преподобного Дж. У. Чечевиджа „Итак, вы считаете, что знаете о плинтусах все?“, а также поистине незабываемым мемуаром — хоть я сейчас и не могу припомнить имени автора, — озаглавленным „Жизнь в упаковке. Фрагменты автобиографии: Том IX — Пенопластовые годы“. Я ценил такую щедрость, но она едва ли могла заменить мне новые встречи с Элис. В редкие случаи самоличных визитов в издательство (раза три или четыре) я всегда подчеркнуто осведомлялся о ней. Как правило, удача отворачивалась от меня: Элис всегда выходила на обед, уезжала в отпуск или работала с автором. Но даже теперь, как это ни абсурдно, восемь лет спустя после нашей первой и единственной встречи, меня пробивало сладким томлением сексуальной ностальгии, когда я входил в здание. Мысль о том, что мне может посчастливиться хоть мельком увидеть ее или перекинуться с нею словом, прибавляла упругости моим шагам, и на кнопку вызова лифта я нажимал с весьма напыщенным взмахом.

Как бы то ни было, сегодня меня бодрила даже непритязательная деловитость миссис Тонкс: обсуждать с ней дела было несравненно легче, нежели вести переговоры с Патриком. Я почти блаженствовал. Или рассчитывал блаженствовать, пока стоял, вглядываясь в зеркало кабины и стирая с нижней губы шоколадный мазок, а лифт тем временем плавно возносил меня на девятый этаж.

Но когда миссис Тонкс вместо того, чтобы парить меня в приемной, сама поспешила навстречу, едва заслышав, что я вошел в редакцию, я почувствовал: что-то не так. Ее крепкое деловое лицо несло на себе не свойственный ему румянец, пальцами она нервно теребила крупные деревянные бусы, спускавшиеся на колышущуюся грудь.

— Мистер Оуэн, — выговорила она, не успев перевести дыхания. — Я пыталась дозвониться вам все утро, чтобы вы не ездили зря.

— Вам не удалось просмотреть рукопись? — спросил я, следуя за нею в просторный удобный кабинет, декорированный деревцами бонсай и современными абстрактными скульптурами.

— Я намеревалась прочесть ее сегодня до вашего прихода, — ответила она, усаживая меня в кресло, — однако мне не позволили обстоятельства. Фактически, у нас здесь все кувырком. Произошло нечто неслыханное. Чтобы не томить вас более, скажу: сегодня ночью нас ограбили.

Мне никогда не удается придумать, как разумно отвечать на такие заявления. На сей раз ответ мой прозвучал примерно так:

— Какой ужас. — За этой репликой последовала вторая: — Надеюсь, ничего ценного не пропало?

— Не украли совершенно ничего, — сообщила миссис Тонкс. — За исключением вашей рукописи.

Тут я заткнулся.

— Она лежала у меня в верхнем ящике стола, — продолжала она. — Судя по всему, долго искать ее вору не пришлось. Полицию пока не уведомляли: сначала мне хотелось поговорить с вами. Мистер Оуэн, имеется ли какая-то причина тому, что рукопись пропала именно сейчас — вскоре после того, как мы ее получили? Не совершили ль вы в последнее время чего-либо, что могло бы насторожить кого-то относительно того факта, что вы возобновили работу над этой книгой?

Я задумался на секунду и ответил:

— Да. — И сердито расхаживая по комнате (а сердился я только на себя), рассказал ей о газетном объявлении. — Помимо всего прочего, это должно было означать объявление войны. Закодированный вызов. И его, очевидно, кто-то принял.

— Делать этого не следовало, — сказала миссис Тонкс. — По крайней мере — давать наш адрес, предварительно с нами не посоветовавшись. В любом случае вопрос остается открытым. Украсть ее мог кто угодно.

— Не думаю, — ответил я. Подозрение стало проясняться, — Некоторые члены семейства Уиншоу уже доказали свою заинтересованность в том, чтобы воспрепятствовать выходу этой книги, и меня бы вовсе не удивило…

Миссис Тонкс меня не слушала.

— Мне кажется, следует сообщить об этом мистеру Макгэнни, — сказала она. — Пройдемте со мной, будьте добры?

Мы вышли обратно в приемную, и на несколько минут она исчезла за дверью другого кабинета, оставив меня наедине с секретаршей. Убаюканный перестуком по клавишам компьютера, я погрузился в бессвязные размышления о том, кто из Уиншоу мог стащить мою рукопись (или, вероятнее всего, кого-то для этой цели нанял). Первым кандидатом был Генри: в конце концов, он уже один раз пытался ее сжечь. Но и остальных исключать не следовало. Кто бы за этим ни стоял, вряд ли их целью было воспрепятствовать появлению книги: разумеется, злоумышленники могли предположить, что я сделаю несколько копий, поэтому, скорее всего, они собирались просто посмотреть, насколько далеко зашли мои изыскания. Я решил, что об этом голова у меня болеть пока не должна — сначала нужно раздобыть еще какие-нибудь факты. Но пришло время задать другой, более насущный вопрос.

Я подошел к столу секретарши и с напускным безразличием спросил:

— Я полагаю… мисс Гастингс сегодня уже не будет?

Секретарша скучающе глянула на меня безо всякого выражения.

— Я здесь временно, — ответила она.

В этот момент миссис Тонкс появилась из-за двери и поманила меня в кабинет. Я ни разу не встречался с мистером Макгэнни, директором издательства, а потому не знал, чего ожидать. Во-первых, мое воображение поразила роскошь его кабинета: там гордо громоздились кожаные кресла, а окно во всю стену выходило на местный парк. Что же касается самого директора, то, по моим прикидкам, ему выходило лет за пятьдесят; лицо отчетливо лошадиное — вероятно, скакуна хороших кровей, но все равно тощее и хитрое. Изъяснялся он не с грубым шотландским акцентом, как я рассчитывал, а изысканно тянул гласные — так положено англичанам, выпускникам Оксбриджа и частных школ.

— Садитесь, Оуэн, садитесь. — Он смотрел на меня через стол. Миссис Тонкс осталась стоять у окна. — Серьезные новости о книге Уиншоу. Как вы можете их истолковать?

— Вероятно, моя линия исследований просто кажется некоторым членам этого семейства слишком противоречивой. Думаю, им захотелось попробовать на зуб, что именно я предполагаю писать.

— Гмм. Довольно хитрый способ — вот что я могу сказать. — Он нагнулся ко мне. — Буду с вами откровенен, Оуэн. Противоречия — не по мне.

— Понимаю.

— Но у каждой медали — две стороны. Не я заказывал вам эту книгу, и мне совершенно плевать, что вы в ней напишете. Это дело мисс Уиншоу. Ей и решать, что туда войдет и что оттуда выйдет, и, по-моему, такой порядок вещей предоставляет вам достаточно свободы. Все мы знаем, и особого смысла ходить вокруг да около нет: до полного тома старухе не хватает одного-двух форзацев. Мягко говоря.

— Вполне.

— Итак, я буду с вами откровенен, Оуэн. Насколько я понимаю, через своих адвокатов мисс Уиншоу сделала довольно приятные финансовые распоряжения в вашу пользу.

— Можно сказать и так.

— И нет большого вреда в том, чтобы вы знали: почти то же самое она сделала относительно вашего покорного. Я имею в виду всю нашу фирму. — Он кашлянул. — Поэтому суть дела в том, что вам не имеет смысла торопиться заканчивать эту книгу. Совершенно никакой спешки. Чем больше, тем лучше, можно сказать. — Он снова кашлянул. — И сходным же образом, я хочу надеяться, что перед вами не встанет вопрос о том, чтобы бросить эту работу лишь потому, что какие-то заинтересованные лица могут начать вам угрожать…

В его столе затрещал интерком.

— Да? — ответил он, нажав на кнопку.

Раздался голос секретарши:

— Я наконец дозвонилась до командира эскадрильи Фортескью, сэр. По его утверждению, он совершенно уверен, что отправил чек почтой на прошлой неделе.

— Гм! Отправьте ему наше обычное письмо. И не беспокойте меня больше, если нет ничего срочного.

— Кроме того, сэр, звонила ваша дочь.

— Ясно — отказаться от ужина со мной, я полагаю. У нее появился новый приятель, и она лучше пойдет на свидание.

— Не совсем. Она сказала, что сегодня у нее отменили дневное прослушивание, поэтому она приедет к вам пораньше. Она уже в пути.

— О… Тогда ладно, спасибо.

Мистер Макгэнни задумался на несколько секунд, затем резко встал из-за стола.

— Что ж, Оуэн, мне кажется, я сказал вам все, что хотел сказать в сложившейся ситуации. Мы оба — люди занятые. Как и миссис Тонкс, впрочем. Нет смысла задерживаться — нас всех ждет работа.

— Я провожу вас до лифта, — произнесла миссис Тонкс, выступив вперед и взяв меня под руку.

— Приятно было наконец познакомиться с вами, Оуэн, — сказал мистер Макгэнни, когда она уже волокла меня к двери. — Выше голову и хвост морковкой, э?

Я вылетел из его кабинета, не успев ответить.

— Как вы поедете домой? — спросила миссис Тонкс, спускаясь со мною на лифте и тем самым немало удивив меня, — На такси?

— Ну, я пока еще не думал…

— Я поймаю для вас, — перебила она.

И действительно, не только вывела меня на улицу, но и меньше чем за минуту остановила такси.

— В самом деле, не стоило, — запротестовал я, открывая дверцу и почти ожидая, что миссис Тонкс полезет со мной внутрь.

— Не стоит благодарности. Нам нравится баловать своих авторов. Особенно… — жеманно, — таких важных авторов.

Такси тронулось с места и почти сразу же остановилось у светофора. Пока мы ждали, я успел заметить, как с противоположной стороны к парадному входу особняка „Тщеславие“ подкатил другой кеб. Из него вышла женщина, и я, движимый праздным любопытством, обернулся, предполагая, что это, вероятно, и есть дочь мистера Макгэнни. Но нет — к моему удивлению и, как ни абсурдно, к моему восторгу, это оказалась не кто иная, как Элис Гастингс.

— Элис! — крикнул я из окна машины. — Элис, здравствуйте!

Но она наклонилась, чтобы расплатиться, и не услышала меня, светофор мигнул, и мое такси тронулось с места. Пришлось довольствоваться знанием, что она, по крайней мере, до сих пор работает в издательстве и, судя по тому, что удалось разглядеть, не сильно изменилась после нашей встречи.

Прошло совсем немного времени, и таксист вдруг опустил перегородку и спросил:

— Извините, приятель, но вы, часом, не знаете, кому надо за вами следить, а?

— Следить за мной? А что?

— Да вот там этот синий „Ситроен два-си-ви“. В двух машинах за нами.

Я обернулся.

— Конечно, при таком плотном движении сказать наверняка трудно, но он за нами едет всю дорогу — я тут пару раз углы срезал, а он держится. Вот я и спросил…

— Вполне возможно, — ответил я, вытягивая шею, чтобы разглядеть водителя другой машины.

— Я сейчас чутка газу поддам — посмотрим, что будет. — Таксист молчал, пока мы не доехали чуть ли не до Баттерси. — Нет, стряхнули. Наверно, померещилось.

Я подавил вздох облегчения и откинулся на спинку. Долгий был день. Теперь мне хотелось только одного — провести вечер в одиночестве собственной квартиры с телевизором и видеомагнитофоном. На сегодня людей пока хватит. Они утомляют. Не хотелось видеть даже Фиону.

Таксист отсчитывал в окно мою сдачу, когда мимо нас, с ревом набирая скорость, проехал синий „Ситроен 2CV“.

— Копать меня поперек и наискось, — вымолвил таксист, глядя ему вслед. — За нами в самом деле следили. Вы давайте поосторожней, приятель, — вам точно кто-то на хвост сел.

— Может, вы и правы, — пробормотал я, когда машина скрылась за углом моего дома. — Очень возможно, что вы и правы.

Но в то же время мысль не покидала меня: старый битый „ситроен“? Генри Уиншоу, конечно, хитер, но не настолько же.

Генри

21 ноября 1942 г.

Сегодня мне шестнадцать! Матер и Патер подарили мне эту потрясную тетрадь в кожаном переплете, в которой отныне я смогу записывать свои самые тайные мысли[15]. И разумеется, 200 фунтов на старый сберегательный счет, хотя до этих денег я не смогу добраться, к величайшему сожалению, еще пять лет.

А днем они закатили шикарное чаепитие. Были все — Бинко, Жирик, Тефтельи Мяхля, а также пара представительниц прекрасного пола, например изысканная Уэнди Карпентер — увы, со мной она почти не разговаривала[16]. Томас держался индифферентно и заносчиво — как обычно. Но самый большой сюрприз — откуда ни возьмись появился дядя Годфри. Очевидно, у него сейчас отпуск, который он проводит в Уиншоу-Тауэрс, и он специально приехал оттуда, чтобы взглянуть на вашего покорного! В полном обмундировании Королевских ВВС он выглядит потрясно. Пришел ко мне в спальню посмотреть на все модели „Спитфайров“, и мы углубились в достаточно серьезную беседу — про Эль-Аламейн[17] и про то, как он подстегнул необходимый боевой дух всех солдат. Он рассказывал, как парни с нетерпением ждут, что после войны все станет гораздо лучше, а потом впал в лирический восторг по поводу какого-то Доклада Бивераджа (?), в котором, судя по всему, говорится про то, как отныне у всех повысится уровень жизни, даже у рабочего класса и тому подобных людей[18]. Уходя, сунул мне в карман пятерку и не сказал ни слова. В самом деле — пристойнее дядьки трудно себе и пожелать.

15 декабря 1942 г.

Пока — худший день в моей жизни, это совершенно точно. Жуткие сцены в Уиншоу-Тауэрс, когда мы туда приехали, чтобы отдать последние почести бедному дяде Годфри. Никто в самом деле не может поверить, что его больше нет: ведь меньше месяца назад он еще приезжал на мой день рождения[19]. Мемориальная служба сама по себе гадость, что уж говорить о Бабке с Дедом, которые выглядели хуже некуда, в часовне собачий холод, снаружи воет ветер и так далее. Но переночевали до этого мы в самом доме, и там приключился кошмарнейший конфуз. Бедная тетушка Тэбс от этого известия окончательно рехнулась и кинулась обвинять дядю Лоренса в том, что это он укокошил собственного братца! Буквально накинулась на него в вестибюле, когда он спускался на ужин: пыталась размозжить ему голову крокетным молотком. Судя по разговорам, происходило это уже в шестой раз. Меня пытались уберечь от этого зрелища, но когда мы все сидели за столом, приехали врачи и бедную тетушку с воплями выволокли через парадное. Потом я услышал, как отъезжает фургон, и больше мы ее не видели. Матер говорит, что ее увезли в такое место, „где за нею будут хорошенько присматривать“. Надеюсь, она быстро поправится.

При этом я прекрасно понимаю, каково ей. От службы у меня самого ком в старом горле стоял, и весь остаток дня я пребывал в довольно мрачном настроении — в голове роились глубокие мысли о тщетности войны и прочей катавасии. Пока Патер вез нас домой, я начал в голове сочинять такой вроде как стишок:

Памяти дяди Годфри

Рыдай же, суровое племя Солдат,—

Один из вас не вернулся назад.

Воет ли ветер на стылом погосте,

Льют ли дожди, истлевают ли кости —

Природа скорбит по сыну и брату,

Убитому грязным фашистским гадом.

Нельзя нам сдаваться, мы жизнь отдадим —

О, горький триумф, если мы победим!

Будем именем дяди всегда дорожить,

Хоть сам он в земле Йоркшира лежит,

Венка в честь победы ему не совьют,

И сквозь его тело ромашки растут[20].

Когда Патер зашел пожелать мне спокойной ночи, я сказал ему, что и помыслить не могу о том, чтобы отправиться на войну, — от одной только мысли мне становится жутко. Даже не знаю, что буду делать, когда мне придет повестка. Но он посоветовал об этом не волноваться и произнес что-то загадочное о каких-то сложных взаимосвязях шестеренок. Не совсем понял, что он имел в виду, но уснул я странно успокоенным.

12 ноября 1946 г.

После решительно неприятной консультации с проф. Гудманом, моим новым — хотя, если говорить правду, довольно ветхим — преподавателем теории вероятности отправился прогуляться по садам Магдалины. Сегодня вечером осенний Оксфорд выглядит изумительно. Начинаю здесь чувствовать себя как дома. После прогулки наконец решил посетить собрание Консервативной ассоциации. Патер будет очень доволен. (Нужно будет ему об этом написать.)

А теперь, дорогой Дневничок, я доверю тебе кое-какую совершенно секретную информацию, ибо суть дела такова: МНЕ КАЖЕТСЯ, Я ВЛЮБЛЕН. Да! Впервые в жизни! Президент Ассоциации — девушка из Сомервилля по имени Маргарет Робертс, и я должен сказать, что она абсолютно прелестна![21] Совершенно роскошная копна каштановых волос — мне так хотелось в нее зарыться целиком. По большей части я просто не мог отвести от нее глаз, но после набрался храбрости, подошел и сказал, как мне понравилось собрание. Она поблагодарила и выразила надежду, что я приду еще. Только попробуйте меня остановить!

Она произнесла совершенно блистательную речь. Все, что она говорила, — правда. Все так и есть. Я никогда не слышал, чтобы так ясно излагали.

Сердце мое и разум — твои, Маргарет; делай с ними, что пожелаешь.

11 февраля 1948 г.

Сегодня был дядя Лоренс. Это хорошая новость, поскольку семестр у нас еще не закончился, а моя наличность на исходе; на старика же всегда можно положиться — обязательно перед отъездом что-нибудь подкинет. Когда он приехал, у меня в комнате был Гиллам, примерно в половине первого, и мы все вместе отправились на лат. Я думал, будет настоящий фейерверк, потому что рано или поздно они с дядей обязательно дойдут до политики; все тем не менее прошло крайне добродушно. Гиллам до мозга костей лейборист — мы стараемся не касаться этой темы по большей части, но я лично думаю, что несет он преимущественно ахинею. Как бы то ни было, дядя вскоре унюхал в нем заскорузлого бивениста[22] и начал поддразнивать его за то и это. Спросил, что он думает о Национальной службе здравоохранения, и Гиллам, разумеется, впал в экстаз. А дядя на это сказал: в таком случае почему, как вы считаете, все врачи выступают против нее? — поскольку лишь вчера Британская медицинская ассоциация (еще раз) проголосовала против сотрудничества со всей этой белибердой. Гиллам что-то промямлил насчет того, что силам реакции нужно сопротивляться, а дядя тут же выдернул у него из-под ног ковер, сказав, что он, как бизнесмен, считает, что замысел централизованной Службы здравоохранения весьма и весьма здрав сам по себе, поскольку в конечном итоге медициной можно управлять как бизнесом — с акционерами, советом директоров и генеральным управляющим. И это — единственный способ сделать ее эффективной: пусть катится по рельсам бизнеса, т. е. с целью получения прибыли. Все это для Гиллама, конечно, звучало полной анафемой. Но дядя уже разошелся и начал говорить, что в действительности Служба здравоохранения — если ею должным образом управлять — может оказаться самым прибыльным бизнесом всех времен, поскольку медицина — как проституция: спрос на нее никогда не упадет, она неисчерпаема. Он сказал, что если кому-то удастся добиться того, чтобы его назначили управляющим приватизированной Службы здравоохранения, он вскоре станет одним из богатейших и влиятельнейших людей в стране. Гиллам кинулся доказывать, что этого никогда не произойдет, поскольку сам товар — человеческая жизнь — не может быть исчислен количественно. На качество жизни, сказал он, нельзя повесить ценник. И добавил: как бы Уиншоу с этим ни спорили. Этим он довольно лестно намекал на краткое сообщение под названием „Качество количественно“, которое я делал на заседании Пифагорейского общества. В сообщении я доказывал (довольно фривольно, надо заметить), что не существует таких условий — духовных, метафизических, психологических или эмоциональных, — которые нельзя выразить математически. (Доклад этот, кажется, наделал шуму: Гиллам мимоходом сообщил дяде, что его название неизменно всплывает в разговорах, когда упоминается мое имя.)

После ланча мы с дядей сели у меня в комнате пить чай. Я поздравил его с успешным розыгрышем Гиллама, но дядя ответил, что все это абсолютно всерьез, и мне следует хорошенько запомнить все, что он говорил о Службе здравоохранения. Потом спросил меня, что я собираюсь делать после окончания Оксфорда, и я ответил, что пока не решил: пойду либо в промышленность, либо в политику. Когда я упомянул политику, он спросил, на чьей стороне, и я сказал, что не знаю, а он ответил, что пока разницы нет — обе стороны слишком занесло влево, это их реакция на Гитлера. Затем сказал, что есть несколько компаний, в которых он мог бы найти для меня местечко, если я хочу: нет никакого смысла начинать с самого дна, я с таким же успехом могу сразу войти в совет директоров. Я его за это поблагодарил и сказал, что буду держать это в уме. До этого момента дядя Лоренс был мне более или менее безразличен, но, похоже, человек он приличный и достойный. Перед уходом дал мне восемьдесят фунтов десятифунтовыми билетами, и это позволит мне дотянуть до конца семестра довольно славно[23].

* * *

СЛУЖБА РАСШИФРОВКИ БИ-БИ-СИ

Название программы: Важность момента

Эфир: 18 июля 1958

Ведущий: Алан Бимиш[24]

Бимиш:… А теперь переходим к новой рубрике нашей передачи, которую мы решили назвать „Заднескамеечник“. Мы надеемся, скоро она займет постоянное место в нашей программе. Если нам хочется узнать мнение премьер-министра по какому-то конкретному вопросу, или же… э-э… взгляды лидера оппозиции, например, все мы знаем, где искать ответы. Мы найдем их в газетах или услышим по радио. Но что говорить об… э-э… обычных рабочих лошадках парламента, о заднескамеечниках, о тех, кого избрали представлять интересы вашего района вы сами? Что такой человек может думать о… э-э… более масштабных политических вопросах сегодняшнего дня? Чтобы помочь нам разобраться в этом, я сейчас имею честь пригласить в студию нашего первого гостя этой рубрики Генри… э-э… Уиншоу, парламентария-лейбориста от Фритвилла и Ропсли. Мистер Уиншоу, добрый вечер.

Уиншоу: Здравствуйте. Итак, нынешнее правительство не хочет понимать, что…

Бимиш: Секундочку, мистер Уиншоу. Если вы позволите, я познакомлю наших телезрителей с кое-какими… э-э… подробностями вашей биографии, чтобы люди имели представление…

Уиншоу: О да, конечно. Разумеется.

Бимиш: Итак, вы родились в Йоркшире, не так ли, и получили степень по математике в… э-э… Оксфордском университете. После окончания университета, насколько я понимаю, работали в промышленности и занимали пост исполнительного председателя совета директоров компании „Лэмберт и Кокс“, когда выдвинули себя кандидатом от Лейбористской партии.

Уиншоу: Да, это так.

Бимиш: Вас избрали в парламент в 1955 году, но свою должность в „Лэмберте“ вы сохранили, а кроме того, продолжали служить в качестве активного… э-э… члена совета директоров компании „Текстиль и ткацкие изделия Спрэггон“.

Уиншоу: Ну что, я полагаю, что это очень важно — поддерживать контакт с производственными… эгхм… процессами на… эгхм… на самом, так сказать, корневом уровне.

Бимиш: Естественно, с вашим пристальным интересом к… э-э… вопросам промышленности вы должны обладать довольно резким мнением по поводу недавнего решения мистера Эймори[25] о послаблении кредитных ограничений.

Уиншоу: Естественно, обладаю. А нынешнее правительство просто не хочет понимать, что…

Бимиш: Но прежде чем мы перейдем к обсуждению этого вопроса, мне хотелось бы, наверное, рассмотреть его под более… э-э… глобальным углом, поскольку, в конце концов, только один вопрос всплывал в последние дни на слушаниях палаты общин, и вопрос этот, разумеется, — революция в… э-э… Ираке[26]. Вы, конечно же, следили за дебатами?

Уиншоу: Э-э. Ну, я на этой неделе не присутствовал на заседаниях палаты так часто, как… эгхм… так часто, как этого бы хотелось. Деловые обязательства требовали… я имею в виду, деловые обязательства моих избирателей, разумеется… были весьма… эгхм… весьма безотлагательными.

Бимиш: Но, к примеру, какое воздействие, на ваш личный взгляд, произведет мятеж бригадного генерала Кассема на политическое равновесие?

Уиншоу: Ну-у… ну, вся ситуация на Ближнем Востоке, как вам известно, довольно шаткая.

Бимиш: Воистину. Однако, мне кажется, можно не кривя душой назвать этот путч особенно кровавым даже по меркам региона в целом.

Уиншоу: Вполне.

Бимиш: Предвидите ли вы какие-то проблемы для мистера Макмиллана[27] в признании нового правительства?

Уиншоу: О, я уверен, что он… поймет, когда они возникнут. Я полагаю, что он сравнительно неплохо ознакомлен с этой частью света.

Бимиш: Нет, я говорю это к тому, мистер Уиншоу, я говорю это к тому, что в некоторых кругах существует озабоченность последствиями насильственного установления левого режима для перспектив нашей торговли с Ираком. Да и как это скажется на наших дружеских отношениях с этой страной в целом.

Уиншоу: Ну, лично у меня нет никаких дружеских отношений ни с кем в этой стране. Но всем, у кого там друзья, по моему мнению, можно дать один хороший совет: вывозите их оттуда побыстрее. Мне кажется, жить там сейчас абсолютно жутко.

Бимиш: Позвольте мне поставить вопрос иначе. В палате общин несколько бурно обсуждается решение мистера Макмиллана отправить в этот регион британские части. Считаете ли вы, что это может привести нас к новому Суэцу?

Уиншоу: Нет, не считаю, и могу объяснить почему. Видите ли, Суэц — это канал: очень крупный канал, протекающий, насколько я понимаю, через Египет. А в Ираке нет никаких каналов. Абсолютно никаких каналов в нем нет. Это существенный фактор, о котором постоянно забывают те, кто пытается поставить такой вопрос. Поэтому я считаю, что подобное сравнение не выдерживает никакой критики.

Бимиш: И наконец, мистер Уиншоу, не видите ли вы какой-либо иронии в том, что этот путч — потенциально враждебный нашим национальным интересам — был проведен армией, обученной и снабженной британцами? По традиции правительства Великобритании и Ирака очень тесно сотрудничали в этой области. Не считаете ли вы, что масштабы их военных уз теперь отошли в прошлое?

Уиншоу: Ну, я очень надеюсь, что нет. Я всегда считал усы иракских военных довольно привлекательными и… эгхм… масштабными. Да и многие британские офицеры, должен заметить, носят их с гордостью. Поэтому, если такое случится, это станет поистине печальным днем для нашей страны.

Бимиш: Ну что ж, я вижу, что наше время истекло, и мне остается лишь сказать большое спасибо Генри Уиншоу за то, что он согласился стать гостем нашей сегодняшней программы. А теперь — Аластер и его новости с мест.

Уиншоу: А здесь бар где-нибудь есть?

Бимиш: Мне кажется, мы еще в эфире.

5 февраля 1960 г.

Потрясение всей моей жизни. Утром делать было особенно нечего, и около одиннадцати забрел в палату. Повестка дня была не сильно многообещающей: второе чтение „Билля об общественных органах (допуск прессы на заседания)“. Свою первую речь должен был произносить новый член парламента от Финчли — некая Маргарет Тэтчер; и черт бы меня подрал, если это не оказалась та самая Маргарет Робертс, которая просто сшибла меня с ног в Консервативной ассоциации Оксфорда! Пятнадцать лет назад, чтоб мне провалиться! Дебют оказался изумительным — все ее поздравляли весьма неумеренным образом, — хотя, к своему стыду, вынужден признаться, я понял лишь примерно половину. Пока она говорила, годы, казалось, откатываются назад, и в конце я уже, наверное, таращился на нее из своего ряда, раскрыв рот, как какой-нибудь изголодавшийся по сексу подросток. Эти волосы! Эти глаза! Этот голос!

После я подошел к ней в Коридоре убедиться, помнит ли она меня. Видимо, помнит, только она этого не признала. Сейчас она, разумеется, замужем (за каким-то предпринимателем) и с детьми (двойня)[28]. Какую гордость, какую изумительную гордость должен испытывать ее супруг. Она спешила на встречу с ним, и поговорить нам удалось лишь несколько минут. Затем я в одиночестве пообедал в Зале для Членов палаты, вернулся к себе в берлогу. Позвонил Уэнди, но сказать было нечего. Похоже, она пьяна.

Она превратилась в жуткую обузу. Одно имя ее — Уэнди Уиншоу, — даже оно звучит абсурдно. Больше не осмеливаюсь брать ее с собой на люди. Сегодня — 3 года и 247 дней с последнего соития. (С ней то есть.)

Спросил Маргарет, что она думает о Макмиллане и его ветрах перемен[29]. Много она мне не выдала, но я подозреваю, что думаем мы с нею одинаково. Ни она, ни я на этой стадии не можем себе позволить выложить все карты на стол.

Я чувствую — совсем как много лет назад, хотя, быть может, с большими основаниями, — что судьбы наши необъяснимым образом переплетены.

20 сентября 1961 г.

Сегодня днем — наглый телефонный звонок от Кнута[30], который как-то разнюхал про наши маленькие contretemps[31] в Уиншоу-Тауэрс на выходных[32]. Не спрашивайте меня, как об этом напечатали в местной газете, но Лоренс уже позаботился, чтобы дальше дело не пошло. Черт бы подрал эту мою проклятую семейку! Ни раньше, ни позже… что ж, ни на какую лояльность с моей стороны они могут не рассчитывать.

Так или иначе, ему хотелось знать о Табите и ее болезни, а также не заперты ли у нас на чердаках какие-нибудь другие психи. Я всеми силами постарался сгладить происшествие, но его это, кажется, не очень убедило. Если дойдет до Гейтскелла[33] (а до него дойдет, я уверен), что станет с моими перспективами на пост в кабинете?

14 июля 1962 г.

В газетах — много праведного негодования по поводу перетасовок Макмиллана. Должен сказать, по мне, так увольнение семи министров за один вечер — отличный ход. Со своей стороны — не то чтобы я мог об этом кому-нибудь говорить, разумеется, — я восхищаюсь его дерзостью (и она для меня приятный сюрприз). И, честно говоря, нашей партии такая беспощадность бы не повредила, чтобы избавиться от некоторых бесхребетных соглашателей, позволивших коммунистам зацепиться. Свары в Глазго — просто самый заметный для публики пример[34]. Если честно, хотелось бы, чтобы вся эта чепуха отмерла вместе с Бивеном. Что останется мне, если партия все дальше и дальше будет склоняться влево? Ходят разговоры о том, что следующим лидером станет Уилсон, а это просто катастрофа. Для начала — этот человек меня ненавидит и презирает. На заседаниях палаты никогда не здоровается. Я просидел на этих скамьях семь чертовых лет, и будь я проклят, если не получу с этого хоть что-то[35].

8 ноября 1967 г.

Сегодня днем — краткая, но унизительная беседа с Ричардом Кроссманом[36] в Чайной комнате. Формально он остановился, чтобы поздравить меня с назначением, но в этом чувствовалась какая-то насмешка. Я буквально слышал ее. Мерзавец. Ну что ж, заместитель министра — это еще на один шажок ближе к передним скамьям, не так ли? Хотя не имеет смысла обманываться. Суть в том, что будь я на Другой Стороне, то был бы уже у самой верхушки теневого кабинета. Я играю не за ту команду, это становится все более очевидным. Уилсон и его кучка приятелей не имеют ни малейшего представления о том, как должен выглядеть способный человек. Ни у кого из них — никакого видения.

На финансовом фронте тоже полный мрак. При этой администрации с шорами на глазах совершенно невозможно конструктивно заниматься бизнесом — все равно что бегать по болоту. В „Объединенных“ прибыль упала на 16 %, в „Вечнозеленом“ — на 38 %. Вместе с тем Дороти, кажется, процветает, поэтому ее предложение занять неисполнительный пост чем дальше, тем привлекательнее. Может, на следующих выборах подать в отставку и вообще выйти из этой мышиной возни?

Разумеется, в любом случае нет гарантии, что я в нее вернусь. В данный момент вопрос очень спорный. Появление Уэнди в местной газетенке тоже мало что даст. Глупая тварь: с таким весом еще повезло, что она ничего не раздавила. А могла бы и убиться.

(Опасные мысли, Уиншоу. Очень опасные.)

19 июня 1970 г.

Ну что ж, мы заслужили поражение[37]. Теперь страна получила самое неуступчивое правительство со времен войны. И поделом. Народ следует вытрясти из его свинского самодовольства.

Маргарет наконец получила пост в кабинете: министр образования. Она будет изумительна — в этом я убежден.

Здравоохранением заправляет Кит Джозеф[38]. Для меня он — отчасти неизвестная величина. Большого впечатления не производит. Я заметил лишь слегка маниакальный блеск в глазах, что несколько обескураживает.

Мое большинство снизилось до 1500. Честно говоря, удивительно, что так много, но эта публика и за портновский манекен проголосует, если на него прицепить значок с надписью „Лейборист“. Какой отвратительный фарс.

27 марта 1973 г.

Дебаты о реформах Национальной службы здравоохранения, предложенных Джозефом[39], тянутся уже который день. Все те же люди выдвигают все те же пустячные возражения. Речь нашего человека из рук вон. Даже не остался дослушать до конца, весь день заглядывал в зал и снова уходил. Билль — вовсе не такой, каким должен быть, но, по крайней мере, шаг в нужном направлении: более эффективная структура управления, больше посторонних (или „широкопрофильников“, как он их называет) в различных советах директоров — я полагаю, это означает „бизнесменов“. Мне кажется, это оно и есть — начало процесса взимания долгов. Так что мне пора думать над следующим ходом.

Наконец — голосование, примерно в 10:15. Как обычно, выполнил долг. Но попробую на днях прижать в углу сэра Кита и дать ему понять, к кому у меня лежит душа в действительности. Похоже, он из тех парней, кто может хранить секреты.

3 июля 1974 г.

Забыл упомянуть вовремя, но на прошлой неделе умерла Уэнди. Вообще-то никто особенно и не удивился, и я — меньше всего. 20 таблеток аспирина и большой стакан скотча. Эта женщина никогда ничего не делала наполовину.

Сегодня утром похороны, поэтому со свистом пронесся по трассе и поспел вовремя. Сравнительно скромные — и слава богу, никаких родственников. Вернулся в Лондон как раз к заявлению Касл о забастовке медсестер[40]. Оправдались худшие страхи — она хочет частные места в Службе здравоохранения вообще свести на нет. Безумие. Наша победа на выборах (если ее можно так назвать) теперь кажется мне тем, чем является на самом деле: национальным бедствием. Так продолжаться не может. Уилсон не способен долго оставаться у власти без поддержки большинства, а когда он объявит дату следующего голосования, я сдам свою позицию. Господи, лишь бы поскорее.

7~10 октября 1975 г.

Посетил конференцию тори в своей новой роли журналиста. Редактор хочет 8900 слов в день, моя сводка должна решить, означает ли избрание Маргарет[41] отход от старомодного консерватизма раз и навсегда. Он подумал, что интересно было бы написать об этом с левой точки зрения, хотя для него, возможно, станет сюрпризом то, что я собираюсь сказать[42].

Все здесь отмечают контраст с лейбористским шабашем в Блэкпуле на прошлой неделе. Очевидно, там все погрузилось в полнейшую неразбериху — партия раздирает себя на части, а Уилсон предупреждает об экстремистах среди избирателей, хотя я ему сто лет назад еще мог об этом сказать. Годами внутрь партии пролезают марксисты. Будь на месте глаза — давно заметили бы.

Кульминация этой недели — великолепная речь Джозефа. Заявил, что никакой „нейтральной территории“ быть не может и единственный консенсус должен быть основан на рыночной экономике.

Некоторых делегатов это заметно ошеломило, но дайте им несколько лет, и они поймут, как он прав.

Это только начало. Я чувствую. Неужели действительно потребовалось так много времени, чтобы дойти до этого?

18 ноября 1977 г.

Партия придавила меня и не отпускала двадцать лет. Двадцать лет, потраченных впустую. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем лицезрение ее распада. Выборы руководства — фарс, и теперь в Номере 10 у нас появился новый жилец — политический карлик, ни больше ни меньше, не имеющий ни малейшего понятия о том, как нужно управлять страной, не получивший мандата доверия народа[43]. За каждый голос приходится драться насмерть, и остаток своих дней он проведет в потворствовании либералам.

Редж Прентис[44] объявил о своем переходе в стан тори. Вот дурак. Подлинная власть — у средств массовой информации и в закулисном политиканстве: если он за все годы в парламенте до этого не додумался, то придурок вдвойне — даже больше, чем я считал. Совершенно очевидно, что через год-другой Маргарет станет премьер-министром, и сейчас самое главное — подготовить законодательство. Как только они туда доберутся, шевелиться нужно будет быстро.

Работа над биллем о Национальной службе здравоохранения продолжается. Мне удалось их убедить, что первым делом следует обратить вспять политику уничтожения частных мест. Более радикальным мерам придется подождать, но это ненадолго. Нужно протащить побольше деловых людей, составить объемистый доклад и показать, что нынешняя система — полный хаос и неразбериха. Если бы в медицину пришел кто-нибудь, скажем, из сети супермаркетов и увидел, как они тут всем управляют… с ним бы, наверное, случился припадок.

А это мысль: почему бы не предложить им Лоренса? Мне кажется, мозги у него еще на месте (ну, почти) и на него определенно можно положиться — он придет к нужным заключениям. В любом случае стоит попробовать.

Сейчас я вижу ее, разговариваю с ней — как никогда много.

Какие счастливые дни.

Очень приятный ланч с Томасом в частном кабинете „Стюардз“[45]. Превосходный портвейн — нужно заставить Клуб тоже такой покупать, чтобы они больше не подавали этот малиновый сироп. Фазан слегка пережарен. Чуть не сломал зуб.

Томас согласился помочь нам выпороть „Телеком“[46]. Сначала потребовалось его малость поубеждать, но мне это удалось: если и он сам, и его банк собираются процветать при правительстве Маргарет, следует тверже вести свои дела. Разумеется, помог и намек на вознаграждение, которое его ждет. А кроме того, я предсказал, что в последующие несколько лет можно ожидать массовой приватизации со скидками, и если „Стюардз“ хочет жизни, готовиться нужно заранее. Он спросил, чего еще можно ждать в ближайшем будущем, и я ответил, что, в сущности, всего: сталь, газ, „БП“, „БР“[47], вода, электричество, да что угодно. Не уверен, что он мне поверил насчет двух последних. Поживем — увидим, сказал ему я.

Это был наш самый долгий разговор лет, наверное, за тридцать. Засиделись до 5, болтали о том о сем. Он показал мне свою новую игрушку — машинку, которая показывает фильмы со штуки, похожей на серебристую грампластинку. Как-то неумеренно он восторгался этой безделицей. Думаю, мода на них не приживется, но вслух ему об этом не сказал. Он видел мое последнее выступление по ящику и сказал, что получилось очень хорошо. Я спросил, заметил ли он, что я так и не ответил ни на один вопрос, а он ответил, что нет. Нужно будет рассказать пресс-агентам — будут очень довольны. Последние недели они натаскивают нас почем зря, и, похоже, не напрасно. Прокручивая вечером интервью еще раз, засек время и с изумлением обнаружил, что всего через 23 секунды после вопроса о „Бельграно“[48] уже говорил об инфильтрации активистов в Лейбористскую партию. Иногда сам себе удивляюсь.

18 июня 1984 г.

Реформы продвигаются, хоть и не так быстро, как я надеялся. Похоже, у всех в комитете календарь забит до отказа, и сегодня нам удалось собраться вместе лишь во второй раз после объявления пересмотра. Но все равно — доклад Гриффита[49] дает нам много пищи для размышлений, служит твердым толчком в нужном направлении, поскольку наносит смертельный удар по всей идее управления посредством „консенсуса“. Один член комитета — дама, и я подозреваю, розоватых наклонностей, — поставил это под сомнение, но я заткнул ей рот, процитировав данное Маргарет определение консенсуса как „процесса отказа от всех убеждений, принципов, ценностей и политик“, а также „вещи, в которую никто не верит и против которой никто не возражает“. Высказался, я считаю.

Закончится все тем, что мы станем рекомендовать — если я буду иметь к этому какое-то отношение, — введение на всех уровнях генеральных менеджеров с жалованьем, напрямую зависящим от качества их работы. Вот что самое важное. Нам следует придушить это романтичное и наивное верование, будто людей можно мотивировать чем-то иным, кроме денег. Если все завершится тем, что я в конце концов начну управлять этим балаганом, мне нужны такие подчиненные, на которых я могу положиться: они будут отдавать себя работе целиком.

Вечером поднялся в Телевизионную комнату Клуба как раз к началу „Девятичасовых новостей“ и увидел потрясающие сцены в какой-то шахте или где-то вроде[50]. Целый отряд бандитского вида шахтеров кидался в убийственную неспровоцированную атаку — некоторые даже швыряли камни, — на полицейских, вооруженных только дубинками и щитами для разгона демонстрантов. Когда же конная полиция попробовала проехать, некоторые из этих хулиганов нагло преграждали им путь и намеренно путались под ногами, чтобы лошади спотыкались. Что бы сказал об этом Киннок[51], интересно?

29 октября 1985 г.

Сегодня вечером был в Шепардз-Буш, съемки в программе „Вечер новостей“ — и ведущим оказался не кто иной, как мой заклятый враг Бимиш. В первую же минуту хотел встать и уйти, поскольку известно, что этот человек — практически коммунист и ему не место в кресле ведущего якобы беспристрастной дискуссии. Как бы то ни было, во всем этом балагане мне удалось выглядеть неплохо. Чтобы представить „другую точку зрения“, они вытащили чудовищно уродливую врачиху в фирменных очках Национальной службы здравоохранения и с большой душой: она принялась ныть и стенать о „доброй воле“ и „хроническом недофинансировании“ — пока я не поставил ее на место, приведя несколько простых фактов. Думал, что больше ее не увижу, но после передачи она подошла ко мне — вся такая радушная — и сказала, что мы были знакомы с ее отцом в Оксфорде. Фамилия — Гиллам, судя по всему. Ничего важного врачиха не сказала — подозреваю, это был просто повод меня приболтать, и поскольку без студийных прожекторов она выглядела не такой уж горгоной, я осведомился, не желает ли она наскоро перепихнуться, чтобы показать, что я на нее не злюсь. Что и говорить — ничего не вышло. Она жутко оскорбилась и вылетела вон[52]. (Если вдуматься, вид у нее действительно несколько лесбийский. Не везет, так не везет.)

* * *

Из книги Алана Бимиша „Ящур ящика: Мемуары разочарованного телевизионщика“ („Кейп“, 1993).

… Я даже могу привести случай, впервые убедивший меня в том, что качество публичных дебатов в этой стране неудержимо падает. Это случилось в октябре 1985 года, во время одного из моих нечастых появлений в программе „Вечер новостей“ в качестве ведущего: гостем передачи в тот раз был Генри Уиншоу (или лорд Уиншоу, как нам всем пришлось привыкнуть его называть за год или за два до его смерти), а темой — Национальная служба здравоохранения.

Происходило это, как вы наверняка помните, в самый разгар тэтчеризма, и последние несколько месяцев мы сталкивались с целым шквалом агрессивных мер, оглушавших и дезориентировавших левое крыло избирателей: в июне заявлено о радикальном урезании дотаций на „всеобщее благоденствие“, в июле распущен Совет Большого Лондона[53], Би-би-си вынуждена отменить документальный сериал с интервью руководителей „Шин фейна“[54], и наконец — непреклонное противостояние миссис Тэтчер санкциям против Южной Африки, оставившее ее в полной изоляции на конференции премьер-министров стран Общего рынка. Все это время фоном продолжал бурлить вопрос о Национальной службе здравоохранения. Шел фундаментальный пересмотр политики, и среди медиков все громче раздавался ропот недовольства сокращением финансирования и „приватизацией через черный ход“. Мы решили, что полезно пригласить в программу одного из архитекторов реформы НСЗ и поставить его лицом к лицу с человеком, работающим на переднем крае медицины в какой-нибудь лондонской больнице.

Для этого мы пригласили молодого врача Джейн Гиллам: она незадолго до этого участвовала в прямом эфире „Радио-4“ и поразила всех своей убежденностью и знанием деталей. Я помню ее: высокая женщина, иссиня-черные волосы коротко пострижены, за стеклами очков в золоченой оправе — поразительные воинственные карие глаза; однако с самого начала было ясно, что Уиншоу ей не переплюнуть. Давно ушли те дни, когда я брал у него интервью для старой рубрики „Заднескамеечник“ и непреднамеренно засветил его туманные представления о международной политике. В нынешнем одутловатом и злобном огрызке не осталось ничего от прежнего нервного и румяного парламентария. Уиншоу пялился на меня через стол, колотил кулаком и гавкал, будто бешеный пес, отвечая на вопросы доктора Гиллам. Или, точнее, не будучи в состоянии на них отвечать. Ибо манера Уиншоу вести политические дебаты уже не имела ничего общего с внятной речью и сводилась преимущественно к статистическим данным, которые он периодически разбавлял плевками легкомысленных оскорблений. Итак, сверившись с расшифровкой той программы, я вижу теперь, что доктор Гиллам начала с темы намеренного недофинансирования как прелюдии к приватизации. Ответ Уиншоу звучал так:

— С 17 000 000 за 5 лет 12,3 % ВВП на 4 % меньше ЕЭС с 35 % опережения СССР для 34000 ВОПов на каждую ДАС х 19,24 в реальных терминах 9.586 на каждый федеральный ОВ-акт с сезонной поправкой 12 900 000 + 54,67 @ 19%вкл. НДС поднимается до 47 % в зависимости от прав на интеллектуальную собственность ИПК НСЗ в размере £4,52 п., и НСЗ гарантированно остается в наших руках.

На что доктор Гиллам ответила:

— Я не оспариваю истинности приведенных вами цифр, но не могу оспаривать и истинности того, что каждый день наблюдаю своими глазами. И проблема здесь одна: две эти истины противоречат друг другу. Каждый день я вижу, как медицинский персонал вынужден работать все дольше и напряженнее за все меньшее вознаграждение. Я также вижу, что больным приходится все дольше и дольше ждать в очередях, получать все худшее лечение при ухудшающихся условиях обслуживания. Боюсь, что таковы факты. С ними просто так не поспоришь.

Второй ответ Уиншоу был таков:

— 16 %! 16,5 %! И возрастает до 17,5 % с дипломами ультрасоноскопии, с 54 000 стажерами по кредитным отчислениям в получку и при госсхеме пенсионного обеспечения! 64 % потенциального дебита, как и было обещано ПУК, и £38 000 = $45 000 + ¥93 000 000 разделить на V451 из рекуррентного значения 68,7! 45 % ПИС, 73 % ПСИХ, 85,999 % ЦКФК и на 9½ недель больше, чем при последнем лейбористском правительстве.

В ответ на это доктор Гиллам сказала:

— Я говорю о том, что нельзя сделать медицину более эффективной, поставив ее в прямую зависимость от издержек. Если вы это сделаете, то эффективно добьетесь лишь сокращения ресурсов, поскольку уже сейчас наше здравоохранение держится исключительно на доброй воле — на доброй воле персонала, и при нормальных условиях пределов у этой доброй воли не будет. Но если вы станете подтачивать ее, как делаете в данный момент, если будете подменять нормальное финансирование медицины разовыми дотациями отдельных ее отраслей, то у вас на руках окажется лишь более дорогая, менее эффективная служба, которая вечным жерновом повиснет на шее правительства.

Третий и последний ответ Уиншоу был таков:

— 60 КМОПов, 47 ДГА, 32 ОТК, 947 НАОЗТ, 96 % за 4 г., 37.2 в И мес. 78224 х 295 [55]13^1/4 + 63,5374628374, оставляя £89 000 000 на долю долговых выплат в ежемесячном доходе, ОПР, ОСО, ФОК, механизма контроля курса валют ЕЭС и КАЭЕС НСЗТА. На 43 % вверх, на 64 % вниз, на 23,6 % сверх по шкале 100—1. Вот и всё, что я имею сказать по этому поводу.

И после этого он покинул студию с торжествующим видом человека, который покорил наконец свою аудиторию. И в каком-то смысле ему это действительно удалось.

6 октября 1987 г.

Наконец-то после долгой паузы — заседание полной Комиссии по пересмотру, первое после победы Маргарет в июне*. Первая Белая книга[56] завершена, сейчас начнется работа над второй и третьей[57].

Последующие реформы будут еще масштабней. Мы наконец подбираемся к самой сути дела. Чтобы никто не забывал, в чем состоят наши приоритеты, я распорядился повесить на стену большой плакат. Он гласит:

СВОБОДА

КОНКУРЕНЦИЯ

ВЫБОР

Кроме того, я решил проводить жесткую линию в отношении слова „больница“. Употреблять его в дискуссиях больше не разрешается: отныне мы будем называть их „подразделениями обеспечения“. Причина в том, что скоро их единственной целью станет предоставление услуг, которые будут приобретаться органами здравоохранения и фондодержателями — врачами общей практики — посредством контрактов, заключаемых в результате закрытых переговоров. Больница, таким образом, становится лавкой, операция — товаром, и в медицине начнут доминировать нормальные деловые отношения: грузи больше, сбывай дешевле. Я не устаю изумляться простоте и красоте этой идеи.

Также на повестке дня сегодня — формирование дохода. Не вижу причины, по которой подразделения обеспечения не могут облагать посетителей, к примеру, тарифом на парковку. Кроме того, следует поощрять сдачу лечебных площадей в субаренду для развития розничной торговли. Нет никакого смысла во всех этих палатах — они все равно стоят пустыми, а там могли бы торговать цветами, виноградом или теми штуками, которые людям хочется покупать, когда они навещают больных родственников. Гамбургерами и тому подобным. Маленькими безделушками и сувенирами.

К концу заседания кто-то поднял вопрос о сроках Жизни с Улучшенным Качеством (ЖУК). У меня это одна из самых любимых тем, должен сказать. Суть в том, чтобы взять стоимость операции и вычислить не просто, сколько лет жизни сохранят эти деньги, а каким будет качество этой жизни. Просто вешаешь на жизнь ценник. А после этого уже можно вычислять экономическую эффективность каждой операции. Поэтому нечто простое вроде замены берцовой кости обойдется в 700 фунтов ЖУК, пересадка сердца — уже в 5000 фунтов, а гемодиализ с полной госпитализацией будет стоить кругленькую сумму в 14 000 фунтов ЖУК.

Я доказывал это всю свою жизнь: качество количественно!

Большинство членов комитета тем не менее считают, что публика пока не готова к такой концепции. Может, они и правы. Но уже осталось недолго. После результатов выборов мы все чувствуем себя невероятно бодро и жизнерадостно. Распродажи компаний идут потрясающими темпами: в прошлом году — „Аэроспейс“, „Силинк“, верфи „Викерс“, „Бритиш гэс“, в мае — „Бритиш эруэйз“. Наверняка близится и день НСЗ.

Какая жалость, что Лоренс не дожил до этого. Но я воздам честь его памяти.

Мы никогда не должны забывать, что всем обязаны Маргарет. Если амбиции оборачиваются реальностью, то это благодаря ей — ей одной. Она изумительна, она неостановима. Я никогда не видел в женщине столько решимости, столько твердости. Она срезает оппонентов, как сорняки, встающие у нее на пути. Сшибает их одним щелчком. В своем триумфе она прекрасна. Как я смогу отблагодарить ее — как любой из нас сможет отблагодарить ее за все, что она сделала?

18 ноября 1990 г.

Звонок раздался около 9 вечера. Ничего еще не решено, но уже начали собирать статистику среди сторонников. Меня спросили одним из первых. Результаты опроса мрачны: она становится все более и более непопулярной. Фактически она уже заступила за грань непопулярности. Истина попросту сводится к одному: с Маргарет в роли лидера партия выборов не выиграет.

— За борт суку, — сказал я. — И побыстрее.

Нельзя допустить, чтобы нас что-то остановило[58].

Октябрь 1990 г

1

— Дело в том, — сказала Фиона, — что я вообще-то не доверяю своему врачу. Насколько я могу судить, всю свою энергию он тратит на то, чтобы сбалансировать бюджет и стараться не задирать цены. У меня нет ощущения, что он воспринимает меня всерьез.

Я изо всех сил попробовал сосредоточиться на том, что она говорит, но не мог не коситься на других посетителей ресторана — зал начинал заполняться. Меня вдруг озарило, что я как-то неправильно одет. Галстуков на мужчинах почти не было, но одежда их выглядела дорогой, да и Фионе гораздо лучше удалось схватить нужное настроение: на ней был жакет в елочку без воротника, под ним — черная футболка, кремовые льняные брюки, чуть коротковатые, открывающие лодыжки. Я надеялся, что она не заметит моих протертых джинсов или пятен шоколада на джемпере, впитавшихся в незапамятные времена.

— Я хочу сказать, что я, конечно, не из тех дурочек-паникерш, что несутся к врачу, едва чихнут, — продолжала она. — У меня это уже два месяца — этот грипп или что еще там. Не могу же я постоянно с работы отпрашиваться.

— Ну, наверное, суббота у него — самый напряженный день. Неудивительно, что он торопился.

— Но мне кажется, я заслуживаю большего, а он меня лишь потрепал по голове и прописал какие-то антибиотики, и все. — Фиона откусила от креветочного крекера и сделала глоток вина — пытаясь, как мне показалось, запить раздражение. — Но в любом случае, — улыбнулась она, — с вашей стороны это очень мило, Майкл. Очень приятно и довольно неожиданно.

Если в ее словах и была ирония, я ее умудрился не заметить. Я никак не мог преодолеть изумления, что действительно сижу с другим человеком — притом с женщиной, никак не меньше, — в ресторане, за столиком на двоих. Наверное, какая-то часть меня — самая внятная и убедительная — просто перестала верить в то, что такое вообще возможно. Однако добиться свидания оказалось проще простого. Предыдущий вечер я провел, развалясь перед телевизором, едва не сходя с ума от скуки, пусть и с достойными всяческого восхищения намерениями. За несколько последних лет у меня скопилась горка непросмотренных видеокассет, и я надеялся, что уж в этот раз у меня хватит присутствия духа досмотреть хотя бы одну до конца. Но оказалось, что оснований для оптимизма нет. Я посмотрел первую половину „Орфея“ Кокто, первые полчаса „Песни дороги“ Рая, первые десять минут „Повести о бледной и таинственной луне после дождя“ Мидзогути, начальные титры „Соляриса“ Тарковского и трейлеры перед началом „Американского друга“ Вендерса[59]. После этого сдался и, оставшись сидеть перед немым экраном, медленно допил купленную в супермаркете бутылку вина. Продолжалось это до двух часов ночи. В прежние времена я бы просто налил себе последний стаканчик и улегся спать, но теперь сознавал, что этого недостаточно. Двумя часами раньше стучалась Фиона, но я даже не удосужился отозваться; она не могла не видеть полоску света у меня под дверью и, должно быть, решила, что я ее игнорирую. А теперь, сидя в одиночестве перед тупо мигающим экраном — он один еще как-то сражался с темнотой, — я понял, насколько это глупо и смешно: предпочесть бледные бесчувственные образы обществу привлекательной и умной женщины. Именно злость на себя превыше всего прочего подвела меня к необходимости совершить импульсивный и эгоистичный поступок. Я вышел на площадку и позвонил в квартиру Фионы.

Она открыла дверь через минуту или две — в легком халате, напоминавшем кимоно. Моему взгляду предстал довольно откровенный участок груди, усыпанной веснушками и покрытой тоненькой пленкой испарины, хотя мне, например, казалось, что температура в тот вечер упала довольно резко.

— Майкл?

— Последние несколько недель я вел себя очень недружелюбно, — выпалил я. — Я пришел извиниться.

Мои слова ее, конечно, озадачили, но она попыталась отнестись к ним спокойно.

— Это вовсе необязательно.

— Есть некоторые вещи… вероятно, вы должны кое-что узнать обо мне, — сказал я. — Мне бы хотелось вам кое о чем рассказать.

— Что ж, это чудесно, Майкл. Разумеется, я с нетерпением этого жду. — Она меня подкалывала, я чувствовал. — Но сейчас глухая ночь.

— Я не имел в виду — сейчас. Я подумал, что, может быть… за ужином?

Судя по всему, тут она удивилась еще сильнее.

— Вы приглашаете меня на ужин?

— Полагаю, да.

— Когда?

— Завтра вечером?

— Хорошо. Где?

Вопрос загнал меня в угол, потому что я знал только один местный ресторан и как раз туда мне идти не хотелось. Но большого выбора не было.

— В „Мандарине“? В девять?

— С удовольствием.

— Прекрасно. Значит, мы можем либо поехать отсюда на такси, скажем, минут за десять, либо идти пешком туда не очень далеко, и, может, по дороге зайдем куда-нибудь…

Тут я понял, что разговариваю с закрытой дверью, и вернулся к себе.

А теперь Фиона намазывала сливовый соус на блинчик тыльной стороной ложки и укладывала на него тонкие полоски утятины и огурчиков. Ее пальцы бегали очень ловко.

— Итак, Майкл, какими же откровениями вы собирались со мной поделиться? Я сгораю от нетерпения.

Я улыбнулся. Мне было нервно весь день: я думал, как это странно — снова питаться с кем-то вместе, — но меня уже охватывала тихая эйфория.

— Нет никаких откровений, — ответил я.

— Так вчера ночью… это просто был хитрый способ выманить меня и посмотреть, как я выгляжу в халатике?

— То был просто импульс. Больше ничего. Мне только сейчас пришло в голову, каким странным может показаться мое поведение. Понимаете? То, как я замыкаюсь в себе, еле-еле отвечаю, столько времени пялюсь в телевизор… Вы, наверное, недоумеваете, с чего бы это все.

— Да нет, — ответила Фиона, кусая свернутый блинчик. — Вы прячетесь от мира, потому что он вас пугает. Вас пугаю я. Вероятно, вы так и не научились завязывать отношения с людьми. Неужели вы считаете, что я неспособна такое заметить?

Меня обошли на повороте — оставалось только жевать блинчик, но я его неправильно сложил, и содержимое вывалилось, едва я поднес еду ко рту.

— Над этим нужно работать, вот в чем все дело, — сказала Фиона. — Если речь идет о депрессии, то поверьте — она мне известна. Но знаете… Взять этот велопоход пару недель назад. Это же было мучение. Сущее мучение — точно вам говорю. Но я, по крайней мере, познакомилась с какими-то людьми, мы вместе выпили, я получила два приглашения на ужин. Казалось бы, не очень много, но через некоторое время начинаешь понимать… что нет ничего хуже, чем одиночество. Ничего. — Она откинулась на спинку стула и вытерла пальцы о салфетку. — Ладно, это просто мысли вслух… Наверное, не стоит об этом в начале вечера.

Я тоже вытер пальцы. Сливовый соус, казалось, обляпал мне все руки и теперь большими коричневыми мазками пачкал салфетку.

— Хороший ресторан, — сказал Фиона, оглядывая зал. Уютно, несколько интимно и одновременно по-компанейски. — А раньше вы здесь бывали?

— Нет-нет. Просто читал о нем где-то.

Но это, разумеется, была ложь, поскольку именно здесь у нас с мамой произошла последняя бурная ссора, от которой нам обоим еще предстояло оправиться. Я поклялся никогда сюда больше не возвращаться, опасаясь, что кто-нибудь из официантов меня узнает и, к моему смущению, что-нибудь скажет: мы тогда устроили довольно зрелищную сцену. Но теперь, успокоенный и воодушевленный присутствием Фионы, я решил, что беспокоиться нелепо. В конце концов, это один из самых популярных ресторанов в округе, и, представив себе тысячи посетителей, что заходили сюда за последние два или три года… В самом деле, я льщу себе, если думаю, что кто-то счел тот инцидент запоминающимся.

Официант подошел к нам забрать тарелки.

— Добрый вечер, сэр. — Он слегка поклонился. — Как приятно, что вы зашли к нам через столько лет. Как здоровье вашей мамы?

Несколько минут после его ухода я просидел, не в силах вымолвить ни слова, не в состоянии посмотреть Фионе в глаза. А те смеялись, хотя губы ее кривились в вежливом недоумении.

Затем я выдавил:

— Ну… да, я действительно заходил сюда как-то раз с мамой. Мы ужасно поссорились и… да, но я не об этом хотел сегодня поговорить.

— А мне показалось, что в этом как раз весь смысл, — ответила Фиона. — Чтобы что-то мне рассказать.

— Да, да. И расскажу. Просто некоторые вещи, некоторые области… — У меня выходило криво, и было ясно: если я хочу завоевать ее доверие, требуется какой-то широкий жест. — Ладно, вы можете спрашивать меня о чем угодно. О чем захотите. Спрашивайте.

— Ну, хорошо. Когда вы развелись?

Не закончив глотка, я поставил бокал вина на скатерть, немного расплескав.

— А вы откуда об этом знаете?

— Это написано на обложке вашей книги, которую вы мне показывали.

Ах да, верно. Я ведь напрасно времени не тратил, стараясь произвести на Фиону впечатление, и сразу показал ей свой первый роман. На суперобложке и в самом деле значилась эта жемчужина личной информации. (Идея Патрика — он считал, что такое сделает меня более интересной личностью.)

— В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, хотите верьте, хотите нет. — Сам я верил в это с трудом.

Фиона удивленно подняла брови.

— А как ее звали?

— Верити. Мы вместе учились в школе.

— Должно быть, вы женились очень рано.

— Нам было по девятнадцать. Ни у нее, ни у меня никого до этого не было. Мы вообще не соображали, что делаем.

— Вам до сих пор обидно?

— Наверное, нет. Я просто смотрю на это как на зря потраченную юность — действительно впустую: наркотиков не принимал, не спал с кем ни попадя, а это, наверное, весело. Вот такой… извращенный позыв к конформизму.

— А мне никогда не нравилось имя Верити, — решительно сказала Фиона. — В колледже я знала одну Верити. Ханжа. Считала, что важнее всего в жизни — говорить правду, но я не думаю, что она хоть когда-нибудь говорила правду самой себе. Если вы понимаете, о чем я.

— Значит, вы думаете, имя играет роль?

— Некоторые имена — да. С возрастом человек начинает соответствовать своему имени, как хозяин — своей собаке. И ничего с этим не поделать.

— Я сегодня наткнулся на одно любопытное имя. Финдлей. Финдлей Оникс.

Пришлось повторить имя и фамилию по слогам, чтобы Фиона разобрала. Потом я объяснил, как мне это имя попалось.

Тем утром я отправился в Колиндейлскую библиотеку — поискать в газетных подшивках еще каких-то упоминаний о смерти в Уиншоу-Тауэрс в ту ночь, когда Мортимеру исполнилось пятьдесят лет. Наверное, вы помните, что местная газета обещала держать читателей в курсе дела. Я наивно рассчитывал, что в ней опубликовали серию подробных заметок о начавшемся расследовании. Но что и говорить — я не принял во внимание, что семейство Уиншоу владело той самой газетой, а Лоренс был гроссмейстером той ложи, среди самых влиятельных членов которой значились и несколько шишек из полиции. Либо о таком расследовании не сообщат, либо — что вероятнее всего — не начнут его вовсе. Представляла интерес только одна деталь — коротенькое продолжение заметки, которую я уже видел, хотя скорее загадочное, чем полезное. Там говорилось, что ни на какие обстоятельства дела свет пролить больше не удалось, но полиция желает допросить частного детектива, работающего в этом районе, — упомянутого выше мистера Оникса. Судя по всему, некто, отвечающий описанию погибшего человека (чья личность до сих пор не выяснена), был замечен обедающим с детективом в одном из ресторанов Скарборо в вечер неудавшегося ограбления; более того, по сведениям, полученным от местного адвоката, выступающего представителем Табиты Уиншоу, в начале месяца мистер Оникс навещал ее в клинике Капкан-Бассетта по крайней мере трижды и предположительно — по делу. Для полноты картины в заметке сообщалось, что детектив также разыскивается в связи с тремя исками по поводу непристойного поведения (раздел 13 Акта о сексуальных правонарушениях, 1956).

И после этой статьи — ни единого упоминания о загадочном инциденте. В следующем номере гвоздем уже было сообщение о невероятных размеров баклажане, выращенном кем-то из местных огородников.

— Вот, видимо, и все, — заключил я, когда нам подали блюдо больших дымящихся креветок, обильно посыпанных имбирем и чесноком. — Этому парню, судя по заметке, уже тогда было около шестидесяти; маловероятно, что он еще жив. А это значит, что след более или менее остыл.

— Вы и сами в детектива потихоньку превращаетесь, а? — заметила Фиона, скромно вылавливая ложкой креветку. — А есть во всем этом какой-то смысл? То есть так ли важно то, что случилось тридцать лет назад?

— Очевидно, кто-то так по-прежнему думает, если считает нужным врываться к моим издателям и следить за моим такси до дома.

— Но это же случилось больше месяца назад.

Я пожал плечами.

— Все равно, по-моему, я что-то нащупал. Вопрос в том, где искать дальше.

— А я не смогу вам помочь?

— Помочь? Как?

— Я привыкла заниматься разными исследованиями. Вообще-то это моя работа. Я пишу рефераты статей из научной прессы, а после этого они индексируются и собираются в огромные справочники, которые потом обычно попадают в университетские библиотеки. Фамилия Уиншоу встречается там сравнительно часто — вас это удивит. Томас, например, до сих пор связан с довольно многими нефтехимическими компаниями. И разумеется, мелькает имя Дороти Бранвин — она ведь тоже сначала была Уиншоу? Каждый год — целая пачка материалов о каких-нибудь ее чудесных нововведениях: новые способы обработки разных тошнотворных частей куриного тела и выдачи их за настоящее мясо. Мы начали работать еще в пятидесятых, поэтому я могу посмотреть в старых справочниках. Никогда ведь точно не скажешь — может, там где-нибудь и отыщется ключик.

— Спасибо. Вы мне очень поможете, — сказал я и добавил (так же неискренне): — Похоже, у вас интересная работа. Вы давно ею занимаетесь?

— Начала… два года назад. За несколько недель до того, как наконец завершился мой развод. — Она перехватила мой взгляд и улыбнулась, — Да-да, вы не единственный, кто проиграл на этом фронте.

— Ну что ж, в каком-то смысле мне стало легче.

— У вас с Верити были дети?

— Мы сами были дети, других не требовалось. А у вас?

— У него были. Три дочери от первого брака, но ему не разрешали с ними видеться. И понятно почему. У него был маниакально-депрессивный психоз, а сам он — утвердившийся в вере христианин.

Я не очень понимал, как реагировать. С моих китайских палочек сорвался большой кус говядины, облитый устричным соусом, и приземлился мне на рубашку. Это отвлекло нас на какое-то время, а потом я сказал:

— Я, конечно, вас не очень хорошо знаю, но, похоже, он был совсем не ваш тип.

— Это правда. Вы меня не очень хорошо знаете. А он был мой тип — еще как мой. Понимаете, я, к сожалению, отношусь к таким людям… у меня щедрая натура.

— Я заметил.

— Ну вот, например, как я обрушила на вас эти растения.

— И как вы даете нищим милостыню — даже если они не очень-то просят.

То был намек на старика, подошедшего к Фионе, когда мы направлялись в ресторан. Хотя он просто спросил, который час, она немедленно вытащила из кошелька двадцать пенсов и сунула ему в руку. Казалось, старик больше поразился, чем обрадовался, мне пришлось сообщить ему, что сейчас без четверти девять, за что он меня поблагодарил и отошел.

— Ну да, — сказала Фиона. — Мне жалко людей.

— Даже если им не нужна ваша жалость?

— Но она ведь никому не нужна, правда? В каком бы отчаянном положении люди ни оказались.

Но это понимаешь только в самом конце. — Она вздохнула и задумчиво погладила бокал. — Но замуж из жалости я уж точно выходить никогда больше не буду.

— Похоже, его положение в самом деле было отчаяннее некуда.

— Они с первой женой какое-то время были ревностными евангелистами. У них уже было двое детей, а потом она в невероятных муках родила третьего. В конце концов потеряла веру — причем как-то очень злобно — и просто ушла, забрав дочерей — Веру, Надежду и Бренду.

— И сколько это длилось?

— У кого — у нас с ним? Пять лет. Почти.

— Ничего себе.

— Вот именно. — Она извлекла из тарелки последний обрывок зеленого перца и сунула в рот. — Бывают даже моменты… моменты слабости, должна признаться… когда я по нему немного скучаю.

— Даже так?

— Ну а что — ведь иногда хорошо, если кто-то рядом, правда? Например, он мне очень помог, когда умерла моя мама. Очень по-доброму.

— А ваш отец? Он… еще?..

— Жив? Понятия не имею. Он сбежал, когда мне было десять лет.

— А братья и сестры?

Фиона покачала головой.

— Я единственный ребенок. Как и вы.

После этого мы долго молча рассматривали руины нашего пиршества. Фиона аккуратно положила свои палочки на подставку; если не считать нескольких отбившихся зернышек риса, ее половина стола была безупречно чиста. На моей, похоже, Джексон Поллок творил основу для какой-то особенно зверской композиции, по замыслу целиком и полностью состоявшей из настоящей китайской еды. Мы заказали чайник чаю и тарелку личи.

— Ну что ж, — произнесла Фиона. — Не могу сказать, что вы мне сегодня полностью открылись, несмотря на все обещания. Не сказала бы, что душа ваша предстала предо мною во всей своей наготе вот на этом столе. Узнала я только, что вы женились в абсурдно юном возрасте, а большую часть времени предпочитаете смотреть кино, а не разговаривать с людьми.

— Я не просто смотрю кино, — ответил я через некоторое время, успев почувствовать себя так, будто готовлюсь нырнуть в какие-то неизведанные глубины. — Фильмы неотвязно меня преследуют.

Фиона ждала разъяснений.

— Вернее, один фильм. Скорее всего, вы о нем никогда не слыхали. — Я сказал ей название, и она покачала головой. — Когда я был маленьким, меня на него повели родители. Мы ушли из зала в середине, и с тех пор меня не покидает это странное чувство — что фильм так и не завершен. Наверное. А я в нем… поселился.

— А о чем он?

— О, просто глупенькое кино. Богатая семейка съезжается в большое сельское поместье на оглашение завещания, и всем ее членам одному за другим приходят кранты. Конечно, задумывался он как комедия, но мне в то время было совсем не смешно. Он напугал меня до смерти, и я дико влюбился в героиню, ее играла Ширли Итон — помните ее?

— Смутно. Это не она плохо кончила в одном из фильмов про Джеймса Бонда?

— Да — в „Золотом пальце“[60]. Ее красят золотой краской, и она задыхается. Но в том фильме у нее была сцена с Кеннетом Коннором: она приглашает его остаться на ночь в ее комнате, она ему очень нравится, она к нему очень добра, она, очевидно, не только красива, но и благоразумна, поэтому со всех сторон предложение лучше некуда, но он не может заставить себя его принять. В доме происходят жуткие вещи, где-то бродит маньяк-убийца, однако все это пугает его гораздо меньше, чем перспектива остаться наедине с этой чудной женщиной на всю ночь. Я никогда не забывал этой сцены — она со мной уже тридцать лет. Почему-то.

— Ну, это ведь не трудно понять, правда? — сказала Фиона. — Это история всей вашей жизни, потому вы ее и не забываете. — Она взяла с тарелки последний личи. — Вы не против, если я доем? Так освежает.

— На здоровье. Мои вкусовые пупырышки все равно требуют шоколада. — Я показал официанту, что нам нужен счет. — Может, по дороге домой попадется открытый магазин.

* * *

На улице стало ясно, что жара последних дней спадает, и пока мы шли к дому, я заметил, как Фиона вздрагивает. Мы зашли в ночной газетный киоск, и я купил „Аэро“ и белый „Тоблероне“. Предложил ей половинку „Аэро“ и мысленно вздохнул с облегчением, когда она отказалась. В воздухе висела легкая дымка. Мы свернули с Баттерси-Бриджроуд и начали срезать углы по переулкам. Район спокойный, освещается плохо, дома приземистые и мрачные, за палисадниками никто не следит, в такое время ночи — ни единого признака жизни, если не считать кошек, что при нашем приближении ошалело неслись через дорогу. Без сомнения, на мне сказывалось и выпитое, и общее возбуждение от, по-моему, удачного вечера: все вдруг показалось каким-то бесшабашным, заряжало предчувствие похожих вечеров, наверняка — еще лучше, меня переполнял оптимизм, который следовало как-то озвучить, пусть даже невнятно.

— Надеюсь, мы как-нибудь сможем это повторить, — промямлил я. — Я не получал такого удовольствия уже… ну, скажем, я такого даже припомнить не могу.

— Да. Было бы мило. Очень мило. — Но в согласии Фионы сквозило сомнение, и меня ничуть не удивило, что слова ее прозвучали очень трезво. — Только я не хочу, чтобы вы думали… Послушайте, я не знаю, как сказать.

— Говорите, — подбодрил я, когда она умолкла.

— Ну, я просто больше этим не занимаюсь — не спасаю людей. Вот и все. Мне бы хотелось, чтобы вы это понимали.

Мы молча шли дальше. Через некоторое время она прибавила:

— Да и не нужно вас спасать, мне кажется. Разве только чуточку встряхнуть.

— Справедливо, — согласился я, а потом задал очевидный вопрос: — А встряской людей вы занимаетесь?

Она улыбнулась.

— Возможно. Однако не более того.

Я уже чувствовал, как неотвратимо подступает одно из тех мгновений, что кардинально меняют всю жизнь, один из тех поворотных моментов, когда нужно либо хватать выпавший шанс, либо беспомощно смотреть, как он выскальзывает у тебя из рук и растворяется в воздухе. Я знал: нужно что-то говорить и дальше, хотя сказать было особо нечего.

— Знаете, я всегда считал удачу нехорошей вещью; всегда чувствовал, что если наша жизнь строится на одной удаче, то все остальное в ней — произвольно и бессмысленно. Мне никогда не приходило в голову, что удача может приносить счастье. Я о том, что и с вами-то познакомился лишь потому, что повезло: удачно сложилось так, что мы живем в одном доме, и вот теперь мы, два разных человека…

Фиона замерла и движением руки остановила меня. Очень нежно поднесла палец к моим губам и сказала:

— Ш-ш-ш.

Я поразился: какой интимный жест. После этого она сунула свою руку в мою, и наши пальцы сплелись. Мы двинулись дальше. Она прижималась ко мне. Через несколько шагов она прижалась еще плотнее — ее губы касались моего уха. Я предвкушал, что она может мне сказать.

— Мне кажется, за нами следят, — прошептала она. — Слушайте.

Я ошеломленно закрыл рот, ее рука выскользнула, а я прислушался, не раздаются ли действительно какие-то звуки помимо наших сбивчивых шагов. В самом деле что-то слышно: за нами следовало какое-то эхо — чуть в отдалении. Более того, когда мы остановились, оно прозвучало еще пару секунд и резко замерло. Мы пошли дальше, и оно двинулось за нами. Кто-то вполне точно повторял все наши движения.

— Мне кажется, вы правы, — прошептал я. Одна из моих не сильно полезных реплик.

— Разумеется, я права. У женщин на такое вырабатывается чутье. Иначе нельзя.

— Продолжаем идти, — сказал я. — Сейчас я повернусь и посмотрю.

Но туман уже сгущался, и сзади что-то удалось разглядеть лишь ярдов на двадцать. Невозможно было определить, движется ли что-то за серым клубящимся пологом. Шаги тем не менее не отставали, мы слышали их так же отчетливо, и я начал подталкивать Фиону вперед, взяв ее за локоть, пока скорость наша не выросла чуть ли не вдвое. Дом был уже недалеко, и мне пришло в голову пойти в обход, чтобы сбить преследователя.

— Что вы делаете? — прошипела она, когда я неожиданно свернул вправо.

— Идем. И держитесь ко мне поближе. Скоро мы его запутаем.

Я еще раз свернул вправо, потом влево, а потом повернул назад по дорожке, шедшей между сплошных рядов трехэтажных домов. Потом мы пару раз перешли через дорогу и миновали переулок, который вывел нас почти на самую окраину парка Баттерси. Мы остановились и прислушались. Обычный шум машин, в нескольких кварталах от нас разогревается какая-то вечеринка. И никаких шагов. Мы перевели дух, и Фиона отпустила мою руку, за которую, как я понял только сейчас, она крепко держалась последние десять минут.

— Мне кажется, мы его сбросили, — сказала она.

— Если вообще кто-то был.

— Был. Я знаю — точно был.

Остаток пути мы прошли по главной улице, и между нами зияла хоть и маленькая, но не знакомая прежде дистанция. К подъезду вела короткая дорожка, рвано обсаженная лавровыми кустами, и вот здесь, перед тем как открыть дверь, я намеревался предложить Фионе первый пробный поцелуй. Но настроение уже изменилось. Она по-прежнему держалась напряженно, крепко прижимала сумочку к груди, а я так суетился, что очень долго тупо тыкал ключом в замок, пока не заметил, что ключ вообще не тот. Когда же дверь наконец открылась и я уже занес ногу, чтобы войти, Фиона вдруг вскрикнула — нечто среднее между ахом и взвизгом, — заскочила в дом у меня перед самым носом, схватив меня за руку и втащив с собой внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней, тяжело дыша.

— Что такое? В чем дело?

— Он там был — я его видела. Лицо в кустах.

— Кто?

— Господи боже мой, откуда я знаю? Он там пригнулся и высматривал нас.

Я потянулся к дверной ручке:

— Это смешно. Я посмотрю.

— Нет! Майкл, прошу вас, не надо. — Она вцепилась в меня. — Я разглядела его лицо довольно ясно, и… я его узнала.

— Узнали его? Так кто это?

— Точно не знаю. Вообще-то я его не то чтобы узнала, но… я уже видела это лицо. Точно видела. Майкл, мне кажется, следят не за вами. Я думаю, следят за мной.

Я вывернулся из ее хватки.

— Что ж, это мы скоро уладим.

Я приоткрыл дверь и выскользнул на улицу; Фиона тоже вышла, но только на ступеньки.

Похолодало, было очень тихо. Туман волокнами висел в воздухе и странно закручивался вокруг белого света уличных фонарей. Я прошел по дорожке взад и вперед, побродил по газонам и окинул взглядом улицу по обе стороны от дома. Ничего. Потом осмотрел кусты, просовывая голову между ветвей, обламывая сучки и резко кидаясь в каждое скопление листьев. Снова — ничего.

Вот только…

— Фиона, подойдите-ка сюда на минутку…

— Ни за что в жизни.

— Слушайте, здесь никого нет. Я просто хочу убедиться, что вы тоже это чувствуете.

Она присела рядом на корточки.

— Вы его видели за этим кустом?

— Кажется, да.

— Вдохните поглубже.

Вдохнули мы вместе — два долгих пытливых шмыга.

— Странно, — произнесла она после минутного раздумья. Я уже знал, что последует. — Здесь же нигде жасмин не растет, правда?

2

Как-то вечером мы с Фионой вместе посмотрели „Орфея“ — через два или три дня после ужина в „Мандарине“. Она оправилась от страха довольно быстро, и по ночам теперь заснуть не мог я. За несколько часов до рассвета я обычно бодрствовал, устало вслушиваясь в приступы затишья, которые в Лондоне сходят за полную тишину.

…La silence va plus vite a reculons. Trois fois…[61]

Мои мысли плыли и путались бесцельной репетицией полузабытых разговоров, неприятных воспоминаний и напрасных тревог. Если разум зацикливает на подобном, быстро становится очевидно, что освободиться от этого узора можно только одним способом — встать с постели; однако это последнее, на что способен. И только когда кислотная сухость во рту становилась решительно непереносима, я находил в себе силы подняться и пойти на кухню выпить воды, после чего какое-то подобие сна мне было гарантировано, поскольку круг наконец разрывался.

…Unseulverre d’eaueclaire le monde. Deuxfois…[62]

У меня имелся будильник, всегда поставленный на девять, но я, как правило, просыпался раньше. С трудом нащупывая сознание, распознавал первый звук — не урчание машин, не дальние раскаты самолетов, а чириканье стойкой малиновки, где-то в кронах деревьев под окном моей спальни встречавшей хилый свет дня.

…L’oiseau chante avec ses doigts. Une fois…[63]

Потом я лежал в постели — полу спал, полу нет и слушал шаги почтальона на лестнице. Почему-то с самого детства я так и не утратил веру в то, что письма способны изменить мою жизнь. От одного вида письма, лежащего на коврике в прихожей, меня затапливает нетерпение, пусть и преходящее. Следует отметить, что бурые конверты такое чувство вызывают редко; конверты с окошечками — никогда. Но есть и чисто белые конверты, надписанные от руки, эти достославные прямоугольники незамутненной возможности, что в некоторых случаях являют себя порогами в новый мир, не меньше. И вот в это утро, пока я тяжелым, выжидательным взором смотрел в прихожую сквозь приотворенную дверь спальни, именно такой конверт скользнул бесшумно в квартиру, неся с собой весь потенциал перемещения меня не только вперед, в неизведанное будущее, но и к тому мгновенью моего детства больше тридцати лет назад, когда письма только начали управлять моей жизнью.

* * *

Господа Ламп, Розетт и Штепсел

Электрики с 1945 (или с без 1/4 8)

Кабель-спуск, 24

Счетчикборо

26 июля 1960 г.

Уважаемый мистер Оуэн.

Мы вынуждены принести свои извинения в связи с задержкой подключения электроснабжения в Вашем новом доме, а именно втором коровнике полевую руку от фермы мистера Нутталла.

Говоря по правде, в этих попытках нас несколько закоротила неявка на работу нашего последнего новобранца, по сравнению с прочими искрившего сообразительностью. В результате, насколько мы понимаем, Вы на несколько недель остались без питания, но в таком незаземленном напряжении, что можно вольтануться.

Вы вправе спросить, собираемся ли мы как-то шевелить нашим рубильником. Можем Вас смело заизолировать, мистер Оуэн, — питание будет подключено в ближайшем будущем по выполнении ряда замеров и п. р. о. б* А тем временем просим принять в знак нашей доброй воли этот амперический подарок — месячный заряд калорийной энергии в переменном ассортименте наших постоянных булочек (прилагается).

Искренне Ваш,

А. Даптор (завотделом претензий)

* (после реабилитации от безделья)

* * *

Давным-давно на белом свете короткая прогулка от дома моих родителей по тихим сельским дорогам могла привести вас на опушку леса. Мы жили в таком районе, где самые дальние окраины Бирмингема уже вливались в сельскую местность, в безмятежном респектабельном захолустье, немного роскошнее и благороднее, чем мой отец мог себе позволить. И каждые выходные, обычно воскресным днем, мы втроем отправлялись в этот лес на одну из тех долгих, мягко нелюбимых прогулок, что лишь гораздо позже стали сердцевиной моих самых ранних и счастливых воспоминаний. В наличии имелось несколько разных маршрутов, и каждому присваивалось собственное функциональное (но в те времена — глубоко романтичное и многозначительное) определение: „поляна“, „пруды“, „опасная тропа“. У меня же был один любимый маршрут, и хотя по нему мы гуляли не чаще, чем по остальным, он неизменно манил меня своими (даже в те годы) ностальгическими чарами. Назывался он просто — „ферма“.

На нее вы натыкались случайно. Тропинка огибала лес — широкая и утоптанная, но почему-то мало используемая; как бы ни было в действительности, память подсказывает мне именно такую версию событий — это видение рая на земле всегда предлагалось нам очень интимно и в крайнем уединении. А раем на земле эта ферма и была: она возникала перед глазами, когда вы меньше всего этого ждали, после целой череды поворотов, спусков и подъемов, казалось уводивших вас еще глубже в темную лесную чащу, — кучка амбаров и надворных построек из красного кирпича, а в центре — увитый плющом домик невероятного очарования. С одной стороны к дому подступал фруктовый сад, и деревья его пестрели желтевшими плодами, а позднее мы обнаружили, что позади него, за стеной, располагается небольшой огородик, скрытый от глаз: правильные шахматные квадратики грядок разделены гравийными дорожками и миниатюрными живыми изгородями. Но что лучше всего — невдалеке от проволочной ограды, разделявшей общественные земли и частные владения, имелся мутный пруд, в котором бултыхались утки и куда время от времени вперевалку приходил на водопой гусь. В свои следующие визиты сюда мы никогда не забывали прихватить коричневый бумажный пакет с черствыми горбушками, которые я швырял в воду, а иногда в приступе дерзости продирался сквозь проволоку на ту сторону, гуси подходили ко мне и вырывали корки у меня прямо из пальцев.

— Должно быть, это та ферма, которую видно с дороги, — сказал отец, когда мы впервые на нее наткнулись. — Та, мимо которой я езжу на работу.

— Интересно, они держат лавку? — спросила мама. — Наверняка у них дешевле, чем в деревне.

После чего она начала покупать яйца и овощи только на ферме, а вскоре такой порядок приобрел не только практический, но и светский оттенок. Еще раз продемонстрировав талант завязывать дружбу с малознакомыми людьми, моя мама зря времени не теряла и завоевала доверие жены фермера миссис Нутталл, чьи продолжительные и цветистые монологи о муках и радостях буколической жизни означали, что на несложное, казалось бы, предприятие — например, приобретение нескольких картофелин — следует выделять не менее получаса. Чтобы я в таких случаях не успел заскучать, меня представили батраку по имени Гарри — он разрешал ходить за собой хвостиком, а иногда позволял даже кормить чушек или забираться в кабину комбайна. В последующие несколько месяцев экскурсии Гарри, казалось, становились все дольше, чаще и подробнее, пока я окончательно не примелькался на ферме — меня узнавали теперь все работники, включая самого мистера Нутталла. Ко всему прочему, как раз тогда мои родители решили, что я достаточно большой мальчик и могу сам ездить на велосипеде по местным дорогам, и я по-настоящему зачастил на ферму. Иногда мама давала мне с собой пакеты сэндвичей, и я съедал их, сидя в саду или у пруда, а потом отправлялся самостоятельно исследовать хозяйственные постройки; никогда не забывал заглянуть к телятам — они из всей скотины были моими любимчиками — или вскарабкаться на кипы сена, сложенные на задах самого большого амбара, где всегда и в любых количествах можно было отыскать тощих и сонных полосатых котов. Я ложился рядом с ними в сено, озадаченный глубочайшей тайной их мурлыканья и загипнотизированный их непроницаемыми полуулыбками, от которых всегда завидовал их снам.

* * *

В то время я был влюблен в одну девочку — Сьюзан Клемент: в школе ее парта стояла рядом с моей. Волосы у нее были длинные и светлые, глаза — бледно-голубые, и теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что я ей тоже нравился, только наверняка я этого не знал: я проводил множество недель и даже, наверное, месяцев в томлении по ней, но легче было слетать на Луну, чем подобрать нужные слова, чтобы выразить свои чувства. Правда, я отчетливо помню одну ночь, когда проснулся и обнаружил ее рядом с собой в постели. Ощущение поначалу не показалось незнакомым: в том же году я уже спал в одной постели с Джоан, когда наши семьи отправились вместе в поход; но мне никогда не хотелось коснуться ее, да и чтобы она до меня дотрагивалась, не хотелось; я вообще гнал от себя такую мысль. Однако со Сьюзан я первым же делом понял — чуть рассудка не лишившись от радости, от потрясающей, ощутимой реальности происходящего: она прикасается ко мне, я прикасаюсь к ней, а вместе мы сплелись воедино, слились, перепутались двумя сонными змеями. Казалось, все до единой части моего тела соприкасаются со всеми до единой частями ее тела, казалось, отныне и впредь весь мир будет постигаться лишь прикосновением, и в затхлом тепле моей постели, во тьме за шторами спальни мы можем лишь нежно извиваться, и каждое движение, каждый крохотный порыв друг к другу будут возбуждать новые волны наслаждения, пока мы не начнем раскачиваться взад-вперед, как люлька, а потом я больше не смогу этого выдержать и должен буду остановиться. И остановившись, я проснулся — один и в отчаянии.

Это мое самое раннее воспоминание о сексе и один из трех детских снов, которые я теперь могу припомнить хоть с какой-то точностью.

* * *

Джоан жила на той же улице, через несколько домов от нас. Наши матери подружились, когда были беременны нами, поэтому мы с полным правом можем утверждать, что росли вместе. Ходили в одну школу и даже в нежном возрасте заработали себе репутацию интеллектуалов, что стало еще одним фактором, определившим нашу близость. К этому времени я уже не только в общем и целом решил для себя, что стану писателем, но у меня даже вышла первая книга — ограниченным тиражом в один экземпляр, придуманная, проиллюстрированная и написанная от руки мною лично. В повествовании, щедро усыпанном бодрыми анахронизмами, я пересказывал несколько случаев из практики викторианского сыщика; герой мой, без всякого внимания к ограничениям, налагаемым законами об авторском праве, был вылеплен по образу и подобию персонажа одного из многих комиксов, составлявших основу моего внеклассного чтения. У Джоан также имелись литературные амбиции: она писала историко-любовные романы, обычно касавшиеся судеб той или другой жены Генриха VIII. По моему же мнению — не то чтобы я бывал настолько черств, чтобы сообщить ей об этом, — работа ее была очень незрелой. Характеры обрисованы бледно по сравнению с моими, да и грамматика хромала. Но нам нравилось показывать свои произведения друг другу.

Мы с Джоан часто ездили на ферму мистера Нутталла вместе. Поездка была короткой — не дольше десяти минут — и проходила по совершенно сказочному отрезку дороги: под уклон, но не слишком круто, как раз чтобы немного разогнаться, снять ноги с педалей и лететь вперед, а ветер сечет лицо и свистит в ушах, и в уголках глаз закипают сладкие слезы восторга. Разумеется, обратный путь — совсем иное дело. Обычно приходилось слезать с великов и толкать их. Будучи детьми сознательными — что не очень естественно, как мне сейчас видится, — мы знали, что за нас будут волноваться родители, если мы не вернемся домой через пару часов, а это значило, что наши визиты на ферму поначалу были событиями заполошными и эпизодическими. Мы брали с собой книги, карандаши, бумагу и что-нибудь поесть, но, как правило, от недостатка усердия проводили время с Гарри и животными. В любом случае такими я вспоминаю весну и начало лета 1960 года — еще до того, как мы с Джоан сделали свой исторический шаг и зажили одним домом.

Тут требуется кое-что пояснить. К тому моменту я уже несколько месяцев присматривался к одному пустовавшему коровнику — насколько я видел, претендентов на него не было. С определенной настойчивостью я принялся канючить, и мама через некоторое время уступила: сходила к миссис Нутталл и вежливо осведомилась, нельзя ли мне его как-то использовать.

— Он пишет книгу, — с затаенной гордостью объяснила она, — и ему нужно такое место, где было бы мирно и покойно.

Миссис Нутталл, судя по всему, быстро передала эту информацию своему супругу, на которого известие произвело такое впечатление, что он взял это дело под свою личную ответственность; и когда я приехал на ферму в следующий раз и потянул на себя тяжелую створку на ржавых петлях, то в темном интерьере коровника обнаружил, что мое новое убежище оборудовано письменным столом (в реальности, скорее всего, ненужным верстаком) и небольшим деревянным табуретом, а голая лампочка, свисавшая на шнуре со стропил, укрыта выцветшим зеленым абажуром. И это оказалось только начало. В течение лета я переместил в этот мрачный приют все любимые книжки и рисунки из своей спальни; миссис Нутталл снабдила меня двумя вазами и регулярно пополняла в них запасы ирисов и хризантем; а Гарри даже умудрился починить импровизированный гамак, присобаченный к стене в углу коровника двумя крепкими гвоздями — подразумевалось (довольно опрометчиво, если хотите знать мое мнение), что гвозди способны выдержать вес моего тела в лежачем положении. Короче говоря, я приобрел новое жилище, и мне казалось, что большего счастья на свете не бывает.

Но вскоре мне суждено было обнаружить — бывает. Однажды утром в самом начале школьных каникул я прибыл к коровнику и увидел, что под створку ворот подсунут белый конверт. Адресовано мне — подписано отцовским почерком. То было мое первое письмо.

* * *

Ассоциация жителей фермы Нутталл

Кудах-тах-плаза,

Птичий двор,

Зобишр

19 июля 1960 г.

Уважаемый мистер Оуэн.

Могу ли я выразить от имени всех наших жителей, насколько в восторге мы от того, что Вы предпочли обосноваться в незанятом коровнике мистера Нутталла.

Известие об этом всколыхнуло радостью всю ферму. Некоторые из нас даже покрылись гусиной кожей и не могут сдержать животного нетерпения, дожидаясь возможности хотя бы на цыпочках осмотреть ваше новое жилье. Коровы только и м-мусолят эту новость, а лошади просто бьют копытом, предвкушая знакомство с новым соседом.

Сначала Вам может показаться, что некоторые птицы не особо высокого полета при виде Вас странно хохлятся или чрезмерно кудахчут. Но не забывайте, пожалуйста: многие обитатели нашей фермы не настолько образованны, как Вы, — прямо скажем, не могут произнести ни бе, ни ме, ни кукареку. Я надеюсь, что Вас не смутит свинское поведение или ослиное упрямство некоторых Ваших соседей.

Не стесняйтесь и залетайте поболботать в любое удобное для Вас время — мы с моими женами очень любим гостей. Иногда в этом птичьем гомоне жить очень неприятно, а запах здесь бывает как в настоящем свинарнике.

Искренне Ваш,

Петр Петушек

(Почетный Павлин).

* * *

Следующий сон, который я помню, — самый короткий из трех, но он был так ярок и жуток, что я орал во весь голос, пока отец не прибежал из спальни меня успокаивать. Когда он спросил, что случилось, я мог пролепетать только, что мне приснился кошмар: надо мной склонялся какой-то человек и так пристально всматривался мне в лицо, что я решил — он собирается меня убить. Отец присел на край кровати и начал гладить меня по голове. Через некоторое время я, видимо, уснул.

Я мог бы, наверное, сказать ему еще одну вещь, только в то время и сам ее не очень понял, а потому сон показался мне таким страшным. По правде говоря, человека этого я узнал — то был я сам. Я сам, только старше, смотрел на себя маленького, и лицо мое изуродовала дряхлость, изрезали морщины боли — как древнюю маску.

* * *

Одним из увлечений отца была фотография. У него имелись ящичный фотоаппарат в кожаном чехле и самодельная вспышка, а лабораторию он устраивал в ванной — залеплял окошко черной бумагой и наливал в раковину проявитель, но однажды не подрассчитал и сжег всю эмаль. После этого мама запретила ему пользоваться ванной. А до того он успел приехать на ферму мистера Нутталла и запечатлеть на снимках нас с Джоан на вершине нашего домашнего блаженства.

Да, мы с ней теперь жили вместе. Или, по крайней мере, писали вместе, ибо я с опаской согласился на сотрудничество: мой викторианский сыщик должен был перенестись в эпоху Тюдоров, чтобы распутать одно загадочное убийство по просьбе самого Генриха VIII. (Весь этот сюжет, насколько я припоминаю, был, в сущности, вдохновлен „Машиной времени“, которую в то время отец мне как раз читал на сон грядущий.) Для этого у миссис Нутталл был выпрошен еще один табурет, и мы с Джоан сидели друг напротив друга, сочиняли свои главы и передавали их друг другу по верстаку, а в перерывах дышали свежим воздухом и искали вдохновения, гуляя по миниатюрному садику. Что и говорить — предприятие оказалось безуспешным: историю мы так и не дописали, а когда через двадцать с лишним лет вспомнили о ней, то так и не смогли сказать, что стало с рукописью.

Тем не менее именно в тот краткий период нашего творческого партнерства отец сделал свой снимок. На нем мы запечатлены в характерных позах: Джоан сидит, нетерпеливо выпрямившись, лицо озарено доверчивой ухмылкой, а я наполовину отвернулся от объектива, к губам поднесен карандаш, а голова склонена под весьма задумчивым углом. Отец сделал два отпечатка и подарил нам. Много лет, как Джоан мне потом рассказывала, она держала свой снимок в тайном ящичке рядом с самыми дорогими сокровищами. Я же повесил фотографию у себя в спальне, и вскоре она потерялась — это часто бывает с детскими вещами.

* * *

Аукцион-Банк Лтд.

Счетные палаты,

Барыш-стрит, Шиллингам

23 июля 1960 г.

Уважаемый мистер Оуэн.

Мы с большим интересом узнали, что Ваше денежное содержание на карманные расходы недавно выросло на 6 пенсов в неделю. С увеличением Вашего недельного дохода до 3 шиллингов, нам представляется. Вы должны быть заинтересованы в тех новых возможностях, которые мы предлагаем своим экономным вкладчикам.

Например, мы могли бы порекомендовать сберегательный счет „Золотое дно“. Пакет предложений подразумевает минимум инвестиций и максимум роста. Один из наших клиентов, открывший подобный счет лишь в прошлом месяце, уже подрос чуть ли не до 6 фунтов и 6 даймов.

Если же Вам это не по нутру, то как сельскому жителю мы можем сделать Вам Особое Предложение: „Свинка-Копилка“. Мы предоставляем свинку и прорезь. Вы — наличные. Экономить Вы теперь сможете не только на колбасных обрезках: в конце года Вам удастся скопить больше чем 1 фунт сальца, и одно это выведет Вас за бюджетные рамки „подопытного кролика“. Вкладывать же придется лишь шесть пенсов в неделю — мы не предлагаем Вам рисковать в биржевой игре.

Кстати, как один из наших самых уважаемых вкладчиков, Вы имеете право вступить в Клуб членов банка, который собирается после дождичка в четверг в таверне „Поле чудес“ на вечера капитальных развлечений и изысканной кухни. Если Вам по вкусу капуста, дрожжи или просто зелень, мы с радостью разместим у себя и Вашего поросенка.

Ваш должник и доходяга,

Мидас Хват

(управляющий).

* * *

И еще один сон я помню очень четко — он приснился несколько лет спустя, когда мне стукнуло пятнадцать. В среду, 27 марта 1968 года, ранним утром мне приснилось, что я лечу на маленьком реактивном самолете и вдруг без всякой видимой причины начинаю пикировать к земле. У меня в ушах до сих пор звучит тихий гул двигателя, неожиданно захлебнувшийся кашлем, я до сих пор вижу возникшую из ниоткуда стену густой серой тучи. Плексиглас кокпита вдруг громко лопается, и меня обсыпает осколками, они секут мне руки и плечи, а порыв ветра больно отшвыривает меня к задней стене кабины — и мы падаем, несемся вниз с невероятной скоростью, а сам я пуст внутри, тело мое — полая оболочка, рот открыт, и все, что во мне было, осталось где-то позади, наверху, в небесах, а грохот оглушителен, жутко воет двигатель и ревет ветер, но в этой какофонии я все равно слышу свой голос, ибо повторяю одну фразу — то ли себе, то ли какому-то слушателю где-то не здесь, — ровно и без всякого выражения я повторяю снова и снова: „Я падаю. Я падаю. Я падаю“. И вот — окончательный визг металла, пронзительный скрежет раздираемого на части фюзеляжа, и самолет наконец разлетается в разные стороны миллионом обломков, а я свободно падаю вниз, стремительно погружаюсь, ничем не скованный, и между мною и землей ничего нет, лишь синее небо, и я вижу очень ясно, как земля рвется мне навстречу: очертания континентов, острова, большие реки, ширь водных пространств. Мне уже не больно, я уже не боюсь, я уже забыл, каково это — чувствовать боль и страх; я просто замечаю, что тень земли начинает поглощать нежную синеву неба, и этот переход из синевы в черноту постепенен и очень красив.

А потом я просыпаюсь — не в дрожи, не в поту, не зову отца, а просто ощущаю спад чудовищного напряжения, даже какое-то сожаление: вокруг — тени так хорошо знакомой мне спальни, за шторами — безразличная ночь. Я поворачиваюсь на другой бок и несколько минут тихо лежу, а потом проваливаюсь опять — на сей раз в прозрачный и ясный сон без сновидений.

Два дня спустя, в пятницу утром, за завтраком отец передал мне номер „Таймс“, и я узнал, что погиб Юрий Гагарин, а с ним — его второй пилот, что их двухместный тренировочный реактивный самолет разбился под Киржачем именно тогда, когда мне приснился тот сон[64]. Последний раз голос Юрия слышали, когда он, пытаясь направить самолет в сторону от населенного пункта, спокойно сообщил: „Я падаю“. Сначала я этому не поверил, пока сам на следующий день не увидел в газете фотографию того здания, в котором для прощания выставили его прах, — Центральный дом Советской Армии; вокруг него по траурным улицам вилась колонна людей — по шестеро в ряд, длиной три мили.

* * *

… Si vous dormez, si vous revez, acceptez vos reves. C’est le role du dormeur…

На пол упал конверт. Поскольку ничто другое с постели меня поднять не могло, я немедленно спустил ноги с кровати и кинулся за ним в прихожую. На нем стояла марка почтового отправления первого класса, и оно было адресовано „Мистеру Оуэну, Эск.“ — элегантным паучьим почерком. Решив не бегать на кухню за ножом, я нетерпеливо и грубо вскрыл конверт большим пальцем, прошел с ним в гостиную и приступил к чтению нижеследующего послания. Изумление мое росло с каждой фразой.

Уважаемый мистер Оуэн.

Эта короткая, слишком поспешно составленная записочка должна послужить извинением и выступить своего рода пропозицией.

Сначала — извинения. Я совершил — и поспешу в этом первым признаться — ряд преступлений против Вашей собственности и Вашей личности. Мое единственное оправдание — в действительности моя единственная претензия на Ваше милосердие и прощение — заключается в том, что я всегда и неизменно действовал из соображений человечности. Вот уже много лет я интересуюсь делом мисс Табиты Уиншоу, чье долгое и незаконное заключение считаю одной из самых шокирующих несправедливостей, с которыми сталкивался за всю свою профессиональную карьеру. Соответственно, когда из объявления, размещенного Вами в „Таймс“ я узнал, что Вы предпринимаете собственное расследование обстоятельств, имеющих некоторое отношение к данному делу, любопытство мое сразу разгорелось.

Вы должны простить некоторую эксцентричность, мистер Оуэн (или, если позволите, Майкл, ибо должен признать, что, прочтя два Ваших превосходных романа, я ощущаю, что мы с Вами — старые и близкие друзья), — итак. Вы должны простить некоторую эксцентричность, как я уже сказал, старому чудаку, который, вместо того чтобы обратиться к Вам непосредственно, предпочел прощупать территорию заблаговременно в соответствии со своими старыми и проверенными методами. Должен признаться, Майкл, что это именно я взломал контору Ваших замечательных издателей и умыкнул Вашу рукопись; это я преследовал Ваше такси на следующий день; это я, желая вступить в личный контакт с Вами с целью заверить Вас в моих самых благих намерениях, приблизился к Вам около ресторана в Баттерси и был почтен — хоть и несколько удивлен при этом — получением подарка в виде суммы в двадцать пенсов от Вашей очаровательной спутницы (чек на вышеозначенную сумму Вы найдете приложенным к сему посланию); и это я, как Вы наверняка уже догадались, следовал за вами из ресторана, своими старыми ногами пытаясь не отстать от Вас, и наконец, прискорбно не рассчитав, напугал вышеупомянутую спутницу, о чем весьма сожалею, в тот самый момент — если верить моей интерпретации всей ситуации, — когда Вы с ней намеревались перейти к отношениям восхитительнейшей близости.

Способны ли Вы простить такой предосудительный перечень достойных всяческого порицания актов поведения? Мне остается лишь надеяться, что моя нынешняя искренность отчасти послужит покаянием.

А теперь, Майкл, что касается пропозиции. Мне представляется ясным, что мы с Вами, как независимые агенты, в наших соответствующих расследованиях достигли определенного предела. Пришло время объединить наши усилия. Позвольте мне заверить Вас, что в моем распоряжении находится большое количество информации, способной помочь Вам в Вашей работе, и я с готовностью ею поделюсь. Со своей стороны взамен я просил бы Вашего разрешения взглянуть только на один предмет, а именно: клочок бумаги, упомянутый в первых эпизодах Вашей восхитительной хроники, записку, нацарапанную Лоренсом Уиншоу, которую Вы описали с изяществом и точностью, столь характерными, если можно так выразиться, для Вашего повествования в целом, как „всего-навсего записку, нацарапанную Лоренсом своему дворецкому: хозяин просил подать ему легкий ужин в кабинет“. Я полагаю, этот клочок бумаги — который я некогда собственноручно и тщетно пытался добыть, но по необъяснимому капризу Судьбы он, судя по всему, теперь оказался в Вашем владении, — обладает сущностной значимостью для подтверждения здравомыслия и невиновности мисс Уиншоу; что он, иными словами, должен содержать некое закодированное значение или же ключ, ранее ускользавший от понимания — я полагаю. Вы не поймете это превратно — человеком, вероятно не обладающим широтой и разнообразием моего опыта в подобных делах.

Мы должны встретиться, Майкл. Другого варианта здесь просто нет. Мы должны условиться о рандеву, и время терять нам нельзя. Могу ли я сделать Вам дерзкое маленькое предложение касательно предполагаемого места нашей встречи? От моего внимания не ускользнуло, что в следующий четверг в галерее „Нарцисс“ на Корк-стрит (владелец коей — Родерик Уиншоу, как Вам наверняка хорошо известно) будет проводиться предварительный показ — в полном соответствии со спецификой галереи — неких, без сомнения, безвкусных новых живописных работ, принадлежащих кисти юного представителя мелкой аристократии. Как мне представляется, мы можем быть уверены, что притягательность подобного события не окажется для лондонских cognoscenti[65] столь великой, чтобы два незнакомых между собой человека не смогли опознать друг друга в образовавшемся скоплении народа. Я буду там ровно в семь тридцать. С нетерпением жду удовольствия от Вашего общества, а с еще большим трепетом предвкушаю зачин того, что я бы счел плодотворным и сердечным профессиональным сотрудничеством.

Письмо заканчивалось простым „С искреннейшим уважением“ и витиеватой подписью

[Финдлей Оникс]

(детектив).

Родди

1

Фиби стояла в углу галереи, где и провела последние четверть часа. Бокал прилипал к пальцам, а вино нагрелось, и пить его было неприятно. До сих пор никто не остановился с нею поговорить и даже не засвидетельствовал ее присутствие. Она чувствовала себя невидимкой.

Тем не менее трое гостей были ей знакомы. Например, она узнала Майкла, хотя встречались они только раз, да и то больше восьми лет назад, когда он только собирался приступить к работе над биографией Уиншоу. Как он поседел. Вероятно, не помнит ее, а кроме того — занят беседой с совершенно седым и весьма разговорчивым пенсионером, который только и делал, что отпускал грубые замечания о картинах, едва войдя в галерею. Так, еще Хилари, но это ладно. Им все равно друг другу сказать нечего.

И наконец, разумеется, сам Родди. Фиби уже несколько раз ловила его виноватый взгляд и видела, как он в панике отворачивается. Значит, на мировую идти не собирается. Неудивительно: она и на открытие-то пришла лишь затем, чтобы ему стало неловко. Однако наивно было думать, что это ей чем-то поможет. Неловко в первую очередь стало ей самой, пока она наблюдала, с какой легкостью Родди лавирует среди друзей и коллег, болтает, сплетничает. Фиби твердо знала: им всем отлично известно, кто она и в какой отдаленной вероятной связи состоит с галереей. От одной этой мысли у нее вспыхнули щеки. Но она выдержит. Она справится. Лишь покрепче сожмет бокал и выстоит.

В конце концов, этот вечер не угрожает ничему — по сравнению с теми волнами унижения, что обрушились на нее, когда она впервые вошла в эти двери больше года назад.

* * *

Фиби рисовала всегда — сколько себя помнила, — и талант ее с ранних лет был очевиден для всех, кроме нее самой. На каждом родительском собрании учитель рисования превозносил ее до небес, однако его коллеги редко могли подкрепить его восторги — ее академическая успеваемость в целом разочаровывала. Закончив школу, Фиби не нашла в себе силы духа поступить в колледж искусств, а пошла учиться на медсестру. Через несколько лет друзьям удалось убедить ее, что это ошибка, и она проучилась три года в Шеффилде, где ее стиль быстро изменился. В один момент перед нею простерлась бесконечность неожиданных свобод: за несколько жадных, невероятных недель она открыла для себя фовизм и кубизм, футуристов и абстрактных экспрессионистов. Писать пейзажи и портреты она уже умела, а теперь принялась творить плотные, беспорядочные холсты, заполненные несочетающимися деталями и пронизанные очарованием физических подробностей. Приходилось пользоваться малопривлекательными источниками вроде учебников по медицине, альбомов по зоологии и энтомологии. Впервые в жизни она начала много читать, и в „пингвиновском“ издании Овидия нашла источник вдохновения для первой серии больших полотен, отразивших течение, нестабильность и неразрывность человеческого и животного миров. Не осознавая этого, ибо в тот период Фиби не позволяла ничему отвлекать себя от творческого возбуждения, она постепенно ступала на опасную территорию, ибо направлялась к столь немодной точке слияния абстрактного и образного — между декоративностью искусства и его понятностью для публики. Ей суждено было стать непродаваемой.

Но прежде чем она в этом удостоверилась, начались спады: сначала кризис веры, а затем в конце второго курса она и вовсе бросила учебу и вновь ушла в медсестры. Несколько лет Фиби не писала, а когда все же взялась за кисть, в ней вспыхнули новая страсть и настойчивость. Фиби сняла половину студии в Лидсе (где теперь и жила) и уходила из нее только спать. Начались небольшие выставки — в библиотеках, центрах образования для взрослых. Были и случайные заказы — правда, ни один по-настоящему не увлекал и не будил воображения.

Один из ее шеффилдских преподавателей, с которым она время от времени выходила на связь, как-то раз пригласил ее выпить и спросил, не пора ли уже показать работы каким-то лондонским галереям. Чтобы облегчить процесс, он предложил свои рекомендации: Фиби могла обратиться в галерею „Нарцисс“ на Корк-стрит и упомянуть его. Она преподавателя поблагодарила, но весьма осторожно: у нее имелись некоторые сомнения насчет его предложения. Влияние на Родерика Уиншоу, коим так хвалился этот преподаватель, среди ее однокашников было расхожей шуткой — они так и не смогли найти этому влиянию никаких подтверждений. С Родди преподаватель ходил в одну школу — это правда, но ничто не доказывало, что их дружба была хоть сколько-нибудь тесной или что в последующие годы знаменитый арт-дилер хоть как-то стремился поддерживать эти отношения. (Например, когда его пригласили прочесть в колледже лекцию, он о ней начисто забыл и так и не появился.) Тем не менее возможность казалась реальной, Фиби любезно предложили шанс, и отказываться большого смысла не было. На следующее утро Фиби позвонила в галерею, поговорила с бодрой и отзывчивой секретаршей, и на следующую неделю ей назначили встречу. Несколько дней она отбирала слайды своих работ.

* * *

Закрыв за собой стеклянную дверь галереи, Фиби поняла, что сумасшедший лязг Лондона мгновенно стих, а она вступила в обитель искусств — тихую, клинически чистую и престижную. Дальше она шла на цыпочках. Галерея занимала простое прямоугольное помещение, у задней стены стоял стол, из-за которого Фиби весьма угрожающе улыбалась невероятно красивая блондинка лет на пять моложе. Фиби пробормотала подобие приветствия и, не решаясь двинуться дальше, несколько секунд разглядывала картины на стенах. Это помогло: картины были кошмарны. Фиби поглубже вдохнула и поволокла непослушные ноги к столу, к надменной секретарше. Утром Фиби чуть ли не до самого поезда раскладывала слайды; теперь же она поняла, что время можно было потратить с большей пользой. Следовало тщательнее выбирать одежду.

— Чем могу служить? — спросила блондинка.

— Меня зовут Фиби Бартон. Я приехала показать вам свои работы. У вас должно быть записано.

Фиби села, хотя ее не приглашали.

— Вы имеете в виду, что вам назначена встреча? — переспросила блондинка, перелистнув чистые страницы ежедневника.

— Да.

— Когда вам ее назначали?

— На прошлой неделе.

Блондинка досадливо поморщилась.

— Меня на прошлой неделе не было. Должно быть, вы разговаривали с Маршей, нашим временным секретарем. Ее не уполномочивали назначать встречи.

— Но мы условились о дате и времени.

— Прошу прощения, но здесь ничего не записано. Вы живете поблизости? Мне бы не хотелось думать, что вы напрасно ехали издалека — из Чизвика, скажем.

— Я приехала из Лидса, — сказала Фиби.

— А! — кивнула блондинка. — Да, разумеется. Ваш акцент. — Она закрыла ежедневник и шумно вздохнула, — Ну что ж, раз вы приехали из такой глуши… Вы привезли слайды, полагаю?

Фиби вытащила прозрачную папку и, передавая ее секретарше, сказала:

— Видите ли, я должна была показать их мистеру Уиншоу. Они друзья с моим бывшим преподавателем, и мне сказали…

— Родди сейчас на встрече. — Блондинка взяла слайды и с полминуты смотрела их на просвет. — Нет, боюсь, нам это не подходит.

Она передала папку обратно.

Фиби невольно съежилась. Она уже презирала эту блондинку, но понимала, что абсолютно бессильна перед нею.

— Но вы же едва на них взглянули.

— Простите. Это не то, что нам требуется в настоящее время.

— А что вам требуется?

— Возможно, вам имеет смысл обратиться в галереи помельче, — с ледяной улыбкой ушла от ответа блондинка. — Некоторые сдают свои стенды художникам-любителям. Я не знаю, какую плату они берут.

В этот момент из арки в конце галереи появился высокий, хорошо сложенный человек лет около сорока.

— Все в порядке, Люсинда? — Хотя он сделал вид, что Фиби не заметил, она сразу поняла, что ее краем глаза изучают и оценивают.

— Мне кажется, у нас возникло легкое недопонимание. Вот эта дама, мисс Баркер, пребывает под впечатлением, что ей назначена встреча с вами, поэтому она привезла свои наброски.

— Все в порядке. Я ждал мисс Бартон, — ответил человек и протянул Фиби руку. Та пожала ее. — Родерик Уиншоу. Почему бы нам не зайти ко мне в кабинет, чтобы я смог рассмотреть ваши работы? — Он повернулся к секретарше. — Пока все, Люси. Можешь сходить пообедать.

В кабинете он бросил на слайды еще более мимолетный взгляд. Новенькая его заинтриговала, и он уже знал, чего от нее хочет.

— Гарри рассказывал мне о вашей работе, — солгал он после минутной паузы, во время которой изо всех сил старался припомнить имя старого знакомого, коего настойчиво избегал последние двадцать лет. — И я рад, что могу познакомиться с вами лично. Очень важно установить такой контакт.

В порядке установления такого личного контакта он и пригласил Фиби на лат. Она же, как могла, старалась сделать вид, что понимает, о чем говорится в меню, и ей удалось воздержаться от замечаний по поводу указанных в нем цен, хотя сначала показалось, что там полно опечаток. В конце концов, платит он.

— Видите ли, сегодня на рынке, — говорил Родди, пережевывая блинчики с копченым лососем, — наивно полагать, что удастся продвинуть работу художника вне зависимости от его личности. У художника должен быть свой образ — нечто такое, что можно продавать в газетах и журналах. Не имеет значения, насколько изумительны сами картины: если вам нечего сказать о себе, когда вас явится интервьюировать дамочка из „Индепендент“, у вас будут проблемы.

Фиби слушала, не перебивая. Несмотря на декларируемый интерес к ее личности, именно молчание, судя по всему, от нее и требовалось.

— Кроме того, разумеется, очень важно, чтобы вы умели хорошо фотографировать. — Родди самодовольно ухмыльнулся. — Но с этим, я полагаю, у вас все в полном порядке.

Казалось, Родди как-то странно суетлив. Хотя он явно стремился произвести на Фиби впечатление, в ресторане, похоже, было полно каких-то его знакомых, и большую часть времени он смотрел поверх ее плеча, пытаясь встретиться взглядом с кем-то из важных едоков. Стоило Фиби заговорить о живописи — она полагала, что оба разделяют интерес к ней, — как Родди незамедлительно переходил на другую тему.

Через сорок минут он попросил счет — ни на десерт, ни на кофе времени уже не хватало. На два часа у него была назначена другая встреча.

— Жуткое занудство. Какой-то журналист пишет очерк о подающих надежды художниках, наверное, хочет услышать от меня какие-то имена. Я бы и дергаться не стал, но если с этими людьми не сотрудничать, галерея в прессу не попадет вообще. Вы кого-нибудь можете вспомнить?

Фиби покачала головой.

— Простите, что все в такой спешке. — Родди опустил взгляд и умерил тон до смущенного раскаянья. — Я чувствую, что мы с вами едва познакомились.

Его замечание показалось ей забавным — общие темы для беседы закончились у них минут через пять после начала, — но она услышала собственный голос:

— Да, это верно.

— Где вы остановились в Лондоне? — спросил он.

— Я вечером возвращаюсь домой, — ответила Фиби.

— Это настолько необходимо? Я просто подумал, вы могли бы переночевать у меня. Места в квартире хватает.

— Очень любезно с вашей стороны. — Фиби немедленно исполнилась подозрений. — Но мне завтра на работу.

— Разумеется. Но послушайте, мы должны в ближайшее время увидеться снова. Мне бы хотелось взглянуть на ваши работы по-настоящему. Вы должны мне про них рассказать подробнее.

— Да, только я не слишком часто сюда приезжаю — работа, да и цены на билеты…

— Понимаю. Вам, должно быть, приходится нелегко. Но я и сам бываю в Лидсе. У моего семейства в той части света дом. — Родди взглянул на часы. — Черт бы побрал эту встречу. Хотя вот что — отчего бы вам прямо сейчас ко мне не заскочить? Квартира у меня тут рядышком, сразу за углом, а я через час освобожусь, и мы… Ну, как бы продолжим. А до вечернего поезда у вас останется еще масса времени.

Фиби встала.

— Попытка засчитывается. Хотя и не очень изящно. — Она перекинула сумку через плечо. — Если бы я знала, что под контактом вы имели в виду это, не стала бы вводить вас в такие расходы. Будьте добры, верните мне мои слайды.

— Я отправлю их вам почтой, если настаиваете, — ответил Родди, а потом зачарованно смотрел, как она без единого слова поворачивается и выходит из ресторана. Похоже, будет гораздо забавнее, чем он рассчитывал.

* * *

— Он подонок, — сообщила Фиби своей соседке по студии Ким, когда они вечером утешались на кухне кофе.

— А другие что — лучше? Весь вопрос в том, симпатичный или нет.

— Едва ли это имеет значение, — сказала Фиби. (К собственной досаде, она поняла, что Родди довольно симпатичен, хотя чересчур хорошо сам это осознает.)

Она не думала о нем до самых выходных, когда ей позвонил взволнованный отец и спросил, видела ли она субботний номер „Таймс“. Фиби вышла на улицу, купила газету и обнаружила, что ее имя упоминается среди нескольких молодых художников, которым предрекают расцвет карьеры в следующем десятилетии.

„Я стараюсь быть очень осторожным в предсказаниях, поскольку история легко может их опровергнуть, — говорит один из ведущих лондонских арт-дилеров Родерик Уиншоу, — но из всех новых художников, работы которых мне довелось видеть в последнее время, самое большое впечатление на меня произвела Фиби Бартон, молодая и многообещающая художница из Лидса“.

Ким считала, что Фиби должна позвонить и поблагодарить Родди, но та не стала, изо всех сил стараясь не выказывать удовольствия. Тем не менее, когда несколько вечеров спустя он позвонил сам, Фиби первым делом сказала:

— Я прочла ваши слова в газете. Очень мило с вашей стороны.

— А, это? — отмахнулся Родди. — Я бы не стал придавать этому слишком большого значения. После публикации о вас несколько раз спрашивали, но пока говорить об этом рано.

Сердце Фиби скакнуло.

— Спрашивали?

— Собственно, я и звоню, — продолжал Родди, — выяснить, чем вы занимаетесь в эти выходные. Я как раз собираюсь в семейное гнездышко и хотел узнать, не согласитесь ли вы меня сопровождать. Там и посмотрим хорошенько ваши работы. Я мог бы в субботу подобрать вас в Лидсе, и мы бы вместе поехали дальше.

Фиби задумалась. Весь уик-энд наедине с Родериком Уиншоу? Да ей одного обеда вполне хватило. Кошмар, кошмар…

— Отлично, — сказала она. — Это будет очень славно.

2

Родди окинул взглядом муниципальный квартал и решил, что свой спортивный „мерседес“ на его стоянке не оставит. Парковать машину на склоне напротив не то школы, не то культурного центра тоже не слишком улыбалось: когда он запирал двери, за ним наблюдали два юных громилы, похоже, готовых, едва он отвернется, весело расколошматить стекла и проткнуть шины. Родди надеялся, что Фиби готова и ему не придется болтаться в этой богом забытой дыре ни минутой дольше, чем необходимо.

У подъезда многоквартирной башни он нажал на кнопку и представился в домофон. Ответа не последовало — лишь дверь резко зажужжала и открылась. Родди в последний раз оглянулся: на пропеченной солнцем площадке шумели дети, нагруженные покупками молодые мамаши толкали вверх по склону коляски из центра города — и шагнул в вестибюль. Внутри было сыро и очень дурно пахло. Лифт выглядел особенно омерзительно, но подниматься на одиннадцатый этаж пешком невозможно — вспотеешь и запыхаешься, а Родди намеревался произвести впечатление. Поэтому он стиснул зубы, зажал ноздри и с облегчением понял, что подъем прошел относительно быстро и безболезненно. Далее следовало преодолеть мрачный коридор, освещенный цепочкой чахлых сорокаваттных лампочек, особенно убогих по сравнению с яркостью оставшегося снаружи субботнего дня. Едва Родди решил, что окончательно заблудился, как одна дверь открылась и оттуда ему помахала Фиби. Настроение сразу улучшилось: в таком интерьере она выглядела еще ослепительнее, чем раньше, — и сомнения, одолевавшие его всю дорогу из Лондона, моментально испарились под натиском желанья.

— Заходите, — сказала Фиби. — Я почти готова. Ким только что заварила чай.

Родди удивился, оказавшись в светлой и просторной гостиной. На диване развалился молодой человек в майке и драных джинсах — он смотрел телевизор, переключая каналы между „Трибуной“ и какой-то черно-белой комедией по Би-би-си-2. К Родди он даже головы не повернул.

— Это Дэррен, — сказала Фиби. — Дэррен, это Родерик Уиншоу.

— Приятно познакомиться, — произнес Родди.

Дэррен хрюкнул.

— Он приехал из самого Лондона, — сказала Фиби, дотягиваясь до кнопки питания телевизора. — И ему, наверное, хотелось бы прийти в себя.

— Эй, я же смотрю!

Телевизор остался включенным, а Фиби удалилась к себе в комнату заканчивать со сборами. Родди забрел в кухню, где аккуратная женщина с волосами песочного цвета разливала чай.

— Вы, должно быть, Родди, — сказала она и протянула ему чашку. — Я Ким. Мы с Фиби тут вместе живем. За наши грехи. — Она хихикнула. — Вам с сахаром?

Родди покачал головой.

— Мы так рады, что на ее стороне наконец-то появился кто-то значительный, — сказала Ким, накладывая себе три ложки с горкой. — Именно так ей и нужно прорваться.

— Ну, я определенно намереваюсь… сделать все, что в моих силах, — ответил Родди, которого такой напор застал несколько врасплох.

Из спальни вышла Фиби — под мышкой у нее была довольно габаритная папка.

— Она войдет в машину?

У Родди перехватило дыхание:

— Боюсь, не втиснется.

— Ну-у… — Казалось, Фиби сомневается. — Вы же сами сказали, что хотели взглянуть на мои работы. Вы ведь за этим приехали, правда?

— Я думал, все они есть на слайдах.

— Не все. — Фиби просияла. — А можно и прямо сейчас посмотреть, если хотите. Займет от силы час-другой.

Это, конечно, последнее, чего ему хотелось.

— Думаю все же, что поместится. Придется немного передние спинки наклонить.

— Спасибо, — сверкнула улыбкой Фиби. — Сейчас сумку принесу.

Из гостиной, шаркая ногами, возник Дэррен.

— Где мой чай?

— Я думала, ты в „Сэйнзбери“ собираешься, — сказала Ким, накладывая ему сахар.

— Так только в шесть закрывается.

— Да, но к тому времени там уже ничего не останется.

— Сейчас регби начнется.

— Дэррен, что твоя штанга делает у меня в комнате? — Фиби уже стояла в прихожей с вещами.

— Там больше места. А что, мешает?

— Еще как, черт возьми, мешает. Когда я вернусь, чтоб ее там не было, договорились?

— Ну ладно, раз ты так переживаешь.

— Что ж, спасибо за чай, — произнес Родди, не отпивший ни глотка. — Нам, наверное, пора.

— Хороший пидж, — заметил Дэррен, когда Родди протискивался мимо него из кухни, — Типа, из „Некста“, наверное, да?

Обсуждаемый пиджак — из кремового полотна, спортивного покроя — шился на заказ и стоил больше пятисот фунтов.

— От „Чарльза“, на Джермин-стрит, — ответил Родди.

— Фига себе. Я так и думал. Откуда-то оттуда.

Фиби послала ему презрительный воздушный поцелуй и сказала:

— Пока, Ким. Я позвоню, когда буду возвращаться.

— Ладно, давай смотри там. Приятно провести время — и не делай ничего… ничего, о чем потом придется жалеть.

Родди, к счастью, этого уже не слышал.

* * *

— Этот парень — идиот, — сказала Фиби, когда они ехали по трассе А1 к Тирску. — А из квартиры его сейчас никак не выкуришь. Меня он уже начинает угнетать.

— Ваша соседка, мне кажется, очень приятная.

— Правда, ужасно расстраивает, когда друзья выбирают себе совершенно неподходящих партнеров?

Родди подбавил газу так, что до передней машины осталось футов десять, и нетерпеливо помигал фарами. Пока в среднем удавалось держать девяносто пять миль в час.

— Я вас отлично понимаю, — сказал он. — Вот, к примеру, есть у меня один приятель. Два года уже помолвлен с одной женщиной — кузиной герцогини _____________________, кстати. Выглядит она не очень, но потрясающие связи. А ему хотелось заняться оперой, видите ли. И вот ни с того ни с сего он без всякого предупреждения разрывает помолвку и закручивает какое-то дельце с совершенно посторонней дамочкой — учительницей начальных классов, если угодно. Никто — просто никто о ней никогда не слыхал. Как вдруг бац! — они женятся. И подумать только — очень счастливы. Хотя мне по-прежнему кажется, что ему стоило закусить губу и остаться с Мариэллой. Теперь мог бы управлять Английской национальной оперой. Понимаете, о чем я?

— Мне кажется, мы о несколько разных вещах говорим, — ответила Фиби.

Несколько минут они молчали.

— А мне кажется, примерно об одном и том же, — вымолвил Родди.

* * *

Близилось к шести, когда они проехали через Хелмсли и свернули к торфяникам Северного Йорка. Солнце еще висело высоко, и Фиби обнаружила, что сами торфяники, которые она видела множество раз и считала до невероятия унылыми, сегодня кажутся радостными и приветливыми.

— Вам так повезло, — сказала она, — что у вас здесь дом. Наверное, в детстве тут было чудесно.

— О, я мало времени проводил здесь ребенком. Слава богу. Самое мрачное место на земле, если хотите знать мое мнение. Я и сейчас сюда не езжу, если без этого можно обойтись.

— А в доме сейчас кто живет?

— Вообще-то никто. Там есть какая-то минимальная обслуга — пара кухарок и садовников, да еще этот старый дворецкий, который у нашего семейства уже лет пятьсот. Вот, пожалуй, и все. Поэтому там довольно пустынно. — Родди вытащил очередную сигарету и протянул Фиби, чтобы зажгла. — О, ну, кроме моего отца, разумеется.

— Я не думала, что он еще жив.

Родди улыбнулся.

— Ну, насколько об этом можно судить.

Толком не понимая, как ей реагировать, Фиби сказала:

— А вы помните портрет отца Джона Беллани?[66] Люблю эту картину — такая глубокая, подробная. Так много рассказывает о самом человеке и в то же время выписана с такой теплотой и нежностью. Вся просто светится.

— Да, я знаю эту работу. Хотя не уверен, что мог бы сейчас порекомендовать кому-то вкладывать в нее капитал. Послушайте. — Родди взглянул на Фиби как бы с юмором, но вместе с тем предостерегающе. — Надеюсь, вы не станете весь уик-энд разговаривать о живописи? Мне этого и в Лондоне хватает.

— Так о чем же нам еще говорить?

— О чем угодно.

— „Я живу и дышу искусством, — произнесла Фиби. — То, что другие считают „реальным миром“, мне всегда казалось, напротив, бледным и чахлым“.

— Очень может быть. Лично мне такое отношение представляется довольно экзальтированным.

— Да, но это не я сказала: это вы сами. Журнал „Обсервер“, апрель тысяча девятьсот восемьдесят седьмого.

— А. Ну да. В моей сфере деятельности именно это и следует говорить журналистам. Воспринимать такое нужно с определенной поправкой. — Он по-прежнему затягивался сигаретой, но в голос прокрались раздраженные опасные нотки. — Знаете, что я планировал на сегодняшний вечер? Меня пригласили на ужин с маркизом___________к нему домой в Найтсбридж. Среди гостей должны быть один из самых влиятельных театральных продюсеров Лондона, член королевской семьи и невероятно красивая американская актриса, сыгравшая главную роль в фильме, который сейчас идет по всей стране, — она специально прилетела на этот ужин из Голливуда.

— И что я должна вам на это ответить? Видимо, вам с этими людьми очень скучно, раз вы предпочитаете проводить время со мной у черта на куличках.

— Не обязательно. Я рассматриваю это как рабочий уик-энд. В конце концов, мое существование зависит от воспитания талантливой молодежи. А вас я считаю талантливой. — Комплимент, по его мнению, был тонко просчитан, и он, расхрабрившись, добавил: — Я хочу сказать, дорогая моя, что от этого уик-энда я ожидаю чего-то большего, нежели нескольких часов в гостиной за обсуждением влияния Веласкеса на Фрэнсиса Бэкона. — И не успела Фиби рта раскрыть, как Родди углядел что-то на горизонте: — А вот и приехали. Дом родной.

* * *

Первое впечатление Фиби от Уиншоу-Тауэрс оставляло желать лучшего. Вознесясь на гребень огромного и по виду неприступного хребта, поместье отбрасывало глубокие черные тени на земли внизу. Садов видно не было, но разглядеть какую-то чащу уже удалось — она скрывала все подходы к дому, а у подножия холма лежал большой, унылый и невыразительный водоем. Что же до безумной толчеи готических, неоготических, недоготических и псевдоготических башенок, подаривших поместью название, то больше всего они напоминали гигантскую черную руку, кривую и корявую: пальцами она тянулась к небесам, будто тщась их разодрать, чтобы сковырнуть оттуда заходящее солнце, горевшее начищенной монетой, — казалось, еще немного, и светило уступит хватке этой лапы.

— Не очень похоже на воскресный лагерь, а? — произнес Родди.

— А других зданий здесь нет?

— Есть деревушка милях в пяти, с другой стороны холма. Вот, пожалуй, и все.

— Зачем кому-то понадобилось селиться в таком заброшенном месте?

— Бог знает. Говорят, главный корпус построили в тысяча шестьсот двадцать пятом году. Мое семейство завладело им только лет через пятьдесят. Поместье купил один из моих предков, Александр, из каких-то своих соображений, а потом начал достраивать. Потому от первоначальной кладки мало что сохранилось. Теперь вот этот якобы утиный пруд, — Родди ткнул в окно, ибо дорога шла параллельно урезу воды, — известен под именем „ледниковое озеро Кавендиш“. Никакое оно, конечно, не ледниковое, потому что его выкопали. А Кавендиш Уиншоу был моим двоюродным прадедом, он-то и приказал его вырыть и наполнить водой лет сто двадцать назад. Наверное, хотелось ему проводить долгие счастливые часы, катаясь на лодке и вылавливая форель. И вот теперь — только посмотрите на него. Да тут на берегу пять минут постоишь и уже можно от пневмонии умереть. Я всегда подозревал, что Кавендиш — да и сам Александр, если вдуматься, — должно быть, принадлежали к… в общем, к эксцентричной ветви семейства.

— А что это означает?

— О, вы разве не слышали? У семейства Уиншоу — долгая и почетная история душевных заболеваний. Длится и поныне.

— Поразительно, — сказала Фиби. — Обо всех вас книгу бы написать.

В этом замечании прозвучало всепонимающее лукавство, которое слушатель более искушенный, нежели Родди, засек бы немедленно.

— Так о нас и писали, раз уж об этом зашла речь, — в блаженном неведении отозвался Родди. — Я даже встречался с автором — несколько лет назад давал ему интервью. Настырный такой малый, должен сказать. Но тогда все прошло тихо-мирно. Он хорошо поработал.

Они подъехали к главной аллее. Родди свернул, и машина моментально нырнула в темный тоннель под кронами деревьев. Во дни давно прошедшие аллея, должно быть, еще могла пропустить приличных размеров экипаж, но теперь крыша и ветровое стекло встретили упорное сопротивление лоз, плюща, лиан, низких ветвей и всевозможных сучьев. Когда машина все же вырвалась на свет угасавшего дня, со всех сторон предстало точно такое же запустение: лужайки сплошь заросли сорняками, о клумбах и дорожках можно было лишь догадываться, надворные постройки по большинству, казалось, готовы развалиться — окна выбиты, кирпич осыпается, двери висят на ржавых петлях. На Родди, судя по всему, впечатления это не произвело — с несгибаемой решимостью он подогнал машину по гравию к самой парадной двери.

Они вышли, и Фиби огляделась. Немую робость ей внушало не столько благоговение, сколько странное и непривычное дурное предчувствие. Теперь она поняла, что Родди удалось заманить ее в такое место, где ей будет особенно одиноко и уязвимо. Ее охватила дрожь. А пока он вытаскивал из багажника вещи, она окинула взглядом второй этаж поместья, и за средником одного окна уловила какое-то движение. Мимолетное: бледное, изможденное и перекошенное лицо глянуло из дикой путаницы седых волос на прибывших с такой безумной злобой, что от одного этого взгляда в жилах застыла кровь.

* * *

Родди рухнул на кровать и шелковым платком промокнул лицо, цветом теперь напоминавшее свеклу.

— Фу… Должен признаться, я этого не ожидал.

— Я же предлагала помочь, — сказала Фиби, подходя к эркерному окну.

Продолжительные звонки и стук кулаками в парадную дверь не вызвали никакой реакции, поэтому Родди пришлось выуживать собственные ключи. Затем он настоял на том, чтобы единолично втащить наверх чемоданы, а папку Фиби осторожно придерживал локтем под мышкой. Сама Фиби молча шла за ним — ее потряс дух мрака и тления, пропитавший дом. Гобелены на стенах обтрепались и истерлись до самой основы; тяжелые бархатные шторы на площадках уже кто-то задернул, и умиравший солнечный свет внутрь не проникал; два комплекта рыцарских лат, шатко стоявшие в нишах друг напротив друга, казалось, проржавели насквозь; и даже головы разнообразных охотничьих трофеев, закончивших свою жизнь украшениями на стенах поместья, смотрели с крайним унынием на мордах.

— Гимор где-то здесь, но он уже наверняка в стельку пьян, — объяснил Родди, отдуваясь. — О, давайте-ка проверим, получится или нет.

Он уцепился за шнурок колокольчика, свисавший над кроватью, и шесть или семь раз неистово дернул. Из утробы здания донеслось треньканье.

— Должно получиться, — задышливо произнес Родди, растягиваясь на кровати. Минут через пять в коридоре раздались шаги — нестойкие и невероятно медленные, причем поступь одной ноги звучала гораздо тяжелее другой. По мере приближения можно было расслышать, что их сопровождает кошмарный хрип. Шаги резко замерли, хрип не умолкал, а через несколько секунд в дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнул Родди, и дверь со скрипом приоткрылась.

В щели обозначилась потрепанная фигура, сильно смахивающая на покойника; глаза, мерцая из-под нависающих бровей, подозрительно заметались по всей комнате, пока не остановились на Фиби, которая сидела в эркере и в изумлении разглядывала это явление. Запах алкоголя сшибал с ног: она подумала, что опьянеть можно от одного вдоха.

— Молодой хозяин Уиншоу, — просипел дворецкий голосом хриплым и лишенным всякого выражения; взгляд его не отрывался от гостьи. — Какое удовольствие видеть вас с нами снова.

— Насколько я понимаю, вы получили мое сообщение?

— Так точно, сэр. Комнату вам приготовили еще утром. Однако я не был осведомлен… то есть я не припоминаю, чтобы меня информировали… что с вами прибудет… — он сухо откашлялся и облизал губы, — спутница.

Родди сел на кровати.

— Это мисс Бартон, Гимор, молодая художница, которую, как я надеюсь, в ближайшем будущем мне выпадет честь профессионально представлять. Она останется на день или два. Я подумал, что в этой комнате ей будет удобнее всего.

— Как пожелаете, сэр. Я спущусь и отдам распоряжения кухарке, чтобы обед подавали на четыре персоны.

— Четыре? Почему — кто еще приезжает?

— Сегодня днем я получил телефонограмму, сэр, от мисс Хилари. Судя по всему, она прилетает вечером и также намеревается прибыть в сопровождении… — он снова прочистил горло и облизал морщинистые уголки рта, — спутника.

— Понятно. — Казалось, Родди не очень доволен известием. — Ну, в таком случае нас, разумеется, будет пятеро. Я полагаю, отец отужинает с нами?

— Боюсь, что нет, сэр. Днем ваш отец перенес легкий несчастный случай и уже отправился на покой. Врач порекомендовал ему сегодня больше не утомлять себя.

— Несчастный случай? Что за несчастный случай?

— Весьма прискорбное происшествие, сэр. Целиком и полностью по моей вине. Я вывозил его на дневной моцион и — самым непростительным образом — потерял управление его креслом, отчего оно понеслось до самого подножья холма, где и разбилось. О курятник.

— Господи, а… травмы?..

— Одной курице снесло голову, сэр.

Родди пристально посмотрел на него, словно желая удостовериться, что это не шутка.

— Хорошо, Гимор, — наконец произнес он. — Я уверен, что мисс Бартон захочется немного отдохнуть с дороги. Ступайте скажите кухарке, что к ужину нас будет четверо.

— Будет исполнено, сэр, — ответил дворецкий, шаркая к двери.

— А что на ужин, кстати?

— Курица, — не оборачиваясь, ответил он.

Фиби и Родди снова остались одни. Повисла неловкая пауза, затем со смущенным хохотком Родди выдавил:

— Его в самом деле уже давно пора выгнать на вольные хлеба. Я вот только не знаю, кого еще они найдут приглядывать за таким местом.

— Мне стоит осмотреть вашего отца, как вы считаете? Я, наверное, смогу что-то сделать.

— Нет-нет, об этом врач наверняка уже позаботился. Лучше не вмешиваться.

— Ваш дворецкий, кажется, сильно хромает.

— Да, бедолага. — Родди поднялся с кровати и принялся бесцельно расхаживать по комнате. — Уже лет десять — пятнадцать, здесь тогда еще жил мой дядя Лоренс. В то время им не давали покоя браконьеры, поэтому повсюду установили капканы. И похоже, старина Гимор сам в один попался — насколько я понимаю, поздно вечером. А нашли беднягу только утром. Должно быть, от боли он потерял сознание — после того случая, видать, и стал прикладываться к бутылке. Говорят даже, от этого — понимаете, да? — он немного повредился. Умом, я имею в виду. Стал таким странноватым.

Фиби ничего не ответила.

— Я ведь предупреждал вас, что это за место.

— К ужину я должна переодеться? — спросила она.

— Да боже упаси. Только не ради меня, и уж точно — не ради моей дорогой сестрицы и ее так называемого спутника. Хорошо, что вспомнил, кстати, — надо бы спуститься и выставить им посадочные огни. Гимор наверняка забыл. Давайте я зайду за вами минут через десять и покажу усадьбу, пока совсем не стемнело?

— А как же ваш отец?

В улыбке Родди не отразилось ничего.

— А что мой отец?

* * *

Спустились сумерки. Родди и Фиби стояли на террасе, выходящей на ледниковое озеро Кавендиш, и пили „шато-латиф“ 1970 года, только что поднятое из винного погреба. Они бегло осмотрели дом, во время экскурсии Родди пресыщенно блистал познаниями об ионических колоннах и трехцентровых арках, а Фиби должным образом восторгалась кирпичными ромбовидными орнаментами, ключами сводов и прихотливой резьбой пазух. Теперь же у Родди на уме, казалось, было что-то иное. Пока Фиби не отрываясь смотрела на параллельные цепочки посадочных огней, протянувшиеся через все озеро и сходившиеся, судя по всему, только на противоположном берегу, Родди не сводил глаз с ее профиля. Фиби предвидела: сейчас он скажет что-то неприятное — и мысленно готовилась.

— Вы очень красивы, — наконец произнес он.

— Я не совсем понимаю, — ответила она, медленно и не без легкой улыбки, — какое это имеет значение.

— Именно поэтому вы здесь. И сами это знаете. — Родди придвинулся к ней на несколько дюймов. — У меня есть двоюродный брат, его зовут Томас. Намного меня старше — ему уже под семьдесят, наверное. Довольно влиятелен в городе. Так вот, когда он был моложе — в конце пятидесятых — начале шестидесятых, — он финансировал некоторые кинокомпании и так познакомился со многими людьми в этом бизнесе. Постоянно отирался на студиях и так далее.

— К чему вы мне это рассказываете?

— Погодите, я еще не договорил. Видите ли, мне в то время было лет восемь-девять, и Томас… понимаете, Томас был… ну, тем еще парнем. Старым повесой, в общем. И он приносил мне фотографии.

— Фотографии?

— Обычное дело по большей части. Кадры из фильмов с обнаженкой, которые он финансировал, — такие вот снимки. Но была там фотография — обычный портрет, голова и плечи — одной актрисы. Ее звали Ширли Итон. И меня этот снимок просто заворожил. Я даже на ночь клал его под подушку, можете в это поверить? Я, конечно, тогда был очень маленький. Но самое смешное…

— …что я на нее похожа?

— Вообще-то да. — Родди нахмурился. — А что, вам уже кто-то об этом говорил?

— Нет, но я предвидела. И теперь, полагаю, мне выпала честь воссоздать ваши детские фантазии. — Родди не ответил, и Фиби продолжала смотреть вперед, наслаждаясь молчанием, пока не заметила в ночном небе красный огонек. — Смотрите, что-то летит.

— Дорогая сестричка, я полагаю. — Он поставил бокал на перила. — Пойдемте на мол и встретим ее как положено.

По пути к озеру им пришлось пересечь еще три лужайки, заросшие спутанной травой и между собой соединенные дорожками, идти по которым приходилось очень осторожно: некоторые плиты подавались под ногой, а в трещины можно было провалиться по самую лодыжку. Наконец полусгнившие деревянные ступени вывели их к воде. Подошли они как раз вовремя: самолетик проскользнул по лунной поверхности озера, подрулил к ним, вздымая пенистые волны и замер изящно, хоть и шумно у самого конца мола. Через секунду открылся люк, и наружу вытряхнулись пепельные волосы самой высокооплачиваемой обозревательницы Британии.

— Родди? — произнесла она, вглядываясь в полутьму. — Лапочка, ты не мог бы вытащить этот чемодан?

Она передала ему багаж, а следом сама протиснулась в дверцу. За ней показалась крутоплечая, забронзовелая и мускулистая фигура парня с квадратным подбородком. Выпрыгнув наружу, он захлопнул дверцу одним изящно атлетическим движением.

— Вы знакомы с Конрадом? Мой пилот.

— Приятно. — Родди опрометчиво принял протянутую руку — пожатием чуть не сплющило ему пальцы.

— А мы, кажется, не?.. — напомнила Хилари, заметив державшуюся в тени Фиби.

— Фиби Бартон, — ответил Родди, когда она робко шагнула вперед. — Фиби — моя гостья. Очень одаренная молодая художница.

— Разумеется. — Хилари хладнокровно окинула ее взглядом. — Обычно они все такие. Вы впервые в этом доме ужасов, дорогуша?

Фиби чувствовала, что от нее ожидают какого-то умного ответа, но произнести удалось только:

— Да.

— В таком случае добро пожаловать, — ответила Хилари и первой направилась по ступенькам, — в Баскервилль-Холл. Пойдемте, публика, я жутко проголодалась. Полет прошел отвратительно.

3

За столом легко могли разместиться человек двадцать. Четверка же сгрудилась на одном конце, и под сводами этого непропорционально огромного, похожего на пещеру зала голоса звучали хило и зыбко. Фиби и Конраду вообще было нечего сказать, а брат с сестрой на первые двадцать минут погрузились в интенсивную и (несмотря на все презрительные замечания, которые Родди отпускал по поводу Хилари до ее прилета) нежную беседу, состоявшую исключительно из непристойных сплетен об их общих знакомых. Фиби случалось читать рецензии в национальных газетах и смотреть телевизионные программы об искусстве, поэтому имена по большей части были ей знакомы: то был узкий самозваный круг тесно связанных друг с другом людей, который, хорошо это или плохо, казался самым центром того, что в Лондоне считается культурной жизнью. Не могла понять она другого — странной настойчивой ноты почитания, подспудно мелькавшей даже в самых похабных или незначительных анекдотах: у нее было такое чувство, будто Родди и Хилари действительно придают огромное значение всему, что говорят и делают эти люди, будто в душе они и впрямь считают их чем-то вроде гигантов национальной сцены, хотя Фиби легко могла перечислить всех своих друзей, коллег, соседей и пациентов и не найти среди них ни одного, кому имена эти были бы хоть отдаленно знакомы. Тем не менее поток конфиденциальной информации и шуток, понятных им одним, не иссякал, пока Родди не перевел разговор в еще более личную плоскость, осведомившись о здоровье своего зятя.

— О, Питер задарма умотал на Барбадос. Вернется только во вторник.

— А тебе не хотелось с ним поехать?

— Меня не приглашали, дорогой мой. Он отправился с этой сучкой — редактором отдела очерков.

Родди улыбнулся:

— Ты же сама всегда говорила, что хочешь гражданского брака?

— Интересный оборот, а? „Гражданский брак“. Звучит как „сточная труба“ или „канализация“. В нашем случае, кстати, довольно уместно. — Хилари рассеянно стерла следы помады с ободка бокала. — А в целом он парнишка ничего. Подарил мне Матисса на день рождения.

Фиби не сдержала своего изумления:

— Вы владеете Матиссом?

Хилари резко подняла голову.

— Боже милостивый, она умеет разговаривать. — Затем повернулась к брату. — Беда в том, что он кошмарно не сочетается с зеленью музыкального салона. Всю эту чертову комнату теперь придется перекрашивать.

— Кстати, о подарках, — сказал Родди. — Ты же помнишь, что две недели назад у отца был день рождения?

— Ох черт. Совсем забыла. А ты?

— Совершенно вылетело из головы.

— А почему вообще его нет за столом?

— Он, кажется, попал сегодня в аварию. Инвалидное кресло вырвалось из-под контроля.

— Снова Гимор?

— Естественно.

— Ну что ж, — хмыкнула она. — Наверное, придется тихонько сунуть ему несколько фунтов, чтобы в следующий раз закончил дело как положено. Видимо, завтра мне в какой-то момент придется подняться и проведать страдальца. — Хилари отодвинула тарелку с недоеденной порцией и тут заметила, что Конрад со своей еще сражается. — Вовсе не обязательно это доедать, милый. Ты нас не обидишь.

— Очень вкусно, — ответил Конрад.

— Нет, это совсем не вкусно, — произнесла Хилари тоном, каким взрослые разговаривают с умственно отсталыми детьми. — Это дерьмо.

— A-а, — произнес тот и отложил вилку. — Я не очень смыслю в еде, — признался он всей компании.

— Конрад — американец, — сказала Хилари, точно это все объясняло.

— А у вас много картин знаменитых художников? — спросила Фиби.

— Какие-то одномерные у нее мозги, не так ли? — Это свое замечание Хилари никому в особенности не адресовала, а потом поднесла палец к подбородку, делая вид, что старается припомнить. — Так, давайте посмотрим… Тот Клее, один или два Пикассо, какие-то рисунки Тёрнера… Плюс несколько отвратительных клякс разных протеже моего брата…

— Зачем же вы их покупали, — перебила Фиби, — если считаете отвратительными?

— Ну, я же ни черта не понимаю в таких вещах. Родди говорит мне, что они хорошие, и я покупаю. Мы все на его милости. — На секунду она задумалась над сказанным, затем подалась вперед. — За исключением вас, разумеется. Вы же профессионал, в конце концов. У вас должно быть собственное мнение о художниках, которых он представляет.

— Я знаю только то, что видела на той неделе в галерее.

— И?

— И… — Фиби бросила на Родди взгляд и решила рискнуть. — Мне показалось, что это ужас. Настолько элементарно, что за такое даже не взяли бы в приличную школу искусств. Чахлые пастельки и эти жуткие недоразвито-наивные пейзажики — да только они даже… недостаточно непорочны, чтобы называться наивными. Такое ощущение, что их малевала какая-то избалованная дочка большой шишки, чтобы чем-то заполнить время между приемами гостей в саду. Хотя фотография самой художницы очень симпатичная. Я уверена, что на закрытом показе она имела ошеломительный успех.

— Гермиона, кстати сказать, очень талантлива, — негодующе возразил Родди. — Да, это правда мы были знакомы с ее братом в Тринити, но не все, кого я представляю, — из этих кругов, и не всем нужны чьи-то личные рекомендации. Я, знаете ли, тоже езжу по школам искусств и смотрю новые работы. Только что взял, например, этого паренька, а он живет в Брикстоне. Абсолютно рабочего происхождения. И пишет довольно опасно, я бы сказал, революционно. Берет такие огромные холсты, наклоняет их как бы под таким углом и переворачивает на них сверху эти свои банки с краской, чтобы все как бы стекало…

Фиби нетерпеливо фыркнула:

— Такие трюки были интересны минут пять в шестидесятые годы. Вас, народ, так легко водить за нос.

— Какая прямолинейная штучка, не правда ли? — произнесла Хилари.

— Видите, значит, это играет какую-то роль. Потому что именно так раздуваются репутации, так пропагандируются посредственности, и даже если сквозь сети случайно проскользнет хороший художник, вы задерете цены так, что галереям поменьше будет не по карману покупать его работы и они окажутся в частных коллекциях. Поэтому, в сущности, вы воруете у страны ее культуру. Вот так вот. — Фиби отхлебнула вина, несколько смешавшись.

— Интересно, сколько вы репетировали свою речь? — спросила Хилари.

— Ну, это же точка зрения, — сказал Родди. — И она имеет на нее право. — Он повернулся к Конраду, надеясь разрядить атмосферу. — А вы что по этому поводу думаете?

— Я не очень смыслю в искусстве.

— Лучше выпей еще, дорогуша. — Хилари наполнила его бокал. — У тебя очень неплохо получается.

— Я же не пытаюсь спорить, отнюдь, — сказала Фиби — она с каждой минутой смотрела на Хилари все с большей опаской. — Но у меня сложилось впечатление, что вы со мной согласны. Мне показалось, что вы отвергаете любое собирательство современного искусства как этакий снобизм.

Глаза Хилари расширились, и несколько секунд она не отвечала. Левая рука ее подползла к вазе с фруктами, стоявшей между двумя серебряными подсвечниками, и отломила кисточку винограда. Затем отщипнула одну виноградину и начала чистить, вспарывая длинным ногтем кожицу и отделяя ее от лиловой мякоти.

— Мы раньше не встречались? — внезапно спросила она.

— Нет, — ответила Фиби. — Нет, не думаю. А что?

— Мне просто хочется выяснить, — проговорила Хилари, покончив с одной виноградиной и начав препарировать следующую, — с какой это стати вы считаете себя в курсе моего мнения.

— Я вам вот что скажу, — произнес Родди, пристально наблюдая за пальцами сестры. — Давайте-ка лучше все перейдем в курительный салон и устроимся там поудобнее, раз у нас такие разговоры завязались.

— Я сужу лишь по тому, что однажды прочла в вашей колонке, — ответила Фиби. — Когда кто-то — какой-то бизнесмен или вроде того — заплатил сотни тысяч фунтов за Ротко для своей коллекции, вы вполне определенно высказались, что это, мол, выброшенная на ветер куча денег и уж лучше бы он их пустил на строительство школ и больниц.

Повисла пауза, затем Хилари слегка придушенно произнесла:

— Она действительно говорит замечательнейшие вещи, — и посмотрела на Фиби. — Видите ли, это просто газетный мусор. Я не высекаю этого на каменных скрижалях. Кроме того, у колонки — миллионы читателей. Вы же не думаете, что я стану делиться своими убеждениями — тем, что поистине мое, — со всеми этими людьми, правда?

— Мне казалось, что как раз в этом все и дело.

— Есть такая штука, как реальный мир, — сказала Хилари. — Вы о ней слыхали? — Она не стала дожидаться ответа. — Понимаете, мы же все не можем вдруг решить, что хотим быть художниками, сидеть в какой-нибудь башне из слоновой кости и выпекать картинки, когда на нас стих найдет. Некоторым приходится работать на заказ, сдавать работы в срок и заниматься другими подобными мелочами и пустяками. Вероятно, вам просто нужен урок: каково сидеть перед клавиатурой, когда требуется написать пятьсот слов, а редакторы ждут их через полчаса.

— Я не зарабатываю живописью на жизнь, — ответила Фиби. — Я патронажная сестра. Спросите у любого, кто занимается этой работой, и они вам расскажут о трудностях все.

— Я сейчас приведу вам пример настоящих трудностей. — Хилари уже добралась до четвертой виноградины. — Трудности — это когда вас загнали в какой-нибудь отель посреди Кента с тремя сотрудниками и факсом и вы должны к утру четверга сдать план публикаций на всю осень.

— Возможно, — сказала Фиби. — Но с таким же успехом трудности — это когда в кошельке двадцать фунтов, которые нужно как-то растянутьдо конца недели. Или когда понимаешь, что беременна, через два дня после того, как муж потерял работу. С такими проблемами я сталкиваюсь каждый день, и этих людей даже не утешит мысль о том, что решения, которые им следует принять, попадут в колонки светской хроники или как-то повлияют на чью-нибудь еще жизнь.

Улыбка расплылась по лицу Хилари, и она повернулась к брату:

— Дорогой мой, она просто бесценна. Я в самом деле должна тебя поздравить. Как ты ее нашел? Ты ведь понимаешь, что заполучил, правда? Тебе удалось отыскать, я полагаю, подлинную, старомодную, закоренелую социалистку в розовых очках. Такие сейчас — ужасная редкость. И ты большой умница, раз тебе удалось поймать это существо и привезти сюда. В смысле, что же дальше будет? Ты действительно надеешься, что они размножаются в неволе?

Родди вскочил на ноги.

— Так, Хилари, довольно. Оставь ее в покое.

— Поздновато рыцаря из себя строить.

— Ты ведешь себя мерзко.

— Она ведь не ляжет с тобой в постель, знаешь? Мне кажется, это довольно очевидно.

Родди повернулся к гостям.

— Я должен попросить прощения за свою сестру. Очевидно, у нее выдалась трудная неделя, но дурных манер это не извиняет. Мне кажется, все согласны с тем, что они отвратительны.

— Я не очень смыслю в манерах, — сказал Конрад.

Хилари обхватила его рукой и поцеловала в щеку.

— Конрад ни в чем очень не смыслит, кроме самолетов и траха. — Она встала и, взяв его за руку, легонько потянула за собой. — Мне кажется, пора проверить его умения во второй области. А вам — спокойной ночи. — И добавила, обращаясь к Фиби: — Для меня это был полезный урок, дорогуша. Я бы не отказалась от него ни за что в жизни.

Они вышли, Родди и Фиби какое-то время сидели молча.

— С вашей стороны это было мило, — наконец сказала она. — Спасибо.

Родди взглянул на нее, видимо стараясь отыскать в ее словах скрытую иронию.

— Простите?

— Защищать меня. Можно было этого и не делать.

— Ну, знаете ли… Она переступила все границы.

— Похоже, она не очень высокого мнения о том, зачем вы меня сюда пригласили.

Родди смущенно пожал плечами:

— Возможно, она права.

— Так каков план?

— План?

— Я с вами сплю и получаю — что? Участие в коллективной выставке? Персоналку? Обо мне напишут в газетах? Я познакомлюсь с толпой богатых и влиятельных людей?

— Мне кажется, вы немного опережаете события.

— И — один раз или регулярно?

Родди подошел к камину, где два хилых бруска электрического пламени изо всех сил старались одолеть смертельный холод столовой. Казалось, он сейчас разразится речью.

— Конечно, вы совершенно правы. — Слова давались ему с трудом. — Мне, разумеется, хотелось переспать с вами — то есть какому мужчине в здравом уме этого не захочется, правда? И я знал, что… убедить вас мне удастся, только предложив помощь с вашей карьерой. Что я определенно сделать в состоянии. Но дело в том… — он неловко рассмеялся и запустил пятерню в волосы, — то есть как бы ни было неприятно признавать, что болтовня моей сестры может как-то повлиять, но… слушая ее разглагольствования, я вынужден был осознать, что мои предположения и даже моя самонадеянность были решительно… В общем, все это показалось мне вдруг ужасной дешевкой. И я почувствовал, что должен перед вами извиниться. Мне действительно очень жаль, что я приволок вас сюда под… ложным предлогом.

— Вы наверняка считаете меня наивной дурочкой, — сказала Фиби, тоже подходя к камину, — если полагали, что я ничего не заподозрю.

— Тогда зачем вы поехали?

— Хороший вопрос. Можно мне сказать вам две вещи? — Она оперлась о каминную полку и стояла неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Во-первых, хотя я действительно убеждена, что вы ничего не смыслите в искусстве, ваше влияние ему только вредит, а от манеры вести дела смердит до неба, я не считаю вас совершенно непривлекательным.

— Уже кое-что, — фыркнул Родди.

— Во-вторых. — Фиби задумалась, прикрыв глаза, потом набрала в грудь побольше воздуху. — Мне никогда не хватало смелости сказать это кому-то, но… Понимаете, за много лет, с большими трудностями, мне удалось нарастить определенную… веру в себя. В том, что касается живописи, я имею в виду. И похоже, до такой степени, что мои работы кажутся мне довольно неплохими. — Она улыбнулась. — Звучит очень самоуверенно, да?

— Отнюдь.

— Так было не всегда. Раньше веры в себя у меня не было никакой. Довольно… болезненно об этом говорить, но… это случилось, когда я была студенткой. На некоторое время я бросила работу, поступила в художественный колледж и жила с несколькими людьми в одном доме — мы его вместе снимали. И вот однажды у нас на несколько дней остановился один человек. Гость. Как-то раз я вышла за покупками, а когда вернулась, он у меня в комнате рассматривал мою картину, незаконченную. Едва начатую, точнее. Как будто… разглядывал меня без одежды. Мало того, он начал было о ней что-то говорить, и стало ясно, что для него она означает нечто совершенно иное, что мне не удалось ничего в ней передать, и я… Это было очень странно. А через несколько дней он уехал, ничего никому не сказав. Даже ни с кем не попрощавшись. И все мы почувствовали… какую-то пустоту, а я не могла смотреть больше на свои картины. И не хотела, чтобы кто-то другой на них смотрел. В конце концов я попросила у хозяйки дома разрешение устроить на заднем дворе костер и сожгла все, что сделала. Все картины, все рисунки. Ушла из колледжа и снова стала медсестрой на полной ставке. Так все и было какое-то время. Я ничего не писала — вообще. Не то чтобы я об этом не думала, нет. Я по-прежнему ходила в галереи, читала журналы и прочее. Просто внутри у меня осталось такое… пустое пространство — там, где раньше была живопись, — и мне его нужно было чем-то заполнить. Или, вернее, кем-то, поскольку мне хотелось только найти картинку — любую картинку, — что лишь попадется мне на глаза, и все как-то… свяжется вместе. Вам знакомо такое ощущение? Наверняка. Вы вдруг сталкиваетесь с художником, картины которого действуют на вас так сильно, будто вы оба понимаете какой-то один личный язык, и художник этот лишь подтверждает ваши собственные мысли, но в то же время сообщает вам что-то новое.

Родди безмолвствовал — он явно ничего не понимал.

— Не знакомо, да? Ладно. Что там говорить, этого все равно так и не произошло. Но примерно через пару лет я получила бандероль от одного из своих бывших преподавателей. Судя по всему, они в колледже делали какую-то уборку в шкафах, нашли несколько моих набросков и решили вернуть. Я распаковала их и стала пересматривать. И самое смешное — среди них был набросок той картины, с которой у меня связано столько неприятных воспоминаний. Когда я увидела его снова — вернее, когда я их все увидела снова, — я осознала, как тот человек ошибался и как ошибалась я, что так на его слова отреагировала. Потому что, когда через много лет я увидела их снова, я поняла, насколько они хороши. Я поняла, что нащупала что-то. Поняла, что рядом нет никого — нет, не лучше меня, самомнение у меня не настолько развито, — но никто на самом деле не работает так же, не пытается делать чего-то похожего… И уверенность почему-то вернулась ко мне: я почувствовала, что действительно занимаюсь чем-то стоящим, как и те художники, которых покупают, выставляют, которым делают заказы. Это ощущение меня больше не покидало. Я чувствую, что я… я его заслужила. Поэтому вам, наверное, следует знать, что настроена я достаточно решительно. Наверное, все-таки самое важное для меня сейчас — отыскать для моих работ какую-то аудиторию.

Фиби сделала несколько глотков вина и смахнула со лба прядь. Некоторое время Родди молчал.

— Наверное, нам вот что нужно будет сделать, — наконец сказал он. — Завтра мы посмотрим все ваши картины еще раз и поймем, что тут можно устроить. — Фиби кивнула, — А теперь, мне кажется, нам лучше отправиться в постель, — Она вопросительно на него посмотрела, — Порознь, — добавил он.

— Хорошо.

Они вместе поднялись по Большой лестнице и у входа в Восточный коридор чопорно пожелали друг другу спокойной ночи.

4

На кровати под балдахином Фиби почувствовала себя крошечной. Матрас был мягок и кочковат, и хотя она намеревалась лечь с того краю, что ближе к окну, тяжесть собственного тела увлекла ее в глубокую яму в центре. Когда она шевелилась, кровать немилосердно скрипела; но и весь дом, казалось, беспрестанно поскрипывал, постанывал, шелестел или нашептывал что-то, будто ему очень неуютно. Чтобы как-то отвлечься от этой тревожной музыки, Фиби попробовала сосредоточиться на странных событиях дня. В целом она была довольна тем, как все обернулось с Родди. Еще по пути в Уиншоу-Тауэрс она после множества сомнений решилась-таки с ним переспать, если он выставит это непременным условием продвижения ее работ, однако была рада, что идти на это не пришлось. Из их совместного уик-энда начинало вырисовываться нечто гораздо лучше и неожиданнее — взаимопонимание.

Она осознала даже — к своему немалому удивлению, — что начинает доверять Родди. И, согретая такой мыслью, она позволила себе пофантазировать: таким фантазиям время от времени предаются все художники, сколь ни благовидны их намерения и незыблемы принципы. То была фантазия об успехе, фантазия о признании и славе. Амбиции Фиби были слишком скромны, чтобы мечтать о всемирной славе и серьезном богатстве, но она мечтала, как бывало и раньше, о том, что ее работы увидят и оценят другие художники; что ее работы коснутся жизни и обогатят восприятие хоть нескольких зрителей; что ее выставка пройдет, возможно, в родном городе и она сможет хоть что-то вернуть тем людям, с которыми выросла, как-то отплатить родителям за то, что верили в нее, за их терпение, которое было так ценно, когда ее острее всего терзали сомнения в своих силах. При мысли о том, что хоть какая-то часть этого — или же все сразу? — теперь, возможно, каким-то чудом состоится, Фиби вытянула ноги под серыми несвежими простынями, и в вороватые шорохи дома вплелся целый хор восхитительных скрипов.

Но тут ее слуха коснулся и другой шум. Он доносился от двери, которую Фиби предусмотрительно заперла перед тем, как улечься. Она осторожно приподнялась на кровати и дотянулась до настольной лампы, озарившей комнату тусклым и бесполезным свечением. Фиби посмотрела на дверь и неожиданно почувствовала себя героиней низкобюджетного и не слишком оригинального фильма ужасов. Ручка двери поворачивалась. Стоя в коридоре, кто-то пытался проникнуть внутрь.

Фиби спустила ноги с кровати и на цыпочках приблизилась к двери как была — в полосатой сорочке из плотного хлопка, что застегивалась спереди и доходила почти до колен.

— Кто здесь? — спросила она голосом храбрым, но слегка дрогнувшим, после того как ручка дернулась еще несколько раз.

— Фиби? Вы не спите? — То был голос Родди, громкий шепот.

Она раздраженно выдохнула.

— Разумеется, не сплю, — ответила она, отпирая и приоткрывая дверь. — Если раньше и спала, то теперь уж точно нет.

— Можно войти?

— Наверное.

Фиби открыла дверь, и Родди в атласном кимоно проскользнул внутрь и присел на край кровати.

— В чем дело?

— Присядьте на минуточку.

Она села рядом.

— Я не мог уснуть, — Дальнейших объяснений, видимо, ждать не приходилось.

— И что?

— И подумал, что стоит зайти посмотреть, как вы тут.

— Я тут отлично. То есть за последние полчаса или около того я не успела подцепить никаких смертельных болезней.

— Нет, я в том смысле… то есть я зашел убедиться, что вы не слишком расстроились.

— Расстроилась?

— По поводу моей сестры и… не знаю, всего остального. Мне показалось, что все это для вас чересчур.

— Очень мило с вашей стороны, но со мной все в порядке. В самом деле. Я еще тот крепкий орешек, поверьте. — Она улыбнулась. — Вы уверены, что зашли только для этого?

— Ну разумеется. То есть почти не сомневаюсь. — Он придвинулся чуть ближе. — Я лежал в постели, если хотите знать, и вспоминал ту историю, что вы мне рассказали. Как вы сожгли все свои картины. И вот о чем я подумал — поправьте меня, если я ошибаюсь: но такую историю вы бы не стали рассказывать кому попало. Мне пришло в голову, что, возможно, — он обнял ее за плечи, — я вам даже начал немного нравиться.

— Возможно. — Фиби еле заметно отодвинулась от него.

— Между нами возникло какое-то чувство, разве не так? — сказал Родди. — Это ведь не просто игра моего воображения. Там, внизу, между нами что-то началось.

— Возможно, — повторила Фиби.

Голос ее оставался бесцветен. Она словно отстранилась от происходящего и сначала даже едва заметила, что Родди мягко поцеловал ее в губы. Хотя на второй поцелуй внимание обратила, вернее, на язык, скользнувший между ее влажных губ. Она кротко оттолкнула Родди:

— Послушайте, мне кажется, это не очень хорошая мысль.

— Правда? Тогда давайте я скажу вам, какая мысль хорошая. Тринадцатое ноября.

— Тринадцатое ноября? — переспросила она, смутно осознавая, что Родди расстегивает ее сорочку. — А что тринадцатого ноября?

— Открытие вашей выставки, разумеется. — Он расстегнул три последние пуговицы.

Фиби рассмеялась:

— Вы серьезно?

— Еще как серьезно. — Он высвободил из сорочки ее плечи. В тусклом свете настольной лампы ее кожа выглядела безупречной и золотистой — почти охряной. — Я заглянул к себе в календарь. Раньше у нас просто не получится.

— Но ведь вы еще не посмотрели работы. — Его палец вел линию по ее шее, через ключицы и ниже.

— Придется кое-что перетасовать, — сказал Родди, снова целуя ее в губы, раскрывшиеся от удивления. — Но кому какое дело? — Он отвел полы сорочки еще дальше и прошелся ладонью по груди Фиби.

Она почувствовала, что ее толкают на подушки. Пальцы гладили ее бедро изнутри. Перед глазами у нее все плыло. До тринадцатого ноября всего шесть недель. Хватит ли у нее работ для большой выставки? Таких, какими она по-настоящему довольна? Хватит ли у нее времени дописать два больших холста, оставшихся в студии? От прилива возбуждения Фиби ощутила слабость и головокружение. Ее ум был настолько занят скачками по открывшимся возможностям, что проще всего ей показалось позволить Родди улечься на нее сверху. Он отбросил кимоно в сторону, обнажив сильные руки и безволосую грудь, его колени втерлись меж ее ног, а язык взялся прилежно обрабатывать ее сосок до тех пор, пока в ней вновь не вспыхнула потребность сопротивляться и все ее тело не напряглось.

— Послушайте, Родди… нам нужно об этом поговорить.

— Я знаю. Нам о сотне разных вещей нужно поговорить. Например, о ценах.

Вопреки себе Фиби отозвалась на движение его руки и еще дальше развела ноги в стороны.

— О… ценах? — с усилием переспросила она.

— Мы должны задрать их как можно выше. У меня есть японские клиенты, готовые платить по тридцать — сорок тысяч за большой холст. Семь на девять — что-то типа того. Абстрактные работы, пейзажи, минимализм, что угодно. Им безразлично. Кстати, вам так приятно?

— Тридцать — сорок?.. Но я никогда не писала ничего настолько… Да, да, очень, очень приятно.

— Не шевелитесь минуточку.

Родди скатился и вытащил что-то из ящика тумбочки. Фиби услышала шелест разрываемого пакетика, резинку с хлюпом развернули.

— Разумеется, выставку мы потом перевезем в Нью-Йорк, — сказал Родди, сидя к ней спиной. Его пальцы работали с проворством, рожденным долгой практикой. — После того, как несколько недель работы повисят в Лондоне. У меня есть нечто вроде партнерского соглашения с одной галереей там, поэтому проблем не предвидится. — Он убрал обертку в тумбочку и вытянулся на спине. — Ну, что скажете?

— Мне кажется, вы обезумели, — радостно хихикнула Фиби. Прочтя в его глазах приглашение, она встала над ним на колени, и ее волосы опахнули его лицо. — И еще мне кажется, что этого мне делать не следует.

Но она это сделала.

Вскоре Родди уснул. Спал он на боку лицом к стене, заняв три четверти постели. Фиби лишь периодически задремывала: ее ум все еще плясал под музыку обещаний, ее омывали видения вящей славы. В какой-то момент ее разбудили голоса, донесшиеся из-за окна. Отогнув штору, Фиби увидела две фигуры с молотками — они гонялись друг за другом по залитой светом лужайке. Визгливый хохоток Хилари переплетался со смущенным смехом Конрада, объяснявшего, что „он не очень смыслит в крокете“. Оба, судя по всему, были в чем мать родила.

Фиби легла снова, попробовала подвинуть Родди, ей это не удалось и другого выбора не осталось — только прижаться к его спине. Правда, еще она попыталась положить руку ему на плечо, но с таким же успехом можно было обнимать мраморную колоду.

* * *

Проснулась Фиби от громких стонов, доносившихся откуда-то из дальней комнаты. В постели она была одна, погода снаружи — серая и моросливая. Времени, как она догадалась, — где-то между девятью и десятью утра. Торопливо надев поверх ночной сорочки блузку и брюки и сунув босые ноги в туфли, Фиби вышла в коридор на разведку. Мимо хромал Гимор с подносом, на котором застыли остатки недоеденного завтрака.

— Доброе утро, мисс Бартон, — холодно просипел он.

— Что-то случилось? Похоже, кому-то очень больно.

— Боюсь, мистер Уиншоу страдает от последствий моей вчерашней неосторожности. Ушиб гораздо серьезнее, чем мы думали.

— А за врачом послали?

— Доктор, насколько я понимаю, предпочел бы, чтобы его не беспокоили в воскресенье.

— Тогда я сама на него взгляну.

Это предложение было встречено ошеломленным молчанием.

— Видите ли, я по профессии медсестра.

— Едва ли это будет пристойно, — пробормотал дворецкий.

— Очень жаль.

Фиби быстро прошагала по коридору и остановилась у двери, из-за которой доносились стоны, постучала и деловито вошла. Мортимер Уиншоу, чье бледное и перекошенное лицо она заметила накануне в окне спальни, сидел в постели, стиснув пальцами край одеяла и сжав от боли зубы. Когда Фиби вошла, он открыл глаза, чуть ахнул и натянул одеяло до самого подбородка, точно приличия требовали скрыть заляпанную яичным желтком пижаму.

— Вы кто? — спросил он.

— Меня зовут Фиби, — ответила она. — Я друг вашего сына. — Мортимер презрительно фыркнул. — А кроме того, я медсестра. Я услышала ваши стоны и подумала, что сумею чем-нибудь помочь. Должно быть, вам не очень хорошо.

— А откуда мне знать, что вы настоящая медсестра? — спросил он, секунду помедлив.

— Придется просто поверить. — Она выдержала его взгляд. — Где болит?

— Вот здесь везде. — Мортимер откинул одеяло и спустил пижамные штаны. Всю правую ляжку покрывал огромный кровоподтек. — Олух неуклюжий, этот дворецкий. Наверное, хотел меня прикончить.

Фиби осмотрела ушиб, потом стянула штаны совсем.

— Дайте знать, если больно.

Она приподняла ему ногу, проверяя подвижность бедра.

— Еще б не больно, черт возьми, — проворчал Мортимер.

— По крайней мере, ничего не сломано. Наверное, хватит болеутоляющего.

— Пилюли вон там, в комоде. Сотни.

Фиби протянула ему две таблетки копроксамола и стакан воды.

— Сейчас приложим лед. Опухоль спадет быстрее. Вы не возражаете, если я сниму эту повязку?

На его голени болтался пожелтевший бинт, сменить который следовало давно. Под ним открылась гнойная язва.

— А чего ради этот вероломный недомерок, сынок мой, таскает сюда медсестер? — спросил старик, пока она разматывала бинт.

— Еще я пишу маслом, — пояснила Фиби.

— Вот оно что. И как?

— Об этом не мне судить.

В комоде она нашла вату, в ванной набрала воды и принялась промывать язву.

— У вас нежные пальцы, — сказал Мортимер. — Художница и медсестра. Так-так. Обе профессии довольно ответственные, я бы сказал. У вас своя студия?

— Нет, не собственная. Делю ее с подругой.

— Это не очень хорошо.

— Справляюсь. — Фиби отрезала чистый бинт и начала обертывать тощую, хрупкую голень. — Когда последний раз меняли повязку?

— Доктор приезжает раза два в неделю.

— А нужно каждый день. Сколько вы прикованы к креслу?

— Год или около того. Все началось с остеоартрита, а потом эта язва. — Он некоторое время наблюдал за ее действиями, потом сказал: — А вы хорошенькая, а? — Фиби улыбнулась. — Приятно для разнообразия увидеть здесь девушку.

— Если не считать вашей дочери, вы имеете в виду?

— Кого — Хилари? Только не говорите мне, что она тоже здесь.

— Вы что, не знали?

Губы Мортимера сжались.

— Позвольте предупредить вас насчет моей семейки, — сказал он наконец, — если вы сами еще во всем не разобрались. Это самая мерзкая, жадная и жестокая банда жмотов и предателей, что только ползала по земле. Включая моих собственных отпрысков.

Фиби, собравшаяся было затянуть узел, замерла и удивленно подняла взгляд.

— У меня в семье было только два приличных человека: мой брат Годфри, но он погиб в войну, и моя сестра Табита, которую им удалось упрятать в психушку почти на полвека.

Ей почему-то совсем не хотелось этого слышать.

— Я схожу за льдом, — сказала она, поднимаясь.

— Пока вы не ушли, — остановил ее Мортимер у самой двери. — Сколько вам платят?

— Простите?

— Ну, в больнице или где вы там работаете?

— О. Не очень много. Вообще-то — очень и очень немного.

— Переходите работать ко мне, — сказал он. — Я положу вам достойное жалованье. — Немного подумав, он назвал пятизначную цифру. — За мной здесь совсем не смотрят. Даже поговорить не с кем. А вы бы могли здесь рисовать. В половине этих комнат все равно никто не живет. У вас была бы своя студия — настоящая, большая.

Фиби рассмеялась.

— Как мило с вашей стороны. Самое забавное — если бы вы попросили меня об этом вчера, я бы, вероятно, согласилась. Но похоже, я насовсем оставлю медицину.

Мортимер хмыкнул и недобро произнес:

— Я бы на это не рассчитывал.

Но Фиби его уже не слышала.

* * *

Покончив с неотложной помощью, Фиби умылась, оделась и вышла в столовую, где Гимор уже убирал тарелки и супницы.

— А я так надеялась позавтракать, — сказала она.

— Завтрак уже подавали, — ответил дворецкий, не повернув головы. — Вы опоздали.

— Я могла бы сделать себе тост — можно где-нибудь здесь найти тостер?

Гимор взглянул на нее как на сумасшедшую.

— Боюсь, это окажется невозможным, — ответил он. — Остались холодные почки. Больше ничего. И еще немного требухи.

— Ну и ладно. А вы, случайно, не знаете, где сейчас Родди?

— Молодой хозяин Уиншоу, насколько мне известно, в настоящее время пребывает в библиотечном флигеле. Равно как и мисс Хилари.

Гимор выдал Фиби набор инструкций, как добраться до библиотеки, и она, выполнив все до единой буквально, оказалась в какой-то подвальной прачечной. Нимало не смутившись, Фиби снова поднялась наверх и минут десять побродила по коридорам, пока не услышала из-за полуотворенной двери хохот брата и сестры. Толкнув дверь, она оказалась в просторной комнате — одновременно промозглой и душной. Родди и Хилари разложили на столе ее папку и быстро просматривали листы, едва глянув на один и сразу хватаясь за другой. Хилари подняла голову и осеклась, увидев в проеме Фиби.

— Так-так, — произнесла она. — Никак сама Флоренс Найтингейл. Гимор рассказал нам о вашей миссии милосердия.

— Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь поясняла? — спросила Фиби, проигнорировав Хилари и подходя к Родди.

— Наверное, я вас, пташки, должна оставить поворковать наедине. Спланировать ваше блистательное будущее, — сказала Хилари. — Коктейль на террасе через полчаса, если вам интересно.

— Давай через четверть, — ответил Родди. — Много времени это не займет.

Хилари закрыла за собой дверь, и он возобновил свой бессвязный просмотр. В душе у Фиби трепыхнулось предчувствие. Она не знала, чего бояться больше — его молчания насчет ее работ или его нежелания, по крайней мере до сих пор, хоть как-то признать, что между ними ночью что-то произошло. Она встала с ним рядом и легонько коснулась его руки, но он не отреагировал. Фиби отошла к окну. Примерно через три минуты Родди захлопнул папку. На столе осталась единственная картинка — безыскусная акварель заснеженных крыш, остаток заказа какой-то местной фирмы на рождественские открытки, который она после многих колебаний согласилась выполнить. Родди отошел с ней к стене и повертел в руках, разглядывая на разной высоте. Потом положил обратно на стол.

— За эту — пятьдесят, — сказал он.

Фиби не поняла.

— Простите?

— Если честно, то это больше, чем она того стоит. Но я сегодня утром щедр. Как хотите — можете не соглашаться.

— Вы предлагаете мне продать эту картину… за пятьдесят фунтов?

— Да. Она неплохо прикроет вон то сырое пятно, как вы считаете?

— А как же остальные?

— Остальные? Ну, честно вам скажу — я надеялся обнаружить нечто более волнующее. Здесь я не вижу ничего, что оправдает капиталовложения.

Фиби на минуту задумалась.

— Подонок, — наконец сказала она.

— Вовсе не нужно переходить на личности, — ответил Родди. — О вкусах не спорят, тем паче о вкусах всего мира. По большому счету все это субъективно.

— И это после всего, что вы наговорили мне ночью.

— Так ночью я еще толком не видел ваших работ. Как вы сами неоднократно мне указывали.

Фиби нахмурилась и глухо вымолвила:

— Это что — шутка?

— Дорогая моя. У галереи „Нарцисс“ международная репутация. Мне кажется, шутить здесь изволите вы, если всерьез полагаете, будто что-то из этой… студенческой мазни когда-нибудь окажется на ее стендах.

— Понятно, — Фиби посмотрела в окно, покрытое толстым слоем пыли, — Не слишком ли далеко мы забрались, чтобы по-быстрому перепихнуться? Я к тому, что ваши критерии в этом отношении мне неизвестны, но едва ли они слишком высоки.

— Ну разумеется, я имел удовольствие наслаждаться вашим обществом весь уик-энд. Не принимать этого в расчет тоже нельзя. Останетесь на лат, я полагаю?

Фиби резко вдохнула и двинулась к нему:

— Склизкий кусок дерьма. Вызови мне такси. Немедленно.

— Как угодно. Я распоряжусь, чтобы машина ждала вас в конце аллеи.

То были его последние слова, сказанные ей. Родди закрыл за собой дверь, и Фиби осталась одна — оглушенная, приниженная габаритами огромной комнаты. На следующие несколько часов ей удалось закупорить в себе ярость, онеметь и смотреть на мир стальным взором. Таксисту, доставившему ее до станции в Йорке, Фиби не отвечала всю дорогу: его неиссякаемый поток пустой болтовни радиопомехами бессмысленно шелестел в ее горячечном мозгу. Она ничего не отвечала ни соседям по купе в поезде, ни пассажирам в автобусе, который довез ее до дома. И только войдя к себе в спальню и обнаружив, что Дэррен не только не убрал свои гири и штангу, но еще и разбил гантелей стекло на ее любимой литографии Кандинского, Фиби рухнула на кровать и разрыдалась в голос. Слезы вытекли быстро — чистые и соленые от ненависти.

В конце недели она позвонила Мортимеру и сообщила, что передумала и готова принять его предложение. Тот обрадовался настолько, что сразу поднял ее жалованье еще на две тысячи.

* * *

Более года спустя Фиби стояла в углу галереи с липким бокалом в руке — вино нагрелось, и пить его было неприятно — и нисколько не жалела о принятом тогда решении. Она радовалась возможности вырваться из квартиры, где жить становилось все труднее; Мортимер оказался весьма привередливым пациентом (склонным к необузданным преувеличениям своих недугов), а также неприятным собеседником (неспособным надолго сосредоточиться ни на одной теме, кроме маниакальной, граничащей с кровожадностью ненависти к собственному семейству), но ей приходилось проводить с ним лишь несколько часов в день. Оставшееся время она была вольна заниматься собственными делами — на втором этаже ей выделили под студию просторную комнату с хорошим светом. Жизнь чуть ли не затворническая, однако ее друзья могли оставаться на ночь, а время от времени на выходных ей разрешали брать отгулы. Фиби не хватало самоуважения и ощущения собственной полезности, которыми она наслаждалась, работая патронажной сестрой, но она утешала себя мыслью, что скоро вернется к этой работе. Нет, она не собиралась бросать Мортимера, все более зависевшего от нее. Просто было очевидно, что следующая тяжелая болезнь станет для него последней.

Родди, судя по всему, понятия не имел, что она устроилась на эту работу: после их совместного уикэнда в Уиншоу-Тауэрс он не навестил отца ни разу. Когда подошел день рождения Мортимера, он выполнил сыновний долг, отправив родителю открытку и приглашение на последний закрытый показ в галерее, полностью отдавая себе отчет, что прикованный к инвалидному креслу отец приехать не сможет. С угрюмой улыбкой Мортимер отдал приглашение Фиби и позволил съездить, если ей захочется. И вот она здесь.

Когда пренебрежение прочих гостей ей осточертело, она собралась было подойти к Майклу и напомнить о себе, но увидела, как тот со своим спутником надевают пальто, готовясь уходить. Оставив недопитый бокал на столе, Фиби протолкалась через публику и вышла следом. Увлеченная беседой пара успела изрядно удалиться — бежать за ними не имело смысла. Фиби провожала их взглядом, пока они не свернули за угол, затем поежилась и застегнула куртку. Кусачий ноябрьский холод давал о себе знать. Она посмотрела на часы и поняла, что успеет на последний поезд в Йорк.

Ноябрь 1990 г

— Давайте покинем сие омерзительное сборище. — Финдлей взял меня за руку и жестом обвел экспозицию. — Все эти безделушки, побрякушки, аляповатые чепуховины прогнившего общества — не будем больше оскорблять ими своих взоров. Вонь неправедно нажитого богатства и самодовольства ошеломляет меня. Я ни единого мгновения долее не вынесу общества этих людей. На свежий воздух, ради всего святого.

С такими словами Финдлей доволок меня до дверей и на улицу — в холодную и колючую ночь Пикадилли. Оказавшись снаружи, он тяжело оперся о стену, прижав ко лбу запястье одной руки, а другой обмахивая бледное и осунувшееся лицо.

— Это семейство, — простонал он. — Нескольких минут в их обществе достаточно, чтобы мне стало физически плохо. Тошнит.

— Их же там было только двое, — заметил я.

— Вот и хорошо, иначе меня бы узнали. У некоторых Уиншоу очень долгая память. Все потому, что у них такие кошмарные тайны.

На закрытом просмотре присутствовали только Родди и Хилари; мы с ними несколько раз встречались, однако ни тот ни другая не снизошли до того, чтобы засвидетельствовать мое присутствие. В любое другое время я бы, конечно, навязался им, но сегодня мне было некогда — нового знакомого следовало проверить на вменяемость. Небольшой человечек, сутулый, тело — в тисках девяноста с чем-то лет; однако пижонство, с которым он помахивал тростью с золотым набалдашником, и эффектная голова с лепной шапкой седых волос сильно его молодили. Кроме того, от него удушливо разило жасминовым ароматом: Финдлей объяснил впоследствии, что имеет обыкновение всякий раз опрыскиваться этим одеколоном, выходя из дому. Это разрешало по крайней мере одну из загадок, не дававших мне покоя последние недели.

— Итак, мистер Оуэн… — начал он.

— Майкл, прошу вас.

— Майкл. Нам следует перейти к нашему делу. Мне уже лучше. Силы, похоже, возвращаются в мои немощные кости. Я даже могу передвигаться. Куда идем?

— Мне вообще-то все равно.

— Разумеется, в округе наличествует несколько пабов, где нравится собираться джентльменам моих убеждений. Но сейчас, вероятно, не самое подходящее для этого время. Мы же не хотим, чтобы нас отвлекали. Уединение нам крайне важно. В нескольких кварталах отсюда у меня стоит автомобиль — при условии, конечно, что мальчики в синей форме не убрали его силой. Я не большой почитатель полиции, мы с ними уже много лет на ножах — среди прочего вы скоро убедитесь и в этом. У меня квартира в Ислингтоне. Ехать до нее минут двадцать или около того. Вас это устраивает?

— По-моему, прекрасно.

— Надеюсь, вы захватили с собой всю необходимую документацию, — сказал он, и мы зашагали по Корк-стрит.

Финдлей говорил о пожелтевшем клочке бумаги — записке, нацарапанной почти полвека назад Лоренсом Уиншоу, которую Табита по простоте своей считала неким доказательством его вины. Должен сказать, настойчивость Оникса показалась мне довольно нахальной. Этот человек не так давно умыкнул мою рукопись из кабинета издателей, дважды следил за мной до самого дома, а Фиону напугал чуть не до смерти. В письме его хватало извинений, это верно, но мне все равно не казалось, что он вправе диктовать условия.

— Захватил, — ответил я. — Правда, еще не решил, стоит ли вам его показывать.

— Бросьте, бросьте, Майкл. — Финдлей укоризненно похлопал меня тростью по ноге. — Мы оба в это вляпались. У нас с вами одна цель — добиться истины, и мы достигнем ее быстрее, если станем работать вместе. Что с того, что мои методы несколько необычны. Они всегда такими были. Привычкам всей жизни изменить не так-то легко — над этим делом я работаю, считайте, всю жизнь.

— Но ведь наверняка вы занимались и другими?

— О, взимание какого-нибудь долга тут, развод там. Ничего достойного настоящего детектива. Карьера моя, изволите ли видеть, несколько… как бы это выразиться… спорадична. Профессиональную деятельность часто приходилось отставлять в сторону ради… э-э, удовлетворения.

— Удовлетворения?

— Удовлетворения ее величества, точнее говоря. Ради каталажки. Узилища. Существенную часть своей жизни, Майкл, я провел в тюрьме; на самом деле, хотите верьте, хотите нет, меня приговорили к двум месяцам условно не далее как в этом году. И сейчас я, как выражаются, условно осужденный. — Он безмятежно хохотнул. — Ирония термина становится очевидной, если понимать, что эти преследования, эта травля, которой меня подвергают всю жизнь, — расплата лишь за несколько счастливых мгновений, что время от времени удается урвать во тьме общественного туалета или в зале ожидания пригородных поездов. Представьте себе — наше общество может оказаться таким жестоким. Наказывать человека за удовлетворение самой естественной из потребностей, за потакание запретной, одинокой страсти, стремление к товарищескому единению со случайным незнакомцем. Не наша вина в том, что это всегда обязано происходить за плотно закрытыми дверьми; иногда подобные встречи приходится планировать несколько заранее. В конце концов, мы не сами загнали себя в этот угол. — Голос его, в котором уже зазвучали гневливые нотки, несколько успокоился. — Как бы то ни было, все это преходяще. Нет, отвечая на ваш вопрос, это не единственное мое дело за последние тридцать лет, но только его мне пока не удалось довести до удовлетворительного разрешения. Не то чтобы у меня не было каких-то собственных подозрений, каких-то своих личных теорий. Не хватает только доказательств.

— Понятно. И каковы же ваши личные теории?

— Ну, на объяснения потребуется некоторое время. Давайте, по крайней мере, сначала дойдем до автомобиля. Вы занимаетесь спортом, Майкл? Посещаете спортзал или что-нибудь?

— Нет. А что?

— Просто у вас необычайно твердые ягодицы. Необычайные для писателя то есть. Я это с самого начала отметил.

— Благодарю вас, — сказал я за неимением какого-то лучшего ответа.

— Если вы заметите, что по ходу вечера моя рука перемещается в их направлении, не стесняйтесь это прокомментировать. Боюсь, ныне я стал неисправимым лапалыциком. Чем старше, тем труднее контролировать свое либидо. Вы не должны ставить в вину старику его слабость.

— Разумеется, нет.

— Я знал, что вы меня поймете. Вот и пришли — синий „Ситроен два-си-ви“.

На то, чтобы устроиться в машине, ушло какое-то время. Древние суставы Финдлея громко стонали, пока он опускался на сиденье, потом, стараясь найти место для трости, он уронил на пол ключи, и мне пришлось искать их между рычагов, немыслимо изгибаясь и едва не потянув мышцу. Машина завелась только с четвертой попытки, и Финдлей попробовал выехать на ручном тормозе и нейтральной передаче. Я откинулся на спинку и смирился: поездка будет неровной.

— Известие о том, что вы пишете эту книгу, явилось для меня полной неожиданностью, — признался Финдлей, когда мы уже направились к Оксфорд-стрит. — Могу с удовольствием признаться, что примерно десять лет я не уделял этой отвратительной семейке ни единой мысли. Могу ли осведомиться, что вынудило такого очаровательного и — если не возражаете — симпатичного молодого человека, как вы, заинтересоваться столь неприятной бандой?

Я рассказал ему о Табите и о том, как мне достался этот странный заказ.

— Любопытно, — произнес Финдлей. — Весьма любопытно. За всем этим, вероятно, стоит какой-то новый замысел. Интересно, что же она задумала. Вы связывались с ее адвокатом?

— С адвокатом?

— Только подумайте, мальчик мой. Женщина, запертая в психиатрической клинике, едва ли располагает возможностью учреждать какие бы то ни было доверительные фонды. От ее имени должно выступать ответственное лицо — как это было тридцать лет назад, когда она решила прибегнуть к услугам частного детектива. Подозреваю, она продолжает действовать через того же парня — если он еще жив, разумеется. Его фамилия Гордоног; местный житель, достаточно нечистый на руку, чтобы увлечься одной мыслью о средствах, оседающих на счетах с высокими процентными ставками.

— Он-то и вышел на вас, и вы занялись делом Уиншоу, так?

— Ну, с чего бы тут лучше начать? — Мы пережидали красный свет на перекрестке, и Финдлей, судя по всему, погрузился в глубокую задумчивость. К счастью, сердитый гудок позади вывел его из грез. — Теперь кажется, все это было так давно. Я представил себя почти молодым человеком. Как нелепо. А ведь мне тогда уже было под шестьдесят. Думал о пенсии. Планировал длинные солнечные дни загулов в Турции или Марокко — или еще где-нибудь. И посмотрите, что стало с этими мечтами… На юг дальше Лондона я так и не выбрался… Ну да ладно. Итак, предприятие мое довольно неплохо зарекомендовало себя в Скарборо, все затикало, начали поступать деньги. Горизонт, как обычно, омрачало лишь одно облачко — склонность местной полиции набрасываться на меня всякий раз, когда я пускался в свои невинные шалости. На этом фронте дела обстояли из рук вон плохо, если вдуматься, ибо несколько лет до того я пользовался благами взаимовыгодных отношений с неким сержантом сыскной полиции, которого прискорбным образом только что перевели на северо-запад. Какой он был красавчик… кажется, Гербертом звали. Шесть футов пять дюймов ростом, сплошные мускулы, а попа — зрелый персик… — Финдлей вздохнул и мгновенно умолк. — Простите, я, кажется, отвлекся. О чем я?

— Предприятие затикало.

— Именно. И вот как-то днем… где-то в начале тысяча девятьсот шестьдесят первого года… у меня объявился этот самый адвокат, Гордоног. Как только он упомянул имя Табиты Уиншоу, я понял, что мне подвалило нечто необычайное. Видите ли, о Уиншоу знали все, равно как и об их сумасшедшей сестрице. Истории о них стали неотъемлемой частью местной мифологии. И вот передо мной — неопрятный и довольно отталкивающий тип (мои дальнейшие отношения с ним, признаюсь с удовольствием, были сведены к абсолютному минимуму), и он вручает мне записку от этой женщины. Похоже, слухи о моей репутации достигли ее, и теперь она предлагает мне работу. На первый взгляд — довольно несложную и безобидную. Простите, вы боитесь щекотки?

— Немного, — ответил я. — А кроме того, когда едете по дороге, руки лучше держать на руле.

— Разумеется, вы совершенно правы. Итак, вам, я думаю, известно, что, когда сбили самолет Годфри, внутри он был не один. С ним летел второй пилот. И Табита, очевидно, над этим много размышляла и пришла к выводу, что необходимо отыскать родных этого несчастного и каким-то образом финансово компенсировать им потерю. Нечто вроде покаяния, как она это рассматривала, за предательство, совершенное ее братом. И моя работа состояла в том, чтобы их найти.

— Что вы и сделали?

— В те дни, Майкл, я достиг расцвета своих сил. Умственных и физических. Такая задача не представляла никакого труда для человека с моим опытом и способностями — ее выполнение заняло лишь несколько дней. Но я пошел несколько дальше, и мне удалось представить Табите гораздо больше того, на что она рассчитывала. Я нашел самого этого человека.

Я в изумлении вытаращился на него:

— Вы имеете в виду — второго пилота?

— О да. Я обнаружил его живым и здоровым в Биркенхеде. Его история завораживала. Звали его Фаррингдон. Джон Фаррингдон. Именно этого человека Лоренс Уиншоу забил до смерти палкой для чесания спины, что было столь красочно описано в вашем манускрипте.

Чтобы это переварить, мне потребовалось несколько секунд.

— Но как же он выжил в катастрофе?

— В последний момент выбросился с парашютом.

— Значит ли это… означало ли это, что и Годфри остался жив?

— Прискорбно, однако нет. Было время — я питал некоторые надежды. С моей стороны это был бы невообразимый успех, разумеется. Но мистер Фаррингдон на этот счет был совершенно убежден. Он сам видел тело Годфри, охваченное языками пламени.

— Как же вам удалось отыскать этого человека?

— Ну, его, похоже, захватили в плен немцы, и остаток войны он провел в лагере. Когда все закончилось, вернулся домой, страстно желая воссоединиться с семьей, но обнаружил, что его считают погибшим. Мать такого известия не пережила. Она скончалась через неделю после получения похоронки, а спустя чуть больше года отец женился вторично. Поэтому он не смог заставить себя объявиться. Столько горя — и все попусту… Он помалкивал, переехал в другой город, взял себе фамилию Фаррингдон — и началось долгое, одинокое и беспокойное существование. Он пытался заново построить жизнь на руинах. В свою историю он посвятил всего одного члена семьи — дальнего кузена, — когда потребовалось получить какие-то личные документы; именно этот человек и навел меня на его след. То есть прямо он так ничего и не сказал, но я уверен — ему хотелось дать мне понять. Один-два тщательно продуманных намека — мне хватило, чтобы отправиться в Германию и выйти на след. — Финдлей снова вздохнул. — Ах, то было счастливое время. Табита оплачивала все мои расходы. В долине Рейна бушевала весна. Я свел знакомство — слишком краткое — с пастухом по имени Фриц, воплощением красоты, медной от свежих поцелуев солнца Немецких Альп. С тех пор я падок до всех, кто носит ледерхозен.

Мы уже доехали до Ислингтона, и он свернул в переулок.

— Вы должны извинить старика за глупые воспоминания, Майкл. Лучшие годы моей жизни уже миновали. Осталась только память о них. — Финдлей остановил машину футах в двух от бордюра — задний бампер тревожно выдавался на проезжую часть. — Ну вот и приехали.

Мы стояли у небольшого террасного дома в одном из самых немодных ислингтонских переулков. Финдлей повел меня внутрь по нескольким лестничным пролетам без ковров. Так мы дошли до чердака, где он распахнул дверь в комнату, при виде которой я от изумления непроизвольно выдохнул. То была точная копия квартиры, описанной Конан Дойлем в „Знаке четырех“, когда Шерлок Холмс впервые встречается с загадочным Тадеушем Шолто. Роскошные блестящие драпировки по стенам, местами стянутые кольцами, открывали взору то картину в пышной раме, то восточную вазу. Ковер янтарных и черных тонов — толстый и пушистый; в нем, как в моховой подстилке, приятно тонула нога. На ковер были косо брошены две большие тигровые шкуры, что подчеркивали восточную роскошь, а на циновке в углу стоял кальян. В довершение картины с потолка на почти невидимом золотом шнуре свисала лампадка в виде серебряной голубки — она горела, наполняя комнату тонким ароматом.

— Добро пожаловать в мое гнездышко, Майкл, — сказал Финдлей, стряхивая с плеч накинутый на улице плащ. — Простите весь этот китч, этот эрзац-ориентализм. Меня воспитывали неотесанные родители в обстановке мерзости и скудости. С тех пор я всю жизнь пытался отринуть прошлое, но состоятельным человеком так и не стал. Все, что вы здесь видите, — отпечаток моей личности. Низкобюджетная роскошь. Располагайтесь на оттоманке, а я схожу приготовлю чай. Лапсанг вас устроит?

При ближайшем рассмотрении оттоманка оказалась стандартной диван-кроватью, застеленной протертыми псевдотурецкими покрывалами, но на ней было вполне удобно. Крохотная кухонька Финдлея выходила прямо в гостиную, поэтому мы без труда поддерживали беседу, пока он возился с чайником и заварником.

— Чудесная у вас квартира, — сказал я. — Вы здесь давно живете?

— Переехал в начале шестидесятых — чуть ли не сразу после столкновения с Уиншоу. Отчасти — чтобы избежать лишнего внимания полиции, как я уже говорил; но были причины и посущественнее. После стольких лет человек моего темперамента уже не мог сносить ограниченность, изолированность и мелочное тщеславие провинциальной жизни. О, в то время весь этот район был совершенно иным: в нем чувствовался стиль, пока сюда не ринулись брокеры, консультанты по управлению и прочие лакеи капиталистов. Раньше здесь обитала богема, кипела жизнь, возбуждение. Художники, поэты, актеры, артисты, философы, педерасты, лесбиянки, танцовщицы, даже детективы попадались. Знаете, сразу за углом отсюда жили Ортон и Хэлливелл[67]. Время от времени захаживал Джо, но не могу сказать, что мне этот человек чересчур нравился. Связь с ним заканчивалась, не успев начаться. Ни крупинки нежности. Но все равно конец был ужасен, никому не пожелаешь. Я помог властям разобраться в одной-двух деталях этого дела, кстати сказать, хотя моего имени вы не найдете ни в каких официальных отчетах.

Воспоминания его были увлекательными, однако мне не терпелось поскорее вернуться к делу.

— Вы рассказывали о Фаррингдоне, втором пилоте, — напомнил я.

— Опасный был человек, Майкл. Отчаянный— Финдлей вынырнул из кухни и протянул мне чашку из тончайшего, испещренного трещинками фарфора с дымящимся чаем. — Но никоим образом не порочный. Способный на сильные чувства и великую личную преданность, я бы сказал. Но — обозленный. Раздавленный обстоятельствами. Ему так и не удалось завести нормальную семью: много лет он скитался по всей стране, работал на заводах, устраивался на случайные заработки, все ближе и ближе опускаясь в тот мир, где частное предпринимательство переходит в преступление. Ему неплохо удавалось держаться за счет собственной многогранности и личного обаяния. А он был весьма обаятелен — и довольно симпатичен, чеканной такой красоты. Помню, глаза у него были — как синий бархат, а ресницы — очень длинные и пушистые. Почти как у вас, если вы позволите мне этот небольшой комплимент.

Я смутился и отвел взгляд.

— Меня так и подмывало попытать с ним счастья, но склонности его слишком отчетливо указывали в совершенно противоположном направлении. Бык-производитель до мозга костей. Он утверждал, что в свое время покорил немало женских сердец, и у меня не было причин в этом сомневаться. Если говорить коротко — симпатичный мерзавец, довольно распространенный тип личности в первые послевоенные годы, хотя его выходки извинить было гораздо легче, чем поступки многих других.

— И что же вы ему рассказали?

— Ну, во-первых, я сказал, что выступаю от имени семейства покойного Годфри Уиншоу. Уже одно это произвело на него ошеломляющее впечатление. Он сразу оживился и даже впал в раж. Было ясно, что к Годфри он питал самую преданную дружбу.

— Годфри у всех, похоже, вызывал такие чувства — сама Табита крайний тому пример.

— Вот именно. Так мы, естественно, подошли к теме сбитого самолета, и встал коварный вопрос, стоит ли мне упоминать о Табите и ее экстравагантной теории. Как выяснилось, избежать этого все равно вряд ли бы удалось, поскольку сам Фаррингдон почти не сомневался: немцы получили наводку. Он сказал, что их самолет засекли задолго до прибытия в назначенную точку — при любых иных обстоятельствах радары ни за что бы его не определили. Врага каким-то образом предупредили об их миссии. — Финдлей допил чай и глубокомысленно уставился на осадок чаинок, словно читал в них будущее. — Мне сразу стало видно, что за прошедшие восемнадцать лет этого человека ни на единый день не оставляла мысль о том инциденте — ничего не понимая, он без устали размышлял над этой загадкой. Придумывал, как поступил бы с негодяем, сведи их судьба. — Детектив поставил чашку и покачал головой. — Опасный человек, Майкл. Отчаянный человек.

Финдлей остановился у окна и, в последний раз оглядев вечерний пейзаж, затянувшийся моросью и холодом, задернул тяжелую, местами поеденную молью штору.

— Уже поздно, — произнес он. — Быть может, вы останетесь на ночь и мы продолжим историю утром? К несчастью, квартира моя слишком мала, в ней только одна постель, но…

— Всего лишь без двадцати девять, — заметил я.

Финдлей смущенно улыбнулся и сел напротив с сокрушенным видом.

— Я знаю, это бессмысленно. Вы видите уловки жалкого старика насквозь. Разумеется, я внушаю вам отвращение. Только постарайтесь этого не выказывать, Майкл, — вот все, о чем я прошу.

— Дело вовсе не в этом…

— Прошу вас, не нужно меня жалеть. Вы приехали, чтобы совершить обычную сделку, я это понимаю. Как только вы получите свое, меня можно будет отбросить за ненадобностью, как ненужную тряпку.

— Напротив, я…

— Продолжим. — Он властно взмахнул рукой, призывая меня к молчанию. — В мои намерения не входило посвящать в свои победы одиозного адвоката, поэтому по возвращении в Йоркшир я немедленно попросил о личной аудиенции с Табитой, каковая и была организована. Клиники, как я обнаружил, можно достичь лишь после длительной поездки через торфяники, и от одного ее вида я исполнился трепета и мрачных предчувствий. Вероятно, в той местности существует всего одно сооружение, способное сравниться с нею унынием и заброшенностью. Я, разумеется, говорю о поместье Уиншоу-Тауэрс.

Меня проводили в личные апартаменты Табиты на верхотуре одной из высочайших башен всей постройки. Уверяю вас, у меня не сложилось впечатления, что я разговариваю с безумицей. Конечно, в комнате царил крайний беспорядок. Там невозможно было перемещаться из-за кип журналов, кошмарные названия коих как-то соотносились с авиацией, бомбардировщиками и военной историей. Но сама женщина предстала передо мной довольно-таки compos mentis[68]. Чтобы быть кратким, я рассказал ей о своей находке, и Табита отреагировала весьма спокойно. Сказала, что ей потребуется немного времени, чтобы обдумать эту информацию, и спросила, не буду ли я так любезен занять себя чем-нибудь примерно на полчаса — например, погулять по территории больницы. После прогулки я вернулся, и она вручила мне письмо, адресованное мистеру Фаррингдону. И только. Я не спрашивал о его содержании — просто опустил в почтовый ящик, вернувшись в город.

Путь этот со временем стал мне довольно хорошо знаком — я проделывал его четыре или пять раз, ибо вскоре после отправки письма мистер Фаррингдон самолично прибыл в Скарборо. Случилось это, должно быть, в сентябре. Судя по всему, Табита попросила Фаррингдона о встрече, и мне доверили задачу сопровождать его в клинику. Последующие несколько дней они провели за долгими беседами. Что именно они обсуждали, осталось тайной за семью печатями даже для меня. Всякий раз мне приходилось дожидаться на скамейке в саду, выходившем на торфяники, коротая время за чтением Пруста — кажется, тогда мне удалось одолеть большую часть первых двух томов, — и каждый день по пути обратно мой пассажир хранил угрюмое и непроницаемое молчание или же заводил пустую болтовню о каком-либо незначительном предмете. И только в последний его визит меня допустили к Табите, а Фаррингдону пришлось довольствоваться бесславным изгнанием.

„Мистер Оникс, — сказала она, — вы доказали свою прямоту и честность. Настало время доверить вам некоторые секреты, касающиеся моей семьи, и я уверена, что они останутся при вас“. Боюсь, я не смогу передать оценки ее голоса — подражание никогда не относилось к числу моих талантов. „Через несколько дней благодаря любезности брата моего Мортимера меня выпустят из этого заключения впервые почти за двадцать лет“. Помню, я поздравил ее в каких-то неуклюжих выражениях, но ей они были глубоко безразличны. „Это лишь временно, уверяю вас. Мой брат Лоренс упорствует весьма неуступчивым образом в противодействии любым предложениям о моем полном освобождении. Поскольку он — лжец и убийца“. „Сильные слова“, — ответил я. „Зато истинная правда, — сказала она. — Видите ли, у меня есть письменное свидетельство его вероломства, и теперь я намереваюсь передать его вам на хранение“. Я спросил, в какой форме существует это свидетельство, и она сообщила, что это записка, содержание коей вам, полагаю, хорошо известно. Табита надеялась, что записку эту до сих пор можно найти в гостевой комнате Уиншоу-Тауэрс, где она всегда останавливалась, в кармане кардигана, который в последний раз она видела в нижнем ящике платяного шкафа. Она собиралась как можно скорее извлечь ее и передать в мои руки; а для этого мы уговорились встретиться в день рождения Мортимера на самом краю поместья возле участка, отведенного, хотите верьте, хотите нет, для погребения различных представителей семейства собачьих, коим выпала незавидная доля прожить свою жизнь в составе семейства Уиншоу.

— Ну да — и Табита с вами там встретилась, но помешал Мортимер, решивший, что она сама с собой бормочет в кустах.

— Именно. К счастью, моего присутствия он там не заметил, хотя аромат дешевых, но довольно экзотических духов, к которым я всегда имел склонность — как утверждают некоторые, чрезмерную, — не мог избежать его внимания. В любом случае никакой разницы это не составило, ибо мы с Табитой уже завершили дела — боюсь, совершенно безуспешно. Записка у нее в комнате не отыскалась, а шарить в других местах у Табиты не было времени. Кроме того, дом невообразимо огромен. Поиски могли занять много дней и даже недель. Тем не менее… — тут Финдлей одарил меня несколько ледяной улыбкой, — вы, похоже, преуспели там, где даже мне, легендарному, печально известному и грозному Финдлею Ониксу, пришлось весьма недвусмысленно промахнуться. Не сочтете ли вы возможным рассказать мне, как вам это удалось?

— Да рассказывать на самом деле нечего. Особой чести в этом никакой нет. Вскоре после гибели Годфри, когда Табиту впервые отправили в клинику, Лоренс, похоже, нашел у нее в комнате какую-то одежду, распорядился сложить ее в сундук и отнести на чердак. После его смерти, когда в дом въехали Мортимер с Ребеккой, они все осмотрели и наткнулись на эту записку. Разумеется, Мортимер ее сразу узнал. Он еще помнил, какой она вызвала шум. Случившееся представлялось ему курьезом, поэтому, когда несколько лет назад мы с ним встретились и поговорили о моей книге, он передал мне записку. Вот и все.

Финдлей восторженно вздохнул.

— Поразительно, Майкл, поразительно. Экономия ваших методов изумляет меня. Могу лишь надеяться, что в свете таких зияющих различий вы не сочтете меня совсем уж недостойным слушателем ваших секретов. Иными словами, не пришло ли время наконец поделиться со мной содержанием этого загадочного меморандума?

— Но вы же еще не дорассказали. Что произошло позже в тот вечер, когда…

— Терпение, Майкл. Чуточку терпения, прошу вас. Я уже удовлетворил ваше любопытство по нескольким пунктам. Теперь я уверен, что достоин того же — или эквивалента оного — удовлетворения взамен, верно?

Я медленно кивнул, соглашаясь.

— Справедливо. Записка у меня в бумажнике, в кармане пальто. Сейчас достану.

— Вы — джентльмен, Майкл. Джентльмен старой школы.

— Благодарю вас.

— Вот только еще одно, пока вы этого не сделали.

— Да? — Я замер, не успев встать.

— Полагаю, о небольшой мастурбации не может быть и речи?

— Боюсь, что нет. Но еще чашка чаю не помешала бы.

Сконфуженный Финдлей удалился на кухню, а я извлек бумажник и последовал за ним.

— Не знаю, чего вы от нее ожидаете, — сказал я, вынимая крохотный туго свернутый клочок бумаги и разглаживая его на кухонном столе. — Как я уже об этом написал, это всего лишь записка, в которой Лоренс просит доставить ужин к нему в кабинет. Она абсолютно ничего не доказывает, если, вероятно, не считать безумия Табиты.

— Думаю, судить об этом лучше мне, если не возражаете. — Финдлей достал из кармана рубашки бифокальные очки и нагнулся над уликой, избегавшей его почти тридцать лет. Стыдно признаться, но меня охватило злорадство, когда я заметил, как его лицо омрачилось разочарованием.

— О, — только и вымолвил он.

— Я предупреждал.

Записка Лоренса состояла из трех слов, мелко накорябанных заглавными буквами. КРЕКЕР, СЫР и СЕЛЬДЕРЕЙ.

Засвистел чайник. Финдлей выключил газ, наполнил заварник и снова нагнулся над столом. Почти минуту он рассматривал записку — переворачивал ее, вертел, держал против света, нюхал, чесал в затылке и перечитывал несколько раз вслух.

— И это все? — наконец спросил он.

— Все.

— Ну что ж, тогда все ясно. Она совсем спятила.

Он приготовил чай, и мы гуськом вышли в гостиную, где несколько минут просидели в молчании: я — выжидательно, он — сердито и задумчиво. Встал он всего один раз — посмотреть на записку, оставшуюся на кухонном столе, — потом вернулся с нею, не говоря ни слова. Через некоторое время, хмыкнув, положил ее перед собой на стол и произнес:

— Теперь вам, полагаю, хочется услышать остальное.

— Если не возражаете.

— Осталось немного. В тот вечер мы договорились отобедать с Фаррингдоном. Скарборо не славился изысканной кухней даже в те годы, однако имелся небольшой итальянский ресторанчик, где я, как об этом знала вся округа, часто бывал — с целью соблазнения, Майкл, буду с вами предельно откровенен. Именно там мы с Фаррингдоном распили несколько бутылочек кьянти. Семейство Уиншоу как раз садилось за свой жалкий семейный обед. — Финдлей сокрушенно покачал головой. — То была последняя трапеза Фаррингдона. Я и помыслить тогда не мог. Не знал даже, что они с Табитой сплели какой-то заговор. Конечно, сейчас мне все видится очень ясно. Годы затаенной ненависти; абстрактные надежды на возмездие, неожиданно обретшие конкретность. Эти долгие тайные беседы с ней, должно быть, разожгли в нем смертоносное бешенство. Я могу лишь догадываться о связи, что выковалась тогда между злополучными соучастниками преступления, о данных клятвах, о принятых присягах. Как легко себе представить, Фаррингдон был мрачен и не очень склонен к разговорам, что по недалекости своей я отнес на счет усталости от поездки. Видите ли, на несколько дней он ездил в Биркенхед и вернулся только накануне. В то время я не видел никакой особой цели в его путешествии, но к концу нашего ужина он соблаговолил объясниться.

Мы уже собирались покинуть ресторан, когда он привлек мое внимание к большому коричневому конверту, с которым пришел. Именно за ним, судя по всему, он и ездил домой. „Мистер Оникс, я хочу попросить вас об одной услуге, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы приглядели вот за этим — всего несколько часов. И дайте мне слово, что, если я не появлюсь у вас в конторе завтра утром в девять, вы доставите его лично в руки мисс Уиншоу — и как можно скорее“. Просьба показалась мне необычной, о чем я и сообщил, но он наотрез отказался разглашать подробности предприятия, в которое намеревался пуститься в столь неподобающее время суток. „По крайней мере, скажите, что внутри“, — взмолился я, и, надеюсь, вы согласитесь, что просьба моя была резонна. Поколебавшись несколько мгновений, Фаррингдон ответил: „Моя жизнь“. Несколько театрально, как по-вашему? Я попытался разрядить атмосферу, заметив, что если в конверте вся его жизнь, то ее, видимо, не очень много. В ответ он горько рассмеялся: „Разумеется, ее немного. Вот то, до чего меня довело предательство одного человека, — несколько документов, несколько сувениров былой службы в Королевской авиации и единственная фотография; тот след, что мне удалось оставить за последние двадцать лет. Я хочу, чтобы они остались у нее. Она не безумна, мистер Оникс, я это твердо знаю. Ее не имели права запирать там. Но свершилась ужасная несправедливость, и что бы ни случилось со мной, она — человек, что хранит о ней память“.

Что ж, я взял конверт, и мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я уже понимал, что заваривается нечто смертельно опасное, но в мои обязанности не входило мешать… судьбе, року, назовите как угодно. Я осознавал, что события, свидетелем которых я невольно стал, должны прийти к логическому концу. И мы отправились каждый своей дорогой: я — в постель, а Фаррингдон, как мне впоследствии стало известно, во-первых — угонять машину какого-то бессчастного горожанина, что для человека его способностей было делом пустячным, а затем — в Уиншоу-Тауэрс, дабы проникнуть в дом через окно библиотеки, как я предполагаю, оставленное для него открытым Табитой, и совершить свое пагубное покушение на жизнь Лоренса.

Я задумался над рассказом Финдлея.

— Судя по тому, как вы его описали, я бы решил, что ему не составит труда прикончить такого заморыша, как Лоренс.

— Возможно, и так. Но у Лоренса за много лет скопилась масса врагов, и, вероятно, он счел стоящим научиться от них обороняться. Кроме того, подозреваю, он был готов в тот вечер к каким-то неприятностям, почувствовав — что-то затевается. Фаррингдон наверняка рассчитывал застать Лоренса врасплох, если это возможно, но готов спорить, он не отказал себе в удовольствии сказать ему несколько слов. Вероятно, упущенные мгновения оказались критическими.

— А затем, я полагаю, когда он не появился у вас на следующее утро, вы отправились прямиком в поместье?

— Вы изумительно предугадываете мои действия, Майкл. Ваша способность к предвидению бежит всяческих определений. Я оказался там, едва пробило десять. Вероятно, вы знаете, что, хотя само поместье видно через торфяники издалека, подъехать к Уиншоу-Тауэрс можно только по сплошь заросшей аллее, и без лишних трудностей я спрятал машину в стороне от дома и прибыл к подъезду пешком, не привлекая ничьего внимания. В те дни — кто знает, возможно, он до сих пор там — поместье патрулировал крайне мрачный и не располагающий к себе дворецкий по фамилии Гимор, и я знал, что, несмотря на всеобщее смятение, мои шансы избежать встречи с ним весьма невелики. Поэтому я выждал момент, когда он скрылся в направлении надворных построек с каким-то поручением, и без труда запудрил мозги какому-то недоумку-челядинцу. Если мне не изменяет память, я представился коллегой доктора Куинса.

— Семейного врача.

— Совершенно верно: некоего знахаря, получавшего раз в три-четыре года взятку, чтобы Табита надежно оставалась под замком. Его авто я миновал на дороге в нескольких милях от поместья, а потому знал, что свой визит он уже совершил. При входе я сказал, что он попросил меня высказать независимое суждение.

Как мне передать впечатление от состояния рассудка Табиты в то утро? Она рассказала мне, что произошло, — довольно спокойно, без видимых признаков шока или потрясения. Однако под ее самообладанием я уловил такое отчаяние, такое разочарование… Ее последняя надежда разбилась вдребезги, глоток свободы иссяк, будущее отняли… Я далеко не сентиментален, Майкл, женские чувства мне совершенно чужды, однако в то утро, как бы нелепо это ни казалось, сердце мое едва не разорвалось. Я вручил Табите конверт Фаррингдона; она положила его в своей бювар, не распечатав; и тут в дверь постучали: то заглянул попрощаться Мортимер. У меня имелось лишь несколько секунд, чтобы спрятаться — одним прыжком я оказался в ее гардеробной, прикрыл за собой дверь, а Табита вновь взяла свое вязанье, погрузившись в привычную отрешенность. Разговор их был краток. Когда я смог вынырнуть из укрытия, мы с нею обменялись лишь несколькими словами. У нее в кошельке имелась значительная сумма, и Табита настояла на том, чтобы уплатить мне за услуги сполна. После чего я откланялся. Выскользнул из дома через черный ход и кружным путем вернулся к машине; на этом закончились мои профессиональные отношения с Табитой Уиншоу. С тех пор я ее больше не видел.

Финдлей уставился перед собой. Казалось, его охватила глубочайшая меланхолия, я даже не нашелся, что сказать.

— То было великолепное утро, — вдруг снова заговорил он. — Яркое солнышко. Синева неба. Золотеют листья. Вы бывали в тех краях, Майкл? Иногда меня туда очень тянет — по сию пору. Уиншоу-Тауэрс стоит на краю Спонтонской пустоши, и, не в силах сразу возвращаться в город, я остановил машину в укромном месте и несколько часов просто гулял, обдумывая странности последних недель — что все это означало и с чем я остался. В тот день, наверное, в почву были брошены семена моей решимости перебраться в Лондон. Было воскресенье, но гуляющих почти не наблюдалось. Я бродил, предоставленный, в сущности, самому себе, а солнце милостиво светило на все мои замыслы и решения.

— Вам повезло, — сказал я. — Я тоже помню то воскресенье, но тогда лило как из ведра. По крайней мере, там, где жил я.

— Бросьте, Майкл, вы преувеличиваете, — недоверчиво похмыкал Финдлей. — В то время вы были совсем несмышленышем. Как может ваша память отличать в такой дали один день от другого?

— И тем не менее я помню его очень ярко. В тот день мне исполнилось девять, и родители повезли меня в Вестон-супер-Мэр. Весь день шел дождь, и мы отправились в кино. — Информация эта Финдлею, судя по всему, показалась совершенно бессмысленной, а поскольку нам обоим грозил ностальгический ступор, я решил, что требуется быстро изменить тон беседы. — Так, ладно — что вы собираетесь делать с этой запиской? Оставить у себя?

Он еще раз прочел бумажку и отдал ее мне.

— Нет, Майкл. Мне она больше без надобности. В любом случае я выучил ее наизусть.

— Вы разве не хотите химически анализировать ее или что-то? Искать невидимые чернила?

— Насколько причудливые идеи приходят вам в голову, когда речь заходит об искусстве сыска, — сказал Финдлей. — По сравнению с ними мои методы выглядят весьма прозаическими. Верно, я вас разочаровал.

Сарказм был скорее добродушным, чем ледяным, поэтому я решился подыграть:

— Это правда. Я вырос на диете из Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса. Даже сам писал детективные рассказы — когда был маленьким. Разумеется, я надеялся, что вы окинете записку беспристрастным взором знатока, потом переведете взгляд из-под полуопущенных век на меня и произнесете нечто внушительное. Например: „Это — единственное в своем роде, мой дорогой мистер Оуэн. Весьма и весьма“.

Он улыбнулся.

— Ну, не все потеряно, Майкл. У нас еще осталась работа, которую мы можем выполнить вместе, целые горизонты изысканий, а кроме того… — Он вдруг замолк — довольно неожиданно, — и в глазах его, мне показалось, зажегся и погас огонек. — А кроме того… Знаете, а ведь тут вы, пожалуй, правы.

— Пожалуй, прав? В чем именно?

— Оно ведь в самом деле единственное — в своем роде. Вот что самое странное.

— Боюсь, я потерял ход вашей мысли.

— Слово „крекер“, Майкл. Оно ведь должно стоять во множественном числе. Один крекер с сыром и стебельком сельдерея. Не очень питательный ужин, а? Этим не наешься.

Я попробовал найти какое-то объяснение и довольно неуверенно выдавил:

— Но-о… ведь это же было во время войны. Вероятно, пайки и все такое…

Финдлей покачал головой:

— Что-то мне подсказывает, что тяготы военного времени не сильно коснулись хозяйства Уиншоу. Не похоже, что эти люди вообще способны затягивать потуже ремни. Нет, все это гораздо интереснее, чем я предполагал. Придется еще немного пораскинуть мозгами.

— Кроме того, там была еще одна загадка, не забывайте.

Финдлей выжидательно посмотрел на меня.

— Не помните? Все эти разговоры о том, что Табита якобы слышала голоса немцев из спальни Лоренса. Она даже заперла его там, но оказалось, что все это время он был в бильярдной.

— Ну, этому, разумеется, есть вполне правдоподобное объяснение. Однако, чтобы его проверить, придется нанести визит в дом. Покаже, думаю, можно попробовать подойти к проблеме с другого конца.

— В смысле?

— Во всей этой истории есть одна часть, элемент, торчащий, как пресловутая заноза в пальце. Один актер, которому на сцене с партнерами настолько не по себе, что поневоле задумаешься, не забрел ли он сюда из совершенно другой пьесы. Я имею в виду вас, Майкл.

— Меня? А я тут при чем? Я вообще в этой истории случайно. На моем месте мог быть кто угодно.

— Естественно, мог. Но не оказался. Оказались вы. И этому может быть какая-то причина — и мы даже способны ее отыскать. Скажите, Майкл, вам не пора встретиться с Табитой Уиншоу? Ведь знаете, век ее не настолько долог.

— Знаю — я все время откладывал нашу встречу. А кроме того, у меня сложилось ощущение, что этого не очень хочется издателям.

— Ах да, ваши непостижимые издатели. Еще та компания, я бы сказал. Больше всего на меня произвела впечатление обстановка их офиса, вернее, того, что удалось разглядеть во время моего краткого неофициального визита. Я даже прихватил с собой одну брошюру, если вас это не шокирует. — Дотянувшись до своего письменного стола, он покрутил передо мной дорогим глянцевым каталогом и пролистнул несколько страниц. — Список явно эклектичен, — пробормотал он. — Возьмите, к примеру, вот это: „Прямо Фрицу на башку: беспечный отчет о бомбардировках Дрездена“, автор — командир эскадрильи „Яблочко“ Фортескью, награжден крестом Виктории. Должен сказать, звучит уморительно. Вот еще в глаза бросается: „Лютеранский подход к фильмам Мартина и Льюиса“[69]. А вот еще лучше — „Плинтусы от А до Я“ преподобного Дж. У. Чечевиджа, „несравненный справочный материал в удобном карманном формате“, как здесь говорится, „к его предшествующим революционным работам“. Прямо рог изобилия, а?

— Что вы мне рассказываете, — ответил я. — Я каждый год получаю на Рождество посылку с таким богатством.

— Ну, само по себе это довольно щедро, как вы думаете? Похоже, в их сфере книгоиздания денежный поток не иссякает. Этот тип, что управляет издательством, — Макгэнни, так? — должно быть, умелый бизнесмен. У меня такое чувство, что в его делишки следует заглянуть немного глубже.

Его план дальнейшего расследования меня несколько разочаровал, и я не удержался:

— Но что нам это даст? Как мы выясним, чем занимался Лоренс в сорок втором году?

— Может, и ничего, Майкл. Но что бы там ни было, возможно, подлинная загадка — вовсе не в этом.

— Так что именно вы предполагаете?

Финдлей выбрался из кресла и подсел ко мне на оттоманку.

— Я предполагаю, — сказал он, кладя свою старческую клешню мне на ляжку, — что подлинная загадка — вы сами. И в ее решении я намерен добраться до самого дна.

* * *

Кеннет:

— Мисс, вы, случайно, не знаете, где моя спальня?

Ширли грустно покачала головой:

— Боюсь, что нет.

Кеннет:

— О, — и умолк. — Простите. Я пойду.

Я размышлял над тем, как меня назвал Финдлей: „Один актер, которому на сцене с партнерами настолько не по себе, что поневоле задумаешься, не забрел ли он сюда из совершенно другой пьесы“. Описание, как ни странно, очень точное — именно так я раньше и рассматривал себя по отношению к семейству Уиншоу. Например, в этот вечер…

Ширли поколебалась — в ней собиралась решимость:

— Нет. Постойте. — Она сделала повелительный жест. — Отвернитесь на минутку.

Кеннет отвернулся и уперся взглядом в зеркало, где увидел собственное отражение, а у себя за спиной — Ширли. Она стояла спиной к нему и через голову стаскивала комбинацию.

…ушел от Финдлея, сел на 19-й автобус с ощущением привычного уныния, что затапливало меня, пока ехал в Юго-Восточный Лондон; добрался до дому. Вся эта обыденность, слишком знакомая обстановка превратили его рассказ и прораставшие из него безумные готические кошмары в какую-то абсурдную фантазию…

Кеннет:

— Э… секундочку, мисс.

Он торопливо опустил зеркало — оно было подвешено на шарнирах.

Ширли повернулась:

— А вы милый. — Комбинацию она с себя уже стянула и теперь начала расстегивать бюстгальтер.

… Неужели у этих нелепых людишек те же тревоги, что у меня? Неужели у них — те чувства, которые я способен понимать и разделять? Ведь недостаточно просто сказать, что они из других кругов. Все гораздо чрезмернее, предельнее: они вообще принадлежат другому жанру существования. Тому, что по-настоящему приводит меня в ужас…

Ширли спряталась за головой Кеннета.

Кеннет:

— Ну, э… симпатичное лицо — это еще, знаете ли, не все.

По-прежнему удерживая зеркало, он старался не смотреть в него, но время от времени совладать с собой не мог. От каждого взгляда лицо его слегка кривилось физической болью. Ширли надела ночную сорочку.

… а за несколько последних лет едва не вынудил меня утратить, как я теперь понимал, все ощущение того, как нужно жить. Фактически чуть не убил меня — или, по крайней мере, усыпил: вызвал такой паралич, от которого я, быть может, никогда бы не оправился, не постучи в дверь Фиона и не сними воспроизведение со стоп-кадра…

Кеннет:

— Не все то золото, что блестит.

Ширли вынырнула из-за его головы, тело уже закутано в короткий халатик.

— Теперь можете повернуться.

Он обернулся и посмотрел на нее. Казалось, он доволен.

— Ничего себе. Весьма вызывающе.

Я выключил телевизор. Кеннет и Ширли сжались в светлую точку, а я пошел на кухню налить себе еще выпить.

Всякий раз заходя в кухню и видя свое отражение в оконном стекле, я вспоминал о том вечере, когда впервые ко мне зашла Фиона и попросила поставить имя на ее подписном листе, а потом снова и снова повторяла свою историю, чтобы я все понял.

И вот — снова это отражение. Но если заглянуть за него — что там? Не очень много. Хоть я и сновидец, до Орфея Кокто мне далеко — это он мог проходить сквозь жидкие зеркала в невообразимые миры. Нет, я больше похож на Кеннета Коннора — и навсегда останусь похожим на него. Вечно буду удерживать себя, чтобы не глянуть в зеркало на роскошную и ужасающую реальность, что обнажается всего в нескольких дюймах у меня за спиной.

Вот только прошлым вечером я увидел новое отражение: мимолетно, поскольку пришлось закрыть глаза пред его красотой, однако было оно столь отчетливым, столь реальным, что даже сейчас я пытаюсь распознать его следы, не до конца веря, что у оконного стекла не может быть памяти.

…Les miroirs feraient bien de refrechir davantage. Trois fois…[70]

Фиона зашла с небольшим саженцем фуксии, который хотела прибавить к джунглям, уже заполонившим все свободные поверхности у меня в квартире. В старом джемпере и джинсах; выпить или поболтать не осталась — ей хотелось поскорее лечь, хотя на часах было всего восемь. Очевидно, на работе у нее выдался трудный день, к тому же снова поднялась температура. Несмотря на это, казалось, Фиона ищет предлог, чтобы не уходить: проверила все до единого растения, хотя я чувствовал, что мысли у нее заняты совсем не этим. Казалось, она хочет что-то сказать — что-то очень важное. А потом мы вышли в кухню, где горел яркий свет, и я снова спросил, точно ли она не хочет пива, джина с тоником, водки с апельсиновым соком или чего-нибудь еще. Тут она прислонилась к холодильнику и спросила, не могу ли я оказать ей услугу.

Я ответил, что да, конечно, разумеется.

Фиона сказала:

— Вы не могли бы пощупать мне горло?

— Вам… горло? — переспросил я.

Она закинула голову, посмотрела на потолок и сказала:

— Только потрогайте. Потрогайте и скажите, что думаете.

Если это начало, подумал я, если так все должно начаться заново, то я ожидал другого. Совсем другого. Ощущение, что я владею ситуацией, испарилось: мне показалось, что я пикирую к земле. Точно сомнамбула, я приблизился к Фионе и, растопырив пальцы, самыми котиками коснулся бледной кожи. Я медленно провел рукой вверх, чувствуя пушок и тончайшие волоски, покрывавшие мягкие изгибы шеи. Фиона стояла недвижно и спокойно.

— Вот так? — спросил я.

— Еще раз. Левее.

Теперь я наткнулся на него сразу же — небольшое препятствие, плотный комок размером с маслину где-то глубоко под кожей. Я погладил его, потом нежно сжал большим и указательным пальцами.

— Больно?

— Нет.

— Что это?

— Не знаю.

— Что говорит врач?

— Ничего. Он не проявил особого интереса.

Я убрал руку и сделал шаг назад, пытаясь различить в ее сине-зеленых глазах какую-нибудь подсказку. Фиона смотрела на меня без выражения.

— У вас это было всегда?

— Нет. Я заметила несколько недель назад.

— Растет?

— Трудно сказать.

— Нужно к врачу.

— Он считает, что это неважно.

Мне больше нечего было сказать; я просто стоял перед нею, будто врос в пол. Фиона еще с минуту рассматривала меня, потом, замкнувшись окончательно, обхватила себя руками за плечи.

— Я действительно очень устала, — сказала она. — Надо идти.

— Ладно.

Но прежде я еще раз положил руку ей на шею, и мы обнялись — сначала неуклюже, но это не имело значения, мы держались, а в конце уже просто цеплялись друг за друга: я льнул к ее молчанию и, стараясь не смотреть на наше отражение в оконном стекле, представлял себе этот клубок, сотканный из нитей ее бессловесных страхов и моей голодной тяги к ней, — который поможет нам выдержать все, какой бы ужас ни швырнуло нам будущее.

Дороти

Обнимать кого-нибудь и чтобы тебя обнимали в ответ — вот что самое главное. Жена никогда не обнимала Джорджа Бранвина, а последняя любовница у него была много лет назад. Тем не менее объятиями — долгими, восторженными, нежными — он наслаждался часто. И чаще всего — украдкой, где-нибудь в темных углах фермы, которую ему когда-то нравилось называть своею. Последним добровольным объектом его домогательств служил мясной теленок по кличке Герберт.

Однако, вопреки местным сплетням, Джордж никогда не вступал в половую связь с животными.

Хотя сам он, вероятно, никогда над этим не задумывался, одним из самых прочных его убеждений было такое: жизнью, лишенной физической близости, едва ли стоит жить. У его мамы очень здорово это получалось — трогать, ласкать, обнимать и нежничать, ерошить волосы, хлопать по попке и подбрасывать на коленях. Даже отец время от времени не чурался крепкого рукопожатия или мужских объятий. Джордж вырос в твердой уверенности, что подобные восхитительные столкновения, подобные выплески неспровоцированных вольных чувств и составляют самую суть нежных отношений. Более того, весь ритм жизни на отцовской ферме в большой степени диктовался циклами воспроизводства, и Джордж оказался, наверное, более других к ним восприимчив, ибо с ранних лет у него развились здоровые сексуальные желания. И с такими желаниями он едва ли мог найти себе менее подходящую спутницу жизни (не то чтобы ему предоставили выбор), чем Дороти Уиншоу, на которой он и женился весной 1962 года.

Медовый месяц они провели в отеле Озерного края с видом на Дервент-Уотер; в том же самом отеле однажды липким июньским вечером двадцать лет спустя Джордж оказался опять. Напивался он в одиночестве. Хоть и затуманенный алкоголем, разум его все равно рисовал неприятно отчетливые картины их первой брачной ночи. Нет, Дороти не отталкивала его, но ее непробиваемая пассивность оказалась лучшим способом сопротивления; кроме того, помимо чистого презрения, Джордж различал в ней скуку и насмешку. Что бы супруг ни предлагал в виде предварительных ласк, его ищущие пальцы натыкались лишь на сухость. Продолжать при таких обстоятельствах было бы равнозначно изнасилованию (на которое у него не было физических возможностей, не говоря обо всем остальном). В последующие недели Джордж предпринял еще три-четыре попытки, после чего тема — как и надежды Джорджа — больше никогда не поднималась. Оглядываясь теперь на минувшие дни сквозь алкогольный туман, он понимал, насколько смехотворно и абсурдно было надеяться на консумацию такого брака. У них с Дороти — полная физическая несовместимость. Их сексуальный союз невозможен так же, как невозможна случка искалеченных индюков, которых супруга его разводила посредством искусственного осеменения: их мясные грудки столь раздуты годами химических инъекций и селекционного отбора, что половые органы никогда уже не смогут соприкоснуться друг с другом.

Почему же Джордж так и не возненавидел супругу? Потому ли, что она обогатила его (в финансовом смысле), как он и мечтать не смел? Или же он немного гордился тем, что его тихую, старомодную семейную ферму, управлявшуюся дедовскими методами, Дороти превратила в одну из грандиознейших агрохимических империй страны? Или же ненависть оказалась смыта приливами виски, в которые он погружался каждодневно, все меньше и меньше таясь от окружающих? Как бы то ни было, они с Дороти давно вели раздельную жизнь. По рабочим дням она уезжала в город, где на унылом пустыре одной из дальних окраин громоздился четырехэтажный комплекс контор и лабораторий — всемирная штаб-квартира холдинга „Бранвин“. Сам Джордж не появлялся там вот уже больше пятнадцати лет. Не имея ни малейшей склонности к бизнесу, ничего не соображая в науке и не испытывая ничего, кроме презрения, к отроческим играм в „змейки и лесенки“ на рынке ценных бумаг, которые, казалось, занимали всех без исключения директоров, он предпочел уйти в фантазии о прежних счастливых временах. На ферме после вмешательства Дороти (она снесла все постройки и заменила их бессчетными рядами массивных инкубаторов из тусклой серой стали и теплиц с искусственным климатом) чудом уцелел лишь один маленький кирпичный коровник; именно здесь Джордж и проводил свои дни, и компанию ему составляли лишь бутылка виски да самые больные и слабые животные, которых ему удалось спасти из заточения в надежде выходить: цыплят, сверхразвитые тела которых больше не держались на ножках, или телят с кривыми спинками и бедрами, раздутыми от небрежно вколотых гормонов роста. Долгое время о существовании этого мрачного убежища Дороти не знала — не инспектировать же ей, в самом деле, всю территорию фермы; но затем коровник случайно обнаружили, и Дороти уже не скрывала бешеного презрения к сентиментальности супруга.

— У него сломана нога, — сказал Джордж, закрывая телом вход в коровник, где в углу съежился Герберт. — Я бы не пережил, если б его погрузили в фургон вместе с остальными.

— Да я тебе все ноги переломаю, если ты не оставишь мой скот в покое! — заорала Дороти. — Я на тебя, черт возьми, заявить могу за то, чем ты тут занимаешься!

— Я его гладил, только и всего.

— Боже милостивый! А ты выполнил то, о чем я тебя просила? Поговорил с кухаркой насчет обеда в пятницу вечером?

Джордж тупо посмотрел на нее:

— Какого обеда в пятницу вечером?

— Обеда, который мы устраиваем для Томаса, Генри и людей из „Кормодиета“. — Обычно Дороти повсюду носила с собой хлыст для верховой езды; теперь она в раздражении хлестнула себя им по ляжке. — Ты об этом забыл, правда? Ты вообще ни черта не помнишь. Бесполезный, высохший, выжатый ссыкун. Боже милостивый!

И, развернувшись, она ринулась к зданию фермы. Глядя ей вслед, Джордж резко почувствовал себя потрясающе трезвым.

Вдруг неожиданно он спросил себя: зачем я вообще женился на этой женщине?

А потом отправился в Озерный край обдумывать ответ.

* * *

Он начал пить, чтобы справиться с одиночеством. Не тем одиночеством, которое испытывал порой, если приходилось в одиночку управлять фермой и целые дни проводить в гордом королевском уединении среди торфяников, в обществе овец и коров. Скорее, то было одиночество спартанских гостиничных номеров Центрального Лондона: поздний вечер, впереди — бессонная ночь, и никакого занятия для ума, кроме библии Гидеона и последнего номера „Вестника птицеводства“. Вскоре после женитьбы Джордж провел множество таких ночей: Дороти настояла, что в его же интересах войти в совет Национального союза фермеров. Он проработал там немногим больше года, по ходу дела обнаружив, что не располагает талантом к лоббированию или комитетской работе, с другими членами союза не имеет ничего общего, а они, в свою очередь, не разделяют его любви к работе на ферме. (У него сложилось впечатление, что и в совет они вступили только затем, чтобы от этого избавиться.) Когда же он подал в отставку, Дороти ясно дала понять, что не доверит ему вести дела на ферме в ее отсутствие. Не побеспокоившись даже посоветоваться с мужем, она дала объявление о поиске управляющего, и Джордж понял, что его, в сущности, списали в расход.

А тем временем Дороти взяла бразды правления в свои руки. Сполна воспользовавшись парламентскими связями своего двоюродного брата Генри (с обеих сторон палаты общин), она вскоре стала закатывать обеды и банкеты для самых влиятельных фигур казначейства и Министерства сельского хозяйства. В шикарных ресторанах и на роскошных вечеринках она убеждала государственных чиновников и членов парламента в необходимости еще более щедрых субсидий фермерам, желающим перейти на новые интенсивные методы хозяйствования; именно ее усилиями (и усилиями ей подобных) правительство начало наращивать дотации и увеличивать налоговые льготы на все стадии сельскохозяйственного производства — от заливки фундамента и возведения зданий до приобретения и наладки оборудования. Фермеры помельче, противившиеся подобным инициативам, вскоре оказались неспособны выдерживать цены, которые потребителю предлагали их высокодотируемые конкуренты.

Как только пошли слухи о том, что правительственные средства в больших количествах направляются на поддержку интенсивного сельского хозяйства, на сцену вышли и финансовые институты. И тут у Дороти имелась солидная фора: Томас Уиншоу к тому времени уже становился одним из самых влиятельных членов банковского истеблишмента. Едва разнюхав, куда кренится политика правительства, он начал вкладывать большие капиталы в сельскохозяйственные угодья и охотно предлагал Дороти немалые кредиты — под землю — на ее программы расширения (общая сумма долга вынуждала ее из года в год выжимать из почвы и поголовья все большую урожайность). С самого начала целью Дороти являлась прибыль — ради ее гарантий она и контролировала процесс производства с первой до последней стадии. Она принялась скупать мелкие фермы по всей стране и связывать их контрактными условиями. Наложив лапу на производство яиц, птицы, бекона и овощей на северо-востоке Англии, Дороти расширила сферу своего влияния. Она основала несколько специальных подразделений: „Кладкие Яйца“ (девиз: „На всякий роток найдется желток!“), „Коп-Чушка“ („Коптим мясо вместо неба!“), овощная продукция „Зеленые Вершки“ („У нас вершки — у вас корешки!“) и „Петушки-Потрошки“ („Сколько им ни кукарекать, всё еда для человека!“). Эмблема же самого Бранвина венчала то, что в смысле прибыли считалось алмазом корпоративной короны: отделом замороженных обедов и пудингов быстрого приготовления. Его лозунг был прост: „Бранвинская Фантастика!“ Каждую компанию обслуживали сотни фермеров; если они стремились выжить, им вменялось в обязанность использовать все известные человечеству антибиотики, способствующие росту, и повышающие урожайность пестициды. Фермерам также полагалось заказывать весь корм только у компании „Кормодиет“ (подразделения холдинга „Бранвин“) и насыщать его химическими добавками другой компании — „Химодиет“ (подразделения холдинга „Бранвин“). Таким образом, все внутренние издержки сокращались до минимума.

Империя Дороти строилась долго. Но к тому времени, как Джордж отправился в Озерный край, она достигла самого пика своего расцвета. Статистика показывала, что „Кладкие Яйца“ обеспечивают нацию 22 миллионами яиц в неделю, а годовой оборот „Петушков-Потрошков“ превосходит 55 миллионов. Петушков, разумеется, не фунтов.

* * *

Однажды днем — мне было тогда лет двадцать — мы с Верити поссорились в доме моих родителей, и едва ссора утихла, я вышел погулять и успокоиться. Верити, как обычно, развлекалась за счет моих писательских амбиций, а меня терзала праведная жалость к себе, и я с топотом ринулся по переулку к рощице, которую еще ребенком любил исследовать по воскресеньям. Вне всякого сомнения, за этим стояло полуосознанное намерение. Мне хотелось вновь посетить то место, где я проводил счастливые мгновения (ну и, разумеется, ставил первые литературные опыты), поскольку я полагал, что так мне удастся вновь почувствовать себя существом уникальным и сознательным, эдаким хранилищем воспоминаний, представляющих эстетическую ценность. Поэтому я направился к тому, что раньше было фермой мистера Нутталла, которую не навещал больше десяти лет.

Едва я подошел к изгороди из колючей проволоки и незнакомым постройкам, мне показалось, что память подвела меня, направив совершенно не туда. Похоже, я смотрел на какую-то фабрику и видел только ряд длинных утилитарных деревянных сараев, в конце каждого — гигантскую металлическую цистерну на опорах, и все они тягостно громоздились под низким облачным небом. Недоумевая, я подлез под колючую проволоку и подошел ближе. Окон в сараях не было, но, вскарабкавшись по стенке одной из цистерн, я смог заглянуть в щель между досок.

Несколько секунд глаза мои не различали ничего, кроме тьмы. Меня ошеломил дух пыльной сырости, в воздухе висела тяжелая аммиачная вонь. Постепенно из мрака проступили какие-то силуэты. Не могу объяснить представшее передо мной зрелище, ибо смысла его не понимал тогда, не понимаю и по сей день. Точно сцена из фильма, рожденного фантастическим воображением режиссера-сюрреалиста. Я смотрел на куриное море. Длинный, широкий и темный тоннель — и весь пол покрыт курами. Бог знает, сколько птиц находилось в этом сарае — тысячи, десятки тысяч. И никакого движения: они были набиты в сарай слишком плотно, не могли ни двигаться, ни даже поворачиваться, и ощущал я только невероятную тишину. Разбил ее — не знаю, сколько минут спустя, — звук открывшейся двери. В дальнем конце тоннеля прорезался маленький прямоугольник света. В проеме нарисовались две фигуры, тишина вдруг взорвалась суетой и хлопаньем крыльев.

— Ну вот, — произнес мужской голос.

— Ох ты ж черт, — вымолвил другой. Их голоса перекатывались гулким эхом.

— Давайте прольем на нашу проблему немного света, — сказал первый мужчина и щелкнул фонариком.

— Вы их сюда битком набиваете, а?

— Стараемся, как можем, — Я понял, что этот человек и есть владелец, но не мистер Нутталл — я вспомнил, как мама обмолвилась, что ферма не так давно перешла в другие руки.

— Не знаю, по-моему, тут тепло.

— Нет, нужно гораздо теплее.

— Когда, значит, по вашим прикидкам, сломалось?

— Где-то вчера ночью.

— Освещение тоже вырубило?

— Нет-нет, здесь и должно быть темно. Этим курам шесть недель от роду, понимаете? Если им дать свет, они начнут драться.

— На самом деле я могу лишь проверить цепь. Очень часто бывает виновато заземление.

— Хорошо, но я же новую только в прошлом году поставил. Совершенно новую систему, понимаете, потому что старая уже ни к черту не годилась. Однажды ночью — полная катастрофа: всю вентиляцию отрубило. Утром прихожу, а на полу — девять тысяч дохлых кур. Девять, черт бы их побрал, тысяч! Мы вчетвером все утро разгребали. Лопатами наружу выбрасывали.

— Ладно, где у вас щиток?

— На той стороне сарая, у большого бункера.

Наступила пауза. Затем второй мужчина произнес:

— Хорошо, но как мне туда попасть?

— Ногами, конечно. Как вы думаете?

— Я же не смогу туда дойти. Здесь нет места. Тут же все в курах.

— Они не кусаются.

— А я? Я же могу их покалечить?

— Да нет, с этим все в порядке. Если получится, не слишком наступайте на них, конечно. Но там все равно какое-то количество дохлых, так что волноваться не стоит.

— Черт, да вы, должно быть, шутите, приятель.

Второй мужчина повернулся и вышел из сарая. Я увидел, как фермер бросился за ним:

— Вы куда?

— Я не собираюсь давить ваших чертовых кур, только чтобы проверить цепь.

— Послушайте, но как же еще можно?..

Голоса стихли в отдалении. Я слез со своего насеста на цистерне и отряхнулся. На обратном пути я заметил, как у ограды остановился фургон. На борту красовалась эмблема: ПЕТУШКИ-ПОТРОШКИ: ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ГРУППЫ „БРАИВИН“. Название тогда ничего не говорило мне.

* * *

Дороти свято верила в научные исследования и разработки, и за много лет группа „Бранвин“ заработала репутацию дерзких рационализаторов — особенно в том, что касается птицеводства. Вот некоторые проблемы, решением которых она озадачивалась:

1. АГРЕССИЯ: Прежде чем отправить бройлеров на бойню в возрасте семи недель (что составляло примерно одну пятидесятую их естественного срока жизни), им отводилось жизненное пространство в половину квадратного фута на птицу. При такой скученности птицам свойственны каннибализм и выщипывание друг другу перьев.

РЕШЕНИЕ: Поэкспериментировав со специальными красными очками, цеплявшимися к куриным клювам (чтобы, нейтрализуя цвет, не давать птице клевать красные гребешки своих собратьев), Дороти остановилась на шорах, которые просто ограничивали курам обзор. Когда же и это оказалось слишком обременительным, она пустилась на поиски самого эффективного метода обесклювливания. Сначала это делалось паяльной лампой, затем просто паяльником. Наконец ее инженеры придумали маленькую гильотину с горячими ножами. Гильотина оказалась довольно эффективна, если не считать того, что, если ножи слишком раскалялись, во рту у птиц возникали волдыри от ожогов. Поскольку клювов приходилось лишать примерно пятнадцать птиц в минуту, идеальной точности удавалось добиться не всегда и часто все заканчивалось обожженными ноздрями и другими увечьями. Поврежденные нервы культи врастали в тело и образовывали очень болезненные невромы. Дороти прибегла к последнему средству — организовала в инкубаторах трансляцию успокаивающей музыки. Особенно популярным у кур был „Мануэль и его музыка гор“[71].

2. ПОВТОРНАЯ КЛАДКА ЯИЦ: Много лет кур-несушек отправляли на бойню в конце периода кладки — примерно через пятнадцать месяцев; однако Дороти считала, что кур можно поторопить, чтобы второй год кладки у них наступал быстрее.

РЕШЕНИЕ: Насильственная линька. Дороти обнаружила, что период линьки у кур, когда они не откладывают яйца, можно ускорить, вызвав у них сильный шок резкими изменениями привычного освещения или суровой программой полного лишения пищи и воды.

3. ПЕТУШКИ: Самцы, рождающиеся в яйценосной стае, генетически не предрасположены к бройлерному откармливанию, следовательно, экономической ценности не имеют. Ясно, что их нужно уничтожать — по возможности в день их рождения. Но как?

РЕШЕНИЕ: Какое-то время Дороти экспериментировала с особой мясорубкой, способной превращать в фарш 1000 цыплят в минуту. Получающаяся каша могла идти на корм или удобрение. Но мясорубки были дороги. Альтернативой могла бы стать декомпрессия посредством лишения кислорода, окуривания хлороформом или углекислым газом. Но в конце концов решили, что нет ничего дешевле старого доброго удушения. Самый простой метод — набивать цыплятами метки доверху, а потом завязывать. Птицы задыхались либо расплющивались.

4. ОГЛУШЕНИЕ ПЕРЕД УБОЕМ: Перед тем как остановиться на общепринятом методе ванны с водой, через которую пропущено низкое электрическое напряжение, Дороти пробовала запатентовать нечто вроде небольшой газовой камеры, через которую должны проходить куры перед тем, как их вздернут на конвейер. Однако пришла к выводу, что неистовое хлопанье крыльями в самой камере ведет к потере приблизительно фунта газа на птицу, поэтому от системы пришлось отказаться по экономическим причинам.

Дороти постоянно сталкивалась с тем, как нелегко найти экономичный метод убоя. Все электрооборудование для оглушения, установленное на ее бойнях, было дорогим и медленным (если правильно им пользоваться). По крайней мере, в этом смысле она оставалась традиционалистом и питала глубокое убеждение, что для оглушения свиней и скота ничто не сравнится с точным ударом мясницкого молотка. Кроме того, она продолжала оказывать особые услуги по ритуальному убою, хотя многие иудеи и мусульмане начали противиться таким практикам: рынок подобных услуг по-прежнему существовал, и его следовало обслуживать. И все равно Дороти чувствовала, что именно в сфере убоя конкуренты слегка опережают ее — преимущественно потому, что сфера эта наиболее вызывающе игнорировалась Джорджем еще до того, как она взяла управление бизнесом на себя. Она с изумлением обнаружила, что личного опыта убийства животных у него почти не было: однажды он, не таясь, плакал при ней, не в силах прикончить заболевшую маститом корову. Кувалдой он нацелился в самую середину черепа, но промахнулся и попал животному в глаз. Пока корова билась в агонии, Джордж стоял рядом, онемев от слез и дрожа. Дороти самой пришлось нести зажим, захватывать ноздри окровавленного, визжащего существа и приканчивать его одним могучим ударом молота.

— Мужчины! — презрительно процедила она и ушла переодеваться к предобеденному джину с тоником.

* * *

Однажды вечером — мне было тогда года двадцать четыре — я отправился на просмотр французского кино, организованный университетским обществом кинолюбителей. Первым показывали „Le Sang des Bêtes“ Жоржа Франжю [72] — короткометражную документалку о парижских бойнях. К концу фильма зал наполовину опустел.

Обычная публика, как все кинолюбители, — по преимуществу матерые знатоки фильмов ужасов; для них модно восхищаться низкобюджетными кинолентами об американских подростках, расчленяемых психопатами, или научно-фантастическими кошмарами, сплошь состоящими из кровожадных спецэффектов. Что же такого было в этом фильме — местами очень нежном и меланхоличном, — от чего женщины в отвращении вопили, а мужчины рвались к выходу?

С тех пор я его больше не видел, немногие подробности остались в памяти. Красивый белый битюг валится набок: ему штырем пробивают шею, и оттуда фонтанами хлещет кровь; телята вздрагивают, когда им перерезают глотки, яростно мотают головой, горячая кровь плещет вокруг и растекается по полу; ряды обезглавленных овец, их ноги по-прежнему неистово бьются; коровам в головы вгоняют длинные стальные штыри — так, чтобы достать до мозга. А затем — контрапунктом — девчачий голосок, что знакомит нас с печальными пригородами Парижа: les terrains vagues, jardins des enfants pau-vres… a la limite de la vie des camions et des trains…[73] Работяги поют „La Меr“ Трене[74], разделывая туши: ses blancs moutons, avec les anges si pures… [75] Овечье стадо блеет, будто заложники, — его ведет на бойню козел-предатель, le traitre, он знает дорогу, знает он и то, что его жизнь пощадят: les autres suivent comme des hommes…[76] Работяги насвистывают, смеются и перешучиваются avec le simple bonne humeur des tueurs[77], помахивая молотами, ножами, топорами и секачами sans colere, sans haine… без гнева, без ненависти.

Я не мог выбросить этот фильм из головы, и несколько недель, стоило лишь заскучать в университетской библиотеке, я начинал рыться в каталогах книг и журналов о кино, чтобы найти какое-нибудь упоминание о нем: вероятно, в надежде, что мясницкий нож академической критики нанесет смертельный удар тем образам, что кошмарными судорогами дергались в памяти. Но все случилось иначе: после долгих поисков я наткнулся на длинную и блестящую статью, автор которой, похоже, раскрыл секрет ужасной подлинности фильма. Дочитав ее, я открыл тетрадь и переписал в нее вот эти слова:

„Это напоминание о том, что неотвратимое может оказаться духовно нестерпимым, а то, что можно оправдать, — чудовищно жестоким… что, подобно Безумной Матери-Природе, наш Безумный Отец-Общество — организация не только жизни, но и смерти…“

* * *

— Ну, — спросил Генри, — что нового на ферме?

— Как обычно, — ответила Дороти. — Дела ничего, но были бы гораздо лучше без этих придурков — защитников природы. Половину времени приходится от них отбиваться. А они неплохие, да?

„Они“ относилось к свежим перепелиным яйцам, которыми были фаршированы жареные зеленые и красные перцы. Генри и Дороти ужинали в отдельном кабинете клуба „Сердце родины“.

— Кстати, я вот о чем хотела с тобой поговорить, — продолжала Дороти. — Из Штатов доходят какие-то жуткие слухи. Ты слышал о лекарстве под названием „сульфадимидин“?

— Не сказал бы. А что оно делает?

— В свиноводстве незаменимо. Абсолютно незаменимо. Насколько тебе известно, за последние двадцать лет мы неимоверно повысили уровень производства, но возникла парочка гадких побочных эффектов. Заболевания дыхательных путей, например. Сульфадимидин может излечивать некоторые самые острые, понимаешь?

— Так в чем проблема?

— О, американцы испытывали его на крысах и пришли к выводу, что лекарство — возможный канцероген. Теперь его, очевидно, запретят.

— Гм. А другие лекарства нельзя?

— Это самое эффективное. Ну, мы могли бы, наверное, сократить заболеваемость, разводя скот менее интенсивно, но…

— Ох, но это же абсурд. Нет никакого смысла ломать то, что делает нас конкурентоспособными. Я поговорю об этом с министром. Уверен, он разделит твою точку зрения. В любом случае тесты на крысах ничего не доказывают. А кроме того, нам и раньше удавалось игнорировать мнения независимых консультантов, а это само по себе достойно уважения.

Главным блюдом подавали заливное из свиного филея и картофель в чесночном соусе. Мясо (как и перепелиные яйца) привезли с фермы Дороти: днем шофер доставил его в ящике со льдом, и она выдала шеф-повару подробные инструкции по приготовлению. На задворках Дороти держала на свободном выгуле небольшое стадо свиней для собственного пользования. Как и Хилари (никогда не смотревшая программы собственного телевидения), она отнюдь не собиралась потреблять продукты, которые с радостью всучивала безропотной публике.

— Эти защитники природы у нас тоже в печенках сидят, — промолвил Генри, уплетая заливное за обе щеки. — Торговлю телятиной, например, они уже загубили.

Это была правда: крупнейший поставщик британской розничной торговли не так давно отказался от использования узких пеналов для разведения скота и вернулся к застеленным соломой загонам. Под давлением общественности управляющий директор вынужден был признать, что интенсивная система была „морально отвратительной“.

— Ну а я и дальше буду разводить их в загонах, — сказала Дороти. — Всегда можно работать на экспорт. Кроме того, вокруг молочных телят все нюни распустили, а на самом деле это самые мерзкие на свете твари. Если им не давать пить несколько дней, они знаешь, что делают? Пьют собственную мочу.

Генри недоверчиво покачал головой: насколько причудливо царство животных — и снова разлил по бокалам сотерн. Тем временем Дороти срезала с мяса жир и тщательно отпихивала его на край тарелки.

— Все равно нам нужно поосторожнее с лоббистами. У меня такое подозрение, что они не остановятся.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказал Генри. — Газетам не нужна такая тягомотина, как пищевая промышленность, а если и напечатают какую-нибудь историю, то публике это будет неинтересно, потому что она дура. Тебе это известно не хуже, чем мне. Помимо прочего, большинство данных защищено Актом о ведомственных тайнах. Нелепо, но так. В любом случае, если один из этих ярыжек в белых халатах начнет подскакивать со своим придурочным отчетом, что мешает вам заставить своих людей выдать статистику, которая докажет совершенно обратное?

Дороти улыбнулась.

— Конечно, ты прав. Как-то забываешь, что не все такие скептики, как ты…

— Странно такое слышать от тебя. — Генри откинулся на спинку и с гримасой довольства ослабил ремень. — По природе своей я не скептик. Я, если угодно, — идеалист. А кроме того, так вышло, что я по большей части склонен верить диетологам. Разница лишь в том, что социальное значение таких вещей меня скорее воодушевляет, чем тревожит.

— В смысле?

Генри помолчал, рассеянно стирая пальцем соус с тарелки.

— Скажем так: ты знала, что за следующие пять лет мы планировали отменить бесплатные школьные обеды для более полумиллиона детей?

— Но рассчитали, что это станет не очень популярным ходом, не так ли?

— Ну, разумеется, подымется визг, но потом стихнет, и народ найдет себе новый источник раздражения. Самое главное: мы сэкономим массу денег, а целое поколение детей из рабочих или необеспеченных семей каждый день будет питаться картофельными чипсами и шоколадом. В итоге все они вырастут физически слабее и умственно неразвитее. — На такое утверждение Дороти удивленно воздела бровь. — Да-да, — заверил ее Генри. — Диета, богатая сахарами, приводит к отставанию в развитии мозга. Наши парни это доказали. — Он улыбнулся. — Каждый генерал знает: секрет победы — в деморализации противника.

Ужин закончился пудингом из яблок и айвы, политым имбирно-медовым соусом. Яблоки, как водится, были из собственного сада Дороти.

* * *

Ингредиенты: Модифицированный крахмал, восстановленный сироп глюкозы, соль; усилители вкуса — глютомат натрия, 5-рибонуклеотид натрия; декстроза, растительный жир, томатный порошок, гидролизированный растительный белок, дрожжевой экстракт, измельченные бычьи хвосты, луковая пудра, специи, ароматизаторы; пищевые красители Е150, Е124, Е102; казеинат, регулятор кислотности Е460; эмульгаторы Е471, Е472(б); антиокислитель Е320.

Однажды — мне было тогда лет двадцать пять — я приехал в выходные навестить родителей. В университете я делал это довольно часто, однако тот уик-энд от прочих отличался: именно тогда я впервые заметил, как изменился родительский режим питания по сравнению с тем временем, когда я был ребенком. Началось все, когда мне было, наверное, лет одиннадцать, и они решили отправить меня в платную школу. С тех пор им никогда не хватало денег. Прибавки к отцовскому жалованью были незначительными и редкими, и мне кажется, он все время жалел, что они не купили дом в районе подешевле. Мама в тот период перешла с преподавания на полставки на полную. Она гордилась тем, что у нас на столе каждый вечер есть горячий ужин. Еда тем не менее все чаще была из полуфабрикатов, а в середине 70-х процесс этот усугубился: родители купили небольшую морозильную камеру и поставили ее в гараже. Отец не жаловался, напротив — у него развился вкус к подобной еде, отчасти потому, что она напоминала ему обеды в конторской столовой с коллегами по работе. Помню, в те выходные я приехал домой и обнаружил, что морозилка забита двумя дюжинами коробок с одним из самых убийственных изобретений группы „Бранвин“: гамбургерами в кляре с картофельными чипсами. Нужно было только сунуть подносик в духовку целиком, и — voila![78] — примерно через двадцать минут аппетитная еда у вас на тарелке. Отец объяснил, что такие гамбургеры весьма кстати два вечера в неделю, когда мама задерживается допоздна у себя в школе, где следит за порядком на спортивных матчах, и он вынужден готовить себе сам. Я сказал, что мне такая диета сбалансированной не кажется, а он ответил, что дополняет ужин двумя другими деликатесами от „Бранвина“, а именно: суповым концентратом на первое и пудингом быстрого приготовления с клубничным или шоколадным вкусом на десерт.

Ингредиенты: Сахар, гидрогенизированное растительное масло, модифицированный крахмал; эмульгаторы Е477, Е322; ароматизаторы, лактоза, казеинат, фумаровая кислота; загустители Е339, Е450а; концентрат сыворотки, стабилизатор Е440а; пищевые красители Е110, Е160а; антиокислитель Е320.

Все эти годы, насколько я теперь вижу, мой отец забивал себе артерии насыщенными жирами. Он умрет от инфаркта вскоре после своего шестьдесят первого дня рождения.

Значит ли это, что Дороти убила моего отца?

* * *

В свиноводстве Дороти добилась столь же внушительных успехов. Вот лишь несколько трудностей, которые ей пришлось преодолеть:

1. НЕУКЛЮЖЕСТЬ: Начав отнимать свиней от земли, переводить их с соломы в бетонные загоны, Дороти обнаружила, что нарушается цепочка инстинктов: матки становятся неуклюжими и часто давят поросят при кормлении.

РЕШЕНИЕ: Установить для помета ограждение, которое дает поросятам доступ к соскам матери, но не подпускает настолько близко, чтобы их можно было раздавить.

2. КАННИБАЛИЗМ: Лишенные возможности осуществлять свой инстинкт копания в земле, свиноматки пожирали приплод.

РЕШЕНИЕ: Размещать свиноматок в тесных пеналах для опороса, где они не могут ни пошевелиться, ни повернуться — движения ограничивало устройство под названием „железная дева“. Поросята затем отвлекались от матерей инфракрасным светом. Период отъема таким образом сокращался до двух-трех недель вместо обычных восьми.

3. БОЛЕЗНИ: К сожалению, поросята, выращиваемые подобным образом, были подвержены тяжелым легочным заболеваниям, которые лишь отчасти удавалось остановить антибиотиками и строгим температурным контролем.

РЕШЕНИЕ: Эмбриотомия. Пришли к выводу, что живых поросят можно вырезать из маток мертвых матерей в условиях стерильности и из них формировать то, что позже стало известно как „поголовье минимальной заболеваемости“.

4. ОТГРЫЗАНИЕ ХВОСТОВ И ПРИВКУС ХРЯКА: Поросята, отнятые от матерей, переводились в плотно набитые загоны, где у них вскоре развивалось агрессивное поведение, самым явным симптомом которого служило отгрызание друг другу хвостов. „Привкус хряка“ — это сильный и неприятный вкус, обнаруживаемый некоторыми мясниками (в особенности из сетей супермаркетов) в мясе самцов.

РЕШЕНИЯ: Купирование хвостов и кастрация. Предпочтительно выполнять затупленным инструментом, поскольку его давление помогает остановить кровотечение.

5. ФИЗИЧЕСКИЕ НЕДОСТАТКИ: Дороти однажды обследовала 2000 особей, содержащихся на бетонных полах, и обнаружила, что 86 % страдают от хромоты или серьезных повреждений роговых тканей копыт.

РЕШЕНИЕ: Отсутствует. Как она однажды сухо заметила журналисту из „Фермерского еженедельника“: „Мне платят не за разведение животных с хорошей осанкой“.

* * *

Однажды вечером — мне было тогда лет тридцать семь — я вернулся к себе в квартиру с небольшим полиэтиленовым пакетом в руках: там лежал кое-какой провиант, купленный в местном супермаркете. У меня имелись: пинта молока, несколько банок прохладительных напитков, пачка шоколадного печенья, четыре батончика „Марс“, булка хлеба и одна порция „Грей-И-Ешь“ от группы компаний „Бранвин“ — сосисок с пюре, которые я сразу же поставил в духовку, а уже потом переместил остальные покупки в холодильник и на полки.

Через двадцать пять минут, когда пришло время выключать духовку, я выудил упаковку из мусорного ведра — посмотреть, правильно ли выполнил инструкции. Вот тогда это и произошло. Какое-то прозрение, наверное. Нужно понимать, что к тому моменту я не разговаривал ни с кем уже больше года.

Может быть, я сходил сума, хотя не думаю. Нет-нет, я не начал истерически смеяться. Тем не менее я испытал то, что можно назвать редким мгновением просветления: вспышку понимания, неуловимую и едва ощутимую, но ее хватило, чтобы вызвать устойчивую перемену с того вечера и навсегда — если не во всей жизни, то, по крайней мере, в диете.

Дело было не столько в картинке на пачке, хотя она уже заставляла задуматься. На картинке за столом собралась семья из четырех человек: цветущий белозубый отец семейства, краснощекие дети сияют в предвкушении, их молодая хорошенькая мамочка, лицо которой светится чуть ли не блаженством, ставит перед мужем тарелку сосисок с пюре. Как будто трапеза эта, триумфом венчающая день честных трудов и супружеских свершений, служила окончательным подтверждением ее материнской ценности и достоинства. Такие фантазии навязывают нам каждый день, и у меня на них выработался иммунитет. Но на задней стороне пачки имелась фотография, к которой я оказался не готов. Под ней стояла подпись „Предлагаемая сервировка“; на фото — тарелка с порцией сосисок и пюре. Сосиски занимали ровно одну половину, пюре — другую. Тарелка стояла на столе, по сторонам лежали нож и вилка. И всё.

Некоторое время я разглядывал фотографию, и постепенно закрадывалось подозрение: кто-то где-то меня чудовищно разыгрывает. Шутка не просто за мой счет, а за счет всех нас. Я вдруг воспринял этот снимок как оскорбление себя лично и всего мира в целом. Потом вытащил подносик из духовки и швырнул его в мусорку. То была последняя еда от „Бранвина“, которую я купил.

Помню, в тот вечер я остался голодным.

* * *

На обратном пути из Озерного края, всего милях в десяти от фермы, Джордж остановил машину на обочине и какое-то время простоял у задней дверцы, озирая торфяники. Он был сравнительно трезв, похмелья не было (похмелий теперь вообще не бывало), но давила какая-то странная тяжесть, какое-то предчувствие. Как обычно, он нервничал перед новой встречей с женой; но еще хуже, что завтра им придется принимать у себя невыносимых кузенов, Томаса и Генри, а также парочку старших управляющих компании „Кормодиет“ — бранвиновских поставщиков кормов для скота. Следовало обсудить с кухаркой предполагаемое меню, но он совершенно забыл. Вероятно, Дороти будет в ярости.

Отлучился он на три дня: три дня истрачено впустую, поскольку с браком своим он так ничего существенного и не решил, хотя именно это — как он сейчас понимал — и было причиной поездки. По крайней мере, он осознавал, что уйти от Дороти никогда не сможет, ему не удастся жить, зная, что ферма осталась у нее в руках; в таком случае, похоже, больше ничего не остается — только жить как жил. Конечно, есть еще животные. Пусть это выглядит жалко, но Джордж не ощущал, что жизнь тратится попусту, если удается приносить утешение созданиям, перенесшим надругательства жены. Он ждал встречи с ними: вот он заходит в коровник и пьет за их здоровье виски, спрятанное в стене за расшатанными кирпичами.

Домой он добрался в самом конце дня. Машина Дороти стояла во дворе, но Джорджу удалось проскользнуть в кухню незамеченным. Кухарка сидела за столом, задрав ноги на стул, и читала журнал. При виде Джорджа не вздрогнула, не засуетилась виновато: уже давно (сам того не замечая) он не имел никакой власти над прислугой.

Джордж спросил, все ли готово для завтрашнего ужина, и она сообщила, что все в полном ажуре, подавать будут телятину, Дороти уже выбрала теленка и собственноручно забила его меньше часа назад.

Джорджу вдруг стало нехорошо. Он кинулся к коровнику и пинком распахнул дверь.

Герберт еще не умер. Его подвесили за ноги к балке, и кровь стекала из тончайшего разреза на шее в ведро на полу, уже на три четверти полное. Глаза подернулись бледной пленкой и смотрели невидяще. Больше в коровнике никого не было.

Захныкав, Джордж побежал в главное здание фермы. Дороти у себя в кабинете тюкала по клавишам компьютера.

— Здравствуй, дорогой, — сказала она. — Уже вернулся?

Джордж не ответил, и она продолжала:

— Извини, что пришлось так поступить с твоим дружком, дорогой, но он был самым постным и симпатичным на вид. Нам больше никто не подошел.

Она развернулась к нему в кресле, посмотрела, вздохнула и вышла из комнаты. Через пару минут вернулась с дробовиком.

— Да ради бога, — сказала она. — Прикончи его, если хочешь. На вкус будет не так хорош, но кому какая разница? Что угодно, лишь бы ты не мучился.

Джордж взял ружье и вышел. Дороти вернулась к компьютеру, ожидая выстрела. Но раздался не один, а два — с интервалом в несколько секунд.

— Идиот, — пробурчала она. — Даже теленка с трех футов не может пристрелить.

Ей так и не удалось достоверно установить, кто из батраков выболтал новость „Новостям мира“. В конце концов пришлось уволить смутьяна — трудягу средних лет по имени Гарольд. Это больше напоминало убийство двух зайцев одним выстрелом — легкие Гарольда все равно уже крошились от чрезмерного количества ядохимикатов, и он стал решительно бесполезен. Однако маловероятно, что проболтался именно он. Тем не менее история сенсацией не стала — несколько мрачно-шутливых абзацев напечатали на девятой странице под заголовком „ФЕРМЕР СО СТРАННОСТЯМИ КОНЧАЕТ С СОБОЙ ОТ ЛЮБВИ К ТЕЛЕНКУ“. Специалисты по связям с общественностью заверили, что новость никто всерьез не воспримет, и инцидент действительно забылся через несколько месяцев.

Случилось это в июне 1982 года.

Июнь 1982 г

1

Такое слово есть, это я знал. Только не мог его вспомнить.

… поза… лоск… стиль…

Я собирался успеть на поезд в 3:35, но рецензия заняла больше времени, чем я рассчитывал, и теперь я опаздывал. Как попало напихал в портплед одежды на пять дней, сунул пару книг и блокнот. Я надеялся перед отъездом надиктовать материал по телефону, но времени уже не было. Придется из Шеффилда. Вечно одно и то же: две последние фразы, хорошо взвешенный итог, ироничный посыл на прощанье отнимают непропорционально много сил.

Я накорябал записку соседу, запер все двери и с сумкой в руке вскарабкался по чугунной лестнице на улицу. Стоял жаркий и безветренный летний день, но я не выходил из квартиры двое суток — столько у меня ушло на то, чтобы прочесть книгу и сформулировать отношение к ней, — поэтому солнце и свежий воздух сразу меня взбодрили. Наша полуподвальная квартира располагалась в переулке недалеко от Эрлз-Корт-роуд, несколько минут пешком до станции метро. Район оживленный, даже слишком, и несколько сомнительный; нескончаемая суета и мельтешение иногда утомляли, но в тот день, окунувшись в суматоху, я оживился. Мне вдруг впервые показалось, что я отправляюсь на поиски великих приключений.

Чтобы из Эрлз-Корта попасть на вокзал Сент-Панкрас, нужно двадцать минут тащиться по линии Пикадилли. Как обычно, я раскрыл книгу, но сосредоточиться не удавалось никак. Меня всего трясло от беспокойства и предчувствий. Странно снова встретиться с Джоан: не просто повидаться (виделись мы с нею почти каждое Рождество, когда оба приезжали к родителям), но провести с нею какое-то время, как бы заново познакомиться. По телефону ее голос звучал дружелюбно, уверенно, властно. Приглашение было брошено мимоходом, будто эта мысль пришла ей в голову в последнюю минуту, и теперь я начинал понимать, что она, вероятно, и не придала ему особого значения: подумаешь, устроить в доме еще одного заезжего гостя, все равно некогда им заниматься. Для меня же в нем прозвучало обещание невообразимой важности — мой шанс вернуться к юному и восторженному себе, что спрятался куда-то за годы абсурдного брака, единственным свидетелем которого, по сути дела, оставалась только Джоан.

Обо всем этом я и думал по пути к Кингз-Кросс; ну, по крайней мере, о некотором. Сказать по правде, большую часть поездки я разглядывал женщин в вагоне. Я ведь не просто восемь лет в разводе — больше девяти лет я не занимался любовью и за это время превратился в закоренелого глядельщика, оценщика, взвешивателя возможностей, и каждый мой пристальный взгляд был заряжен такой вороватой напористостью — верным признаком поистине безрассудного (и опасного) самца. Вскоре стало ясно, что имеются лишь два достойных объекта внимания. Одна сидела чуть дальше на моем ряду, рядом с выходом, — миниатюрная, невозмутимая, дорого одетая: классическая ледяная блондинка типа Грейс Келли[79]. Она села в Найтсбридже. А на другом конце вагона — брюнетка повыше ростом и поаскетичнее на вид; ее я заметил еще на платформе в Эрлз-Корте, но и тогда, и теперь лицо за гладкими темными волосами и газетой, которой она явно увлеклась, разглядеть было сложно. Я снова бросил на блондинку рискованный взгляд, краем глаза, и она — если только я не придумываю — перехватила его на какое-то хрупкое мгновение и ответила — не поощряя, но и не отталкивая. И я моментально пустился фантазировать: фантазия была из любимых — чудом выясняется, что она выходит на моей станции, делает такую же пересадку, садится в мой поезд и едет в один со мной город. Серия случайностей, что сведет нас вместе, причем мне — что кстати — не нужно будет делать совершенно ничего. Чем ближе мы подъезжали к Кингз-Кросс, тем больше мне хотелось, чтобы она не выходила. На каждой станции сердце сжимало пустым ужасом, и все больше хотелось заговорить с нею; между тем ее фигура и лицо постепенно набирали в совершенстве. Лестер-сквер. Ковент-Гарден. Холборн. Я был уверен, что она выйдет в Холборне, однако нет — казалось, она лишь поудобнее устроилась на сиденье, и сама поза ее стала томно-соблазнительной (а в нашей половине вагона между тем мы остались единственными пассажирами, и я к этому времени уже увлекся перспективами). Еще две станции. Если б только… Если бы… И вот мы въехали на станцию Кингз-Кросс, и я посмотрел на нее — бесстыже, не таясь: было ясно, что выходить она не собирается. Я сам разрушал фантазию, но что хуже всего — перед тем, как двери открылись, я бросил на нее прощальный взгляд, и она тоже посмотрела на меня, как бы с ленцой спрашивая о чем-то, безошибочно и пронзительно. Я выволокся на платформу, будто ноги мои сделались свинцовыми; с вагоном меня связывали туго натянутые пуповины чувств. Поезд тронулся; я проводил его взглядом, но ее в вагоне не заметил; и следующие несколько минут, пока брел до Сент-Панкраса, покупал билет и болтался у газетного киоска, в желудке у меня не рассасывалась мертвенная тяжесть — измочаленное ощущение того, что мне удалось пережить еще одну личную крохотную трагедию из тех, что повторяются бесконечно и каждодневно.

Усевшись в купе шеффилдского поезда и дожидаясь, пока он дернется и поедет, я ворочал в голове это унизительное происшествие и проклинал собственную невезучесть — если виной ему была она, — навеки заклеймившую меня как человека воображения, а не действия. Я проклят, как Орфей, обреченный вечно скитаться в преисподней фантазий, а мой герой Юрий тем временем не сомневался и дерзко вознесся к звездам. Несколько тщательно подобранных слов — вот и все, что мне требовалось, однако в голову ни одно не пришло — мне, признанному писателю, черт возьми. Вместо этого я торчал пень пнем и сочинял сценарии один глупее другого: согласно последнему, объект моего интереса вдруг понимает, что пропустила свою станцию, выскакивает на Каледониан-роуд, ловит такси и успевает на мой поезд, едва тот отходит от перрона. Душераздирающе. Я закрыл глаза и попробовал думать о другом. В кои-то веки — о чем-нибудь полезном. Слово — вот на чем нужно сосредоточиться, неуловимое слово… Крайне важно придумать последнюю фразу прежде, чем доеду до Шеффилда.

…необходимое изящество… необходимая пикантность… рисовка…

Такая стратегия оказалась на удивление полезной. Я так увлекся, что не услышал свистка кондуктора; едва заметил, как поезд тронулся; только чуть уловил, как дверь вагона скользнула вбок, внутрь просочилась запыхавшаяся возбужденная фигура и обессиленно рухнула на сиденье в нескольких рядах от меня. И лишь когда мы, набирая скорость, уже проезжали пригороды Лондона, я осознал ее присутствие, поднял голову и признал в ней темноволосую женщину из метро. Неизбежная дрожь возбуждения вспыхнула на долю секунды. Его сменило нечто более мощное — эмоциональная взрывная волна фантастической силы, состоявшая из восторга, смятения и на первых порах — упрямого неверия. Ибо как такое вообще возможно — женщина, судя по всему, читала… нет, не газету, а тоненький роман в твердом переплете, и на обложке красовалась моя фотография.

* * *

Наверное, это мечта каждого писателя. А поскольку такое случается нечасто даже в жизни литературной знаменитости, вообразите, насколько бесценно это для автора молодого и неизвестного вроде меня, кто изголодался по любым признакам того, что работа его хоть как-то отпечаталась в сознании публики. Краткие и уважительные рецензии, которые мне уделяли газеты и литературные журналы — некоторые я заучивал чуть ли не наизусть, — бледнели по сравнению с этим нежданным намеком: в реальном мире может таиться такое, о чем я даже не подозревал, нечто живое и произвольное — читатели. Таким было мое первое ощущение. Вслед за ним, конечно, пришло осознание: наконец-то мне представилась долгожданная возможность, безупречный предлог, идеальный путь к разговору. Разумеется, невежливо будет не представиться в подобных обстоятельствах. Оставался единственный вопрос — как и когда сделать ход.

Меня переполняла решимость сделать его ненавязчиво. Никуда не годится просто вылезти, хлопнуться на сиденье напротив и изречь грубую банальность вроде: „Я вижу, вы читаете одну их моих книг“ — или того хуже: „Восхищаюсь женщинами с хорошим вкусом к литературе“. Гораздо лучше устроить все так, чтобы открытие сделала она. Ну, это несложно. Через несколько нерешительных минут я поднялся и, прихватив сумку, пересел на место прямо напротив женщины через центральный проход. Одного этого хватило, чтобы она оторвалась от книги и с удивлением взглянула на меня — может, и с досадой. Я произнес:

— Там солнце припекает.

Замечание совершенно бессмысленное, если учитывать, что на новом месте солнца было ровно столько же. Женщина ничего не ответила, лишь вяло улыбнулась и вновь погрузилась в книгу. Я видел, что дошла она примерно до пятидесятой страницы, — где-то четверть: лишь несколько страниц осталось до самой, на мой взгляд, уморительной сцены во всем романе. Я откинулся на спинку и стал опасливо наблюдать за женщиной краем глаза, одновременно прилагая все усилия, чтобы ей открывался на меня хороший вид — если она вдруг решит оторваться от книги снова, — в особенности на мой профиль: именно такой ракурс выбрал фотограф той студии, куда я обратился за свой — причем немаленький — счет. Вот перевернуто десять или двенадцать страниц — приблизительно за столько же минут, и по-прежнему — никаких симптомов веселости: ни малейшего оттенка улыбки, не говоря о приступах неконтролируемого хохота, которые я с любовью воображал у будущих читателей этого эпизода. Да что же с ней такое, в самом деле? В твердых переплетах мои романы продавались жалко — ушло экземпляров 500–600 или около того. Как же этот попал в руки человека, столь очевидно глухого к его тональности и приемам? Впервые присмотревшись к лицу женщины, я отметил отсутствие всякого юмора в ее глазах и жесткой линии рта, а со лба морщинки мрачной сосредоточенности, казалось, не сходили никогда. Она читала дальше. Я подождал еще минут пять или чуть больше; нетерпение мое возрастало. Я демонстративно ерзал по сиденью, даже вставал два раза — якобы достать что-то из сумки, закинутой в багажную сетку; и наконец опустился до того, что симулировал приступ громкого кашля. Он продолжался до тех пор, пока женщина настороженно не взглянула на меня и не спросила:

— Простите, вы что — пытаетесь привлечь мое внимание?

— Нет-нет, что вы! — пролепетал я, с ужасом понимая, как неистово зарделись мои щеки.

— Может, вам дать леденец от кашля?

— Нет, спасибо, все хорошо. В самом деле.

Она вернулась к книге, не сказав больше ни слова, а я погрузился в озадаченное молчание, едва в состоянии признать, что задача оказалась гораздо сложнее. Из неловкой ситуация быстро перешла в разряд непроходимой глупости. Осталось последнее средство, и я прибег к нему:

— На самом деле я действительно пытался привлечь ваше внимание.

Женщина подняла голову от книги, ожидая разъяснений.

— Все дело… в той книге, которую вы читаете.

— И что с ней?

— Вы ничего не замечаете в фотографии на задней стороне обложки?

Она перевернула книгу:

— Нет, я не вижу… — И, переводя взгляд с меня на снимок, со снимка на меня, расплылась в недоверчивой улыбке. — Н-ну, черт бы… — Она осветила все ее лицо, эта улыбка изменила все сразу, женщина потеплела и просияла. И расхохоталась. — И вы тут просто сидите… то есть это невероятно. Я ваша большая поклонница, знаете ли. Я прочла все ваши книги.

— Обе, — поправил я.

— Обе, совершенно верно. То есть я имею в виду, что сначала я прочла первую, а теперь читаю вот эту. Неимоверно нравится.

— Вы не будете возражать, если я… — Я показал на сиденье с нею рядом.

— Возражать? Да как я могу… То есть это так необычно. Это… ну, это же мечта любого читателя, на самом деле, разве нет?

— И любого писателя, — ответил я, перемещая сумку к ее столику.

Некоторое время мы просто улыбались друг другу — робко, не зная, с чего начать.

— Я за вами наблюдал, — сказал я, — когда вы читали эту длинную сцену, на свадьбе, ведь так?

— Да, на свадьбе, совершенно верно. Изумительная глава — такая трогательная.

— Мм. Вы считаете? На самом деле я надеялся, что она будет смешной, видите ли.

— О, но она же и смешная тоже. То есть она… э-э… трогательная… и смешная. Поразительно умно написано.

— Но вы, кажется, не очень смеялись, читая ее.

— Я смеялась; я смеялась про себя, честное слово. Я никогда над книгами вслух не смеюсь, у меня особенность такая.

— Вы все равно устроили мне настоящий праздник. — Снова эта улыбка — и очаровательная легкость жеста, когда женщина откинула назад волосы. — Я бы вам представился, конечно, если бы вы и без того не знали, кто я.

Она уловила намек.

— Ой, простите. Надо было раньше назваться. Я Элис. Элис Гастингс.

* * *

Поезд приближался к Бедфорду. Мы с Элис проболтали, наверное, с полчаса; я сходил в вагон-ресторан и угостил ее сэндвичем и чашкой кофе; мы обменялись мнениями о войне на Фолклендах и о достоинствах современных авторов, согласившись друг с другом как в одном, так и в другом. У Элис было славное, несколько лошадиное лицо, длинная изящная шея, а голос — низкий, сочный, глубокий. Чудесно снова наслаждаться женским обществом. Последние несколько лет в этом отношении прошли совершенно уныло: сначала эта безнадежная женитьба на Верити, затем, в середине 70-х, — решение поступить в университет, где, несмотря на официальное обозначение „зрелого“ студента, я обнаружил у своих сокурсников такой дар заводить и разрывать физические отношения, что сам в сравнении с ними казался нескладным подростком. Наверное, поэтому меня всегда и привлекала писательская жизнь: она предлагала убежище социально отсталым и сообщала одиночеству блистательную легитимность. Патрик намекнул примерно на то же самое, когда сострил, что в моих работах нет „сексуального измерения“. Но это воспоминание я теперь задвинул подальше. Меня все еще трясло от этого разговора, и я даже представить себе не мог, когда смогу встретиться с Патриком снова.

— Так куда же вы все-таки направляетесь? — спросила Элис, а когда я ответил, задала следующий вопрос: — Там ваша семья?

— Нет, я еду к другу. Она живет там уже несколько лет. Работает в социальной сфере.

— Понятно. Этот… эта друг — ваша подруга, значит?

— Нет-нет, что вы! Абсолютно нет. Нет, мы с Джоан знакомы… целую вечность. — Мне вдруг пришло в голову, что так можно легко и быстро ввести ее в курс дела. — Вам не доводилось видеть очерк обо мне пару недель назад в одном из воскресных приложений — „Мой первый рассказ“?

— Я его прочла, и мне он страшно понравился. Очень смешная пародия на детективы, которую вы писали, когда вам было сколько — двенадцать лет? Наверное, вы были развиты не по годам.

— Мне было восемь, — сурово поправил я. — И все это было совершенно серьезно. В любом случае Джоан была… ну, наверное, лучшим моим другом в то время. Жила почти по соседству, и мы вместе ходили играть на эту ферму. Ту фотографию, которую они взяли в журнал, — где я с таким серьезным интеллектуальным видом сижу за столом — сделали как раз в коровнике, где у нас было что-то вроде студии. Я знал, что снимок подойдет к материалу идеально — понимаете, нужно было лишь отрезать другую половину, чтобы Джоан не попала, — только свой экземпляр я потерял много лет назад. Я позвонил родителям, они тоже понятия не имели, где фотография, поэтому в конце концов я — просто на всякий случай — позвонил Джоан: может, у нее снимок еще сохранился. Так и вышло, к моему немалому изумлению. Судя по всему, она хранила фотографию все эти годы. Она и переслала ее мне… ну и, в общем, славно было снова встретиться, поскольку до этого нам особо не о чем было друг с другом говорить… Не знаю, со времени моей довольно недолгой семейной жизни, наверное, а потом мы еще пару раз перезванивались, и тут она спросила, не хочу ли я приехать на несколько дней, и я подумал: почему бы и нет? Вот и еду.

Элис улыбнулась:

— Похоже, она к вам до сих пор неравнодушна.

— Кто, Джоан? Нет. Мы же с ней едва знакомы. А тогда просто были детьми.

— Не знаю, но хранить все эти годы вашу фотографию… А теперь, когда у вас выходят книги и все такое, должно быть, вы ей кажетесь блистательным писателем.

— Нет, я хочу сказать, все это просто ради… ну, по старой дружбе, что ли.

Что бы я ни делал, чтобы все преуменьшить, было заметно: от упоминаний о Джоан Элис становилось неуютно. Спазмы ползучей ревности, что ли? Уже? Именно так я предпочел это истолковать в своем предательском возбуждении, и подозрение мое только укрепилось, когда она глянула на часы и с неприкрытой резкостью сменила тему.

— Скажите, Майкл, вы много зарабатываете писательством?

Вопрос мог показаться нахальным и неуместным, но если Элис решила рискнуть, то вполне оправданно: к этому моменту я выложил бы ей всю подноготную.

— Не очень, нет. Этим ведь занимаются не из-за денег.

— Конечно нет. Я спросила только потому, что… видите ли. Я сама работаю в издательском бизнесе и знаю, о каких суммах может идти речь. Я понимаю, что вам, должно быть, приходится нелегко.

— Вы работаете в издательстве? Каком?

— О, вы вряд ли о нем слыхали. Боюсь, я попадаю в самую позорную часть спектра. Эти убийственные слова — я едва могу заставить себя их вымолвить… — Она слегка нагнулась ко мне, и голос ее упал до драматического шепота: — Издание за счет авторов.

Я снисходительно улыбнулся.

— Ну что тут сказать — большинство книг издается за счет авторов, если вдуматься. Я, например, определенно на жизнь себе не зарабатываю, а писательство отнимает большую часть времени, которое, наверное, я бы тратил на другую работу. Поэтому можно сказать, что я в каком-то смысле за привилегию еще и доплачиваю.

— Да, но мы публикуем ужасную чепуху. Кошмарные романы и скучнейшие автобиографии… То, что приличные книжные магазины на пять миль к себе не подпускают.

— Так вы их редактируете — всех этих людей?

— Да, мне со всеми этими чокнутыми авторами приходится иметь дело — разговаривать по телефону и уверять, что книги их — дело стоящее. Что, разумеется, неправда. А иногда приходится самой искать авторов — это работа похитрее: знаете, кому-нибудь хочется заказать книгу — историю своей семьи, например, или что-нибудь вроде, — поэтому нам приходится искать писателя, который согласился бы за это взяться. Вот сейчас я как раз этим и занимаюсь.

— Но каково нахальство этих ваших заказчиков: подразумевать, что истории их семей стоит писать.

— Ну, на самом деле они бывают довольно знамениты. Вы же слыхали о семействе Уиншоу, правда?

— Уиншоу — это как Генри Уиншоу, в смысле? Тот маньяк, что никогда не сходит с экранов телевизоров?

Она рассмеялась.

— Именно. В общем, у Генри есть… тетушка, кажется, и она хочет, чтобы кто-то написал о них книгу. Только ей хочется, чтобы занимался этим… понимаете, настоящий писатель. Не какой-нибудь писака.

— Господи, каким мазохистом нужно быть, чтобы под такое подписаться, как вы считаете?

— Наверное. Но вместе с тем денег у них куры не клюют, понимаете, — у всех, и она, похоже, готова платить какие-то невероятные суммы.

Я задумчиво потер подбородок, начиная улавливать, к чему она клонит.

— Знаете, звучит так… будто вы меня чуть ли не уговариваете.

Элис рассмеялась — словно мое предположение ее потрясло.

— Господи, да нет же. То есть вы, конечно, настоящий писатель, знаменитый, но я даже мечтать об этом не могла бы…

— А разве вы могли мечтать о том, чтобы встретиться со мной в поезде?

— Нет, но… Ох, ну это же просто смешно, даже говорить не стоит. У вас, должно быть, столько дел, столько замыслов новых книг…

— Так вышло, что в данный момент у меня нет никаких замыслов ни для каких новых книг. Несколько недель назад я разговаривал со своим редактором, и мы с ним, похоже, зашли в тупик.

— Но… послушайте, вы же не хотите сказать, что это вас всерьез заинтересовало.

— Так ведь вы мне пока не рассказали, в чем суть.

Пока она говорила, я изо всех сил старался, чтобы глаза у меня не выкатывались из орбит, а челюсть не отстегивалась. Это было нелегко. В те первые несколько секунд, за которые следовало что-то понять, я старался выглядеть бесстрастным и уверенным в себе. Так — теперь я смогу выехать из квартирки в Эрлз-Корт, например, и купить свою собственную; на сумму, о которой она упомянула, я смогу достаточно комфортно жить несколько лет. Но требовалось выяснить еще одно, нечто более важное, пока меня не потащило дальше по этой опасной тропинке.

— А эта книга, — сказал я, — это ваш проект, правда? Ваш ребенок?

— О да, еще бы. Мы… ну, в общем, я думаю, работать над ней мы будем вместе.

В динамике раздался голос кондуктора: мы подъезжали к Кеттерингу. Элис встала.

— Ладно, мне здесь выходить. Очень приятно было познакомиться, и… послушайте, не нужно со мной церемониться. Вам же на самом деле совсем не интересно этим заниматься, правда?

— Такой возможности нельзя исключать, да. Вполне вероятно.

Она снова рассмеялась.

— Не могу поверить, что это действительно происходит. Честное слово — никак. Послушайте, у меня тут где-то есть карточка… — Она порылась в сумочке. — Вот, возьмите и позвоните, когда у вас будет время подумать.

Я взял карточку: красными буквами выделялось название — „Павлин-пресс“, а под логотипом — надпись: „Гортензия Тонкс, старший редактор“.

— А кто это? — спросил я.

— О, это… моя начальница, наверное. Мне собственную карточку еще не заказали — я там относительно недавно. Но кто знает… — И здесь — я это отчетливо помню — она легонько коснулась моего плеча. — Возможно, вы окажетесь моим пропуском к повышению. Стоит мне им сказать, что в книге Уиншоу я заинтересовала самого Майкла Оуэна! Вот погодите… — Она перечеркнула незнакомое имя и вписала свое — крупными угловатыми буквами. А потом взяла мою руку и официально пожала. — Ну что ж. До скорой встречи.

Поезд уже тормозил у перрона, но я успел спросить:

— А сколько, вы говорили, вы пробудете у своей сестры?

Она обернулась, улыбаясь по-прежнему:

— Пару дней от силы. А что?

— Налегке путешествуете?

Просто я неожиданно заметил, что багажа с собой у нее не было — лишь маленькая дамская сумочка.

— О… у нее хранятся мои вещи. Там так мило — почти как мой второй дом.

Она отодвинула дверь, и перед глазами у меня остался ее последний образ: восторженная улыбка, взмах руки; образ, который медленно растворялся в пустоте восемь долгих лет, прошедших до того момента, когда я мельком увидел Элис Гастингс во второй — и последний — раз.

2

…необходимый блеск… необходимая дерзость…

Почти. Тепло, очень. Почти горячо.

* * *

Чем дальше я ехал, тем выше поднималось у меня настроение. Захваченные в дорогу книги лежали нераскрытыми на столике, а я погрузился в мечтательное созерцание пейзажа за окном. Мы оставили позади Дерби, и красно-кирпичные фабрики и склады, выходившие прямо к железнодорожным путям, уступили место густой зелени. Фризские коровы щипали траву на холмистых пастбищах, усеянных лишь симпатичными фермами из песчаника, да кое-где попадались деревеньки — дома из сланца в несколько рядов, уютно угнездившиеся по склонам долины. Потом, в Честерфильде, у самых рельсов начались огромные терриконы — мы въехали в страну угля, на горизонте теснились сначала краны и башни шахтоподъемников, а затем ни с того ни с сего вдруг возникла покосившаяся церковная звонница, и меня резко шнырнуло в ностальгию: пятнадцать лет назад, не меньше, начальные титры глупенькой многосерийной комедии про священников, которую я подростком обожал смотреть по телику. Мы проезжали тоннели и длинные скальные вырубки, и меня увлекли воспоминания. Дальше железную дорогу плотно обступили деревья, и Шеффилд возник внезапно: длинные террасные дома под небом средиземноморской синевы — и все это на краю хребта, на невозможной высоте, чуть ли не на самой вершине. Моим глазам с размаху открылся захватывающий городской пейзаж: литейные заводы и фабричные трубы у железной дороги показались крохотными и незначительными перед одной лишь высотой утесов, куда фалангами жилых кварталов дерзко возносился город. Я не был готов лицезреть столь внезапную и суровую красоту.

„Суровая красота“ — зачем мне здесь эта фраза? Я город пытаюсь описать — или это лицо Элис накладывается на мрачное достоинство строений и оттого моим попутавшим глазам они кажутся изумительными? Разумеется, я думал об Элис, когда сквозь толпу встречающих на станции пробралась Джоан; стоило ей приветливо улыбнуться и нетерпеливо помахать, как сердце мне затопило унынием. Джоан потолстела, не красилась и выглядела нескладной простушкой. (Наблюдения нелестные, я знаю, — но лучше во всем признаваться честно.) Она сокрушила меня в объятиях, влажно чмокнула в щеку и потащила за собой на стоянку.

— Давай сразу домой не поедем, — сказала она. — Сначала я тебе немного покажу город.

Родился я в Центральных графствах, а воспитывался — в Южных. На севере Англии никогда не жил и всегда смотрел на него издалека со смесью страха и завороженности. Например, мне казалось невероятным, что можно сесть в поезд и через два с половиной часа оказаться в городе, настолько ощутимо и поразительно отличном от Лондона. Я не уверен, состояла ли разница в архитектуре, лицах окружавших меня людей, их одежде, или я просто сознавал, что в нескольких милях отсюда тянутся огромные и прекрасные вересковые пустоши; вероятнее всего, различие залегало где-то глубже, в самом сердце этих краев. Джоан рассказала мне о прозвище Шеффилда — Социалистическая Республика Южного Йоркшира — и спела хвалы Дэвиду Бланкетту, в то время руководившему городским Лейбористским советом[80]. В Лондоне оппозиция миссис Тэтчер была весьма агрессивной, но роковым образом разбросанной и неорганизованной, поэтому меня тотчас охватила зависть к сообществу, способному настолько сплотиться вокруг общей цели.

— На Юге все совершенно иначе, — сказал я. — Половина моих знакомых социалистов переметнулась к социал-демократам.

Джоан расхохоталась.

— В прошлом месяце их здесь разгромили на местных выборах. Либералы и те всего несколько мест получили.

Через несколько минут мы проехали мимо собора, и она сказала:

— Я недавно ходила сюда на мемориальную службу — в честь погибших на „Шеффилде“[81].

— А весь экипаж отсюда?

— Нет, не весь. Но к судну были приписаны здешние курсанты, и моряки постоянно навещали детские центры и тому подобное. Когда судно затонуло, здесь все были просто убиты. Люди называли его „Блестящий Шефф“. На службе яблоку негде было упасть, сотни человек стояли на улице. Очередь тянулась отсюда до Йорк-стрит.

— Народ, наверное, очень злится на войну.

— Не все, — ответила Джоан. — Не все даже против. Но не в этом ведь дело. Даже не знаю, как сказать, но… мы как будто родных на том корабле потеряли. — Она улыбнулась. — Понимаешь, это очень теплый город. Его именно поэтому нельзя не любить.

Я уже чувствовал себя иностранцем.

* * *

Джоан жила в небольшом домике из темного кирпича в ряду таких же домиков недалеко от университета. Три спальни, две из которых она сдавала студентам, чтобы побыстрее расплатиться по закладной. Вот так сюрприз — я-то думал, мы с ней останемся наедине, а она предложила мне занять ее спальню, сама же собралась перебраться в гостиную. Допустить такого я, разумеется, не мог, поэтому передо мной замаячила перспектива провести пять ночей на кушетке в гостиной и каждое утро просыпаться от топота Джоан и ее постояльцев, которые будут ходить на кухню завтракать.

Оба постояльца оказались студентами политеха, а не университета. Грэм учился на кого-то вроде кинематографиста, а Фиби, очень робкая и неразговорчивая, изучала живопись. Вскоре стало ясно, что избегать их будет нелегко: Джоан вела хозяйство по строгому распорядку, и на кухне висел здоровенный график, в котором разноцветными чернилами была расписана очередность походов в магазин, мытья посуды и вечерних дежурств по кухне. Я почувствовал себя гостем в большом семействе, но что гораздо хуже — мой визит обсуждался ими заблаговременно. У меня сложилось ощущение, что Джоан разрекламировала меня и, распевая дифирамбы экзотическому посланнику литературного Лондона, пыталась заразить остальных неким энтузиазмом, разделять который они не особо спешили.

Все это стало ясно, когда мы вчетвером уселись ужинать. Готовила Джоан: авокадо, фаршированный морковным пюре и бурым рисом, за ним последовал пирог с ревенем. Столовая оказалась маленькой и выглядела бы вполне уютной, если бы кто-то приложил к этому хоть немного усилий; увы, нас всех заливало сияние голой лампочки, а со стен укоризненно таращились плакаты — все они принадлежали Грэму, как я впоследствии выяснил, — рекламируя политические программы и зарубежные фильмы (из которых я узнал только „Tout Va Bien“ Годара[82]). Некоторое время меня в общую беседу, можно сказать, не включали — говорили о своем: последние благотворительные проекты Джоан и грядущие годовые экзамены в колледже. Пришлось довольствоваться — если это правильное слово — полезной пищей Джоан и подливать вино в бокалы.

— Извини, Майкл, — наконец сказала Джоан. — Слушать все это тебе, наверное, неинтересно. Я вот что подумала — а не сходить ли тебе со мной завтра к моим подопечным? Поймешь, чем я занимаюсь. Может, когда и пригодится — будет о чем писать.

— Конечно, — ответил я, постаравшись проявить желание и не слишком в этом преуспев.

— Но с другой стороны, — Джоан, похоже, несколько огорошила моя прохладная реакция, — тебе ведь, наверное, нужно поработать. Мне бы не хотелось становиться между тобой и твоей Музой.

— И что это значит — новая книга? — спросил Грэм, накладывая себе добавку риса.

— Что-то вроде.

— Грэм читал твою первую, — встряла Джоан. — Правда, Грэм?

— Начал. — Парень набил полный рот и теперь запивал рис вином. — Хотя дальше двух первых глав не продвинулся.

— Объяснимо, — сказал я, однако гордость не позволила мне на этом успокоиться. — Но могу я спросить почему?

— Ну, во-первых, если честно, я никак не возьму в толк, зачем люди теперь вообще пишут романы. Ясно, что это все совершенно бессмысленно с тех пор, как изобрели кинематограф. Конечно, некоторые до сих пор делают что-то интересное с формой — например, Роб-Грийе и вся эта тусовка „нового романа“[83],— но любой серьезный современный художник, использующий повествование, должен работать в кино. Это мое возражение общего характера. А если конкретнее, то проблема английского романа в том, что у нас нет традиции политической ангажированности. То есть, насколько я вижу, все валяют дурака в рамках буржуазной морали, и только. Нет радикализма. У меня сейчас есть время читать только одного-двух романистов в этой стране. И боюсь, вы к их числу не относитесь.

Повисла потрясенная пауза. Его монолог шокировал, по всей видимости, только Джоан — Фиби, разумеется, молчала. Что до меня, то в студенчестве я слыхал столько подобных манифестов, что этот меня нисколько не смутил.

— И кто же это? — спросил я.

— Ну, например…

Грэм назвал имя, и я улыбнулся: улыбка получилась довольная и весьма двусмысленная, поскольку, с одной стороны, услышать это имя я и рассчитывал. Мяч снова на моем корте — то был писатель, чья последняя книга попала ко мне на рецензию. А с другой — я подобрал слово. Я и раньше не сомневался, что оно существует, но теперь оно совпало с предметом описания.

Должен объяснить: то был писатель лет на десять старше меня, и три его тоненьких романа смехотворно и незаслуженно превозносила вся национальная пресса. Он заставлял своих персонажей разговаривать на грубо транскрибированных диалектах и жить в условиях неубедительного убожества, и его превозносили как социального реалиста; иногда он проделывал какие-то элементарные фокусы с повествованием, пытаясь бледно имитировать Стерна и Дидро, и его превозносили как экспериментального новатора; в его привычку вошло регулярно писать письма в газеты и критиковать политику правительства в выражениях, мне лично всегда казавшихся признаками робкой левизны, и потому его превозносили как политического радикала. Но больше всего раздражала его репутация юмориста. Ему то и дело приписывали игривую иронию и сатирическую легкость мазка, которые, на мой взгляд, в его работах и не ночевали; скорее для его книг были характерны неуклюжий сарказм и жалкие попытки подпихнуть читателя под локоть шутками, отмеченными верстовыми столбами. Именно для этого аспекта его стиля я приберег свой финальный выплеск презрения. „Уже стало общим местом, — писал я, — превозносить мистера______________за то, как умело он сочетает остроумие и политическую активность; дело дошло до того, что в его лице предполагают увидеть иронического моралиста, достойного наших беспощадных времен. Нам, в конце концов, до смерти нужны романы, отражающие понимание идеологического пиратства, недавно совершившегося у нас в стране. В них мы должны видеть последствия этого акта терроризма для простого человека, а реакцию на этот акт — не только в скорби и гневе, но и в безумном хохоте неверия. Многим, вероятно, кажется, что дай лишь срок, и __________напишет именно такой роман, но вашего рецензента это не убеждает. Как хорошо бы автор ни был подготовлен к выполнению сей задачи, в конечном итоге, подозреваю я, ему просто недостает необходимой…“

И вот тут изобретательность покинула меня. Чего же именно ему недостает? Слово, которое я искал, должно описывать его стиль, иметь отношение к тональности. Дело не в том, что ему не хватает сострадания, ума, технических навыков или амбиций, — недостает ему… какого-то инстинкта для того, чтобы объединить все это вместе споро и умело. Должна присутствовать некая дерзость — но с элементом скромности, ведь, каковы бы ни были его хорошие качества, поистине спонтанными и естественными они покажутся только в том случае, если в работах не будет чувствоваться никакого эгоизма.

Слово — вот оно, нас разделяет лишь несколько дюймов. Ему недостает необходимой блистательности, необходимой дерзости, необходимого…

…задора.

Да, вот оно. Задор. Точно. Слово казалось уже настолько очевидным, что я не понимал, почему потребовалось так много времени, чтобы его вспомнить. И меня сразу же накрыло чуть ли не мистической волной правоты: я не только был уверен в правильной концовке рецензии, но какой-то телепатией ощущал, что слово это определяет то единственное качество, которым ему самому в глубине души хотелось бы обладать — так, чтобы это признавали все. Я вторгся, проник, проскользнул к нему внутрь: когда рецензия выйдет в пятничном номере, он будет задет, и рана будет глубока. Мне предстало видение просто галлюциногенной силы, отчасти порожденное воображением, отчасти — смутным воспоминанием о каком-то безымянном черно-белом, возможно американском, фильме: человек в сутолоке продутого ветрами города ранним утром покупает в киоске на углу газету, идет с нею в кофейню и лихорадочно листает, ища нужную страницу; ест у стойки сэндвич, и вот движения его челюстей замедляются, затем он в отвращении комкает газету, швыряет ее в урну и выскакивает из кофейни; лицо его яростно заострилось, на нем читаются злость и разочарование. Я знал — едва вспомнив слово, я точно знал: такая сцена, карикатурно преувеличенная, разыграется в пятницу утром, когда он выйдет за газетой в киоск или поднимет ее с коврика под дверью или когда ему позвонит агент и сообщит о моем сокрушительном выступлении. Теперь мне стыдно вспоминать, как счастлив я был, сознавая все это, или, точнее, насколько я был готов принять за счастье отравленный поток удовлетворения, захлестнувший меня.

Грэму же я сказал только:

— Я так и думал.

— Вам, наверное, не по вкусу, — ответил он, причем прозвучало это обвинением одному из многих моих недостатков.

— У него бывают удачные моменты, — снизошел я и небрежно добавил: — На самом деле я только что написал рецензию на его последнюю книгу. — Я повернулся к Джоан. — Тот звонок, который мне нужно было сделать до ужина, — я как раз диктовал ее редакционной стенографистке.

Джоан залилась румянцем гордости и обратилась к своим жильцам:

— Подумать только — кто-то звонит из моей маленькой гостиной, его слова летят по проводам в Лондон, и через несколько дней все это попадает в газеты.

— Чудеса современной науки, — произнес Грэм и принялся собирать со стола тарелки.

* * *

Следующий день — сырая и туманная среда — выдался не самым удачным. Я решил принять приглашение Джоан и отправиться с ней, однако эксперимент оказался угнетающим. Работа ее, судя по всему, состояла в том, чтобы без приглашения вваливаться в дома и устраивать детям хитрые допросы экивоками, пока их родители стоят рядом и с ненавистью на нее смотрят либо неуклюже сбегают на кухню готовить чай, который никто никогда не пьет. Сначала я действительно сидел с Джоан на этих интервью, но присутствие мое было настолько очевидно нежеланным, что я сдался и после первых двух визитов оставался в машине, где за день прочел кипу старых журналов и газет, которыми было завалено все заднее сиденье, а под конец лишь устало дожидался, когда она вынырнет из подъезда очередной муниципальной многоквартирной малосемейки.

Пообедали мы в пабе в центре города. Джоан взяла себе вегетарианский пирог, а я — пирог с мясом и почками. От такого меню она укоризненно поцокала языком. В тот вечер дежурным по кухне был Грэм. Блюдо, приготовленное им, могло не иметь названия — но могло как-то и называться: состояло оно главным образом из чечевицы и грецких орехов, сожженных до черной корки, отскобленных от большой сковородки и поданных с кучками макаронных изделий из непросеянной муки, по виду и консистенции напоминавших канцелярские резинки. По большей части мы поедали сие блюдо в гробовой тишине.

— Ты должен завтра показать Майклу что-нибудь из своих работ, — в какой-то момент сказала Джоан Грэму. — Может, он скажет о них что-нибудь интересное.

— Мне бы очень хотелось, — сказал я.

* * *

Грэм усадил меня на свою кровать и включил здоровенный неуклюжий телевизор, громоздившийся в углу. Разогревался аппарат почти минуту.

— Модель семидесятых, — пояснил Грэм. — Доживает последние дни.

Вчерашний туман рассеялся, и утро оказалось ясным, но душным. Однако солнце нам все равно не светило: комната Грэма была погружена в непреходящую тень, поскольку оконце с кружевными занавесками выходило на задние дворы Джоан и ее соседей с параллельной улицы. В доме мы остались одни, времени — половина десятого, мы пили по второй чашке крепкого и переслащенного чая.

— У вас такая машинка есть? — спросил Грэм, стоя на коленях и засовывая в видеомагнитофон кассету.

— С моими заработками она мне не по карману, — ответил я. — Жду, когда цены упадут. Говорят, скоро они резко пойдут вниз.

— А вы думаете, этот мой? Никто такие штуки не покупает — их берут напрокат. Десять фунтов в месяц — и все дела. Можно в „Рамблоуз“.

Я отхлебнул чаю и мстительно произнес:

— А вот когда я был студентом, мы тратили деньги на книги.

— Давайте не будем? — Грэм обвел рукой стопки кассет на комоде и подоконнике. — Вот мои книги. Вот носители информации будущего — по крайней мере, для кинематографа. Почти все наши работы в колледже теперь на видео. В каждой из этих красоток — на три часа пленки. А вы знаете, сколько стоят три часа шестнадцатимиллиметровки?

— Я вас понял.

— Вы, литературные люди, не очень-то практичны, а? Вам бы все в башнях из слоновой кости сидеть.

Это замечание я проигнорировал.

— А стоп-кадр в этом вашем видео есть?

— Еще бы. Подрагивает, но работает. А вам зачем?

— Ну, знаете… приятно иметь… все эти новомодные приспособления.

Экран замигал, как только Грэм задернул шторы и уселся на кровать рядом со мной.

— Ну, поехали. Это моя курсовая работа. Посмотрим, что скажете.

Просмотр оказался менее мучительным, чем я опасался. Фильм Грэма шел всего десять минут — эффективная, хоть и неизящная полемическая агитка о фолклендском конфликте, озаглавленная „Война миссис Тэтчер“. Название было двусмысленным, поскольку Грэму удалось разыскать шеффилдскую пенсионерку по фамилии Тэтчер, и кадры боевых кораблей, на всех парах несущихся в бой, и отрывки из речей премьер-министра перемежались со сценами из жизни ее менее выдающейся однофамилицы: вот она идет в магазин, готовит скудную еду, смотрит по телевизору новости и тому подобное. В бессвязном закадровом комментарии старушка говорила о том, как трудно прожить на пенсию, и недоумевала, куда ушли все деньги, которые она всю свою трудовую жизнь платила в виде налогов государству. Подобная реплика обычно служила поводом для перехода к показу какого-нибудь жестокого и дорогого на вид куска военного железа. Фильм заканчивался знаменитой речью премьер-министра перед Шотландской консервативной партией, в которой миссис Тэтчер рисовала фолклендскую войну битвой добра и зла и объявляла, что „с ней должно быть покончено“. Вслед за этим — общий план: другая миссис Тэтчер бредет с тяжелой сумкой продуктов по крутой и неприветливой улочке. Затемнение. Два титра: „Миссис Эмили Тэтчер живет на 43,37 фунта в неделю“; „Война на Фолклендах, по оценкам, уже стоит нам 700 миллионов фунтов“.

Грэм остановил пленку.

— Ну — что скажете? Давайте только честно.

— Мне понравилось. Хорошо сделано.

— Послушайте, бросьте вы эту свою южную буржуазную вежливость хоть на минутку. Скажите прямо.

— Я же говорю — хороший фильм. Сильный, прямой и… правдивый. Говорит правду о чем-то.

— Ведь правда же говорит? Видите ли, кино — настолько точно структурированная среда, что даже в такой вот коротенькой работе нужно принимать множество решений. Сколько должен длиться кадр, как он должен быть выстроен, что должно идти до него, что после. Не распадается ли весь этот процесс, если работа претендует на то, чтобы называться „политическим фильмом“? Не становится ли глубоко проблематичной роль самого кинематографиста, если у нас возникает вопрос, не „Правда ли это?“, а „Чья это правда?“.

— Разумеется, вы совершенно правы. А можно посмотреть, как тут работает эта штука со стоп-кадром?

— Конечно. — Грэм взял пульт дистанционного управления, немного перемотал пленку и нажал „воспроизведение“. — Я это все к тому, что кино глубоко манипулирует не только зрителями, но и собственными объектами. Миссис Тэтчер вторглась на Фолкленды, а я вторгся в жизнь этой старухи, и оба мы выступали под одинаковым предлогом — мы защищаем ее интересы. — Он нажал „паузу“, и старушка, открывавшая банку супа, повисла на экране, слегка трепыхаясь. — В каком-то смысле честнее всего было бы показать саму механику вовлеченности: камера панорамирует по комнате и останавливается на мне, режиссере, который сидит там же. Вероятно, Годар так бы и поступил.

— А от этих полос на экране можно избавиться? — спросил я.

— Иногда можно. Нужно нажать на кнопку несколько раз. — Он несколько раз ткнул в кнопку „пауза“.

— Изображение немного нечеткое, да?

— Технология развивается. Что бы там ни говорили, не станет ли такой жест пустой самосоотносимостью — вот какой вопрос должен я себе задать. Поскольку очень хорошо знаю, что вы сейчас скажете: мол, любая попытка выдвинуть автора на передний план — откат к формализму, тщетная попытка переместить ударение с означаемого на знак, которая никак не изменит суть, а всякая истина в конечном итоге сводится к идеологии.

— А эта функция есть у всех аппаратов, — спросил я, — или нужно искать технику подороже?

— У всех, — ответил он. — На этой кнопке вся реклама строится. Довольно радикальный поворот, если вдуматься: впервые в истории рычаги управления кинематографическим временем вырваны из рук кинематографиста и переданы публике. Можно утверждать, что это первый реальный шаг к демократизации просмотра. Хотя, разумеется, — он выключил магнитофон и встал, чтобы отдернуть шторы, — наивно предполагать, что люди станут покупать видео только из-за этого. В колледже мы называем ее кнопкой „ДР“.

— „ДР“?

— Дрочилин рай. Все любимые кинозвезды — голяком, понимаете? Никаких вам больше дразнящих сцен, в которых роскошная актриса скидывает лифчик на пару секунд, а потом исчезает из кадра, — теперь на нее можно любоваться сколько душе угодно. Теоретически — хоть целую вечность. Или, во всяком случае, пока пленка не посыпется.

Я невидяще уставился в окно за его плечом.

— В этом определенно… есть какая-то польза, — вымолвил я.

— Что ни говори, а поболтать было приятно, — сказал Грэм. — Всегда полезно послушать объективную критику.

Повисла короткая пауза, и я, стряхнув наваждение, снова его услышал.

— Все нормально, — сказал я. — Мне было очень интересно.

— Послушайте, я как раз в город собираюсь. Вам чего-нибудь привезти?

* * *

Впервые я остался в доме один. С такими мгновениями у меня ассоциируется особое спокойствие — оно более чем абсолютно, оно подкрадывается исподволь, проникает внутрь и осторожно наблюдает. Это отнюдь не мертвая тишина, оно полнится неведомыми возможностями, живет звуками того, когда ничего не происходит. В Лондоне такой тишины не услышишь — по крайней мере, невозможно наслаждаться тишиной, в которую можно облечься. Я поймал себя на том, что хожу по дому на цыпочках, а случайные шаги на улице или шум машин воспринимаю как назойливых гостей. Я попробовал сесть и успокоиться, почитать газету, но выдержал лишь минуту или две. Грэм ушел, и дом совершенно преобразился: в нем появилось что-то волшебное, будто он превратился в запретный храм, куда я проник, влекомый жаждой исследований.

Я поднялся по лестнице, на площадке свернул направо и вошел в спальню Джоан. Яркая, веселая комнатка, окна выходят на дорогу. Двуспальная кровать, аккуратно заправленная, розовое пуховое одеяло, несколько бледно-голубых думочек разложены вокруг подушек. А посреди всего этого восседает фигура, которую память извлекла из самых дальних своих уголков: вытертый желтый плюшевый медведь по имени Варнава — Джоан спала с ним с младенчества. Я заметил, что глаза у него уже разные — один черный, другой голубой. Наверняка оторвался совсем недавно, и перед мысленным взором у меня вспыхнула трогательная картинка: Джоан сидит в изножье кровати, в руках — иголка с ниткой, пришивает пуговицу, терпеливо восстанавливая зрение этой ветхой реликвии детства. Я не стал его трогать. Осмотрел аккуратные книжные полки, семейные фотографии, письменный стол с подарочным набором ручек и блокнотов, лампу с ситцевым абажуром от „Либерти“. На углу лежала стопка официальных на вид скоросшивателей на кольцах, рядом стояла картонная коробка с какими-то бумагами и заметками. На ночном столике — ничего, кроме недопитого стакана воды, коробки салфеток и журнала, на обложке которого — два гордых зеленых бомбардировщика в полете и подпись: „„Харрикейн модели 1“ — боевая победа Британии“. Я улыбнулся и взял журнал. Воскресное приложение к газете, вышел пару месяцев назад с моим детским рассказом. Интересно, у Джоан просто не дошли руки его убрать или он лежит тут по какой-то причине — любоваться, читать на ночь… Меня бы это нисколько не удивило.

Если так, то как я могу над этим насмехаться: я сам читал и перечитывал материал достаточно часто и даже теперь не смог устоять — присел на кровать, раскрыл журнал на знакомой странице и вновь окунулся в теплые воды мелкого тщеславия.

Майкл Оуэн — гласило предисловие — родился в Бирмингеме в 1952 году, и критика недавно восторженно приветствовала два его романа — „Случайности случаются“ и „Любовное касание“.

Майклу было всего восемь лет, когда он создал своего первого литературного персонажа — викторианского детектива с экзотическим именем Джейсон Голавл, героя многочисленных приключенческих историй, самая длинная и увлекательная из которых называлась „Замок загадок“. Мы хотим представить здесь ее начальные страницы. К сожалению, это не первое произведение серии — более ранняя детективная история, касавшаяся упоминаемого здесь персонажа по имени Томас Ватсон, была утеряна. Однако Майкл уверяет нас, что эти страницы и без того смогут познакомить читателей с миром Голавла и его помощника Ричарда Марпла — „воскрешенными Холмсом и Ватсоном с изрядной дозой сюрреализма“.

Замок загадок

Глава первая

Джейсон Голавл, выдающийся детектив XIX века, сидел за резным деревянным столом напротив своего спутника Ричарда Марпла, сопровождавшего его во многих приключениях.

Джейсон был среднего роста и волосы имел светлые. Из них двоих он был более-менее самым смелым, но и Ричард был крайне отважен. Волосы Ричарда были темными, а рост — очень высоким, но у Джейсона имелись мозги. Без Ричарда он обойтись не мог.

Видите ли, Ричард умел совершать спортивные подвиги, а Джейсон — не умел. В Британии они составляли весьма солидную парочку.

В данный момент они были погружены в Шахматную Партию. Доска у них была старой и грязной, несмотря на все усилия Джейсона ее надраить. Джейсон двинул конем и улыбнулся.

— Шах, — изрек он.

Однако Ричард пошел слоном и съел коня Джейсона.

— Проклятье!

Джейсон сидел крайне неподвижно и едва дышал. Он всегда так поступал, когда нужно было подумать. Он пошел ферзем.

— Шах и мат!

— Вы победили, молодец.

Двое пожали друг другу руки и снова уселись.

— Мне становится исключительно скучно, — объявил Джейсон. — Мне хочется о чем-нибудь задуматься. Я хочу сказать, что шахматы тоже годятся, но хочется чего-нибудь вроде этого дела Томаса Ватсона, а кстати, как там наш Томас?

— Боюсь, не очень хорошо. Рука у него еще не зажила.

— Ему грозит смерть или еще хуже?

— Ему грозит смерть.

— Грозит? Это нехорошо. Мы должны его увидеть. Как насчет завтра или послезавтра?

— Завтра будет удобно.

— Тогда, может быть, и отпразднуем?

— Разумеется — если жена разрешит. Э-э… который час?

— Пять минут одиннадцатого.

— Тогда мне пора идти.

— Ладно, — сказал Джейсон. — Вас проводить?

— Спасибо, не стоит.

Джейсон посмотрел, как Ричард надевает пальто. Потом он услышал, как открылась и закрылась дверь.

Ричард вышел на улицу. Он уже был на полпути к дому, когда из тьмы выступил человек и преградил ему путь.

— Я Эдвард Уайтер, — сказал человек.

У него был американский акцент, борода и желтые зубы.

— Вы — Ричард Марпл?

— Он самый.

— Мне бы хотелось увидеть вас вместе с мистером Джейсоном Голавлом.

— По какой причине?

— Я хочу с вами поговорить. Речь пойдет об одном жутком деле, и мне нужна ваша помощь.

— В таком случае когда вы хотите, чтобы мы приступили?

— Завтра.

— Я очень сожалею, но это невозможно.

— Вы должны это сделать.

— Почему?

— Потому что нам не хочется, чтобы наши люди в это верили.

— Верили во что?

Эдвард понизил голос и прошептал:

— В заклятье.

— Заклятье? Какое заклятье?

— Заклятье замка Хакрио.

— Ладно. Я отведу вас к Джейсону. Я уверен, что он очень заинтересуется.

— Это хорошо. — Теперь человек говорил с английским акцентом. Звучало гораздо приятнее.

Он оторвал фальшивую бороду и улыбнулся.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, мистер Марпл, — сказал он.

Довольно-таки удивленный Ричард протянул руку. Они обменялись рукопожатием.

— Мне… мне тоже очень приятно с вами познакомиться, мистер… мистер Уайтер.

— Пожалуйста, зовите меня Эдвардом. А теперь пойдемте, где здесь дом мистера Голавла?

* * *

— Я желаю рассказать вам историю, мистер Голавл. Воображаю, что она вас немало заинтересует. Могу ли я приступить?

— Весьма разумеется.

— Тогда приступим. Стояла тьма. Над замком Хакрио бушевала кошмарная гроза. Изнутри доносились слабые крики. Черный Рыцарь избивал до полусмерти Уолтера Бимгона шипастой булавой. До свидания, мистер Голавл.

Он встал и покинул комнату. Джейсон услышал, как входная дверь открылась, а потом закрылась.

— Удивительный посетитель. Интересно, почему он оставил нас так рано?

— Не знаю, — ответил Ричард. — Что вы думаете о его истории?

— Весьма интересно. Мы должны определить местонахождение замка Хакрио. Наше расследование обещает быть весьма интересным.

— Да.

— Тем не менее в данный момент меня больше интересует Эдвард Уайтер. Почему он ушел так быстро? Он же и пары слов не сказал, прежде чем уйти.

— Поистине, Джейсон. Я тоже изумлен. Возможно, мы отыщем ответы впоследствии.

— Быть может, и так. В любом случае — вы слыхали когда-нибудь о замке Хакрио?

— Никогда и ничего. Как он выглядит, я тоже не имею ни малейшего понятия.

— И я, — признал Джейсон. — Но все равно, я думаю, нам это ничего не даст.

— Вероятно, вы правы. У вас имеются какие-нибудь догадки о том, какие тайны его могут окружать?

— О да. Мне кажется, имеются.

— Имеются?

— Да. — Он понизил голос. — Мне кажется, он заклят.

В последний раз взглянув на дурацкую фотографию, где я сижу с видом задумчивого вундеркинда в коровнике мистера Нутталла, я закрыл журнал и положил его на ночной столик Джоан. Странно снова читать эту историю: точно слушаешь магнитофонную запись незнакомого голоса и упорно отказываешься верить, что голос — твой собственный. Мне хотелось думать, что это — еще один мостик к прошлому, способ вернуться по собственным следам и встретиться лицом к лицу с собой восьмилетним и невинным, написавшим такое: человек этот казался теперь совершенно незнакомым. Но даже мне теперь было очевидно — эта история скорее рассказывает не о том, каким ребенком я был, а о том, какие книжки читал в то время: повести о детях среднего класса, что вместе проводят летние каникулы в ветхих деревенских домиках, где оказывается полным-полно замаскированных люков и тайных проходов; готические приключения в ярко раскрашенных комиксах, детали которых родители могли бы одобрить с большим трудом; рассказы о далеких американских подростках, которым завидуешь, — они собираются в детективные клубы и живут в маловероятном соседстве с замками, набитыми привидениями, особняками с призраками и таинственными островами. Подобные книжки я читал много лет назад — мама давно отдала их на церковные распродажи. Но я готов был поспорить, что в шкафу Джоан найдется что-то в этом духе, и оказался прав. Потянув за яркий корешок, я вытащил одну книжку, и от обложки пахнуло пылью былых наслаждений. Соблазнительно прихватить ее с собой и погрузиться в чтение немедленно, но меня остановил какой-то пуританский запрет: в самом деле, мне что, заняться больше нечем, нежели упиваться подобной ностальгией? Поэтому я вернул книжку на полку, на цыпочках вышел из спальни Джоан и возобновил прежнюю (и явно не более благородную) программу исследований: открыл дверь в комнату Фиби.

Из трех спален эта была самой большой, но и самой загроможденной, поскольку служила не только жильем, но и студией. Бесчисленные банки с красками, кисти, отмокающие в растворителях, по полу разбросаны скомканные газеты и ветошь, перемазанная разноцветным маслом, — все указывало на род занятий ее обитателя. А прямо у окна, куда падало больше всего света, на мольберте стоял большой холст, накрытый пожелтевшей простыней. Должен признаться, до этого момента Фиби не возбуждала во мне никакого любопытства. Я рассеянно отметил, что она привлекательна (странным образом она напоминала Ширли Итон, чей образ долго служил мне идеалом женской красоты), но, вероятно, на меня ее внешность подействовала бы сильнее, не находись я во власти чар Элис. В любом случае Фиби интересовала меня крайне мало, с какой стороны ни глянь, если уж на то пошло. Однако что-то неодолимо влекло меня подсмотреть, над чем она сейчас работает: этак коварно и как бы исподтишка понаблюдать, как она раздевается. Я ухватил простыню за уголок и приподнял на два или три дюйма. Глазам моим открылся дразнящий участок густой серо-зеленой краски. Я задрал простыню повыше и углядел соблазнительную медно-красную полосу, провокационно размещенную у самого края холста. Такого я больше не мог вынести — резко и беспощадно я сдернул покров, и картина явилась мне во всей своей незавершенной наготе.

Несколько минут я разглядывал ее, пока не начал мерещиться какой-то смысл. Сначала я видел только хаотичное лоскутное одеяло красок — само по себе оно поражало взгляд, однако подавляло и сбивало с толку. Затем постепенно начали проступать некие контуры и изгибы, и картина напоминала уже не лоскутное одеяло, а скорее вихрь движения и энергии, в который меня начало головокружительно затягивать. Наконец проявились некие формы, и я пустился в рискованное предприятие — определить, что это такое: сфера, занимающая всю левую сторону холста… с каким-то приспособлением, на которое, похоже, натянута сетка… Неужели это банальный натюрморт, только размазанный и весь перекошенный? Или грубо намалеванный пейзажик пустыря — скажем, угол на заднем дворе Джоан — с футбольным мячом и сломанной теннисной ракеткой? Чем дальше, тем больше мне казалось именно это, и восторг мой начал помаленьку угасать, когда…

— Не смотрите, пожалуйста.

В дверях, прижимая к груди бумажный пакет, стояла Фиби.

Я не нашелся, что ответить, кроме:

— Простите, я… это все любопытство.

Она вошла в комнату, положила пакет на стол и вынула альбом для рисования и карандаши.

— Я не против того, чтобы вы сюда входили, — сказала она, — но мне не нравится, когда рассматривают мои работы.

— Простите, мне, наверное, следовало… спросить разрешения или как-то…

— Дело не в этом. — Она вновь накинула простыню на холст и принялась поправлять пучок увядших гипсофил, торчавших в банке из-под варенья на подоконнике.

— Это же здорово, — сказал я и почувствовал, как она вдруг вся напряглась. Тем не менее я лепетал дальше: — То есть наполнить картину таким трагизмом, такой силой, когда имеете дело с настолько повседневными предметами, — это же замечательно. Иными словами, футбольный мяч и теннисная ракетка — кто бы мог подумать…

Фиби обернулась, но глаз не поднимала, а голос ее был по-прежнему тих.

— Я не очень уверена в своих художественных способностях.

— Напрасно.

— Это последняя из шести картин, навеянных мифом об Орфее.

— А остальные так же хороши, как э… — Я изумленно посмотрел на нее. — Прошу прощения?

— Здесь изображены лира и его отсеченная голова — их влекут воды Ибера.

Я сел на кровать.

— А…

— Теперь вы понимаете, почему я не люблю показывать свои работы.

Казалось, покончить с затянувшимся молчанием не удастся никогда. Я тупо смотрел в пространство, даже не пытаясь извиниться, настолько меня это ошеломило. Фиби села за стол и принялась затачивать карандаш. Я уже почти набрался решимости встать и уйти без единого слова — это было бы лучше всего, — когда она неожиданно спросила:

— Она сильно изменилась?

Я сначала не понял.

— Простите?

— Джоан. Сильно изменилась с тех пор, как вы с ней виделись в последний раз?

— О. Нет, не очень. — Потом подумал. — Если честно, я не могу сказать. Я ведь никогда ее по-настоящему не знал взрослой — только ребенком. Теперь мы словно заново познакомились.

— Да, я заметила. Вы совсем чужие.

Я пожал плечами. Не равнодушно, скорее — с сожалением.

— Наверное, не стоило мне приезжать.

— Что вы! Она несколько недель ждала этой встречи. Ей хорошо с вами, точно вам говорю. Когда вы тут, она совсем другая. И Грэму так кажется.

— Другая — в каком смысле?

— Менее… отчаявшаяся, что ли.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

— Мне кажется, ей здесь очень одиноко, понимаете? А работа отнимает у нее все силы. Мы с Грэмом стараемся ее растормошить как можем. Я знаю, она с ужасом ждет лета, когда нас тут не будет. Не то чтобы нам это было тяжело или как-то… — с жаром добавила она. — Мы оба с ней вообще-то отлично ладим, только пара каких-то вещей, как бы это сказать… выходит за рамки служебных обязанностей. Например, когда приходится играть.

— Играть?

— Довольно часто после ужина она хочет, чтобы мы играли с нею в настольные игры. „Монополия“, „Змейки-лесенки“ — вот такие.

Я ничего не сказал. Но внутри меня почему-то затрясло.

— В любом случае вам об этом не стоит волноваться. Пока вы здесь, она о них и не вспомнит, это точно. Ни к чему.

* * *

— Ну? Кто со мной в „Скрэббл“ по-быстрому перекинется?

С улыбкой предвкушения Джоан обвела взглядом сидевших за столом, и каждый из нас постарался отвести глаза. Грэм прибегнул к обычному трюку — принялся собирать тарелки, Фиби сосредоточенно допивала оставшееся в бокале вино, а во мне вдруг проснулся интерес к тому, как перевести лозунги на плакате польского профсоюза, что пялился на меня последние три вечера. Через несколько секунд я осознал: остальные надеются, что я приду им на помощь. Поэтому ответил:

— Вообще-то мне было не помешало часок-другой посидеть в одиночестве с блокнотом, если не возражаешь. Меня сегодня просто переполняют замыслы.

Наглая ложь — но единственная причина, которую Джоан сочла бы уважительной.

— Ну что ж, — сказала она. — Не хочу мешать вам с Музой. Но если ты пишешь новую книгу, дай мне слово.

— Какое?

— Разумеется, что я буду первой читательницей.

Я криво улыбнулся.

— Ну, это дело долгое. Сомневаюсь, что она увидит свет в ближайшем будущем. А тем временем мне нужно еще кое над чем подумать — я собираюсь заняться документалистикой. — По выражению лица было трудно определить, впечатлило это признание Джоан или покоробило. — Мне предложили работу — написать хронику одного весьма высокопоставленного семейства. А это совершенно другое дело, если хотите знать.

— О! И кто бы это мог быть?

Я назвал фамилию, и Грэм презрительно и недоверчиво фыркнул.

— Этой стаи упырей? Сильно же вас в таком случае прижало — вот все, что я могу сказать. — И он скрылся в кухне, унося наши тарелки с остатками превосходной „парминьяны“ Фиби. На ходу он чуть слышно бормотал: — Уиншоу, значит, а? Умора…

Джоан посмотрела ему вслед расширившимися в недоумении глазами.

— Чего это он так? Что особенного в этих Уиншоу?

Она повернулась ко мне за разъяснениями, но реакция Грэма всерьез ужалила меня, и я надулся.

— Ты поняла, что он хотел сказать? — спросила она у Фиби. — Ты об этих Уиншоу слыхала?

Фиби кивнула.

— Слышала о Родерике. Арт-дилер. Несколько недель назад должен был приехать к нам и прочесть лекцию об искусстве — точнее, о том, как художнику выжить на рынке. Но так и не объявился.

— Н-ну, Майкл, — произнесла Джоан, — ты у нас темная лошадка. Я хочу все про это знать. Рассказывай, я настаиваю.

— Ох, да это все…

Жестом она упредила меня:

— Не сейчас, погоди. Тебе нужно поработать, я понимаю. Нет, завтра у нас на всю историю будет масса времени. Целый день.

Звучало зловеще.

— Правда?

— Разве я тебе не сказала? Мне удалось взять отгул, поэтому мы можем устроить пикник в долине — ты и я.

— Мм. Славно как.

— И лучше не на тоскливой машине поедем, а покрутим педали.

— Какие еще педали?

— Да-да, Грэм разрешил тебе взять его велосипед. Правда, мило с его стороны?

Грэм зашел в столовую собрать приборы и мстительно осклабился.

— Очень мило, — ответил я. — Еще как мило. А погода будет хорошая?

— Забавно, что ты вспомнил, — сказала Джоан, — потому что к вечеру обещали грозу. Но у нас все будет в порядке, если выедем заблаговременно. Я подумала, если мы встанем, скажем… в шесть…

Всякая воля к сопротивлению покинула меня.

— Почему бы и нет? — сказал я, отдавая Грэму вилку и пустой бокал.

* * *

В ту ночь я никак не мог заснуть. Не знаю, в чем дело — в густой летней духоте или просто в мысли, что наутро придется подыматься ни свет ни заря, — но я больше часа проворочался на тахте, и каждое новое положение оказывалось неудобнее предыдущего, пока не осталось последнее средство. Встать и найти что-нибудь почитать, выгнать из головы утомительную спираль мыслей, намертво закупорившую мозги. Однако внизу никакой литературы не нашлось — кроме той, что я привез сам, да трех-четырех вегетарианских поваренных книг на кухне. Мне же требовалось совсем другое — что-нибудь легкое, но увлекательное, и я сразу же поймал себя на мысли о детском детективе, который откопал в комнате Джоан. Следовало захватить его с собой, когда была возможность.

Через десять минут я понимал: единственный выход — пробраться к ней в спальню и стащить книгу.

Мне повезло. Дверь была приоткрыта на пару дюймов, а шторы, судя по всему, раздвинуты, и комната хорошо освещалась с улицы. Шкаф стоял у самого входа, поэтому скользнуть к нижней полке, не потревожив Джоан, не проблема. Я приостановился на площадке на пару секунд, прислушался, осторожно открыл дверь пошире и шагнул внутрь. Времени было примерно половина второго ночи.

Джоан лежала на спине, и кожа ее в серебристом сиянии фонарей отсвечивала серым. На ней не было никакого ночного белья, а покрывало она во сне сбросила. В последний раз я наблюдал нагое женское тело восемь лет назад и, наверное, не погрешу против истины, если скажу, что настолько красивого не видел вообще никогда. Верити была стройной — крепкая кость, маленькие груди; по сравнению с ней Джоан, бесстыдно разнежившаяся пред моим жарким взором, казалась чуть ли не аморально изобильной и соблазнительной. Мне в голову пришло слово „щедрость“: щедрое тело — в тяжелом изяществе пропорций, в той бесхитростной готовности, с какой оно отдавалось моему взгляду. Я стоял, пригвожденный к месту, и мне чудилось, что несколько этих грешных мгновений — самые восхитительные, самые нежданные и самые волнующие в моей жизни. Однако все закончилось слишком быстро. Джоан шевельнулась, повернулась ко мне, и я попятился на площадку, не издав ни звука.

3

— Ты посмотри на эти руки, — говорила она, раздраженно прищурившись и щипая себя, пока бледная кожа не покраснела. — Как у итальянской крестьянки. Я все время успокаиваю себя, что все дело в генах, поэтому нет смысла сетовать.

Она густо намазала малиновым джемом ломоть грубого хлеба и откусила, затем вытерла рот бумажной салфеткой.

— Ты считаешь, я слишком толстая?

— С чего ты взяла? Вовсе нет. Видишь ли, тело — такая штука, с которой должно быть удобно. Ему не следует быть какой-то определенной формы.

Должен признать — форма тела Джоан занимала в тот день все мои мысли. Стояло еще одно жаркое летнее утро, и чтобы доехать на велосипедах до какого-то подобия равнины, нам потребовалось почти два часа. Едва добравшись до первого места, которое Джоан сочла подходящим, мы растянулись на земле, и следующие несколько минут, невзирая на усталость, я остро осознавал, с каким ленивым наслаждением Джоан потягивается, как вздымается и опадает ее грудь, пока она переводит дух, насколько тонка ее голубая с розовым блузка с подвернутыми рукавами, вылезшая из джинсов. Сам я обливался потом и шумно сопел. В начале путешествия я не был уверен, что вообще доеду до конца. Джоан выбрала маршрут, постоянно шедший в гору, и всякий раз, когда мы выезжали на развилку, предпочитала дорогу покруче. Иногда подъем оказывался настолько свирепым, что я едва удерживался в седле — так трудно было двигаться дальше. (Что там говорить — никакой зубчатой передачи на велосипеде Грэма не было и в помине.) Но чуть погодя уверенность моя укрепилась, и ехать стало полегче. А вскоре и местность выровнялась: в одном месте нам вообще попался сказочный отрезок дороги — под уклон, но не слишком круто, как раз чтобы немного разогнаться, снять ноги с педалей и лететь, подставляя лицо ветру, свистевшему в ушах, такому крепкому, что в уголках глаз закипали сладкие слезы восторга. На мгновение я почувствовал, что тяжкое бремя лет, ломавшее мне спину все эти годы, соскользнуло и мы снова стали детьми — Джоан и я, несемся по сельской дороге к ферме мистера Нутталла. Она потом сказала, что я даже завопил от радости. Я этого не осознал.

— Ну? — спросила Джоан. — Такты расскажешь мне об этом твоем таинственном проекте?

— Все пока еще неточно, — ответил я и выложил все о необычайной встрече в поезде.

Джоан ахнула, когда я дошел до того места, когда в одном со мной вагоне оказывается читательница моего романа:

— Поразительно! — воскликнула она.

Когда рассказ подошел к концу, ей захотелось узнать:

— Так она, наверное, хорошенькая, эта женщина, Элис?

— Да нет, не особенно.

Удивительно, насколько трудно мне это далось. Сам рассказ вызвал в памяти красоту Элис, и Джоан сразу показалась такой же простой и нескладной, как мне примерещилось на перроне. Я попробовал отбиться от этого ощущения, но не получилось: меня пробило дрожью желания, едва я вспомнил смех и дразнящее приглашение, которое заметил в глазах Элис.

— Замерз? — спросила Джоан. — Не может быть.

Мы немного поговорили об Уиншоу, о моем писательстве, и это как-то навело нас на истории, что мы с нею сочиняли в детстве.

— Наверное, здорово, — сказала Джоан, — если подумать, что когда-то я сотрудничала с известным писателем.

Я рассмеялся.

— „Джейсон Голавл и убийства в Хэмптон-корт“. Интересно, что стало с тем шедевром. Ты ведь его не сохранила, правда?

— Ты же прекрасно знаешь, что единственный экземпляр остался у тебя. И ты наверняка его выкинул. Ты всегда к таким вещам безжалостно относился. Даже за той фотографией обратился ко мне.

— Снимок я не выбрасывал, он потерялся. Я же тебе говорил.

— Не понимаю, как он мог просто взять и потеряться. Честное слово, не понимаю. Я же помню, что все свои рассказы про Джейсона Голавла ты выкинул, когда у тебя начался период научной фантастики.

— Научной фантастики? У меня?

— Ты тогда ни о ком, кроме Юрия Гагарина, и говорить не мог. И еще заставлял меня читать свой длинный рассказ — как он летал на Венеру или еще куда-то, а мне было совсем не интересно.

В памяти проявилось бесформенное воспоминание о каких-то древних, но болезненных разногласиях, и я не мог сдержать улыбку. Впервые я осознал, насколько хорошо мне снова с Джоан — чувствовать, что жизнь на самом деле не прерывалась, что прошлое — не постыдный секрет, который нужно упрятать поглубже под замок, а то, чем можно делиться и восхищаться. Такое теплое и очень нехитрое чувство. Но тут Джоан доела сэндвич, перевернулась на живот и улеглась у моих ног, уперев подбородок в ладони и приподнявшись на локтях так, что передо мной открылась вся ложбина между ее грудей. И неожиданно я снова забился в паутине противоположных желаний, понуждавших меня смотреть и не смотреть одновременно. Я, разумеется, отвернулся и сделал вид, что любуюсь пейзажем, поэтому между нами повисло напряженное молчание, пока Джоан наконец не сдалась и не спросила — неизбежно:

— О чем думаешь?

— О своей рецензии. Он, должно быть, уже прочел. Интересно, как он ее воспринял.

Джоан перекатилась на спину, выдернула длинную травинку и принялась ее жевать.

— Ты действительно считаешь, что людям небезразлично, что ты о них говоришь?

— В данном случае, — ответил я, не сводя глаз с горизонта, — да. Я так считаю.

* * *

Собирались грозовые тучи. Их черная армада грозно выстроилась на западе, и к четырем часам мы с Джоан решили, что разумнее всего будет отправиться восвояси. Кроме того, она сегодня дежурила по кухне.

— Нельзя их подводить, — сказала она. — Они на меня рассчитывают.

Когда мы доехали до дому, Джоан сразу скрылась в кухне и принялась резать овощи. На меня же навалилась такая усталость, что еле держали ноги. Я спросил, не будет ли она возражать, если я ненадолго прилягу в ее комнате, и она ответила, что конечно нет, — в то же время смерив меня таким заботливым взглядом, что я не мог не сказать:

— Но все равно, день у нас выдался замечательный. Мне очень понравилось.

— Правда, хорошо? — Джоан повернулась к доске и добавила — возможно, себе самой: — Я так рада, что ты останешься до воскресенья. Еще два славных дня.

Проходя через гостиную, я наткнулся на Грэма — он читал рецензии на новые фильмы.

— Хорошо съездили? — спросил он, не отрываясь от газеты.

— Очень славно, спасибо.

— Вовремя вы. Ливанет с минуты на минуту.

— Похоже на то.

— Я сейчас вашу рецензию читал.

— Вот как?

— Весьма загадочно.

Минут двадцать я полежал на кровати Джоан, недоумевая, что он имел в виду. Загадочно? В том, что я написал, ничего загадочного не было. На самом деле я изо всех сил постарался выразиться как можно яснее. Если уж на то пошло, то загадочен сам Грэм. Свою статью я знал наизусть и теперь фразу за фразой мысленно перебрал текст, стараясь понять, что его так озадачило. Безрезультатно. Некоторое время я пытался выкинуть рецензию из головы, но его странное замечание не давало мне покоя. Наконец я понял, что отдыха не предвидится, и спустился вниз, намереваясь добиться разъяснений.

Грэм смотрел в гостиной местные новости. Я взял валявшуюся газету и открыл на своей рецензии, с удовлетворением отметив, что ее поместили на верх полосы так, что она сразу бросалась в глаза.

— Не понимаю, что в ней загадочного, — сказал я, прочтя первый абзац про себя и еще раз восхитившись спокойным сарказмом, с которым удалось изложить нехитрый сюжет книги.

— Послушайте, да какая разница? — отозвался Грэм. — Это ж просто рецензия, черт возьми. Я просто не понял, на что вы намекаете.

— Мне кажется, это совершенно очевидно. — Я уже перешел ко второму абзацу, где мой тон становился ощутимо ледяным. Воображаю, как к этому месту у объекта моей критики от мрачных предчувствий шерсть встала дыбом.

— Там у вас явно какая-то умная метафора или фигура речи, в которую я не въехал, — сказал Грэм. — Но ваши столичные друзья наверняка ее оценят.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы. — Тем временем я не мог сдержать улыбки от некоторых выпадов третьего абзаца. На бумаге они выглядели еще безжалостнее.

— То есть я хотел сказать — к чему вы вообще клоните? — продолжал Грэм. — К тому, что парень никогда не напишет хороший роман, потому что у него словесный понос?

Я резко поднял голову.

— Что?

— Последняя фраза. Что она значит?

— Послушайте, все очень просто. Он совершенно явно старается написать фантастически смешную, злую, сатирическую книгу, но ему это никогда не удастся, потому что ему недостает необходимого… — Я уже открыл было рот, чтобы зачитать в подтверждение это слово, когда увидел, что они напечатали. От изумления кровь застыла у меня в жилах — одно из тех мгновений, когда реальность — вполне буквально — настолько кошмарна, что поверить в нее невозможно. Я невольно скомкал газету и швырнул ее через всю комнату.

— Какие скоты!

— Что случилось? — воззрился на меня Грэм.

Какое-то время я не в силах был ответить — просто сидел и грыз ногти. Потом сказал:

— Задор. Вот что я написал. Ему недостает необходимого задора.

Грэм подобрал газету и снова прочел последнюю фразу. На лице его проступила улыбка.

— Ах, задо-ор…

Он хмыкнул, потом хмыкнул еще раз, хохотнул — и вот уже смех перешел в неудержимый, оглушительный хохот, сменившийся маниакальным ржанием. Из кухни, как всегда боясь пропустить шутку, выскочила Джоан.

— Что случилось? — спросила она. — Что смешного?

— Ты по… погляди. — Грэм протянул ей мятую газету, пытаясь выдавить сквозь смех что-то членораздельное. — Погляди на рецензию Майкла.

— И что в ней? — Нахмурившись, Джоан пробежала глазами статью, но удержаться от слабой улыбки предвкушения все-таки не смогла.

— По… последнее слово, — ловил воздух ртом Грэм. — Посмотри на последнее слово.

Джоан посмотрела, но яснее ей не стало. Она глянула на меня, потом на Грэма, потом снова перевела взгляд с Грэма на меня. Разница в наших реакциях озадачивала еще больше.

— Не понимаю, — наконец сказала она, прочитав фразу еще раз. — Что вообще может быть смешного в запоре?

* * *

Ужин снова прошел подавленно. Мы ели рагу из фасоли, на десерт — ананасное желе; жевали все, казалось, громче обычного; молчание прерывалось лишь вялыми попытками Джоан начать хоть какой-то разговор, да спазмами хохота Грэма, которые он сдерживал с большим трудом.

— И все-таки я по-прежнему не вижу, что в этом смешного, — произнесла Джоан после четвертого или пятого приступа. — Казалось бы, в такой известной национальной газете должны быть нормальные корректоры или кто-нибудь. На твоем месте, Майкл, я бы им в понедельник показала, где раки зимуют.

— А что толку? — сказал я, гоняя по тарелке одинокую фасолину.

Ливень хлестал в окна все сильнее, а когда Джоан положила всем по добавке желе, сверкнула молния, следом за которой оглушительно громыхнуло.

— Обожаю грозы, — сказала Джоан. — Такая особая атмосфера.

Когда стало ясно, что остальным к этому наблюдению добавить нечего, она оживленно поинтересовалась:

— А вы знаете, что мне больше всего хочется делать в грозу?

Я решил не гадать; так или иначе, ответ оказался сравнительно невинным.

— Есть отличная игра — „Ключик“[84]. С нею ничто не сравнится.

К этому времени сопротивляемость наших организмов почему-то упала, поэтому, когда тарелки убрали, мы ни с того ни с сего разложили на обеденном столе доску и принялись возбужденно распределять роли. В конце концов Фиби досталась мисс Скарлет, Джоан — миссис Пикок, Грэму — преподобный Грин, а мне — профессор Плам.

— Теперь вообразите, что мы все застряли в этом огромном старом поместье в глухомани, — сказала Джоан. — Совсем как в том фильме, Майкл, о котором ты мне постоянно рассказывал. — Она повернулась к остальным и пояснила: — Когда Майкл был маленьким, он посмотрел кино об одном семействе — ненастной ночью их всех убили в старом полуразрушенном особняке. На Майкла этот фильм произвел большое впечатление.

— В самом деле? — Как истинный синефил, Грэм моментально навострил уши. — Как назывался?

— Вы о таком не слыхали, — сказал я. — Английский фильм, и снимали его отнюдь не марксисты-интеллектуалы.

— Ух, какие мы обидчивые.

Джоан принесла пару подсвечников, один поставила на стол, другой — на камин и выключила свет. Мы едва могли различить, что делаем, но эффект, надо сказать, оказался уместно зловещим.

— Ну, готовы?

Можно было начинать — Джоан, Грэм и Фиби отгородили себе на столе участки поставленными на попа раскрытыми книгами, чтобы соседи не могли заглянуть в их карточки, где они отмечали подозреваемых в убийстве, а я нет. Что и говорить — первым это заметил Грэм.

— Погодите секундочку, — сказал он. — Мне кажется, Майклу недостает необходимого… забора.

Тут хихикнула даже Джоан, даже Фиби позволила себе извиняющуюся ухмылочку, которая вскоре в общем веселье тоже превратилась в хохот. Я принес из кухни вегетарианскую поваренную книгу, уселся и стал терпеливо дожидаться окончания массовой истерики. Это заняло довольно много времени — я между тем принял безмолвное, но твердое решение: отныне — никаких газетных рецензий.

Мы сыграли три партии, каждая — довольно длинная, поскольку все, особенно Грэм и Джоан, довольно изощренно блефовали и контрблефовали. Фиби же, казалось, всю игру думала о чем-то совершенно постороннем. Как, впрочем, и я: сначала пытался считать игру математической головоломкой, упражнением на вероятность и дедукцию, но через некоторое время, наверное как-то очень по-детски, воображение мое разыгралось и я полностью погрузился в интригу. Раскаты грома и вспышки молний за окном, заливавшие комнату ослепительными контрастами света и тьмы, все только усугубляли, и я без труда мог поверить: в такую ночь действительно может приключиться любая жуть. В воображении моем профессор Плам начал походить на Кеннета Коннора, и меня вновь охватило ощущение (которое не покидало меня с того дня рождения, когда я попал в кино в Вестон-супер-Мэр): мне по жизни суждено играть роль робкого, неуклюжего, уязвимого человечка, угодившего в хитросплетения кошмарных обстоятельств, управлять которыми он совершенно не в состоянии. Плакаты на стене столовой превратились в подобия древних семейных портретов, за которыми в любой момент могли появиться в прорезях настороженные глаза, а домишко Джоан стал казаться огромным и зловещим, как Блэкшоу-Тауэрс.

Первую партию выиграла Джоан: миссис Уайт, в кабинете, свинцовой трубой. Тогда Грэм решил подойти к делу серьезнее, принес планшет и большой лист бумаги, на который принялся тщательно заносить ходы всех игроков. Таким образом он выиграл вторую партию (полковник Мастард, в бильярдной, из револьвера), но его единогласно дисквалифицировали за использование подобной тактики. В третьей партии борьба разгорелась не на шутку. Вскоре стало ясно, что преступление совершилось либо в салоне, либо в оранжерее и либо ножом, либо подсвечником; однако, когда дело дошло до имени убийцы, у меня имелось значительное преимущество — три самые важные карты были у меня на руках. Пока остальные бултыхались в догадках, перебрасываясь дичайшими предположениями, меня постепенно осенило: виновником, разумеется, был я, и никто иной, — профессор Плам.

Как только я это понял, мне стало ясно: в игре имеется один существенный недостаток. Ведь неправильно, если методом исключения обнаруживаешь, что ты сам виновен в убийстве, однако не имеешь понятия, где и как ты его совершил. Наверняка в реальной жизни таких прецедентов не было? А интересно, как это — присутствовать при раскрытии какой-нибудь ужасной тайны и неожиданно столкнуться с ложным и самодовольным представлением о самом себе как о стороннем наблюдателе: внезапно понять, что сам глубоко и грязно запутался в паутине мотивов и подозрений, которую собирался разорвать с ледяной отстраненностью чужака? Что там говорить — мне сложно представить обстоятельства, в которых такое может со мной приключиться.

Между тем выяснилось, что Грэм опередил всех нас. Своим следующим ходом он по тайному коридору проник в оранжерею и обвиняющим перстом указал на меня.

— Я предполагаю, — сказал он, — что убийца — профессор Плам, в оранжерее, подсвечником.

Он был прав, и нам осталось лишь признать собственное поражение. Джоан включила свет, сделала всем по чашке какао, и жуткая атмосфера наверняка бы рассеялась, если б снаружи по-прежнему не бушевала гроза, которая с приближением полуночи набрала силу и ярость, а то и нечто иное.

* * *

На этот раз у меня не было предлога, не требовалась ни книга, ни что-то другое; жарко и неловко мне тоже не было. Может, я так и лежал бы, слушая грохот дождя по подоконнику и случайные раскаты грома, и рано или поздно задремал. Однако, убедившись, что все улеглись, и выждав полчаса, я вылез из-под одеяла и прошлепал наверх по лестнице в одной майке и трусах. Как и прежде, дверь в комнату Джоан была приоткрыта. Как и прежде, шторы остались незадернутыми и комнату обильно освещали уличные фонари. И как и прежде, Джоан лежала на спине, кожа ее серо мерцала в серебристом свете, иногда вспыхивая голубым, если ночное небо полосовали разрывы молний. Теперь она была укрыта бледным пуховым одеялом больше чем наполовину, но моим бессильным бусинам глаз еще оставалось на чем замереть, оставалось что жадно пожирать из укромных теней коридора.

Я стоял и смотрел на нее; но странное дело — вскоре я поймал себя на том, что больше всего рассматриваю ее лицо, которое и так видел постоянно все последние четыре дня, а не тело, волшебно преподносимое мне в эти драгоценные греховные мгновения. Наверное, в спящем лице есть что-то более личное, более тайное, нежели в обнаженном теле. Во сне губы ее слегка раздвинулись, опущенные веки, казалось, говорили о напряженной сосредоточенности на чем-то далеком и внутреннем. Джоан была потрясающе прекрасна. Невозможно, даже постыдно, что я когда-то мог считать ее дурнушкой.

Я смотрел.

И тут ее глаза внезапно открылись — Джоан смотрела на меня и улыбалась.

— Так и будешь там стоять? — спросила она. — Или все-таки зайдешь?

Насколько иной стала бы моя жизнь, насколько отличалась бы от нынешней, если бы я тогда сделал шаг в комнату, а не скользнул во тьму быстро и безмолвно, как сон, ускользающий от пробуждающегося разума.

* * *

Утром в субботу я вышел из дома, пока остальные еще спали, и вернулся в Лондон. После этого я не видел Джоан много лет. Ее родители вышли на пенсию и переехали в деревушку на южном побережье Англии, поэтому теперь на Рождество мы больше не встречались. Единственное известие о ней я получил от матери (вскоре перед тем, как мы с ней перестали разговаривать): Джоан вернулась в Бирмингем и вышла замуж за местного бизнесмена.

Утром в понедельник я позвонил в „Павлин-пресс“ и принял их заказ на сочинение книги о семействе Уиншоу.

В тот же день я пошел и купил первый в своей жизни видеомагнитофон.

Томас

Немногие помнят о первом бытовом видеомагнитофоне, запущенном в производство компанией „Филипс“ еще в 1972 году. Стоил он непомерно, время записи ограничивалось одним часом, и в конце концов покупали его преимущественно предприятия и организации. Однако Томас Уиншоу все равно приобрел новинку и встроил в сервант за дубовой панелью стены кабинета в банке „Стюардз“. Но вместе с тем решил, что деньги в такое вкладывать пока не стоит. Хотя лично Томаса изобретение возбуждало и он отдавал себе отчет в коммерческом потенциале подобной игрушки, он ощущал, что время для нее пока не пришло. Вернее, почти пришло, но не вполне.

Жизнь забила ключом только в 1978-м. В апреле компания „Джей-ви-си“ выбросила на рынок свою „Домашнюю видеосистему“ с форматом VHS, которая в розницу стоила всего 750 фунтов, а через каких-то три месяца их конкуренты „Сони“ запустили „Бетамакс“. Последующие несколько лет две системы мерились на рынке силами, и VHS в конце концов одержал чистую победу. Осенью 1978 года, когда Томас Уиншоу объявил, что банк сосредоточится на инвестициях в эту быстрорастущую сферу промышленности, первоначальная реакция прочих членов правления была смятенной. Томасу напомнили, что флирт „Стюардз“ с киноиндустрией в начале 60-х годов оказался безуспешным, а десятью годами раньше даже вызвал кризис в „Морган Гренфелл“[85], когда крупные обязательства „Стюардз“ по финансированию кинопроектов наверняка привели бы к катастрофе, если б не вмешательство Английского банка. Томас от подобных напоминаний отмахнулся. Он не предлагал ничего рискованного вроде финансирования кинопроизводства. Он просто имел в виду скромную долю в одном из ведущих производителей электронного оборудования — поскольку рынок этого оборудования, как он сам поспешил бы признать, на данном этапе еще достаточно нов, нестабилен и, честно говоря, слишком подозрителен. Как обычно, инстинкты его не подвели. За последующие пять лет импорт видеорекордеров вырос десятикратно, и к 1984 году 35,74 % британских домов владели этими устройствами — по сравнению с 0,8 % в 1979 году. Банк пожинал солидные прибыли. Затем, в 1981 году, „Стюардз“ стали советниками и управляющими фондов одной фирмы, быстро укреплявшей позиции на рынке постпродукции, дистрибуции и переноса изображений с пленки на видео. При помощи банка эта компания слилась с независимой фирмой, занимавшейся тиражированием, и еще через несколько лет более трех четвертей ее доходов поступали от копировальных услуг. И вновь банк получил существенные дивиденды. Однако в какой-то момент Томас поскользнулся: он с энтузиазмом поддерживал систему видеодисков „Филипса“ „ЛазерВижн“, представленную на рынок в мае 1982 года, но более чем через год ее объем продаж составил лишь где-то порядка 8000 штук. Самое очевидное объяснение — отсутствие в системе функции записи, а когда несколько месяцев спустя „Джей-ви-си“ неожиданно отменили собственную дисковую систему, а „Ар-си-эй“ в 1984-м решили прекратить всякое производство своих плееров, даже самому тупоголовому промышленному аналитику стало ясно, что новая технология не прижилась. Тем не менее Томас не отказался от своих обязательств перед эссекским заводом по производству дисков — он стоил 10 миллионов фунтов и работал с огромными потерями.

Его коллеги тихо недоумевали: откуда такая слепота? Вовлеченные суммы были пустяковыми — по меркам „Стюардз“; но все равно за пятнадцать лет председательства Томаса то был первый случай, когда он, не терпя ни малейшей критики, упорствовал в поддержке заведомо убыточного предприятия. О реальной причине коллеги так никогда и не догадались: Томаса просто-напросто зачаровывала четкость изображения и идеальные стоп-кадры, получаемые при воспроизведении видеодисков. Это превосходно отвечало его собственным потребностям и возвращало его к неистовым, возбуждающим дням юности, когда он околачивался на киностудиях, подбирая отбракованный материал с симпатичными актрисами в различных стадиях дезабилье. Для Томаса стоп-кадр являлся самим смыслом существования видео: он был убежден, что видео превратит Британию в нацию вуайеристов, а иногда, завороженно сидя в темноте перед включенным телевизором, с расстегнутой ширинкой и предусмотрительно запертой дверью кабинета, он воображал, что одни и те же сцены воспроизводятся по всей стране за наглухо зашторенными окнами, и ощущал странную солидарность с неисчислимыми массами обычных людей, от жалкого существования которых он обычно с таким тщанием себя отгораживал.

И только один раз — так уж вышло — забыл запереть он дверь своего кабинета. Было около семи часов вечера, и секретарша, по случаю тоже задержавшаяся на работе, имела неосторожность войти, не постучав. Ее уволили на месте, но история все равно умудрилась просочиться в несколько винных баров Сити, и некоторые утверждают, что в рифмованный сленг кокни выражение „торговый финансист“ вошло именно в тот период.

* * *

Томас обожал экраны всех разновидностей. Любил ложь, которую они показывают: ложь о том, что форма миру придается четырьмя сторонами прямоугольника, а зритель может расслабиться и наблюдать за этим миром равнодушно и незамеченно. В своей профессиональной жизни (правда, нельзя сказать, чтобы у него имелась какая-то личная) Томас постоянно, изо всех сил старался именно так отгородиться от мира, который смотрел, как немое кино, из-за стекла всевозможных экранов: окна железнодорожного вагона первого класса, вертолета Боба Максвелла [86] (которым ему иногда разрешалось пользоваться), дымчатого одностороннего стекла персонального лимузина. Компьютеризация валютных бирж, так встревожившая некоторых банкиров, казалась ему совершенно логичным шагом. Равно как и отказ от реальных торгов на фондовой бирже в 1986 году. Наконец-то, к его вящему восторгу, дилерам больше нет нужды вступать в контакт друг с другом, а каждая транзакция сведена к мерцанию электрических импульсов на экране. В собственном зале валютных торгов „Стюардз“ он распорядился установить видеокамеру, подключенную к монитору у него в кабинете, и здесь, глядя на экран, показывавший лишь ряды маклеров, которые сами не спускали глаз с экранов, его переполняли квази-сексуальные ощущения гордости и власти. В такие моменты Томасу казалось, что нет пределов стеклянным барьерам, которые он мог бы воздвигнуть между собой и людьми (а существуют ли вообще эти люди?), на деньги которых проводились каждодневные пьянящие спекуляции. Банковское дело, сказал однажды Томас в телеинтервью, стало самой духовной на свете профессией. И привел любимую статистику: каждый день на торгах мировых финансовых рынков оборачивается тысяча миллиардов долларов. Поскольку каждая транзакция подразумевает двустороннюю сделку, это значит, что из рук в руки переходит пятьсот миллиардов долларов. Знаете ли вы, спросил Томас, какая доля этих денег извлекается из реальной, ощутимой торговли товарами и услугами? Крайне незначительная: 10 % или меньше. Остальное — комиссионные, гонорары, свопы, фьючерсы, опционы; даже не бумажные деньги. Едва ли можно сказать, что они вообще существуют. Но в таком случае, парировал журналист, вся эта система — лишь замок на песке. Возможно, с улыбкой согласился Томас, зато какой красивый…

Наблюдая за своими валютными маклерами, лихорадочно прилепившимися к мониторам, Томас переживал чувство, очень похожее на отцовскую любовь. Это все его сыновья, которых у него никогда не было. Счастливейший период его жизни — начало и середина 1980-х, когда миссис Тэтчер преобразовала представление о Сити и превратила валютных биржевых дельцов в национальных героев, назвав их „творцами благосостояния“, алхимиками, способными создавать невообразимые богатства из воздуха. Тот факт, что эти невообразимые богатства оседают у них же в карманах или стекаются к их нанимателям, тихо упускался из виду. Краткий, но опьяняющий период нация перед ними благоговела.

Когда Томас только поступил на работу в „Стюардз“, все было совершенно иначе: Сити все еще оправлялся после суровых испытаний Трибунала по учетным ставкам Английского банка, который за две недели в декабре 1957 года впервые вытащил на свет божий некоторые из совершавшихся в банке сделок. Парламентарии-лейбористы и популярные газеты скандализованно воздевали брови, когда разоблачения затрагивали миллионы фунтов стерлингов, судьба которых решалась без лишних формальностей, одним намеком, в уюте загородных клубов, субботним утром на лужайках для гольфа или по уик-эндам во время охоты на куропаток. Хотя со всех торговых банков обвинения в действиях на основании „незаконно полученной“ информации о повышении учетных ставок были сняты, в воздухе отчетливо витал душок скандала; правда и то, что за несколько дней (и часов) до выступления канцлера на рынок было выброшено изрядное количество акций с золотым обрезом. Для Томаса, ставшего директором „Стюардз“ лишь весной того года, инициация прошла болезненно: Макмиллан сколько угодно мог разоряться в Бедфорде, что экономика крепка, а стране „никогда не бывало лучше“, — иностранные биржевые дельцы придерживались иного мнения, а потому пустились с фунтом стерлингов в яростную игру на понижение, вымыв из золотых запасов миллионы долларов и в конце концов вынудив ставку подняться на 2 % (в общей сложности до 7 % — самого высокого уровня более чем за столетие).

— Это то, что называется боевым крещением, — объяснил Томас своему юному кузену Марку, летом тысяча девятьсот шестьдесят первого года поступившему в банк на мелкую должность. — Мы, разумеется, отбились, но если откровенно, я не рассчитываю больше увидеть подобный кризис стерлинга.

Тем не менее нечто похожее произошло — 16 сентября 1992 года (день этот вошел в историю как Черная Среда), когда валютным дельцам вновь удалось обчистить золотой запас страны на миллиарды долларов, что повлекло и девальвацию фунта. Однако в одном смысле Томас оказался прав: он действительно не видел, как это произошло. К тому времени он утратил всякое зрение.

* * *

Мир Томаса всегда воспринимался глазами — неизменно и исключительно: именно поэтому (среди прочего) у него ни разу не возникало желания касаться или чувствовать касание женщины. У всех великих людей — свои идиосинкразии; чего ж тогда удивляться его невротической озабоченностью качеством собственного зрения? В личной аптечке, которую Томас держал у себя в кабинете, хранился широкий ассортимент примочек, увлажнителей, ополаскивателей и капель для глаз, и тридцать лет в его расписании единственным неизменным пунктом оставался еженедельный визит к окулисту — каждый понедельник в 9:30 утра. Врач мог бы счесть подобную договоренность докучливой, если бы обсессия Томаса не приносила ему смехотворно высокий доход в виде гонораров за консультации. В учебниках офтальмологии не было ни единого заболевания, которого пациент, по его собственному убеждению, не подцеплял бы в то или иное время. Он полагал, что у него „сварочный глаз“, „кошачий глаз“, „розовый глаз“ и „кистозный глаз“; „дурной глаз“, „рыбий глаз“, „заячий глаз“, „небесный глаз“ и „ленивый глаз“; „воловий глаз“, „клигов глаз“, „анютин глаз“, „схематичный глаз“, „скотопичный глаз“, „бродячий глаз“, „косящий глаз“ и „косой глаз“. Однажды, съездив на познавательную экскурсию на плантации хмеля, Томас преисполнился убежденности, что у него „хмельной глаз“ (острый конъюнктивит, которому подвержены исключительно сборщики хмеля: раздражение слизистой вызывают ворсинки, покрывающие стебли растений); побывав на верфи, он решил, что у него — „судоремонтный глаз“ (эпидемический керато-конъюнктивит — инфекция, передаваемая через жидкость в постоянно переполненных кабинетах окулистов-травматологов на судостроительных заводах)[87]; а после поездки в Найроби понял, что заработал себе „найробный глаз“ (ползучую язву роговицы в обостренной форме, вызываемую секрециями неких жуков[88] кожно-нарывного действия, распространенных только в Найроби). В другой раз, когда мать совершила ошибку, сообщив Томасу, что его дед Мэттью Уиншоу страдал врожденной глаукомой, он на три дня отменил все деловые встречи в банке и записался на прием к нескольким круглосуточным специалистам. Его поочередно проверяли на абсолютную глаукому, капсульную глаукому, скомпенсированную глаукому, гиперемическую глаукому, геморрагическую глаукому, воспалительную глаукому, обратимую глаукому, необратимую глаукому, злокачественную глаукому, доброкачественную глаукому, открытоугольную глаукому, закрытоугольную глаукому, поствоспалительную глаукому, предвоспалительную глаукому, перинатальную глаукому и миксоматоз. Глаза Томаса Уиншоу были застрахованы (в собственной страховой компании банка „Стюардз“) на сумму, по слухам составлявшую то 100 000, то 1 миллион фунтов стерлингов. Иными словами, не было другого органа, которым он дорожил бы больше, включая тот, к коему иногда непроизвольно ползла и не могла остановиться его правая рука, — вероятно, самым достопамятным примером можно счесть тот день, когда Томас в своем кабинете, свежепокрытом красным ковром, угощал хересом изумленную, однако вежливо безмолвную королеву и принца Чарлза.

Когда консервативное правительство в апреле 1988 года объявило, что бесплатной проверке зрения Национальной службой здравоохранения следует положить конец, Томас позвонил брату Генри и сказал, что они совершают большую ошибку: публика впадет в ярость. Генри ответил, что Томас все принимает слишком близко к сердцу. Обычные нытики повозмущаются, сказал он, а потом все спокойненько себе затихнет.

— И я был прав, разве нет?

— Мне следовало склониться перед твоей политической прозорливостью, как обычно.

— Ну что, в действительности все довольно просто. — Генри наклонился и подбросил в камин еще одно полено. День в начале октября 1989 года стоял холодный и темный, и братья наслаждались чаем и сдобами в одной из уединенных комнат клуба „Сердце родины“. — Штука в том, чтобы все время делать возмутительные вещи. Какой смысл принимать скандальный закон, а потом давать людям время на него ополчиться? Нет, действовать нужно сразу — украсить его чем-нибудь похуже, чтобы публика не успела разобраться, что на нее свалилось. Британское сознание, видишь ли, такая штука, мощности в нем не больше, чем… в примитивном домашнем компьютере, если угодно. В памяти одновременно держит две-три вещи, не больше.

Томас кивнул и энергично куснул сдобу.

— Вот, к примеру, безработица, — продолжал Генри. — Когда ты в последний раз видел в газете какой-нибудь заголовок о безработице? Да на нее всем давно наплевать.

— Я знаю — все это очень успокаивает, старина, — сказал Томас, — но я просто хочу какой-нибудь гарантии…

— Разумеется, хочешь. Как не хотеть. — Генри нахмурился и сосредоточился на том, что в данный момент занимало его мысли: дело Фарзада Базофта, британского журналиста, недавно арестованного в Багдаде по обвинению в шпионаже[89].— Я разделяю твою озабоченность. Вам с Марком хочется защитить свои инвестиции: это я способен понять.

— Дело не только в Марке. У нас масса других клиентов помимо „Авангарда“, и все они довольно мило обслуживают Саддама и его список покупок. Если честно, мы все увязли по самое горло.

— Можешь не напоминать.

— Да, но посмотри: мне ситуация кажется довольно щекотливой. Этот человек — британский подданный. Естественно, на того нового парнишку в Мининделе — Мейджора или как его там? — придется немного надавить, чтобы журналиста освободили.

Генри воздел брови в притворном невинном изумлении:

— И как же он этого добьется?

— Санкциями, разумеется.

— В самом деле, — расхохотался Генри. — Поразительно, если ты полагаешь, что подобное придет нам в голову. Мы сбагриваем Ираку избытков на семьсот миллионов долларов. Между нами — через месяц-другой из тех же источников поступит еще четыреста — пятьсот. И если ты думаешь, что мы согласимся этим рисковать…

Он не закончил, но концовка фразе и не требовалась.

— Да, но что с Марком и его маленькой… отраслью торговли?

На сей раз смешок Генри был покороче и поинтимнее.

— Скажем так: разве можно налагать санкции на то, что мы вообще не продаем, а?

Томас улыбнулся.

— Да, тут ты, пожалуй, прав.

— Я знаю, что Мейджор занимается этим не очень долго, и нас всех немного волнует: понимает ли он, во что, к чертовой матери, ввязался? Но можешь мне поверить — он хороший мальчик. Послушный. — Генри отхлебнул чаю, — А кроме того, вероятно, он скоро опять пойдет в гору.

— Как — уже?

— Похоже на то. Судя по всему, Маргарет и Найджел намереваются поссориться окончательно. Мы подозреваем, что из номера одиннадцать жилец скоро съедет.

Томас тщательно сложил эту информацию в дальний уголок мозга, чтобы вернуться к ней позже. Последствия этого факта окажутся значительными, изучать и рассматривать их следовало без спешки.

— Думаешь, его повесят? — неожиданно спросил он.

Генри пожал плечами.

— Ну, канцлером он, следует признать, был паршивым, но виселица, наверное, слишком сурово.

— Нет-нет, не Лоусона. Я про этого писаку, Базофта.

— А, этого? Полагаю, да. Вот как, наверное, бывает, если тебе недостает мозгов и попадаешься, когда что-то разнюхиваешь вокруг оружейных заводов Саддама.

— Неприятности.

— Точно. — Генри на мгновение уставился в пустоту. — Должен признаться: есть тут парочка любопытных, кого не мешало бы вздернуть на Лудгейт-Хилл[90], если уж на то пошло.

— За их длинные носы.

— Вот именно. — Он нахмурился — отчасти из злобы, отчасти пытаясь что-то припомнить. — А интересно, что стало с тем нечесаным писателем, которого на нас тогда натравила Чокнутая Тэбс?

— С этим-то? Он меня тогда просто вывел из себя. О чем вообще она думала… — Томас покачал головой. — Как бы то ни было, Тэбс просто несчастная безмозглая старая дура…

— Ты же с ним разговаривал, правда?

— Пригласил в кабинет. Накормил обедом. По полной программе. А взамен — куча наглых вопросов.

— Например?

— У него, похоже, был пунктик насчет „Вестленда“, — ответил Томас. — Хотел выяснить, почему „Стюардз“ так рьяно поддерживали американскую заявку, хотя на столе лежала европейская.

— Он что, предполагал, будто ты подлизываешься к Маргарет в надежде на титул?

— Боюсь, еще хитрее. Хотя, раз ты сам об этом заговорил, я, кажется, припоминаю — что-то подобное в самом деле обещали…

Генри неловко поерзал в кресле.

— Я не забыл, Томас, честное слово. Мы увидимся с нею завтра, и я опять подниму этот вопрос.

— В любом случае у него возникла абсурдная теория: мол, „Сикорски“ отхватил эту огромную сделку по оружию с саудовцами, а мы хотим забраться к ним в постельку, только чтобы оттяпать кусок пирога.

— Абсурдно.

— Возмутительно.

— И что ты на это сказал?

— Отправил его восвояси, — ответил Томас, — несколькими тщательно подобранными словами, некогда адресованными мне, — то был поистине незабываемый разговор с покойным великим Сидом Джеймсом, которого нам всем сейчас так не хватает.

— Ну?

— Я сказал — цитирую по памяти: „Сделай нам всем одолжение, хохотунчик: отвали и никогда больше не возвращайся“.

И комната отозвалась эхом, когда Томас попытался изобразить неподражаемый прокуренный хохот великого комического актера.

* * *

Случилось это в конце весны 1961 года. Томас приехал на студию „Туикнем“ в обед и сразу прошел в ресторан, где за угловым столиком опознал три смутно знакомых лица. Одним человеком был Деннис Прайс, до сих пор лучше всего известный по главной роли в „Добрых сердцах и венцах“, вышедших двенадцатью годами ранее; другим — вся иссохшая, но по-прежнему чудная Эсма Кэннон[91], неодолимо напоминавшая Томасу его собственную полоумную тетушку Табиту, все еще крепко запертую в надежной психушке на краю йоркширских пустошей; а третьим — Сид Джеймс, звезда ныне снимавшегося фильма — комического вольного римейка старой картины с Борисом Карлоффом „Упырь“, только теперь он должен был называться „Какое надувательство!“.

Томас взял себе на поднос рагу из солонины и пудинг с вареньем и подошел к их столику.

— Не против, если я присоединюсь к вам? — спросил он.

— Это свободная страна, приятель, — безразлично ответил Сид Джеймс.

Томаса представили актерам несколько недель назад, но они, похоже, не узнали его, и прежде оживленная беседа с его появлением увяла.

— Мы уже встречались, я полагаю, — произнес он, положив в рот первый кусок.

Сид хрюкнул. Деннис Прайс отозвался:

— Разумеется, — и добавил: — Вы в данный момент работаете?

— Ну, э-э… да, — удивленно ответил Томас.

— В чем?

— Ну, я не знаю, как это на самом деле определить. Наверное, в акциях и ценных бумагах.

— „Акции и ценные бумаги“, а? — сказал Сид. — Это для меня новость. Боултинги, наверное, заваривают? Разоблачение всех тайн Сити: Иэн Кармайкл в роли невинного юного банковского клерка, Терри-Томас[92] — его коварный босс. Неплохо звучит. Выглядеть должно достаточно курьезно.

— Не совсем. Мне кажется, у нас с вами легкое недопо…

— Постойте-постойте, я же помню, что где-то вас видел. — Сид уже несколько секунд в него всматривался. — Разве не вы играли викария в „Растяжке в обе стороны“?

— Нет, глупенький, то был Уолтер Хадц, — вмешался Деннис, не успел Томас отречься от этой роли. — Но ведь это вы играли полицейского в „Стоматологе в своем кресле“?[93]

— Нет-нет-нет, — произнесла Эсма. — Там играл Стюарт Сондерс. Милашка Стюарт. Но разве не вас я видела в „Следи за кормой“?

— Прекрати — там я играл, — ответил Сид. — Думаешь, я забуду? Нет, я все понял: „Следи за той лошадью“. Вы были одним из шпионов.

— Или в „Гостинице хлопот“?

— Или „Жизнь как цирк“?

— Или в „Школе негодяев“?[94]

— Мне жаль вас разочаровывать, — Томас предупредительно поднял руку, — но все вы промахнулись. Боюсь, что я не лицедей. Когда я сказал, что занимаюсь акциями и ценными бумагами, я имел их в виду буквально. Я работаю в Сити. Я банкир.

— О.

Повисло более длительное молчание, которое наконец нарушила Эсма:

— Как это пленительно.

— Но что же в таком случае, — спросил Деннис, — прибило вас к чужим берегам? Если позволите спросить.

— Банк, который я представляю, вложил большие средства в эти студии, — ответил Томас. — Иногда меня сюда посылают, чтобы я посмотрел, как все движется. Вот я и подумал, что, если это не покажется слишком навязчивым, я понаблюдаю сегодня за какими-нибудь съемками.

Деннис и Сид переглянулись.

— М-да… Как мне ни жаль, — отважился Сид, — но боюсь, что вы тут сами себе яму вырыли, приятель. Площадка сегодня закрыта.

— Площадка закрыта?

— Только Кен, Ширли и техники. Снимают то, что вы бы назвали довольно интимной сценой.

Томас внутренне улыбнулся: его информация оказалась верна.

— Ну, я надеюсь, никто не будет возражать — это же всего несколько минут…

Но в тот раз, похоже, ему действительно не повезло. Когда несколько минут спустя он прибыл на съемочную площадку, выяснилось, что в сцене, которая должна была сниматься, Кеннет Коннор вламывается в спальню Ширли Итон, как раз когда она собирается раздеться. Зрители, как более чем ясно дал понять помощник режиссера, крайне нежелательны.

Внутренне закипая от ярости, Томас уполз в тень за софитами и принялся обдумывать следующий ход. Он слышал, как режиссер и оба исполнителя реплика за репликой проходят весь диалог, разводят мизансцены и обсуждают ракурсы; вскоре потребовали тишины в студии, раздался крик: „Мотор!“ — и камеры предположительно заработали.

Невыносимо. Томасу удалось увидеть прекрасную Ширли Итон в халате, когда он выходил из ресторана, и мысль о том, что такая красота будет разоблачаться вдали от его жадного взора, была нестерпима. От мысли этой черствый и рассудочный бизнесмен, привыкший бесстрастно управлять созданием и уничтожением огромных финансовых состояний, готов был разрыдаться. Ситуация складывалась отчаянная. Следовало что-то предпринять.

Рыская в полутьме по периметру студии, Томас наткнулся на спасение в виде стремянки, прислоненной к каким-то декорациям. Прислушавшись к голосам актеров за гипсовой панелью, Томас понял, что собираются снимать второй дубль сцены в спальне. Он поднял голову и заметил два лучика света из отверстий, просверленных рядом со стремянкой. Не удастся ли разглядеть сквозь них площадку? (Как он впоследствии выяснил, дырочки были прорезаны в живописном полотне — жутковатом семейном портрете, висевшем на стене: в прорезях иногда появлялись настороженные глаза убийцы, от которых кровь у зрителей леденела в жилах.) Стараясь не шуметь, Томас взобрался на стремянку и понял, что отверстия замечательно соответствуют расположению человеческих глаз. Как будто их специально просверлили для этой цели. Несколько секунд он привыкал к ярким софитам на площадке, а потом глянул вниз и понял, что ему открывается вид на запретную спальню.

Поначалу Томас не понял, что именно там происходит: судя по всему, сцена была выстроена вокруг Кеннета, Ширли и зеркала. Кеннет стоял спиной к Ширли, пока она раздевалась — почти полностью; он видел ее отражение в зеркале, подвешенном на шарнирах, которое всеми силами старался удерживать под углом, чтобы не смущать Ширли. Она стояла у кровати лицом к портрету, сквозь который за нею наблюдали расширившиеся глаза Томаса. Сейчас, похоже, была пауза между дублями. Кеннет беседовал с режиссером, а два юных ассистента выправляли наклон зеркала — в соответствии с инструкциями, которые орал им оператор. Наконец режиссер выкрикнул:

— Ладно, все по местам!

Кеннет вышел за дверь, чтобы появиться на площадке заново. Стало тихо.

Вот Кеннет открывает дверь, входит в комнату, делает изумленное лицо при виде Ширли — на ней только комбинация, и она собирается переодеться в ночную сорочку.

Кеннет:

— Послушайте, что вы делаете в моей комнате?

Ширли:

— Это не ваша комната. То есть вещи-то в ней не ваши, правда?

Она благопристойно прижимает ночную сорочку к груди.

Кеннет:

— Чтоб мне провалиться. Нет, не мои. Секундочку — кровать тоже не моя. Должно быть, я заблудился. Простите. Я… я пойду к себе.

Он направляется к двери, но через несколько шагов останавливается. Оглянувшись, видит, что Ширли по-прежнему комкает в руках сорочку, не разобравшись в его намерениях.

Томас взволнованно заерзал на стремянке.

Кеннет:

— Мисс, вы, случайно, не знаете, где моя спальня?

Ширли грустно качает головой:

— Боюсь, что нет.

Кеннет:

— О, — и умолкает. — Простите. Я пойду.

Ширли колеблется — в ней собирается решимость.

— Нет. Постойте. — Повелительный жест. — Отвернитесь на минутку.

Кеннет отворачивается и упирается взглядом в зеркало, где видит собственное отражение, а у себя за плечом — Ширли. Она стоит спиной к нему и через голову стаскивает комбинацию.

Кеннет:

— Э… секундочку, мисс.

Томас услышал за спиной какое-то движение.

Кеннет торопливо опускает зеркало.

Ширли оборачивается к нему.

— А вы милый. — Комбинацию она с себя уже стянула и теперь начинает расстегивать бюстгальтер.

Томас почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили его залодыжки. Он ахнул, чуть не свалился со стремянки, а затем опустил голову. На него смотрела тяжелая физиономия Сида Джеймса в обрамлении седой шевелюры. Актер угрожающе осклабился и прошептал:

— Слезай, хохотунчик. Наверное, нам с тобой пора прогуляться.

Крепко завернув руку Томаса за спину, Сид выволок его в коридор, не обращая внимания на сдавленные протесты банкира.

— Нет, я знаю, что это может показаться некрасиво, — невнятно бормотал он, — но на самом деле я лишь проверял крепость строительных материалов. Совершенно необходимо удостовериться, что наши инвестиции совершенно…

— Послушай, приятель, — я читал о таких, как ты, в газетах. Таким, как ты, есть названия, и почти все они не очень лестны.

— Вероятно, сейчас не самый лучший момент, — лепетал Томас, — но я вообще-то ваш горячий поклонник. Вы не могли бы уделить мне автограф, а?

— Но на этот раз, приятель, ты оступился. С Ширли штука в том, видишь ли, что девчонка она симпатичная. И очень здесь популярная. И молоденькая. Поэтому, если тебя еще раз на таком застукают, крупных неприятностей тебе не избежать.

— Я очень надеюсь, что мы скоро увидим вас по телевидению снова, — отчаянно лопотал Томас, морщась от боли в заломленной руке. — Возможно, выйдет еще одна серия „Получаса Хэнкока“?[95]

Они уже достигли двери во внешний мир. Сид пинком распахнул ее и отпустил руку Томаса; тот вздохнул с тяжелым облегчением и принялся отряхивать брюки. Но, обернувшись к Сиду, с изумлением увидел, что лицо актера искажено яростью.

— Ты что, газет не читаешь, остолоп? Мы с Тони — уже история. Все кончено. Капут.

— Простите, я не знал.

Именно тут Сид Джеймс набрал в грудь побольше воздуху, ткнул в Томаса трясущимся пальцем и отправил его восвояси с теми прощальными словами, что остались свежи в памяти старика и почти тридцать лет спустя, когда он сидел и похмыкивал над инцидентом вместе с братом Генри в теплом свете уютного камина клуба „Сердце родины“.

* * *

Вероятно, вдохновившись посещением студии „Туикнем“, Томас, став председателем совета директоров банка, в разных ключевых местах штаб-квартиры „Стюардз“ распорядился установить глазки. Ему нравилось сознавать, что он имеет возможность, когда заблагорассудится, подсматривать за своими подчиненными во время совещаний, нравилось иметь преимущество перед посетителями или остальными сотрудниками банка. По той же причине он считал собственный кабинет шедевром дизайна: все дубовые стенные панели на взгляд были совершенно одинаковыми, и в конце неудачной беседы посетитель мог несколько минут безуспешно обшаривать их глазами в поисках двери, пока Томас с усталым видом бывалого человека не поднимался из-за стола и не приходил ему на помощь.

Эта особенность была показателем той секретности, что окутывала повседневные дела „Стюардз“. Только в 1980-х годах деятельность торговых банков перестала казаться благородным развлечением и приобрела блеск, грозивший привлечь хоть и крохотное (но, в глазах Томаса, все равно нездоровое) внимание широкой публики. В каком-то смысле интерес этот навлек на себя он сам. Осознав ту огромную выгоду, которую приносило консультирование правительства по программе приватизации, Томас агрессивно обеспечивал „Стюардз“ значительную долю в этом широко освещаемом в прессе бизнесе. Он получал немалое наслаждение, вырывая громадные государственные компании из лап налогоплательщиков и деля их между крохотными группами жадных до прибылей акционеров. Сознание того, что он лишает собственности многих и концентрирует ее в руках нескольких, успокаивало и наполняло глубоким ощущением собственной правоты. Радость приносило нечто первобытное. Единственной областью, где Томас обретал большее и более длительное удовлетворение, были слияние и поглощение компаний.

Некоторое время „Стюардз“ оставались ведущим банком на волне поглощений, прокатившейся по Сити в первой половине правления миссис Тэтчер. Быстро стало ясно, что если банк доказал свою способность помогать своим клиентам поглощать другие, более прибыльные компании (не обязательно меньших размеров), то нет пределов услугам, которые он сможет оказывать в будущем. Конкуренция среди банков усилилась. В жаргон Сити вошли такие термины, как „заявочный гонорар“ и „успешный гонорар“, а в работе Томаса все важнее становилась мобилизация „заявочных групп“, состоявших из банков, брокеров, бухгалтеров, юристов и консультантов по связям с общественностью. Разрабатывались новые методы финансирования таких заявок — например, с привлечением собственных средств банка для покупки акций намеченных к продаже компаний или же с гарантией щедрых выплат наличными, если предлагались ценные бумаги; на такие методы самозваные сторожевые псы Сити благосклонно закрывали глаза. По сравнению с ними серия, в сущности, никем не оспоренных слияний, которые Томас осуществил в 1960—1970-х годах от имени своей кузины Дороти и ее группы „Бранвин“, теперь казалась весьма скромной.

Наиболее оголтелые процедуры временно приостановил процесс „Гиннесса“, тщательно срежиссированный накануне общих выборов, чтобы показать: правительство возмущено злоупотреблениями в области финансов. За классическим примером методов Томаса обратимся к безмятежным годам в самом начале десятилетия, когда прибыли „Стюардз“ от корпоративного финансирования составляли порядка 25 миллионов фунтов стерлингов и банк консультировал от тридцати до сорока корпоративных поглощений в год. Случай с „Моторными услугами „Дратнас““ показателен не менее остальных.

„Дратнас“ была преуспевающей и очень уважаемой инженерной фирмой в Центральных графствах; она поставляла широкий ассортимент деталей, инженерных решений и аксессуаров для автомобильной промышленности. Компания изготовляла аккумуляторы, запорные устройства, магнитолы, обогреватели, вентиляторы, кондиционеры и все мелкие электрические компоненты; ее проектно-конструкторская группа разрабатывала более безопасные и чуткие версии существующих рулевых и тормозных систем. В начале 1982 года стало ясно, что покупкой „Дратнаса“ интересуется одна многонациональная корпорация, работающая в той же области. Не было практически никаких сомнений: поглощение пройдет дружественно и благоприятно для „Дратнаса“, поскольку корпорация была известна тем, что расширяется реалистично, а промышленные связи ее надежны.

Их заявка тем не менее была выставлена на конкурс; конкурентом оказался экстравагантный магнат, один из самых престижных клиентов „Стюардз“. Об автомобильной промышленности он знал очень мало — все его авуары размещались в издательском деле, розничной торговле и спорте, — и многие наблюдатели в Сити не могли понять, почему он вообще решил этим заняться; однако его вмешательство превращало торги в самую напряженную битву года. Обе компании намеревались заявлять на „Дратнас“ собственными акциями, поэтому перед их банкирами стояла задача втихую начать операции по поддержанию акций.

Честного противоборства и не предполагалось. Томас в „Стюардз“ располагал неограниченным списком контактов, к которым мог обратиться за помощью, — как в промышленности, так и в Сити; кроме того, его не останавливали угрызения совести, а немалое преимущество заключалось в личной дружбе с некоторыми важнейшими лицами в Совете по поглощениям. Маловероятно, чтобы за некоторые наиболее воинственные тактические приемы его ждало какое-то серьезное наказание: в худшем случае ему просто погрозили бы пальцем. Точные свидетельства сейчас найти трудно, но считается, что он гарантировал сделку, обратившись в более мелкий торговый банк и убедив их купить акции своего клиента на несколько миллионов фунтов; когда их цена в последние дни до истечения срока заявки взмыла вверх, банкиры пришли к нему и сказали, что собираются продавать. Чтобы предупредить бедствие, Томас убедил клиента умиротворить банкиров беспроцентным депозитом в размере стоимости его акций, переведенным на некий счет в швейцарском банке. Хотя подобная практика — использование собственных средств компании (или, если уж быть до конца педантичными, средств ее работников и акционеров) для поддержания ее акционерной стоимости — и стала предметом судебного разбирательства на волне скандала с „Гиннесом“, Томас так и не понял, что в этом плохого. Ему нравилось определять это как „преступление без жертвы“. Признаем: какой-то элемент азартной игры здесь имелся, но то была игра, в которой опыт Томаса почти неизменно приносил дивиденды, а если и был риск, то смешно думать, что его следовало предугадывать. Ослепленный множеством экранов, воздвигнутых между ним и остальным миром, Томас уже не мог хотя бы мимолетно различить людей, чьими деньгами играл.

Одним словом, клиент Томаса выиграл сражение, а вскоре после победы стали очень ясны и причины его заинтересованности в „Моторных услугах „Дратнас““. Помимо надежной прибыльности, компания располагала еще одним ценным активом, а именно пенсионным фондом: им управляли настолько мудро, а инвестировали настолько хитро, что он оказался значительно перефинансирован. Перед поглощением сотрудникам „Дратнаса“ должны были предложить — если б они только об этом знали! — годовой отпуск только за счет поступлений в пенсионный фонд, однако среди самых первых решений магната было и такое: он уволил управляющего фондом и на его место назначил одного из своих людей. Когда же издательская, розничная и спортивная империя менее года спустя рухнула, как карточный домик, похоронив магната под своими обломками, независимые аудиторы, привлеченные для расчистки руин, обнаружили, что пенсионный фонд пуст. Не просто уменьшился в размерах, а буквально опустошен: деньги отсасывались из него и проматывались на тщетные попытки отсрочить неминуемый коллапс неудачных изданий, неудачных торговых сетей, неудачных футбольных команд и десятков других никудышных авантюр.

Даже теперь, много лет спустя, продолжаются юридические маневры, призванные помочь пенсионерам вернуть свои деньги. Никакого решения не предвидится. Томас Уиншоу, чей банк управлял финансами эксцентричного магната, продолжает прилюдно изумляться масштабам аферы и озадаченно признаваться в собственном неведении.

* * *

Что там говорить — я ему не верю. Кроме того, вероятно, следует признаться: у меня имеется небольшой собственный интерес в этом деле. В „Моторных услугах „Дратнас““ работал мой отец. Он прослужил в компании почти тридцать лет и вышел на пенсию через несколько месяцев после того, как пенсионный скандал всплыл на поверхность. Деньги, которые отец копил всю жизнь, испарились; ему осталось существовать на государственную пенсию плюс те несколько фунтов, что зарабатывала мать, вынужденная вернуться к преподаванию на полставки. Не такую старость они планировали.

У меня, во всяком случае, сомнений нет: его инфаркт вызван стрессом от такого положения дел.

Значит ли это, что Томас стал соучастником убийства моего отца?

Декабрь 1990 г

1

Я сбился со счета, сколько раз в последующие несколько недель мы с Фионой умудрялись вместе оказаться в постели; хотя пурист, наверное, придерется к точности моей интерпретации выражения „оказаться в постели“. Процедура осуществлялась примерно следующим образом. Фиона возвращалась с работы — чаще всего без сил — и почти сразу ложилась в постель. Тем временем я у себя на кухне готовил что-нибудь вкусное: ничего существенного, поскольку аппетита у нее в то время практически не было, — яичницы или рыбных палочек обычно вполне хватало, а иногда я просто разогревал банку супа и подавал с булочками. Переносил поднос с едой через площадку к ней в квартиру и ставил ей на колени, а она садилась, опираясь на холм из подушек. Я устраивался рядом — технически говоря, на постели, а не в ней, понимаете? — и мы вместе ужинали, сидя так бок о бок. Окружающие приняли бы нас за пару, женатую уже лет тридцать или больше. В довершение ко всему, для полноты иллюзии, мы включали телевизор и смотрели его не один час, почти ни единого слова не произнося.

Телевизор у меня всегда ассоциировался с болезнью. Не с душевной немочью, как нравится считать некоторым комментаторам, а с заболеванием телесным. Вероятно, зародилось такое отношение, когда отец лежал в больнице после инфаркта, который и свел его в могилу каких-то две-три недели спустя, всего в шестьдесят один год. Едва узнав об инфаркте, я примчался из Лондона — и впервые за много лет остался под родительским кровом. Странное ощущение — вернуться в этот заново незнакомый дом, в этот пригород, не то город, не то деревню; многие утра просидел я за письменным столом в своей прежней спальне, разглядывая вид за окном, некогда олицетворявший весь мой жизненный опыт и устремления. Мама тем временем внизу пыталась занять себя по хозяйству или с важным видом решала кроссворд в каком-нибудь из бесчисленных журналов или газет — к ним у нее развилась нездоровая тяга. Днем у нас с нею завелся маленький ритуал — разработанный, наверное, для того, чтобы удержать ужас и горе на терпимом расстоянии: вот здесь-то и пригодился телевизор.

Хотя родители жили на окраине Бирмингема, вся жизнь их вращалась вокруг мирного, довольно симпатичного ярмарочного городка в шести-семи милях от дома. Там находилась единственная маленькая больница, куда и поместили отца: посетители допускались с двух до половины четвертого днем и с половины седьмого до восьми вечером. Это значило, что часы между нашими визитами оказывались самыми напряженными и проблематичными за весь день. Мы выходили из больницы на автостоянку для посетителей, под яркое солнце, и мама, полностью утратившая способность (хотя за последние четверть века та ее ни разу не подводила) планировать поход в магазин больше чем за несколько часов, везла меня в местный супермаркет купить какой-нибудь замороженной еды на ужин. Пока она выбирала и расплачивалась, я вылезал из машины и бродил по совершенно пустынной Хай-стрит — в действительности единственной торговой улице городка, — озадаченно размышляя, что некогда я и представить себе не мог более скученной и оживленной метрополии. Я заглядывал в местное отделение „Вулворта“, где раньше тратил все свои долго копимые карманные сбережения на уцененные пластинки; в газетный киоск, где продавалась — хотя никаких намерений покупать у меня не было и в помине — ничтожная доля прессы, выходившей в Лондоне; в единственный городской книжный магазин, располагавшийся на тридцати квадратных футах и отнюдь не набитый томами, — много лет он казался мне просто Александрийской библиотекой наших дней. Именно здесь на исходе отрочества простаивал я целыми часами, разглядывая бумажные обложки новинок, пока Верити нетерпеливо била копытом снаружи. От одного вида этих книг меня переполняло изумление: казалось, они намекают на существование далекого мира, населенного прекрасными талантливыми людьми и целиком посвященного возвышенным идеалам литературы (разумеется, мира того же самого, что в один прекрасный день позволил мне вступить в себя шаткими ногами лишь для того, чтобы я понял: он также холоден и неприветлив, как бассейн, повергший меня в столь безутешные слезы в тот памятный день рождения).

Как бы то ни было, после наступал черед самой важной части ритуала. Мы с мамой возвращались домой, делали себе две чашки растворимого кофе, выкладывали на тарелку полезные для желудка бисквиты или печенье „Богатый чай“ и на полчаса устраивались перед телевизором — смотреть викторину: передачу потрясающего идиотизма и скукоты, за которой мы наблюдали с истовой сосредоточенностью, словно несколько пропущенных секунд лишали эксперимент всякого смысла.

В программе имелось два простых компонента: игра с числами, в которой участники должны были совершать в уме элементарные арифметические действия (эта часть удавалась мне довольно неплохо, а мама всякий раз путалась и не поспевала), и игра в слова, где участники соревновались, кто из девяти произвольно выбранных букв алфавита составит слово длиннее. К этой игре мама относилась гораздо серьезнее меня — перед началом всегда убеждалась, что у нее наготове бумага и карандаш, а иногда ей даже удавалось победить конкурсантов: я очень хорошо помню, как она вся разгорелась от восторга, когда из букв С, Б, Р, А, Г, Е, О, Д, Р составила слово из восьми букв „гардероб“, а участник викторины набрал всего пять очков словом „ребро“. После этого она несколько часов пребывала в эйфории: единственный раз за те несколько недель на ее лице разгладились морщины тревоги. И мне кажется, именно поэтому каждый день в половине пятого мы так усердно стремились к телевизору, а иногда, если экспедиции в супермаркет затягивались, гнали со скоростью пятьдесят — шестьдесят миль в час по пригородным улочкам, боясь опоздать к начальным титрам викторины, к дурацкому вступительному слову ведущего, пересыпанному кошмарными остротами и произносимому с заискивающими улыбочками щенка-переростка. Но мама смотрела телевизор каждый день, и глаза ее горели фанатизмом правоверного не только поэтому: она изо всех сил цеплялась за возможность, что придет время — и ей будет даровано видение, откровение Святого Грааля, которого жаждали все фанаты программы. Из выбранных наугад девяти букв сформируется идеальное слово, в котором будут они все. Она бы, наверное, стала самой счастливой женщиной на свете, пусть на несколько мгновений; а самая ирония — в том, что однажды такое произошло, но слово мама так и не распознала. Буквы были Ы, Н, Ь, Л, Е, Й, А, Т и Л — я увидел слово сразу, но ни один из участников его не разглядел, и мама тоже старалась изо всех сил, но в конце концов нашла только вялое пятибуквенное „налет“. По крайней мере, так она говорила, но лишь теперь я начал задаваться вопросом: быть может, и она увидела слово „летальный“, сложившееся из девяти случайных букв, — увидела, но не смогла заставить себя написать эту истину на обороте списка покупок того дня.

В любом случае у нас с Фионой занятия были гораздо серьезнее: трагические перемены, навязанные ее болезнью нашим зрительским привычкам, случайно совпали с периодом политических потрясений как в самой стране, так и на международной арене. В самом конце ноября, всего через несколько дней после ее второго визита к врачу, кризис в партии тори достиг пика, и миссис Тэтчер пришлось подать в отставку. То была неделя истеричного, хоть и преходящего возбуждения всех средств массовой информации, и мы до отвала насыщались непрерывным потоком новостей, спецвыпусков ночных ток-шоу и экстренных бюллетеней. А в тот день, когда Фиона отправилась на прием для амбулаторных больных, мы услышали, что Саддам Хусейн отклонил резолюцию Совета Безопасности № 678 — ультиматум, разрешавший использование „всех необходимых средств“, если Ирак не выведет свои войска из Кувейта к 15 января; а вскоре он сам выступил по французскому телевидению и сказал, что, по его мнению, вероятность вооруженного конфликта — 50/50; и хотя Саддам уже начал освобождать заложников, чтобы они поспели домой к Рождеству, оставалось ощущение, что политики и генералы полны решимости тянуть нас всех в войну. Однако странно, что Фиону — человека миролюбивого и не особо интересующегося политикой — все это как-то успокаивало. Я даже начал подозревать, что, как и моя мама со своей викториной, Фиона щитом телевидения отгораживается от страха, который иначе поглотил бы ее без остатка.

В этот раз врач выслушал ее внимательнее. Осмотрел шею, когда она рассказала о росте опухоли — та стала еще больше, почти два дюйма в поперечнике, — и все тщательно записал, но все равно ответил, что беспокоиться, вероятно, не о чем, лихорадка и ночная потливость могут вызываться чем-то иным, какой-нибудь агрессивной, но вполне излечимой инфекцией. Однако без необходимости рисковать не стоило, и в последнюю неделю ноября Фиона записалась на прием для амбулаторных больных. У нее взяли на анализ кровь, просветили рентгеном; через три недели следовало вернуться за результатами. Пока же предстояло отмечать на графике температуру, и наши совместные вечера с Фионой обычно заканчивались тем, что я приносил термометр и дотошно записывал нужную цифру, а потом гасил свет и возвращался к себе — с подносом и грязными тарелками или суповыми чашками.

Как я уже говорил, мы с Фионой в основном молчали: у нее от разговоров начинало жечь в горле, а я никогда не мог придумать, что сказать. Но один наш разговор я помню — он произошел в те мертвые полчаса между „Девятичасовыми новостями“ и „Новостями в десять“ и начался с ее неожиданного замечания.

— Ты ведь не обязан делать это каждый вечер, — сказала Фиона.

— Я знаю.

— И если тебе куда-то нужно сходить, с кем-то увидеться…

— Да, я знаю.

— Это ведь, наверное, не слишком весело — сидеть тут со мной взаперти. Это ведь не…

— С тобой хорошо сидеть. Честное слою — я же тебе говорил. — (И это было правдой.)

— Я знаю, но… Когда мне станет лучше, когда я расправлюсь с этой штукой, со мной… будет гораздо веселее. И тогда… понимаешь, тогда у нас с тобой что-то сможет начаться, правда? Мы ведь по-настоящему постараемся.

Я кивнул:

— Да. Конечно.

— На меня производит впечатление… в каком-то смысле, — неуверенно продолжила она. — Ведь не всякий мужчина… Не со всяким мужчиной мне было бы удобно — чтобы он находился тут все время, видел меня в постели и прочее. Наверное, самое больше впечатление — что ты не попробовал ничего…

— Ну, я бы не стал пользоваться своим преимуществом, правда? По крайней мере, пока ты в таком состоянии.

— Нет, но мы знакомы уже пару месяцев, а большинство людей за это время уже… То есть в нашем случае обстоятельства не позволяют, но… ты понимаешь. Должно быть, ты об этом хоть немного думал.

Конечно, хоть немного я об этом думал, пока один вечер за другим просиживал у постели Фионы: иногда на ней был джемпер, иногда — одна ночная рубашка; когда касался ее голой руки, стряхивал ей с груди крошки, щупал шею — не выросла ли опухоль, клал ей в рот термометр и вытаскивал его, утешительно обнимал и целовал на сон грядущий в щеку. Как могут быть невинными все эти знаки внимания, как может не содержаться в них доля уклончивых взглядов и подавляемого возбуждения? Конечно, хоть немного я об этом думал. Между нами — и мы оба это знали — где-то в глубине струилось сильное чувство: игнорировать его было трудно, не признавать — глупо.

Но я просто улыбнулся в ответ.

— Не беспокойся, — сказал я, направляясь в кухню за двумя чашками какао. — Сейчас я меньше всего думаю о сексе.

* * *

подвязки черные хлыст

чулки бюстгальтер отстегнуть

оргия трогать трусики

эрегированный наручники эластичный

расстегнуть ажурные колготки

торчащий снимать сосать

ложбинка выделения резинка

стриптиз „Мазола“[96] гладкий

сосок гладить розовый

оседлать лизать влажно

кожа бедра раздвинутые

щупать языком нежно

спина изгибается со стоном

тихим О господи Да

пожалуйста Не останавливайся Да

* * *

Я оставил содержимое подноса невымытым в кухне, прошел к столу и снова перечитал список. Он наполнил меня мрачными предчувствиями. После разговора с Патриком меня охватила решимость показать ему, что я умею писать о сексе не хуже остальных и что это не та тема, которой я стану избегать в своей книге об Уиншоу. И ситуация, которую я бы выбрал для подобного описания, представилась без затруднений. Когда мы встречались с Финдлеем в галерее „Нарцисс“, мне удалось подслушать обрывок сплетни о том, как Родди Уиншоу однажды соблазнил юную художницу, пригласив ее на уик-энд в Йоркшир, а поскольку о подлинных обстоятельствах я ничего не знал и решил, что в этой книге границу между вымыслом и реальностью мне соблюдать неинтересно, инцидент казался удачной отправной точкой. Но вот я корпел над этой сценой уже пятый вечер, и становилось совершенно очевидно, что у меня ничего не выходит.

Честно сказать, опыта в этой области у меня маловато. Знакомство с сексуально откровенными книгами и кинофильмами ограниченно. Несмотря на то что все эти годы моим основным сексуальным стимулом выступало телевидение, как это ни поразительно, мне, в сущности, удалось сохранить отвращение к порнографии (отвращение, вероятно основанное на принципе, если оглядываться в далекое прошлое). Даже в самых похабных фильмах, что я покупал, брал в прокате или записывал с эфира, как правило, присутствовало хоть какое-то художественное оправдание совокуплениям и раздеваниям, которые быстро стали основным объектом моего интереса. В действительности в кинотеатре на порносеансе я был один раз в жизни. Это случилось в середине 70-х, на последних мерзопакостных стадиях нашего с Верити брака. Уже несколько месяцев наша половая жизнь умирала медленной мучительной смертью, и в обоюдной панике мы решили, что визит в ближайший кинотеатр, специализирующийся на порнушке, хоть как-то ее оживит. К сожалению, нам не повезло. Фильм тот привлек внимание местной вечерней газеты: его выпустила лондонская киностудия, но снимался он целиком на натуре — в Бирмингеме. В результате среди местных жителей он пользовался огромной популярностью, и в зале сидели преимущественно пары средних лет — некоторые явно смотрели его не в первый раз, — имевшие досадную привычку перебивать сцену, скажем, орального секса на заднем сиденье такими вот замечаниями: „Этот тот кусок, где на заднем плане Трэси проехал на своем „моррис-майноре““ или „А правда педикюрный салон лучше смотрится, если его покрасить?“. Мы с Верити ушли из кино, нисколько не возбудившись, и остаток вечера провели, насколько мне помнится, перекладывая в альбоме фотографии из нашей недавней поездки на острова Силли.

Отряхнув воспоминание, я вернулся к чистым листам бумаги и попробовал сосредоточиться. Задача не из легких, поскольку до Рождества пять дней и завтра Фиона едет в больницу за результатами анализов. Я согласился составить ей компанию, и у нас обоих имелись определенные предчувствия. Помимо прочего, в тот день у меня состоялся тревожный телефонный разговор — и не с кем-нибудь, а с миссис Тонкс. Похоже, произошло еще одно ограбление, только взломали на сей раз не издательство, а дом мистера Макгэнни в Сент-Джонс-Вуд. Взломщику удалось проникнуть в хозяйский сейф; украдены некоторые личные документы. Включая письма Табиты Уиншоу и — по какой-то причине — финансовый отчет за 1981–1982 год. Но еще страннее, что из семейных альбомов мистера Макгэнни пропало какое-то количество фотографий. Миссис Тонкс спросила, не могу ли я пролить свет на это происшествие. Я, естественно, не мог, поэтому в результате нашей беседы тайна еще сильнее сгустилась, а сосредоточиться на работе мне стало еще труднее.

Через несколько минут я отодвинул список ключевых слов в сторону: он больше смущал, нежели помогал, и из тупика, насколько я понял, имелся единственный выход — полная спонтанность. Следует записывать все, что приходит в голову, а о деталях позабочусь после. Поэтому я принес из кухни бутылку белого вина, налил полный стакан и написал первую фразу.

Она последовала за ним в спальню

Хорошее начало. Ничего сложного. Я отхлебнул вина и потер руки. Возможно, все окажется не так уж трудно. Теперь, наверное, пару предложений, чтобы описать саму спальню, — и мы к чему-то придем.

Это была

Хотя это была — что? Мне не хотелось пока ничего причудливого, не хотелось утомлять читателя занудными описаниями. Одного тщательно подобранного эпитета должно хватить. Как насчет…

Это была большая комната

Нет. Слишком скучно. Это была роскошная комната? Слишком банально. Очаровательная комната? Слишком приторно. Это была большая, очаровательная, роскошная комната. Это была очаровательно роскошная. Это была по большей части очаровательная. Честно говоря, мне глубоко плевать, какой была комната. Читателям, по всей очевидности, — тоже. Лучше всего пропустить и двигаться дальше.

Он грубо потащил ее к постели

Так не годится. Мне не хотелось, чтобы это походило на изнасилование.

Он нежно потащил ее к постели

Слишком слюняво.

Он потащил ее к постели

Он сел на постель и грубо привлек ее к себе

— Чего не садишься? — сказал он и грубо ткнул в сторону постели

Он грубо посмотрел в сторону постели и соблазнительно воздел бровь Двусмысленно воздел бровь

Он воздел одну из своих бровей

Он воздел обе брови

Он воздел правую бровь соблазнительно

Он воздел левую бровь двусмысленно

Воздев обе брови, одну соблазнительно, другую — двусмысленно, он нежно потащил ее, грубо говоря, к постели

Так, наверное, от этой сцены тоже лучше отказаться. Могу себе представить, как ее раскритикует Патрик: я так трясусь над этими предварительными изысками, только бы не переходить к делу.

На ней была

Что на ней было?

На ней была блузка

Да?

На ней была блузка из тонкого муслина

На ней была блузка из тонкого муслина, сквозь которую ее

Давай, напиши это слово.

сквозь которую ее соски торчали, как

Как что?

как две вишенки

как две мараскиновые вишенки

как две засахаренные вишенки

как два мятных леденца в сахаре

как две горошинки в стручке

как три монетки в фонтане

как сливы „виктория“

как водопад Виктория

как распухший палец

Как бы там ни было, эти соски у нее имелись. Довольно-таки очевидно. А с ним что, подумал я. Не хотелось бы, чтобы меня обвиняли в сексизме: насколько я понимал, мужчину тоже следовало представить в виде сексуального объекта. Например, вот так:

Его узкие черные брюки едва могли скрыть

А еще лучше —

Выпуклость его узких черных брюк не оставляла у нее никаких сомнений касательно

его возбуждения

его намерений

его способностей

его политики природы

его способностей протяженности

его мужского естества длины

его протяженности протяженности

его увесистого, пульсирующего мужского естества

полной протяженности его жаркого, пульсирующего члена

Следовало признать — такое меня ни к чему не приведет. А кроме того, всегда можно вернуться, если мне захочется отполировать эти точные описания. Если я сейчас же не приступлю к сути дела, запал пропадет.

Он сорвал с нее блузку

Нет, слишком агрессивно.

Он расстегнул на ней блузку и спустил ее, как

как

как

шкурку перезревшего банана

Я отшвырнул ручку и в отвращении откинулся на спинку стула. Да что это со мной такое сегодня? Может, из-за вина, а может, я просто разучился таким штукам — ничего не получалось. Я сплошь делал какие-то не те движения, наступал на каждые грабли, путался и тыкался куда ни попадя и выражал лишь одно — собственную неопытность.

Он возложил робкую, вопросительную руку на ее

мягкие, молочные

теплые, шелковистые

податливые, вздымающиеся

поднимающиеся, опускающиеся

раздувшиеся, торчащие

большие, прыгучие

мясистые, шишковатые, тяжелые, коренастые, рослые, колоссальные, огромные, громадные, массивные, монструозные, обильные, великанские, гигантские, гористые, гаргантюанские, титанические, геркулесовы

ее маленькие, задиристые груди

ее идеально пропорциональные груди

ее средне пропорциональные, однако в каком-то смысле удивительные груди

ее деформированные груди

Ладно. Забудем. Еще вина. Теперь думай тщательно. Представь себе эту молодую симпатичную пару — они одни в комнате, где нет никаких развлечений, кроме их собственных тел. Нарисуй их у себя в уме. А теперь подбирай слова — уверенно и точно. Будь бесстрашен.

когда он зарылся лицом в ее пышные груди, она стянула рубашку с его хорошо сложенных плеч

он упал на колени и ткнулся носом ей в пупок

они рухнули на постель, он лег на нее сверху, и губы их жадно вжались друг в друга в долгом, влажном поцелуе

они рухнули на постель, она легла на него сверху, и влажные губы их жадно встретились в долгом жалостном поцелуе

Ох, да ну его к черту.

ее шатало от страсти

его стражник рвался из штанов

она повлажнела между бедер

у него повлажнело за ушами

она уже готова была кончить

он не понимал, кончает он или начинает

Именно на этой экстатической развилке, когда работе удалось довести меня до состояния какого-то отчаянного возбуждения, зазвонил телефон. Я удивленно поднял голову и воззрился на часы. Половина третьего ночи. Как ни абсурдно, но я ощутил позыв привести в порядок стол и перевернуть все листы, а уже потом идти к телефону. Голос в трубке был незнакомым.

— Мистер Оуэн?

— Он самый.

— Простите, что тревожу вас в такое время. Надеюсь, я вас еще не разбудил. Моя фамилия Ханра-хан. Я звоню по просьбе одного из моих клиентов, некоего мистера Финдлея Оникса, утверждающего, что вы его знакомый.

— Это так.

— Видите ли, я его адвокат. Финдлей просил меня передать вам его извинения за то, что он не может говорить с вами лично. Он задержан и находится в полицейском участке Хорнси. Телефонные звонки ему больше не разрешены. Тем не менее ему крайне хотелось бы встретиться с вами лично при скорейшей возможности. Он просил меня передать, чтобы вы подъехали к участку завтра прямо с утра, если это возможно.

— Ну, это… трудно, — ответил я, подумав о Фионе и ее визите к врачу. — Но если это абсолютно необходимо… Иными словами — что происходит? У него неприятности?

— Боюсь, что да. Мне в самом деле кажется, что лучше всего вам постараться и приехать.

Я неуверенно заверил его, что приеду, и он сказал:

— Хорошо. Значит, Финдлей может на вас рассчитывать, — и повесил трубку.

Разговор завершился так быстро, что я едва ли что-то понял. Для начала — я даже не поинтересовался, за что полиция задержала Финдлея — если, разумеется (и неожиданно это показалось самым очевидным, да и вообще единственным, ответом), это не он вломился в дом мистера Макгэнни и украл документы, имеющие отношение к моей книге. Я зашел в спальню, лег на кровать и попробовал оценить вероятность такого поворота событий. Не могли же его поймать так быстро — ограбление случилось прошлой ночью. Хотя все возможно. Он стар и немощен, мог оставить за собой цепочку нежелательных улик. Но если и так, к чему эта срочность? Его наверняка выпустят под залог, и встреча наша могла бы подождать, пока он не вернется к себе домой. Так или иначе, понятнее не становилось, и остаток ночи я мысленно ворочал новость в тяжелом полусне, прерванном через каких-то несколько часов первыми лучами зимнего солнца.

2

Казалось, до участка я добирался автобусом целое утро. У Фионы, по крайней мере, такой проблемы не будет: перед выходом я заказал ей такси-малолитражку. Помимо прочего, я тем самым словно дал взятку собственной совести: когда я уходил, Фиона выглядела такой беззащитной — надела лучший костюм, который носила на работу; так люди поступают, когда их охватывает странное ощущение пристойности — если уж идут на верную смерть, то, по крайней мере, должны выглядеть как полагается. (Но, думаю, это им и сил придает.) Если б я поехал с нею, ничего бы не изменилось. Так я успокаивал себя, пока автобус рывками и толчками одышливо продвигался по Лондону, влача меня все ближе к новой фазе тайны, от которой я, сказать по правде, все больше начинал отстраняться. Хорошее такое чувство, это отстранение — после всех этих лет недоумения и терзаний мне было легче. Я даже не думал, что все это пройдет, не успеет закончиться утро.

Дежурный сержант продержал меня лишь несколько минут, затем провел в ярко освещенную, но грязноватую камеру в цокольном этаже участка. Финдлей сидел выпрямившись на скамье: на плечи наброшен плащ, седые волосы в резком свете единственного окошка под потолком нимбом стояли над головой.

— Майкл, — произнес он, пожимая мне руку. — Вы оказали мне честь. Мне остается лишь желать, чтобы нашей второй встрече не суждено было состояться среди подобной грязи и убожества. Вина за это, я боюсь, целиком лежит на мне.

— Целиком?

— Ну, вероятно, вы способны догадаться, что именно привело меня сюда.

— У меня есть… скажем так, подозрение.

— Разумеется, Майкл. С вашей проницательностью, вашей интуицией. Вы же понимаете, каким недугам подвержены старики — когда решимость ослабевает, а желания — увы — остаются сильны. Также сильны, как и прежде. — Он вздохнул. — Мне кажется, в нашу последнюю встречу я упоминал… об условном осуждении?

Я неуверенно кивнул. Честно говоря, я потерял ход его мысли.

— Так вот, я его нарушил. Такова прискорбная суть дела, и винить за это я могу только себя.

Стало немного проясняться.

— Вы имеете в виду ваше условное наказание?

— Именно. Меня вновь своими требованиями приперло к стене мое безрассудное либидо. Вновь сила плоти возобладала над силой духа…

— Так, значит, не вы вломились в дом мистера Макгэнни пару ночей назад?

Он вскинул голову и зашипел на меня, бросив предостерегающий взгляд на дверь.

— Ради всего святого, Майкл. Вы что — хотите усугубить мое положение? — И продолжил шепотом: — Зачем, по-вашему, я вас сюда вызвал, если не для того, чтобы именно это и обсудить?

Я сел на скамью с ним рядом и стал дожидаться объяснений. Через некоторое время я понял, что он обиженно дуется.

— Простите меня, — подтолкнул его я.

— Помимо всего прочего, — сказал Финдлей, — вы подвергаете сомнению мою профессиональную компетентность, если считаете мети неспособным выполнить настолько рядовое маленькое задание и не попасться. Я проскользнул в этот дом, Майкл, и выскользнул из него с грацией дикой кошки. Сам великий Рэффлз[97] снял бы шляпу и ахнул от зависти.

— Так что пошло не так?

— Простая потеря контроля, Майкл. Нехватка силы воли, и ничего кроме. Вчера весь день я провел за изучением позаимствованных документов — повторяю, прихваченных взаймы, ибо я свято чту чужую собственность, — и к вечеру был в достаточной мере удовлетворен: бумаги предоставляли мне все необходимое, чтобы выковать недостающие звенья в цепи этого крайне трудного расследования.

Вообразите мое возбуждение, Майкл. Вообразите, какой приток адреналина ощутил я в своей кровеносной системе, какой поток гордости и восторга пронесся по моим древним венам. Неожиданно я ощутил себя молодым тридцатилетним человеком.

— И что?

— Естественно, я отправился на поиски такого человека. Все пабы уже были закрыты, но в нескольких кварталах от моей квартиры имеется общественное удобство, благодаря нехарактерно просвещенному решению деятелей нашего муниципального совета предоставляющее всем страждущим возможность облегчения во всех его видах и во все часы дня и ночи. Я всеми силами старался держаться подальше от этого места несколько недель — с тех самых пор, как меня силком поставили перед судьей и сообщили, что еще одна подобная промашка и я окажусь за решеткой: всего на пару месяцев, сказал судья, но кто знает, как подействует даже краткое заточение на конституцию такого хрупкого и слабосердого реликта, как я. Тем не менее прошлой ночью величие закона казалось не столь ужасающим, и я поймал себя на том, что не в силах сопротивляться влечению к этой клоаке восхитительного беззакония. Я пробыл там лишь несколько секунд, когда из одной кабинки вынырнул мужчина (мужчина! что я говорю! — видение, Майкл, ожившая фантазия перфекциониста: воплощенный Адонис в лётной куртке и небесно-голубых джинсах)… — Финдлей покачал головой: казалось, в мыслях его сошлись в единоборстве восторг и сожаление. — Что там говорить: он ускорил для меня развязку. И наоборот.

— Наоборот?

— Именно. Я поспешно развязал ему галстук, шнурки, расстегнул рубашку и принялся за брюки. Не стану расстраивать ваших чувств самца-производителя, Майкл, подробным — пошаговым, я бы выразился — отчетом о воспоследовавших обоюдных любезностях. Попрошу лишь вообразить мой шок, мое негодование, ощущение того, что меня предали, когда он внезапно представился старшим офицером — никак не меньше — уголовной полиции метрополии, защелкнул на мне наручники и свистнул своему сообщнику, поджидавшему за дверью. Все произошло слишком внезапно. — Финдлей склонил голову; мы оба молчали. Я старательно подбирал слова утешения, но они не приходили; и когда Финдлей наконец заговорил, в голосе его зазвучала новая горечь. — Понимаете, я не переношу лицемерия этих людей. Той лжи, которую они твердят самим себе и окружающему миру. Этот маленький говнюк получал такое же удовольствие, как и я.

— Откуда вы знаете?

— Я вас умоляю, Майкл, — негодующе глянул на меня Финдлей. — Либо это, либо последние десять минут нашей встречи я держал в зубах его полицейскую дубинку. Не отказывайте мне в способности верно оценивать ситуацию.

Пристыженный, я умолк на секунду-другую, а затем спросил:

— И что произошло потом?

— Меня сопроводили сюда и теперь, похоже, продержат здесь еще день или два. Потому мне и хотелось увидеться с вами как можно скорее.

В коридоре послышались шаги. Финдлей переждал, пока они удалятся, и заговорщицки склонился ко мне.

— Я совершил несколько поразительных открытий, — тихо произнес он. — Вы будете довольны, когда узнаете — хотя, вероятно, вас это и не удивит, если вам вообще известна частота моих успехов в подобных делах, — что моя догадка оказалась верна.

— Догадка о чем именно?

— Сосредоточьтесь, Майкл, на нашей беседе во время последней встречи. Насколько мне помнится, в какой-то момент вы высказали утверждение в том смысле, что оказались во всей этой истории „случайно“, а я осмелился предположить, что здесь все немного сложнее. И оказался прав. — Он сделал внушительную паузу. — Вы были избраны.

— Избран? Кем?

— Табитой Уиншоу, разумеется. Теперь слушайте внимательно. Ханрахан даст вам запасные ключи от моей квартиры, и все значимые бумаги вы найдете в верхнем ящике моего стола. Ко мне на квартиру вы должны отправиться как можно быстрее и хорошенько эти бумаги изучить. Первое, что вы найдете, — письмо Табиты в „Павлин-пресс“, датированное двадцать первым мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года, где впервые выдвигается предложение написать книгу о ее семействе. И сразу же возникает вопрос: как она вообще узнала о существовании этого издательства?

Ответ на этот вопрос оказался довольно прост и не потребовал ничего хитроумнее изысканий в пестрой истории предпринимательской карьеры Макгэнни. Я обнаружил документы, предполагающие, что за последние тридцать лет при его участии было создано не менее семнадцати компаний. Большинство из них прошло через процедуру банкротства, а некоторые стали предметом уголовных разбирательств, связанных с налогообложением. Макгэнни управлял ночными клубами, фармацевтическими корпорациями, службами знакомств, страховыми конторами, курсами заочного обучения и в конце концов объявил себя литературным агентом; вне всякого сомнения, именно это и подтолкнуло его к мысли основать „Павлин-пресс“. Макгэнни понял, что существует целый класс людей из числа самых наивных и беззащитных членов общества, которые так и просят, чтобы их облапошили, и люди эти — начинающие, но бесталанные авторы. Судя по всему, одним из предприятий Макгэнни в середине семидесятых годов была сеть залов для лотереи бинго; сеть эта попала на карандаш к властям Йоркшира, а равно и других мест. И взялся защищать его в том деле не кто иной, как наш старый знакомец Гордоног — поверенный самой Табиты Уиншоу; он и продолжал вести юридические дела Макгэнни до самой своей безвременной кончины — насколько мне удалось выяснить, в 1984 году. Вот и наше недостающее звено: Табита обращается к Гордоногу и просит его найти подходящего издателя, и кудесник Праудфуд предоставляет ей такого человека.

Кроме того, Гордоног наверняка знал, что предложение Табиты будет принято, поскольку финансовое положение компании в то время было весьма безнадежно. Это вы сможете увидеть сами из годового отчета, который я предусмотрительно включил в свои трофеи. Итак, к уже доказанной готовности Макгэнни заниматься нещепетильными сделками добавьте финансовую неуверенность, и вы увидите: едва ли можно было ожидать, что он откажется от щедрого предложения Табиты. И он даже глазом не моргнул, как на его месте сделало бы большинство людей, по поводу ее единственного необычного условия. — Финдлей остро взглянул на меня. — Вы, разумеется, догадываетесь, каково оно?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею.

Финдлей рассмеялся сухо и натянуто.

— Судя по письму, она настаивала — настаивала, подчеркиваю, — что книга может быть написана только вами, и никем больше.

Звучало совершенно бессмысленно.

— Но это же абсурд. Я не знаком с Табитой Уиншоу. А в тысяча девятьсот восемьдесят втором году мы даже… не знали о существовании друг друга.

— Ну, о вашем она, очевидно, знала.

Финдлей откинулся к стенке и принялся рассматривать свои ногти. Ему явно нравилось, в какое смятение повергла меня его информация. Через некоторое время он холодно заметил — причем больше из озорства, как я подозреваю, нежели по какой-то иной причине:

— Вероятно, ее ушей достигли слухи о вашей литературной репутации, Майкл. Она могла прочесть рецензию на один из ваших романов, вызвавших восхищение широкой публики, и решила, что без услуг именно такого человека она никак не сможет обойтись.

Я едва обратил внимание на его замечание: мне пришло в голову несколько новых вопросов, причем весьма неприятного свойства.

— Да, но послушайте — я ведь уже рассказывал вам, как получил эту работу. Там была эта женщина, Элис Гастингс, мы познакомились с нею в поезде, достаточно случайно.

— Достаточно преднамеренно. Мне кажется, вы это поймете. — Финдлей извлек откуда-то зубочистку и теперь выковыривал грязь из-под ногтя на большом пальце.

— Да я прежде в жизни ее не видел.

— А после?

— Вообще-то нет — по крайней мере, мы не разговаривали.

— Весьма любопытно, не так ли? Сколько — восемь лет вы имеете дело с этой фирмой…

— На самом деле, — занял я оборонительную позицию, — я заметил ее около офиса несколько месяцев назад — она выходила из такси.

— Я, кажется, припоминаю, — сказал Финдлей, ткнув в мою сторону зубочисткой, — что, рассказывая мне свою историю, вы кратко описывали эту женщину.

— Да — длинные темные волосы, длинная хрупкая шея…

— …и лицо как у лошади.

— Неужели я говорил о ней именно так?

— Значит, просто лошадиное. Эта деталь особенно запала мне в память. Или, скорее, именно эта деталь всплыла у меня в памяти, когда я ночью вломился в дом и впервые увидел фотографию, — он поднес зубочистку прямо к моему носу, — самого Макгэнни.

— О чем вы говорите?

— Вам известно, что Гастингс — девичья фамилия жены Макгэнни?

— Нет — откуда?

— А что у него есть дочь по имени Элис, актриса?

— Да, это я вообще-то знаю.

— И вы знали, что ее зовут Элис?

— Я знал, что она актриса. Когда я был в издательстве в последний раз, несколько месяцев…

Я замолчал.

— В тот самый день, — предположил Финдлей, — когда вам показалось, что вы видели выходившую из такси мисс Гастингс?

Я ничего не ответил — просто встал и подошел к окну.

— Если имя Элис Макгэнни, — продолжал Финдлей, — неизвестно в широких театральных кругах, то единственно потому, что актерская карьера этой дамочки — насколько я понял из ее резюме — упорно отказывалась идти в гору. Она дублировала, репетировала, ассистировала, у нее были проходные роли, роли с одной репликой и без всяких реплик. А между этими триумфами она попадала в центры реабилитации для наркоманов и выписывалась из них, а также позировала обнаженной для одного из самых непристойных журнальчиков в своей области. (В сейфе у Макгэнни хранился один его номер, который я прихватил с собой, чтобы оказать любезность вам: мне он, боюсь, совершенно без надобности, однако я слыхал, что такие вещи иногда способны доставить некоторый frisson[98] тем, кто разделяет ваши довольно прискорбные и банальные наклонности.) Посему едва ли удивительно — учитывая все вышесказанное, — что она неоднократно была вынуждена заимствовать крупные суммы денег у отца; а в тот раз, осмелюсь предположить, даже не возражала сыграть ради него небольшую роль — при условии, что ее устроит гонорар.

Я по-прежнему стоял у окна. Его пробили в стене достаточно высоко, чтобы я не мог увидеть ничего снаружи, но мне и не хотелось: мысленный взор мой был устремлен на нашу встречу в вагоне поезда столько лет назад. Я прокручивал ее в уме снова и снова — ускоренной перемоткой вперед и назад. Каким-то образом они, очевидно, выяснили мой адрес — вероятно, у Патрика или у моего литературного редактора в газете, — а потом Элис, должно быть, следила за квартирой несколько часов, возможно, даже день или два, пока я сидел и писал свою бесценную рецензию… Затем последовала за мной до станции подземки, доехала до Кингз-Кросс… Потом та дурацкая история о поездке к сестре в Кеттеринг, для чего ей не понадобился чемодан. Как же я мог повестись на такое? А точнее, что именно ослепило меня?

— Что ж, вы не единственный, кто попался бы в такую ловушку, я в этом уверен. — Финдлей, похоже, читал мои мысли. — Элис, в конце концов, довольно привлекательна — это даже я вижу. Но все равно, если вдуматься, они рисковали, коли полагались только на ее внешность. Меня удивляет, что они не насадили на крючок какую-нибудь другую приманку.

— Насадили. — Я отвернулся от окна, но в глаза Финдлею, вопросительно смотревшие на меня, взглянуть так и не смог. — Она читала один из моих романов. Со мной такого раньше никогда не случалось. Ей и не нужно было искать ко мне подходы. Я сам полез знакомиться.

— Ах-ха. — Финдлей умудренно кивнул, но в его взгляде отчетливо сквозило веселье. — Конечно. Трюк старый как мир. И кому, как не Макгэнни, известно тщеславие авторов. В конце концов, он весь свой бизнес на нем построил.

— Вот именно.

Я нервно зашагал взад-вперед по камере: только бы разговор наш побыстрее закончился. Казалось, пройдет целая вечность, прежде чем Финдлей нарушит молчание. Наконец я не выдержал:

— Ну?

— Что — ну?

— Каково же недостающее звено?

— Какое недостающее звено?

— Между мной и Табитой. Как она узнала обо мне и почему выбрала именно меня?

— Я ведь уже сказал вам, Майкл: если только ваше имя не стало в те дни паролем проницательных йоркширских читателей современной прозы, я не имею ни малейшего понятия.

— Но детектив-то вы. Мне казалось, именно это вы и старались выяснить.

— Я выяснил достаточно, — резко ответил Финдлей. — По большей части — ради вас и с немалым риском для собственной жизни. Если же некоторые из моих открытий вас расстроили, то, вероятно, вам стоит извлечь какие-то уроки из своего поведения в этой истории. Гонец с дурной вестью тут ни при чем.

Я подсел к нему и уже готов был извиниться, когда дверь открылась. Внутрь просунулась голова констебля, обвела камеру взглядом и произнесла:

— Еще одна минута.

Что-то в его манере — подобие вежливости, сведенной к необходимому минимуму, — в сочетании с лязгом захлопнувшейся двери неожиданно заставило меня вспомнить о несправедливости положения, в котором оказался Финдлей.

— Как же они могут так с вами? — запинаясь, выпалил я. — То есть это ведь безумие — запирать вас в камеру. Вы пожилой человек. На что они рассчитывают?

Финдлей пожал плечами.

— Со мной всю жизнь так обращаются, Майкл. Потом просто перестаешь задавать вопросы. К счастью, я остаюсь в здравии и при памяти, а потому переживу это испытание, можете быть уверены.

Кстати, о выживании… — Здесь голос его снова упал до шепота. — Сорока принесла мне на хвосте, что члены одного видного семейства готовятся к трагической утрате. Мортимер Уиншоу чахнет на глазах.

— Прискорбно. Он единственный из всех отнесся ко мне по-человечески.

— Так вот, я предвижу свару, Майкл. Я предвижу переворот. Как и мне, вам хорошо известен характер чувств Мортимера к его сородичам. Если он оставит завещание, в нем могут оказаться неприятные сюрпризы; ну и разумеется, когда дело дойдет до похорон, там должна будет присутствовать Табита — а в таком случае она увидит их всех впервые за очень долгое время. Вам следует держать ухо востро. В вашей маленькой хронике может возникнуть очень интересная глава.

— Благодарю вас, — ответил я. — Спасибо вам за всю вашу помощь. — В воздухе вдруг повисло прощание, и я поймал себя на том, что пытаюсь произнести речь. — Я доставил вам много хлопот. Я… в общем, я надеюсь, что и для вас все это было не напрасно, вот и все. Понимаете, чего бы вы ни хотели…

— Профессионального удовлетворения, Майкл. Серьезному детективу от работы только это и нужно. Это дело не давало мне покоя больше тридцати лет, однако теперь мои инстинкты подсказывают, что оно скоро — очень скоро — будет распутано. Мне жаль, что силы закона помешали мне сыграть в нем активную роль. — Он на какое-то мгновение сжал мою руку — хрупко, но решительно. — Следующие два месяца, Майкл, вы — мои глаза и уши. Помните об этом. Теперь я рассчитываю только на вас.

Он отважно улыбнулся, и я изо всех сил постарался улыбнуться в ответ.

3

Рождество настало облачное, сухое и совершенно безликое. Пока я стоял у окна своей квартиры и рассматривал парк внизу, в голове невольно роились воспоминания о прошлых годах: сочельники моего детства, когда весь дом увешивали мамины новогодние украшения, а отец часами простаивал на четвереньках, пытаясь отыскать в гирлянде единственную перегоревшую лампочку, от которой не хотела зажигаться вся елка, и в канун Рождества я весь день сидел у окна, дожидаясь появления деда с бабушкой — они неизменно приезжали из соседнего пригорода и оставались у нас до самого Нового года. (Я имею в виду маминых родителей, поскольку с папиными мы не общались; вообще-то, сколько я себя помню, мы ни разу даже весточки от них не получали.) На несколько дней в доме, обычно таком спокойном и созерцательном, становилось живо и даже шумно. Вероятно, именно от этого воспоминания — а также от памяти о той сказочной белизне, что постоянно укутывала в те дни газон перед нашим домом, — в серых безмолвных Рождествах, с которыми в последние годы я оцепенело смирился, все равно ощущалось что-то нереальное.

Но сегодня все будет иначе. Нас с Фионой ужасала одна мысль о восьми часах рождественских телепередач, поэтому еще до полудня мы сидели во взятой напрокат машине и направлялись к Южному побережью. Машину я не водил уже лет двести. К счастью, движение по Южному Лондону было не очень напряженным, и если не считать вплотную притершейся к нам красной „сьерры“ и болезненного столкновения с бортиком на круговой развязке сразу за Сурбитоном, нам удалось выехать за город без серьезных происшествий. Фиона предложила повести сама, но я и слышать об этом не хотел. Может, и глупо с моей стороны, поскольку она выглядела (да и чувствовала себя) гораздо лучше, чем последние несколько недель. Если уж на то пошло, гораздо сильнее я расстроился из-за идиотской путаницы с ее анализами в больнице: она пришла в назначенное время, и ей сообщили, что прием отменили, кто-то должен был ей позвонить, а специалист, который ею занимается, сейчас на митинге протеста против решения администрации закрыть целых четыре операционных сразу после Рождества, поэтому не будет ли она любезна прийти через неделю, когда они со всем тут разберутся.

Она рассказала мне об этом, и я не мог сдержать раздражения: без сомнения, мои вопли и топанье ногами потрясли ее больше нервной поездки в такси и потраченных впустую сорока пяти минут в душном гаме приемной. Наверное, я разучился бороться с кризисами. Одним словом, Фиона пришла в себя — мы оба пришли в себя, — и вот: едем, восторженно таращась на облетевшие шпалеры, перестроенные фермы, застенчивые перекаты мышастых полей, точно двое детишек из городского гетто, которых ни разу в жизни не выпускали на природу.

В Истбурн мы приехали около двенадцати. Наша машина оказалась на набережной единственной, и несколько минут мы сидели в тишине, прислушиваясь к плеску моря о серую гальку.

— Здесь так спокойно, — промолвила Фиона; потом мы вышли — глухой стук дверей, казалось, расколол окружавшую нас тишину и одновременно впитался в нее, а я подумал — не могу даже вообразить почему — об одиноких знаках препинания на чистом листе бумаги.

Пока мы шли к океану, шаги наши хрустели галькой; а кроме того, если прислушаться, различался шепот бриза, свистящий и прерывистый. Фиона раскатала коврик, и мы уселись у самой кромки воды, прижавшись друг к дружке. Холодина стояла кошмарная.

Через некоторое время Фиона произнесла:

— Где мы будем есть?

Я ответил:

— Здесь должен быть отель или хоть паб какой-нибудь.

Она сказала:

— Сегодня Рождество. Все может оказаться забронировано заранее.

Несколько минут спустя наше почти-безмолвие нарушил стрекот и жужжание приближавшегося велосипеда. Мы оглянулись: пожилой и весьма дородный господин пристраивал велосипед у стены. Затем господин спустился по ступеням и захрустел по гальке к воде — с рюкзаком на плече и крайне решительной физиономией. Остановившись ярдах в десяти от нас, он бросил на камни рюкзак и начал раздеваться. Мы старались не смотреть на его постепенно обнажавшееся гигантское, розовое, потрясающее туловище. На нем были плавки, а не обычные трусы, и, к нашему облегчению, их на себе он оставил; потом сложил одежду аккуратной стопкой, вытащил из рюкзака полотенце и встряхнул. Двинувшись к воде, он приостановился, только чтобы сказать нам:

— Утро. — Часов с руки он не снимал, поэтому через несколько шагов остановился, снова повернулся к нам и уточнил приветствие: — Добрый день, мне следовало сказать. — После чего — еще одна запоздалая мысль: — Вы не посмотрите тут за моими вещами? Если посидите еще минутку-другую?

Акцент у него был северный — я бы решил, манчестерский. Фиона ответила:

— Посмотрим, конечно.

— Как ты думаешь, сколько ему? — тихонько спросил я, когда он, не вздрогнув ни единым мускулом, шагнул на ледяное мелководье. — Семьдесят? Восемьдесят?

Через секунду он нырнул, и мы видели только, как в волнах подскакивает его покрасневшая лысина. Плавал он недолго — минут пять: начал с расслабленного брасса, перешел на энергичный кроль, десять — двенадцать раз проплыл таким манером один и тот же отрезок взад-вперед, а к берегу вернулся лениво, на спинке. Коснувшись гальки, перекатился на живот и выкарабкался на берег, растирая руки и хлопая по дряблым предплечьям, чтобы восстановить кровообращение.

— А сегодня бодрит, — сказал он, проходя мимо нас. — И все равно пропускать нельзя. Я без моциона не могу.

— Вы что, каждый день так? — спросила Фиона.

— Каждый — последние тридцать лет. — Старик вернулся к стопке одежды и принялся растираться полотенцем. — Положил себе за правило — первым делом с утра. Сегодня, конечно, все иначе с этим Рождеством и прочим. Полный дом внуков, я вот только сейчас удрал, а то все подарки ведь нужно было посмотреть.

Фиона отвела взгляд, когда дед начал мучительный труд — стягивать плавки, придерживая на месте полотенце.

— А вы отсюда будете? — спросил он. — Или так приехали?

— Мы из Лондона, — ответила Фиона.

— Понятно. От суеты решили удрать. Почему бы и нет, собственно? Вопящие детки, бабушка ломает зуб о грецкий орех — это для вас чересчур.

— Ну, что-то вроде, да.

— Не могу сказать, что я вас упрекаю. У нас-то в доме с утра чистое безумие. — Дед вдавил на несколько дюймов пузо в себя и затянул ремень. — Да жену вот только жалко. Индюшка, жареная картошка, начинка да два блюда с овощами на четырнадцать человек. Не много ли от женщины хотите?

Фиона спросила, не мог бы он порекомендовать, где здесь можно пообедать, и дед назвал какой-то паб.

— Там будет битком, учтите, но хозяин — мой друг, поэтому, если меня упомянете, вам, может, уголок и найдется. Скажете, Норман прислал. И на вашем месте я бы здесь долго не засиживался. Идите-ка, покажу, куда вам надо.

Мы поблагодарили его и, как только он покончил с одеванием и аккуратно уложил мокрое полотенце в рюкзак, вышли с ним на дорогу.

— Ух ты, какой у вас велик классный, — сказала Фиона, рассмотрев транспорт деда поближе. — „Кэннондейл“, а?

— Нравится? Подарок от моих старших: сегодня утром меня им огорошили. Я-то в велосипедах понимаю — всю жизнь на них езжу, — так что этот — сущий красавец. И весит вполовину меньше моего старого „Рэйли“: во, поглядите, одной рукой могу его поднять.

— А дорогу как держит?

— Смешно, да? Но не так прихватисто, как я ждал. Я-то чуть за городом живу, дорога там в горку. Так вот, взобрался с трудом.

— Странно. — Фиона присела перед велосипедом и начала изучать заднее колесо. Я смотрел на нее в недоумении.

— А вы как думали — что с семью передачами у меня никаких проблем не будет, а?

Она еще пристальнее всмотрелась в жуткого вида мешанину шестеренок и храповиков в центре колеса.

— Знаете, похоже, у вас тут не та бобина, — сказала она. — Если он гоночный, то тут передаточное число для вас слишком высокое. Все дело в передаче. Это сделано под девяносто оборотов в минуту, а выжимаете вы, наверное, от силы семьдесят пять.

Норман озабоченно посмотрел на нее:

— Так это, значит, серьезно?

— Да нет, не очень. Вам еще повезло, потому что у вас сменные цепные колеса. Нужно будет только цепь ослабить и стопорные кольца снять, а так все и самому можно сделать. — Фиона выпрямилась. — Если судить по виду.

— Можете прокатиться, если хотите, — сказал Норман. — Посмотрим, что скажете.

— Правда? Это было бы здорово. — Фиона развернула велосипед и оседлала его. — Я до перекрестка и обратно, можно?

— Куда хотите.

Мы с дедом смотрели, как она двинулась по дороге — сначала неуверенно, затем постепенно набирая скорость. Под конец Фиона стала совсем неразличимой — только медные волосы трепетали на ветру.

— А хорошо она разогналась, — сказал Норман.

— Привыкла, — ответил я, сам удивившись той гордости за нее, с которой смог это произнести. — Пару месяцев назад сорокамильный благотворительный марафон делала.

— Ну, — доверительно, как мужчина мужчине, подмигнул мне дед, — повезло вам, что я могу сказать? Неудивительно, что вы ею в такой день ни с кем делиться не хотите. Потрясающая женщина.

— Мы не поэтому сюда приехали.

— Да?

— Нет. Мы приехали… ну, скажем, по здоровью. Наверное, так можно назвать. — Желание кому-то довериться было неожиданно сильным. — Я очень волнуюсь, даже не могу вам сказать как. Пытались из врачей хоть какой-то ответ вытянуть, но это длится уже много месяцев: лихорадки, ночная потливость, горло болит ужасно. И я подумал, что сменить обстановку не помешает, — понимаете, морской воздух и все такое. Она сама об этом никогда не скажет, но мы оба просто места себе не находим. А если все окажется серьезно, я даже не знаю, как с этим справлюсь, — честное слово, не знаю.

— Ну что ж, — вздохнул Норман, отведя взгляд и смущенно переминаясь. — Мне не хотелось ничего говорить, но раз вы сами об этом упомянули, то выглядите вы действительно ужасно. — И пока Фиона не подъехала к нам, добавил: — Надеюсь, она вас не очень вымотает.

* * *

Мы испытали судьбу в том пабе, который он рекомендовал. В обеденном зале было очень жарко, полно народу и не продохнуть, но стоило упомянуть Нормана, как хозяин действительно отыскал нам уголок. Проход загораживало расположившееся за большим столом семейство из восьми человек — все очень горластые, если не считать одного нескладного подростка, у которого из носа текли сопли. Он никогда не успевал добыть из кармана платок, и когда чихал, в нашу сторону летели мелкие брызги. Первое блюдо мы заказывать не стали — сразу перешли к индюшке, сухой, нарезанной так тонко, что ломтики на просвет казались прозрачными; ее подали с горкой овощей-утопленников.

— Откуда ты знаешь столько про велосипеды? — спросил я, когда Фиона смело бросилась на штурм этой пугающей конфекции. — Прямо специалист.

Рот у нее был набит индюшкой и брюссельской капустой, и сразу ответить не получилось.

— Пару недель назад я составляла реферат нескольких статей о новых велосипедных передачах. — Она уже приступила к пережевыванию всерьез. — На такое у меня хорошая память. Не спрашивай почему.

— Ни за что бы не подумал, что это входит в твои обязанности.

— У меня довольно пространные обязанности. Там же не просто специальные журналы: мы отслеживаем публикации по множеству тем. Велосипеды, кибернетика, венерические заболевания, космонавтика…

— И космонавтика?

Она заметила мой внезапный интерес.

— Да, а что? Еще одна твоя маленькая страсть, о который ты до сих пор умалчивал?

— Ну, раньше, наверное, так и было. В детстве мне хотелось стать астронавтом. Я знаю, что все мальчишки моего возраста об этом мечтали, но детские увлечения до конца ведь никогда не проходят, верно?

— Странно, — произнесла она. — Я никогда не считала тебя мачо.

— Мачо?

— Символизм всех этих ракет не так уж трудно истолковать, правда? Я уверена, что для среднего мужчины в этом и состоит их прелесть — прорываться в неведомые области…

— Нет, я об этом совсем не думал. Наверное, сейчас это прозвучит чудно, однако меня привлекала… — Я попытался подобрать слово, ничего не вышло, поэтому я удовольствовался тем, что есть: — Наверное, лирика всего этого. — Похоже, Фиону это не убедило. — Настоящим героем для меня был Юрий Гагарин. Ты когда-нибудь читала, как он описывал то, что увидел с орбиты? Это же почти стихотворение.

Она недоверчиво рассмеялась.

— И ты мне сейчас его прочтешь, что ли?

— Погоди-ка. — Я закрыл глаза. Слова эти я не пытался вспоминать уже много лет. — „Хорошо различима дневная сторона Земли“, — начал я, а затем медленно повторил: — „Различаю складки местности, снег, лес… Вот сейчас открыло складки гор. Пролетаю над морем. Такая пленка над Землей, даже земной поверхности практически становится не видно. Небо, небо черное, черное небо, но звезд на небе не видно. Вижу горизонт Земли. Выплывает. Но звезд на небе не видно. Видна земная поверхность. Земная поверхность видна в иллюминаторе. Небо черное. И по краю Земли, по краю горизонта такой красивый голубой ореол, который темнеет по удалении от Земли. Вижу горизонт Земли. Очень такой красивый ореол. Сначала радуга от самой поверхности Земли и вниз. Очень красиво“[99].

Пока я это произносил, Фиона отложила нож с вилкой и слушала очень внимательно, подперев подбородок ладонью.

— Вся моя спальня была заклеена его портретами. Я даже рассказы о нем писал. А потом, в ту ночь, когда он разбился… — Я нервно хохотнул. — И можешь этому не верить, если не хочешь, но в ту ночь, когда он погиб, мне приснился сон о нем. Мне приснилось, что я — это он, пикирую к земле в горящем самолете. И после этого я не вспоминал о нем много лет. — Лицо Фионы оставалось непроницаемым — я понял, что она не сильно верит моему откровению. Поэтому закончил оправданием: — Ну вот, а в детстве это произвело на меня сильное впечатление.

— Нет, я тебе верю, — сказала Фиона. — Я просто пыталась кое-что вспомнить. — Она откинулась на спинку стула и посмотрела в окно, забрызганное дождевыми каплями. — Где-то в прошлом году мне нужно было сделать реферат одной газетной статьи. О той катастрофе — кто-то двинул теорию насчет того, что там могло произойти, на основании новой информации. Знаешь, после гласности и прочего.

— И что там говорилось?

— Я многого не помню. Да и статья выглядела довольно неубедительно, как мне показалось. Что-то о втором самолете, гораздо больше гагаринского: он пересекал траекторию полета, и Гагарин попал в полосу сильной турбулентности, как раз когда выходил из облака. Что и сбило его с курса.

Я покачал головой.

— У меня теория лучше. На самом деле — та же самая, что и у большинства людей. От него избавились советские власти, потому что он слишком насмотрелся на Запад, ему там понравилось, и он, возможно, собирался сбежать.

Фиона улыбнулась — нежно, но вызывающе.

— Думаешь, все можно свести к политике, да, Майкл? Тебе это сильно упрощает жизнь.

— Ничего простого я в этом не вижу.

— Нет, политика, конечно, может быть сложна, я это понимаю. Но мне всегда кажется, что тут кроется нечто предательское. Постоянно соблазняет нас поверить, что всему найдется то или иное объяснение — нужно лишь достаточно пристально вглядеться в факты. Ведь именно это тебя интересует, правда? Все объяснять?

— А какова альтернатива?

— Дело не в этом. Я просто говорю, что в расчет следует брать и другие возможности. Даже те, что покрупнее.

— Например?

— Например… ну, предположим, он действительно погиб случайно. Предположим, его убило стечение обстоятельств — не больше и не меньше. Разве это не страшнее твоей маленькой теории заговора? Или, предположим, это было самоубийство. В конце концов, он видел то, чего не видел ни один человек, — невозможно прекрасные вещи, если верить его же словам. Может, ему так и не удалось возвратиться к реальности и тот полет стал кульминацией чего-то иррационального, какого-то безумия, сжигавшего его изнутри — там, куда не дотянутся ни ты, ни твоя политика. Мне кажется, тебе такое бы тоже не понравилось.

— Ну, если ты хочешь об этом посентиментальничать…

Фиона пожала плечами.

— Может, конечно, я и сентиментальна. Но понимаешь, слишком цепляться за догму тоже опасно. Видеть все только черно-белым.

Я не нашелся что ответить и сосредоточился на том, чтобы нанизать три волглые горошины на зубец вилки. Следующий вопрос Фионы застал меня врасплох:

— Когда ты мне расскажешь, почему ты поссорился со своей мамой в том китайском ресторане?

Я поднял голову:

— Довольно резкая смена темы.

— Это вообще не смена темы.

— Я не очень-то тебя понимаю, — пробормотал я, снова опуская взгляд на тарелку.

— Ты уже несколько месяцев обещаешь мне рассказать. Ты даже хочешь мне рассказать — это видно. — Поскольку никакой реакции от меня не последовало, она продолжала размышлять вслух: — Что она могла сказать, чтобы так сильно тебя обидеть? Так сильно, чтобы тебя раскололо надвое? Одна половина отказывается ее прощать, поскольку хочет видеть все черно-белым, а другая… Другую ты с тех пор пытаешься в себе придушить.

Я ничего не ответил. Только гонял по тарелке ломтик индюшатины, макая его в густую маслянистую подливку.

— Ты вообще знаешь, где она сегодня? Чем занимается?

— Дома сидит, наверное.

— Одна?

— Вероятно. — Наконец я сдался. — Послушай, назад возврата быть не может. Вместе нас все равно удерживал только отец. А как только он умер… все кончилось.

— Но вы же все равно с ней встречались после его смерти. Все произошло ведь не поэтому.

Мне не хотелось ей ничего рассказывать — вот что самое странное. И я отчаянно хотел ей все рассказать. Но признание следовало из меня вырвать — клочок за клочком, и процесс этот только начинался. Я не намеревался ему препятствовать, не хотел выглядеть нарочито загадочным. Просто так получалось само собой.

Я сказал:

— Люди могут умирать и не один раз.

Фиона внимательно посмотрела на меня. И сказала:

— Давай-ка пропустим пудинг и пойдем отсюда?

* * *

Это была ссора — в каком-то смысле, хотя никто из нас не мог с уверенностью сказать, с чего она началась. Мы ушли из паба молча и по пути к машине обменялись лишь несколькими словами. Мне не хотелось упускать последние полчаса дневного света, и по пути домой я предложил быстро прогуляться по Южным холмам. Мы с Фионой шли рука об руку, безмолвно похоронив наши разногласия, какими бы они ни были, и местность вокруг в солнечный день была бы красивой, но теперь, когда подкрадывались холодные сумерки, выглядела нагой и неприступной. Фиона, судя по всему, очень устала.

В действительности меня поразило, как она умудрилась продержаться настолько долго, поэтому, когда мы поехали дальше, я вовсе не удивился, что она задремала. Я поглядывал на покойное лицо Фионы — оно напоминало мне о той близости, даже о той чести, что я испытал, когда прокрался в комнату Джоан и несколько минут смотрел на нее спящую. Однако теперь ощущение было обманчивым: глядя на Фиону, я не чувствовал, что заглядываю в прошлое, совсем наоборот. Ибо с каждым взглядом украдкой (я все-таки старался смотреть и на дорогу) казалось, будто мне даровано мельком увидеть нечто новое и немыслимое — то, в чем я много лет без нужды себе отказывал: будущее.

Мы остановились лишь раз — на заправке, где я купил себе „Смартиз“ и батончик „Йорки“. Когда я вернулся к машине, Фиона крепко спала.

* * *

И все же каких-то шесть дней спустя…

Неужели это правда?

И все же каких-то шесть дней спустя

* * *

Наверное, я не смогу об этом.

4

На следующий день после Дня подарков пришла рождественская посылка с книгами из „Павлин-пресс“. Внутри лежала записка от миссис Тонкс — она извинялась, что не отправила книги раньше. Я не смог заставить себя ни посмотреть их, ни даже развернуть. Днем я отправился на квартиру Финдлея взглянуть на украденные бумаги. Ничего нового из них я не узнал. Письмо Табиты — очевидное свидетельство того, что она действительно некогда написала издателям с просьбой обеспечить ей мои услуги, хотя я ни сном ни духом не ведал о ее существовании, — не заинтриговало, не озадачило и даже не встревожило меня. Промелькнул легкий интерес, и только. Семейство Уиншоу со всей своей беспощадной, фантастической, жадной до власти жизнью никогда не казалось от меня дальше, чем сейчас. Что же до конверта, в котором якобы лежала разоблачительная фотография Элис, то я даже не стал его открывать.

Фиона теперь стала для меня всем на свете.

На следующий день ей назначили повторный визит в клинику, и на сей раз я намеревался ее сопровождать. Ей почему-то стало заметно хуже, чем тогда на берегу. А мне казалось, что поездка пойдет ей на пользу. Но кашель вернулся, резче прежнего, и она жаловалась, что ей не хватает воздуха: когда мы вечером поднимались к ней в квартиру, пришлось останавливаться на трех площадках из четырех.

Назначено было на половину двенадцатого. Мы целую вечность прождали автобуса и опоздали в больницу на несколько минут. То было викторианское уродство из черного кирпича — я бы решил, что оно больше подходит для наказания рецидивистов, нежели для излечения хворых. Все равно никакой разницы: Фиону вызвали в кабинет далеко после двенадцати. Я остался ждать в приемной, стараясь не терять остатков оптимизма в этом непреклонно унылом интерьере: тошнотворный бледно-желтый декор, сломанная кофеварка, уже ограбившая нас на шестьдесят пенсов, придурковатая система отопления (одна гигантская чугунная батарея жарила во всю мочь, остальные не были подключены вообще; время от времени трубы на стене клокотали, фыркали и заметно сотрясались, кроша штукатурку). Вытерпеть все это я смог лишь минут пять и уже совсем было собрался выйти прогуляться, когда вернулась Фиона — раскрасневшаяся и возбужденная.

— Уже отпустили? — спросил я. — Быстро они.

— Они не могут найти мою карточку, — ответила она, направляясь мимо меня к выходу.

Я поспешил за ней.

— Что?

Мы снова оказались на улице. Холодина стояла жуткая.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что они не могут найти мою карточку и историю болезни. Искали сегодня утром и не нашли. Наверное, забрала какая-то секретарша. В сущности, бумаги потерялись где-то в их системе. Они говорят, во всем виноваты праздники.

— Так, а тебе теперь что делать?

— Назначили еще раз на следующую неделю.

Меня захлестнуло праведным раздражением.

— Фиона, они не могут постоянно так помыкать тобой. Ты же болеешь, господи ты боже мой. Нельзя, чтобы у тебя портилось здоровье из-за кучки каких-то идиотов. Мы этого не потерпим.

То была пустая бравада, и мы оба это знали.

— Заткнись, Майкл. — Она с полминуты неистово откашливалась, скрючившись и опираясь на больничную стену, потом выпрямилась. — Пошли. Мы идем домой.

* * *

Наступил канун Нового года.

Первоначальный план был снова сходить в „Мандарин“. В обед я позвонил им и, немного попрепиравшись, смог заказать столик на двоих, но к вечеру стало ясно, что Фиона не в состоянии никуда идти, поэтому я пообещал приготовить ей ужин сам. На Кингз-роуд была открыта большая континентальная бакалея; я купил рыбы, сыра, пасты и консервированных креветок в надежде соорудить лазанью с морепродуктами. Еще взял вина и свечей. Мне хотелось, чтобы Новый год стал для нас событием. К Фионе я зашел около семи — с трудом дыша, немного бледная, она сидела в постели. Температура поднялась. Есть ей не очень хотелось, но названием еда ей понравилась. Казалось, мысль о такой еде ее забавляет.

— Хочешь, чтобы я переоделась? — спросила она.

— Конечно. Я могу даже свой старый смокинг достать, если найду.

Она улыбнулась.

— Жду не дождусь.

— Я зайду за тобой в девять. Как тебе такой план?

Смокинг отдавал затхлостью и плесенью, а воротник парадной рубашки оказался слишком туг, но я все равно переоделся. В девять лазанья побулькивала вполне удовлетворительно, стол был накрыт, вино приятно охладилось. Я вошел к Фионе. В гостиной ее не оказалось. Я окликнул ее — никто не ответил. Внезапное предчувствие повело меня в спальню.

Фиона стояла на коленях на полу перед открытым гардеробом. На ней было длинное синее платье из хлопка, еще не застегнутое на спине. Она медленно раскачивалась взад-вперед и пыталась набрать в грудь воздуху. Я опустился на колени рядом и спросил, что случилось. Она ответила, что пока одевалась, чувствовала себя все слабее и слабее, а когда искала в нижнем ящике гардероба колготки, поняла, что не может вздохнуть. Я потрогал ей лоб — очень горячий, весь влажный. А сейчас ты можешь дышать, спросил я. Она ответила, да, но, наверное, пока не в состоянии встать. Я сказал, что сейчас вызову врача. Она кивнула. Я спросил, где его номер.

Между отрывистыми, высокими вдохами ей удалось произнести:

— …фон.

В прихожей около телефона лежала адресная книжка. Минуту или две я вспоминал, как зовут ее врача.

— Доктор Кэмпион? — спросил я, когда трубку наконец сняли.

Автоответчик направил меня на другой номер. В этот раз я попал в диспетчерскую службу. На другом конце провода мужчина просто спросил, с каким врачом я пытаюсь связаться и срочный ли у меня вызов. Когда я сообщил ему, что произошло, он ответил, что дежурный врач перезвонит мне, как только сможет.

Телефон зазвонил через три-четыре минуты. Я начал было объяснять врачу, что случилось, — мне хотелось покончить с этим как можно быстрее, чтобы вернуться к Фионе, но не тут-то было. Поскольку врач о ней никогда раньше не слышал, никогда ее раньше не обследовал, не видел ни карточки, ни истории болезни и его вообще о ней не предупреждали, мне пришлось все объяснять с самого начала. Потому он спросил, считаю ли я, что это серьезно. Конечно серьезно, еще как серьезно, ответил я, но сразу понял, что мне он не поверил. Он решил, что я просто вызываю его к человеку с сильной простудой. Но сдаваться я не собирался. Я сказал, что он сам должен приехать и осмотреть ее. Он ответил, что у него сначала еще два больных и оба — в критическом состоянии, как он их описал, но к нам он выедет, как только освободится.

Я помог Фионе лечь в постель. Дыхание у нее чуточку улучшилось. Я вернулся к себе, выключил плиту, задул свечи. Вылез из смокинга и вернулся к Фионе.

Она была так красива, так

* * *

Врач приехал где-то в десять пятнадцать. Я хотел разозлиться, что он ехал так долго, но врач не дал мне повода — он был очень мил и профессионален. Собственно, сделал он немного — лишь послушал ее, смерил пульс и задал мне несколько вопросов. Он понял, что Фиона очень больна.

— Мне кажется, ее лучше отвезти в травмопункт, — сказал он.

Такого я ожидал меньше всего.

— В травмопункт? Но я думал, это для несчастных случаев.

— Для срочных тоже, — ответил врач. Вырвал листок из блокнота, нацарапал на нем четыре слова и запечатал в конверт, который вытащил из своего чемоданчика. Проделывая это, он сам одышливо и крайне выразительно сопел. — Захватите с собой эту записку. Для дежурного врача. У вас есть машина?

Я покачал головой.

— Такси сегодня вы, вероятно не дождетесь. Давайте я лучше сам вас отвезу. Мне все равно по пути.

Мы собрали Фиону — помогли ей надеть на платье два свитера, толстые шерстяные носки и сапоги. В конце сборов выглядела она довольно нелепо. Я полудонес-полудовел ее по лестнице до машины, и через несколько минут мы уже сидели в новеньком синем „рено“. Я старался держаться спокойно, но, сам того не осознавая, скомкал записку врача в кулаке в тугой шарик. Когда мы приехали в травмопункт, я как мог постарался разгладить конверт обратно.

* * *

Травмопункт, хоть и не такой запущенный, как поликлиника, все равно выглядел переполненным и пустынным одновременно. Дела тут шли бойко. Тротуары подморозило, и в приемной сидело несколько человек с мелкими травмами, а поскольку все-таки близился Новый год, пара жертв пьяных драк тоже имелась — фонари под глазами, разбитые головы. Наплыва ожидали чуть позже. В то же время в приемном покое царило какое-то отчаянное легкомыслие и ощущался праздник: стены увешаны убогонькими гирляндами, и у меня сложилось впечатление, что в одном из дальних кабинетов персонал уже встречает Новый год. На некоторых медсестрах, бегавших взад-вперед, были дурацкие раскрашенные шляпки, а у женщины за стойкой был включен радиоприемник, настроенный на „Радио-2“. Я отдал ей записку врача и показал на Фиону, присевшую на лавку, однако женщина не сочла дело стоящим внимания. Тут-то я и понял, что врач не был так уж профессионален, как я считал: он забыл позвонить сюда и предупредить, что мы едем. Женщина велела нам подождать медсестру, которая придет и запишет все детали. Мы просидели двадцать минут — никакая сестра так и не появилась. Я обнимал Фиону, она вся дрожала. Мы не разговаривали. Затем я снова подошел к стойке и спросил, что происходит. Женщина извинилась и ответила, что ждать осталось недолго.

Через десять минут появилась медсестра и начала задавать вопросы. На большинство отвечал я — Фиона просто не могла. Сестра помечала что-то на листках, приколотых к планшету. Вскоре она, похоже, пришла к какому-то решению и сказала:

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Пока она вела нас по коридору, я осмелился выдавить из себя кроткую жалобу:

— Похоже, у вас сегодня не очень много врачей.

— Только один травматолог. Он смотрит и мелкие травмы, и крупные, поэтому дел у него по горло. А чуть раньше поступил очень серьезный больной. Под самый Новый год — вот уж не повезло, так не повезло.

Я так и не понял, кому, по ее мнению, не повезло — больному или персоналу, но переспрашивать не стал.

Она привела нас в крохотный кабинет без окон — там стоял только столик на колесиках и практически больше ничего — и вручила Фионе больничный халат.

— Ну вот, дорогая моя. Сами сможете надеть?

— Наверное, мне лучше выйти?

— Пусть останется, — проговорила Фиона медсестре.

Я отвернулся к стене и не смотрел на нее, пока она переодевалась. Я никогда не видел Фиону без одежды.

Медсестра смерила ей температуру, пульс и давление. И исчезла. Примерно через четверть часа нас осмотрел дежурный травматолог — затравленного вида человечек, бросивший нам лишь несколько слов мимоходом. Он сразу приложил стетоскоп к груди Фионы.

— Ничего потрясающего здесь нет, — сказал он. Потом опять пощупал ей пульс, глянул на какие-то цифры в таблице, оставленной медсестрой. — Хмм. Судя по всему — простая грудная инфекция. Наверное, придется несколько деньков полечиться. Я сообщу в приемный покой, а пока посмотрим, получится ли нам сегодня же сделать рентген: при условии, что там не очень большая очередь.

— Ей уже делали рентген, — сказал я. Врач вопросительно посмотрел на меня, — Не сегодня. Несколько недель назад. Ее лечащий врач — доктор Кэмпион — отправил ее сюда, и здесь ей сделали рентген.

— Кто консультировал?

Этого я не помнил.

— Доктор Сиэрл, — проговорила Фиона.

— Что показали снимки?

— Мы не знаем. Когда она пришла в первый раз, врач не появился, а в следующий — пару дней назад — они не смогли найти историю болезни. Сказали, что потерялась где-то в системе.

— Так ее, наверное, уже вернули в регистратуру. Сегодня получить документы мы никак не сможем. — Он снова пришпилил таблицу к столику. — Я сейчас вызову регистратора, а она найдет вам доктора Бишопа. Наш постоянный стажер, — объяснил он Фионе. — Он подойдет к вам через несколько минут.

С этими словами он ушел, задернув за собой полог. Мы с Фионой переглянулись. Она мужественно улыбнулась мне.

— Ну что ж, — сказала она, — по крайней мере, он, похоже, не считает, что у меня что-то не так с грудью.

— А я никогда не считал, что у тебя что-то не так с грудью, — ответил я. Не спрашивайте зачем: я знаю, людям в кризисной ситуации полагается глупо шутить — но не настолько же глупо. Однако Фиона постаралась рассмеяться; наверное, здесь и наступил в каком-то смысле поворотный момент — окончательное признание моего физического влечения к ней, от которого я бежал последние несколько недель.

Но момент скоро прошел.

Доктор Бишоп не задержался. Молодой, долговязый, под глазами — мешки, а сам выглядит так, точно его тяжело контузило или он напился до беспамятства. Мне показалось, что он не спал по меньшей мере часов тридцать.

— Так, ладно, мы с сестрой тут все обсудили, — сказал он, — и решили, что вам лучше всего как можно быстрее найти кровать. Сегодня у нас хлопотная ночь, поэтому все временные места для травмированных наперечет. Так будет лучше и для нас, и для вас. В рентгенологии у них сейчас запарка, поэтому снимки сделаем утром. Первым делом. Но в любом случае, как только вы окажетесь в палате, вам сделают первую инъекцию антибиотиков.

— Но понимаете, в чем все дело, — начал было объяснять я, — у нее на шее этот комок, и мы думали, не связано ли это как-то с…

— Самое главное — найти кровать, — перебил доктор Бишоп, — И самое трудное. Если мы найдем вам кровать, нам сразу станет очень весело.

— А это долго? Мы ждем уже…

— Сегодня здесь — уж как повезет.

И с этим тревожным замечанием он испарился. Через пару минут в комнату просунулась голова медсестры:

— У вас все в порядке?

Фиона кивнула.

— Тут у нас некоторые наверху отмечают. Безалкогольными напитками то есть. Ну, просто Новый год встретить. Может, вам чего-нибудь принести?

Фиона подумала:

— Какой-нибудь сок, если можно. Апельсиновый или что-нибудь.

— Похоже, как раз апельсиновый у них кончается, — с сомнением ответила медсестра. — Я посмотрю, что осталось. А „фанта“ подойдет?

Мы дали ей понять, что „фанта“ подойдет, и нас снова оставили в покое — судя по всему, надолго. Я не мог придумать, что бы сказать Фионе, лишь спрашивал, как она себя чувствует. Она очень устала. Жаловалась только на это — очень устала. Ни двигаться, ни садиться ей не хотелось — она только лежала на столике и держала меня за руку. Сжимала ее, если точнее. Ей было очень страшно.

— Почему же так долго? — Это все, что я мог выжать из себя в смысле светской болтовни.

За несколько минут до полуночи я вышел в коридор — посмотреть, что происходит. Озираясь в поисках знакомой фигуры, я заметил в отдалении дежурного травматолога. Он бежал к приемному покою. Я ринулся за ним с криками „извините“, но тут он встретился с группой медсестер — они везли на каталке кого-то без сознания. Я остановился невдалеке, а врач принялся расспрашивать их. Человека, судя по всему, доставили только что — полумертвым нашли в машине. Серьезно и тихо говорили что-то об отравлении выхлопными газами, сомневаясь, выживет ли. Я бы не обратил внимания, но тележка проехала мимо, и я бросил взгляд на лицо человека — почему-то оно показалось мне отдаленно знакомым. Какой-то миг я даже был уверен, что где-то видел его раньше. Но такое ощущение могло возникнуть от чего угодно: мы несколько раз могли встречаться на улице, — и я сразу же забыл о нем, когда меня кто-то похлопал по плечу. Я обернулся: на меня смотрела сияющая медсестра.

— Мистер Оуэн? У меня для вас хорошие новости.

Сначала я не понял, но постепенно ум прояснился — я думал только о Фионе, о том, как срочно найти для нее кровать, — и я беспомощно, с облегчением просиял тоже. Но улыбка моя застыла, как только я понял, что сестра вталкивает мне в протянутые руки две пластмассовые мензурки.

— Оказывается, у них остался апельсиновый сок, — сказала она. — И послушайте. — Из приемника на стойке донесся перезвон Большого Бена. — Двенадцать. С Новым годом вас, мистер Оуэн. С новым счастьем.

Марк

31 декабря 1990 г.

Когда стало ясно, что война с Саддамом Хусейном неизбежна, Марк Уиншоу решил отпраздновать это событие, закатив на Новый год особо изощренную вечеринку. Как таковых друзей у него не было, но ему все равно удалось собрать больше ста пятидесяти гостей: отчасти их привлекло обещание блистательного общества друг друга, отчасти — слухи о неумеренном гостеприимстве, которым славился дом Марка в Мэйфере. Присутствовала кучка политиков и акул пера (включая его родственников Генри и Хилари), а также несколько знаменитостей, но основу списка приглашенных составляли люди средних лет, чья тускло-серая пузатость мало выдавала принадлежность к клану богатейших и влиятельнейших воротил промышленности и торговли. Марк бродил среди гостей, время от времени останавливаясь поздороваться, несколько реже — переброситься парой слов, по преимуществу оставаясь таким же индифферентным и непостижимым, как обычно. Тем временем его юная жена-немка (повторно женился он не так давно), казалось, настолько занята гостями, что весь вечер никто не замечал, чтобы она обратилась к мужу хоть раз. Атмосфера была приподнятой, однако в общем веселье Марк участия не принимал. Почти ничего не пил; танцевал только раз; даже приблизившись к кучке моделей, что по очереди сталкивали друг друга в бассейн в подвале дома, наблюдал издали, без малейшего трепета.

Ничего необычного никто не отметил: знавшие Марка привыкли к его сдержанности. Никакого удовольствия от происходящего он явно не получал, но, с другой стороны, вероятно, он так и не научился получать удовольствие от чего бы то ни было, а уж расслабляться точно никогда себе не позволял. Вечная бдительность была одним из основных условий его благосостояния. В десять тридцать пять, исключительно по заведенной привычке, он поднялся наверх проверить систему безопасности. В хозяйской спальне рядом с единственной (односпальной) кроватью в стенной панели имелась дверца — она вела в комнатку без окон, где всю стену занимали телевизионные экраны и пульт управления. Он терпеливо включил один за другим мониторы и проверил, все ли в порядке. Столовая, кухни, оранжерея; бассейн, спальни, лифты. Кабинет.

Если у Марка и вызвало паническую тревогу то, что он увидел в кабинете, в его глазах опять ничего не отразилось. Он вгляделся в экран пристальнее, убеждаясь, что все понял правильно. Но изображение и так было предельно четким. Над его столом склонился человек в смокинге. Ему удалось взломать замок, и на столе теперь лежали какие-то документы. В руках у человека была компактная видеокамера, которой он медленно водил над столом, записывая содержание каждого документа.

Закончив, человек сложил бумаги в стол, а миниатюрную видеокамеру сунул себе в брючину. Выглядел он чуть ли не воровато, когда поднял голову и огляделся, хоть и не заметил камеру наблюдения, скрытую за бра на стене и следившую за каждым его движением. Тут-то Марк и узнал его. Это был Пакард.

Марк вышел из караульного помещения и спустился на лифте в цокольный этаж, спокойно переваривая новую информацию. Он был зол, но не удивлен. Чего-то подобного он ожидал и раньше: чего-то подобного всегда ожидаешь. В каком-то смысле это даже было естественно, поскольку Марк припомнил теперь одну деталь: когда они только познакомились с Пакардом, у того и тогда была видеокамера.

1983–1990

Грэм закончил колледж, сохранив все свои идеалы, но семь лет спустя его студенческий радикализм, судя по всему, остался в прошлом: теперь Грэм занимал менеджерскую должность в „Мидландских железных изделиях“ — компании под Бирмингемом, поставлявшей на международный рынок прецизионные механические станки. У него были дом, жена и служебная машина, добрую часть года он проводил в зарубежных командировках за счет работодателей и был на „ты“ с кучкой самых влиятельных предпринимателей и промышленников Британии. По всем признакам его карьера выглядела хорошо продуманной и целенаправленной; однако соратников по совету директоров шокировала бы ее подлинная цель.

В Бирмингем он приехал вскоре после выпуска и устроился программным директором небольшого элитарного кинотеатра, который вскоре после его приезда обанкротился — прямо посреди месячника фильмов Джона Кассаветиса. Грэм записался на пособие для безработных и несколько месяцев не занимался вообще ничем, но потом один из новых соседей по квартире решил жениться и попросил Грэма снять свадьбу на видео. Результат сочли настолько профессиональным, что Грэм решил воспользоваться одной из „предпринимательских ссуд“ миссис Тэтчер и войти в мир бизнеса. Сначала он ограничивался свадьбами, затем расширил сферу действий и принялся снимать рекламные ролики для местных компаний. Не совсем так он представлял свою роль подрывного визионера, но деньги были приличные, а совесть он врачевал тем, что бесплатно работал на лейбористскую партию и различные кооперативы, союзы и женские инициативные группы в том районе. Все вечера он просиживал над номерами „Скрин“, „Трибьюн“, „Сайт-энд-Саунд“ и „Морнинг стар“ и мечтал о документальном фильме, который когда-нибудь снимет: полнометражный шедевр, где использует все умопомрачительные возможности кинематографа и призовет всемирный заговор капиталистов к безжалостному, неопровержимому ответу. В частности, мечтал он снять фильм о рынке вооружений — в нем объединятся политика Кена Лоуча или Фредерика Уайзмена[100] и скандальность сюжета и соблазнительная блистательность фильма про Джеймса Бонда.

Казалось, в ближайшее время мечте сбыться не суждено; однако началось все раньше, чем он воображал, причем появилось, откуда не ждали. В „Пакард-Промо“ — как теперь называла себя компания, состоявшая из одного человека, — весной 1986 года обратились „Мидландские железные изделия“. Более солидных контрактов Грэму прежде никогда не предлагали: фирме хотелось получить получасовой видеофильм обо всех этапах их производственного процесса. Бюджет был сравнительно велик, снимать следовало на пленку с высоким разрешением и стереозвуком. Грэм не отступал от полученных инструкций ни на шаг, и когда представил рабочую копию директорам, те приняли ее с немалым воодушевлением. За просмотром последовала оживленная дискуссия: его безжалостно выспрашивали, что он думает об упаковке и дистрибуции конечного продукта, и Грэму стало быстро понятно, что он столкнулся с новичками, на которых его банальные предложения производят какое-то чрезмерное впечатление. На следующий день управляющий директор мистер Райли пригласил его к себе в кабинет и предложил возглавить отдел маркетинга. Грэм не имел никакого намерения переселяться в этот район и предложение вежливо отклонил.

Однако два дня спустя случилось такое, что заставило его передумать. Готовясь к окончательному монтажу, он снимал общие планы заводских цехов, когда появился мистер Райли. Его сопровождал аккуратный человек, похожий на крысу, — ему, судя по всему, устраивали экскурсию с показом новейшего оборудования. Заметив Грэма с камерой, они подошли к нему, и мистер Райли попросил прервать съемку: на этом явно настаивал гость. Вблизи Грэм узнал его, хотя видел это лицо много лет назад — в журнальной статье о незаконной торговле оружием с Южной Африкой.

— Не проблема, — сказал он, надевая крышку на объектив камеры. Потом протянул руку: — Грэм Пакард, „Пакард-Промо“.

Незнакомец взял его руку в свою и неуверенно пожал:

— Марк Уиншоу, экспортно-импортная компания „Авангард“.

— Приятно познакомиться. — Грэм повернулся к мистеру Райли. — Новый контракт завариваете? — в лоб спросил он.

Мистер Райли выпятил грудь и ответил со смесью гордости и подобострастия:

— Начало долгих и плодотворных отношений, я надеюсь.

Вот в тот момент Грэм и принял несколько решений, причем мгновенно. Если „Железные изделия“ ведут дела с Марком Уиншоу, означать это может одно: сознавая это или не сознавая, они будут поставлять свои станки для производства вооружений — вероятно, в Ирак, который становился на военные рельсы быстрее остальных стран Ближнего Востока. Судя по замечанию мистера Райли, контракт обещал быть большим и долговременным. Если Грэм устроится на работу в компанию, он получит все шансы, чтобы следить за этой сделкой, а возможно, и накапливать необходимые контакты, — короче говоря, влезет во всю их сеть, которую хотел сделать предметом фильма и которая до сих пор оставалась для него безнадежно недоступной.

Поэтому в тот же день перед тем, как уйти домой, он попросил мистера Райли об аудиенции и, к вящему удивлению и восторгу управляющего, сказал, что пересмотрел свое решение и теперь готов принять предложенную должность. Два следующих года он проявлял себя таким ревностным членом команды, что повышения и дополнительные сферы ответственности следовали одно за другим, пока он не перешел из отдела маркетинга в отдел планирования, оттуда — в отдел расширения, а в 1989 году (вскоре после свадьбы) достиг пика своей карьеры в „Железных изделиях“: ему поручили представлять фирму на Первой Багдадской международной ярмарке военной продукции, открывшейся в апреле, в день рождения Саддама Хусейна.

Тогда же, стоило мистеру Райли и Марку Уиншоу выйти из цеха, Грэм взял камеру и поспешил наверх, в зал совета, откуда открывался превосходный вид на автостоянку и передний двор. К счастью, в зале никого не было. Грэм встал под окном на колени так, чтобы над подоконником оставался только объектив, который он навел на две фигуры внизу: мужчины дружелюбно беседовали и жали друг другу руки перед красным „БМВ“ Марка.

Работа над шедевром кинодокументалистики началась.

1990

— База Квалат-Салех, — говорил Грэм, — состоит из двенадцати подземных авиационных ангаров из железобетона, в которых могут размещаться два десятка самолетов. Взлетают они с подземного пандуса со включенными тормозами и форсажем.

Послушав собственный голос в наушниках, он остался недоволен: невыразительно, неубедительно. Но это лишь тестовый комментарий, чтобы он смог синхронизировать звук и картинку. Когда фильм будет готов, он наймет актера, кого-нибудь известного своими левыми симпатиями, чей голос будет звучать авторитетно и властно. Алана Рикмана хотя бы или Энтони Шера[101]. Конечно, лишь в том случае, если удастся подкрепить проект реальными деньгами; но на этом фронте Грэма переполнял оптимизм. Предварительные разговоры с Аланом Бимишем, главой отдела политики в одной из крупнейших телекомпаний ИТВ, вселили в него надежду. Пока я сижу в этом кресле, сказал Бимиш, я сделаю все от меня зависящее, чтобы фильм поддержали.

Темнело. Грэм включил свет и задернул шторы. Монтажная — в действительности задняя спальня их дома в Эджбастоне — располагалась прямо над кухней, и он слышал, как Джоан внизу заканчивает готовить ужин.

— Трехкилометровые взлетные полосы, — сказал голос с пленки, — были проложены за глиноземными дюнами так, что их можно увидеть только с очень близкого расстояния.

Апрель 1987 г.

В джипе по пути из Квалат-Салеха к полигону иракский генерал спросил, что Марк по этому поводу думает.

— Неплохо, — ответил тот. — Хотя казармы показались мне довольно уязвимыми.

Генерал пожал плечами:

— Все сразу иметь невозможно. Людей заменить легче, чем машины.

— Вы считаете, эти бронедвери выдержат?

— Думаем, да. — Генерал рассмеялся и положил руку Марку на плечо. — Я знаю, вам хотелось, чтобы мы купили их у британцев только потому, что они дороже.

— Отнюдь. Просто я патриот, вот и все.

Генерал снова рассмеялся — громче прежнего.

За много лет он научился ценить чувство юмора Марка.

— Вы так старомодны, — подначил он. — Мы живем в эпоху интернационализма, и эти базы тому доказательство. Швейцарские шлюзы, германские генераторы, итальянские двери, британские коммуникационные системы, французские ангары. Что может быть космополитичнее?

Марк не ответил. Глаза его прятались за зеркальными очками, в которых отражалась лишь пустыня.

— Патриот! — повторил генерал, снова хмыкнув шутке англичанина.

Испытания прошли шумно, но удовлетворительно. Из бункера, глубоко врытого в песок, они смотрели, как зона обстрела, выполненная в виде колонны иранских танков, взлетела на воздух в оглушительном грохоте: 155-миллиметровые английские самоходки были развернуты более чем в двадцати километрах. Орудия били даже точнее, чем Марк ожидал: он видел, как возбужденно загорелись глаза у генерала, и знал, что сделка пройдет гладко. По пути в Багдад оба пребывали в отличном настроении.

— Знаете, дело не в том, что наш вождь не восхищается вашей страной, — сказал генерал, возвращаясь к патриотизму Марка. — А в том, что ему трудно вам доверять. Для него это такая смесь любви и ненависти. В нашей армии до сих пор действуют уставы, разработанные в вашем Военном колледже. Мы отправляем своих людей проходить подготовку на ваших авиабазах и черпаем опыт у вашего Специального военно-воздушного полка[102]. Лучше британского военного образования нет ничего. Уж я-то это знаю — сам учился в Сандхерсте. Если бы только ваш военный гений подкреплялся благородными намерениями в сфере дипломатии.

Перед тем как въехать в центр Багдада, они сделали крюк и осмотрели химические лаборатории „Дьяла“ в Салман-Паке, где под видом университетских научно-исследовательских корпусов располагался завод по производству нервно-паралитического газа. Сюда Марк приезжал уже в третий или четвертый раз, но и теперь, когда охрана пропустила их через укрепленные ворота и они оказались в одной из лабораторий, масштабы и эффективность работы неизменно поражали.

— Германское машиностроение — лучшее в мире, спору нет, — говорил генерал. — И знаете почему? Потому что немцы не просто нация оппортунистов. В Германии есть люди, действительно верящие в то, чего мы пытаемся достичь в Ираке. Этому британцам стоит поучиться. Мы с вами не в том возрасте, чтобы хорошо помнить, что было до пятьдесят восьмого года, когда почти вся наша техника поступала из Великобритании, однако ностальгировать по тем временам можно. Никакого достоинства в тайных сделках нет. Нам нужны союзники, понимаете? Нам нужны прочные отношения. Вас же интересуют только сделки.

Продолжая экскурсию, генерал объяснил, зачем он снова привез Марка в лабораторию. Их беспокоили побочные воздействия высоколетучих химикатов, и требовалось найти подрядчика, который установил бы им аппараты по очистке воздуха.

— Я рад слышать, что вас так заботит охрана окружающей среды, — сказал Марк.

Его другу эта шутка понравилась, кажется, даже больше шутки о патриотизме.

— Нашим техникам мы должны создавать лучшие условия для работы, — ответил генерал. — В конце концов, они занимаются важными исследованиями в области ветеринарии.

И как бы для того, чтобы нагляднее проиллюстрировать сказанное, на обратном пути к машине провел Марка мимо псарни. Их беседу заглушил вой гончих, на которых собирались испытывать действие нервно-паралитического газа. Ближайшие мусорные контейнеры были доверху завалены трупами их предшественников.

Май 1987 г.

Марку не пришлось долго искать эти воздухоочистители. Он отправился к пожилому немецкому промышленнику, уже поставлявшему оборудование в лабораторию Салман-Пака и доказавшему свою надежность и расторопность. Марку всегда нравилось приезжать к нему в поместье в долине Рейна, где контракты подписывались в величественном кабинете под большим портретом Гитлера в золоченой раме, а чай подавала красивая и юная дочь хозяина. Сегодня же, в знак особого расположения, Марку предложили дополнительное развлечение: промышленник отомкнул шкафчик, в котором стоял старый катушечный магнитофон, подключенный к динамику в радиоле 1930-х годов. Потом включил пленку, и Марк услышал знакомый голос: следующие десять минут изо всех эркеров кабинета, понад летними лужайками, до самого берега искрившейся на солнце реки разносился рев самого фюрера, переполненного ораторским запалом.

— Я до сих пор помню, как впервые услышал эту речь, — вымолвил промышленник, когда пленка закончилась, — Сидел на маминой кухне. Все окна открыты. Свет падает на стол. Воздух так и звенит от энергии и надежды. Сказочное было время. Что ж… можно ведь старику время от времени потосковать немного о молодости, нет? Некоторым достаточно банального романтического стишка или сентиментальной песенки. А для меня таким навсегда останется этот изумительный голос. — Хозяин закрыл дверцу и тщательно замкнул шкафчик. — Саддам Хусейн — хороший человек, — сказал он. — С ним я снова чувствую себя молодым. Помогать ему — большая честь. Полагаю, вы этого все равно не поймете: вы родились в эпоху, когда принципы перестали что-либо значить.

— Если на этом наши деловые переговоры окончены, герр…

— Вы для меня загадка, мистер Уиншоу. Для меня и для многих других, служивших рейху. Кому ваше имя было известно еще до того, как вы появились у нас на пороге.

Марк поднялся и взял свой дипломат. Похоже, тема, затронутая хозяином, его совершенно не интересовала.

— Я отлично знаю, что Саддам Хусейн изготовляет в своих так называемых исследовательских лабораториях. И мне известно, что первой его мишенью станет Израиль. Разумеется, именно поэтому я его и поддерживаю. Он возобновит тот очистительный процесс, который нам так и не дали завершить. Вы понимаете, о чем я, мистер Уиншоу?

— Я взял себе за правило, — ответил Марк, — никогда не интересоваться применением того, что…

— Бросьте, скромность тут ни к чему. Вы — квалифицированный инженер. Инженер-химик. Мне прекрасно известно, что вы помогали одной из наших крупнейших фирм поставлять Ираку в больших количествах „циклон-Б“. Успех очистительного процесса, о котором я говорил, зависит как раз от свободной циркуляции такого товара на рынке, однако наши собственные законы, сдерживаемые абсурдными международными обязательствами, запрещают нам их экспортировать. Поэтому по иронии судьбы наши идеалы осталось поддерживать только таким, как вы, — вольным стрелкам. — Он подождал реакции Марка, но не дождался. — Вы ведь знаете, где производится „циклон-Б“?

— Разумеется. — Марк бывал на заводе много раз.

— Знакомы ли вы с историей этого предприятия? В тысяча девятьсот сорок втором году его чуть было не уничтожили бомбардировщики союзников. С секретным заданием разведать местность британцы отправили туда один самолет, но „люфтваффе“ были предупреждены заранее, и несчастного пилота сбили вместе со всем его экипажем. Вам это ни о чем не говорит?

— Боюсь, что нет. Вы забываете, что это произошло очень давно. Еще до моего рождения.

Какую-то минуту старик пристально смотрел на него, затем дернул витой шнурок у двери.

— Что верно, то верно, мистер Уиншоу. Но, как я уже сказал, вы для меня остаетесь загадкой. — Когда Марк выходил, хозяин добавил: — Моя дочь, если вы желаете ее видеть, сейчас находится в библиотеке.

Декабрь 1961 г.

Для матери своей Марк давно уже стал загадкой, решение которой не дало бы ровным счетом ничего; потому она и не возмущалась, когда он сообщил — через несколько недель после свершившегося факта, — что решил бросить юриспруденцию и пойти изучать химию. Письмо, в котором он излагал эту новость, было одним из его последних писем ей. Стало бессмысленно поддерживать видимость того, что матери с сыном есть о чем поговорить; а еще через два года между ними пролегло и физическое расстояние, усугубившее пропасть непонимания и безразличия.

Приглашение на полувековой юбилей Мортимера дало Милдред редкую возможность взглянуть на благополучную жизнь семейства Уиншоу изнутри. Семья, казалось, забыла о ней на все долгие годы ее вдовства и никакой финансовой помощи — если не считать оплаты школьного и университетского образования Марка — не предлагала. Сама приближаясь к пятидесятилетию, Милдред по-прежнему пыталась прожить на умеренное жалованье секретарши американского виноторговца, базировавшегося в Лондоне. Однажды он объявил ей о своем намерении свернуть бизнес и переехать назад во Флориду, и Милдред уже мысленно покорилась необходимости провести несколько мрачных недель в очередях агентств по найму, когда торговец поразил ее вопросом: не согласится ли она поехать в Америку вместе с ним — но уже не как секретарша, а как супруга? На то, чтобы оправиться от шока, ей потребовалось три дня, после чего она приняла его предложение.

Они мирно жили в бунгало на морском берегу под Сарасотой, пока оба тихо-мирно не скончались зимой 1986 года с интервалом в два месяца. Уехав из Англии, Милдред с сыном больше никогда не разговаривала. Последняя беседа у них состоялась за ланчем в Оксфорде, но даже тогда обоим было трудно общаться друг с другом цивилизованно. Закончилось все тем, что она обвинила сына в том, что он ее презирает.

— „Презрение“ — довольно сильное слово, — ответил Марк. — Я просто не вижу никакого смысла в том, как ты живешь.

Она довольно часто потом вспоминала его реплику — возможно, сидя с мужем на веранде после ужина, глядя на океан и стараясь изо всех сил придумать, где бы ей хотелось оказаться.

1976

Хотя Марк ни разу не разговаривал с матерью после ее отъезда в Америку, один раз он ее видел. Произошло это в самом начале его деловых отношений с Ираком: его тогда познакомили с грубоватым, похожим на медведя человеком по имени Хусейн, представлявшим „Министерство промышленности“; казалось, человек спешит приобрести специализированное оборудование для строительства большого комбината по производству пестицидов. Марк выяснил все его требования и сразу понял, что несколько компонентов, которые тот намеревался выпускать — а именно деметон, параоксон и паратион, — можно легко преобразовать в нервно-паралитический газ. Тем не менее он считал разумным представлять своим потенциальным клиентам проект исключительно как элемент программы развития сельского хозяйства и потому пообещал Хусейну связать его с одной американской фирмой: та сможет поставить ему гигантские коррозиеустойчивые баки, необходимые для смешивания химикатов.

Представителей компании доставили самолетом в Багдад и скормили им убедительную историю о беде иракских крестьян: те не в состоянии защитить свои посевы от набегов пустынной саранчи. Представители вернулись в Майами и начали проектировать экспериментальный завод, который позволит местной рабочей силе, никогда раньше не занимавшейся токсичным производством, научиться обращаться с опасными химикатами. Но не успели они закончить проект, как Хусейн — через Марка же — известил их, что строить экспериментальный завод ему не интересно. Он желал бы немедленно приступить к полномасштабному производству. Для озабоченных проблемами безопасности американцев это было совершенно неприемлемо, и Марк, рассчитывавший получить с этой сделки около шести миллионов долларов комиссионных, был вынужден вмешаться и пригласить обе стороны на встречу в конференц-зале майамского отеля „Хилтон“.

Встреча прошла безуспешно. Марк стоял у окна, выходившего на пляж, и молча слушал, как переговоры распадаются на взаимные обвинения: в неискренности, с одной стороны, и зарегулировании — с другой. Не отрывая глаз о полоски серебристого песка, он услышал, как американцы хором щелкнули замками своих дипломатов и покинули зал. Услышал, как Хусейн хрюкнул и проворчал:

— Этим парням нужно у врача провериться. Только что отказались от возможности разбогатеть.

Марк не ответил. Единственный из присутствовавших, он не утратил самообладания. Деньги бы, конечно, не помешали, но потерю он компенсирует. Дальше попробует немцев.

За день до переговоров он проехал по болотам до самого побережья Мексиканского залива. За утро добрался до Неаполя по „Тропе Тамиами“ с ее туристскими аттракционами в виде реконструированных индейских поселений, прогулками на катерах на воздушной подушке и придорожными кафе, в меню которых предлагались лягушачьи лапки и „аллигамбургеры“. Оттуда свернул по трассе на север, через Бонита-Спрингз и Форт-Майерс, и к концу дня въехал в Сарасоту. Материнский адрес — хотя он никогда не писал его на конвертах — Марк помнил наизусть. Но разговаривать с нею ему пока не хотелось. Он даже не задавался вопросом, зачем вообще поехал к ней. Найдя нужный дом, он проехал еще с полмили по береговой трассе и свернул на грунтовку к пляжу. Из этого тупика дом матери был виден как на ладони.

В тот день ее муж уехал в город за покупками; сама же Милдред по случаю оказалась в саду. Вообще-то она собиралась просто спокойно посидеть и почитать журнал или, может, написать падчерице в Ванкувер, но заметила, что садовник неважно прополол лужайку — с ним это случалось, — поэтому вскоре уже стояла на коленях и с корнем выдергивала наиболее упрямые образцы местной сорняковой флоры. Но, едва приступив, Милдред заметила незнакомого человека: тот стоял, прислонившись к капоту своей машины, и смотрел на нее. Старушка поднялась на ноги и присмотрелась, закрыв глаза от солнца козырьком ладони. Теперь она узнала его — сразу, как только разглядела, — но не шевельнулась, не помахала, не окликнула; просто стояла и смотрела на него также бесстрастно и пристально. Вместо глаз у него были пустые провалы. Стой он ближе, она бы поняла, что это зеркальные очки, в которых отражается пустое голубое небо. Но Милдред оставалась на месте, а через минуту или две вновь опустилась на колени и стала полоть дальше. Когда она подняла голову снова, человека уже не было.

Изыскания Грэма продолжались; теперь он чувствовал, что полезно побольше выяснить о семействе Марка. И он вспомнил о человеке, который мог бы ему, вероятно, помочь. Имя Майкла Оуэна в последние годы исчезло с газетных страниц, посвященных изящным искусствам, романы его невозможно было найти ни в одном книжном магазине, а семейная хроника Уиншоу пока не вышла. Возможно, все это вообще ни к чему не привело и проект провалился, однако, рассуждал Грэм, вероятно, Оуэн до сих пор работает над книгой, и у него есть доступ к ценнейшей информации (знает ли он, что с нею делать, — другой вопрос, ибо вся глубина его политической наивности стала очевидна Грэму после первых же бесед). Но по крайней мере, несколько телефонных звонков сделать стоит.

Первый был Джоан. В последний раз они общались два или три года назад, и Грэм даже не был уверен, по-прежнему ли она живет в Шеффилде, но Джоан сняла трубку после третьего звонка, и радость в ее голосе звучала неподдельная. Да, она работает там же. Нет, студентам комнаты больше не сдает. Нет, замуж не вышла, семью не завела. Да, конечно, она постарается найти для него Майкла, хотя не знает его нынешнего адреса. Смешно — последние пару недель она сама собиралась позвонить Грэму, потому что в конце месяца едет на конференцию в Бирмингем и было бы интересно встретиться, посидеть, выпить чего-нибудь. Как в старые добрые времена. Да, ответил Грэм, конечно, почему ж нет? Как в старые добрые времена.

Самое странное, как они оба потом размышляли, что в тех „старых добрых временах“, ради которых они, собственно, и согласились встретиться, они не могли припомнить ни единого вечера, который закончился бы тем, что они целовались, перегибаясь через стол, или ложились на диван, обхватив друг друга руками и засунув языки друг другу в рот, или падали вместе на кровать и занимались любовью так, точно от этого зависела вся их жизнь. Тем не менее, когда Джоан приехала в Бирмингем, именно так все и произошло — именно в этой последовательности. А как только это случилось, она поймала себя на странном нежелании уезжать, возвращаться домой, к работе, к своей одинокой жизни в Шеффилде. И хотя вернуться все-таки пришлось — через несколько дней отпуска без содержания (большую часть которого она провела в постели с Грэмом), — первым делом она выставила свой дом на продажу. И одновременно принялась искать работу в Центральных графствах. Это заняло какое-то время, поскольку работа на дороге не валяется даже для таких опытных и квалифицированных специалистов, как Джоан, однако в новом году ей удалось найти место управляющей женским приютом в Харборне, и она переехала к Грэму; однажды в феврале они оба взяли отгулы, навестили местное бюро записи актов гражданского состояния — и вдруг оказались семейной парой: он, никогда не веривший, что вообще годится для семейной жизни, и она, уже поверившая, что мужа искать ей поздно.

И вышло, что первый же телефонный звонок оказался далеко не бесполезен, хотя Майкла найти Грэму не удалось. Похоже, тот уехал в какой-то длительный отпуск или же просто никогда больше не брал трубку.

1981

Свадьба Марка Уиншоу и леди Фрэнсис Карфакс в часовне оксфордского колледжа Святого Иоанна стала событием несравненно более величественным. Британия могла биться в тисках экономического спада сколько влезет — судя по всему, это мало отразилось на тех избранных представителях аристократии и деловых кругов, что собрались на церемонию, а после удалились в родовое поместье семейства Карфакс на роскошный прием, остававшийся в полном разгаре (по крайней мере, если верить одному из газетных отчетов) и в четыре часа следующего дня.

Прием фактически длился дольше самого брака.

Марк и леди Фрэнсис покинули веселье в самом начале вечера и сели на самолет в Ниццу; оттуда такси доставило их на виллу Марка на Ривьере, где должен был начаться их медовый месяц. Прибыли они вскоре после полуночи, проспали до лата, затем леди Фрэнсис взяла одну из машин Марка, чтобы съездить в ближайшую деревню за сигаретами. Проехала она лишь несколько ярдов: раздался оглушительный взрыв, машина вспыхнула, боком слетела с дороги и врезалась в скальный откос. Леди Фрэнсис погибла мгновенно.

Марка опустошила эта утрата. Машину — двухместный „Морган плюс 8“ 1962 года, с мягким откидным верхом, темно-синего цвета, каких в мире осталось всего три или четыре, — заменить было невозможно. Он позвонил кузену Генри, который дал указание разведывательным службам найти виновных, но дожидаться результатов их изысканий не пришлось. Три недели спустя на него вышел один иракский дипломат и договорился о встрече на Кавендиш-сквер. Оттуда они поехали в уединенный дом где-то в Кенте. Перед домом стоял матово-белый, с иголочки седан с откидным верхом — „ла-салль“ 1938 года.

— Он ваш, — сказал дипломат.

И объяснил, что возникло недоразумение комического свойства. Они, разумеется, знали, что Марк ведет дела не только с ними, но и с иранцами: иного от серьезного предпринимателя они и не ожидали. Тем не менее один информатор облыжно обвинил Марка в том, что он пользуется своим положением еще и для торговли военными тайнами. Саддам от такого известия очень огорчился и распорядился покарать виновного. Теперь же выяснилось, что информация была ложной: истинный виновник найден, и от него оперативно избавились. Можно лишь благодарить судьбу, сказал дипломат, за подобное вмешательство: жизнь невинного человека и ценного друга иракского народа не пострадала. Зато они отдают себе отчет в том, что пострадала его собственность, и надеются, что он примет в подарок этот автомобиль — как символ их неувядаемой привязанности и уважения.

За официальными формулировками благодарности Марк сумел скрыть свою досаду от этого случая. Женитьба на леди Фрэнсис могла бы оказаться полезной. На сексуальный аспект брака он тоже возлагал определенные надежды — хотя, честно сказать, в буйстве фантазии и атлетических способностях леди Фрэнсис не могла сравниться с проститутками, услуги которых ему неизменно предлагали во время визитов в Багдад, — но гораздо важнее были связи ее отца на южноамериканском рынке, куда Марку очень хотелось проникнуть. Скорее всего, воспользоваться ими, конечно, еще удастся, но было бы гораздо проще, помогай ему в этом юная и блистательная жена.

Но самым неприемлемым Марк счел то, что кто-то распускает о нем лживые слухи, и потому преисполнился решимости отомстить. Через несколько месяцев весьма отрывочных расследований выяснилось, что информатором был ведущий египетский физик, не так давно завербованный Ираком для участия в ядерной программе. Всеми силами стараясь заслужить благосклонность новых работодателей, физик пересказал праздный слух, случайно перехваченный из разговора коллег; однако не побеспокоился уточнить его правдивость. Хотя иракцы и пришли в ярость, узнав, что их ввели в заблуждение, физик был слишком ценной персоной, поэтому с ним ничего не сделали. Марк тем не менее смотрел на это дело совершенно иначе. Он знал, что израильтяне будут счастливы, если удастся хоть как-то расстроить честолюбивые военные замыслы Саддама, и нескольких сдержанных слов на ухо деловому партнеру из Моссада хватило, чтобы участь бессчастного египтянина оказалась предрешена. Случилось это, когда ядерщик остановился в Париже по пути из экспериментального исследовательского центра в Саклэ, где иракские технические специалисты проходили подготовку в рамках программы ядерного сотрудничества. Египтянин поднялся к себе в номер рано, а на следующее утро горничная нашла у кровати его изувеченное тело. Забить человека до смерти — дело долгое, шумное и непростое, и Марка удивило, что выбрали именно этот метод. Но он позволил себе улыбнуться украдкой, когда на следующий вечер израильское радио сообщило эту новость; а услышав, как комментатор добавил, что „иракские проекты по строительству атомной бомбы отброшены назад на два года“, улыбнулся еще раз: его собственное благосостояние, в конце концов, едва ли пострадает.

Октябрь 1986 г.

— Так расскажи мне об этом типе Хусейне, — попросил Генри, когда они с Марком в послеобеденном изнеможении сидели у пылавшего камина в комнате отдыха клуба „Сердце родины“. Семейные сплетни быстро истощились (у Уиншоу такие разговоры много времени не занимают), и собеседники закурили по огромной гаванской сигаре.

— Что ты хочешь знать? — спросил Марк.

— Ну, ты же встречался с ним лично, да? Какие-то дела с ним вел и так далее. Что он за малый?

Марк раздумчиво затянулся.

— Вообще-то трудно сказать. По нему мало что поймешь.

— Да, но послушай… — Генри подался вперед. — Мы ступаем по очень зыбкой почве. Этот человек предлагает выписать нам незаполненный чек, насколько я могу понять. Пушки, самолеты, ракеты, бомбы, патроны — что угодно, ему все подавай, а если мы не готовы это все ему продать, он просто обратится к французам, или немцам, или янки, или китайцам. Мы не можем упускать такой возможности. Наши экспортные показатели и так хуже некуда — даже после того, как мы их подредактировали. Но сам же понимаешь — если мы вдруг начнем нежничать с человеком, который любит развлекаться, пропуская пару тысяч вольт через какого-нибудь политзаключенного, нас могут не понять. А он, насколько я вижу, именно так и представляет себе развлечения.

— Злонамеренные слухи, — ответил Марк, беззаботно отмахиваясь от струйки дыма. — Я не видел никаких подтверждений этому.

— Погляди, к примеру, вот сюда. — Генри извлек из жилетного кармана смятую брошюрку. — Нам это прислали из… — Он посмотрел на титульный лист. — БЗДИ, как они, похоже, себя называют. „Борцы за демократию в Ираке“. И я должен тебе сказать, читать это довольно неприятно. Что скажешь?

Марк быстро проглядел брошюрку, полуприкрыв глаза. Большинство деталей были ему известны. Он знал и о незаконных арестах, и о ночных облавах, о сфабрикованных обвинениях в инакомыслии или подрывной деятельности, в принадлежности к неправильным организациям или присутствии на неправильных митингах, в отказе вступить в партию Баатх или в согласии вступить в неправильное крыло партии Баатх. Он знал о невообразимых условиях багдадского Департамента общественной безопасности, в которых задержанные месяцами томятся в одиночном заключении или вынуждены спать на полу с пятьюдесятью или шестьюдесятью другими заключенными, по ночам слушая записанные на пленку крики жертв, а днем — то же самое, только вживую. О самих пытках он тоже все знал: как мужчин и женщин свежуют, жгут, избивают и насилуют полицейскими дубинками и бутылками; прижигают утюгами, выкалывают глаза, отрезают носы, уши и груди; к пальцам, гениталиям и ноздрям подводят электрический ток; как их мучители, занимаясь своим делом, надевают звериные маски и ставят кассеты с ревом диких животных; как детей пытают на глазах у матерей, завязывают им глаза и засовывают в мешки, наполненные насекомыми или голодными котами; как мужчин и женщин кладут на пол, задирают им ноги на деревянные колоды, бьют по подошвам дубинками, а потом заставляют ходить и бегать по горячему рассолу. Марк все это слыхал и раньше, а потому еле взглянул на брошюрку из-под полуопущенных век и сразу вернул ее кузену.

— Дикие преувеличения, если хочешь знать мое мнение, — сказал он. — Эти группы маргиналов привлекают сплошных фанатиков. Что бы они ни говорили, на веру это принимать нельзя.

— Так ты думаешь, что Хусейн ко всему этому непричастен?

— Что тут сказать… Он суров, этого отрицать нельзя. — Марк поджал губы. — Суров, но справедлив. Вот как я бы его описал.

— То есть такой неограненный алмаз, если я правильно тебя понимаю?

— Неограненный. Вот именно.

— А что он в любом случае собирается делать со всем этим оружием? — спросил Генри. — То есть после того, как поставит на место Иран?

Марк раздраженно хохотнул:

— Генри, ну какая тебе разница, что он будет с ним делать? Если мы поймем, что он готов нанести нам какой-то ущерб, мы в любой момент найдем предлог, чтобы напасть на него и стереть с лица земли весь его арсенал. А после начнем продавать снова.

Генри задумался над логикой этого аргумента, но никакой ошибки не обнаружил.

— Если позволишь, — продолжал Марк, — то тебе не к лицу поддаваться в этих вопросах модной ныне щепетильности.

— Ох, да дело не во мне, — ответил Генри. — Нас беспокоит Министерство иностранных дел, этот слюнявый рохля Хау. Это он все стесняется продавать такое барахло.

— Так и что будет дальше?

— Ну, на основе того, что ты мне сейчас рассказал, — произнес Генри, поудобнее устраиваясь в кресле, — я бы решил, что Министерство торговли и промышленности пока выиграло схватку. Я собираюсь предложить им отправить кого-нибудь в Багдад в ближайшие пару месяцев и предложить иракцам хорошее жирное кредитное соглашение. Сколько им дали американцы?

— Несколько миллиардов, я думаю; но лишь на зерно и так далее. Официально то есть.

— Гм. Я бы решил, что мы можем дойти до семи-восьми сотен миллионов фунтов. Как тебе?

— Звучит неплохо. Должно очень пригодиться.

— Я допускаю, — Генри снова подался вперед и посмотрел Марку в глаза, — что Хусейн в конце концов наложит лапу на эти деньги. То есть кредит кредитом, но мы должны знать, намерен ли он в конечном итоге расплачиваться.

Марк тщательно обдумал ответ.

— У Ирака хорошие природные ресурсы. Очевидно, что, если он будет тратить деньги с такой скоростью, как сейчас, ресурсы эти рано или поздно закончатся. Но не забывай, что у него есть очень богатый сосед. Богатый и уязвимый.

— Кувейт?

Марк кивнул.

— Думаешь, он вторгнется?

— Ни минуты сомневаться не станет. — Он улыбнулся Генри, который переваривал информацию. — Но произойдет это не скоро. Кому из парней повезет доставить хорошие новости в Багдад?

— Вероятно, Кларку. Ты его знаешь?

— Смутно. Похоже, приличный малый.

— Если честно, то чересчур живчик, — сказал Генри. — Мы пока еще не знаем, как с ним быть. Но в этом деле он определенно с нами. — Он смял в кулаке брошюрку. — Ладно, гори оно все синим пламенем. — И Генри повернулся к камину.

— Или напротив, — успел остановить его Марк. — Можешь передать это Хилари. Пускай искромсает, как она это умеет.

Генри на секунду задумался.

— Хорошая мысль, — сказал он и сунул брошюрку в карман.

20 января 1988 г.

Дело близилось к шести часам вечера, и все разошлись по домам, но Грэм задержался в своем сером, скудно обставленном кабинете „Мидландских железных изделий“, дожидаясь звонка. К аппарату был подсоединен магнитофон. За последние пару лет он зафиксировал около пятидесяти часов разговоров, но Грэм знал, что использовать сможет лишь несколько минут, а заставить себя прослушать и все отредактировать никак не мог. Но вскоре придется. Его уже беспокоило, что материал, собранный для фильма, несбалансирован: слишком много звука, слишком много фотографий и недостаточно живого видео. Наверное, пора уже рисковать всерьез.

Сейчас он ждал звонка от старшего коллеги по станкостроению — тот уехал на встречу в Лондон и обещал позвонить Грэму с известиями, как все прошло. Встреча была назначена с министром торговли и промышленности и касалась выдачи экспортных лицензий.

Станкостроители, желавшие экспортировать свою продукцию в Ирак, до сих пор не могли преодолеть препоны Министерства иностранных дел. Совсем недавно Джеффри Хау предложил кабинету министров ввести новые ограничения — уже одно это взрывной волной прокатилось по всем членам Ассоциации станкостроительных технологий, одной из основных сил британского проиракского лобби (их самый влиятельный член, „Матрикс Черчилль“, был куплен иракцами именно для того, чтобы те имели гарантированный плацдарм в британском машиностроении). В Министерство торговли и промышленности отправили официальные запросы, потребовали разъяснений, и нынешняя встреча оказалась результатом этих усилий. По крайней мере, станет ясно, в каком направлении пойдет политика правительства.

Телефон мог зазвонить в любое время. Грэм просидел у аппарата весь день. Он жутко проголодался, а морозно-синее небо за окном давно почернело.

Звонок раздался в десять минут седьмого.

По пути домой Грэм сунул кассету в магнитолу и услышал:

— Грэм. Прости, что заставил тебя так долго ждать.

— Ничего, ничего.

— Некоторые тут ушли на ланч, и боюсь, он немного затянулся.

— Да все в порядке, правда. Вам, значит, было что праздновать?

— Хорошая встреча. Очень позитивная.

— То есть они…

— Все чисто. Никаких проблем. С их точки зрения, мы — гордость страны. Тащим за собой весь экспорт и все такое.

— Да нет, я об ограничениях…

— Ну, понимаешь, тут придется чуточку поосторожнее, вот и все.

— Поосторожнее? Что ты им…

— Ну, в общем, нам посоветовали, понимаешь, не выпячивать военное… военное применение машин. Просто нужно осторожнее описывать их предназначение и так далее.

— Как общее…

— Да, как „общее машиностроение“ или, понимаешь, подчеркивать, что эти машины могут применяться в мирных…

— Целях?

— …мирных задачах, понимаешь, в общем, подчеркивать вот такой аспект нашей заявки.

— Но, то есть, они же знают, очевидно…

— Ох, конечно, всё знают, да.

— Но очевидно же, что мы продаем именно… это.

— Ну, как мы там сказали, в условиях военного времени они же смогут производить много автомобилей, правда?

— Вы прямо так там и сказали?

— Нет, уже потом кто-то сказал.

— И им безразлично?

— Ох, да никому никакого дела нет, черт возьми. Им это всем до лампочки.

— Значит, можно…

— Им вообще плевать, что мы продаем, в сущности.

— Значит, можно шефу доложить. Он будет…

— …вне себя от радости, я бы…

— Ну, в смысле, тут все наверняка…

— Мы тут уже отметили. Ты там тоже парочку раздави.

— Так и сделаю. То есть почему бы и нет?

— Ладно, мне пора бежать.

— Что ж, спасибо, что выкроил время и… позвонил. У меня как гора с плеч. Знаешь же, я тогда могу… кое-что ускорить тут, оно давно не давало…

— Я пойду, ладно? В другой раз поговорим.

— Ладно. На днях увидимся.

— На днях, хорошо.

— Давай. Спасибо, что позвонил.

— Ага. Всего тебе.

— Тебе тоже всего. Пока.

Грэм вытащил кассету. И снова заиграло радио. Бирмингемская станция, старая песня Хьюи Льюиса. Не самая любимая притом.

28 апреля 1989 г.

— Я вижу, вы много снимаете. Показать дома жене и детишкам, как тут отпуск провели?

Грэм резко обернулся, ожидая лицом к лицу столкнуться с охранником в форме, но перед ним стоял коренастый темноволосый человечек с гуттаперчевой улыбкой, похожий на благодушного гоблина. Представился как Луи и объяснил, что он — коммивояжер из Бельгии. Протянул Грэму визитку.

— Здесь столько интересного, — ответил Грэм. — Все хочется запомнить.

— Вы правы. Это просто что-то невероятное, да? Знаете, день рождения Саддама Хусейна в Ираке всегда великое событие. Все автобусы в цветах, а в школах дети поют особые поздравительные песни. Но в этом году просто что-то особенное.

Первая Багдадская международная ярмарка военной продукции действительно оправдывала великолепие своего названия. На ней были представлены двадцать восемь стран, почти сто пятьдесят различных компаний установили свои павильоны и стенды: от фирм помельче вроде „Железных изделий“ или „Матрикс Черчилль“ до таких международных гигантов, как „Томсон-Си-эс-эф“, „Конструччионес аэронотикас“ и „Бритиш аэросиейс“. Собрались все звезды индустрии: независимый конструктор Джералд Булл показывал миниатюрную модель своего суперорудия на стенде „Астра холдинге“, французский торговец Юг де л’Эстуаль дружелюбно соперничал с главным помощником Алана Кларка Дэвидом Хэсти: кто из них выиграет контракт на разработку проекта „Фао“ — долговременной аэрокосмической программы, которая поможет Ираку создать свою авиастроительную базу; а Сержу Дессо — сыну великого Марселя Дессо, единолично создавшего все французское авиастроение, — иракцы аплодировали, как заезжей поп-звезде, когда тот входил в ложу на трибуне.

— Я думал, будет больше ограничений, — сказал Грэм, сильно переживавший, как он провезет в Ирак фотоаппарат, а теперь ругавший себя за то, что не взял видеокамеру.

Казалось, Луи удивился.

— Но почему? Это же не тайное сборище. Весь смысл как раз в том, чтобы все было открыто, чтобы с гордостью демонстрировать наши достижения. Со всего света собрались журналисты. Нам нечего скрывать. Никто не делает ничего незаконного. Мы все верим в сдерживание — каждая страна имеет право себя защищать. Вы не согласны?

— Согласен, конечно…

— Конечно согласны. Иначе ваша компания не отправила бы вас сюда представлять эти превосходные образцы современной технологии. Вы не проводите меня к своему стенду, кстати?

То, что Луи увидел в павильоне „Железных изделий“, явно произвело на него впечатление; техника сильно выигрывала по сравнению с довольно жалкими на вид станками 60-х годов, которые предлагали польские, венгерские и румынские участники выставки. Бельгиец обронил несколько намеков, что мог бы организовать тут сделку кое с какими иракскими покупателями; но намеки так и остались смутными. Сам же он, судя по всему, проникся к Грэму симпатией и несколько следующих дней выступал его неофициальным гидом. Сводил на трибуну для особо важных гостей, чтобы посмотреть, как иракские летчики показывают на своих „МиГах-29с“ такие трюки, что волосы дыбом вставали, а иным зрителям приходилось падать наземь — так низко проносились над трибунами самолеты. (Не удалось только одно представление: египетский пилот по ошибке пролетел над президентским дворцом, и его немедленно подбили республиканские гвардейцы; его „Альфа-джет“ рухнул на жилой район Багдада; погибло около двадцати гражданских лиц.) Луи познакомил Грэма с полковником Хусейном Камилем Хасаном аль-Маджидом, восходящей звездой партии Баатх, главным организатором всего этого мероприятия: тот встречал гостей в огромном павильоне, напоминавшем шатер кочевников. Луи всегда был под рукой, если требовалось познакомиться с кем-то из поистине влиятельных фигур: например, Кристофером Дрогоулом и Полом Ван-Веделем, американскими банкирами из „БНЛ-Атланта“, предоставившими Ираку долгосрочные займы на четыре миллиарда долларов.

— Вы заметили их часы? — спросил Луи.

— А что у них с часами?

— В следующий раз при встрече присмотритесь внимательнее: заказное швейцарское производство. На циферблате — портрет Саддама Хусейна. Его личный подарок — большая честь, я полагаю. Очень немногие здесь, человека три-четыре, были ее удостоены. По-видимому, мсье де л’Эстуаль. И само собой, ваш мистер Уиншоу.

Грэм попытался скрыть неожиданный всплеск интереса.

— Марк Уиншоу из „Авангарда“?

— Вы с мистером Уиншоу знакомы, я полагаю? Вы ведь как-то раз занимались с ним бизнесом?

— Да — пару раз от силы. А он, случайно, сейчас не здесь?

— О, конечно же здесь, какие сомнения? Но ему не нравится держаться на виду, как вы знаете. Кстати, я сегодня вечером с ним ужинаю. Передать ему от вас привет?

— Будьте так добры. — Грэм чуть помедлил, потом задал вопрос в лоб: — Встреча деловая, я полагаю?

— В действительности, — ответил Луи, — мы оба принадлежим к некой организации: нечто вроде весьма элитарного клуба. Она занимается преимущественно техническими вопросами. Мы регулярно встречаемся и обсуждаем проблемы безопасности производства и распространения наших систем вооружения.

Грэм знал, о какой организации тот говорит: ЕЗОП, „Европейцы за оружейную безопасность“. Удивило его другое — что Марк тоже в нее входит. Он никогда не думал, что у Уиншоу есть время на подобные вещи.

— Как бы то ни было, — продолжал Луи, — мне кажется, сегодня о делах мы говорить не будем. Я ожидаю, что событие окажется больше светским. Вы тоже должны быть там, мистер Пакард. Вы будете очень и очень желанным гостем.

Грэм принял приглашение.

В глубине одного из тихих и дорогих ресторанов в центре Багдада была зарезервирована небольшая комната. Гостей присутствовало всего пятеро: Марк, Луи, Грэм, сурового вида голландец и горластый немец. Кухня — французская (присутствовавшие не скрывали своего отвращения к восточной), шампанское — коллекционное („Рёдерер Кристал“ 1977 года) и в изобилии. Каждому прислуживала персональная официантка — хорошенькая миниатюрная филиппинка; все они хихикали и проявляли видимое удовольствие, если рука гостя скользила им под мини-юбку или хватала за грудь, когда они пытались подать очередное блюдо. Официантку Грэма звали Люсила; насколько он понимал, никто больше не побеспокоился узнать имена остальных. Его посадили между Луи и Марком, который вел себя заметно менее сдержанно и настороженно, чем в их прежние встречи. Он безостановочно болтал о своей работе и Багдадской ярмарке — о том, как хорошо она демонстрирует милитаристские амбиции Саддама тем, кто достаточно наблюдателен, чтобы это заметить. Грэм записывал беседу на тоненький диктофон во внутреннем кармане пиджака: приходилось тщательно следить за временем, чтобы выскальзывать в туалет всякий раз, когда требовалось перевернуть кассету (с собой он принес две девяностоминутки), иначе машинка отключилась бы с предательским щелчком.

Правда, записи эти по приезде домой он сотрет — по личным причинам.

Луи первым скрылся наверху со своей официанткой — между первой и второй переменами блюд. Не было их около получаса. Когда они вернулись, настала очередь голландца. Во время этих отлучек остальной компании вместе с тем удалось опустошить, по прикидкам Грэма, восемь бутылок шампанского. Он чувствовал, что Люсилу озадачивает его отношение к ней: другие гости вели себя с официантками иначе. Она не отличалась привлекательностью в общепринятом смысле, как прочие девушки: кожа не совсем чистая, в оспинках, а затаенную грусть не удавалось прятать за фасадом пустоглазой веселости. Девушка нервничала, а иногда, подавая тарелки, даже что-нибудь роняла. Грэм понимал, что, если бы он немного расслабился, ей стало бы легче, но расслабиться было трудно: изо всех сил он старался не опьянеть.

Едва пришло время для главного блюда — говяжьей лопатки, — Марк повернулся к нему и сказал:

— Надеюсь, это не покажется вам грубым, мистер Пакард, но нам нужно обсудить кое-какие деловые вопросы. Мне кажется, очень удобный момент, чтобы вам удалиться.

— Удалиться?

Марк показал на Люсилу и выразительно повел глазами. Грэм кивнул и вышел из-за стола.

Они поднялись в маленькую и неудобную спальню с разобранной постелью, смятой предыдущими парами. Комнатка была чистой, но тускло освещенной и совершенно неэлегантной. На ковре — пятна крови; похоже, впиталась давно. Как только дверь закрылась, Люсила принялась раздеваться. Однако Грэм попросил ее остановиться, и она очень удивилась. Он объяснил, что не хочет заниматься с ней любовью, поскольку женат и не считает, что женщины должны ложиться в постель с едва знакомыми мужчинами. Люсила кивнула и присела на краешек кровати. Грэм устроился рядом, и они улыбнулись друг другу. Он чувствовал, что от такого расклада ей и легче, и обиднее. Грэм попробовал расспросить ее, откуда она, что делает в Ираке, но английского Люсиле не хватало, да и, кроме того, расспросы, похоже, ей не нравились. Оба знали, что, прежде чем спуститься, должно пройти какое-то пристойное время. Затем Люсила что-то вспомнила и, выдвинув ящик комода, вытащила колоду карт. Но они не знали правил ни одной настоящей игры, поэтому сыграли несколько партий в „снэп“. В бутылке на тумбочке осталось немного шампанского — прошло немного времени, и оба начали неудержимо хихикать. После всех ухищрений, настороженности, напряжения последних дней Грэм вдруг почувствовал освобождение: на свете ничего нет лучше, чем безмозгло играть в карты с пьяненькой и прелестной девушкой в чужой комнате; неожиданно его захлестнула волна желания, Люсила тотчас же заметила это по его глазам и отвернулась. Игру они закончили в молчании, а вскоре настало время возвращаться в ресторан.

Там Марк и его друзья спорили — шумно, однако поддразнивая друг друга, — рисовали карандашами на салфетках и скатерти какие-то кружки. Каждый был разделен на неравные секторы, обозначенные буквами ВБ, Г, НЛ и Б. С некоторым усилием Грэм выжал из Луи пояснение, а позднее информация подтвердилась и его собственными изысканиями. Как выяснилось, ЕЗОП не имел никакого отношения ни к исследованиям, ни к мерам безопасности. Он представлял собой неформальный картель европейских торговцев оружием, созданный для решения проблем, которые Ирак создал своей активной милитаризацией: как в условиях возросшего спроса не превысить производственные квоты, чтобы не возбуждать подозрений правительств? Ответом стал ЕЗОП — форум, в рамках которого ведущие дилеры стран-участниц могли бы собираться и распределять военные заказы поровну среди своих производителей.

— Мы постановили, что цифры таковы, — сказал Луи, протягивая Грэму салфетку и тыча в разрезанный на дольки кружок. — Они представляют наши комиссионные. На следующий год.

— Но до ста они не доходят, — сказал Грэм.

Луи истерически засмеялся, и глаза его блеснули:

— Это не проценты — это миллионы долларов! — Видя неприкрытое изумление Грэма, он захохотал еще громче, и все тело его затряслось. Одной рукой он широко обвел комнату, официанток, троих друзей и раскуроченную говяжью тушку на серебряном блюде. — Какое надувательство, господин Пакард, а? Какое надувательство!

Следующие полчаса веселье за столом не смолкало, компания становилась все оживленнее, и Грэм все больше и больше чувствовал себя лишним.

— Ваши губы сложились в отчетливую гримаску неодобрения, — в какой-то момент заметил Марк Уиншоу. — Я не очень понимаю почему. Я только что обеспечил вашей компании львиную долю иракского рынка в обозримом будущем.

— Я немного устал, только и всего, — ответил Грэм. — Для меня все это немножко чересчур.

— Или же вы, подобно мне, находите эту праздничную оргию довольно-таки громкой и вульгарной?

— Вероятно.

— Однако, я понимаю, в колледже вы были юным смутьяном, мистер Пакард?

Грэм чуть не поперхнулся кофе.

— Кто это вам сказал?

— О, я просто навел кое-какие справки, как на моем месте поступил бы любой разумный бизнесмен. Похоже, за последние несколько лет вы изрядно повзрослели.

— В каком смысле?

— В политическом. Постойте — кто имел удовольствие пользоваться вашими услугами казначея, „социалистические рабочие“ или „революционные коммунисты“?

Грэму удалось выдавить мужественную улыбку, хотя настроение его вошло в пике.

— Социалистические рабочие.

— Длинный путь вы прошли, значит, — от рассадника революции до этого багдадского ресторана?

— Вы же сами сказали, — ответил Грэм. — Я изрядно повзрослел.

— Надеюсь, мистер Пакард. У нас здесь ставки высокие. Мне бы хотелось вам доверять, мне бы хотелось считать вас человеком, который не потеряет голову в трудной ситуации.

— Мне кажется, у меня получится, — сказал Грэм. — Мне кажется, я уже это доказал.

Марк схватил одну из официанток за мини-юбку и подтащил к себе.

— Яблоки, — сказал он. — Нам нужны яблоки.

— Слушаюсь, сэр. Вам печеные или как-то глазировать?

— Просто принесите пять яблок.

— И музыку погромче! — крикнул ей вслед Луи. — Совсем громко, чтобы ничего слышно не было!

Когда она вернулась, Марк поставил всех официанток у стены.

— О, это же игра! — завопил Луи. Восторженно хлопая в ладоши. — Обож-жаю эту игру.

На макушке каждой официантки Марк утвердил по яблоку, потом залез во внутренний карман и достал револьвер.

— Кто первый? — спросил он.

Хотя выпито было изрядно, все оказались отменными стрелками — кроме Луи, чья пуля ушла фута на три от мишени и разбила бра. Женщины визжали и хныкали, но не двигались — даже после того, как яблоки с их макушек были сбиты.

Наконец настала очередь Грэма. Раньше он пистолета и в руках-то не держал, но знал: таким чудовищным способом Марк Уиншоу проверяет его, и если он сейчас отступит, если у него не выдержат нервы, то вся легенда его пойдет насмарку, и через несколько недель, если не дней, с жизнью расстанется он сам. Он поднял револьвер и наставил на Люсилу. По ее лицу текли слезы, а в полных ужаса глазах читалось непонимание — эхо мольбы после того смеха и близости, которые они пережили в комнате наверху. Рука Грэма тряслась. Должно быть, он простоял так некоторое время, поскольку услышал голос Марка:

— Не торопитесь, мистер Пакард, — а остальные забили в ладони и замычали и зазудели увертюру из „Вильгельма Телля“, будто играли на казу. И едва только Люсила вся содрогнулась от первого всхлипа, Грэм сделал это — то, за что будет ненавидеть себя всегда: просыпаясь среди ночи, в поту и ознобе от одного воспоминания, выходя из комнаты посреди разговора, резко съезжая на обочину автотрассы, чувствуя, как от одной ясности этого воспоминания к горлу подкатывает ком. Он нажал курок.

Грэм отключился почти сразу же, поэтому не видел, как пуля сшибла с яблока черенок и вошла в стену над головой Люсилы, не видел, как та рухнула на колени и ее вывернуло на полированный паркет. Он смутно сознавал громкую музыку и голоса, кто-то хлопал его по спине и вливал в рот кофе — но полностью в себя он пришел, только сидя на унитазе, зажав голову в руках и спустив брюки до самых лодыжек. Воздух вокруг загустел от вони его собственного поноса, и крохотная уборная без окон механически реверберировала только одним словом, неживым и бестонным.

Джоан. Джоан. Джоан.

* * *

Грэм завоевал уважение Марка Уиншоу. Оно проявилось в виде двадцатимесячного молчания, за которым последовало приглашение на новогоднюю вечеринку в мэйферский особняк.

31 декабря 1990 г.

Грэм рассчитывал, что раньше одиннадцати уходить неприлично. Марку он сказал, что должен этим же вечером вернуться домой в Бирмингем, чтобы встретить Новый год с женой и восьмимесячной дочерью.

— Но я же еще не представил вас Хельке, — запротестовал Марк. — Перед уходом вы должны обязательно переброситься с нею хоть парой слов. Ваша машина где-то рядом?

Машина была рядом. Марк взял у него ключи и отдал служителю, распорядившись подогнать машину к парадному подъезду немедленно. Грэм тем временем был вынужден обмениваться любезностями с молодой миссис Уиншоу — на удивление, та оказалась обескураживающе прелестна. Ему не хотелось, чтобы она ему нравилась: Грэм знал, что она дочь богатого промышленника, печально известного своими нацистскими симпатиями, — однако ее бледная красота и странное кокетство не позволяли относиться к ней иначе даже в такую краткую встречу.

Через несколько минут, рухнув на водительское место у себя в машине, Грэм с облегчением перевел дух. Он был весь в поту. После чего его оглушили ударом по затылку.

Его отвезли в запертый гараж где-то в Клэпеме. Водитель вытащил его из машины, не выключая двигателя, и положил на бетон под самой выхлопной трубой. Четыре или пять раз он пнул Грэма в лицо, а один раз — в живот. Затем снял с него штаны, забрал видеокамеру и попрыгал по его ногам. А после этого вышел из гаража и запер за собою ворота.

Пинок в живот был ошибкой — шок привел Грэма в какое-то полусознательное состояние. Однако несколько минут он был неспособен пошевелиться: хотя тело набиралось сил, кислород в мозгу быстро истощался. В конечном итоге, очень медленно, ему удалось втащить себя внутрь и усадить за руль. Он завелся и дал задний ход, прямо в ворота гаража. Те не поддались, и он пошел на таран снова. Тщетно, но на большее он был не способен.

Однако грохот привлек внимание подвыпившей компании — гулякам удалось взломать ворота и вытащить машину на улицу. Один побежал искать телефон-автомат.

Грэм лежал на мостовой, вокруг столпились незнакомые люди.

Вот он в машине „скорой помощи“. Вспыхивает и гаснет мигалка, на лице — кислородная маска.

Вот он в больнице. Очень холодно.

Донесся перезвон Большого Бена.

Январь 1991 г

Я взял мензурки с апельсиновым соком и отнес в кабинетик. Фиона пила медленно и благодарно; я оставил ей половину своего. Она заметила, что я чем-то расстроен, и спросила, в чем дело.

— Только что привезли какого-то парня. Без сознания и вообще довольно плох. Меня это как-то пришибло.

Фиона сказала:

— Прости меня. Ужасно так начинать Новый год.

Я сказал:

— Не говори глупостей.

Она слабела прямо на глазах. Допив сок, откинулась на спину и разговаривать уже не пыталась — пока не появилась медсестра.

— У нас есть прогресс, — радостно сообщила она. — Санитарка пытается найти вам кровать, и, как только у нее это получится, вас перевезут в палату, а доктор Бишоп даст вам антибиотики. Наш дежурный врач доктор Гиллам сейчас очень занята, поэтому посмотрит вас только утром.

На прогресс все это походило не слишком.

— Но кровать ищут уже больше получаса. В чем проблема?

— Нам сейчас всего не хватает, — ответила сестра. — До Рождества закрыли несколько хирургических палат, и дальше все посыпалось, как в домино. Много хирургических пациентов пришлось положить в терапевтические палаты. У нас есть график свободных кроватей, но его нужно постоянно обновлять. Мы, правда, думали, что есть одна незанятая, послали санитарку проверить, а на кровати уже кто-то лежит. Все равно — вам недолго ждать осталось.

— Прекрасно, — произнес я мрачно.

— Однако есть проблема.

— Вот как?

Повисла пауза. Было заметно, что медсестре неудобно об этом говорить.

— Ну, в общем, дело в том, что нам нужен этот кабинет. И я боюсь, вас придется отсюда переместить.

— Переместить нас? Но вы же сами сказали, что нас некуда перемещать.

Оказалось, есть куда. Они вывезли каталку Фионы в коридор, поставили мне стул, чтобы я мог сидеть рядом, и снова оставили нас в покое. На поиски кровати ушло еще полтора часа. В этот промежуток времени врачей нам больше не попадалось: и постоянный стажер, и неуловимая доктор Гиллам были очень заняты, насколько я понимал, новым больным — человеком, которого я наполовину узнал: похоже, его удалось вернуть к жизни. Когда за Фионой пришли санитарки, было уже почти два часа; Фиона выглядела беспомощной и испуганной. Я крепко сжал ей руку и поцеловал в губы. Очень холодные. И посмотрел, как ее увозят прочь по коридору.

* * *

Медсестры настаивали, чтобы я поехал домой и немного отдохнул, но я оказался способен выполнить только первую часть инструкции. Физически я был на грани полного измождения, поскольку всю дорогу от больницы шел пешком и добрался до дому где-то около четырех утра. Но спать хотелось меньше всего на свете: я знал, что в трех или четырех милях от меня в темной палате Фионе тоже не спится: пустым взглядом она упирается в потолок. Почему же ее так долго не могли положить? После того как я нашел Фиону на коленях у гардероба, понадобилось больше пяти часов, чтобы определить ее в больницу; за это время ее состояние явно ухудшилось. Но в халатности медперсонал, насколько я видел, обвинять нельзя: вся атмосфера в больнице была проникнута каким-то неистовым напряжением: „Делаем все, что можем“. Почему же так долго?

Я лег, не раздеваясь, не задернув шторы. Ведь такая простая вещь — кровать; по крайней мере, я всегда так считал. Насколько я помнил, за всю жизнь я лишь десяток раз, наверное, не спал на той или иной кровати. В больницах же кроватей должно быть навалом. Для того они и существуют, больницы: просто комнаты, где стоит много кроватей. Да, моя вера в медицину никогда не отличалась твердостью. Медицина бессильна излечить множество заболеваний, но я и подумать не мог, что группе высококвалифицированных врачей и медицинских сестер окажется так сложно переместить больную из одного места в другое: с каталки на кровать. Кто же ответствен за такое положение дел? (Да, Фиона, я по-прежнему верю в заговоры.) Кто тайно заинтересован в том, чтобы усложнить этим людям и без того непростую жизнь?

Мне велели перезвонить в больницу около десяти утра. Нужно ли сейчас сообщать кому-то? Я встал, сходил в квартиру Фионы за ее записной книжкой. Сплошь имена, которых я ни разу от нее не слышал, а под заднюю обложку всунуто письмо с датой: март 1984 г. Вероятно, большинство людей из этой книжки не имели от Фионы никаких вестей лет шесть, а то и семь. Один из них, надо полагать, — ее бывший муж, утвердившийся в вере христианин. Насколько я знал, они друг с другом не разговаривали с самого развода, поэтому его втягивать нечего. Фиона всегда тепло отзывалась о своих сотрудниках, вероятно, следует им позвонить. Но их, конечно, все равно не будет в городе еще пару дней.

Фиона была одинока — очень и очень одинока. Мы оба с ней…

Стол у меня в гостиной был до сих пор накрыт для ужина при свечах. Я все убрал, а потом стал смотреть, как над Баттерси чахло занимается заря Нового года. Когда совсем рассвело, я подумал было принять душ, но удовольствовался двумя чашками крепкого кофе. Перспектива трехчасового ожидания приводила меня в ужас. Я вспомнил мать: как ей удавалось коротать пустые дни, пока отец лежал в больнице. У меня скопились какие-то старые газеты, поэтому я собрал их по всей квартире и сел отгадывать кроссворды. Почти моментально решил с полдюжины тех, что попроще, потом увяз в одном огромном: там требовались словари, справочники и тезаурус. Отвлечься, конечно, не удалось, но все же лучше, чем сидеть просто так. Я продержался до без двадцати девять, потом позвонил в больницу.

Меня соединили с медсестрой, сообщившей, что Фиона до сих пор выглядит „совсем неважно“, но я могу навестить ее, если хочу. Я грубо шваркнул трубкой о рычаг, даже не поблагодарив сестру, и едва не сломал себе ногу, когда мчался вниз по лестнице.

* * *

Палата была переполнена, но стояла тишина: большинство пациентов скорее умирали от тоски, чем всерьез болели. Фиона лежала рядом с ординаторской. Сначала я ее не узнал, поскольку нос и рот ей закрывала кислородная маска. Из руки торчал шланг капельницы. Пришлось похлопать ее по плечу, чтобы она поняла, что я здесь.

— Привет, — сказал я. — Я не знал, что тебе принести, поэтому принес виноград. Не очень оригинально.

Фиона сняла маску и улыбнулась. Губы у нее слега посинели.

— Он без косточек, — добавил я.

— Потом поем.

Я взял ее за руку — ледяная — и подождал, пока она сделает еще несколько глотков кислорода.

Фиона сказала:

— Меня переведут. В другую палату.

Я спросил:

— Почему?

— Интенсивная… терапия.

Я изо всех сил постарался, чтобы на лице не отразилась паника.

Фиона сказала:

— Утром они со мной… все сделали. Растянулось на целый час. Кошмар.

Я спросил:

— Что сделали?

Она сказала:

— Пришла доктор Гиллам. Дежурный врач. Очень приятная, но будто… на что-то очень злится. Заставила их сделать мне рентген. Прямо сразу. Пришлось сесть на кровати… под спину сунули пластину. Потом — вдохнуть. Ужас. Потом анализ крови на газы — никак не могли найти артерию. Вот. — Она показала мне запястье с точками от уколов. — Наверно, с первого раза не… смогли нащупать.

Я спросил:

— Когда тебя переводят?

Она сказала:

— Наверно, скоро. Я не знаю, почему задержка.

Я спросил:

— А тебе сказали, что не так?

Она покачала головой.

Доктор Гиллам позвала меня в отдельный кабинет. Сначала спросила, не ближайший ли я родственник, и я ответил, что нет, просто друг. Потом: сколько мы с нею знакомы, — и я сказал, что четыре месяца, а она спросила, есть ли у Фионы семья, и я ответил, что нет, только, может быть, какие-то дядья или кузены, о которых мне ничего не известно. Потом я спросил, почему Фиона так внезапно заболела, и доктор Гиллам рассказала мне все, начиная с пневмонии. Фиона подхватила где-то сильную пневмонию, и организм ее не смог с нею бороться как полагается. Объяснение крылось в рентгеновских снимках (и, разумеется, в истории болезни, до сих пор запертой в каком-то шкафчике): на них ясно видны крупные образования в центре грудной полости. Фактически — лимфома. Это слово для меня не значило ничего, поэтому доктор Гиллам объяснила, что это разновидность рака, причем на нынешней стадии — довольно запущенная.

— Насколько запущенная? — спросил я. — То есть еще ведь не поздно с нею что-то сделать, правда?

Доктор Гиллам была женщиной высокой, черные волосы коротко острижены, а за маленькими очками в золотой оправе скрывались поразительные глаза — карие и воинственные. Прежде чем ответить, она хорошенько подумала.

— Если бы мы добрались до нее чуть раньше, шансы были бы выше. — У меня сложилось впечатление, что она что-то от меня скрывает. Как и Фиона, я почувствовал непонятную и тщательно маскируемую ярость. — Сейчас же, — продолжала она, — уровень кислорода у нее в крови упал критически низко. Единственное, что мы можем, — перевести ее в блок интенсивной терапии и тщательно за нею присматривать.

— Так чего же вы ждете?

— Ну, здесь все не так просто. Понимаете, для начала…

Я уже знал, что она скажет дальше.

— …мы должны найти ей кровать.

* * *

Я просидел в больнице, пока кровать не нашли. На сей раз мероприятие заняло лишь около получаса. Потребовалось несколько телефонных звонков, и результат, похоже, зависел от того, что двумя или тремя кроватями ниже по цепочке нашли одного пациента, вышвырнули из палаты и заставили ждать в холле, пока не выпишут окончательно. После чего Фиону опять увезли, и тут уж я сделать ничего не мог. Я отправился домой.

Никаких медицинских справочников у меня не было, но словарь, который я взял с полки, чтобы решить кроссворд, лежал на столе, поэтому я посмотрел слово „лимфома“. Там говорилось лишь, что это „опухоль, обладающая структурой лимфатической железы“. Звучало не очень жутко, но, очевидно, именно от нее у Фионы все эти месяцы болело горло и повышалась температура; от нее иммунная система чуть ли не отказала вообще и не сдалась первой же попавшейся инфекции. Я снова посмотрел на это слово; я смотрел на него так долго, что оно утратило всякий смысл и превратилось в тупое скопище букв. Как может такое маленькое, такое случайное дурацкое словцо нанести такой вред? Как может оно (но этого же не произойдет) уничтожить живого человека?

Этого не произойдет.

Незаконченный кроссворд вдруг показался банальным и стал мне противен, я скомкал газету, опрокинув остывший кофе — вторую чашку. Принес из кухни тряпку, вытер — и тут меня внезапно охватила маниакальная страсть к уборке. Я принялся драить стол, протирать полки и кидаться на раковину. На помощь я призвал металлические мочалки, губки, „Пледж“, „Жиф“ и „Уиндолин“. Причем делал все с такой яростью, что с подоконника начала слезать краска, а с кофейного столика — полировка. Но даже этого мне показалось недостаточно. Всю мебель из гостиной я выволок в прихожую и пропылесосил ковер. Выдраил ванную и начистил все краны, зеркала и фурнитуру. Отскоблил унитаз. Потом прошел по квартире с двумя большими черными мешками для мусора и собрал все старые журналы, пожелтевшие газеты, ненужные записки и всевозможные клочки бумаги. Остановился я, только дойдя до нераспечатанного пакета — бандероли с книгами от „Павлин-пресс“: в приступе нелепого, чуть ли не истерического любопытства я разорвал его и посмотрел на три томика. Мне хотелось увидеть то, что меня хоть как-то развеселит.

В пакете лежала тоненькая брошюрка, озаглавленная „Архитектурные красоты Кройдона“, гордо представлявшая, согласно анонсу на обложке, „три черно-белые иллюстрации“. „Плинтусы! Плинтусы! Плинтусы!“ преподобного Дж. У. Чечевиджа обещали быть „самым доступным и юмористическим произведением, вышедшим из-под пера автора, признанного международным авторитетом в своей области“. Третья книга, судя по всему еще один том военных мемуаров, называлась несколько загадочно: „Я был Сельдереем“.

Но я не успел придать этому никакого значения — зазвонил телефон. Я отшвырнул книгу и кинулся к нему. Звонили из больницы. Они подключают Фиону к искусственному легкому, поэтому если я еще хочу поговорить с нею, я должен приехать немедленно.

* * *

— Произошел коллапс кровообращения, — объяснила мне доктор Гиллам. — Мы давали ей концентрированный кислород, но в кровь он все равно поступал недостаточно. Нужно попробовать вентиляцию. Но как только ее подключат к аппарату, она не сможет разговаривать. Вот я и подумала, что сначала лучше вам с нею повидаться.

Но Фиона все равно уже почти не могла говорить.

Она сказала:

— Я не понимаю.

И:

— Спасибо, что пришел.

И:

— Ты устал.

И:

— Что стало с лазаньей?

Я сказал:

— У тебя все будет хорошо.

И:

— Тебе удобно?

И:

— Врачи здесь очень хорошие.

И:

— У тебя все будет хорошо.

Разговор как разговор, ничего особенного. Наверное, ни в одном нашем разговоре вообще ничего особенного не было. Чуть не написал сейчас — „особенно особенного“. Кажется, я разваливаюсь на куски.

* * *

Мне сказали, что подключить искусственное легкое и поставить все капельницы займет часа полтора, а после я смогу вернуться в палату. Какое-то время я просидел в „комнате родственников“ — достаточно функциональном зале ожидания с жесткими стульями из черного пластика и подборкой газет и журналов — качественнее, чем можно было ожидать. Сходил за чашкой кофе, умудрился найти столовую, кажется предназначенную скорее для персонала, чем для посетителей, но никто, похоже, не возражал, когда я уселся за столик. Просидел какое-то время там — выпил кофе, сжевал два с половиной батончика „Фрут-энд-нат“. Затем кто-то остановился у моего столика и поздоровался.

Я поднял голову. Медсестра, все утро ухаживавшая за Фионой.

— Как она? — спросила сестра.

— Ну, сейчас они подключают ее к искусственному легкому, — ответил я. — Наверное, это значит, что все довольно серьезно.

Ее реплика была уклончива:

— За ней будут очень хорошо ухаживать.

Я угрюмо кивнул, и медсестра уселась напротив меня.

— А как вы себя чувствуете?

Об этом я на самом деле не думал. Через секунду или две, к собственному изумлению, я ответил:

— Я точно не знаю. Если уж на то пошло — злюсь.

— Не на доктора Бишопа, я надеюсь?

— Нет, ни на кого конкретно. Наверное, на судьбу, но вот только в судьбу я не верю. На цепь обстоятельств, наверное, которая привела… — И тут меня поразило, что ее вопроса я на самом деле не понял. — А почему я должен злиться на доктора Бишопа?

— Ну, видимо, было бы лучше, если б ей вчера ночью все-таки дали антибиотики, — с сомнением в голосе произнесла она. — Может, ей хоть стало бы легче. Разницы по большому счету, конечно, никакой…

— Постойте, — сказал я. — Я думал, именно это ей и сделали. То есть мне сказали, что ей дадут антибиотики.

Тут я понял, что до нее стало доходить: говорить этого вовсе не следовало. Она предполагала, что я уже знаю.

— Послушайте, — сказала она. — Мне нужно в палату…

Я вышел за нею в коридор, но на мои вопросы она больше не отвечала, поэтому я перестал их задавать — а потом заметил в окно доктора Гиллам, в перчатках и зимнем пальто она шла к стоянке. Я поспешил к главному выходу и перехватил ее, когда она нашаривала в кармане ключи от машины.

— Можно с вами поговорить? — спросил я.

— Конечно.

— Я не хочу вас задерживать, если у вас рабочий день уже кончился…

— Ничего. Вы что-то хотели узнать?

— Да, хотел. — Я помедлил. Похоже, тактично подойти к этому не получится. — Это правда, что доктор Бишоп ночью забыл дать Фионе антибиотики?

Она спросила:

— Где вы об этом услышали?

Я спросил:

— Вы поэтому злились сегодня утром?

Она сказала:

— Наверное, лучше будет, если мы зайдем куда-нибудь и чего-нибудь выпьем.

В тот день были банковские каникулы, все пабы закрыты. Мы находились на каких-то мрачных задворках юго-западного Лондона. В конце концов удалось найти только унылое и бесцветное маленькое кафе, еще более жалкое оттого, что всем декором своим оно было призвано обманывать доверчивых посетителей, считавших, что заведение входит в известную сеть предприятий быстрого питания. Кафе именовало себя „Жареные куры Нантакета“.

— Я думала, что кофе достался мне, — сказала доктор Гиллам, отхлебнув из картонного стаканчика. Мы поменялись.

— Нет, должно быть, это чай, — ответил я, с сомнением проверив содержимое. Меняться обратно мы не стали — совершенно бессмысленно.

— Вчера вам крепко досталось, — начала она, немного подумав. — Сказать по правде, то, что вам пришлось пережить, неприемлемо. Но боюсь, что извиняться мне не за что, поскольку такое случается постоянно и могло произойти где угодно.

— Я не совсем… этого ожидал, — сказал я, не до конца понимая, к чему она клонит.

— Я работаю врачом последний месяц, — внезапно объявила она.

Я кивнул, сбитый с толку больше прежнего.

— У меня будет ребенок.

— Поздравляю.

— Я не имею в виду, что я беременна. Это означает только, что почему бы мне не завести ребенка сейчас, пока я буду решать, что делать дальше. Дело в том, что я больше не могу выносить эту работу. Слишком угнетает.

— А зачем вообще вы стали врачом, — спросил я, — если вас угнетают болезни?

— Болезни — не единственное, с чем нам приходится бороться.

— А с чем еще?

Она задумалась.

— „Вмешательство“, наверное, будет лучшим словом. — Но это определение она сердито отмела. — Простите, я не хотела превращать это в политическую лекцию. Мы должны говорить о Фионе.

— Или о докторе Бишопе, — сказал я. И повторил свой вопрос: — Это правда?

— Дело в том, — она подалась ко мне, — что козлов отпущения искать бессмысленно. Он дежурил двадцать шесть часов. И кровать нашли, как только смогли. Я пришла в ужас, когда утром узнала об этом, но не могу даже сказать вам почему. Как я уже говорила, такое происходит постоянно.

Я попробовал переварить услышанное.

— Так… в смысле, о каких последствиях мы здесь говорим?

— Трудно сказать. Мне кажется, пневмония могла бы и не пойти таким путем, каким пошла.

Если бы Фиону сразу определили в палату и вчера ночью дали антибиотики.

— Послушайте, если вы хотите сказать, что ее жизнь… — Мне не хотелось произносить это вслух — от этого все могло бы стать реальным. — Ее жизнь в опасности из-за чьей-то халатности…

— Я не о халатности говорю. Я говорю о людях, которым приходится работать в таких условиях, в каких работать уже невозможно.

— Но ведь кто-то должен сначала создать такие условия!

— Решение о закрытии палат приняли менеджеры.

— Да, но на каком основании?

Доктор Гиллам вздохнула.

— Это люди, которые не чувствуют никакой личной ответственности за больницу. Их пригласили со стороны, чтобы они вывели сальдо бухгалтерских книг. У них краткосрочные контракты. Если они сделают баланс к концу финансового года, получат премию. Все просто.

— И какой гений все это придумал?

— Кто знает? Какой-нибудь министр кабинета, государственный служащий, гуру-академик, заседающий в правительственном комитете.

В голове немедленно вспыхнуло имя: Генри. Я спросил:

— Так это, значит, единственное соображение — финансовое?

— Не всегда, — горько улыбнулась доктор Гиллам. — Несколько дней назад закрыли еще одну палату. И знаете почему?

— Я вам поверю, что бы вы ни сказали.

— Военные потери.

— Но мы же ни с кем не воюем, — сказал я, не очень веря своим ушам.

— Ну, кто-то, очевидно, считает, что скоро начнем, если Саддам не уберется в свою нору. Эта больница — одна из тех, которую отвели для наших храбрецов на фронте.

Ничего другого мне не оставалось — только поверить ей, сколь непостижимым бы все это ни казалось. Но мне очень не понравилось, что нас заставляют принимать эту войну как должное: откуда оно вообще взялось, это беззаботное представление о том, что война неизбежна? Короче говоря, ко мне она не имеет никакого отношения — за тысячи миль от меня, на противоположном краю света: по другую сторону (а значит, еще дальше) телевизионного экрана. Как же я мог ни с того ни с сего согласиться, что война замыслила что-то против Фионы, вторглась в ее безупречную жизнь? Будто по телеэкрану поползли трещины, кошмарная реальность вдруг просочилась в наш мир, будто сам этот стеклянный барьер, как по волшебству, стал жидким, и, сам того не осознавая, я Орфеем-сновидцем пересек этот поток.

Всю свою жизнь я пытался найти способ оказаться по другую сторону экрана — с того самого сеанса в кинотеатре Вестон-супер-Мэр. Значит ли это, что мне наконец удалось?

* * *

Доктор Гиллам предупредила насчет искусственного легкого. Меня не должно тревожить то, что я увижу. Болтливая медсестра весьма профессиональной наружности привела меня в палату — как и раньше, я поразился контрасту с остальной больницей. Все здесь казалось тихим, современным и клиническим. Рядом с каждой кроватью стояли дорогие на вид аппараты. Мигали и пульсировали огоньки, и подсознательно я улавливал некий электрический гул — он странно успокаивал. Я прошел мимо рядов кроватей, не глядя по сторонам. Мне казалось, смотреть на других больных — наглость.

Была ли женщина, которую я увидел в тот вечер, действительно Фионой? Она совершенно не походила на ту, что неделей раньше ездила со мной в Истбурн, и даже на ту, что сидела в постели и улыбалась, дожидаясь нашего торжественного новогоднего ужина. Сейчас эта женщина больше всего напоминала жертву на алтаре. Будто ее опутал клубок хищных змей.

Там были:

кислородная трубка, выходившая изо рта; ее ребристые суставы расходились буквой Т; трубка, входившая в артерию на шее; трубка, засунутая в артерию на запястье; трубка, выходившая из мочевого пузыря; температурный зонд на пальце; капельница с жидкостью; капельница с антибиотиками; масса проводов, трубок, насосов, скоб, кронштейнов, клейкой ленты, шнурков — и все это было подсоединено к ящику, сплошь покрытому рукоятками и шкалами.

Фиона была под общим наркозом и не двигалась. Глаза оставались открытыми, но вряд ли она сознавала происходящее.

Я спросил, слышит ли она меня. В глазах что-то шевельнулось — если мне только не померещилось. Я сказал:

— Не нужно ни о чем волноваться, Фиона. Доктор Гиллам мне все объяснила, и я теперь все понимаю. Похоже, я был прав. Я был прав, а ты — нет. Я больше не верю в случайности. Чему угодно есть объяснение, и всегда кто-то оказывается виноват. Видишь ли, я выяснил, как ты сюда попала. Ты здесь из-за Генри Уиншоу. Забавно, правда? Он хочет, чтобы ты была здесь, потому что ему противна мысль о том, что его деньги и деньги таких, как он, можно использовать, чтобы ты сюда никогда не попадала. Все на самом деле очевидно. И не очень трудно понять — как в детективных романах. Дело открыто и закрыто. Теперь нам нужно только схватить убийцу и отдать в руки правосудия. Остальную семейку — тоже под суд, пока не поздно. У них все руки в крови. У них это написано на лбу. Нескончаем список тех, кто погиб из-за Марка и его непотребной торговли. Дороти убила моего отца — тем, что кормила его всей этой дрянью; Томас повернул в ране нож, когда отцовские деньги испарились, а ведь они были так нужны. И Родди с Хилари свою лепту внесли. Если воображение — кровь людей, а мысль — кислород, то его работа — перерезать артерии, а ее — сделать так, чтобы от шеи и выше мы все были мертвы. И вот они сидят дома и жиреют, а мы — мы все здесь. Наши предприятия разваливаются, работы исчезают, деревни задыхаются, больницы рушатся, дома у нас отбирают, наши тела отравляют, мозги — отключают, и весь чертов дух этой нации раздавлен и никак не может отдышаться. Я ненавижу Уиншоу, Фиона. Посмотри, что они сделали с нами. Посмотри, что они сделали с тобой.

А может, я ничего этого и не говорил. Сейчас уже трудно вспомнить.

* * *

Я сидел на черном пластиковом стуле в „комнате родственников“ и пытался читать газету, но так устал, что, видимо, задремал. И приснился мне очень странный сон: больница превратилась в декорации фильма, а я сидел в темном кинозале и смотрел на себя на экране: там я держал Фиону за руку и разговаривал с ней. Такие сцены, как я понимаю, очень редко бывают увлекательными, и через некоторое время я встал, прошел по своему ряду к проходу и отправился искать бар, где меня обслужила доктор Гиллам. Напиток я проглотил залпом, а потом уселся на черный пластиковый стул в углу бара и начал клевать носом. Через некоторое время я проснулся — надо мною стояла Джоан и приветливо улыбалась: она меня узнала. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не сон. Передо мной действительно стояла Джоан — здесь, в „комнате родственников“, прямо передо мной.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

— Ох, Майкл. — Она опустилась на колени и обняла меня, — Как приятно тебя видеть. Столько времени прошло. Столько лет.

— Что ты здесь делаешь?

Она рассказала, что замужем за Грэмом, а Грэм — тот самый человек, которого привезли сюда ночью без сознания. Благодаря утренним заботам доктора Гиллам и доктора Бишопа теперь он вне опасности, и его, наверное, скоро выпишут. Вероятно, мне следовало бы изумиться всем этим откровениям, но я устало понял, что не в силах отвечать. Даже когда она рассказала, что Грэма чуть не убили из-за того, что он снимал документальный фильм о Марке Уиншоу, у меня это не вызвало ни смеха, ни гнева. Я просто мысленно поставил мелом еще один крестик против этого семейства в своем и без того солидном списке претензий. Я рассказал ей о Фионе, и на глаза Джоан навернулись слезы. Она кинулась обнимать меня снова и говорить, как ей жаль, но мне было не до нее. Нужно было продержаться еще немного. Поэтому я начал ее расспрашивать: чем занимается, что хочет делать дальше. Похоже, занималась она тем же, но теперь вернулась в Бирмингем. Жили они с Грэмом совсем рядом с теми местами, где мы с ней выросли. Все это совершенно не отпечатывалось у меня в сознании, к тому же мысли мои блуждали, и я задал Джоан очень глупый вопрос: я спросил, почему все это время она ни разу не попыталась со мной связаться.

— Майкл, — ответила она. — Мы пытались, но похоже было, что ты спрятался от всех. Сначала тебя хотела найти я, потом Грэм. Ты не отвечал на письма, ты не брал трубку. Что мы могли сделать? А когда я спрашивала о тебе у твой мамы, она просто отвечала, что ты стал немного странным, и у меня сложилось впечатление, что вы с ней больше не видитесь.

Я спросил:

— Ты встречалась с моей матерью?

— Время от времени. Не так часто, как хотелось бы.

— А как часто?

— Домой к ней я почти не захожу, — вздохнула она. — На самом деле глупо — мы живем совсем рядом. Но разумеется, я видела ее два дня назад. Мы оба ее видели.

— Вы оба? С какой стати?

— Она была у моих родителей на Рождество. Тебе же это прекрасно известно, Майкл, и не пытайся делать вид, что слышишь об этом впервые. Тебе приглашение тоже передавали — как обычно, — но ты, конечно, не появился.

Что там говорить — я действительно слышал об этом впервые.

— Она не сказала почему?

— Нет. — Джоан повернула ко мне голову — в ее глазах сквозил мягкий упрек. — Послушай, я же знаю, почему ты не хочешь меня видеть. Из-за того, что случилось в Шеффилде, правда? Но ведь это было сто лет назад, Майкл. Теперь мы оба можем об этом забыть.

Я видел, что Джоан хочется лишь утешить и успокоить меня, и вовсе не ее вина в том, что само ее присутствие здесь, в этой больнице, оказывало совершенно противоположное воздействие: такой невозможный, уродский поворот событий еще больше сбил меня с толку. За последние восемь лет Джоан совсем не постарела: то же круглое, доверчивое, открытое лицо; полнота, которую она несла очень легко; затаенная нахальная невинность, готовая явиться неожиданной ухмылкой. Все это прошло мимо меня.

— Между вами что-то произошло, Майкл? — спросила она. — А ты изменился, знаешь? Выглядишь намного старше. Ничего, что я так говорю?

Но это правда. Я тебя с трудом узнала. Сначала даже здороваться не хотела — не думала, что это вообще ты. Между вами что-то пошло не так? Я слышала о твоем папе — такая жалость. Я же знаю, как близки вы с ним были. Хотела тебе даже письмо написать или как-нибудь… Должно быть, ты ужасно переживал. Это все из-за него, Майкл? Между вами все разладилось из-за него?

* * *

Джоан попала в яблочко — от этого никуда не деться: я действительно выглядел старше. Вот и Патрик это заметил. Может быть, я льстил себе в тот вечер, когда ко мне впервые зашла Фиона, а я смотрел в кухонное окно и пытался вообразить, каким ей кажусь. Или же это события последних суток сказались так ужасно? В чем бы ни было дело, когда я посмотрел на себя в зеркало мужского туалета в тот вечер, я едва поверил своим глазам. Передо мной было лицо, явившееся мне в кошмаре больше тридцати лет назад: лицо старика, изуродованное дряхлостью, изрезанное морщинами боли — как древняя маска.

* * *

В два часа ночи в „комнату родственников“ заглянула медсестра и разбудила меня. Спал я крепко. Сестра ничего не сказала, а я не спрашивал, зачем она пришла. Просто двинулся за ней по коридору.

Подойдя к палате, она, правда, что-то сказала, но я не помню, что именно. Перед тем как открыть дверь, она помедлила и спросила:

— Вы крепко спали, правда?

А когда я не ответил:

— Вам принести кофе?

А когда я не ответил:

— Черного, покрепче?

Затем толкнула дверь и ввела меня в кинозал. Там было очень тихо. Остальные зрители, похоже, спали. Я прошел за шатким лучом ее фонарика и сел в одном из первых рядов. Потом она ушла.

Изображение на экране не изменилось. Там по-прежнему была эта женщина, Фиона, — она лежала среди трубок, приборчиков и капельниц. Смотрела прямо перед собой, не двигаясь. Рядом с нею сидел Майкл, ее любовник, ее друг или как там еще ему хотелось себя называть. Держал ее за руку. Долго никто из них не произносил ни слова.

Затем он сказал:

— Ты ведь не собираешься умереть у меня на руках, правда?

Сказал он это очень тихо. На самом деле я не уверен, произнес ли он это вообще. Такие вещи всегда говорить странно.

Еще одно долгое молчание. Я немного поерзал на сиденье. Надеюсь, не будет слишком скучно. Как правило, мне не нравятся сцены у смертного одра.

Затем он сказал:

— Ты слышишь меня?

Еще одна пауза.

Затем он сказал:

— Наверное, „спасибо“ — вот самое главное, что я должен сказать. Ты была ко мне так добра.

После этого пошла какая-то сентиментальщина. Голос его дрожал, он начал лепетать что-то невнятное. Я многого не понимал вообще, а потом он начал ссылаться на какой-то секрет, который не хотел ей открывать: что-то связанное с китайским рестораном, чего он ей так и не объяснил как полагается.

Он сказал:

— Теперь еще не поздно рассказать, да? Тебе ведь по-прежнему интересно?

Лично я думаю, что к этому моменту слышать она уже не могла. Такова моя теория. Но он все равно продолжал. Настырный такой парень.

Он сказал:

— Тогда был вечер пятницы. Мы заказали столик на двоих, на восемь часов. Мама приехала около пяти. Мне показалось, что она чем-то раздражена. Ясное дело — долгий путь проехала и все такое, но штука была не только в этом. Поэтому я спросил ее, не случилось ли чего, и она ответила, что случилось: она должна мне кое-что сказать, сообщить какую-то новость и не уверена, как я ее приму. Я спросил, что за новость, а она сказала, что, наверное, будет лучше, если мы подождем до ресторана. Так мы и сделали.

Ну а ты же знаешь, какая толчея бывает в „Мандарине“ — особенно в пятницу вечером. И в тот день там было битком. Заказ долго не несли, но мама во что бы то ни стало хотела дождаться главного блюда, а уж тогда она скажет все, что должна сообщить. Очень нервничала. Я тоже очень нервничал. Наконец мама набрала в грудь побольше воздуху и сказала, что я должен кое-что узнать о своем отце. Она собиралась мне это сообщить с самой его смерти, но ей не хватало мужества — она же знает, как я его боготворил, из них двоих он у меня всегда был самым любимым. Я, разумеется, стал отрицать, но это было правдой. Когда я был маленьким, он мне писал все эти письма — целиком выдуманные, где было полно всяких глупых шуток. Первые письма в моей жизни. Мама никогда и ни за что бы такого не сделала. Поэтому да, правда — он действительно был у меня любимым. Всегда.

И тут она начала мне рассказывать, как они познакомились — сначала ходили в один бадминтонный клуб, потом он много месяцев за нею ухаживал и просил выйти за него замуж, а она все время отказывала. По большей части я все это уже знал. Не знал я того, почему она наконец согласилась. Причина в том, что она была беременна. От другого человека. Уже три или четыре месяца, и когда она спросила, женится ли он на ней и поможет ли воспитывать ребенка, он ответил, что да.

Поэтому я спросил: „Ты мне хочешь сказать, что человек, которого все эти годы я называл папой, вообще не мой отец? Что он не имеет ко мне никакого отношения?“

И она ответила: „Да“.

Поэтому я спросил: „Кто еще об этом знал? Все знали? Его родители знали? Именно поэтому они не хотели с нами общаться?“

И она ответила: „Да, знали все, и да, именно поэтому его родители не хотели с нами общаться“.

Как ты можешь понять, мы оба к тому времени забыли о еде. Мама плакала. Я срывался на крик. Даже не знаю, почему я вдруг разозлился; может, просто потому, что гнев — самая простая эмоция. Как бы то ни было, я спросил: раз такое дело, не могла бы она изыскать возможность и все-таки сообщить мне, кто мой настоящий отец, если подобная просьба не покажется ей слишком обременительной. И она сказала, что его зовут Джим Фенчёрч, и она видела его два раза в жизни: один раз в доме ее мамы в Нортфилде, а второй — примерно десять лет спустя. Он был коммивояжером. Она как-то раз сидела дома одна, а он позвонил в дверь, чтобы продать хозяйке пылесос, и через некоторое время они поднялись наверх, и там все и случилось.

В этот момент на экране появилась медсестра, похлопала Майкла по плечу и поставила чашку кофе на тумбочку у кровати, но он, похоже, ничего не заметил и продолжал говорить мягким и монотонным шепотом. Руку Фионы он сжимал уже довольно сильно. Медсестра не ушла — лишь отступила на несколько шагов и осталась стоять в тени и слушать.

— Тут я уже начал выходить из себя. Стукнул по столу так, что палочки упали, и сказал: „Ты легла в постель с торговцем? Ты легла в постель с человеком, который зашел, чтобы продать тебе пылесос! Зачем ты это сделала? Зачем?“ И она ответила, что не знает: он был так обходителен, так любезен с нею, да и симпатичный к тому же. У него были красивые глаза. Как у тебя, сказала она. И вот когда она это сказала, я понял, что с меня хватит. Я заорал: „Нет! Нет у меня его глаз! У меня папины глаза!“ И она ответила: „Да, все так и есть — у тебя глаза твоего отца“. Тогда я встал из-за стола и вышел — только ты же знаешь, как близко друг к другу стоят столики в „Мандарине“, — но я был так зол и так спешил, что ударился о стол той парочки, опрокинул их чайник и не остановился, не извинился, ничего. Просто вышел на улицу и не обернулся посмотреть, идет мама за мною или нет. Выскочил на улицу, но домой не пошел — вернулся в квартиру лишь через много часов, где-то после полуночи. Матери к тому времени там уже не было. И ее машины у дома тоже не было, а внутри она оставила мне записку, которую я так и не прочел. А через несколько недель прислала мне письмо, которое я так и не вскрыл. С тех пор от нее — ни единого слова. А я после того вечера сидел в квартире и по-настоящему даже наружу не выходил и ни с кем не разговаривал два, а то и три года.

Он умолк. А после голос его звучал совсем тихо:

— Пока ты не пришла.

И еще тише:

— Вот теперь ты все знаешь.

Медсестра шагнула вперед и положила руку ему на плечо. Она прошептала:

— Боюсь, ее уже нет, — и Майкл кивнул, склонил голову, весь скорчился в себя. Наверное, он плакал, но мне кажется, он просто очень устал.

Так он просидел минут пять. Потом сестра заставила его отпустить ладонь Фионы и сказала:

— Вам, наверное, лучше пойти со мной.

Он медленно поднялся, взял ее под руку, и они вместе сошли с экрана, за левый обрез кадра. Я видел его в последний раз.

Что же до меня, я остался сидеть на своем месте. Я не собирался двигаться, пока не пошевелится Фиона. На этот раз из кино уходить не имело никакого смысла.

Часть вторая

„Организация смерти“

Глава первая

Было б завещание[103]

Краткий январский день увядал преждевременными сумерками. Уныло сеялся жидкий безмолвный дождик. Промозглый липучий туман поднимался от реки и крадучись полз по городу. Привычный гул лондонских улиц просачивался сквозь этот серый покров упорно и вместе с тем приглушенно-зловеще.

Майкл отвернулся от окна и уселся перед немо мерцавшим телеэкраном. В комнате было темно, но он не побеспокоился зажечь свет. Взяв пульт, лениво пощелкал с канала на канал и наконец остановился на выпуске новостей; несколько минут смотрел, не вникая, скучающе, смутно осознавая, как тяжелеют веки. Батареи шпарили на полную мощность, воздух был густ и тяжел, и немного погодя Майкл погрузился в зыбкую тревожную дремоту.

За две недели, прошедшие со смерти Фионы, у него вошло в привычку не запирать дверь квартиры, вообще бросать ее приоткрытой. Он дал себе слово оставаться на дружеской ноге с прочими жильцами, и жест этот был призван продемонстрировать, что как сосед он дружелюбен и открыт. Сегодня тем не менее приоткрытая дверь возымела обратное действие: пожилой незнакомец, с головы до пят облаченный в черное, подошел к порогу Майкла и, не получив никакого ответа на свой вопросительный стук, бесшумно отворил дверь пошире и незамеченным вступил в затемненную прихожую. Проследовав в гостиную, незнакомец остановился рядом с телевизионным приемником и немного постоял, бесстрастно созерцая распростершуюся поперек дивана фигуру. Изучив все, что требовалось, кашлянул — громко, два раза, один за другим.

Дернувшись, Майкл проснулся и сфокусировал сонный взгляд, после чего осознал, что смотрит в лицо, способное вселить ужас в сердце и более мужественного человека. Осунувшееся, уродливое и нездоровое, оно выражало одновременно душевную подлость, скудоумие и — что, вероятно, кошмарнее всего — совершеннейшую ненадежность. Такому человеку нельзя доверяться ни в чем и никогда. На этом лице были злобно стерты все отметы любви, сострадания или иных нежных чувств, без коих ни один характер человеческий нельзя назвать полным. Возникало даже подозрение, что его коснулось безумие. И читалось на этом лице одно — простое и ужасное: оставь надежду, всяк сюда глядящий. Оставь любые мысли об искуплении, любые замыслы побега. От меня ты не дождешься ничего.

Содрогнувшись от омерзения, Майкл выключил телевизор, и президент Буш исчез с экрана. Затем Майкл протянул руку, щелкнул выключателем ближайшей настольной лампы и впервые воззрился на гостя.

Пришельца отнюдь нельзя было назвать человеком отталкивающего склада: аскетизм одеяния и твердость взгляда придавали его наружности вид скорее суровый, нежели зловещий. Ему было, как решил Майкл, далеко за шестьдесят, и заговорил он плоско, с йоркширским акцентом, голосом низким, холодным и невыразительным.

— Простите за вторжение без предварительного уведомления в ваше персональное жилище, — произнес он, — но ваша дверь была приотворена…

— Все нормально, — ответил Майкл. — Чем могу?

— Вы — мистер Оуэн, я полагаю?

— Он самый.

— Моя фамилия Слоун. Эверетт Слоун, адвокат фирмы „Слоун, Слоун, Квигли и Слоун“. Моя карточка.

Майкл с усилием принял вертикальное положение и взял протянутую бумажку и, моргая, принялся рассматривать ее.

— Я прибыл сюда по наказу своего клиента, — продолжал адвокат, — покойного мистера Мортимера Уиншоу из Уиншоу-Тауэрс.

— Покойного? — переспросил Майкл. — Вы хотите сказать — он умер?

— Именно это, — подчеркнул мистер Слоун, — я и хочу сказать. Мистер Уиншоу скончался вчера. Кончина была довольно мирной, если верить сообщениям.

Майкл воспринял новость молча.

— Вы не присядете? — вспомнил наконец он.

— Благодарю вас, но дело мое можно свести к кратчайшему минимуму. Я прибыл лишь известить вас, что завтра вечером в Уиншоу-Тауэрс при оглашении завещания будет потребно ваше присутствие.

— Мое присутствие? — эхом отозвался Майкл. — Но почему? Я с ним встречался только раз. Ясно же, что мне он ничего не оставил.

— Естественно, — ответил мистер Слоун, — я не волен разглашать содержание этого документа, пока все заинтересованные стороны не соберутся в означенное время в означенном месте.

— Да, — сказал Марк. — Понимаю.

— Следовательно, я могу рассчитывать на ваше присутствие?

— Можете.

— Благодарю вас. — Мистер Слоун повернулся, чтобы уйти, но остановился и добавил: — Вы, разумеется, проведете ночь в Уиншоу-Тауэрс. Я бы советовал вам захватить с собой побольше теплой одежды. Место холодное и заброшенное; а погода, в особенности в это время, может показаться вам непривычно суровой.

— Спасибо. Я буду иметь в виду.

— Тогда до завтра, мистер Оуэн. Не стоит беспокоиться — я найду выход из квартиры.

* * *

На следующий день в воздухе висело какое-то странное ожидание, не имевшее ничего общего с предстоящим Майклу путешествием в Йоркшир. То было 16 января, и на пять часов утра Организация Объединенных Наций назначила Ираку крайний срок для вывода войск из Кувейта. Атака объединенных сил союзников могла начаться в любую минуту, и всякий раз, включая радио или телевизор, Майкл почти ожидал услышать, что война разразилась.

Садясь под вечер на поезд на вокзале Кингз-Кросс, он приметил среди пассажиров несколько знакомых лиц: Генри Уиншоу и его брат Томас занимали места в вагоне первого класса — вместе со своим молодым кузеном Родди, торговцем картинами, и собственно мистером Слоуном. Что там говорить — сам Майкл путешествовал вторым классом. Но народу в поезде было немного, поэтому ему удалось с чистой совестью разложить пальто и чемодан по соседним сиденьям. После чего он извлек из чемодана блокнот и принялся делать выписки из наиболее значимых пассажей зачитанного до дыр томика.

„Павлин-пресс“ напечатал книжку „Я был Сельдереем“ в конце 1990 года. Оказалось, это мемуары отставного офицера разведки ВВС, во Вторую мировую служившего двойным агентом и на „Эм-ай-5“. Хотя в книге не приводилось непосредственной информации, касавшейся гибельной миссии Годфри Уиншоу, по крайней мере, становился ясен смысл записки Лоренса: КРЕКЕР, СЫР и СЕЛЬДЕРЕЙ, судя по всему, были кодовыми именами двойных агентов, работавших под контролем и непосредственным руководством некоего Комитета Двадцати — совместного органа, учрежденного военным министерством, Генеральным штабом, „Эм-ай-5“, „Эм-ай-6“[104] и прочими в январе 1941 года. Мог ли Лоренс быть членом этого комитета? Весьма вероятно. А кроме того, мог ли он вести тайные радиопереговоры с немцами и предоставлять им кодовые и реальные имена этих двойных агентов, а также сведения о британских военных планах — например, будущих бомбардировках военных заводов?

Доказать это через полвека будет довольно трудно, но информация наводила на мысль, что самые жуткие обвинения Табиты могут оказаться правдой.

Поезд спешил по серой местности, окутанной туманом, и Майклу становилось все труднее сосредоточиться на этой головоломке. Он отложил книгу и невидяще уставился в окно. За последние две недели погода едва ли изменилась. Десять дней назад, когда тело Фионы кремировали в гнетущей и безрадостной обстановке пригородного похоронного бюро, все было точно также. Церемония была немноголюдной — присутствовали только Майкл, забытые тетушка с дядюшкой с юго-запада Англии да горстка коллег по работе. Гимн звучал невыносимо жидко, а попытка собраться после похорон в пабе оказалась ошибкой. Майкл выдержал лишь несколько минут. Потом вернулся к себе, собрал сумку и сел на поезд в Бирмингем.

Примирение с матерью тоже не оправдало надежд. Вечер они неловко провели вместе в ресторанчике по соседству. Майкл предполагал — довольно наивно, — что само его появление наполнит мать восторгом и одного этого будет довольно, чтобы компенсировать ту боль, которую он причинил ей, так надолго прервав всякое общение. Вместо этого от него потребовали оправдываться за собственное поведение — что он и попытался совершить несколькими прерывистыми и неубедительными монологами. По сути дела, утверждал он, его отец умер дважды: вторая, более опустошительная смерть случилась, когда Майкл узнал о своем подлинном происхождении. Теперь он был убежден, что последовавшие два, а то и три года его уединения можно считать продолжительным трауром; подобная теория поддерживалась — если ей действительно требовалась поддержка, — статьей Фрейда на эту тему: „Скорбь и меланхолия“. Мать совершенно не убедили его старания призвать на помощь научный авторитет, но к концу вечера, наблюдая искреннее покаяние сына, она позволила атмосфере несколько разрядиться. После того же, как они вернулись домой и сделали себе два чашки „Хорликс“[105], Майкл осмелел достаточно, чтобы задать несколько вопросов о своем утраченном родителе.

— И ты что, ни разу не видела его после того случая… того дня, когда это произошло?

— Майкл, я тебе уже говорила. Я видела его еще раз, примерно десять лет спустя. Ты его тоже видел. Я тебе уже говорила.

— Что ты имеешь в виду — „я его видел“? Я никогда его не видел.

Мать сделала еще один глоток и приступила к рассказу.

— Был рабочий день, утро, я поехала в город за покупками. Потом почувствовала, что мне нужно передохнуть, и зашла в „Рэкэмз“ выпить чашечку чаю в кафе. Помню, там было довольно людно, и я некоторое время простояла с подносом, прикидывая, куда можно сесть. За одним столиком сидел джентльмен, довольно мрачный, и я подумала, не подсесть ли мне к нему. И тут внезапно поняла, что это — он. Постарел, ужасно постарел, но я просто была уверена, что это он. Я узнала бы его где угодно. И вот я подумала с минутку, а потом подошла к его с голику и спросила: „Джим?“, и он поднял голову, но меня не узнал; поэтому я спросила: „Вы ведь Джим, правда?“ — но он ответил лишь: „Простите, мне кажется, вы ошиблись“. А потом я сказала: „Это я, Хелен“, и тут до него начало доходить, кто я такая. Я сказала: „Вы ведь помните, правда?“ — и он ответил, что да, помнит, и я села, и мы разговорились.

Разговаривать с ним было не очень приятно: теперь это была лишь тень человека, которого я встречала раньше. Казалось, он очень зол на себя за то, что так никогда и не остепенился, не нашел ту, с кем можно было бы построить дом, создать семью. А теперь, похоже, думал, что уже поздно. И вот тогда я принялась рассказывать о себе — просто не смогла сдержаться. И я должна была рассказать ему о тебе. Думала, может, это будет для него что-нибудь значить. Ясно, что он и понятия не имел, — он был совершенно ошарашен. Хотел знать о тебе все — когда ты родился, как выглядишь, какие у тебя успехи в школе, всё. И чем больше я ему рассказывала, тем больше ему хотелось знать; пока в конце концов он не спросил, можно ли поехать со мной и увидеть тебя. Всего один раз. Я подумала об этом: честно говоря, мне эта мысль не очень понравилась, но в конце концов я сказала „да“, но мне нужно спросить у мужа; разумеется, я думала, что он откажет и на этом дело закончится. Но ты же знаешь, какой Тед был — он никогда никому ни в чем не мог отказать, и когда он вернулся вечером с работы, я действительно спросила его, и он сказал да, он не против, по крайней мере, это бедняга заслужил. Поэтому поздним вечером, когда ты уже лег спать, он приехал к нам домой, я привела его к тебе в спальню, и он встал у кровати и смотрел на тебя минут пять, пока ты не проснулся, не заметил его и не заорал так, что чуть потолок не рухнул.

— Но это же был мой сон, — сказал Майкл. — Мой кошмар. Мне приснилось, что я смотрю в свое собственное лицо.

— Ты не в него смотрел, — ответила мать. — То было лицо твоего отца.

Некоторое время Майкл не говорил ничего — он был слишком изумлен. Наконец удалось выдавить:

— И что потом?

— И ничего, — сказала мать. — Он уехал, и ни один из нас никогда его больше не видел. И не слышал о нем ничего. — Перед тем как сделать еще один глоток, она помедлила. — Вот только…

— Что?

— Он попросил фотографию. Я до сих пор помню, как он о тебе сказал: „Единственный след, который я умудрился оставить за последние двадцать лет“. И когда я это услышала, я поняла, что не в силах ему отказать. Поэтому отдала ему первую попавшуюся — ту, которую ты постоянно держал на виду: где вы с Джоан пишете свои книжки.

Майкл медленно поднял голову:

— Ты отдала ему ту фотографию? Значит, я ее не терял?

Она кивнула.

— Я все время собиралась тебе сказать, но не могла себя заставить. Не могла придумать, как сказать это.

Способность Майкла переваривать все эти откровения снова истощилась, хоть и не до конца, а поэтому он спросил:

— Когда все это было? Когда это случилось?

— Ну, — ответила мать, — где-то весной. Это я помню точно. И до твоего дня рождения, когда мы возили тебя в Вестон. После того дня ты сильно изменился. Поэтому, наверное, это было… в шестьдесят первом. Да, точно — весной тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

* * *

Когда Майкл сошел с поезда в Йорке, уже стемнело. Трое Уиншоу и мистер Слоун, не заметив его, остановили такси и скрылись в потоке уличного движения. Установив, что плата за такси лишит его большей части имеющихся в наличии семидесяти фунтов, Майкл решил отказаться от данного средства транспорта и принялся дожидаться автобуса, отправление коего намечалось через сорок пять минут. Время прошло за потреблением двух пакетиков „Ревелз“ и батончика „Кёрли-Вёрли“ в зале ожидания автостанции.

Автобусное путешествие заняло больше часа, и почти половину его Майкл оставался единственным пассажиром устало фыркавшего железного ящика, что влек его дальше и дальше по все более темным, узким, ухабистым и мучительным дорогам. Выйдя из автобуса, Майкл все равно оказался, по его собственным подсчетам, в семи или восьми милях от пункта назначения. Единственными звуками поначалу было унылое блеянье овец, тихие стоны поднимавшегося ветра да плотный шум дождя, совсем скоро грозившего перейти в затяжной ливень. Единственный свет лился из одиноких домишек, далеких и редких. Майкл застегнул доверху пальто, чтобы не промокнуть, и зашагал вперед; однако всего через несколько минут до него издали донеслось урчание мотора, он повернулся и увидел пару лучей — не далее чем в миле от него и быстро приближавшуюся. Он поставил на землю чемодан, и когда автомобиль приблизился, просительно вытянул руку. Машина притормозила.

— Вы не в сторону Уиншоу-Тауэрс? — спросил Майкл, когда окно со стороны водителя сползло вниз и открылось смуглое, чисто выбритое мужское лицо в фуражке и зеленом „барбуре“.

— Милю не доеду; но ближе и не рассчитывайте, — ответил человек. — Залезайте.

Несколько минут они ехали в молчании.

— Мерзкая ночка, — произнес наконец мужчина, — плохо в такую блуждать по болотам.

— Я думал, автобус подвезет меня немного ближе, — ответил Майкл. — Но сообщение здесь несколько нерегулярно.

— Потому что не регулируется. Просто преступно. — Водитель шмыгнул носом. — Но и за другую шарашку я голосовать не стану.

Он высадил Майкла на перекрестке и уехал, вновь оставив его на милость ветру и дождю, напор которых, казалось, только удвоился. В окружающей тьме разглядеть что-либо не представлялось возможным, кроме неровной каменистой дороги, вдоль которой с обеих сторон виднелись узкие полосы болот, а дальше заплаты черного нагого торфа чередовались со случайными кустиками вереска и грудами камней зловещей формы. По крайней мере, так продолжалось, пока Майкл не осознал — минут через десять или больше, — что дорога пошла по берегу какого-то искусственного пруда, с другой стороны освещенного параллельными рядами фонарей, напоминавшими взлетную полосу аэропорта. Он даже смог распознать в темноте у самого уреза воды очертания небольшого гидросамолета. Вскоре Майкл набрел на плотные кущи, отгороженные от дороги длинной кирпичной стеной, в конце концов прервавшейся чугунными воротами. Те скрипнули от толчка, и Майкл понял, что путешествие его, похоже, близко к завершению.

К тому времени, как он вынырнул из, казалось, бесконечного, густо заросшего и по щиколотку наполненного жидкой грязью тоннеля черноты, представлявшего собой подъездной путь к поместью, золотые квадраты света из окон Уиншоу-Тауэрс почудились ему чуть ли не огнями родного дома. Впечатление это, однако, не пережило бы и мимолетного взгляда на приземистую грозную тушу самого особняка. Дрожь пробежала по телу Майкла, когда он приблизился к парадному крыльцу и услыхал отвратительный вой собак, возражавших таким образом против заточения в некой невидимой псарне. К собственному изумлению, он поймал себя на том, что бормочет слова:

— Не очень похоже на воскресный лагерь, а?

Реплика, разумеется, должна была произноситься Сидом, но Сида рядом не было. Пока придется поддерживать диалог самостоятельно.

Глава вторая

Почти несчастный случай[106]

Едва Майкл вознамерился приподнять громадный заржавленный дверной молоток, как обнаружил, что дверь резко распахнулась как бы сама собой. Майкл шагнул внутрь и огляделся. Он стоял в огромном, мрачном вестибюле, вымощенном плитами и освещенном четырьмя из пяти ламп, установленных высоко на обшитых деревянными панелями стенах; истертые гобелены и потускневшие живописные полотна дополняли сумеречное впечатление. По обе стороны в вестибюль выходили двери, а прямо перед Майклом высилась широкая дубовая лестница. Из-под двери слева пробивался свет; с той же стороны время от времени доносились голоса, то и дело поднимавшиеся в какой-то бессвязной беседе. Чуть помедлив, Майкл поставил чемодан у подножья лестницы, откинул с глаз мокрые спутанные волосы и смело двинулся вперед.

Дверь открылась в просторную и оживленную гостиную, где в камине весело потрескивал огонь, бросая на стены гротескные танцующие тени. В кресле у самого огня сидела крохотная горбатая старушка, закутанная в шаль; внимательными птичьими глазками она щурилась на спицы своего вязания, проворно мелькавшие в пальцах. Это, как догадался Майкл, и была Табита Уиншоу: ее сходство с Тетушкой Эмили, полоумной старой девой, которую в фильме „Какое надувательство!“ сыграла Эсма Кэннон, казалось несомненным. Напротив нее на диване, флегматически глядя в пространство, со стаканом виски в руке сидел Томас Уиншоу, торговый банкир, а за столом в дальнем конце комнаты, у самого окна, забрызганного дождем, по клавишам лэптопа тихонько постукивала Хилари Уиншоу. Дойдя до конца абзаца, она в поисках вдохновения обвела комнату взглядом и первой заметила Майкла.

— Эй, а это еще кто? — произнесла она. — Вылитый ночной странник, если я не ошибаюсь.

— Не вполне странник, — ответил Майкл.

Он уже собрался было представиться, но рта ему не дал раскрыть Томас:

— Да ради бога, вы же весь ковер вымочили. Кто-нибудь, позовите дворецкого, пусть заберет у него пальто.

Хилари встала и дернула за шнурок звонка, а затем подошла поближе — осмотреть новоприбывшего.

— Знаете, а я его точно уже где-то видела, — сказала она и обратилась непосредственно к Майклу: — Вы на лыжах в Эспене не катаетесь?

— Меня зовут Майкл. Майкл Оуэн, — ответил тот. — Я писатель. Среди моих неоконченных работ — история вашей семьи; и какие-то фрагменты ее вы, вероятно, читали.

— О, мистер Оуэн! — вскричала Табита, отложив спицы и восторженно всплеснув руками. — Мне так хотелось, чтобы вы приехали. Я с таким нетерпением ждала встречи с вами. Разумеется, я читала вашу рукопись — ваши издатели отправляли ее мне, как вам известно, — и читала ее, признаюсь, с величайшим интересом. Мы с вами должны сесть вместе и о многом поговорить. Именно так.

Теперь и Томас поднялся на ноги и ткнул в Майкла обвинительным перстом.

— Я вас помню. Вы — тот чертов наглый борзописец. Как-то заявились ко мне в банк и принялись что-то вынюхивать. Я был вынужден, если не ошибаюсь, вышнырнуть вас вон.

— Вы не ошиблись, — подтвердил Майкл, протянув руку, которую Томас не принял.

— Так какого же дьявола вы оказались у нас на семейной встрече? Это все равно что взлом и проникновение. У вас могут быть серьезнейшие неприятности.

— Я здесь по той же причине, что и вы сами, — невозмутимо ответствовал Майкл. — Я приехал на оглашение завещания. По воле вашего покойного дядюшки.

— Чепуха, сущая чепуха! Если вы ожидаете, что мы поведемся на подобную брехню…

— Мне кажется, вы обнаружите, что мистер Оуэн говорит правду, — раздался голос от дверей.

Все повернулись: в комнату вступил мистер Слоун. Он по-прежнему был в черном костюме-тройке, а в руке крепко сжимал тонкий портфель-дипломат.

— Мортимер Уиншоу особо пожелал, чтобы этот джентльмен присутствовал здесь сегодня вечером, — продолжал адвокат, подходя к огню, чтобы согреться. — Зачем — этого мы не узнаем, пока не прочтем само завещание. Вероятно, если мистеру Оуэну будет угодно подняться наверх и освежиться после дороги, это счастливое событие можно будет ускорить.

— Справедливо, — заметил Майкл.

— А вот и ваш кормчий, — сказала Хилари, когда в дверном проеме нестойко замаячила и зашаркала ногами древняя фигура дворецкого Гимора.

Они с Майклом вместе начали медленное восхождение по лестнице. Обладая невеликим опытом светского общения со слугами, Майкл немного подождал, а затем решился на первую вылазку.

— Что ж, не могу сказать, что здешний климат мне по нраву, — нервически хмыкнул он. — В следующий раз, видимо, придется брать с собой дождевик и резиновые сапоги.

— Дальше хуже будет, — отрывисто произнес Гимор.

Майкл задумался над этой репликой.

— Вы имеете в виду погоду, не так ли?

— Случится страшное, — бормотнул дворецкий. — Гром, молния, ливень такой, что даже покойников в могилах затопит. — Он ненадолго умолк, а потом добавил: — Но, отвечая на ваш вопрос, я не погоду имел в виду, отнюдь.

— Вот как?

Гимор поставил чемодан прямо посреди коридора и постучал Майкла пальцем по груди.

— Последний раз семья собиралась в доме почти тридцать лет назад, — сказал он. — В тот раз нас навестили трагедия и убийство. И сегодня произойдет то же самое!

Майкл сделал шаг назад, несколько ошеломленный непосредственным контактом с алкогольной аурой дворецкого.

— Что, гм… что именно вы имеете в виду? — спросил он, сам поднимая чемодан и продолжая путь по коридору.

— Я знаю только, — сказал Гимор, хромая за ним следом, — что сегодня здесь произойдут ужасные события. Ужасные события произойдут. Давайте будем считать, что нам повезло, если мы проснемся завтра утром целыми и невредимыми у себя в постелях.

Они остановились перед дверью.

— Вот ваша комната, — произнес дворецкий, толчком распахивая ее. — Боюсь, замок здесь сломан уже довольно давно.

* * *

Стены и потолок в комнате Майкла были обшиты панелями темного дуба; работал небольшой электрический камин, которому не хватило времени согреть промозглый воздух. Несмотря на свет от него и от пары свечей, стоявших на туалетном столике, углы комнаты окутывал угрюмый мрак. Сам воздух в комнате обладал неким странным свойством: намекал на разложившуюся плесень, холодную волглую затхлость, что свойственна казематам. Единственное узкое окно непрестанно дребезжало — буря снаружи сотрясала его так, что казалось, стекло сейчас треснет. Пока Майкл распаковывал чемодан и раскладывал на туалетном столике расческу, бритву и губку, его исподволь охватывало беспокойство. Сколь несообразны бы ни были слова дворецкого, они заронили семена бесформенного иррационального страха, и Майкл с тоской подумал о гостиной внизу, где пылал очаг и имелось хоть какое-то человеческое общество (если компания Уиншоу способна предложить нечто подобное). Он торопливо сменил промокшую одежду, с тихим вздохом облегчения закрыл за собой дверь спальни и, не теряя времени, попытался вернуться вниз тем же путем.

Но вскоре выяснилось: легче сказать, чем совершить это. Верхний этаж поместья представлял собой лабиринт коридоров, а Майкл, как он теперь понял, был настолько увлечен пророчествами дворецкого, что не обращал должного внимания на все повороты и извивы. После нескольких минут блужданья по сумрачным, застланным тонкими коврами проходам его неспокойство начало перерастать в нечто приближенное к панике. Кроме того, у Майкла появилось чувство — абсурдное, он знал это, — что в этой части дома он не один. Он мог бы поклясться, что слышал: украдкой открываются и закрываются двери, — а один или два раза уловил чье-то мимолетное движение в самом темном углу одной из площадок. Ощущение не удалось стряхнуть, даже когда он наконец добрался (в тот момент ожидая этого меньше всего) до верхушки Большой лестницы. Здесь он помедлил, остановившись на минуту меж двух проржавевших комплектов рыцарских доспехов: одна из фигур держала в рукавице боевой топор, другая — булаву.

Итак: готов ли он встретиться лицом к лицу с семейством? Ладонью Майкл придал своей прическе подобие формы, оправил пиджак и проверил, застегнута ли ширинка. Заметив, что ослаб один шнурок, он присел, чтобы затянуть его. В таком положении он провел лишь несколько секунд, когда у него за спиной раздался женский вопль:

— Осторожно! Ради бога, осторожно!

Майкл резко обернулся: пустой железный рыцарь с топором медленно кренился в его сторону. С тревожным вскриком Майкл швырнул себя вперед — лишь на долю мгновения опередив лезвие почтенного холодного оружия, с глухим стуком вонзившееся ровно в то место, где он только что стоял на колене.

— С вами все в порядке? — кинулась к нему женщина.

— Думаю, да, — ответил Майкл, больно ударившийся головой о перила. Он попробовал встать, но сразу у него не получилось. Заметив это, женщина присела на верхнюю ступеньку и позволила ему положить голову ей на колени.

— Вы кого-нибудь заметили? — спросил Майкл. — Должно быть, кто-то его толкнул.

Как по сигналу суфлера, из ниши, где стоял рыцарь, выполз большой черный кот и с виноватым мяуканьем ринулся вниз по лестнице.

— Торкиль! — с упреком воскликнула женщина. — Ты зачем удрал из кухни? — Она улыбнулась. — Вот и ваш наемный убийца, наверное.

Внизу открылась дверь, из гостиной выскочило несколько человек, чтобы выяснить, что за шум.

— Что это громыхнуло?

— Что там происходит?

Двое мужчин, в которых Майкл признал Родерика и Марка Уиншоу, воздвигли латы на прежнее место, а Табита склонилась над ним:

— Он не умер, правда?

— О, не думаю. Ударился головой, только и всего.

Майкл медленно приходил в себя — теперь он смог разглядеть свою нежданную спасительницу, привлекательную и сообразительную на вид женщину чуть за тридцать, с длинными светлыми волосами и доброй улыбкой; как только ему это удалось, глаза его расширились от изумления. Он моргнул — три или четыре раза. Он знал эту женщину. Он уже ее видел. Сначала он решил, что это Ширли Итон. Потом моргнул еще раз, и на поверхность всплыло далекое, еще более неуловимое воспоминание. Как-то связанное с Джоан… с Шеффилдом. С… да! это же художница. Художница, жившая у Джоан. Но это невозможно! Ради всего святого, что она тут делает?

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — спросила Фиби, заметив, как изменилось у него лицо. — Вы как-то странно смотрите.

— Должно быть, я сошел с ума, — ответил Майкл.

При этих словах Табита истерически расхохоталась.

— Как это забавно! — вскричала она. — Значит, нас теперь двое.

И с этой просветляющей репликой повела общество за собой вниз.

Глава третья

Без паники, парни![107]

— Завещание мистера Мортимера Уиншоу, — произнес Эверетт Слоун, сурово оглядев стол, — имеет форму краткого заявления, сочиненного им лишь несколько дней назад. Если никто не возражает, сейчас я зачитаю его в полном объеме.

Но прежде чем он смог продолжить, снаружи раздался первый раскат грома, от которого завибрировали стекла, а подсвечники на каминной полке дрогнули. Почти тут же последовал разрыв молнии — и на краткий, почти галлюцинаторный момент напряженные, заострившиеся лица предполагаемых наследников превратились в бледные посмертные маски призраков.

— „Я, Мортимер Уиншоу, — начал адвокат, — пишу сии последние слова оставшимся в живых членам моей семьи, в полной и определенной уверенности, что они будут присутствовать при их чтении. Следовательно, я должен начать с того, чтобы тепло приветствовать моих племянников Томаса и Генри, мою племянницу Дороти, моего младшего племянника Марка, сына моего дорогого покойного Годфри, и последних, но не менее важных гостей — Хилари и Родерика, мое собственное — как ни стыжусь я это признавать — потомство.

Трех других гостей, в присутствии коих я не столь уверен, я рад приветствовать несколько осторожнее. Молюсь и верю, что по крайней мере на одну ночь дорогую мою сестру Табиту выпустят из ее возмутительного заточения, чтобы она могла присутствовать на том, что обещает стать уникальным и, осмелюсь сказать, неповторимым воссоединением семьи. Надеюсь также, что к ней присоединится моя самая преданная и беззаветная сиделка мисс Фиби Бартон, чья учтивость, очарование и доброта были мне источником великого утешения в последний год моей жизни. И наконец я надеюсь, что бессчастный биограф нашей семьи мистер Майкл Оуэн также сможет присутствовать, дабы оставить полную запись об этом вечере, которая послужит, как я полагаю, уместнейшим завершением его с нетерпением ожидаемой хроники.

Нижеследующие заметки вместе с тем адресованы не этой троице заинтересованных наблюдателей, но шестерым вышеупомянутым родственникам, чье присутствие вокруг этого стола мы уже установили. И как же, спросите меня вы, могу я выводить подобное заключение с такой уверенностью? Какая сила способна заставить шестерых людей, ведущих настолько напряженный и достославный образ жизни на мировой арене, отбросить все свои дела по малейшему уведомлению и прибыть в это одинокое, забытое богом место — место, спешу добавить, пренебрегать которым не составляло для них труда, покуда его хозяин был жив? Ответ прост: привлекла их сюда все та же сила, что неизменно и даже исключительно — управляла их карьерами. Я, разумеется, говорю об алчности: неприкрытой, когтистой и грубой алчности. Совершенно неважно, что за этим столом сегодня собрались шестеро из богатейших людей страны. Неважно, что им прекрасно известно: мое личное состояние составит лишь незначительную долю их собственных богатств. Алчность настолько вошла в плоть и кровь этих людей, стала настолько привычным состоянием ума, что я уверен: они не смогут бороться с соблазном подобного путешествия хотя бы для того, чтобы соскрести все остатки ила с гнилой бочки, только и оставшейся от моего наследия“.

— Вот стих на старика напал, — произнесла Дороти, похоже совершенно не обескураженная тоном документа.

— Хотя иногда он путается в метафорах, — заметила Хилари. — Ил ведь только со дна бочек выскребают, разве нет? Да и вообще, какой там может быть ил, если она гнилая?

— Если мне позволят продолжить, — сказал мистер Слоун, — остался лишь один абзац.

Упало молчание.

— „Посему с немалым удовольствием я хочу объявить всем этим паразитам — этим пиявкам в облике человеческом, — что все их надежды тщетны. Я умираю в такой нищете, вообразить которую им не удастся никогда. Всю нашу долгую и счастливую жизнь в браке мы с Ребеккой провели отнюдь не мудро. Все, что у нас было, мы растратили. Вне всякого сомнения, нам следовало копить деньги, вкладывать их, приумножать и заставлять работать на нас или всю нашу энергию посвящать тому, чтобы разнюхивать, где таятся еще большие их залежи, и накладывать на них лапы. Но не такова, боюсь, наша философия. Мы предпочли наслаждаться; следствием же стали долги, и долги эти остаются неоплаченными по сей день. Долги настолько значительные, что даже продажи этой проклятой резиденции — разумеется, при том условии, что найдется глупец, согласный ее купить, — окажется недостаточно, дабы их покрыть. Таким образом, я завещаю эти долги шестерым вышеозначенным членам моей семьи и доверяю им разделить их между собой поровну. Полный список прилагается к сему заявлению. Мне остается только надеяться, что все вы проведете безопасный и приятный вечер вместе под крышей этого дома.

Датировано одиннадцатым числом января месяца одна тысяча девятьсот девяносто первого года. Подпись — Мортимер Уиншоу“.

Грянул еще один раскат грома — на сей раз ближе и продолжительнее. Когда рокот наконец умолк, Марк произнес:

— Разумеется, все вы понимаете, что юридически ему это с рук не сойдет. Мы не несем никаких обязательств перед его кредиторами.

— Вне всякого сомнения, ты прав, — сказал Томас, вставая и направляясь к графину с виски. — Но суть едва ли в этом. Суть, я полагаю, в том, чтобы сыграть с нами хорошенькую шутку: и в этом отношении, осмелюсь сказать, он весьма неплохо преуспел.

— Ну, по крайней мере, это признак того, что старина сохранил запал, — сказала Хилари.

— А вам он сколько платил? — рявкнул Генри, вдруг повернувшись к Фиби.

— Прошу прощения?

— Наш парень утверждает, что у него не осталось денег. Как же он мог держать вас своей личной сиделкой?

— Ваш дядя платил мисс Бартон, — ответил адвокат, стараясь маслом усмирить бурные воды, — из средств, полученных по закладной этой недвижимости. — Он улыбнулся разгневанным физиономиям. — Он в самом деле был человеком бедным.

— Ну, не знаю, как насчет всех остальных, — сказала Хилари, вставая и дергая за шнурок колокольчика, — а я не отказалась бы от какого-нибудь ужина, раз уж нам пришлось выслушать все это. Уже одиннадцатый час, а у меня за весь вечер во рту не было ни крошки. Посмотрим, что нам может предложить Гимор.

— Неплохая мысль, — подтвердил Родди, смещаясь к шкафчику с крепкими напитками. — И попроси его спуститься в винный погреб.

— Черт бы побрал эту погоду, — сказала Дороти. — Я бы доехала до своей фермы к полуночи, но рисковать на дорогах сегодня явно не стоит.

— Да… Похоже, мы здесь надолго застряли, — согласился Томас.

Табита с трудом поднялась со стула.

— Надеюсь, никто не станет возражать, — сказала она, — если я займу свое прежнее положение? Кресло такое удобное, и вы просто не представляете себе, какое это удовольствие — сидеть у настоящего огня. Моя комната в клинике, изволите ли видеть, довольно промозгла даже летом. Вы не присоединитесь ко мне, мистер Оуэн? Я так давно не имела счастья насладиться обществом настоящего литератора.

Майклу пока не удалось поговорить с Фиби — он собирался заново представиться ей и постараться выяснить, помнит ли она их предыдущее знакомство; но и отказаться от приглашения своей патронессы он также не мог, а потому направился к очагу. Усевшись, он поднял глаза на портрет, висевший над камином: интересно, смотрит ли из-за него пара настороженных глаз? Но это, приходилось признать, было маловероятно: картина принадлежала кисти Пикассо, поэтому оба глаза были изображены на одной стороне лица.

— Скажите, — начала Табита, положив свою сухонькую руку ему на колено, — удалось ли вам опубликовать еще какие-либо очаровательные романы?

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Похоже, вдохновение бежит меня в последнее время.

— О, какая жалость. Но ничего: я уверена, оно возвратится. По крайней мере, в литературных кругах у вас прочная репутация, я надеюсь?

— Ну, видите ли, прошло столько лет с тех пор, как…

— Хорошо ли вы известны группе Блумсбери[108], к примеру?

Майкл нахмурился:

— Я?.. Блумсбери?

— К моему сожалению, наша переписка прервалась несколько лет назад, но мы с Вирджинией некогда были очень близки. И с моей дорогой Уинифред, разумеется. Уинифред Холтби. Вы знакомы с ее работами?

— Да, я…

— Знаете, если бы это как-то могло помочь вашей карьере, я с легкостью представлю вас интересным людям. Я располагаю определенным влиянием на мистера Элиота. Сказать по правде, если вы, разумеется, способны хранить секреты… — тут она понизила голос до шепота, — мне рассказывали, что он был в меня довольно сильно влюблен.

— Вы имеете в виду… Т. С. Элиота? — запнувшись, вымолвил Майкл. — Автора „Бесплодной земли“?

Табита рассмеялась звонко и мелодично:

— Ах вы глупенький! Вы разве не слыхали? Он уже много лет как почил в бозе!

Майкл тоже неуверенно хохотнул:

— Да, разумеется.

— Надеюсь, вы не позволите себе насмешек над пожилой леди. — И Табита игриво ткнула его вязальной спицей под ребра.

— Кто? Я? Разумеется, нет.

— Я имела в виду, — объяснила старушка, — мистера Джорджа Элиота. Автора „Миддлмарча“ и „Мельницы на Флоссе“[109].

Табита вновь взяла в руки свой клубок и принялась за вязание; с лица ее не сходила милостивая улыбка. Ошарашенное молчание Майкла она смогла прервать, лишь неожиданно сменив тему разговора:

— Когда-нибудь летали на „Торнадо“?

* * *

Ужин в Уиншоу-Тауэрс в тот вечер отнюдь не был жизнерадостным событием и состоял, по существу, из холодного мяса, пикулей, сыра и посредственного шабли. За столом собралось лишь восемь гостей: Генри с Марком предпочли остаться в комнате наверху и посмотреть по телевидению новости. Похоже, оба с минуты на минуту ожидали объявления американского воздушного удара по Саддаму Хусейну. Остальные скучились с одного края огромного стола; негостеприимную столовую продували сквозняки. Радиаторы почему-то не работали, а в электрической люстре не хватало нескольких лампочек. Несколько минут все ели почти в полной тишине. В такой обстановке Майкл никак не мог завести разговор с Фиби наедине, а самим Уиншоу, похоже, сказать друг другу было уже нечего. Несмолкаемый вой ветра и грохот дождя по подоконникам тоже не поднимали настроения.

Скуку прервал громкий стук в парадную дверь. Немного погодя все услышали скрип створки и какие-то голоса в вестибюле. Шаркая, в столовую вошел Гимор и сообщил — ни к кому в особенности не обращаясь:

— Там снаружи некий господин утверждает, что он из полиции.

Майкл подумал, что известие прозвучало довольно драматично, однако остальные не выказали интереса. В конце концов Дороти, сидевшая ближе всех к двери, поднялась со своего места со словами:

— Наверное, нужно с ним поговорить.

Майкл вышел за нею следом в вестибюль, где их встретил спустившийся по Большой лестнице Марк.

— Что тут еще такое? — спросил он.

Заросшая густой бородой личность неопределенного возраста, со лбом, напоминающим очертаниями кувалду, в промокшей насквозь полицейской форме представилась сержантом Кендаллом из близлежащего сельского участка.

— Ей-кляту! — воскликнул он на местном диалекте, практически недоступном пониманию Майкла. — В такую ночку хорошо бы всем в постельках лежать, в одеяльца укутанными, а не по делам мотыляться.

— Чем мы можем помочь вам, сержант? — спросила Дороти.

— Я это… не намеревался вас беспокоить, мадам, — ответил полицейский, — но подумал, что лучше бы, однако, предупредить.

— Предупредить? О чем же?

— С вами здесь сегодня остается на ночлег некая мисс Табита Уиншоу, я полагаю?

— Совершенно верно. А что в этом такого?

— Ну, знаете, я полагаю, это… в больнице, где обычно проживает мисс Уиншоу, много весьма опасных типов содержится — душевных больных, понимаете? — причем в условиях строжайшей изоляции.

— И что с того?

— Похоже, сегодня там случился побег, и одному удалось ускользнуть — жестокому головорезу, никак не меньше; убийце беспощадному и бесстыжему. Ей-кляту! Ежели кто ему в такую ночку на пути попадется, так за его жизнь и гроша ломаного не дашь.

— Но, сержант, ведь клиника лежит более чем в двадцати милях отсюда. Подобный инцидент, разумеется, не может не тревожить, но едва ли это дело касается нас.

— Весьма опасаюсь, что касается. Видите ли, транспорт, посредством которого он совершил свой побег, — не что иное, как та машина, что доставила сюда мисс Уиншоу. Хитрый малый, должно быть, спрятался в багажнике. А это, по всей вероятности, означает, что он до сих пор где-то здесь. В такую погоду он не мог уйти слишком далеко.

— Давайте расставим все по местам, сержант, — сказал Марк Уиншоу. — В сущности, вы хотите сказать, что у нас в поместье на свободе бродит опасный маньяк?

— Ну вот да — примерно это я и хочу вам сказать, сэр.

— И как же вы предлагаете нам приспособиться к такому прискорбному положению дел?

— Ну, паниковать, сэр, нет никакого резона. Таков мой первый совет. Без паники — чтобы вы ни делали. Просто примите меры предосторожности: заприте все двери в доме — на засовы, если это возможно, — в сад выпустите нескольких собак, вооружитесь чем сможете — ружьями, пистолетами, всем, что у вас тут найдется. Оставьте в каждой комнате гореть свет. Но что бы вы ни делали — не паникуйте. Эти твари чуют страх, понимаете? Нюхом чуют. — Успокоив их таким образом, сержант вновь утвердил на голове фуражку и двинулся к выходу. — А я, пожалуй, поеду, если вы не против. Меня напарник в машине ждет, а нам сегодня еще несколько домов объехать нужно.

Выпроводив его — и впустив внутрь потоки дождя и круговерть сорванных листьев, — Марк, Дороти и Майкл вернулись в столовую и сообщили остальным это чрезвычайное известие.

— Ну вот, похоже, и конец восхитительному вечеру, — сказала Хилари. — Теперь нам предстоит ночевать тут с Норманом Бейтсом[110] за компанию, да?

— Даже теперь, наверное, есть еще возможность уехать, — пробормотал мистер Слоун, — если кто-нибудь согласится рискнуть.

— Я ведь могу поймать вас на слове, — заметила Дороти.

— Невероятно, что кто-то из моих соседей способен на такие мерзости, — произнесла Табита себе под нос. — Все казались такими тихими и приятными людьми.

Некоторые из ее родственников отчетливо фыркнули при этих словах.

— Кстати сказать, знаете ли, вы можете оказаться недалеки от истины, — повернулся к Хилари Майкл. — Не знаю, как насчет Нормана Бейтса, но, разумеется, существуют фильмы, где происходят именно такие вещи.

— Как то?

— Ну, например, „Кот и канарейка“. Кто-нибудь смотрел?

— Я видел, — ответил Томас. — Боб Хоуп и Полетт Годдард[111].

— Он самый. Всех членов семьи созывают в уединенный старый дом на оглашение завещания. Разражается сильная буря. И появляется полицейский офицер, который предупреждает всех, что в окрестностях бродит убийца.

— И что же происходит с членами этой семьи? — спросила Фиби, впервые посмотрев Майклу прямо в глаза.

— Их убивают, — спокойно ответил тот. — Одного за другим.

Раскат грома, раздавшийся вслед за этим заявлением, был громче предыдущих. За ним повисла долгая пауза. Похоже, слова Майкла произвели сильное впечатление: только Хилари казалась решительно безмятежной.

— Ну, если честно, я не вижу, о чем мы должны беспокоиться, — сказала она. — В конце концов, вы — пока единственный из нас, на кого напали.

— Ох, бросьте, — ответил Майкл. — Мы же все прекрасно знаем, что это была случайность. Вы же не хотите сказать, что…

— Вы не возражаете? — резко прервал его Родди. — Я начинаю находить общее течение беседы почти таким же безвкусным, как этот проклятый „стилтон“.

И он в отвращении оттолкнул от себя тарелку.

— А вы, разумеется, как никто другой, способны ценить вкус, — сказала Фиби.

Замечание сопровождал весьма значительный взгляд, спровоцировавший Родди: тот ткнул в нее пальцем и яростно пролепетал:

— Черт возьми, знаете ли, у вас хватает наглости вообще присутствовать здесь! Вы провели у нас всего один уик-энд, и вам его хватило, чтобы запустить когти в моего отца. Сколько денег вы из него выжали — вот что я хотел бы знать? А еще конкретнее — от чего вообще он скончался? Похоже, как раз об этом все здесь забыли.

— Я точно не знаю, — попробовала защититься Фиби. — Меня здесь не было, когда это произошло.

— Послушайте, мы зря теряем время, — сказала Дороти. — Нужно позвать Генри и сообщить ему, что тут происходит.

Мысль показалась всем разумной.

— А где он, кстати?

— В прежней комнате медсестры Бэклан — смотрит телевизор.

— А это еще где? Кто-нибудь ориентируется в этом проклятом доме?

— Я, — сказала Фиби. — Я схожу и позову его.

Майкл не успел воспротивиться такому плану действий — его смутило и заинтриговало внезапное проявление неприкрытой вражды между Родди и Фиби: интересно, что за история за этим кроется, подумал он. Но, едва осознав, что Фиби ушла выполнять задание, которое может оказаться опасным, он с упреком повернулся к остальным.

— Не следовало бы ей бродить здесь в одиночестве, — сказал он негодующе. — Вы же слышали, что сказал сержант. В доме может прятаться убийца.

— Какая чепуха! — фыркнула Дороти. — Мы же с вами не в кино, знаете ли.

— Это вы так считаете, — ответил Майкл и поспешил за дверь.

Но ему снова выпал случай проклясть дьявольски перекрученную архитектуру дома. Добравшись до верхней площадки Большой лестницы, он понял, что не имеет ни малейшего представления, в каком направлении двигаться дальше, и, отдуваясь, несколько минут потратил на беготню взад и вперед по извилистым и пересекающимся коридорам, пока в конце концов не свернул за угол и не столкнулся лицом к лицу с самой Фиби.

— А вы что здесь делаете? — спросила она.

— Ищу вас, разумеется. Вы его нашли?

— Генри? Нет, его там уже нет. Наверное, вниз спустился.

— Наверное. Но все равно — давайте посмотрим еще раз, на всякий случай.

Фиби повела его за угол, наверх по недлинному лестничному пролету, а затем — вдоль трех или четырех коротких и мрачных проходов.

— Ш-ш-ш! Слушайте! — прошептал Майкл, движением руки вдруг остановив ее. — Я слышу голоса.

— Не волнуйтесь, это телевизор.

Она распахнула дверь пустой комнаты, в которой стояли только диван, стол и портативный черно-белый телевизор, по которому шел „Вечер новостей“. В автономном режиме Джереми Паксман интервьюировал затравленного на вид заместителя министра обороны.

— Видите? — сказала Фиби. — Никого.

— Неверным было бы расценивать ультиматум ООН просто как отправную точку, — вещал государственный чиновник. — Саддам знает, что сейчас мы имеем полное право применять военные меры. Когда — и на самом деле если — мы предпочтем воспользоваться этим правом — совершенно другой вопрос.

— Но со времени истечения ультиматума прошло уже девятнадцать часов, — настаивал Паксман. — Вы хотите сказать, что до сих пор не располагаете никакой информацией касательно…

— О господи!

Майкл вдруг кое-что заметил: по краю дивана стекала струйка крови и капала на пол. Он осторожно заглянул за спинку: Генри лежал на диване лицом вниз, и между лопаток его торчал нож для бифштексов. Фиби тоже сделала шаг вперед и ахнула. Некоторое время они безмолвно смотрели на труп, пока не ощутили в комнате еще чьего-то присутствия: между ними стоял третий человек и с холодным безразличием смотрел на покойника.

— Ножом в спину, — сухо произнесла Хилари. — Как это уместно. Значит ли это, что по дому где-то бродит Маргарет Тэтчер?

Глава четвертая

Продолжайте орать[112]

Мрачно выстроившись полукругом, Майкл, Фиби, Томас, Хилари, Родди, Марк и Дороти созерцали тело. Генри удалось посадить, и он теперь немигающе смотрел на них с тем же выражением возмущенного недоверия, что стало отличительной чертой всех его публичных выступлений.

— Когда это, по-вашему, произошло? — спросил Родди.

Никто не ответил.

— Лучше спуститься вниз, — произнесла Хилари. — Давайте найдем Табиту и мистера Слоуна и хорошенько все обсудим.

— А его что — так и оставим? — спросил Томас, когда остальные двинулись к выходу.

— Я… немного почищу его, если хотите, — сказала Фиби. — В сумке у меня что-нибудь найдется.

— Я вам помогу, — вызвалась Дороти. — У меня имеется кое-какой опыт с тушами.

Остальное общество молча проследовало вниз и собралось в столовой, где Табита по-прежнему мирно вязала, а мистер Слоун сидел рядом с непередаваемым ужасом на лице.

— Так, — сказала Хилари, когда стало ясно, что никто из присутствующих не выражает желания начать разговор. — Кажется, Норман заявил права на свою первую жертву.

— Похоже на то.

— Но с другой стороны, видимость может оказаться обманчивой, — вымолвил Майкл.

Томас резко обернулся к нему:

— Что вы мелете, сударь? Мы прекрасно знаем, что где-то бродит маньяк. Вы что, хотите сказать мне, что он к этому непричастен?

— Такова одна из теорий, вот и все.

— Понятно. Ну, в таком случае, может, вы окажетесь настолько добры, чтобы просветить нас касательно остальных?

— Да, выкладывайте, — встрял Марк. — Кто еще мог его прикончить?

— Да любой из нас, конечно же.

— Бред и ерунда! — рявкнул Томас. — Как это мог сделать кто-то из нас, если мы все сидели здесь и ужинали?

— Никто не видел Генри с того времени, как нам прочли завещание, — заметил Майкл. — Между чтением и ужином все мы в то или иное время оставались одни. Я не исключаю никого.

— Вы несете чушь! — сказал Марк. — Его могли убить лишь несколько минут назад. Вы забываете, что я с ним вместе какое-то время смотрел телевизор, пока вы все внизу ели.

— Это ваша версия, — холодно заметил Майкл.

— Вы обвиняете меня во лжи? А чем еще я, по-вашему, занимался?

— Насколько мне известно — чем угодно. Разговаривали по телефону со своим другом Саддамом, выполняя его последний срочный заказ.

— Наглая свинья! Немедленно возьмите свои слова обратно.

— Боюсь, от этой интригующей гипотезы придется отказаться, — подал голос Родди, в эту минуту вернувшийся из вестибюля с телефонным аппаратом в руках. Шнур был перерублен надвое. — Как видите, услуги связи, похоже, нам временно недоступны. Я обнаружил это, поскольку в отличие от всех вас мне хватило здравого смысла подумать о том, что следует позвонить в полицию.

— Ну, это еще не поздно, — сказала Хилари. — У мета в комнате тоже есть телефон. Пойдемте — если мы поспешим, то доберемся до аппарата раньше его.

Когда они выходили из комнаты, Марк снисходительно улыбнулся вслед.

— Меня поражает, что люди до сих пор полагаются на столь примитивные средства связи, — сказал он. — Ты ведь захватил с собой сотовый, правда, Томас?

Пожилой банкир удивленно поморгал:

— Точно. Конечно, прихватил. Я без него никуда. Странно, почему мне это раньше в голову не пришло.

— А не помнишь, где ты его оставил?

— Кажется, в бильярдной. Мы расписали парочку с Родди до вашего приезда.

— Я схожу за ним. И мы покончим с этим делом в считаные минуты.

Он вышел, оставив Майкла и Томаса дуться друг на друга. Мистер Слоун тем временем принялся расхаживать по комнате, а Табита продолжала вязать как ни в чем не бывало. Через некоторое время послышалось ее мурлыканье, в котором после нескольких тактов можно было смутно опознать тему из „Этих великолепных мужчин на их летающих машинах“[113].

— А Гимора кто-нибудь видел? — спросил Томас, когда терпеть это сил больше не осталось.

Мистер Слоун покачал головой.

— Так, может быть, его кто-нибудь найдет? Уж его точно с нами в столовой не было. Что скажете, Оуэн, — попробуем его отыскать?

Но Майкл, похоже, задумался так глубоко, что не расслышал обращенного к нему вопроса.

— Ну и ладно, тогда я сам за ним схожу.

— И нас осталось трое, — довольно прощебетала Табита, когда Томас ушел. — Никогда не видела такой беготни. Какая суматоха! Мы разве уже начали играть в „третий лишний“?

Мистер Слоун пригвоздил ее к месту испепеляющим взглядом.

— Майкл, ну почему у вас так вытянулась физиономия? — воскликнула старушка, помурлыкав себе под нос еще немного. — Или веселье вам в тягость? Или, быть может, у вас появились новые мысли о том, чем закончится ваша книга?

— В тех доспехах на верхушке лестницы есть что-то странное, — проговорил Майкл, не обращая внимания на ее лепет и продолжая размышлять вслух. — В них что-то изменилось, когда мы только что проходили мимо. Но я не могу сказать, что именно.

Без лишних слов он встал и вышел в вестибюль. Едва он занес ногу на нижнюю ступеньку, из кухни появился Гимор, осторожно удерживая на одной руке серебряный поднос.

— Наслаждаетесь нашим гостеприимством, мистер Оуэн? — спросил он.

— Вас искал Томас. Вы его видели?

— Нет, не наблюдал.

— Вам сказали, что здесь произошло?

— Да. И это только начало. Я-то все время знал, изволите ли видеть: этот дом обречен вместе со всеми, кто в нем оказался.

Майкл похлопал его по спине:

— Продолжайте в том же духе, старина.

Дойдя до верхней площадки, он внимательно осмотрел рыцарей. Стояли они ровно в тех же позах, никаких очевидных нарушений в расположении лат не было. Однако что-то в них наверняка изменилось… У Майкла было ощущение, что он невероятно туп и пропускает что-то очень важное у себя перед самым носом. Он присмотрелся.

И увидел. Ужасающее подозрение обуяло его.

Со стороны бильярдной что-то грохнуло. Майкл сбежал по лестнице и в вестибюле едва не сшиб с ног мистера Слоуна. Вместе они ринулись на шум и, ворвавшись в комнату, обнаружили Гимора: тот полулежал на стуле, а на полу валялся его поднос.

— Я зашел за пустыми стаканами, — пробормотал он, — и увидел вот это…

Их взгляды проследовали за его трепещущим пальцем. К стене привалился Марк Уиншоу. Майклу сначала показалось, что руки у того связаны за спиной, и только потом он понял, что тело жутко изуродовано. На бильярдном столе лежал пропавший рыцарский топор с красным, липким лезвием, а из двух луз по углам стола торчали отрубленные верхние конечности Марка. Зловещую шутку дополняла надпись, выведенная кровью на стене.

Она гласила: „ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ!“

Глава пятая

Дама не в дамках[114]

— Самое главное сейчас, — произнес Томас, — сохранять спокойствие и пристойность.

Все снова собрались в столовой перед остатками ужина. Лица по большей части осунулись и мертвенно побледнели. Одна Табита пребывала в блаженном неведении касательно последнего шокирующего поворота событий, а Гимор, также присоединившийся к обществу, криво улыбался неотвратимости судьбы, успев разразиться полезным пророчеством: „Со многими еще случится это, не успеет рассвести! С очень многими!“ Единственным (из живых) отсутствующим членом семейства была Дороти — ее никто не смог найти. А снаружи по-прежнему бесновалась буря.

— Я бы осмелился далее исходить из предположения, — между тем говорил Томас, — что по дому бродит опасный сумасшедший, склонный к бессистемным смертоубийствам всех, кто попадается ему на пути.

Майкл вздохнул:

— Вы ничего не понимаете, правда?

Остальные недоуменно воззрились на него.

— Пока в этих убийствах нет ничего бессистемного, — сказал он.

— Будьте добры объясниться.

Майкл повернулся к Хилари.

— Так, ладно: что вы сказали, едва увидели нож в спине у Генри?

— Да не помню я, — небрежно пожала плечами та.

— Вашими первыми словами были: „Как это уместно“. Даже в тот момент они меня поразили. Что вы имели в виду?

— Ну… — Хилари виновато хихикнула. — Мы все знаем, что личная преданность не являлась отличительной чертой политической карьеры Генри. И уж определенно — под конец этой карьеры.

— Вполне. Он был двурушником и предателем. Все согласны с этими определениями?

Из последовавшего молчания стало понятно, что согласны все.

— Что же касается Марка, сдается, нам не стоит питать иллюзий: мы отдаем себе отчет, чем он занимался на Ближнем Востоке. Отсюда, я полагаю, и надпись на стене над его телом.

— Теория ваша, насколько я понимаю ее, — произнес Родди, — кажется, предполагает, что каждого из нас не просто скоро убьют, но прикончат способом… соответствующим, как бы это сказать, нашей профессиональной деятельности.

— Правильно.

— Она нелепа, эта ваша теория, если вы извините меня. Отдает сценарием третьесортного фильма ужасов.

— Интересно, что вы это заметили, — сказал Майкл. — Вероятно, кто-то из вас видел фильм семьдесят третьего года: „Кровавый театр“?[115]

Мистер Слоун укоризненно поцокал языком:

— В самом деле, мы здесь, кажется, заходим слишком далеко.

— Отнюдь. Винсент Прайс играет там престарелого актера, который решает отомстить своим критикам и каждого убивает способом, навеянным какой-нибудь особо жуткой сценой шекспировской трагедии.

Родди встал с места.

— Хотя бы из одной скуки я вынужден предложить вам оставить эту утомительную линию расследования и сосредоточиться на более практических действиях. Меня беспокоит Дороти. Мне кажется, следует разделиться и поискать ее.

— Одну минутку, — подал голос Томас. — Мне бы хотелось сыграть с нашим знатоком кино в его собственную игру, если позволите. — Он устроился на стуле поудобнее и вызывающе воззрился на Майкла. — Нет ли у нас фильма, в котором некий сумасброд — он впоследствии оказывается судьей, — приглашает множество людей в уединенный дом и всех приканчивает? Смысл заключается в том, что у каждого из этих людей имеется грязный секретик, а он считает себя их палачом — неким ангелом возмездия?

— Сюжет — из „Десяти негритят“ Агаты Кристи. Существует три экранизации[116]. Вы какую имеете в виду?

— В той, которую я видел, действие происходит в Австрийских Альпах. Там еще играют Уилфрид Гайд-Уайт[117] и Деннис Прайс.

— Правильно. И Ширли Итон, если мне не изменяет память.

При этих словах Майкл глянул на Фиби и мимоходом заметил, что Родди тоже на нее посмотрел.

— Так вот, — продолжал Томас, — не напоминает ли вам та ситуация все, что, судя по всему, происходит сегодня здесь?

— Возможно.

— Прекрасно. А теперь послушайте: как звали того субъекта, который всех убивал? Того, кто организовал все это веселье? Я могу вам сказать. — Он перегнулся через стол. — Этот человек называл себя Майклом Оуэном. — И Томас торжествующе сделал паузу. — Что вы на это скажете?

Майкл опешил:

— Вы обвиняете меня?

— Вы чертовски правы! Мы все видели куски этой вашей мерзкой книжонки. Мы все прекрасно знаем, что вы о нас думаете. Меня нисколько не удивит, если окажется, что вы заманили нас сюда, чтобы осуществить какой-то свой маниакальный план.

— Заманил вас сюда? И как бы мне это удалось? Или вы хотите сказать, что я еще и смерть Мортимера подстроил?

Томас прищурился и повернулся к Фиби.

— А вот тут, наверное, пригодилась мисс Бартон.

Фиби зло рассмеялась.

— Должно быть, вы шутите!

— А для меня это очевидно, — сказал Родди. — Я точно знаю, что у нее зуб на всю нашу семью. И давайте взглянем с другой стороны: они с Оуэном вместе уходят наверх искать Генри — а пять минут спустя он мертв. С моей точки зрения, самые вероятные подозреваемые — они. Что скажешь, Хилари?

— Совершенно согласна. Помимо всего прочего, вы заметили, как они весь вечер посматривают друг на друга? То и дело украдкой обмениваются многозначительными взглядами. Мне кажется, они и раньше где-то встречались. Наверное, давно знакомы.

— Это правда? — спросил Томас. — Вы уже встречались раньше?

Прежде чем признать это, Фиби беспомощно глянула на Майкла.

— Ну, в общем… да. Один раз. Очень много лет назад. Но это не значит…

— Ха! Вот все и выходит наружу!

— Я вам вот еще что скажу, — произнес Родди. — Оуэн уже себя разоблачил. Мы с Хилари были наверху, когда нашли Марка; равно как и Дороти, и ты, Томас, — ты искал Гимора. А Оуэн утверждает, что он в это время стоял на верхней площадке лестницы и рассматривал доспехи. Поэтому, если бы кто-то из нас вышел из бильярдной и прошел мимо него, он бы заметил, разве не так? А он утверждает, что никого не видел.

Томас радостно потер руки.

— Ну? — обратился он к Майклу. — Как вы теперь станете выпутываться?

— Объяснение довольно простое, — ответил тот. — Убийца не входил и не выходил из бильярдной через дверь. Из нее ведет тайный коридор — в одну из спален наверху.

— О чем, к чертям собачьим, вы болтаете, сударь? — взревел Томас.

— Это правда. Спросите Табиту — она знает. Знает, потому что этим проходом пользовался Лоренс во время войны.

— Что за бредятина! — Он повернулся к тетушке, которая прислушивалась к общему разговору и, по всей видимости, наслаждалась. — Ты слышала, тетя Табита?

— О да. Да, я все слышала.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Я думаю, это сделал полковник Мастард, в кухне. Подсвечником.

— Ох, да ради бога, — вздохнула Хилари. — Мы тратим драгоценное время. Дороти не спускается уже полчаса или даже больше — надо ее найти.

— Хорошо. — Томас встал. — Но эти двое с нами не пойдут.

Шторы на окнах столовой можно было задергивать и отдергивать только толстым хлопчатобумажным шнуром. Томас отрезал от него два куска и крепко привязал Майкла и Фиби к стульям. Сторожить пленников доверили мистеру Слоуну (и Табите, если она на такое годилась), а Родди, Хилари, Томас и Гимор отправились прочесывать дом, уговорившись встретиться в столовой через двадцать минут.

Хилари вернулась первой. Вскоре появился и дворецкий.

— Удалось? — спросила его она.

Гимор покачал головой.

— Вы больше ее не увидите, — ответил он самым своим траурным тоном. — По крайней мере, по эту сторону могилы.

У Родди новости были еще хуже:

— Я сходил в гаражи — проверить, не уехала ли она без нашего ведома.

— И что?

— Машина на месте, да что толку? Рухнуло громадное дерево, выезд полностью блокирован. Вот теперь мы застряли здесь по-настоящему.

Майкл рассмеялся:

— А на что вы рассчитывали? — Он по-прежнему был привязан к стулу, и настроение у него было не из лучших. — Мы, психопаты, как вам известно, предусматриваем все.

Родди не обратил на него внимания.

— Я вот о чем подумал, сестричка: а твой самолет? Мы можем на нем улететь?

— Ну, я, по крайней мере, летать на нем не умею, — ответила Хилари. — А мой пилот на ночь остался в деревне. Приедет сюда только утром.

— Вы имеете в виду Конрада? — лукаво осведомилась Фиби. — Мне бы очень хотелось увидеться с ним снова.

Хилари гневно зыркнула на нее, и Родди не устоял и объяснил с гадкой ухмылкой:

— Конраду несколько месяцев назад дали под зад — по распоряжению сэра Питера. А его заместитель классом не вышел.

— А как вы думаете, он не мог бы меня покатать, когда вернется утром? — вскричала Табита, и глаза ее вспыхнули предвкушением удовольствия. — Вы знаете, я обожаю аэропланы. У вас какой?

— „Пират“, — ответила Хилари.

— Озерного типа, „эл-а-четыре-двести“, да? С четырехцилиндровым двигателем „Авка-Лайкоминг“?

— Ох, да заткнись ты, старая дура.

Хилари взяла с блюда виноградину и принялась нервно перебрасывать из руки в руку.

— Совершенно не нужно выходить из себя, несносная девчонка, — промолвила Табита. — Доброе слово и кошке приятно, счастливая улыбка не стоит ничего, правда? Я всегда говорю: смотри и на светлую сторону. Все вполне могло оказаться гораздо хуже.

— Тетушка, — медленно проговорила Хилари. — Мы в ловушке: уединенный дом, маньяк-убийца, снаружи буря. Все телефонные линии обрезаны, нам не на чем бежать отсюда, двоих из нас уже убили, а один человек пропал. Как, ну как все может быть еще хуже?

В этот момент погас свет и дом погрузился во тьму.

— О господи, — вздохнул Родди. — Что еще там?

Чернота, в которой они оказались, была абсолютна. Плотные шторы не пропускали ни отсвета, в этом густом, непроницаемом мраке невозможно было ничего разглядеть даже в паре дюймов перед собой. После того как вся компания лишилась зрения, рев бури за окнами, казалось, возрос десятикратно — и жуть положения усугубилась.

— Должно быть, пробки, — вымолвил Гимор. — Щит в подвале. Сейчас я с ним разберусь.

— Умница, — отозвался Родди.

Удастся ли дворецкому выполнить сию миссию, оставалось под большим вопросом, ибо его продвижение к дверям сопровождалось нескончаемым треском, грохотом, лязгом и звяканьем — он постоянно натыкался на мебель. Но цель наконец была достигнута: дверь, скрипнув, распахнулась и захлопнулась, и общество услышало его нетвердые удаляющиеся шаги, слабым эхом отдававшиеся по каменным плитам вестибюля.

Возобновилось пощелкивание вязальных спиц Табиты; старушка замурлыкала следующую мелодию. На сей раз то был „Марш разрушителей плотин“[118].

— Бога ради, тетушка, — возмутился Родди. — Как тебе удается разглядеть свое вязанье в этой темноте? И не могла бы ты любезно воздержаться от этого раздражающего музицирования?

— Должна заметить, мистер Оуэн, ваша изобретательность вызывает восхищение, — сказала Хилари, и брат уловил в ее голосе хрупкую натянутую веселость — вернейший признак того, что дух ее сильнейшим образом ажитирован. — Не могу не поинтересоваться, какой конец вы уготовили всем остальным?

— Честно говоря, об этом я пока не подумал, — ответил Майкл. — Понимаете, я более-менее импровизирую.

— Да. Но ведь какие-то представления у вас должны быть. Спина Генри, руки Марка. А как насчет Томаса? На какую часть его анатомии вы намерены накинуться?

— А где вообще Томас? — спросил вдруг Родди. — Он должен был вернуться сто лет назад. В последний раз я видел его…

— Ш-ш! — оборвала его Хилари. Воздух в комнате внезапно сгустился. — Кто там ходит?

Все прислушались. Шаги? Кто-то — или что-то — в комнате? Тайное, сторожкое присутствие переползает из одной чернильной тени в другую — и вот уже совсем близко? Шевелится на самом столе, за которым они сидят, напрягшись, в ожидании — чего? — а что-то очень тихо, очень осторожно передвигается?

— Кто здесь? — спросила Хилари. — Давайте говорите же.

Все затаили дыхание.

— Тебе мерещится, — через минуту тишины вымолвил наконец Родди.

— Мне никогда ничего не мерещится, — с негодованием ответила Хилари. Но напряжение уже спало.

— Ну, страх иногда играет с людьми странные шутки, — сказал ее брат.

— Слушай, я ничего не боюсь.

Родди лишь презрительно хохотнул:

— Не боишься? Да ты до смерти перепугалась, старушка.

— Не понимаю, с чего ты взял.

— Мы с тобой знакомы много лет, дорогуша, и ты для меня — как открытая книга. Всегда прекрасно видно, если ты расстроена. Ты начинаешь возиться с виноградом.

— С виноградом? Ты о чем?

— Ты играешь с ягодами. Чистишь их. Сдираешь шкурки. У тебя это с детства.

— Может, я и делала так в детстве, но сегодня я этим не занимаюсь — могу тебя заверить.

— Ой, хватит, а? У меня сейчас одна как раз в руке.

Родди покатал виноградину большим и указательным пальцем — без шкурки на ощупь она была гладкой и маслянистой — и кинул в рот. Сжал зубами — но вместо ожидаемого вкуса свежего сока ощутил, как зубы со скрипом скользнули по чему-то резиновому, и рот его наполнился мерзким, безымянным злоядием, какого ему не доводилось испытывать доселе.

— Господи боже мой! — вскричал он и выплюнул мерзость. Его чуть не вывернуло наизнанку.

В это мгновение зажегся свет. Сощурившись от неожиданной яркости, Родди несколько секунд потратил на то, чтобы опознать только что выплюнутый предмет, лежавший перед ним на столе. То был полупережеванный человеческий глаз. Его собрат злобно таращился на Родди из фруктовой вазы — налитый кровью глаз Томаса Уиншоу, навсегда остановивший свой безжизненный немигающий взгляд.

Глава шестая

Венчающий штрих[119]

— Теперь ему нужно поспать, — сказала Фиби, когда Родди опустился на подушку и дыхание его постепенно выровнялось и замедлилось. Она бережно приняла из его руки стакан, поставила на тумбочку и убрала пузырек с пилюлями к себе в сумочку.

Хилари бесстрастно разглядывала брата.

— Малыш всегда был брезглив. Но все равно я раньше не видела, чтобы он так реагировал. Как вы считаете, он придет в себя?

— Я полагаю, у него просто шок. Несколько часов покоя — и все пройдет.

— Что ж, покой нам всем бы не помешал. — Хилари оглядела комнату и подошла к окну проверить, надежно ли оно заперто. — Он ведь здесь в безопасности, правда? Нет смысла оставлять его тут спать сном младенца, если наш домашний маньяк подкрадется и прикончит его, как только мы отвернемся.

Самое лучшее, решили они, — просто запереть его в спальне. Фиби уверяла, что до утра он не проснется, а если и проснется, то временное неудобство заточения наверняка будет мало что значить по сравнению с соображениями личной безопасности.

— Наверное, это мне лучше оставить при себе, — сказала Фиби, сунув ключ в карман джинсов, когда они вместе шли по коридору.

— Это еще почему?

— Думаю, очевидно. Когда убили Томаса, мы с Майклом сидели связанными. Это ставит нас вне подозрений, не так ли?

— Наверное, — секунду подумав, коротко ответила Хилари. — Как бы то ни было, могу поздравить того, кто стоит за всем этим. Ни одного трюка не пропустил. Оборвал все телефоны, к примеру. Я, наверное, способна простить все, кроме этого.

— В смысле — нельзя позвонить в полицию?

— Гораздо хуже. Я даже модем подключить не могу. Впервые за шесть лет я не сдала материал в срок. У меня просто бомба для них была — об этих пацифистах из Лейбористской партии, вокруг которых иракцы бегают кругами. Ладно, — вздохнула она. — Придется запастись терпением.

Они вернулись в гостиную, где Табиту снова придвинули поближе к огню, но она теперь не вязала, а изучала пухлый томик в мягкой обложке: при ближайшем рассмотрении книжка оказалась четвертым томом „Справочника воздушного пилота“. Когда Хилари и Фиби вошли, она подняла от книги глаза и воскликнула:

— Ах, вот вы где! Я уже думала, вы никогда не вернетесь.

— А где Майкл и мистер Слоун? — спросила Фиби. — До сих пор на улице?

— Надо полагать, — безмятежно отозвалась Табита. — Знаете, мне так трудно следить за всеми вашими входами и выходами.

— Дороти тоже не появлялась, полагаю? — осмелилась спросить Хилари.

— Я видела только одного человека, — ответила старуха. — Твоего отца. Заходил сюда несколько минут назад. Мы с ним очень мило поболтали.

Фиби и Хилари обменялись тревожными взглядами. Хилари опустилась на колени перед тетушкой и заговорила медленно и раздельно:

— Тетушка. Мортимера с нами. Больше нет. Он умер. Позавчера. Мы все собрались сюда именно за этим, помнишь? Мы приехали на оглашение завещания.

Табита нахмурилась.

— Нет же, я полагаю, ты сильно ошибаешься, моя дорогая. Я просто уверена, что это был Морти. По правде, мне, конечно, не показалось, что он в лучшей форме: очень усталый, запыхавшийся, вся одежда в крови, как я припоминаю, — но мертв он не был. Нисколько. Не как Генри, Марк или Томас. — Она улыбнулась, назвав последнее имя и с нежностью качнула головой. — Вот это я бы назвала смертью.

Из-за двери послышались шаги — вернулся Майкл в компании Гимора и мистера Слоуна. Хилари поднялась с колен и отвела Майкла в сторону, ознакомить его с последним поворотом событий.

— Внимание — психи! — громко прошептала она. — Старая стерва на этот раз рехнулась окончательно.

— Почему? Что случилось?

— Говорит, только что разговаривала с моим отцом.

— Понятно, — Майкл сделал несколько шагов по комнате, глубоко задумавшись. Потом поднял голову. — Ну что… кто может поручиться, что она не говорит правду? Я имею в виду — кто-нибудь действительно видел, как Мортимер умер?

— Я не видела, — отозвалась Фиби. — Я говорила уже: когда это произошло, меня здесь не было. Я на пару дней ездила в Лидс.

— Это была ваша инициатива?

— Не совсем. Поездку он мне как бы навязал — более или менее. Сказал, что я осунулась от работы и мне нужен перерыв.

— А вы, Гимор? Вы видели тело Мортимера?

— Нет, — почесал голову дворецкий. — Доктор Куинс — то есть молодой доктор Куинс — просто спустился в то утро сверху и сообщил, что хозяин скончался. А потом весьма любезно предложил взять на себя хлопоты с похоронной конторой. Я этим вообще не занимался.

— Но не может ведь мой отец бегать здесь и убивать людей! — возмутилась Хилари. — Бога ради, он был прикован к инвалидному креслу!

— Ему нравилось производить такое впечатление, — сказала Фиби. — Но пару раз я видела, как он вставал и ходил, когда думал, что его никто не видит. Он был не так болен, как притворялся.

— И все же я не могу заставить себя поверить, — подал голос адвокат, — что мистер Уиншоу по-прежнему жив, прячется где-то в доме и ответствен за все эти кошмарные убийства.

— Но это единственно возможный ответ, — сказал Майкл. — Я это с самого начала знал.

Хилари воздела брови.

— Довольно необычное заявление, — произнесла она. — И с каких это пор вы знали, интересно?

— Ну… с убийства Генри, — ответил Майкл. Потом подумал еще немного. — Нет, раньше — со времени моего приезда сюда. Нет, еще раньше — с тех пор, как вчера у меня дома появился мистер Слоун. Или… ох, я даже не знаю… с тех пор, как на меня вышла Табита и я начал писать эту жалкую книгу обо всех вас. Не могу сказать. Действительно не могу. Может быть, еще раньше. Может быть, с самого рождения.

— С вашего рождения? — переспросила Хилари. — Что вы несете?

Майкл сел и обхватил голову руками. Заговорил он устало, без всякого выражения:

— Много лет назад, когда мне исполнилось девять, на день рождения меня повели в кино. Действие происходило в доме, очень похожем на этот, и фильм рассказывал о семье, похожей на вашу. Я был слишком восприимчивым маленьким мальчиком — мне никогда не следовало смотреть этот фильм, но предполагалось, что это комедия, и родители решили, что в самый раз. Они не виноваты. Откуда им было знать, как он на меня подействует? Теперь, конечно, в это трудно поверить, но тот фильм… ну, в общем, стал самым волнующим событием в моей жизни. Я никогда ничего подобного после него не видел. И на середине фильма — куда там, до половины даже не дошло — моя мать заставила нас всех уйти. Сказала, что пора домой. И мы ушли: ушли, и я так никогда и не узнал, чем все кончилось. Много лет потом мне оставалось только одно — гадать…

— Сколь бы завораживающими я ни находила эти детские воспоминания, — оборвала его Хилари, — не могу не заметить: вы выбрали крайне странное время, чтобы ими поделиться.

— Вы ведь понимаете, потом я, разумеется, посмотрел этот фильм, — продолжал Майкл, очевидно, не слыша ее. — Купил на видео. Я знаю сюжет — именно поэтому знаю, что Мортимер еще жив. Но дело-то не в этом. Все равно мало было просто смотреть фильм, когда захочется, потому что я не просто смотрел его в тот день. Я жил им: это чувство, наверное, уже не вернется никогда, именно его мне хотелось воссоздать. А теперь оно происходит. Все началось. Все вы… — Он обвел круг внимательных лиц. — Все вы — герои моего фильма, понимаете? Отдаете вы себе в этом отчет или нет, но вы — это они.

— Совсем как Алиса в сне Черного Короля, — резво вставила Табита.

— Именно.

— Могу ли я предложить вам, Майкл, — любезно осведомилась Хилари, так и сочась ядом, — уединиться вместе с тетей Табитой где-нибудь в тихом уголке и провести отдельную встречу Общества анонимных психов. А мы пока пораскинем мозгами над одним пустяковым вопросиком — а именно: как нам пережить эту ночь и не превратиться в кровоточащие куски мяса?

— Правильно! Правильно! — воскликнул мистер Слоун.

— Мы все, похоже, забыли, что, если верить местной полиции, где-то по соседству бродит убийца. Простите меня за такую прозу жизни, но я не могу не думать о том, что данное обстоятельство несколько важнее сейчас, нежели сказочки мистера Оуэна, по общему признанию заводящие нас совсем не туда.

— Вся эта история с полисменом — отвлекающий маневр, — сказал Майкл.

— Еще одна из ваших теорий? Да этот человек — сущий престидижитатор! Что на сей раз — „План Девять из открытого космоса“? „Эбботт и Костелло встречаются с Волком-Оборотнем“?[120]

— Мы с мистером Слоуном сходили проверить подъездной путь, — сказал Майкл. — Он весь покрыт грязью, и следы были бы видны на нем очень хорошо. Там до сих пор остались отпечатки моих ног — они самые свежие. Никаких полицейских машин с самого моего приезда здесь не было.

Казалось, Хилари моментально отрезвела.

— Но вы же видели полицейского — вместе с Марком и Дороти. Вы хотите сказать, это был самозванец?

— Я думаю, это был сам Мортимер. Я с вашим отцом встречался только раз, поэтому точно сказать не могу. Они же его, разумеется, не видели уже много лет. Однако в фильме все так и было. Тот, кто должен быть покойником, внезапно объявляется под видом полицейского, чтобы сбить всех со следа.

— Не знаю, как у остальных, а у мета голова от этих теорий уже идет кругом, — прервал повисшее тягостное молчание мистер Слоун. — Я бы предложил всем разойтись по своим комнатам, запереть двери и не выходить, покуда снаружи не прояснится. Объяснения могут подождать и до утра.

— Какая изумительная мысль, — сказала Табита. — Должна признаться, я полностью вымотана. Не окажется ли кто-либо любезен настолько, чтобы наполнить мне грелку пред тем, как отправиться на покой? В доме сегодня вечером особенно промозгло.

Фиби ответила, что позаботится об этом, а Майкл, Гимор и мистер Слоун решили в последний раз обыскать весь дом — не обнаружатся ли какие-то следы Дороти.

— Мы до сих пор не поговорили о вашей книге, Майкл, — напомнила ему Табита, когда он уже стоял в дверях. — Вы же не разочаруете меня завтра, правда? Я так долго ждала этой возможности. Очень, очень долго. Это будто снова с вашим отцом поговорить.

При этих словах Майкл остановился как вкопанный. Он не был уверен, что все расслышал как надо.

— Вы — это вылитый он, знаете ли. Как я и ожидала. Те же глаза. В точности те же глаза.

— Пойдемте. — Мистер Слоун потянул Майкла за рукав и шепотом добавил: — Она не в себе, бедняжка. Не обращайте внимания. Не стоит путать ее еще больше.

Хилари осталась с теткой. Некоторое время она постояла перед огнем, покусывая ноготь и всеми силами стараясь выловить какой-то смысл из последнего странного замечания Майкла.

— Тетушка, — произнесла она через минуту-другую, — ты уверена, что разговаривала с моим отцом?

— Вполне, — ответила Табита. Она закрыла книгу и сунула ее в корзинку с вязанием. — Знаешь, очень сбивает с толку, если сначала все говорят, что он умер, а в следующую минуту он оказывается жив. Но ведь есть способ проверить, чтобы не осталось никаких сомнений, не правда ли?

— В самом деле? И как же это сделать?

— Сходить в усыпальницу, разумеется, и посмотреть, в гробу его тело или нет.

Хилари мужества никогда было не занимать, и она подумала, что план стоит привести в исполнение; однако задача не обещала быть приятной. Ее переполняла решимость покончить с этим делом как можно быстрее, а поэтому она не стала брать с собой плащ — просто откинула засов с парадной двери и ринулась в самое сердце воющей бури, неистовствовавшей уже более двух часов. Слепо пробираясь в потоках ливня, едва держась на ногах под порывами ветра, она пересекла двор и направилась к приземистому силуэту семейной часовни, стоявшей на небольшой полянке у густо заросшего выезда из поместья. Деревья вокруг стонали, скрипели и шелестели, стоило дикому ветру налететь непредсказуемым порывом или так же внезапно стихнуть. К ее немалому удивлению, дверь в часовню была приотворена; внутри мигал огонек. На алтаре горели две свечи. Зажгли их, судя по всему, недавно, хотя само помещение, похоже, было совершенно пустым. Неистово содрогаясь — наполовину от холода, наполовину от дурных предчувствий, — Хилари поспешила по центральному проходу и распахнула дверку в дубовой раме: та открывалась на крутой лестничный пролет. Ступени вели в семейный склеп, где поколение за поколением погребали Уиншоу, а одна прихотливо изрезанная плита была посвящена памяти Годфри — героя войны, чье тело так и не удалось добыть с вражеской земли.

Хилари спустилась вниз в кромешной тьме, но, дойдя до входа в склеп, заметила, что из-под двери пробивается тонкая полоска света. В ужасе и сомнении она приотворила ее и увидела…

…и увидела пустой гроб, стоящий на постаменте в середине погребальной камеры; крышка его лежала рядом, а подле в развязной позе стоял ее отец, Мортимер Уиншоу, и приветливо улыбался.

— Заходи, дорогая дочурка, — произнес он. — Заходи, и все сейчас объяснится.

Едва Хилари сделала шаг внутрь, распахнув дверь во всю ширину, как внезапно услышала над головой жужжание. Вздернув голову с резким вскриком, она успела заметить, что на нее падает объемистый тюк: состоял он — хотя самой Хилари узнать сие так и не довелось — из газет, куда она поставляла свою колонку последние шесть лет. Но, не успев понять, что ее постигло, Хилари оказалась мертва: сокрушенная весомостью собственного мнения, что сшибло ее наземь, лишив чувств точно также, как, лишая сознания, наземь сшибал ее покорных читателей ревущий поток оплаченных с избытком слов.

Глава седьмая

Пять золотых часов[121]

В Уиншоу-Тауэрс все было спокойно. Ветер начал утихать, дождь перешел в легкий шелест по стеклам. Внутри не раздавалось ни звука, кроме укоризненного поскрипывания ступеней, по которым Майкл подымался на второй этаж, завершив окончательную инспекцию дома.

То ли от обычного утомления, то ли от головокружительного смятения последних часов, Майкл вновь позволил лабиринту коридоров одолеть себя, а потому, войдя, как он полагал, в свою спальню, первым делом увидел крупный и незнакомый предмет мебели — гардероб красного дерева с зеркалом во весь рост, вправленным в открытую дверцу. Спиной к зеркалу стояла Фиби — ее отражение наклонилось, собираясь снять джинсы.

— Что вы делаете в моей комнате? — спросил Майкл, поморгав от удивления.

Фиби вздрогнула и обернулась:

— Это не ваша комната. — Рукой она обвела щетки для волос и косметику, разложенные на туалетном столике. — То есть это ведь не ваши вещи, правда?

— Нет, конечно, — опомнился Майкл. — Простите. Я, кажется, никак не могу привыкнуть к этому дому. Я не хотел вас беспокоить.

— Все в порядке. — Фиби подтянула джинсы и села на кровать. — Наверное, нам все равно пора поговорить.

Дальнейших приглашений ему не потребовалось.

— Я ждал этой возможности весь вечер, — сказал он. — Но она все никак не представлялась.

Фиби, похоже, расценила эту фразу как легкое преуменьшение.

— Я знаю. — Голос ее прозвучал довольно резко. — Массовые убийства почему-то отвлекают, не так ли?

Повисла неловкая пауза — и тут Майкл выпалил:

— Ну а вы что здесь делаете, ради всего святого? Как вы во все это впутались?

— Через Родди, разумеется. Я познакомилась с ним чуть больше года назад: он предложил мне выставить свои работы у него в галерее, и я, как последняя дура, ему поверила, а затем, как еще большая дура, легла с ним в постель. Добившись своего, он выбросил меня, как ненужную тряпку. Но здесь я познакомилась с Мортимером. Не спрашивайте почему, но я ему чем-то понравилась, и он предложил мне эту работу.

— И вы согласились? Почему?

— А как вы думаете? Потому что мне нужны были деньги. И не смотрите на меня так укоризненно: почему вы сами, в конце концов, согласились писать эту книгу? От художественной цельности?

Замечание было справедливым.

— Ничего, если я присяду? — спросил Майкл, показав на свободный участок кровати рядом с нею.

Фиби кивнула. Вид у нее был усталый. Она провела рукой по волосам.

— Как вы вообще жили все это время? — спросила она. — Я ждала ваших новых романов.

— Я больше ничего не сочинял. Пересох.

— Жалко.

— А вы еще пишете?

— Время от времени. Не вижу в этом большого будущего. По крайней мере, пока курятником правят разные родди уиншоу.

— Что ж, завтра утром при такой скорости одним из них станет меньше. — Не желая более распространяться на эту зловещую тему, Майкл прибавил: — Но все равно не следует сдаваться. У вас же хорошо получалось. Это всем было видно.

— Всем? — эхом переспросила Фиби.

— Помните тот раз, — продолжал Майкл, не заметив ее вопроса, — когда я зашел к вам в комнату и увидел картину, над которой вы работали? — Он хмыкнул. — Я еще подумал, что это натюрморт, а на самом деле то был портрет Орфея в подземном царстве или что-то вроде?

— Да, — тихо ответила Фиби. — Помню.

Майкла посетило внезапное вдохновение.

— Можно, я куплю эту картину? Будет очень славно иметь такой… ну, как бы… памятный подарок.

— Боюсь, я ее уничтожила. Еще тогда…

Фиби поднялась с кровати, присела за туалетный столик и начала расчесывать волосы.

— Вы же не хотите сказать, что сделали это из-за меня?

Она не ответила.

— Это же была просто глупая ошибка.

— Некоторые люди легкоранимы, Майкл. — Она обернулась к нему. На ее лице играл румянец. — Я — уже нет. Но тогда я была молода. И не очень уверена в себе. Ладно. Все уже забыто. Все это случилось очень давно.

— Да, но я и понятия не имел… В самом деле.

— Вы прощены, — сказала Фиби, а затем попыталась спасти настроение: — Я сильно изменилась с тех пор?

— Едва ли вообще изменились. Я узнал бы вас где угодно.

Она решила не привлекать его внимания к тому, что на закрытом показе в галерее „Нарцисс“ пару месяцев назад ему это явно не удалось.

— А про Джоан что-нибудь известно?

— Да, я ее видел. Кстати, совсем недавно. Она вышла замуж за Грэма.

— Логично. — Фиби снова пересела к нему на кровать. — И у них все хорошо, не так ли?

— Все прекрасно, да, прекрасно. То есть, когда я видел в последний раз Грэма, он был полумертв, но теперь уже наверняка поправился.

Это потребовало определенных объяснений, поэтому Майкл рассказал все, что знал о документальном фильме Грэма и о неудавшемся покушении Марка.

— Так теперь, значит, и он попался Уиншоу на пути, — задумчиво произнесла Фиби. — Они уже повсюду щупальца раскинули, эта семейка, не находите?

— Еще бы. В том-то вся и суть.

Фиби немного подумала и спросила:

— А вы сами что делали в больнице в новогоднюю ночь?

— Кое-кого навещал. Друга. Она неожиданно заболела.

Фиби заметила, как изменился его голос.

— Друга — вы имеете в виду кого-то вроде подруги?

— Наверное, да — кого-то вроде подруги.

Майкл погрузился в молчание, и Фиби вдруг поняла, что ее вопросы звучали назойливо и необязательно.

— Простите, я… мне не хотелось лезть не в свое дело… то есть это же действительно не мое дело.

— Да нет, нет — все в порядке. Правда.

Он коротко и натянуто улыбнулся.

— Она умерла, да? — спросила Фиби.

Майкл кивнул.

— Простите меня. — Несколько смущенных мгновений она держала руку у него на колене; затем убрала. — Вы не хотите… то есть не поможет, если вы мне расскажете?

— Нет, не думаю. Честное слово. — Он сжал ее руку, давая понять, что жест ее не остался незамеченным. — Да глупо все это, на самом деле. Мы были знакомы всего несколько месяцев. Мы с нею даже не спали. Но как-то, почему-то я умудрился… вложить в нее… очень много. — Он потер глаза и добавил: — Звучит так, будто она — открытая акционерная компания, да? Я уже начинаю разговаривать, как Томас.

— От чего она умерла?

— От того же, что рано или поздно настигает всех: от стечения обстоятельств. У нее была лимфома, которую можно было вылечить, но определенные люди предпочли устроить все так, чтобы этого не случилось. Я собирался поговорить здесь об этом с Генри, но… теперь смысла же в этом никакого нет.

Ничего… больше не будет… — Слова пересохли у него в горле, и он уставился в пространство — казалось, очень надолго. Наконец он произнес только одно слово — очень тихо, но с силой: — Дерьмо.

И повалился на бок, зародышем свернувшись на постели спиной к Фиби.

Через некоторое время она коснулась его плеча и сказала:

— Майкл, почему бы вам не остаться сегодня здесь? Меня что-то не прельщает проводить ночь в одиночестве, а так мы составим друг другу компанию.

Майкл ответил:

— Хорошо. Спасибо. — Он не двинулся с места.

— Тогда вам лучше раздеться.

Майкл снял с себя все, кроме нижнего белья, скользнул под простыню двуспальной кровати и заснул почти мгновенно, успев лишь пробормотать:

— Джоан однажды попросила меня остаться у нее в спальне. Я сбежал. Не знаю почему.

— Я думаю, вы ей очень нравились, — сказала Фиби.

— Я был таким глупым.

Фиби надела ночную сорочку и легла рядом. Выключила лампу. Они лежали спина к спине в каком-то дюйме друг от друга.

Майклу снилась Фиона — как снилась каждую ночь последние две недели. Ему снилось, что он по-прежнему сидит у ее больничной кровати, держит ее за руку и разговаривает. Она слушает его и улыбается в ответ. Потом ему приснилось, что он просыпается, зная, что она умерла, и ему начинает сниться, что он плачет. Ему снилось, что в постели он тянется к чему-то и касается теплого женского тела. Ему снилось, что Фиби повернулась к нему, обхватила его руками и гладит по голове. Ему снилось, что он целует ее в губы, а она целует его в ответ — ее губы раскрыты, мягкие и теплые. Ему приснился теплый запах ее волос, ее теплая и гладкая кожа там, где пальцами он касается ее под ночной сорочкой. Он попытался вспомнить, когда в последний раз ему снился этот сон — о том, как он просыпается и понимает, что лежит в постели с красивой женщиной, просыпается от счастливого понимания, что она касается его, а он — ее, что они сплелись воедино, слились, перепутались двумя сонными змеями. Сон, где, кажется, все до единой части его тела соприкасаются со всеми до единой частями ее тела, где весь мир отныне и впредь будет постигаться лишь прикосновением, и в этом затхлом тепле постели, во тьме за шторами спальни они могут лишь нежно извиваться, и каждое движение, каждый крохотный порыв друг к другу возбуждают новые волны наслаждения. Майкл с ужасом ожидал, когда сон закончится: когда он проснется в самый последний раз и обнаружит, что в постели один, или когда его охватит сон еще более глубокий, в котором снятся лишь пустота и утрата. Но этого не произошло. Любовь их была долгой, медленной и сонной, и хотя временами они просто лежали вместе, дремотно переплетенные, такие паузы тесной и близкой неподвижности все равно становились частью общего движения, непрестанного и не требующего усилий, — они ритмично соскальзывали в сон и выскальзывали из него, качались между сном и явью и совершенно не отдавали себе отчета, сколько времени прошло, пока Майкл не услышал, как старые часы в вестибюле пробили пять. Он повернул голову и увидел, как Фиби одними глазами улыбается ему в темноте.

— Кеннет, — сказал он. — Ты никогда не узнаешь, что пропустил.

— Меня не Кеннетом зовут, — рассмеялась Фиби, шаря в смятых простынях, нащупывая свою сорочку и протискиваясь в нее. — Только не говори мне, что все это время ты думал о каком-то Кеннете. Хотя это, я полагаю, объяснило бы, почему у вас ничего не получилось с Джоан.

Она вылезла из постели и направилась к двери. Майкл сел, еще не вытряхнув из сознания остатки сна, и рассеянно спросил:

— И куда ты теперь?

— В уборную, если мне будет позволено.

— Нет, я не об этом — не теперь. Я вообще — как только все это кончится?

Фиби пожала плечами:

— Не знаю. Обратно в Лидс, наверное. В любом случае здесь я оставаться больше не смогу.

— Поехали со мной в Лондон?

Сначала она ничего не ответила, и Майкл не понял, как ей показалась эта мысль.

— Я серьезно, — добавил он.

— Знаю.

— Я же должен тебе нравиться, нет? Иначе…

— Мне действительно кажется, что сейчас не лучшее время. И явно не лучшее место. — Она открыла дверь. Он услышал, как она в темноте помедлила, прежде чем выйти. — Не спеши, Майкл, — произнесла Фиби почти ласково. — Ни ты, ни я пока не готовы строить планы.

Несколько минут спустя она вернулась и снова забралась в постель. Под простыней их руки сплелись.

— Я знал, что ты попросишь меня остаться, — произнес Майкл, выныривая из своего потока сознания.

— Женщины обычно находят тебя неотразимым, что ли?

— Нет, но понимаешь — именно это происходит в фильме. В точности такая же ситуация. Именно в этом месте мне пришлось уйти из зала. А теперь, когда это произошло в реальности, как будто… как будто чары разбились.

— По мне, так все это звучит довольно фаталистически. У меня, выходит, никакого выбора не было, так?

— Этот фильм существует, — упорно продолжал Майкл. — Я его не выдумал, что бы там ни говорила Хилари.

— Я тебе верю, — сказала Фиби. — Да и вообще я про него слышала.

— Правда? Когда?

— О нем как-то раз говорила Джоан — не помнишь? В тот вечер, когда заставила всех нас играть в „Ключик“, а за окном бушевала страшная гроза.

Воспоминание стремительно всплыло — яркое и детальное. Они вчетвером сбились вокруг стола в гостиной у Джоан… Грэм смеется над ним, потому что в рецензии сделали опечатку… И возникшее чувство — можно сказать, предчувствие, — когда он обнаружил, что его персонаж, профессор Плам, и есть убийца и о себе уже невозможно думать как об отдельном, незаинтересованном… Внезапно обнаружить себя в центре происходящего…

И тут он вспомнил последние загадочные слова Табиты — и его осенило.

— Я думал, что должен просто писать эту историю, — сказал он, — но это не так. По крайней мере, уже не так. Я сам — ее часть.

Фиби непонимающе на него уставилась.

— Что?

Майкл вскочил на ноги:

— Господи, какой же я тупой. Конечно же, я ее часть — именно поэтому Табита меня и выбрала.

— Я совершенно не понимаю, о чем ты.

— Она сказала, что у меня — его глаза. Глаза моего отца. Есть только один человек, о котором она могла так сказать. И мать говорила мне то же самое. Именно поэтому я так разозлился на нее в ресторане. Это даже Финдлей заметил. Сказал, что они — как синий бархат или что-то вроде. А я-то думал, что он меня просто хочет затащить в постель.

— Майкл, я потеряла нить. Совершенно потеряла. Кто такой Финдлей?

— Детектив. Табита наняла его много лет назад. Послушай. — Он заставил Фиби сесть и объяснил: — У Табиты был брат, он погиб во время войны. Его сбили немцы.

— Это я знаю. А еще у нее был брат по имени Лоренс, которого она ненавидела, а когда сошла с ума, то начала обвинять его в убийстве или чем-то вроде.

— Вот именно. Штука лишь в том, что она права: Лоренс действительно выдал немцам миссию брата — именно поэтому Годфри и сбили. Я в этом почти уверен. Но с ним был второй пилот, который не погиб. Его отправили в лагерь для военнопленных, и после войны он вернулся в Англию. Его носило по стране, он опустился, менял одну случайную работу на другую — под разными именами. Одним было Джон Фаррингдон, другим — Джим Фенчёрч.

— Ну и что с ним такое?

— Я его сын.

Глаза Фиби раскрылись от изумления.

— Ты — кто?

Майкл повторил, и она раздраженно воскликнула:

— А ты не думаешь, что было бы неплохо рассказать нам об этом чуть раньше?

— Но я сам только что это понял. И сейчас пойду и спрошу об этом Табиту.

Он встал, включил свет и начал быстро одеваться.

— Майкл, сейчас пять утра. Она крепко спит.

— Мне все равно. Это срочно. — Он неуклюже втиснул ноги в ботинки, — Знаешь, мне вовсе не кажется, что Табита безумна. Я думаю, она ведет очень умную игру. — И, открыв дверь, театрально закончил: — Если только я кардинально не ошибаюсь, она в таком же здравом уме, как и я.

— А может, и нормальнее, — сказала Фиби. Но не настолько громко, чтобы он ее услышал.

Глава восьмая

Закулисный парнишка[122]

Майклу не стоило беспокоиться — он не прервал сон Табиты. В ее комнате горел свет, дверь была незаперта, а сама она сидела в постели, вязала и слушала маленький транзистор, стоявший на тумбочке.

— О, Майкл! — воскликнула она. — Вы пришли раньше, чем я ожидала! Нам настало время немного поболтать?

— Джон Фаррингдон, — произнес он, сразу переходя к делу. — Мой отец, не так ли?

— Так вы, значит, поняли наконец? Превосходно, Майкл. Весьма и весьма похвально! Хотя, если быть с вами до конца честной, я рассчитывала, что догадаетесь вы чуточку раньше. Сколько времени вам понадобилось? Почти девять лет, да? Однако из ваших книг я заключила, что вы должны быть довольно разумным человеком.

Майкл подвинул к кровати стул.

— Ладно, — произнес он. — Я знаю, что сейчас вы со мной играете. Вы все время со мной играли?

— Играла с вами, Майкл? Слышать подобное обвинение не очень приятно. Я вам помогала. Мне всегда хотелось вам помочь. Я только об этом и думала.

— Послушайте, никакой помощи от вас я не получил. Совершенно никакой. Все это время вы даже ни разу со мной не связались.

— И тем не менее дала вам довольно много денег. Разве они вам не пригодились?

— Да. Конечно. — Майкл покраснел, устыдившись, что не успел поблагодарить ее за щедрость. — Разумеется, пригодились. Но как я должен был… то есть, если бы не Финдлей, я бы ни за что не добрался до истины.

— Финдлей? Вы не о мистере ли Ониксе? О мистере Финдлее Ониксе, детективе? Разве он еще жив, Майкл?

— Разумеется, жив. Еще как жив — и в данную минуту пребывает в тюрьме.

— И я могу догадаться за что! — рассмеялась Табита. — Ох какой же он проказник. Весьма шаловлив. Но и очень профессионален, должна признать. Именно мистер Оникс отыскал вашего отца. Полагаю, он вам об этом рассказал.

— Да, рассказал.

— Значит, вам известно, что отца вашего в этом самом доме убил Лоренс? В ночь юбилея Морти?

Майкл кивнул.

— Должна сказать, я была весьма разочарована, — проговорила Табита. — Я очень надеялась, что мистеру Фаррингдону не составит труда прикончить моего братца. Но ясно, что подобные вещи никогда нельзя принимать как данность. Когда на следующее утро меня навестил мистер Оникс, состояние мое было крайне подавленным. — Табита с улыбкой покачала головой. — Он очень добросовестный человек. Очень надежный. Пришел — с некоторым риском для себя, должна сказать, — чтобы доставить мне конверт, содержащий кое-какие вещи мистера Фаррингдона. Среди которых я обнаружила…

— …фотографию?

— Вот именно, Майкл! Фотографию. Похоже, вы соображаете не так медленно, как я считала. Фотографию, где вы сидите за столом и пишете. Вам на ней, вероятно, было… лет восемь, да? На снимке еще маленькая девочка. Боюсь — не очень хорошенькая. Зубы довольно сильно выступают вперед. Одним словом, мистер Фаррингдон, судя по всему, очень дорожил этой фотографией. Он рассказал мне о ней в одну из наших длительных бесед в клинике, куда он весьма любезно приезжал несколько раз. О да, то были приятные деньки. Мы разговаривали обо всем на свете. Однажды, помнится, долго и плодотворно обсуждали „Локхид Хадсон“. Видите ли, мне никогда не давало покоя высокое содержание сплава магния в этой конструкции. Мне представлялось, что это делает самолет весьма уязвимым для неприятельского огня — особенно топливные баки, которые легко могут лопнуть. Сам мистер Фаррингдон, разумеется, на таком аппарате никогда не летал, но… — Взгляд старухи остекленел, и она недоуменно повернулась к Майклу. — Простите, дорогой мой, о чем я говорила?

— Фотография.

— Ах да, фотография. Разумеется, я оставила ее у себя, как он и просил, хотя, боюсь, помочь в ваших поисках она не могла, поскольку мистер Фаррингдон забыл сообщить мне ваше имя. Вероятно, он и сам никогда его не знал. А затем однажды — о, наверное, уже лет двадцать тому назад — произошла удивительнейшая вещь. Один из врачей зашел ко мне в комнату и принес журнал. Как это предусмотрительно с его стороны, что скажете? Весь персонал, видите ли, был осведомлен о моем маленьком хобби, а в том цветном номере была опубликована славная длинная статья о „Харрикейне“ первой модели. Что ж, должна сказать, что факты в ней приводились не очень точные: и я была весьма разочарована. Автор, похоже, пропустил несколько важных моментов: ни разу не упомянул, сколь невероятным бы это ни казалось, единственное преимущество этого самолета перед „Спитфайром“, состоящее, как вам наверняка отлично известно, в толщине секционных крыльев. Редактору я, само собой, написала негодующее письмо, но письмо так и не опубликовали. Интересно почему.

Повисла зловещая долгая пауза, и Майкл понял, что Табита опять сбилась.

— Ну так и что с журналом?

— Извините меня, я действительно иногда склонна отвлекаться. Журнал. Вот именно. Прочтя статью, я начала просматривать другие публикации, и вообразите мое удивление, Майкл, — вообразите мой восторг, мое изумление, — когда в самом конце номера я обнаружила очаровательный рассказ о замке и детективе, а над ним — ту же самую фотографию, что мистер Фаррингдон вверил мне столько лет назад. Ваш портрет, Майкл! Ваш детский портрет! Судьба привела вас ко мне, наконец-то вручила вас мне, можно сказать, и мало того — выяснилось, что вы стали писателем. Все это было слишком изумительно! И я начала разрабатывать свой маленький план, который позволил бы мне финансово компенсировать то, что мое семейство с вами совершило, — я знала, что денег вам будет не хватать, это уж вне всякого сомнения: всем писателям не хватает денег, — а кроме того, со временем неизбежно подведет вас к истине о вашем отце и его смерти. Вы должны были обнаружить всю правду о моей семье и показать ее миру в виде книги. И какой же предстояло стать этой книге! Я представляла себе… книгу невообразимую, беспрецедентную — отчасти личный мемуар, отчасти социальный комментарий, все должно было смешаться в ней воедино, в смертельное, сокрушительное варево.

— Превосходно звучит, — сказал Майкл. — Мне следовало бы нанять вас писать рекламу на обложку.

— Оглядываясь сейчас назад, я думаю, что переоценила вас, — сказала Табита. — Какое бы удовольствие ни получала я от тех отрывков, что вы присылали мне, надежды мои были чересчур велики. Теперь я вижу, что задача оказалась для вас непосильной. Вам недоставало необходимого… черт, необходимого… как же это слово…

— Задора?

— Наверное, Майкл. Наверное, именно этого вам в конце концов и не хватало. — Она вздохнула. — Но опять-таки, кто еще на самом деле мог свершить суд над моей семьей? Лжецы, обманщики, жулики, лицемеры — все до единого. И Лоренс — хуже прочих. Гораздо, гораздо хуже. Предавать свою страну за деньги само по себе плохо, но отправлять собственного брата на верную смерть… Только мое семейство способно на такое. Когда это произошло, я впервые поняла, каковы они на самом деле, да и, в конце концов, какая разница, если они запрут меня в лечебницу? Мне было безразлично, что со мною станется. — Она снова вздохнула — намного тяжелее. — Это испортило мне всю войну.

— Вы говорите так, точно наслаждались ею, — заметил Майкл.

— Разумеется, я ею наслаждалась, — улыбнулась Табита. — Мы все получали от нее удовольствие. Я знаю, вам, людям молодым, понять такое трудно: ничто так не сплачивает нацию, как хорошая война. Все были так милы друг с другом — какое-то время. Все, что разделяло нас, вдруг стало мелочным и незначительным. С тех пор все изменилось. Ужасно изменилось. К худшему. Мы все были такими вежливыми, понимаете? Любезности блюли. Взять, к примеру, Мортимера… Раньше он ни за что не стал бы так себя вести — бегать по всему дому и крошить родственников топорами, ножами и чем ни попадя. В те дни такое ни за что бы не пришло ему в голову.

— Могу себе представить, — согласился Майкл. — Но все равно, наверное, этого больше не повторится.

— Чего не повторится, дорогой мой?

— Такой войны.

— Но у нас уже идет война, — сказала Табита. — Вы разве не слышали?

Майкл поднял голову.

— Идет?

— Конечно. Первые бомбардировщики вылетели вскоре после полуночи. Я слышала по беспроводному приемнику.

Майкл был потрясен. Даже после того, как истек срок ультиматума ООН, он не верил, что это возможно.

— Но ведь это ужасно, — запинаясь, пробормотал он. — Это же катастрофа.

— Отнюдь, отнюдь, — бодро отозвалась Табита. — У союзников не возникнет никаких сложностей с господством в воздухе. „Найтхок Ф-117А“ — сложный и совершенный летательный аппарат. В его навигационную систему входит, как вы знаете, инерциальная система наведения на цель с инфракрасными датчиками, направленными вперед и вниз, и нести он может до четырех тысяч фунтов взрывчатых веществ — на скорости до пятисот пятидесяти миль в час. У иракцев ничего подобного просто нет. Помимо того, у союзников имеется „Ф-111“. Впрочем, полковник Каддафи уже знает, на что они способны. А если „Рэйвены ЕФ-111 А“ ослепят радарные станции слежения противника, то смогут пройти коридор атаки на скорости более полутора тысяч миль в час. Их оружейные отсеки вмещают до четырнадцати тонн боеприпасов…

Майклу стало неинтересно. Следовало обсудить более насущные вопросы.

— Так вы считаете, это Мортимер? — спросил он.

— Ну разумеется, — ответила Табита. — Кто же еще?

— Дело просто в том, что все эти убийства… то есть очевидно, что совершал их тот, кому хорошо знакомы все семейные обстоятельства. Чем все эти люди занимались много лет. Но ведь Мортимер не встречался с ними очень и очень давно, не так ли? Откуда же ему тогда все известно?

— О, ну это очень просто, — сказала Табита. — Видите ли, Мортимер читал вашу книгу. Всякий раз, когда вы присылали мне часть рукописи, я ее переправляла ему. Чтение он находил весьма занимательным. Поэтому в некотором роде, Майкл, и вы тоже ответственны за все это. Вы должны гордиться собой.

И она вернулась к своему вязанию, а Майкл задумался о той роли, которую, судя по всему, сыграл во всей этой причудливой истории. Испытывал он что угодно, только не гордость.

— Где он сейчас? — наконец спросил он.

— Морти? Боюсь, сказать весьма затруднительно. Наверняка где-то прячется, но в этом доме полно тайных коридоров. Настоящий муравейник. Я это сама однажды обнаружила, когда заперла Лоренса в спальне. И знаете, всего через несколько минут он уже играл внизу в бильярд. Так что между этими двумя комнатами просто обязан быть какой-то скрытый проход.

— Точно — вы ведь слышали, как он у себя в комнате разговаривает по-немецки, правда? — Все постепенно прояснялось. — Как вы считаете, он мог говорить в радиопередатчик?

— Естественно, мог.

Майкл вскочил на ноги.

— В какой комнате это было?

— Она в дальнем конце коридора. Там сейчас остановился молодой Родерик.

Майкл выскочил в коридор и отправился искать Фиби — у нее, как он знал, имелся единственный ключ. Но в постели ее уже не было. Майкла скрутила тошнотворная тревога, он развернулся к двери — но Фиби уже стояла в проеме, и лицо ее было мрачным.

— Быстро, — сказал он. — Мы должны попасть в комнату Родди.

— Слишком поздно. Я только что оттуда. — Голос ее дрожал. — Сходи и взгляни сам.

Зрелище им открылось не очень приятное: Родди лежал поверх простыней, нагой и недвижный. С головы до пят его покрывала золотая краска. Должно быть, умер он часа два или три назад.

— Видимо, удушье, — сказала Фиби. — Закрашен до смерти: наверное, нам следовало бы догадаться. — Она нахмурилась. — Это ведь тоже из фильма, правда?

— Ширли Итон в „Золотом пальце“, — ответил Майкл. — Мортимер хорошо подготовился.

— И все равно я не понимаю, как он проник внутрь. Ключ лежал у мети в кармане джинсов всю ночь. Если, конечно, нет дубликата.

— Раньше это была спальня Лоренса, — сказал Майкл. — А значит, где-то тут есть потайная дверь и коридор вниз. Попробуем отыскать.

Они обошли комнату, простукивая все панели: не обнаружится ли пустота. Когда результатов это не принесло, Майкл открыл двойные двери встроенного гардероба и вгляделся в глубину.

— Эй, а это еще что такое? — вдруг крикнул он.

— Нашел? — Фиби подбежала к нему.

— Нашел, но не это.

Майкл сунул руку поглубже и вытащил одежду — куртку и брюки темно-синего цвета. При ближайшем рассмотрении они оказались формой сержанта полиции.

— Что я говорил? То был совсем не полицейский. И посмотри — вот и остальное.

Он протянул Фиби форменную фуражку — за ней на полке обнаружился стеклянный пузырек.

— Хлористый калий, — медленно прочел Майкл на этикетке. — Слыхала о таком?

— Это яд, — ответила Фиби. — Мортимер держал его у себя в аптечке. Только когда я видела пузырек в последний раз, он был полон.

Она показала уровень жидкости — в пузырьке оставалось лишь на четверть.

— Смертельный?

Фиби кивнула.

— Я вспомнила: в тот день, когда Мортимер услал меня в Лидс, он спрашивал, где у нас лежат шприцы. Тогда я ни о чем плохом не подумала. Но они ему, наверное, нужны были для чего-то такого…

— Вероятно.

— Постой-ка — схожу проверю, на месте ли они.

Фиби поспешила в комнату, служившую лазаретом ее бывшему хозяину. Потребовалось совсем немного времени, чтобы установить: одного шприца в коробке не хватает. Но когда она вернулась, чтобы сообщить об этом Майклу, ее ждал сюрприз. Обнаженный труп Родди по-прежнему лежал на кровати, но в остальном комната была пуста. Майкл исчез.

* * *

Инстинкт — больше, чем что-то другое, — подвел Майкла к настенному зеркалу в причудливой резной позолоченной раме. Зеркало — вот путь в царство мертвых: это Майкл уже понимал, поэтому лишь несколько мгновений потребовалось ему, чтобы просунуть пальцы под раму и потянуть ее прочь от стены. Зеркало распахнулось на одной жесткой петле — за ним открылся прямоугольный черный провал; как только Майкл шагнул во тьму, дверца закрылась за ним без единого звука. Он попытался открыть дверцу снова, но ухватиться было не за что, и он понял, что сейчас у него единственный путь — вперед. Он не видел и не слышал ничего, но воздух отдавал затхлостью и сыростью, а стены из грубого кирпича сухо шелушились на ощупь. Майкл нерешительно потоптался на месте и понял, что стоит на верхней площадке лестницы, но, спустившись всего на три ступеньки, почувствовал, что пол снова выровнялся, а помещение стало просторнее. Он сделал шесть шагов вправо и уперся в стену — на сей раз гладкую и оштукатуренную. Майкл двинулся вдоль нее, дважды свернул и, столкнувшись с чем-то тяжелым — видимо, столом, — коснулся рукой того, что очень надеялся найти: выключателя. Чудесным образом тот был исправен.

Майкл стоял в очень узкой, однако с высоким потолком комнате, судя по всему устроенной в толще стены. Кроме той короткой лесенки, по которой он только что спустился, имелся еще один проход — влево. Сбоку, занимая почти все свободное пространство, стоял огромный письменный стол, а на нем — тяжелая и неуклюжая радиостанция. И стол, и аппаратура были покрыты толстым слоем пыли, и за четыре или пять десятилетий (по прикидке Майкла), миновавшие с тех пор, как их в последний раз касалась человеческая рука, целые династии пауков окутали стол с аппаратом покровами пыльной паутины. Окон здесь не было, но тонкий проводок антенны бежал по стене и уходил в отверстие в потолке, чтобы вынырнуть, судя по всему, где-то на крыше дома.

— Так вот где ты это делал, хитрый черт, — пробормотал Майкл. — Настоящий закулисный парнишка!

Он нетерпеливо смахнул часть пыли и паутины. Похоже, радиостанция работала на аккумуляторах: неудивительно, что она не отозвалась, когда он пощелкал тумблерами; тем не менее быстрый осмотр ящиков стола принес более ощутимые плоды. Там лежали карты, альманахи и железнодорожные расписания 1940-х годов, немецко-английский словарь и что-то похожее на адресную книжку. Листая ее, Майкл наткнулся не только на КРЕКЕР, СЫР и СЕЛЬДЕРЕЙ, но и на кодовые имена других двойных агентов — МОРКОВЬ, МИЛОЧКА, МЯТА, СНЕЖОК, СТРЕКОЗА — с адресами и телефонными номерами. В книжку были также занесены данные на множество высокопоставленных фигур военного командования, кабинета военного времени и коалиционного правительства. Бухгалтерская книга в кожаном переплете была заполнена параллельными рядами цифр — фунтов стерлингов и дойчмарок, а на одной из последних страниц значились названия и адреса нескольких британских и немецких банков и номера счетов. Кроме того, в ящиках лежало несколько разрозненных листов бумаги, на одном из которых взгляд Майкла задержался. Сверху на листе стояло:

Л 9265 — 53 эск.

Майкл знал, что это номера самолета Годфри и его эскадрильи. Большинство цифр, следовавших за ним, остались Майклу непонятными, хотя 30/11 ясно указывало на дату, а другие комбинации чисел могли оказаться широтой и долготой позиций. В любом случае стало ясно, что он наконец наткнулся на доказательство измены Лоренса — тщательно просчитанного предательства брата ради получения финансовой выгоды.

Майкла раздирали противоречивые порывы: вернуться к Фиби (если сможет) и рассказать о своем открытии или же попытать счастья со второй дверью и продолжить поиски. В кои-то веки дух искательства победил.

Второй проход вывел на другую лестницу — круче и не ровнее предыдущей. Подперев дверь в тайную комнату, Майкл понял, что света ему хватит, ровно чтобы не споткнуться, и через некоторое время почувствовал, что спустился примерно до уровня цокольного этажа. Ступеньки кончились. Майкл стоял у входа в узкий коридор. Дальше начиналась тьма.

Через несколько шагов он нашарил в стене деревянную дверцу. Сверху она была закрыта на щеколду, но механизм был хорошо смазан — похоже, ею недавно пользовались. Майкл открыл дверцу без труда и выглянул, как и рассчитывал, в бильярдную. Рассвести должно было лишь через час-другой, но сквозь прорехи в шторах внутрь попадало довольно лунного света, и в сумрачных тенях Майкл разглядел труп Марка, накрытый окровавленной простыней. Его отрубленные руки по-прежнему дикарскими тотемами нелепо торчали из боковых луз. Майкл содрогнулся и уже собрался было втянуть голову обратно, когда заметил, как на краю стола что-то блеснуло. То была зажигалка Марка — вещь слишком полезная, чтобы пройти мимо, поэтому Майкл скользнул на цыпочках по комнате и схватил ее, после чего сыграл благодарную ретираду в тоннель, вход куда был искусно и без всяких швов замаскирован стойкой для бильярдных киев, привинченной к одной из дубовых панелей.

Глубже по коридору пройти удалось недалеко — стены и потолок сжались, и передвигаться стало сложно. Некоторое время пришлось ползти чуть ли не на четвереньках, а пол тем временем все круче уходил вниз. Несколько раз пары светящихся точек выдавали присутствие бдительных крыс, тотчас улепетывавших при звуке его шагов. Но тоннель оставался сухим, а штукатурка порою осыпалась, стоило задеть стену плечом, поэтому Майкла очень удивил отчетливый звук капель — неравномерный, однако настойчивый.

Плюп. Плюп. Плюп.

Тут впереди забрезжил и огонек — свет становился ярче, а стены вновь понемногу расступились. Проход внезапно открылся в некое помещение — почти комнату: квадрат футов шестнадцати в поперечнике. Потолок из каменных плит поддерживали балки.

Плюп. Плюп.

Источник капель быстро стал очевиден. Сначала Майкл увидел его в виде фантастически распяленной тени, шатко плясавшей в свете свечи, установленной на полу. То была тень человеческого тела, аккуратно увязанного в тушку и подвешенного за лодыжки к крюку, ввинченному в одну из балок. На шее виднелся небольшой надрез, из которого непрерывной струйкой вытекала кровь — по лицу, сквозь путаницу волос, в тяжелое стальное ведро, уже почти полное.

Плюп. Плюп. Плюп.

То было тело Дороти Уиншоу; а рядом на маленьком трехногом табурете сидел ее дядя Мортимер. Он взглянул на вынырнувшего из тоннеля Майкла. Невозможно было с точностью сказать, в чьих глазах сквозило больше усталости и меньше выражения — Мортимера или окоченелого, медленно вращающегося трупа.

Плюп.

— Она мертва? — наконец спросил Майкл.

— Похоже, — ответил старик. — Хотя наверняка сказать трудно. На это ушло больше времени, чем я рассчитывал.

— Какой ужасный способ убийства.

Мортимер на секунду задумался.

— Да, — согласился он.

Плюп. Плюп.

— Мистер Оуэн, — продолжал Мортимер, выговаривая слова с большим трудом. — Я очень надеюсь, что вы не собираетесь тратить свою жалость на членов моего семейства. Они ее не заслуживают. И вам это должно быть известно больше, чем кому-либо другому.

— Да, но все равно…

— В любом случае уже слишком поздно. Что сделано, то сделано.

Плюп. Плюп. Плюп.

— Мы сейчас под гостиной, если вам интересно знать, — произнес Мортимер. — Если бы в ней сейчас кто-нибудь находился, мы бы слышали. Несколько часов назад я стоял здесь и слушал весь тот шум, что они подняли, когда Слоун прочел завещание и они осознали, что не получат от меня ни пенни. Детская выдумка, наверное. — Он поморщился. — Тщеславная. Глупая. Как и все остальное.

Плюп.

Мортимер закрыл глаза — точно от боли.

— Я вел праздную жизнь, мистер Оуэн. По большей части — тратил ее впустую. Я родился с деньгами и, подобно остальной семье, слишком любил себя, чтобы применить их к чему-нибудь стоящему. Однако в отличие от них я по меньшей мере не причинял этими деньгами никакого зла. И вот я подумал, что перед смертью искуплю себя — хоть как-то — тем, что окажу человечеству маленькую услугу. Избавлю мир от горстки подонков.

Плюп. Плюп.

— Окончательно убедили меня в этом вы, мистер Оуэн. Ваша книга. Она подсказала мне саму мысль и предложила пару возможных… подходов. Теперь же, когда все сделано, я должен признаться: меня разочаровало отсутствие кульминации.

Произнося эти слова, Мортимер вертел в правой руке большой шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Майкл нерешительно посматривал на инструмент, и старик это заметил.

— О, не стоит беспокоиться, — сказал он. — Я не намерен убивать вас. Мисс Бартон — тоже. — При упоминании этого имени лицо его на миг смягчилось. — Вы же позаботитесь о ней, правда, Майкл? Она хорошо ко мне относилась. И могу сказать, что вы ей нравитесь. Я был бы счастлив от мысли…

— Конечно позабочусь. И о Табите тоже.

— О Табите?

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее не возвращали туда. Пока не знаю как, но я этого не допущу.

Плюп.

— Но вам же, разумеется, известно, — сказал Мортимер, — что она выжила из ума?

Майкл вытаращился.

— Да-да. — Мортимер маниакально ухмыльнулся. — Окончательно и бесповоротно спятила.

— Я только что разговаривал с нею, и она казалась совершенно…

— Это наследственное, понимаете? Безумные, как шляпники, помешанные, чокнутые — все до единого. Потому что, видите ли, Майкл, наступает такой момент… — Он подался вперед и ткнул шприцем в его сторону. — Наступает такой момент, когда алчность и безумие уже практически неразличимы. Можно сказать, что это одно и то же. И приходит еще один момент, когда готовность мириться с алчностью, сосуществовать с нею и даже способствовать ей тоже превращается в безумие. Иными словами, это означает, что все мы попались. Безумие никогда не кончится. По меньшей мере… — его голос стерся до призрачного шепота, — для живых.

Плюп. Плюп.

— Возьмите, к примеру, мисс Бартон. — Речь Мортимера зазвучала невнятно, — Такая добрая девушка. Такая доверчивая. Однако я все это время ее обманывал. Ноги у меня еще довольно крепкие. Несколько язв тут и там, но ходить совершенно не мешают. Мне просто нравилось, что меня опекают, понимаете?

Плюп. Плюп. Плюп.

— Я так устал, Майкл. Вот что самое забавное. У меня есть только одно расстройство здоровья, а мисс Бартон я о нем даже не заикнулся. Она не имела ни малейшего понятия. Вы уже догадались, каково оно?

Майкл покачал головой.

— Бессонница. Не могу спать. Вообще не могу. Час-другой время от времени — и все. Максимум — три. С тех самых пор, как умерла Ребекка.

Плюп.

— Ах, что это была за ночь! Слишком, слишком чересчур. Столько усилий. Мне казалось, у меня никогда не получится, если быть с вами до конца откровенным. — Мортимер обмяк и уронил голову в руки. — Мне бы так хотелось уснуть, Майкл. Вы же поможете мне, правда?

Майкл принял шприц из протянутой руки; Мортимер закатал рукав.

— Мне кажется, в пальцах не осталось больше силы — в этом-то вся и жалость. Усыпите меня, Майкл, — это единственное, о чем я прошу.

Майкл в нерешительности посмотрел на него.

— Из доброты вашего сердца. Прошу вас.

Майкл взял Мортимера за руку. На костях вяло висела кожа. У старика были глаза умоляющего спаниеля.

Плюп. Плюп.

— Собак ведь усыпляют, правда? Когда они старые и больные?

Так, предположил он, это звучало не слишком паршиво.

Глава девятая

С Гагариным к звездам

— Никаких объяснений, — сказал Майкл. — Если спишь, если видишь сны, ты должен эти сны принимать. Такова обязанность спящего.

Фиби прикрыла глаза рукой от солнца.

— Похоже на правду. Но что это значит?

— Я просто думал: когда я был маленьким, мне приснилось три сна, которые я не могу до конца вспомнить. Теперь два из них сбылись — более или менее.

— Только два? А третий?

Майкл пожал плечами:

— Нельзя же иметь все сразу.

Они стояли на террасе Уиншоу-Тауэрс и смотрели на лужайки, сады, ледниковое озеро и величественные просторы вересковых пустошей за ним. Бурю сменило яркое солнце, хотя поваленные деревья, обломки черепицы и нанесенный ветром мусор свидетельствовали о том, что она натворила.

Близился полдень: окончилось долгое и противное утро, когда они только и делали, что давали показания полицейским, кишевшим в усадьбе с тех самых пор, когда Фиби пришла в деревню и подняла тревогу. Вскоре после десяти примчались первые журналисты и фоторепортеры. Полиции до сих пор удавалось держать их на расстоянии, но репортеры растянулись по всей дороге армией, ожидающей сигнала к атаке: они держали дом под прицелами телеобъективов или просто угрюмо сидели в машинах, надеясь накинуться на любого, кто рискнет выехать из усадьбы.

— Не знаю, вернется ли все в норму, — сказал Майкл и настойчиво повернулся к Фиби. — Ты ведь скоро приедешь ко мне в Лондон, правда?

— Конечно. Как только смогу. Завтра или послезавтра.

— Не знаю, что бы я делал, если бы здесь не оказалось тебя. — Он улыбнулся, — Каждому Кеннету нужен свой Сид, в конце концов.

— Как насчет „Каждому Орфею нужна своя Эвридика“? Чтобы избежать путаницы с полами?

Но Майкла такая аналогия, похоже, только привела в уныние.

— Знаешь, никогда не прощу себя за то, что случилось с той твоей картиной.

— Послушай, Майкл, можно, я скажу? Мы никогда ни к чему не придем — мы с тобой, — если будем и дальше тянуть волынку о прошлом. Прошлое — бардак, и у тебя, и у меня. Мы должны оставить его позади. Договорились?

— Договорились.

— Хорошо, тогда повторяй за мной: „НЕ — ОГЛЯДЫВАЙСЯ“.

— Не оглядывайся.

— Молодец.

Она уже собиралась вознаградить его поцелуем, когда на террасе возник Тадеуш, пилот Хилари, тоже приехавший в поместье утром. Следовало признать — он действительно в подметки не годился Конраду, предыдущему держателю этого завидного кресла, ибо росту он был едва ли пяти футов, лет — за шестьдесят и, поскольку недавно приехал в страну из родной Польши, едва ли знал хоть слово по-английски. Он коротко кивнул Майклу и Фиби и остановился от них в некотором отдалении, опершись о балюстраду.

— Мне кажется, муж Хилари все-таки нажал на тормоз, — прошептала Фиби. — Ее последний пилот был эдаким богоподобным образчиком — они как-то раз прилетели сюда и почти все выходные куролесили голышом по лужайке для крокета. Этого мне как-то сложно представить в таком настроении.

— Да ладно тебе — лишь бы он знал, как управлять самолетом, — ответил Майкл. — Сегодня он должен отвезти меня домой.

* * *

Немногим больше часа спустя Майкл упаковал вещи и был готов к отъезду. Фиби, намеренная в обществе мистера Слоуна ехать дневным поездом в Лидс, проводила его до берега ледникового озера. В доме они Тадеуша не обнаружили, но было условлено, что вылет — в час, и Майкл с облегчением увидел, что миниатюрная фигура пилота уже втиснута в кабину. Оделся тот подобающе случаю, судя по виду — в подлинный костюм летного аса Первой мировой войны, с очками-консервами и кожаным шлемом.

— Господи, да это же Красный Барон[123],— сказала Фиби.

— Надеюсь, парень знает, что делать.

— Все будет прекрасно.

Майкл поставил чемодан на землю и обнял ее.

— Тогда — до скорого.

Фиби кивнула. Привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Он крепко прижался к ней. То был долгий поцелуй — после жесткого начала длился он очень расслабленно и нежно. Майклу нравилось, как волосы Фиби трепещут по его лицу, какая холодная у нее щека.

С неохотой он забрался в кабину.

— Вот, значит, и все, наверное. Позвоню тебе вечером. Все спланируем. — Он уже собирался закрыть дверцу, но помедлил. Казалось, его что-то беспокоит. Какую-то секунду он смотрел на нее, затем сказал: — Знаешь, у меня появилась мысль насчет той картины. Я помню ее довольно отчетливо, вот я и подумал — если мы сядем вместе и я тебе ее опишу, а ты найдешь свои старые наброски, может, ты смогла бы… ну, по крайней мере, написать что-то похожее…

— Что я сказала тебе на террасе? — жестко спросила Фиби.

Майкл кивнул.

— Ты права. Не оглядывайся.

Фиби помахала, когда самолет вырулил на позицию для взлета, и послала ему вслед воздушный поцелуй, когда он набрал скорость, оторвался от поверхности воды и гладко взмыл в воздух. Она следила за ним взглядом, пока он не превратился в черную точку посреди небесной синевы. Затем повернулась и направилась к дому.

На сердце у нее было тяжело. Она волновалась за Майкла — и волновалась, что он ожидает от нее слишком много, что его одержимость прошлым маниакальна… или даже подросткова. Иногда она с трудом вспоминала, что он на семь или восемь лет ее старше. Она волновалась, что их отношения могут закончиться слишком быстро, могут зайти туда, где она будет не в силах их контролировать. Волновалась, что на самом деле не может придумать ни одной причины — если уж быть до конца честной, — почему она эти отношения вообще начала. Все произошло слишком быстро, она послушалась не тех побуждений: пожалела его, перепугалась сама, ей требовалось утешение. А кроме того, как вообще можно надеяться забыть те кошмарные обстоятельства, что свели их вместе? Как из такого начала может произрасти что-то хорошее?

Она поднялась к себе в спальню, сложила чемодан и оглядела комнату — не забыла ли чего? Да, вспомнила — остались какие-то предметы первой помощи из аптечки, они до сих пор должны быть в той комнате, где обнаружили тело Генри. На то, чтобы забрать их, потребуется минута, но сама необходимость этого наполняла ее смятением. Идя по коридорам, Фиби поймала себя на том, что вся дрожит, а когда поднялась на второй этаж, ее внезапно охватило зловещее чувство, что она снова переживает события минувшей ночи; впечатление только усилилось, когда Фиби в последний раз свернула за угол и услышала телевизор, настроенный на часовой выпуск новостей.

Она открыла дверь. Перед пустой комнатой вещал президент Буш — передавали повтор его обращения к американскому народу, с которым он выступил вскоре после вылета первых бомбардировщиков на Багдад.

Всего лишь два часа назад воздушные силы союзников атаковали военные цели в Ираке и Кувейте. Атаки эти продолжаются, пока я обращаюсь к вам.

Тут Фиби кое-что заметила: по краю дивана стекала струйка крови и капала на пол.

Двадцать восемь стран, собравшие силы в районе Персидского залива, истощили все разумные усилия.

предпринимавшиеся для достижения мирного разрешения конфликта, и у них не остается другого выхода — только изгнать Саддама из Кувейта силой. Мы не дрогнем.

Она осторожно заглянула за спинку: на диване лицом вниз лежал человек, и между лопаток его торчал нож для бифштексов.

Некоторые могут задать вопрос: почему мы действуем сейчас? Почему бы не подождать еще? Ответ на это ясен: мир не может больше ждать.

Она перевернула человека и ахнула. То был Тадеуш.

Перед нами момент исторической важности.

В дверь постучали, и в комнату просунулась голова одного из дежурных полицейских.

— Кто-нибудь видел мисс Табиту? — спросил он. — Похоже, мы нигде не можем ее найти.

Наши операции предназначены для самой лучшей защиты всех сил коалиции путем поражения огромного военного арсенала Саддама. Мы ничего не имеем против народа Ирака. В самом деле — если в этот конфликт окажутся впутанными невинные люди, я молюсь об их безопасности.

Закончится ли когда-нибудь безумие?

* * *

Майкл сидит в кабине гидросамолета, склонившись вперед и разглядывая проплывающую под ним панораму Южного Йоркшира.

Пилот впереди начинает мурлыкать песенку: „Плыви, плыви, лодчонка, с попутным ветерком“. Голос пилота кажется необычайно высоким и мелодичным.

Мир не может больше ждать.

Самолет начинает резко набирать высоту. Майкл не понимает зачем и замирает в своем кресле. Он думает, что самолет через секунду-другую выровняется. Но подъем становится все круче, пока машина наконец не становится на хвост, а затем они переворачиваются вверх тормашками, и не успевает Майкл завопить, они описывают полную мертвую петлю и принимают начальное положение.

— Вы что это делаете, к чертовой матери? — орет он, хватая пилота за плечо. Тот, однако, весь трясется от хохота — истерического, безостановочного хохота — и кричит от радости.

Весело, весело, весело, весело

— Я спрашиваю, что вы, к чертовой матери, делаете? — повторяет Майкл.

Мы ничего не имеем против народа Ирака.

— Вы что — ополоумели?

Хохот пилота становится еще истеричнее, когда Майкл это произносит, консервы и летный шлем срываются с головы, Табита Уиншоу оборачивается к нему и произносит:

— Знаете, Майкл, я так и думала — управлять этими штуками ужасно просто, нужно только привыкнуть.

Плыви, плыви, лодчонка, с попутным ветерком

Весело, весело, весело, весело Жизнь — всего лишь сон

— Господи, где же Тадеуш? — кричит Майкл.

Наша цель — не завоевание Ирака. Наша цель — освобождение Кувейта.

— Хотите, я покажу вам, как это делается? — спрашивает Табита.

Майкл грубо трясет ее.

— Вы знаете, как сажать эту штуку? Просто скажите мне.

— Вот эта шкала, видите? — отвечает Табита, показывая на один из летных инструментов. — Это индикатор скорости полета. Зеленый — значит, нормальная, желтая — осторожно. Видите, вот тут сказано: СОН? Это означает оперативный нормальный предел скорости в воздухе.

В самом деле — если в этот конфликт окажутся впутанными невинные люди, я молюсь об их безопасности.

Майкл смотрит, как стрелка шкалы начинает переползать с зеленой дуги на желтую. От ускорения ему становится дурно. Стрелка уже у верхнего конца желтой дуги, уточки, помеченной буквами СНП.

— А это что значит? — спрашивает он.

— Никогда не превышать! — кричит в ответ Табита. От возбуждения она едва не подскакивает в кресле.

— Ради бога, Табита, сбавьте скорость. Это опасно.

Она снова оборачивается и произносит с укором:

— Летать, Майкл, никогда не бывает опасно.

— Вот как?

— Совершенно. Опасно разбиваться.

И тут с пронзительным, безумным взрывом хохота она отжимает рычаг газа до предела, самолет клюет носом, и вот они уже падают, с немыслимой скоростью сброшенные с вышины, и Майкл пуст, от его тела осталась полая оболочка, рот его открыт, и все, что было в нем, осталось где-то позади, наверху, в небесах…

Я падаю. Я падаю. Я падаю.

Сегодня вечером, пока наши части сражаются, они сами и их семьи — в наших молитвах.

Плыви, плыви, лодчонка, с попутным ветерком

Грохот оглушителен, жутко воет двигатель и ревет ветер, но поверх всего этого он по-прежнему слышит безумный хохот Табиты: нескончаемый, отвратительный хохот неискупимо душевнобольной…

Весело, весело, весело, весело

Ни один президент не способен с легкостью отправить своих сыновей и дочерей на войну.

Я падаю. Я падаю.

Храни Господь всех и каждого из них.

Падаю…

Перед нами момент исторической важности.

Пока не наступает такой момент…

Весело, весело

Наступает такой момент, когда алчность…

Весело, весело

Такой момент, когда алчность и безумие…

И вот — окончательный визг металла, пронзительный скрежет раздираемого на части фюзеляжа, и самолет наконец разлетается в разные стороны миллионом обломков, а Майкл свободно падает вниз, стремительно погружается, ничем не скованный, и между ним и землей ничего нет, лишь синее небо, и он видит очень ясно, как земля рвется ему навстречу — очертания континентов, острова, большие реки, ширь водных пространств…

Весело, весело, весело, весело

Мне больше не больно…

Жизнь — всего лишь сон

Мне больше не страшно

Жизнь — всего лишь сон... поскольку наступает такой момент, когда алчность и безумие невозможно отличить друг от друга. Разделительная линия очень тонка — словно пленка, окружающая земную сферу. Она нежно-синяя, и этот переход из синевы в черноту постепенен и очень красив.

Мир не может больше ждать.

Наследие Уиншоу

Семейная хроника

МАЙКЛ ОУЭН

Павлин-пресс

Предисловие

Гортензия Гонке, бакалавр искусств, магистр искусств, Кембридж

Синьор Итало Кальвино, итальянский писатель, довольно высоко ценимый cognoscenti литературы, однажды заметил — и, по-моему, превосходно, — что нет ничего пронзительнее книги, оставшейся не завершенной автором. Такие фрагментарные работы, по мнению выдающегося мастера, подобны „руинам честолюбивых проектов, тем не менее сохранившим следы великолепия и тщательности, с которыми были замыслены“.

Как уместно, как мило и иронично, что синьор Кальвино высказался по этому возвышенному поводу в серии своих эссе, которая сама осталась незавершенной в момент его кончины! И как кстати эта фраза сейчас, когда мы говорим о данной книге — усеченной работе автора, который и сам был срезан в расцвете своего литературного дара, работе, являющей нам его стиль во всей мощи и великолепии (более того — работе, которая со временем, вероятно, будет признана его шедевром!).

Я хорошо знала Майкла Оуэна, и к его книге испытываю то, что преданный родитель должен чувствовать к любимому чаду, ибо расцветала и формировалась она под моим благожелательным патронажем. Поэтому когда до издательства „Павлин-пресс“ донеслась горькая весть о гибели Майкла, наша первая реакция — потрясение и скорбь — сменилась убежденностью в том, что мы не можем отдать лучшей дани его памяти, нежели отправить его последнюю работу в назначенный ей путь. Именно по этой причине (невзирая на злонамеренные намеки, отпускавшиеся разными массовыми изданиями) мы публикуем ее, не успел еще улечься острый общественный интерес к семейству Уиншоу и всем его делам после недавних сенсационных событий.

Можно сожалеть об остроте этого интереса, но игнорировать его совсем представлялось бы неразумным. Посему я взяла на себя смелость в качестве введения к исторической хронике Майкла включить в его книгу полный и подробный отчет о кошмарных убийствах, имевших место в Уиншоу-Тауэрс ночью 16 января сего года. Сочинение этой главы — составленной на основе подлинных полицейских протоколов и фотографий (более наглядных и тревожащих, как мне сообщили, нежели все, что встречалось за долгую карьеру патологоанатома, предоставившего снимки) — не доставило мне совершенно никакого удовольствия; однако широкая публика обладает несомненным правом знать все, даже самые неприятные подробности такого дела. Это — вопрос высоких принципов, кои мы, как издатели, всегда с гордостью поддерживали.

Мне, в моей ипостаси редактора, также пришло в голову, что в рукописи Майкла имеются эпизоды, по тону своему настолько похвально академические, настолько скрупулезные в своей исторической перспективе, что могли бы отпугнуть читателя, которого книга привлекла лишь из естественного и здорового любопытства и желания узнать больше о январской бойне. Таким читателям адресован мой совет: они могут без ущерба для себя проигнорировать основное повествование, ибо моим намерением в оставшейся части предисловия является на нескольких сжатых и наглядных страницах изложить всю предысторию семейства, одно имя которого — некогда служившее олицетворением всего самого престижного и влиятельного в британской жизни — теперь стало синонимом трагедии.

* * *

Трагедия дважды постигала семейство Уиншоу, но в столь ужасных масштабах — еще никогда.

Примечание автора

Мне хотелось бы поблагодарить Монти Бермана, сопродюсера фильма „Какое надувательство!“, за любезное разрешение цитировать сценарий, написанный Рэем Куни и Тони Хилтоном.

Также благодарю Луи Филиппа за разрешение цитировать его песню „Юрий Гагарин“ (слова и музыка Луи Филиппа, издатель — „CompleteMusic“, © 1989); Раймона Дюрнья, чье превосходное эссе о фильме „Кровь животных“ (в книге „Франжу“, выпущенной „StudioVista“, 1967) предоставило мне цитату в главе „Дороти“ и в конечном итоге подсказало название для второй части романа; а также „International Music Publications Ltd“ за позволение воспроизвести „Море“ Шарля Луи Огюстина Трене, © 1939, „Brenton (Belgique) Editions Raou“.

Мой роман призрачно обязан своим существованием работам Фрэнка Кинга, автора „Упыря“ (1928), по отдаленным мотивам которого был снят фильм „Какое надувательство!“. Первый абзац моей главы „Было б завещание“ списан с первой главы „Упыря“ (заменено лишь одно слово), а по всей второй части романа разбросаны несколько мелких случаев того, что Аласдер Грей называл „имплагами“ (имплантированным плагиатом), — как из „Упыря“, так и из равно замечательного романа Кинга „Ужас в доме Штаупсов“. Поскольку никакой информации о мистере Кинге разыскать не удалось, единственная благодарность, которую я могу ему выразить, — это порекомендовать читателям очень постараться и отыскать эти и другие его романы (например, „Почем дублончики?“ или „Эта куколка опасна“) и организовать энергичную кампанию за их переиздание.

В разной мере мне также помогали в работе Гарри Дженкинс и Моника Уиттл, щедро уделявшие время тому, чтобы просветить меня в вопросах, касающихся Национальной службы здравоохранения и больничных процедур; Эндрю Ходжкисс и Стефани Мэй, предоставившие дополнительную медицинскую информацию; хочу сказать спасибо Джереми Греггу — за компьютерную грамотность; Мишель О’Лири — за правовую экспертизу; Полу Дэйнтри — за подпись Финдлея и общее воодушевление; Тиму Рэндольфу — за „Юриологию“, а также — Расселлу Левинсону, Ральфу Пайту, Салли Рэнди, Питеру Сингеру, Полу Ходжесу, Анне Гребби и Стиву Хайаму. Особенно признателен я сотрудникам издательства „Viking Penguin“, постаравшимся выпустить эту книгу, и неоценимым Тони Пику, Джону Райли и Кукле Маклиоз, чьи усилия были неустанны.

Что касается опубликованных источников, глава „Марк“ преимущественно основывается на информации, почерпнутой из книги Кеннета Тиммермана „Лобби смерти“ („Fourth Estate“, 1992) — бесспорно, лучшей книги о рынке вооружений, среди прочего подарившей мне мертвых гончих и стрельбу в яблочко. Подробности пыточных процедур в Ираке взяты из публикаций „Международной амнистии“ и КРДПИ („Кампании против репрессий и за демократические права в Ираке“); БЗДИ — организация вымышленная. Глава „Дороти“ основана на передовой в своей области работе Рут Харрисон „Животные машины“ („Vincent Stuart“, 1964), дополнена „Оскорблением действием“ Марка Голда („Pluto“, 1983), „Политикой пищи“ Джеффри Кэннона („Century“, 1987) и „Нашей пищей, нашей землей“ Ричарда Боди („Rider“, 1991). Из всех книг, которыми я пользовался, когда писал главу „Томас“, самыми читабельными и содержательными оказались две работы Пола Ферриса — „Город“ („Gol-lancz“, 1960) и „Джентльмены удачи“ („Weidenfeld“, 1984). Данные по НСЗ получены из работы Криса Хэма „Новая Национальная служба здравоохранения: Организация и управление“ (Оксфорд, 1991), а о военных кодовых именах я узнал из пленительной книги сэра Джона Сесила Мастермана „Система надувательства во время войны 1939–1945 годов“ (Йель, 1972).

Наконец, всем своим существованием роман обязан Джанин Маккеон — в немалой степени благодаря тому, что она меня финансово поддерживала, пока я его писал. По этой и другим причинам я посвящаю эту книгу ей — с любовью и благодарностью.

Примечания

1

Орфей: Итак, мадам… вы объясните мне наконец?

Принцесса: Нет. Если вы спите, принимайте свои сны как должное. Это обязанность спящего (перевод Сергея Бунтмана). Французский писатель, поэт и художник Жан Кокто (1889–1963) снял фильм „Орфей“ в 1950 г. — Здесь и далее прим. переводчика, кроме оговоренных особо.

2

Сидни Джеймс (1913–1976) — британский комический актер южноафриканского происхождения. Кеннет Коннор (1916–1993), Джимми Эдвардс (1920–1988), Уилфрид Хайд-Уайт (1903–1991) — британские комические и характерные актеры кино, театра и телевидения.

3

Бертран Артур Уильям, 3-й граф Расселл (1872–1970), — британский философ и математик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1950), был убежденным пацифистом и противником ядерных вооружений.

4

Марка английского истребителя времен Второй мировой войны (англ. „злюка“).

5

Клифф Ричард (Гарри Уэбб, р. 1940) — британский эстрадный певец, особенно популярный в конце 1950-х — начале 1960-хгг. Кеннет Дэниэл Болл (р. 1930) — британский джазовый композитор и руководитель оркестра. В 1961 г. самым популярным номером его оркестра была диксилендовая обработка „Подмосковных вечеров“.

6

Гэри Купер (ФрэнкДж. Купер, 1901–1961) — звезда американского кино, Дебора Керр (Дебора Керр-Триммер, 1921–2007) — звезда британского кино. „Обнаженное лезвие“ (1961) — детективный триллер английского режиссера Майкла Андерсона (р. 1920), который заканчивается кровавой сценой в ванной.

7

Ширли Итон (р. 1937) — звезда британского кино 1950– 1960-х гг.

8

Сертификат Британского бюро классификации кинофильмов, разрешающий показ лицам любого возраста, включая детей.

9

„Какое надувательство!“ (1961) — пародийный фильм ужасов английского режиссера Патрика Д. С. Джексона (р. 1916), который почему-то считается римейком фильма „Упырь“ (1933) американского режиссера Т. Хейза Хантера (1881–1944) с Борисом Карлоффом (Уильям Генри Прэтт, 1887–1969) в главной роли по одноименному роману Фрэнка Кинга, хотя в действительности имеет с ним очень мало общего.

10

Популярный в 1960-х гг. британский телесериал (1963–1968), созданный по мотивам серии кинолент 1930—1950-х гг. Роль благородного джентльмена, ставшего Робин Гудом преступного мира, играл Роджер Мур (р. 1927), более всего известный своим образом Джеймса Бонда.

11

Жорж Фейдо (1862–1921) — французский драматург, чьи сценические фарсы часто экранизировались и становились классикой комического жанра. Сэр Доналд Алфред Синден (р. 1923) — британский актер, специализировавшийся на амплуа героев-любовников. Барбара Уиндзор (Барбара Энн Дикс, р. 1937) — британская актриса, как правило игравшая комические роли „тупых блондинок“.

12

Высокий суд правосудия — высший суд первой инстанции, входит в состав Верховного суда Великобритании.

13

Бриджит Райли (р. 1931) — английская художница-абстракционистка.

14

…сонмы бесплотных теней, замогильные призраки мертвых… (Овидий. Метаморфозы, 10:14. Переводе. Шервинского.)

15

Примечание редактора (1995): Генри Уиншоу оставался верным данному обещанию и действительно может с полным правом именоваться одним из самых плодовитых политических мемуаристов страны. Редактура его дневников, общий объем которых составил около четырех миллионов слов, оказалась задачей титанической, но есть надежда, что, по крайней мере, первый том будет готов к публикации в начале следующего года. Приводящиеся здесь короткие отрывки могут считаться своеобразным аперитивом.

16

Судя по всему, впоследствии она преодолела свою немногословность: мисс Карпентер вышла замуж за Генри Уиншоу весной 1953 г. — Прим. ред.

17

Город в Северном Египте, на побережье Средиземного моря, где в ноябре 1942 г. британские войска под командованием маршала Бернарда Монтгомери разгромили гитлеровские части Эрвина Роммеля.

18

Доклад „Социальное страхование и сопряженные с ним услуги“ Уильяма Генри Бевериджа (1879–1963) стал основным проектом послевоенного британского законодательства по социальному обеспечению. В частности, заложил теоретическую основу для создания Национальной службы здравоохранения (см. в разных местах ниже). — Прим. ред.

19

Годфри Уиншоу (р. 1909) был сбит немцами над Берлином 30 ноября 1942 г. Подробный, хотя и несколько спекулятивный отчет о последовавшем семейном кризисе см.: Майкл Оуэн. Наследие Уиншоу: семейная хроника („Павлин-пресс“, 1991). — Прим. ред.

20

К сожалению, в последнем куплете смысла маловато, поскольку тело Годфри Уиншоу так никогда и не было выдано немецкой стороной. Неумеренность скорби юного и впечатлительного Генри, судя по всему, не позволила ему обратить внимание на эту деталь, — Прим. ред.

21

Маргарет Хильда Робертс (род. в Грантэме, Линкольншир, 13 октября 1925 г.), позднее — Маргарет Тэтчер, позднее — баронесса Тэтчер Кестевенская, стала президентом Консервативной ассоциации Оксфордского университета осенью 1948 г. — Прим. ред.

22

Эньюрин „Най“ Бивен (1897–1960) — лейборист, член парламента от Эббв-Вейла, который в 1946 г. добился принятия Акта о Национальной службе здравоохранения. Биография: Майкл Фут. Эньюрин Бивен. В 2 т. Лондон, 1962 и 1973,—Прим. ред.

23

В этом месте в дневниках возникает довольно досадный пробел. Либо Уиншоу не вел вообще никаких записей с 1949 по 1959 г., либо — что более вероятно — значимые тома дневников были безвозвратно утеряны. Чем бы это ни объяснялось, у нас нет никакого отчета о его быстром взлете к известности в промышленных кругах после окончания Оксфорда, об избрании в 1952 г. кандидатом от лейбористов, о женитьбе на следующий год или об избрании в парламент в 1955 г. (которое, по иронии судьбы, совпало с катастрофическим поражением Лейбористской партии в масштабах всей страны). В попытках отыскать какую бы то ни было документацию, способную пролить свет на политическую проницательность молодого члена парламента, я смог отыскать в архивах Би-би-си лишь расшифровку передачи, приводимую ниже, — Прим. ред.

24

Алан Бимиш (р. 1926) — известный тележурналист, начавший свою карьеру политическим корреспондентом Би-би-си, в I960—1970-х годах сделал себе имя как изобретательный продюсер, не прекращая изредка появляться перед камерой. После неудачного периода работы на независимом телевидении в 1990 г. резко ушел в отставку, — Прим. ред.

25

Дерик Хиткоут Эймори (1899-1981), позднее — первый виконт Эймори, консервативный парламентарий от Тивертона и канцлер казначейства с 1958 по 1960 г. — Прим. ред.

26

Ранним утром 14 июля радио Багдада объявило, что Ирак „освобожден от владычества продажной клики империализма“. При военном перевороте король Файзал, крон-принц Абдул Илах и генерал Нури эс-Саид были убиты. В стране было объявлено республиканское правление. По просьбе короля Хусейна в Иорданию для обеспечения безопасности территории высадился британский десант, — Прим. ред.

27

Гарольд Макмиллан (1894–1984), позднее граф Стоктон. Консерватор-парламентарий от Бромли и премьер-министр с 1957 по 1963 г. — Прим. ред.

28

Маргарет Робертс вышла замуж за Денниса Тэтчера, в то время управляющего директора компании „Атлас Презерватив“, в декабре 1951 г. Сын Марк и дочь Кэрол родились два года спустя. (Сам „Атлас“ был продан „Кастрол Ойл“ в 1965 г. за 560 000 фунтов.) — Прим. ред.

29

3 февраля Макмиллан гордо заявил южноафриканскому парламенту в Кейптауне, что „весь континент обдувают ветра перемен“. Определенные элементы в его собственной партии сочли его позицию в этом вопросе опасно прогрессивной. — Прим. ред.

30

„Кнутами“ в Англии традиционно называют парламентских партийных организаторов, следящих за дисциплиной во фракции и обеспечивающих присутствие членов своей партии на заседаниях и их участие в голосовании.

31

Непредвиденные осложнения (фр.).

32

16 сентября грабитель, проникший в семейную резиденцию при довольно таинственных обстоятельствах, принял смерть при попытке жестокого нападения на Лоренса Уиншоу. В то время инцидент привлек незначительное внимание прессы, хотя в упомянутом произведении Оуэна излагается характерно раздутая версия событий, — Прим. ред.

33

Хью Тодд Нэйлор Гейтскелл (р. 1906) — член парламента от Южного Лидса и лидер Лейбористской партии с 1955 года до своей внезапной кончины в 1963 г. — Прим. ред.

34

Речь Гейтскелла в Глазго 6 мая была прервана поборниками одностороннего разоружения; это привело к голословным утверждениям о том, что в молодежную секцию Лейбористской партии просочились троцкисты, — Прим. ред.

35

Гарольд Уилсон (р. 1916), позднее барон Уилсон-Риво, действительно стал партийным лидером 14 февраля 1963 г. Тем не менее вполне вероятно, что Уиншоу переоценил степень его враждебности. Мне удалось обнаружить только одно упоминание Уилсона о нем в печати — в интервью газете „Таймс“ в ноябре 1965 г. Имя Уиншоу всплыло в связи с отменой смертной казни (он выступал против), после чего, как сообщается, премьер-министр переспросил: „Кто?“ — Прим. ред.

36

Ричард Говард Стаффорд Кроссман (1907–1974) — лейборист-парламентарий от Восточного Ковентри, в то время был лидером палаты общин. Любопытно, что в его собственных подробнейших дневниках не содержится никакого упоминания об этой беседе, — Прим. ред.

37

Вопреки опросам общественного мнения консерваторы выиграли абсолютное большинство (31-е место) в палате общин, обеспечив себе 46,4 % национальных голосов. Премьер-министром стал Эдвард Хит (р. 1916). — Прим. ред.

38

Кит Синджон Джозеф (р. 1918), позднее барон Джозеф Портсокенский. Министр социального обеспечения (1970–1974), впоследствии — министр промышленности (1970–1981), потом — образования и науки (1981–1986). — Прим. ред.

39

Акт о реорганизации Национальной службы здравоохранения (1973), который в третьем чтении был наконец принят палатой общин 19 июня большинством в 11 голосов, — Прим. ред.

40

Барбара Энн Касл (р. 1910), позднее баронесса Касл-Блэк-бёрнская, — лейборист-парламентарий от Блэкберна, в то время — министр социального обеспечения. Упомянутой забастовкой угрожал санитарный персонал больницы Черинг-Кросс, отказывавшийся обслуживать 40 номеров люкс, выделенных для частных пациентов, — Прим. ред.

41

Маргарет Тэтчер победила Эдварда Хита в выборах партийного руководства и 10 февраля 1975 г. была избрана первой женщиной-лидером основной политической партии Великобритании, — Прим. ред.

42

Возможно, действительно стало. Упомянутая статья была озаглавлена „Пришествие золотого века“ и содержала очень мало намеков на социалистический уклон, — Прим. ред.

43

Уиншоу намекает на Джеймса Каллагана (р. 1912), позднее барона Каллагана Кардиффского. Его противниками в выборах руководства были Майкл Фут и Денис Хили, — Прим. ред.

44

Реджинальд Эрнест Прентис (р. 1912), позднее барон Прентис-Давентри, оправдывал свою внезапную перемену политических пристрастий в оригинальном томе, озаглавленном „Правый поворот“ (1978). Впоследствии два года занимал пост министра социального обеспечения в первом правительстве миссис Тэтчер, — Прим. ред.

45

Уважаемый и влиятельный торговый банк, в котором долгое время проработал Томас Уиншоу (1924–1991) — сначала в качестве директора, затем — в качестве председателя совета директоров, — Прим. ред.

46

Билль о телекоммуникациях, предусматривавший приватизацию „Бритиш телеком“, был представлен на рассмотрение палаты общин в ноябре 1982 г., но в действительности принят лишь 12 апреля 1984 г., после того, как миссис Тэтчер выиграла свой второй срок, — Прим. ред.

47

„Бритиш Петролеум“ — крупнейшая нефтяная компания, основана в 1909 г. „Бритиш Рейл“ — сеть железных дорог, созданная в 1947 г. после национализации частных железнодорожных компаний.

48

Речь идет об эпизоде войны на Фолклендах в 1982 г. — потоплении аргентинского крейсера „Генерал Бельграно“ со всем экипажем на борту.

49

Сэр (Эрнест) Рой Гриффит (р. 1926), управляющий директор открытой акционерной компании с ограниченной ответственностью „Сэйнзбериз“, был председателем комитета по пересмотру управления Национальной службы здравоохранения, опубликовавшей свой доклад в 1983 г. В документе резко критиковался „недостаток ясно обозначенной функции общего управления“ Службы здравоохранения, — Прим. ред.

50

Самые ожесточенные за всю годовую забастовку столкновения шахтеров с полицией произошли в Оргриве, — Прим. ред.

51

Нил Киннок (р. 1942) — бывший лидер Лейбористской партии, в настоящее время — один из двух уполномоченных Великобритании в Европейском сообществе в Брюсселе, — Прим. ред.

52

Д-р Джейн Гиллам, которую Уиншоу здесь упоминает, оставила медицинскую практику в 1991 г. и с тех пор стала известным свободным журналистом. Она пишет в основном на темы медицины. Иную точку зрения на происходившее в студии во время той передачи см. в отчете, приведенном ниже, — Прим. ред.

53

Намеренная или случайная неточность автора: Совет Большого Лондона распущен в 1986 г.

54

Ирландское республиканское политическое движение, создано в 1905 г. как национально-освободительное. В 1969 г. раскололось на „официальную“ и „временную“ группировки в результате аналогичного раскола в Ирландской республиканской армии.

55

Правительство миссис Тэтчер вернулось на третий срок 11 июня 1987 г. при подавляющем большинстве в 101 место и 42,2 % национальных голосов, — Прим. ред.

56

„Пропаганда лучшего здоровья“ (1987). — Прим. ред.

57

„Работа ради пациентов“ и „Забота о людях“ (обе — 1989). — Прим. ред.

58

Маргарет Тэтчер была низложена с поста лидера Консервативной партии 22 ноября 1990 г. Ее преемник Джон Мэйджор привел партию к беспрецедентной победе на четвертых выборах подряд в 1992 г., таким образом обеспечив преемственность политики в области здравоохранения. Но до этой победы Генри Уиншоу, разумеется, не дожил, — Прим. ред.

59

Фильмы, вошедшие в золотой фонд кинематографа XX века: „Pather Panchali“ (1954) индийского режиссера Сатьяджита Рая (1921–1992), „Ugetsu Monogatari“ японского режиссера Кэн-дзи Мидзогути (1898–1956), „Солярис“ (1972) Андрея Тарковского (1932–1986) и „Американский друг“ (1977) немецкого режиссера Вима Вендерса (р. 1945).

60

В российском прокате известен как „Голдфингер“(1964) — самый забавный из всех фильмов о Джеймсе Бонде, режиссер Гай Хэмилтон.

61

Молчание быстрей шагает вспять. Три раза (фр.). Голос радио из фильма Жана Кокто „Орфей“. (Здесь и далее перевод С. Бунтмана.)

62

Стакан воды сияет на весь мир. Два раза (фр.).

63

Птица поет пальцами. Один раз (фр.).

64

Ю. А. Гагарин вместе со вторым пилотом Серегиным разбился на учебно-тренировочном самолете „Миг-15“ вблизи деревни Новоселово Киржачского района Владимирской области.

65

Знатоков искусства (ит.).

66

Джон Беллани (р. 1942) — современный шотландский художник, действительный член Королевской академии искусств.

67

Джо Ортон (1933–1967) и Кеннет Хэлливелл (1926–1967) — дуэт британских драматургов и писателей, прославившихся своими рискованными практическими шутками. В 1967 г. Хэлливелл из ревности проломил Ортону голову, после чего покончил с собой.

68

Вменяемой, в здравом уме и полной памяти (лат.).

69

Дин Мартин (Дино Крочетш, 1917–1995) и Джерри Льюис (Джозеф Левич, р. 1926) — дуэт американских комиков и певцов, существовавший с 1946 по 1957 г.

70

Совет зеркалам — отразить нападение. Три раза (фр.).

71

Псевдоним, которым в конце 1950-х — начале 1960-х гг. пользовался английский композитор, аранжировщик и дирижер Джефф Лав (1917–1991), один из самых популярных исполнителей легкой эстрадной музыки того времени.

72

Жорж Франжю (1912–1987) — французский режиссер-документалист, основатель Синематеки. Фильм „Кровь животных“ снят в 1949 г.

73

Пустыри, детские сады для нищих… до конца жизни грузовиков и поездов… (фр.)

74

Шарль Трене (1913–2001) — французский поэт и шансонье. Песня „Море“ обрела всемирную популярность в 1945 г.

75

Здесь: их белая баранина ангельски чиста… (фр.)

76

Остальные идут за ним, как люди… (фр.)

77

С простым добродушием убийц (фр.).

78

Вот! (фр.)

79

Грейс Келли (1928–1982) — популярная американская актриса 1950-х гг., впоследствии — княгиня Монако.

80

Дэвид Бланкегг (р. 1947) работал в Шеффилдском городском совете в 1970–1988 гг. (председателем Комитета социальных услуг в 1976–1980 гг., руководителем совета — в 1980–1987 гг.). С 2001 г. — министр внутренних дел Великобритании.

81

Британский эсминец „Шеффилд“ был потоплен аргентинской подводной лодкой „Сан-Луис“ в ходе Фолклендского конфликта 10 мая 1982 г.

82

„Все хорошо“ (1972) — фильм французских режиссеров Жана Люка Годара (р. 1930) и Жана Пьера Горена с Ивом Монтаном и Джейн Фондой в главных ролях.

83

Ален Роб-Грийе (1922–2008) — французский писатель и сценарист, основатель школы „нового“ романа, „киноромана“ или „антиромана“, основной характеристикой которого была крайняя объективность позиции автора и модернистское отображение хронотопа.

84

Популярная настольная игра „Cluedo“ (прежнее название — „Murder and Magic“), в которой от 2 до 6 гостей доктора Блэка ненастной ночью пытаются разгадать, кто, в какой из комнат и каким орудием убил их хозяина и перенес его труп в погреб.

85

Крупный лондонский банкирский дом, основанный в 1838 г.

86

Роберт Максвелл (ЛюдвикХох, 1923–1991) — крупный лондонский издатель и финансист чешского происхождения, погиб при невыясненных обстоятельствах.

87

„Сварочный глаз“ — временное повреждение роговицы, вызванное электродуговой сваркой, напоминающее снежную слепоту. „Розовый глаз“ — острый эпидемический конъюнктивит. „Небесный глаз“ — аллюзия на 18-й сонет Уильяма Шекспира: „То нам слепит глаза небесный глаз…“ (переводе. Маршака). „Ленивый глаз“ — амблеопия, частичная острота зрения. „Клигов глаз“ — конъюнктивит, вызванный ярким освещением при киносъемке. „Скотопичный глаз“ — т. е. с повышенной светочувствительностью, требующий темноты. „Косящий глаз“ и „косой глаз“ — паралитическое и содружественное косоглазие. „Судоремонтный глаз“ — эпидемический аденовирусный кератоконъюнктивит, был впервые обнаружен английским врачом Джеймсом Сандерсом в 1941 г. на судоремонтных предприятиях США в Перл-Харборе (эпидемия охватила 10 000 человек).

88

Род Paederus.

89

Журналист британской газеты „Обсервер“ Фарзад Базофт был зверски убит в Багдаде в 1990 г.

90

Лудгейт-Хилл — лондонский район, названный в честь короля Луда, мифического правителя города, похороненного под римскими воротами. Здесь находится Олд-Бейли (Центральный уголовный суд) и стояла печально известная тюрьма Нью-гейт (1180–1902), перед которой вплоть до середины XIX века публично вешали осужденных.

91

„Добрые сердца и венцы“ — черная комедия (1949) режиссера Роберта Хэмера о незадачливом наследнике, убивающем восьмерых богатых родственников, чтобы получить хоть какое-то семейное наследство. В главной роли снимался английский комический актер Деннис Прайс (Деннистун Фрэнклин Джон Роуз-Прайс, 1915–1973). Эсма Кэннон (1896–1972) — английская характерная актриса.

92

Близнецы Джон (1913–1985) и Рой (1913–2001) Боултинга — коммерчески успешный дуэт английских сценаристов-режиссеров-продюсеров, добившийся наибольшего успеха в жанре легкой комедии в 1950-х гг. Иэн Кармайкл (1920–2010) — британский комический актер театра и эстрады, тип героя-любовника. Терри-Томас (Томас Терри Хоур-Стивенс, 1911–1990) — британский комический актер, воплощавший на экране тип английского дурачка.

93

„Растяжка в обе стороны“ (1960) — комедия английского режиссера Роберта Д эя о трех беглых преступниках, собирающихся ограбить махараджу. Британский характерный актер Уолтер Хадд (1898–1963) сыграл в ней роль второго плана. „Стоматолог в своем кресле“ (1960) — совершенно несмешная комедия английского режиссера Дона Чеффи, где в одной из ролей снялся британский актер Стюарт Сондерс 2-й (ум. 1988).

94

Легкие английские комедии, вышедшие на экран в 1960 г.: „Следи за кормой“ режиссера Джеральда Томаса, „Следи за той лошадью!“ Алана Бромли, „Гостиница хлопот“ Ч. М. Пеннингтона-Ричардса, „Школа негодяев“ Роберта Хэмера. „Жизнь как цирк“ (1958) — комедия режиссера Вэла Геста.

95

„Полчаса Хэнкока“ — английский телесериал режиссеров Алана Тарранта и Дункана Вуда по мотивам популярного радио шоу Би-би-си, шедший на экранах с 1956 по 1959 г. Сид Джеймс играл в нем в дуэте с Тони Хэнкоком (1924–1968).

96

Торговая марка масла, популярного в групповых оргиях 1980-х гг.: масло разливалось прямо на полу для обеспечения лучшей смазки между участниками. Когда стало ясно, что любые натуральные масла плохо воздействуют на латекс, стали использовать синтетические лубриканты.

97

Рэффлз — благородный взломщик, герой книг английского писателя Эрнеста Уильяма Хорнунга (1866–1921). Впервые выведен в романе „Взломщик-любитель“ (1899).

98

Здесь: трепет возбуждения (фр.).

99

Приведенное описание Ю. А. Гагарина основано на реальных радиопереговорах космонавта с центром управления полетом 12 апреля 1961 г.

100

Кен Лоуч (р. 1936) — британский кино— и телевизионный режиссер. Фредерик Уайзмен (р. 1930) — американский кинодокументалист, бывший профессор права.

101

Алан Рикман (р. 1946) — английский кино— и театральный актер классической школы, театральный режиссер. Энтони Шер (р. 1949) — южноафриканский шекспировский актер и романист.

102

Британское авиадесантное подразделение особого назначения, используется преимущественно для подавления массовых волнений.

103

Названия глав второй части отсылают к английским комедиям 1950—1960-х гг. В „Было б завещание“ обыгрывается поговорка „было бы желание [а способ найдется]“. Так назывались фильмы режиссеров Уильяма Бодайна (1936) и Вернона Сьюэлла (1955).

104

Военная контрразведка Великобритании и Военная разведывательная служба Великобритании.

105

Фирменное название укрепляющего молочного напитка.

106

Одноименная комедия режиссера Дона Чеффи (1960).

107

Фильм (1959) английского режиссера Джорджа Поллока.

108

Общеупотребительное название группы английской интеллигенции, активной в первой четверти XX века, в которую входила писательница Вирджиния Вулф (1882–1941). Упоминаемая ниже Уинифрид Холтби (1898–1935) — английская писательница, феминистка, в саму группу никогда не входила, но в 1932 г. издала первую монографию о творчестве В. Вулф. Ирония заключается в том, что как более-менее организованная группа блумсберийцы прекратили свою деятельность к началу Второй мировой войны.

109

Джордж Элиот — литературный псевдоним английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880), работавшей в реалистической традиции и оказавшей влияние, в частности, на французскую натуралистическую школу. Среди прочих ее романами восхищалась Вирджиния Вулф. „Мельница на Флоссе“ (1860) и „Миддлмарч“ (1871–1872) — два из самых известных романов Дж. Элиот.

110

Персонаж фильма „Психопат“ (1960) американского режиссера сэра Альфреда Джозефа Хичкока (1899–1980).

111

Римейк фильма американского режиссера Пола Лени (1927), снятый в 1939 г. Эллиоттом Ньюджентом, считается классикой комедийного хоррора. Боб Хоуп (Лесли Тоуэнс Хоуп, 1903–2003) — американский комический актер британского происхождения. Полетт Годдард (Марион Леви, 1911–1990) — популярная американская актриса.

112

Одна из серии популярных грубоватых комедий „Продолжайте…“ английского режиссера Джеральда Томаса (1966), выпускавшихся с 1958 по 1978 г.

113

„Эти великолепные мужчины на их летающих машинах, или Как я прилетел из Лондона в Париж за 25 часов и 11 минут“ (1965) — комедия английского режиссера Кена Аннакина (1914–2009), музыку к которой написал композитор Рон Гудвин. Фильм был настолько популярен, что фамилия режиссера дала имя герою „Звездных войн“ Джорджа Лукаса Анакину Скай-уокеру.

114

„А Lady Mislaid“ (1958) — комедия английского режиссера Дэвида Макдональда.

115

Комедия ужасов английского режиссера Дугласа Хикокса. В главной роли снялся американский характерный актер Винсент Прайс (1911–1993).

116

К 1991 г. под разными названиями существовало по меньшей мере 6 экранизаций одного из самых известных романов Агаты Кристи (1890–1976) „А потом никого не осталось“ (1940): первая, одноименная, была снята французским режиссером Рене Клэром в 1945 г., за ней последовали телевизионный фильм „Десять негритят“ (1949), „Десять маленьких индейцев“ режиссера Джорджа Поллока 1-го (1966), о которой, собственно, идет речь дальше (с участием Ширли Итон), и фильмы Питера Коллинсона (1974), Станислава Говорухина (1987) и Алана Биркеншоу (1989).

117

Уилфрид Гайд-Уайт (1903–1991) — британская характерная комическая актриса театра и кино.

118

Марш английского композитора Эрика Коутса, написанный для фильма Майкла Эндерсона „Разрушители плотин“ (1954) о не вполне удавшемся специальном задании ВВС Великобритании в 1943 г. — разрушить плотины на реках Эдер, Зорпе и Моне и затопить промышленную Рурскую область.

119

Комедия английского режиссера Дэвида Иди (1959).

120

„План Девять из открытого космоса“ (1959) — культовый низкобюджетный научно-фантастический фильм американского режиссера Эда Вуда-мл. (1922–1978), признанный самым плохим фильмом в истории кинематографа. Уильям „Бад“ Эбботт (1895–1974) и Лу Костелло (Луис Кристилло, 1906–1959) — дуэт американских комиков, герои серии фильмов, в которых они сражаются с различными монстрами и попадают в невероятные ситуации.

121

Черная англо-итальянская комедия (1960) режиссера Марио Дзампи.

122

Вторичная комедия (1942) о робком метеорологе, раскрывающем на старом маяке на Оркнейских островах шпионскую группу, режиссер Герберт Мейсон.

123

Немецкий ас Первой мировой войны барон Манфред фон Рихтгофен (1892–1918), сбивший 80 самолетов союзников.

Content

Джонатан Коу
КАКОЕ НАДУВАТЕЛЬСТВО!

Пролог 1942–1961

1

2

3

Часть первая Лондон

Август 1990 г

Хилари

Сентябрь 1990 г

1

2

3

Генри

Октябрь 1990 г

1

2

Родди

1

2

3

4

Ноябрь 1990 г

Дороти

Июнь 1982 г

1

2

3

Томас

Декабрь 1990 г

1

2

3

4

Марк

Январь 1991 г

Часть вторая „Организация смерти“

Глава первая Было б завещание

Глава вторая Почти несчастный случай

Глава третья Без паники, парни!

Глава четвертая Продолжайте орать

Глава пятая Дама не в дамках

Глава шестая Венчающий штрих

Глава седьмая Пять золотых часов

Глава восьмая Закулисный парнишка

Глава девятая С Гагариным к звездам

Наследие Уиншоу

Предисловие

Примечание автора

Примечания