Майкл Фрай

«Эдинбург. История города»

Введение

Одним из неоспоримых преимуществ Эдинбурга, по сравнению с другими городами, является многочисленность и богатство его архивов. Изучение источников, необходимых для написания этой книги, проводилось в Национальной библиотеке Шотландии, Эдинбургском городском архиве, Эдинбургском зале Центральной библиотеки, библиотеке Эдинбургского университета и библиотеке Нового колледжа. Я хочу поблагодарить персонал всех этих учреждений за их безмерную любезность и добросовестный труд. Подчас, в самую глухую пору северной зимы, холод, царивший в залах, казалось, превосходил стужу «самого мерзкого под этим небом климата» (по выражению Роберта Луиса Стивенсона), царившую снаружи. Однако тепло оказанного мне гостеприимства с лихвой компенсировало эти неудобства.

Особую благодарность я хочу выразить тем, кто помогал мне найти нужные материалы в публичных книжных собраниях и снабжал меня прочей разнообразной информацией, редкими книгами и вообще способствовал моей работе. В Национальном музее Шотландии я получил неоценимые советы и помощь от Дэвида Форсита и Эндрю Хилда. Джон Кэрнс, профессор истории права Эдинбургского университета, предоставил оттиски научных статей и некоторые дополнительные комментарии. Уиллис Пикард просвещал меня относительно истории образования в Эдинбурге. Хотя я мог обратиться к Робину Энгусу за консультацией по самым разным вопросам, его помощь в том, что касается истории религии, была для меня особенно полезной. Стюарт Келли снабдил меня несколькими ссылками на литературные источники. Брайан Монтит выступил в роли консультанта по вопросам поп-культуры. Генри Каупер и покойный Энгус Колдер поделились со мной своими воспоминаниями, а последний также — мыслями, которые многое объяснили относительно отношений Марии Стюарт и Джона Нокса. Росс Леки перевел некоторые цитаты на латыни, которые ставили меня в тупик. Два уроженца Мидлотиана, истинные патриоты Питер Смайл и Эндрю Уочоуп из Ниддри, устроили для меня краткий экскурс в историю пригородов Эдинбурга и оказались, возможно, немного разочарованы, когда узнали, что я по-прежнему хочу писать о самом городе, а не о землях, которые его окружают. Миссис Алтея Дандас-Беккер из Арнистона любезно ответила на мой запрос и позволила ознакомиться с рукописью, о которой я расскажу не в этом сочинении, как надеялся, а в другом.

К счастью для изучающих историю Эдинбурга, многие документы-источники, касающиеся настоящего и прошлого города, опубликованы. Самое раннее серьезное исследование шотландской столицы выпущено в 1779 году и все еще представляет научную ценность. Вскоре после этого сэр Вальтер Скотт превратил историю Эдинбурга в предмет страстного увлечения как ученой, так и самой широкой общественности. Он родился в этом городе, жил в нем, любил его; этот город оживал на страницах его книг, когда бы сэр Вальтер Скотт ни писал о нем. Но даже этот автор, несмотря на его неиссякаемую энергию и неутомимость, проявленную при изучении литературы прошлого, не смог исчерпать обширнейшую тему. В духе того же пристального внимания к деталям другие стремились завершить и дополнить начатую им историю. С этой задачей насколько возможно удачно справились три солидных тома за авторством Джеймса Гранта — «Старый и новый Эдинбург» (1880), опубликованные в издательстве Джона Кассела. В них улица за улицей (иногда дом за домом) подробно рассматриваются городские пейзажи, а также рассказывается масса интересного сверх того — все, что когда-либо было записано об Эдинбурге. У современного исследователя редко имеются причины вновь изучать то, что столь подробно описал Грант.

Тем не менее этот характерный для любителей старины подход к прошлому Эдинбурга далеко не исчерпал себя. Перестройка древнего центра города продолжилась и в XIX веке и, не в пример работам века XX, была проникнута духом уважения к его историческому облику: лишь немногие из тех, кто посещает Эдинбург сегодня, догадываются, что основная часть городских зданий относится к викторианской эпохе. Однако некоторые из современников встречали эти изменения с ужасом. В результате в 1908 году был основан Клуб старого Эдинбурга, который ежегодно выпускал «Книгу клуба старого Эдинбурга», публикуя в ней доклады своих членов. Вскоре это издание стало ценным дополнением к прежним работам. Как и многое другое в городе, в середине XX века издание «Книг клуба старого Эдинбурга» столкнулось со значительными трудностями и даже прекратилось на несколько лет. Благодаря усилиям доктора Иэна Брауна выпуск теперь возобновлен. И прежние, и новые выпуски продолжают оставаться ценным источником сведений по истории Эдинбурга.

Совсем иная историография стала возможна после 1869 года с публикацией первого тома «Выдержек из архивов Эдинбурга»; это было одно из многих вдохновленных патриотизмом дел, свершенных под покровительством величайшего мэра Эдинбурга XIX века Уильяма Чеймберса. Редактором этого издания был Джеймс Марвик, секретарь городского совета, выпустивший к 1882 году еще три тома. Затем проект на некоторое время был заброшен; работу над ним продолжили в 1926 году Маргарита Вуд, а затем Хэлен Армет. Благодаря их самоотверженному труду появились девять томов, охватившие все записи до 1718 года. Последний из этих томов был опубликован в 1967 году. Редакторы выполнили свою работу образцово, во всех частностях сохранив верность исходным рукописям и поместив на полях примечания, которые помогают современному исследователю не потеряться среди поистине устрашающего объема информации. Дальнейших выпусков пока не последовало, и, возможно, городскому совету пора подумать о продолжении работы над этим изданием, чтобы оно дошло, например, до муниципальной реформы 1833 года.

К другой категории относится труд, который можно поставить в один ряд с упомянутыми выше выдержками из архивов, прекрасный том, посвященный Эдинбургу, опубликованный в серии «Строения Шотландии» (издание 1984 года и последующие) за авторством Джона Гиффорда, покойного Колина Макуильяма и Дэвида Уокера. Эта работа была одним из основных моих источников, практически Библией. Я редко находил в ней фрагменты, с которыми рискнул бы не согласиться; единственным достойным упоминания исключением является мое представление о том, как выглядела (или могла выглядеть) Хай-стрит в XVII веке.

Учитывая огромное количество доступных материалов, можно только удивляться тому, что с тех пор, как в XIX веке были написаны первые работы, посвященные этому вопросу, о полной истории Эдинбурга, от извержения стоявшего на этом месте вулкана до повторного созыва шотландского парламента, больше никто не пытался писать. В последнее время появилось несколько великолепных книг, рассматривающих разные периоды истории — Реформацию, гражданские войны и прежде всего Просвещение, — однако так и не создано никакого общего труда по истории Эдинбурга, подобного работам, выходившим из-под пера Джен Моррис или Алистера Хорна, Питера Акройда или А. Н. Уилсона. Эти и другие авторы превратили историю городов в нечто гораздо большее, нежели сухие академические труды, представляющие интерес лишь для специалистов. Эдинбург, первый из современных городов подвергшийся в XVIII веке перестройке в стремлении начать новую жизнь, руководясь разумом, заслуживает не меньшего.

Именно это время я поместил в фокус своего внимания, поэтому каждая глава начинается эпизодом, относящимся к эпохе Просвещения. Это весьма выгодная позиция, поскольку таким образом читатель может воспринимать город через призму предшествующей истории и одновременно окидывать мысленным взором развитие в будущем, которое подчас оказывается совсем не таким, каким его ожидаешь увидеть.

М. Фрай

Эдинбург, сентябрь 2008 г.

Лингвистическое примечание

На протяжении своей тридцативековой истории Эдинбург говорил на нескольких языках. Литературный английский приобрел главенствующее значение только в последние двести лет, и то скорее в качестве письменного языка, а не разговорного.

Используя ниже термин «шотландский», мы подразумеваем, в частности, обыденный разговорный язык Эдинбурга и его письменный вариант. Он сходен (но не полностью идентичен в том, что касается произношения и словарного состава) с диалектами, на которых говорят к северу, западу и югу от Эдинбурга. Если бы Шотландия сохранила независимость, эдинбургский вариант шотландского языка, несомненно, стал бы шотландским литературным языком, однако судьба судила иначе. Человек, владеющий английским литературным языком, обнаружит, что сходство последнего с эдинбургским вариантом шотландского сильно варьируется: иногда они близки и понятны носителям обоих языков, иногда — понятны уже менее, а иногда и совсем непонятны.

Я оставлял без перевода те цитаты на шотландском, которые, как мне казалось, носитель английского литературного языка легко поймет. В тех случаях, когда в этих цитатах содержались одно-два, возможно, непонятных слова, я приводил их эквивалент в квадратных скобках. Однако во всех случаях, когда мне казалось, что понимание текста будет сильно затруднено для всякого незнакомого с шотландским, я приводил полный перевод. То же, разумеется, касается и других языков, на которых некогда говорили в Эдинбурге и которые теперь приходится считать ему чуждыми: бриттского, древневаллийского, древненортумбрийского, гэльского, латыни или французского.

Глава первая

«Город пожаров в ночи» (Александр Смит)

В тихие летние дни семидесятых годов XVIII века часто можно было видеть, как два человека и собака карабкаются по утесам Солсбери, с которых открывался прекрасный вид на Эдинбург с востока. Они добирались до того места, где на поверхность выходила твердая базальтовая скала. Конечно, для горожан не было ничего необычного в прогулках по окрестным холмам; в те спокойные просвещенные времена, когда любовь к природе вошла в моду, такие прогулки стали обычным времяпрепровождением тех, у кого хватало сил и свободного времени. Однако эти два господина, чье положение в обществе выдавали парадного вида камзолы, треуголки и большие серебряные пряжки на башмаках, пришли сюда не на прогулку. Против обыкновения людей благородных, речь шла в некоторой степени о физическом труде. Они отбивали молотком куски камня и уносили образцы с собой.

Мы знаем об этом из зарисовок одного из джентльменов, Джона Клерка из Элдина, отпрыска тамошнего помещика. Его семейство обитало в Пеникуике, имении Клерков в шести милях к югу от Эдинбурга, и черпало средства к существованию из угольных шахт, что вызвало в свое время у Джона интерес ко всему, что лежало в глубинах земли. Однако Клерки занимались не только коммерцией, но и политикой, а также наукой. В их родословной был автор союзного договора между Шотландией и Англией, подписанного в 1707 году, а позднее гораздо более молодое поколение той же семьи принесет миру Джеймса Клерка Максвелла, величайшего физика викторианской эпохи. В крови у них также имелась склонность к искусству; они разбирались в нем и отчасти были художниками сами. Геологические зарисовки Клерка и его несколько более легкомысленные наброски прогулок точно показывают нам, куда они с его спутником ходили и что обнаружили.

Спутником Клерка был Джеймс Хаттон, химик, сегодня более известный как «отец геологии». Он родился в Эдинбурге в 1726 году, умер там же в 1797-м и похоронен на кладбище Грейфрайерс. Он обучался в Эдинбургской школе, затем в возрасте четырнадцати лет поступил в тамошний университет. Хотя его семья, владевшая некоторыми земельными угодьями в Берикшире, занималась торговлей, вначале Джеймса отправили учиться на юриста; однако, поскольку он проводил все время за химическими экспериментами, ему разрешили сменить юриспруденцию на медицину. Свое образование он, как и многие состоятельные шотландцы того времени, завершил в Париже и Лейдене. Вернувшись домой, он основал производство нашатыря, или нюхательных солей, для которых также нашел коммерческое применение в металлургии в качестве флюса. Весь использовавшийся тогда в Британии нашатырь поставлялся из Египта. Хаттон синтезировал нашатырь изобретенным им самим способом, используя в качестве сырья сажу. Чего-чего, а сажи в Эдинбурге (или, как его еще называли, Старом Дымокуре), закопченном в дыму мидлотианского угля, хватало; Хаттон скупал ее у местных трубочистов, чем немало тех забавлял. Он сделал на производстве нашатыря большие деньги. Достигнув средних лет, он приобрел независимость и смог заняться тем, чем хотел по-настоящему — и отдался своей страсти к геологии.

И все же Хаттон и Клерк так и не нашли на утесах Солсбери то, что искали. Правда, они установили, что структура холма отличалась от той, которую можно было предположить по внешнему виду: на осадочных породах лежал слой вулканического происхождения. Это открытие противоречило традиционным для тогдашней геологии представлениям, согласно которым скальные породы должны были залегать глубже, а осадочные — мельче. Такой, согласно описанию в Библии, Великий потоп оставил поверхность Земли. Неужели утесы Солсбери бросали вызов одновременно здравому смыслу и Божественному промыслу?

В действительности эти утесы были сформированы миллионы лет назад, когда расплавленная вулканическая масса затекла между двумя уже находившимися там осадочными пластами, один из которых, верхний, со временем выветрился. Этот геологический процесс был всего лишь одним из тех, что Хаттон смог описать в течение десятилетий кропотливых исследований, наблюдений и раздумий. Ему также стало ясно, что комплекс этих процессов никак не мог совершиться за те 6000 лет, что прошли со времени, когда Бог, по принятому тогда счету, создал Землю. Каким бы ни был точный возраст планеты, он должен был составлять гораздо больше 6000 лет. Нам следует мыслить не тысячами, но миллионами и сотнями миллионов лет; и даже тогда «мы не увидим ни следов начала, ни признаков конца».[1]

Со временем проделанные исследования привели Хаттона к свидетельствам, говорящим об истории Земли гораздо больше, чем когда-либо могли сообщить утесы Солсбери. Дальше по побережью за Эдинбургом находилось местечко Сиккар-Пойнт, где слои скальной породы, сформировавшиеся в глубокой древности, обрывами поднимались из волн Северного моря. Это не были аккуратные, ровные слои; они лежали не только горизонтально, но и вертикально, в виде складок и заломов. Как-то раз Хаттон вместе с товарищами приплыл на недоступный с берега мыс в подбрасываемой волнами лодчонке. Один из его спутников, Джон Плэйфер, впоследствии профессор математики Эдинбургского университета, вспоминал торжественное молчание, в которое погрузились они, когда, благодаря пояснениям Хаттона, поняли, на что смотрят.

Мы чувствовали, что перенеслись в то время, когда сланец, на котором мы стояли, был еще дном моря, когда песчаник, на который мы смотрели, только начинал откладываться в виде песка и глины под тяжестью вод первобытного океана. Или в еще более отдаленную от нас эпоху, когда даже самые древние из этих скал, вместо того чтобы стоять вертикально, как сейчас, покрывали дно моря, еще не потревоженные неизмеримой мощью, которая позднее взорвала твердую кору земного шара. В дали этой удивительной перспективы показалась нам революция, еще более отдаленная во времени. Заглянув столь глубоко в пропасть веков, разум, казалось, испытывал головокружение; и, слушая со вниманием и восхищением философа, разворачивающего перед нами порядок и очередность этих чудесных событий, мы понимали, насколько дальше может пойти разум, нежели когда-либо осмелится последовать фантазия.[2]

Это было начало интеллектуальной революции, в ходе которой род человеческий пришел к более реалистичному взгляду на свое место в космосе — хотя даже сейчас эта революция не завершена, так как мы пока не знаем ответов на все вопросы. Мы не должны забывать и об упрямстве, с каким ортодоксы, сколь бы абсурдным сегодня нам ни казалось их поведение, сопротивлялись этой революции, в особенности когда их убеждения ниспровергали уж слишком умные суровые шотландцы. Викторианский последователь шотландской геологической школы Хью Миллер вспоминал, с какой яростной нетерпимостью носители «английских предрассудков» отнеслись к учению Хаттона. «Его сторонников обвиняли в неверии и безбожии, и, будь в Англии того неспокойного времени протестантская инквизиция, геологи Севера были бы брошены в ее самые мрачные темницы».[3]

* * *

Если Хаттон был отцом новой науки, то Эдинбург был ее колыбелью. Немногие места на планете могут похвастаться такой близкой связью со своей геологией, чтобы здания словно вырастали из горной породы, а не строились поверх нее. В этом с Эдинбургом могут сравниться Афины и Рим — но ни один из крупных городов. Эдинбург стоит посреди чрезвычайно живописной местности, созданной могущественными силами Земли. Немного существует более удачных примеров того, насколько величественный они могут создавать пейзаж, придавая ему неповторимое своеобразие. Семь холмов, которым суждено было стать подмостками для стольких исторических событий, сформировались под влиянием огня и воды, льда и ветра на поверхности, что поднималась и опадала, выгибалась и искривлялась. Сегодня город покоится на геологической мозаике из сложных осадочных пород, потухших вулканов, потоков лавы и вулканических интрузий, которая сложилась в ее современном виде в результате разницы в скорости выветривания твердых и мягких пород. Этот пейзаж создает превосходные условия для зодчества; труд человека здесь достойным образом венчает творение природы.

Примерно триста миллионов лет назад, до того как движение тектонических плит вытолкнуло эту часть земной коры далеко на север, место, на котором позже был построен Эдинбург, лежало в тропиках. Теплые мелкие моря и жаркие влажные леса оставили отложения, которые со временем превратились в каменный уголь. Это превращение свершилось под давлением свежих слоев, выброшенных в ходе извержений вдоль линий разломов и расположившихся сверху. Из этой материи состоит возвышение, на котором расположен центр города. Замковая скала была базальтовой пробкой в жерле древнего вулкана, сохранившейся после того, как выветрилось все остальное. У побережья можно увидеть еще более интересные свидетельства того же процесса, скалу Басс, встающую из моря, и местную достопримечательность — огромный холм в Северном Берике. Дальше в глубь страны потоки лавы и падающий пепел сформировали гряды холмов Петланд и Брейд. Утесы Солсбери и холм Корсторфин представляют собой вулканические интрузии. Все они сохранились до сегодняшнего дня, поскольку формирующие их скальные породы тверже, чем окружающие отложения, оставленные водой после прекращения вулканической активности. Реки, текущие с гор, несли в мелкие озера внизу песок и глину. Стоит взглянуть на практически любое здание Эдинбурга, построенное из песчаника, и происхождение этого камня сразу станет ясным по его слоистости и темным прожилкам мертвых водорослей. Они есть и на моем собственном доме.

Этот песчаник оставался для Эдинбурга главным строительным материалом и в XX веке. Географические по происхождению, названия многих сортов песчаника стали нарицательными: бинни, крейглейт, хэйлз, рэвелстоун. Некоторые названия стали использоваться скорее для определения качеств камня, нежели для обозначения места его происхождения, так как даже в одном и том же карьере песчаник может отличаться по составу, цвету и прочности. Со временем здания, построенные из разных сортов камня, и весь город в целом обрели гармоничный вид, приобретя под воздействием стихий всевозможные оттенки серебристо-серой гаммы; однако эта гармония обманчива. Внешний, потускневший от дождей и копоти слой камня может скрывать целую палитру оттенков, лишь изредка серых: песчаник крейглейт — розоватый, хэйлз — желто-коричневый, бинни — серовато-оранжевый, а рэвелстоун — темно-коричневый. Эта разница в цвете обусловлена несколькими факторами. Железо в составе песчаника образует соединения с другими элементами, поэтому даже ничтожное его количество, менее 1 %, может дать самые разные оттенки желтого, коричневого, красного или даже зеленого. Оттенки серого цвета происходят скорее от растений, присутствовавших в исходном песке и иле. Мертвые водоросли наравне с частицами сажи внесли свой вклад в придание поверхности камня того темно-серого оттенка, который свойствен Эдинбургу с тех пор, как дома в нем стали строить из камня.[4]

В душах некоторых шотландцев, однако, чрезвычайно сильна страсть к порядку. К концу XX века в некоторых кругах возникла идея непременно очистить все каменные поверхности в городе, избавиться от унылого серебристо-серого и обнажить подлинные цвета, скрывающиеся под ним. На практике дело пошло дальше удаления копоти и других поверхностных загрязнений. Старый камень был также химически отбелен. Это не всегда выявляло исходный цвет песчаника, зато выводило на поверхность оксид железа, который давал невиданный прежде оттенок — ярко-оранжевый. Боровшиеся за порядок заключили, что просто приложили недостаточно сил. Они опять нанесли на камень химикалии и даже дошли практически до соскабливания верхнего слоя камня, пока не стало очевидно, что дело обречено на провал. Кое-где эта «очистка» изменила к худшему внутреннюю структуру камня, уменьшив его прочность, но не придав при этом более привлекательного вида. Мелвилл-Кресент в Вест-Энде был некогда привычного серебристо-серого цвета. Теперь этот уголок выглядит просто кричаще, отдельные дома контрастируют друг с другом и с по-прежнему преобладающим на протяжении всей улицы Мелвилл серым цветом. Иными словами, вышло сплошное недоразумение, дорогостоящее, пусть и затеянное с добрыми намерениями. От полной катастрофы этот проект спасает лишь благородство классической архитектуры.

* * *

И все же Эдинбург принадлежит не только классицизму, но и романтизму — и благодаря архитектуре, и благодаря суровому живописному пейзажу, из которого вырастают его здания. Этот пейзаж, после долгого и жаркого доисторического периода, приобрел окончательный вид в более короткую и холодную эпоху ледникового периода. Два миллиона лет назад огромные ледники шли с запада на восток, с того места, которое теперь называется горными районами Шотландии, вниз, в длинную впадину, которая впоследствии стала заливом Форт (или Ферт-оф-Форт). На территории современного Эдинбурга ледник сформировал холм разновидности крэг-энд-тейл под названием Замковая скала с его Королевской милей, а также другие подобные им геологические структуры. Они представляют собой монолитную скалу, к которой примыкает «хвост» из морены. Форма холма подчеркивается лощинами, пропаханными ледником с обеих сторон (ныне — парк Принсес-стрит-гарденс и рынок Грассмаркет). Под Замковой скалой сохранилось ледниковое озеро Нор-Лох; другое подобное озеро покрывало Луга, а третье — низины Корсторфина.

Последний ледник, толщиной в 2000 футов, возможно, достиг своей наибольшей площади примерно за 15 000 лет до н. э. Затем началось беспорядочное таяние ледника, в ходе которого он местами тем не менее продолжал наступать. Полностью лед исчез только за 8000 лет до н. э. Узнать тогда Шотландию было бы очень тяжело; климат, фауна и флора сильно отличались от сегодняшних, да и сами контуры страны еще были совершенно неузнаваемы. Огромным объемам воды предстояло высвободиться из лежавших дальше к северу ледников Скандинавии и Канады, так что уровень мирового океана должен был подняться, а береговая линия находилась гораздо дальше, чем теперь. Мало того, Британские острова все еще соединялись с Европейским материком через перешеек, позднее ушедший на дно южной части Северного моря. Некоторые участки суши, освободившись от огромного веса покрывавшего их льда, поднялись довольно быстро, как, например, дальние берега залива Форт, только с тем, чтобы снова быть затопленными во время таяния континентальных льдов. Береговая линия то продвигалась вперед, то отступала, о чем свидетельствуют отдаленные от уреза воды приподнятые пляжи во многих районах Шотландии: парк Лейт-Линкс расположен на уровне чуть выше современного уровня залива, как и Брантсфилд-Линкс.

По крайней мере, климат потеплел, и навсегда. Тундра, оставшаяся после схода льда, под воздействием более мягких климатических условий, превратилась в степь, а потом и в степь, покрытую низкорослой растительностью. Виды насекомых, а затем и растений, умножились. Примерно к 4000 году до н. э. большую часть Шотландии покрыли леса. В районах с наиболее мягкими условиями, как, например, вокруг Эдинбурга, можжевельник уступил место березе и орешнику, затем — дубу и вязу.

В эти леса пришли звери. По сравнению с районами континентальной Европы, расположенными на той же широте, Шотландия сравнительно бедна позвоночными. Одна из причин состоит в изоляции страны со времени повышения уровня моря. Вообще, на островах, как правило, встречается меньше разных видов животных, нежели на континентах. Причиной обеднения фауны является вымирание местных видов, которое оказывается труднее восполнить. Вначале в нем были повинны климатические изменения, затем, впоследствии, перемены, привнесенные в их естественную среду обитания преднамеренными действиями человека, а также охота и целенаправленное преследование других видов животных.

По мере того как тундра в Шотландии уступала место лесостепи и лесу, тундровые млекопитающие вымирали. Мамонты бродили по местности, являющейся сегодня заливом Форт; со дна потом люди поднимали их бивни и зубы. Когда-то давно с этих утесов, по-видимому, бросались местные лемминги — их кости также были найдены на холме Корсторфин. На суше сохранилась дикая лошадь, пусть только до тех пор, пока сохранялась открытая местность, являвшаяся местом ее обитания. Как и северный олень, опять же — пока страна не покрылась лесом. Единственным обитателем тундры, сумевшим адаптироваться к новым условиям, был заяц-беляк; этот вид продолжает существовать и сегодня, развившись в условиях изоляции в отдельный подвид, Lepus timidus scotius. Случайный прохожий и поныне, спугнув такого зайца по весне среди холмов, дивится его белой шубке, когда тот бежит, всегда вверх по склону, на поиски нового убежища.

В распоряжении новых видов была всего примерно тысяча лет для того, чтобы колонизировать лесистую страну с более умеренным климатом, прежде чем соединявший остров с Европой перешеек исчез под водой. И все же значительному числу видов это удалось. Некоторые из них сохранились, пусть их численность и невелика, например лесная кошка; другие вымерли, тур — давно, хорек — только в 1912 году. Что касается некоторых более поздних пришельцев, о них мы знаем не только по найденным скелетам. В гэльском языке есть слова для обозначения лося, lon или miol, так что это животное должно было еще проживать здесь в те времена, когда в Шотландию в средние века пришли гэлы. На менгирах пиктов имеются изображения бурого медведя (хотя возможно, и что на них нарисованы привозные дрессированные медведи). В Пограничье все еще можно увидеть остатки плотин, запруд и хаток, построенных бобрами; об этих очаровательных существах в Шотландии позже 1550 года упоминаний не зафиксировано. Немного позднее вымер кабан, а последний волк был убит в 1743 году. Все это, случайно или намеренно, было делом рук человека.

Птицы небесные человеку неподвластны. Во всяком случае, определить, вымер ли данный вид птиц на конкретной территории, сложнее. Даже когда плодящееся поголовье вымирает или оказывается уничтожено, внезапно могут вернуться мигрировавшие экземпляры, как часто случалось в Эдинбурге на Даддингстон-Лох, которое сейчас является настоящим раем для любителей понаблюдать за жизнью птиц. В границах города и его окрестностей совершенно точно имеются виды, которые когда-то жили здесь и исчезли. В 1416 году на башне собора Святого Жиля свил гнездо белый аист — этот факт был настолько примечателен, что его зафиксировали для потомков. Рука человека в очередной раз принесла гибель целому виду в случае с нелетающей бескрылой гагаркой, выводившей птенцов на острове Мэй. Она была полностью перебита к 1840 году (в этом случае, однако, шотландцам нет необходимости слишком уж винить себя, так как к 1844 году этот вид вообще полностью исчез с лица Земли). И все же рука человека может принести некоторым видам благоденствие. Веками глупыш селился изолированно на островах архипелага Сент-Килда. Теперь его часто можно встретить в заливе Форт и вообще на любом побережье, где есть утесы (то есть, в большей части Шотландии), — изящную птицу в форме торпеды, легко парящую в воздухе. Неприятности начинаются тогда, когда она начинает поливать дурнопахнущей маслянистой жидкостью всех, кого считает угрозой для себя. Победоносная колонизация побережья глупышами последовала за развитием рыболовного промысла в XIX веке: птицы стали питаться отходами.[5]

* * *

За животными и птицами пришли люди. К 5000 году до н. э. они уже бродили в лесах и лесостепях Лотиана в поисках дичи. Несколько кремневых орудий, оставленных ими в тайниках или на стоянках — вот и все свидетельства временного пребывания. Предположительно, они пришли с юга; возможно, в ходе визитов, вначале носивших сезонный характер, они обнаружили, насколько богат животный мир Форта. Условия для возникновения долговременных стоянок человека создавались богатыми запасами съедобных моллюсков, сохранявшимися до XIX века. Доисторические свалки устричных раковин на острове Инчкейт скрывают следы кострищ и очагов, но трудно сказать, являются ли те свидетельствами кратковременных сезонных визитов или длительных стоянок.

В конце концов, примерно за 3000 лет до н. э., Лотиан был колонизован людьми. Они продолжили начатое природой, особенно в том, что касалось прореживания лесов. Настоящих поселений не обнаружено, только инструменты, с помощью которых первые земледельцы расчищали от леса землю или заготавливали дрова для себя и корм для скота. Большая часть этих предметов обнаружена у побережья, где примесь песка делала землю сравнительно более легкой в обработке. Кости и керамические черепки в содержимом мусорных куч свидетельствуют о существовании поселений вокруг Галлена и Северного Берика в Восточном Лотиане.

В современных границах Эдинбурга таких свидетельств не обнаружено; о прибытии сюда людей приходится догадываться по расставленным тут и там памятникам грубой работы. Крупнейший менгир находится в Кэйистейне, в Фэрмайлхеде — малообработанный монолит, украшенный изображениями чаш. В Галахлоу неподалеку сохранилась единственная доисторическая каменная пирамида; несколько курганов было уничтожено уже в наши дни. К западу от этого места, в Ньюбридже, располагается земляной курган, окруженный менгирами, еще не концентрическими, как было принято позже.

По мере того как технология добычи и обработки металла, открытая на Ближнем Востоке, распространялась по Европе, каменный век уступил место бронзовому. Это был медленный процесс; возможно, потому, что изобретатели новой технологии хранили ее в тайне, а возможно, потому, что архаичные сообщества противились нововведениям. Определенно, до Шотландии технология добычи и обработки металла дошла только в 2000 году до н. э. Появление бронзы также не делает более понятным характер каждого данного поселения, поскольку бронза легко поддается транспортировке. Тем не менее топоры, обнаруженные в Уотер-оф-Лейте, могут указывать на существование порта или фактории между Дин Виллидж и Стокбриджем; их могли привезти с собой первые гости издалека. Остатки поселений в других местах показывают, что люди жили в маленьких, но постоянных деревушках, представлявших собой всего лишь группки круглых бревенчатых домов и амбаров, возможно, ничем не защищенные; ни какие бы то ни было укрепления, ни каменная кладка не выдают их присутствия, которое можно обнаружить только случайно.

Технология обработки металла представляла собой первый значительный прорыв в истории человечества. Она существенно облегчила труд земледельца и строителя и проложила дорогу ускоренному развитию во многих областях деятельности. Новые технологии либо возникали спонтанно в существующих культурах, либо прибывали с захватчиками, стоявшими на более высокой ступени развития. В любом случае, археологические свидетельства, на которые нам приходится опираться, уже представляют собой памятники, говорящие о гораздо более крупных формах общественной организации, нежели семья или немногочисленная группа.

Комплекс на холме Кэрнпэппл в Западном Лотиане, всего в десятке миль от Эдинбурга, представлял собой нечто совершенно новое для данной местности: постоянное поселение заметного значения. На ранней стадии своего развития он выступал местом проведения ритуалов и сходок, а затем — местом монументальных захоронений, с которого открывался прекрасный вид. Примерно в то же время, когда на расстоянии четырехсот миль к югу началось строительство Стоунхенджа, подобные менгиры, пусть и чуть менее внушительные, поднялись и на Кэрнпэппле.

Затем поселение разрослось. Здесь также была построена ограда, то есть земляное укрепление со рвом, через который переходили по насыпным мостам. Внутри стояли 26 менгиров, расположенных овалом, и, возможно, еще несколько менгиров в центре, о присутствии которых теперь можно судить только по углублениям в земле. У одного из камней был обнаружен ранний образец колоколообразной керамической чаши, известной под названием бикера. Это название (используемое также для обозначения народа, их изготовлявшего) было дано подобным изделиям основателем кафедры археологии Эдинбургского университета Джеймсом Аберкромби. Бикеры находят на большей части Западной Европы, рядом с прочими следами той же культуры: изделиями из металла, скорченными захоронениями и круглыми курганами. Эти чаши, возможно, использовались для ритуального распития меда или пива (пьянствовать в Шотландии начали давно). Вир Гордон Чайлд, занявший должность декана на кафедре Аберкромби в Эдинбурге, описывал народ бикеров как «воинственных захватчиков, проникнутых деспотичным духом». Заманчиво было бы связать все это с кельтами, но соответствующими доказательствами мы не располагаем.[6]

На протяжении первого тысячелетия до н. э. на территории Лотиана возникли более крупные строения. В то время как некоторые из них имели церемониальное или мемориальное значение, прочие служили оборонительными сооружениями для могущественных вождей; это было воинственное общество с уже сформировавшейся аристократией. Раскопки у Кеймс-Хилла, рядом с Далмахоем, показали, насколько сложной структурой могли обладать такие поселения. В центре лежал каменный фундамент в виде круга диаметром в 30 футов, поддерживавший деревянные стены жилого помещения и крышу из дерна. Обитатели этого жилища вначале окружили его одинарным крепостным валом, обложенным камнем; под облицовкой скрывалась стена из земли и мусора, укрепленная решеткой из деревянных балок. Со временем, когда эти укрепления по той или иной причине обвалились, была возведена новая земляная стена, возможно усиленная двумя внешними валами, построенными так, чтобы огородить более значительную территорию. Перед ними были вкопаны в виде линии заостренные камни, призванные сдержать нападавших. Эти chevaux de frise, как их назвали позже, предназначались для того, чтобы не давать всадникам и, возможно, колесницам приближаться к обороняющимся.

Не везде для обороны поселения требовались такие усилия. Естественные оборонительные преимущества Замковой скалы уже были к тому времени замечены и использованы; к 900 году до н. э. на ее вершине стояло поселение, что делает его древнейшим постоянным поселением Шотландии. На том же месте, однако, впоследствии было построено столько других, более поздних поселений, что сказать о первом из них можно немногое — лишь то, что строения в нем были деревянными, а жители владели технологией обработки металла.[7]

* * *

За бронзовым веком последовал железный. Использование более твердого металла оказалось весьма полезным при изготовлении заточенного оружия и орудий труда. В Шотландии железный век начался примерно в 250 году до н. э., века на два позже, чем в Англии, и почти на тысячу лет позже, чем в Средиземноморье. Теперь мы впервые можем с определенностью назвать племя, проживавшее тогда в Лотиане: вотадины. Они, наряду с шестнадцатью другими шотландскими племенами, упоминаются в описании известного на тот момент мира, созданном Птолемеем, «отцом географии», жившим в Александрии, в Египте, во II веке до н. э. Это свидетельство является достаточно поздним, но археологические данные почти не оставляют сомнений: это то же самое племя, что к тому моменту обитало в Лотиане уже на протяжении нескольких столетий — и продолжало впоследствии жить там еще несколько веков. Во всех прочих отношениях это племя принадлежало доисторической эпохе, так как не оставило после себя никаких письменных свидетельств, лишь загадочные изображения на менгирах.

И все же разрозненные данные о вотадинах, которыми мы располагаем, складываются в некоторого рода историю. Они владели Лотианом задолго до прихода римлян и еще какое-то время после их ухода. Обычно историки, обращаясь к этому периоду, рассматривали главным образом дела имперского Рима, касаясь каких-то жалких аборигенов лишь вскользь. В нашем труде все будет наоборот.

Местные вожди переселились к востоку от Кэрнпэппла. Возможно, кто-то из них осел там, где сейчас стоит Эдинбург — кое-какие из семи холмов были заняты крепостями. Вокруг Седла Артура располагались четыре из них, из чего следует либо то, что эта местность была наиболее густо населена, либо то, что это место оказалось не слишком удачным, поскольку ни одно из поселений не было впоследствии переделано или отстроено заново. Вождям, возможно, пришлось выбирать между Седлом Артура, поражающим воображение высотой и массивностью, и Замковой скалой, также крутой и внушительной, но не такой высокой и поэтому более удобной для освоения. В этом состязании победила Замковая скала, что оказало огромное влияние на облик будущего города.

Если судить по содержанию мусорных куч, извлеченному в ходе раскопок, во время которых было обнаружено много фрагментов керамических и ювелирных изделий, обитатели поселения на Замковой скале далеко не бедствовали. Возможно, что эти изделия были изготовлены мастерами из Лох-Даддингстоуна, где обнаруженные запасы бронзы указывают на то, что это был местный центр обработки металла, которая к тому времени приобрела характер не только утилитарный, но и эстетический, что было знаком следующего этапа культурного развития. В других раскопах на территории города археологи, кроме обычной утвари и инструментов, обнаружили и произведения искусства — превосходные, такие как, например, бронзовый браслет для предплечья из раскопа Уэстер-Крэйглокхарт-Хилл или ножны из Мортонхолла. Последние украшены рисунком, составленным из двух сплавов разных оттенков, и являются прекрасным образцом мастерства кельтских кузнецов.[8]

Вторым местом, куда переселились местные правители, был холм Трапрэйн-Лоу, в двадцати милях к востоку, расположенный на возвышении в форме кита, поднимавшемся над равниной Лотиана на 300 футов. Сейчас рядом с этим местом проходит шоссе А-1. Возможно, этот холм и невысок, но он так бросается в глаза, что в далеком будущем местные жители начнут видеть в нем место зарождения их культуры, и в действительности, пусть и по другим, неведомым причинам, предположения будут недалеки от истины. Один из мифов разоблачить легко. На холме стоит менгир под названием камень Лота семи футов в высоту. Говорят, что этот камень указывает местонахождение могилы короля Лота, в честь которого, предположительно, назван Лотиан. Однако проведенные раскопки не выявили следов захоронения, а самые древние предания об этом короле относятся к XVI веку.

В данном случае реальность интереснее любой легенды. Трапрэйн, по площади в десять раз превышавший поселение на Замковой скале, скорее всего представлял собой столицу вотадинов (если она у них вообще была). В наши дни известность Трапрэйну принес клад, обнаруженный в 1919 году и выставленный теперь в Национальном музее Шотландии. Судя по четырем серебряным монетам, входящим в его состав, он был зарыт на холме примерно между 410 и 425 годами. Кроме монет клад включал пятьдесят различных предметов общим весом 54 фунта — все из разных, не поддающихся определению источников. Лишь некоторые из этих предметов сохранились целиком; большинство разрезано на куски и расплющено. Наибольшую часть клада составляет серебряная столовая утварь: кувшины, кубки, чаши, блюда и ложки. Все это украшено изображениями богов, богинь и героев — Пана, Венеры, Геркулеса. Однако другие предметы украшены христианскими мотивами, в том числе и серебряная фляга, декорированная библейскими сценами, изображающими Адама и Еву, поклонение волхвов, Моисея, ударяющего в скалу своим жезлом. Зачем все это принесли в Трапрэйн и закопали здесь? Одна из теорий состоит в том, что эти предметы были добычей, захваченной вотадинами; другая — что это был дар по обету, поднесенный какому-то кельтскому богу; третья — что это было жалование для наемников, посланное британским наместником Римской империи. Возможно, ценности спрятали во время нападения на Трапрэйн, и тот, кто его закопал, был убит при захвате холма неизвестным противником.

Этот клад — не единственное сокровище Трапрэйна. Свежие раскопки, проведенные в 2004 году, осветили новые грани его долгой истории вплоть до середины 1-го тысячелетия н. э. За этот период он был оборудован еще более сложными укреплениями, за которыми возникали все более многочисленные поселения. Трапрэйн стал более чем крепостью, скорее — плотно населенным небольшим городом. Сотни извлеченных из земли артефактов свидетельствуют о том, что Трапрэйн вел достаточно активную торговлю с Римом, торговлю более интенсивную, чем какое-либо другое когда-либо обнаруженное в Шотландии поселение. Он также мог похвастаться собственными мастерскими, в которых ювелиры отливали украшения из бронзы и вырезали браслеты и бусины из добываемого тут же горючего сланца. В обмен на блага цивилизации они, возможно, посылали в Рим дары природы, поскольку римляне любили экзотические товары, окутанные флером варварства и привозимые с края света — косматые шкуры, охотничьих собак и так далее. Короче говоря, Трапрэйн представлял собой сложную общину с разделением труда, которая могла существовать только при условии наличия политической власти. И все же каким-то образом к середине 1-го тысячелетия он прекратил свое существование.[9]

Мы можем сказать, что Эдинбург стоит посреди местности, чрезвычайно интересной как с геологической, так и с археологической точки зрения, протянувшейся от Кэрнпэппла до Трапрэйна. На протяжении семи веков, в переломную эпоху, ознаменовавшую переход от доисторических времен к истории, самыми заметными в этом пейзаже были замки — подобно тому как они обращают на себя внимание в Андалусии или Тоскане при тартессианцах и этрусках. Дело в том, что, когда речь идет о замках, расположенных в районах с более мягким климатом, мы обладаем гораздо более подробными сведениями (путь и неполными) о том, как воинственные аристократы, населявшие эти замки, помыкали своей челядью. По аналогии, как учит нас шотландское Просвещение, мы можем заключить, что тогда жизнь в Лотиане была отчасти похожа на жизнь других народов, пусть Лотиан и не столь щедро одарен природой. В Андалусии, из жаркой, но плодородной долины Гвадалквивира поднимались древние твердыни, Кармона или Антеквера, которые до сих пор приводят в благоговение приближающихся издалека путешественников, как и стоящие среди виноградников Тосканы некоторые из Двенадцати Городов этрусков, сегодня известные под названиями Сиена и Перуджа. Они могут напомнить нам о Шотландии Кэрнпэппла и Трапрэйна.

Это были содружества героев, тон в которых задавали правители с их воинственными идеалами благородства и доблести. Они проводили время в боях, пирах и на охоте; более прозаические нужды удовлетворяли жители подчиненных им деревень, расположенных у ворот или на равнине внизу. Грубая роскошь немногочисленных высокопоставленных обитателей крепостей на холмах так и не смогла убедить римлян в том, что они имеют дело уже не с варварами. И все же первобытный характер этих поселений был частично облагорожен (по крайней мере, был чуть менее отвратителен, чем имперская культура с ее гладиаторскими боями и казнями на крестах).

Пусть в душе эти древние герои и были дикарями, оправданием им служат сохранившиеся произведения искусства. Многое в последующие века было уничтожено по небрежности или из неуважения, и все же те кельтские артефакты, которыми мы обладаем сегодня, не оставляют сомнений в том, что в крепостях на холмах эстетика ставилась весьма высоко. Еще одним украшением культуры была поэзия — устная поэзия, исчезавшая со смертью ее автора, но настолько любимая, что ее запоминали и передавали из поколения в поколение. Она жила в памяти и в устах бардов прошлого, мастеров витиеватого стихосложения, хранителей древней мудрости. Наконец пришло время, когда она смогла обрести письменную форму, пусть и в виде, сильно измененном из-за многократного пересказа.

Труд Мориса Бауры «Эпическая поэзия» (1952) демонстрирует, как этот жанр возник во многих странах в похожие периоды общественного развития, в Европе — от гомеровского эпоса до скандинавских саг, от «Песни о нибелунгах» до «Песни о Роланде» и «Сида». Возможно, что эпические поэмы создавались не только в Европе, но и во многих других местах. Баура передает отчет древнего географа Страбона о песнях, которые посвящали деяниям своих предков тартессийцы в Андалусии; те песни могли быть только эпическими. В них также содержатся сведения об истории обетованной земли греческих моряков или Таршиша, как ее называет Библия. Несколько веков спустя в Европу из степей Азии нахлынули свирепые гунны. Имя их вождя, Аттилы, упоминается в «Песне о нибелунгах» (Этцель), однако у него хватало и собственных бардов. Когда в 446 году римский сенатор Присций прибыл к нему как посол Византии, Аттила вызвал двух из них, чтобы они исполнили повесть в стихах о его победах, а суровые воины в восторге слушали, вновь переживая былые битвы. Баура пишет также о эпических произведениях, созданных народами Азии, калмыками, кара-киргизами, казахами, осетинами и узбеками.[10]

Произведения этого жанра имеются и у кельтов. Они также сохранились до наших дней. На Британских островах кельтские языки были представлены двумя ветвями: бриттскими в Великобритании и гойдельскими в Ирландии, а затем и в Шотландии. Эти две ветви более наглядно называются п-кельтскими и к-кельтскими. Они переняли греческое и латинское слово «пасха»; в ирландском и шотландском вариантах гэльского это слово превратилось в «caisg»; по-видимому, изменение звука произошло в V веке после обращения гэлов в христианство. Древнейшее произведение гойдельской литературы, Ульстерский цикл, помогает нам окунуться в атмосферу конца железного века. Этот цикл написан прозой, но с гомеровским эпосом его роднит все тот же суровый реализм: война необходима и ужасна. Древнейшие образы бриттской литературы относятся к VI веку. Тогда в Британии было два барда — Талиесин и Анурин. Сами они никогда не жили в Уэльсе, но именно там в настоящее время оказались заключены носители их языка. Талиесин прославлял героев королевства Регед со столицей в Карлайле. Анурин был бардом вотадинов.

* * *

Эпическая песнь, сочиненная Анурином, названа в честь его народа. Он использует бриттское название, а не его латинизированную форму, «Гододдин». Его весьма нелегко признать или опознать как первое литературное произведение, созданное в Шотландии, но тем не менее это именно так. Тот факт, что до нас оно дошло только в средневековом валлийском варианте, не играет роли. До закрепления в письменном виде оно на протяжении семи веков передавалось из уст в уста, от барда к барду, все более и более изменяясь. Однако свидетельства его гораздо более раннего происхождения заявляют о себе в сохранившемся на сегодняшний день тексте стихотворным размером некоторых фрагментов и в других признаках. Кеннет Джексон, профессор кельтского языка из Эдинбурга, в 1969 году описывал флективный язык этой поэмы как «очень ранний валлийский», хотя «столь темный», что, возможно, это произведение никогда не будет переведено полностью. Тем не менее в 1997 году появились три перевода поэмы на английский, самый полный и академический из них принадлежит перу Джона Коха. Хью Макдиармид, шотландский бард XX века, увидел в этой поэме суть шотландского национального характера: «Лучшие фрагменты ее вдохновлены не славой, но скорбными размышлениями о напрасных жертвах войны».[11]

Поэма «Гододдин» повествует о битве при Каттерике, состоявшейся в 598 году. Она ознаменовала собой начало постепенной утраты Лотианом кельтского духа. Столицей вотадинов уже был Эдинбург, а не Трапрэйн. И сам Эдинбург в этой поэме впервые в истории носит имя или имена, близкие современным: Дин-Эйдин (что означает крепость на склоне холма), Эйдин-Врэ (крепость Эйдин на холме), Кинтедд-Эйдин (столица Эйдин) или просто Эйдин.

Эдинбург также обретает в этой поэме героический эпитет. Подобно «покрытому облаками Илиону» или «увенчанным фиалками Афинам», он стал «Эйдином, городом золотых дел мастеров». Это был город, в котором кельтские мастера спокойно трудились под покровительством короля — и каждый воин, уходивший в бой, носил на шее по золотой гривне. Король Миниддог Богатый перед тем целый год пировал с ними в своих чертогах на Замковой скале. На сей раз он по какой-то причине не сопровождал их, поэтому поэма начинается восхвалением другого вождя, возможно Кинана из Трапрэйна, которому не суждено было вернуться из боя. Также упоминается (лишь единожды) Артур, которому в будущем предстояло стать величайшим защитником бриттов от германских завоевателей; он мог присутствовать на пирах Миниддога, потому что жил прямо у Седла Артура.[12]

Королевские воины, подобно будущим поколениям молодых людей Лотиана, проводили время главным образом за выпивкой и в сражениях:

Mynog Gododdin traethiannor;

Mynog am ran cwyniador.

Rhag Eidyn, anal fflam, nid argor.

Ef dodes ei ddilys yng nghynnor;

Ef dodes rhag trin tewddor.

Yn arial ar ddywal disgynnwys.

Can llewes, porthes mawrbwys.

О osgordd Fynyddog ni ddiangwys

Namyn un, arf amddiffryt, amdiffwys.

В песне будет восславлен Государь Гододдина;

Будет оплакан венценосный покровитель.

В Эйдин, яростное пламя, он не вернется.

Он выставил вперед копейщиков:

Он построил впереди укрепления.

Со всей мощью он бросился на свирепого врага.

Великие беды испытал он с тех пор, как пировал.

Из воинов Миниддога никто не ушел живым,

Кроме одного, потрясающего мечом,

внушающего ужас.[13]

Собирательное название, используемое Анурином для определения его героев — Brythonaid, бритты. Они отправились воевать с правителем другого народа, Этельфритом, королем Берниции. Это королевство англов, прибывших Северным морем из современного Шлезвиг-Голштейна в Германии, занимало территорию современного Нортумберленда и графства Дарэм; в поэме они зовутся англами или саксами. Столицей их был Бамбург, также крепость, построенная на холме — но на холме, поднимавшемся прямо из моря, видимая с берега за несколько миль. Она была отбита у вотадинов всего за пятьдесят лет до описываемых событий, возможно бандой пиратов. Теперь пришло время свершить возмездие над пришлыми захватчиками.

Битва состоялась к югу от реки Тис при Каттерике, на старой римской дороге, Дир-стрит, по которой, без сомнения, наступали кельтские войска. Хотя кельты, похоже, победили в этом сражении, Анурин свидетельствует, что резня была жуткой, и спасся он один — или почти один (информация противоречива; это также может быть и гипербола, типичная для данного жанра). Он садится поведать свою повесть и воспеть деяния погибших героев. Большая часть поэмы представляет собой погребальный плач или последовательность плачей, посвященных героям. Это первый образец самого живучего литературного и музыкального жанра Шотландии.

Поэма «Гододдин», предназначенная для устного исполнения, демонстрирует типичные литературные приемы, применявшиеся в эпических поэмах всего мира, на которых здесь нет нужды останавливаться. В психологическом смысле она значительно уступает произведениям Гомера, однако при этом содержит потрясающие исторические детали. Нападавшие, похоже, представляли собой главным образом тяжелую кавалерию, хорошо умевшую метать копья и сражаться на мечах в седле; Юлий Цезарь во время галльских войн наблюдал те же тактические умения у встреченных им племен. Вотадины были христианами (в отличие от своих союзников, скоттов и пиктов), их противники-англы — язычниками. Когда скотты дошли до Каттерика, бывшие среди них христиане покаялись в грехах перед предстоявшим побоищем. Затем, скорее после религиозных обрядов, чем до, все они, предположительно, напились и в этом состоянии бросились в атаку (как поступали шотландские полки и во время Первой мировой). Барды, как позднее волынщики, подбадривали солдат.

* * *

Если этим сведениям можно верить, как именно вотадины стали христианами? Прямого ответа на этот вопрос нет ни в «Гододдине», ни где-либо еще. Однако возможные ответы напрашиваются сами собой. Во-первых, после обращения в христианство Константина в 336 году новая официальная религия империи могла проникнуть через ее северные границы. Факт присутствия здесь римско-британского христианства зафиксирован еще до этой даты. Первыми обращенными были, в том числе, отец и дед святого Патрика, который родился приблизительно в 372 году в местечке, которое вполне могло быть расположено в Шотландии, под названием Баннавем-Таберниэ. Если, однако, эта христианская традиция прекратила свое существование с отступлением легионов, Патрика следовало крестить заново.

Это подводит нас ко второй возможности. Первым известным проповедником благой вести в Шотландии был святой Ниниан, живший в самом конце V века. Он приплыл в Гэллоуэй из Франции и воздвиг церковь с помощью прибывших с ним каменщиков, поскольку местные жители умели строить только плетеные мазанки. Его белая церковь, хорошо заметная с противоположного берега залива Вигтаун, называлась Кандида-Каза («Белый дом»). В истории Беды Достопочтенного Ниниан упоминается как «самый уважаемый епископ и святой муж британского народа, которого регулярно наставляли в Риме в деле веры и таинств истины». Имеется также биография Ниниана, написанная спустя 800 лет Аэлредом, аббатом Рево в Йоркшире. В ней говорится, что ранние достижения Ниниана в Риме завоевали благосклонность папы, который послал его с миссией обращения британских язычников, в особенности пиктов. Аэлред говорит нам, что во время первой же вылазки Ниниана из Кандида-Каза они поспешили «отвергнуть сатану со всей его суетой и дьявольскими кознями с тем, чтобы присоединиться к верующим, принеся исповедь и причастившись святых таинств». Ниниан «рукополагал священников, назначал епископов, распределял прочие высокие церковные должности и разделил всю страну на приходы».[14]

В действительности приходы в Шотландии появились гораздо позже. И еще кое-что заставляет усомниться в словах Аэлреда. Ниниан был не послушником, а епископом, и даже в Средневековье было весьма необычно отправлять епископа навечно на край света — разве только если там уже имелась христианская община. Похоже, и он сам, и его каменщики заранее знали, куда направляются и что собираются делать; возможно, они следовали заранее проложенному из Франции маршруту по мелкой воде у побережья Британии туда, где уже имелась миссионерская база и обращенные, или же там все еще не было утрачено религиозное и экономическое наследие Рима.

О вотадинах у Аэлреда не сказано ничего. И все же нельзя отрицать возможность того, что Ниниан установил контакт и с ними. Он прибыл ради пиктов, а ближайшее к Кандида-Каза поселение пиктов находилось в центральной Шотландии, пограничной территории, являвшейся предметом споров между местными племенами. Присутствие там пиктов обнаруживается в составной части «Пит-» некоторых топонимов (например, Питтендрейх в Мидлотиане).[15] Название, в котором прямо увековечено имя святого Ниниана, носит местечко, расположенное в одной-двух милях к югу от Стерлинга, где он, возможно, заложил церковь, чтобы христианизировать местную крепость, выстроенную на холме. Жившие далее по побережью залива Форт вотадины были практически соседями, и увлеченному миссионеру, должно быть, было легко обратиться со своей проповедью и к ним.

С каким бы презрением ни относились римляне к кельтам, последние без труда вошли в число цивилизованных народов, будь то в вопросах религии или в более общем смысле. В Средние века кельтская культура слилась с христианством, положив начало богатой традиции литературного мистицизма. Питавшей его основой был корпус народных легенд, связанных с именем короля Артура, прошедший долгий путь от примитивных истоков до высокой поэзии, волновавшей воображение всей Европы — не только во времена Средневековья, но и до сегодняшнего дня. Состоит он главным образом из романов собственно артуровского цикла, хотя существует и параллельная, пусть и менее богатая традиция осмысления сюжета о Тристане и Изольде.

Эта история зиждется на классическом любовном треугольнике роковой любви — обреченной королем Марком, с которым обручена Изольда, влюбленная без памяти в Тристана. Она возникла в кельтских странах, но в современной версии говорится только об Ирландии и Корнуолле: Марк в ней — король Корнуолла, об Изольде говорится, что она происходит из Шапелизода, современного пригорода Дублина. И все же один из источников, анонимный валлийский текст XV или XVI века, делает местом действия трагедии Келиддон или Каледонский лес.[16] Тот факт, что этот источник — единственный в своем роде, нимало его не дискредитирует. Все старинные легенды существовали во множестве вариантов, большинство из которых сегодня утрачено, и то, какой из версий было суждено сохраниться, оказывалось делом случая. По существу же мы скажем, что каледонское происхождение Тристана выглядит вполне убедительным, поскольку само имя «Тристан» — пиктское: среди королей пиктов чрезвычайно много Друстов и Друстанов. Он мог отправиться на юг, например к вотадинам, по кельтскому обычаю передачи сына одного вождя на воспитание другому с целью укрепления союза. Эта традиция сохранялась веками, до начала новой истории. В «Гододдине» приемыш-воспитанник или брат называется словом cimelt или comelt. Шотландский вариант гэльского слова со значением «передача на воспитание» — comhdhaltas, абстрактное существительное, образованное от того же корня. Кратчайшая дорога Тристана из земель пиктов в Корнуолл пролегала бы по землям вотадинов. Возможно, Тристан воспитывался в Трапрэйне или Дин-Эйдине.[17]

* * *

До сих пор мы рассматривали здесь предположительную историю вотадинов так глубоко, насколько это возможно и даже дальше, почти не упоминая о традиционной отправной точке шотландской истории — захвате римлянами территории, доходившей до междуречья Форта и Клайда. Чтобы оправдать перемену темы, можно указать на то, что присутствие легионов не было постоянным, а скорее представляло собой серию кратковременных вылазок — хотя исторические свидетельства разрозненны, а датировка зачастую менее чем точна.

Император Клавдий переплыл Ла-Манш и основал провинцию Британия в 43 году, но до Шотландии римляне дошли только в 79-м. Гней Юлий Агрикола, тамошний наместник, затем отправился в наступление к реке Тэй. По дороге он строил укрепления, предварительно сформировав цепь сторожевых застав от Форта до Клайда. Военные действия к северу от этой границы продолжались до тех пор, пока в 82 году он не сразился с кельтскими племенами в решающей битве у Граупийских гор и не разбил врага. Побежденный кельтский вождь был первым, чье имя нам известно, — Калгак Мечник. Все эти события нашли своего летописца в зяте Агриколы, Таците, который приписывает кельтам гораздо более высокие моральные качества, нежели те, которые был способен продемонстрировать любой из римлян.

Затем анналы Британии оскудевают: Тацит просто сообщает, что провинция была брошена. К концу I века, во всяком случае, римляне отступили к Валу Адриана вдоль реки Тайн и через залив Солуэй в Англию. Они вернулись только в 138 году во время правления императора Антонина Пия. Он отправил своего наместника Квинта Лоллия Урбика вновь захватить юг Шотландии. Новая граница империи была отмечена Валом Антонина, возведенным от современного Бо-несс на Форте до Старого Килпатрика на Клайде. Охранявшаяся девятнадцатью фортами с дополнительными укреплениями, построенными на расстоянии мили друг от друга, она представляла собой земляной вал десятифутовой вышины и пятнадцатифутовой ширины с еще более широким рвом в 40 футов с северной стороны. К концам этого вала примыкали менее основательные укрепления, располагавшиеся по южным берегам Клайда и Форта, в случае последнего — с гарнизонами в Крамонде и Инвереске. Кроме того, отсюда, из болотистых устьев рек Олмонда и Эска, флот мог преследовать и карать варваров и за границами оккупированной территории.

И все же вскоре оказалось, что все тяготы и труды, положенные на создание столь заметной границы империи, пропали даром. Сложности, которые испытывали римляне в этом районе, подчеркивает название, данное ими новой приграничной территории: Britannia Barbarica, Варварская Британия. Время это окутано мраком неизвестности, но то, что мы можем в этом мраке различить, дает понять, что завоеванные племена к югу от стены постоянно роптали и готовы были восстать, а непокорные племена к северу от стены проникали сквозь нее, когда им вздумается. Вскоре римляне уже были сыты этим по горло. Через двадцать или тридцать лет они вновь отступили.[18]

Политические методы решения проблемы плодов не принесли. Однако на границах Римской империи, как и на многих других границах на протяжении всей истории, политика носила неоднозначный характер. Она лавировала между концепцией четкой и ясной границы между империей и неимперией, обозначенной на местности стеной, и, с другой стороны, концепцией некоей буферной зоны, оборонительного сооружения, растянутой границы между варварством и цивилизацией, устроенной с расчетом и на отражение атак, и на подготовку собственных вылазок — и все это без угрозы для pax Romana, царившего на территориях, расположенных дальше к югу. От Берлина до Кабула современная Европа и современная Азия находятся в таком же положении.

* * *

От этого короткого периода середины II века римских памятников в Шотландии осталось больше всего. В каком-то виде на довольно протяженных участках сохранился даже сам Вал Антонина. Раскопки под Эдинбургом открыли нам многое о восточной части этих оборонительных укреплений. Они показали, что Крамонд представлял собой каменный castellum с небольшим поселением вокруг стен и что, возможно, в устье Олмонда имелась гавань, хотя от нее не сохранилось и следа. Это была обычная военная база и склад с хранилищами и мастерскими, для гарнизона сравнительно чуть более удобная благодаря наличию теплых ванн. Согласно надписям на тамошних алтарях, ее занимали галльские легионеры.

Инвереск сильно отличался от Крамонда, и гражданского населения там было значительно больше. Поселение, выросшее вокруг стен, было ближайшим подобием римского города, насколько таковое было возможно в Шотландии. Вдоль улиц, ведущих к воротам крепости, стояли виллы с гипокаустами. За воротами простирались поля, огороженные участки и дороги, уходящие вдаль. Ощущение тесноты, без сомнения, создавалось близостью вотадинов в Трапрэйне. В Инвереске находился римский прокуратор по имени Квинт Луций Сабиниан. Он воздвиг в крепости святилище Аполлона, бога солнца — или просвещения, которое пришел распространять здесь, на диком севере.

В чем состояли его обязанности? Возможно, Сабиниан регулировал отношения между империей и местными вождями. Похоже, ему это прекрасно удавалось, пока у него получалось не допускать пиктских грабителей за Вал Антонина. Как Инвереск, так и Трапрэйн демонстрируют всевозможные признаки мирного сосуществования и дружеских отношений между римлянами и вотадинами. Племя вотадинов нисколько не уподобилось римлянам; причем их стремление к знаниям в этом отношении оказалось столь же важным, как и способность римлян подавать пример. Романизироваться, проще говоря, значило установить у себя порядок, способный сохраняться в течение продолжительного времени. Государство вотадинов существовало давно, что означает, что какой-то порядок уже имелся, вне зависимости от присутствия то приходивших, то уходивших легионов.

Разумеется, вотадинам могли платить за то, чтобы они не роптали — вполне обычная имперская практика. К ним относились бы тогда как к зависимому государству, а не как к союзнику. О более похвальных взаимоотношениях между римлянами и вотадинами свидетельствует то, что на территории последних имелось очень мало следов присутствия первых, кроме пересекающих территорию вотадинов дорог: другими словами, там не было необходимости в военном присутствии в масштабах Вала Антонина на западе. В мирной местности римляне могли придерживаться маршрутов, ведущих прямо к военным базам, и предоставить вотадинов в их крепостях на холмах самим себе.

Главная римская дорога, Дир-стрит, пролегала там, где сейчас проходит шоссе А-68. Поднимаясь от Вала Адриана через Джедбург и Мелроуз, она изгибалась и уходила на Лотиан через холм Сутра. У Нижнего Либертона, том месте, где ее сохранившиеся фрагменты пропадают, она направлялась по южной стороне Лугов (во времена римлян это был берег озера) к переправе через Уотер-оф-Лейт рядом с Дин Виллидж. Таким образом, римская дорога и Замковая скала с венчающей ее крепостью вотадинов находились в непосредственной близости друг от друга, что было бы маловероятно, не будь отношения между римлянами и вотадинами такими непринужденными.

Другие племена подобных отношений не искали и не обрели. Римляне, даже после отступления за Вал Антонина около 160 года, все еще продолжали свои карательные экспедиции. Крупное столкновение произошло при императоре Септимии Севере в 208–209 годах. Однако всего через несколько лет все легионерские и вспомогательные военные части снова ушли из Шотландии, теперь уже навсегда. Похоже, что к тому времени Римская империя отказалась от надежды обосноваться на оккупированной территории к северу от Вала Адриана. Вероятнее, тогда расстановка сил поменялась таким образом, что уже варвары угрожали римской территории на юге. Больше всего неприятностей римлянам опять доставили пикты. В 296 и 306 годах они осуществили нападения на границу Британии. В 367 году они объединились со скоттами и саксами и в ходе «Заговора варваров» захватили римскую Британию, дойдя до самого Лондона. Восстановление порядка заняло два года. До окончательного ухода римлян с островов оставалось менее полувека.

Таким образом, из этих четырех веков, на протяжении которых римляне правили Британией, мы рассматриваем лишь примерно пятьдесят лет. И тем не менее мы не должны недооценивать влияние имперской власти или ту гибкость, с которой она реагировала на действия местного населения. Приходы и уходы легионов на юге Шотландии на протяжении этих четырех веков могли отвлечь внимание от относительной стабильности, которой отличалась жизнь на севере: и здесь можно было наблюдать некое подобие рах Romana. Возможно, не случайно, что именно в этот период на северных и западных островах брохи, массивные круглые каменные башни, построенные местными племенами, были заброшены и заменены поселениями не столь заметно оборонительными. Для племен, селившихся на открытых Риму землях, сотрудничество с империей могло быть более выгодным, нежели войны с сомнительным исходом. Результатом этих кратких передышек стало благоденствие местного населения — относительная безопасность способствовала развитию. Сплоченность политическая, религиозная и военная — вот дар, принесенный Римом тем народам, которым еще предстояло по-настоящему слиться воедино, сформировав первые королевства Шотландии — цель, на то время недостижимая для их родичей в Ирландии, где все еще сохранялся племенной строи и куда легионы так и не дошли.[19]

* * *

Настали Темные времена. С распадом Римской империи вожди местных племен уже не могли сдерживать нашествие иноземных захватчиков, жадных до земель и власти, которые заявили о себе еще до ухода легионов. Теперь же они бродили вокруг, подобно стаям голодных волков. Среди прочих агрессоров были и скотты из Ирландии, говорившие на гэльском языке и колонизировавшие Далриаду, к которой тогда относилась большая часть современного Аргайла. С противоположной стороны племя вотадинов подверглось нападению германцев из-за Северного моря.

Согласно поэме «Гододдин», битва при Каттерике привела к огромным потерям для обеих сторон. Но в конечном счете она, очевидно, ослабила вотадинов сильнее, чем англов. Вскоре Этельфрит Берницианский оправился от поражения (если это было именно поражение) настолько, что смог расширить границы своих владений. В 603 году он побил скоттов Далриады при Дегсастане. В 605 году он напал на соперничающее с Берницией королевство англов, расположенное к югу, королевство Дейра, занимавшее большую часть современного Йоркшира. Этельфрит изгнал тамошнего правителя, Эдвина, и объединил оба государства англов под названием Нортумбрия. Здесь Этельфрит, по определению Беды Достопочтенного, «весьма сильный и честолюбивый король», правил до смерти, постигшей его в 617 году.

Затем Эдвину, человеку «надменного ума», с помощью союзников-саксов удалось взять реванш. Захватив трон объединенной Нортумбрии, он возвестил начало золотого века. В христианство он обратился в 627 году, тронутый притчей о человеческой жизни, рассказанной одним из его воинов. В притче человеческая душа уподоблялась воробышку, который из зимней ночи впорхнул в тепло и свет чертога Господа и через мгновение снова выпорхнул в холод и мрак. При этом Эдвин продолжал вести военные действия, теперь в северном направлении, в Твиддейле. Когда он был убит в сражении в 634 году, Нортумбрия на время снова распалась. Однако эта неудача ничуть не ослабила англов. Сын Этельфрита, Освальд, нашел укрытие на Айоне, так что ему был знаком гэльский язык. И, что важнее, он также принял христианство, превратившись в человека «смиренного, доброго и щедрого по отношению к беднякам». Теперь он взял собственный реванш с помощью своих друзей, скоттов из Далриады. Он пригласил из Айоны ирландского монаха, святого Эйдана, чтобы тот основал на Святом острове монастырь Линдисфарн. В то же время Освальдом была продолжена и агрессивная экспансия. В 638 году берницианская армия Освальда осадила и взяла Эдинбург.[20]

Это был конец независимости вотадинов. Один из их вождей, Кунедда, увел отряд воинов в Уэльс, где помог отразить нападение скоттов из Ирландии. Ему удалось обосноваться на чужбине, подобно Энею, пришедшему в Лаций после падения Трои. Династия Кунеддов правила в Гвинедде несколько столетий. К ней принадлежит и первый принц Уэльский.

* * *

Тем временем Эдинбург из кельтской столицы превратился в северный бастион королевства, которому в конце концов предстояло войти в состав Англии. Так или иначе, оно сохраняло роль пограничной территории в течение всего следующего тысячелетия. Прежде всего, Эдинбург отличается расположением, чрезвычайно выгодным со стратегической точки зрения. Замковую скалу, пусть она и уступает по высоте Седлу Артура, защищать было проще, чем любую другую среди высот, поднимавшихся среди прибрежной равнины Лотиана. Здесь гряды Мурфут и Петланд-Хиллз ближе всего подходят к заливу. Эдинбургу в гораздо более отдаленном будущем предстояло защищать эту брешь от нападений через границу с юга. Когда граница, напротив, располагалась на севере, Эдинбург стоял над дорогой в Англию как часовой. Как для того, так и для другого Замковая скала предоставляла большие преимущества: естественная защищенность, внушительный вид, контроль над передвижениями, наличие провизии, поставлявшейся с плодородных земель, расположенных дальше от побережья. Вдобавок к этим преимуществам играли роль также более тонкие стратегические соображения: вершина окружена утесами с трех сторон, а с четвертой к ней можно подобраться только по узкому длинному склону, который делается чем дальше, тем круче. Для крепости это было прекрасное место; для будущего города — едва ли многообещающее.

Следов присутствия англов на Замковой скале не имеется. Для королей Нортумбрии первой столицей монархии был Бамбург, завоеванный их героическими предками. Однако, согласно новому варварскому обычаю, в Британии, как и вообще в Европе после распада Римской империи, у королей было принято перебираться время от времени из цитадели в цитадель. До самых Средних веков они переселялись из одного пристанища в другое в течение года, в каждом месте пользуясь своей властью, чтобы вершить суд, оказывали гостеприимство или покровительство избранным, вместе со своими прихлебателями потребляя в огромных количествах пищу и прочие припасы. Из окружавшей замки сельской местности они приказывали поставлять все необходимое: скот, зерно, различные услуги — пока не приходило время переселиться в следующий замок и начать истощать ресурсы какой-либо другой местности. Они даже по собственному разумению указывали, где народу следует жить и работать. За исключением пахотных земель, Мидлотиан был суров и дик. Настоящий край холмов и болот. Подобная местность впоследствии была названа forest; этот термин используется до сих пор и обозначает не обязательно тип ландшафта, но скорее земли, отведенные для охоты. Именно на охоте короли и их воины проводили дни, прежде чем вернуться вечером на Замковую скалу для отдыха и развлечений. В мусорные кучи теперь летели кости оленей и кабанов.

За северной границей, охраняемой Эдинбургом, свершались еще более глубокие изменения. Лотиан утратил свою чисто кельтскую природу, будучи заселен англами, говорившими на нортумбрийском диалекте староанглийского. В. Ф. Г. Николаисен, занимавшийся историей топонимики скоттов, заключил на лингвистических основаниях, что одними из их самых ранних поселений были Виттингейм и Тинингхэм в Восточном Лотиане, за которыми сначала последовали Каррингтон и Хаддингтон, а затем и Морэм, и Олдхэмсток. Эта последовательность показывает, как англы вначале пришли на побережья и в долины важных рек, прежде чем двигаться дальше в глубь острова и на север в поисках плодородной земли, — но только не к холмам, где укрывались кельты. Нортумбрийский диалект староанглийского был предком современного шотландского языка. Качественно гласные с тех пор изменились, однако такие слова, как bairn вместо child (ребенок), daur вместо dare (осмелиться), swallie вместо swallow (ласточка), neep вместо turnip (репа, брюква), bleeze вместо blaze (вспышка), которыми люди пользовались тогда, и сегодня еще можно услышать на улицах Эдинбурга. Строка Бернса из стихотворения «К мыши», в которой он предлагает напуганному зверьку «а daimen icker in a thave» (лишний колосок с двух дюжин снопов), написана на нортумбрийском.[21]

Вновь возникшее общество постепенно приняло определенную форму. Король и его военачальники на Замковой скале заявляли права на товары и услуги, производимые группой поселений, которые, благодаря этой дани, сплотились и приучились думать и действовать сообща. Таким образом они в конце концов превратились в государство Мидлотиан, протянувшееся от Кирклистона на западе до Инвереска на востоке и от Крамонда у моря до Пеникуика у подножия холмов. К востоку от Замковой скалы лежала прекрасная пахотная земля, которую с незапамятных времен пахали на волах и засевали зерновыми: овсом и шестигранным ячменем, а также незначительным количеством пшеницы и ржи. Некоторые топонимы, например Далкит (Dalkeith, «лесистая долина»), относятся еще ко времени до пришествия англов; отдельные районы, населенные кельтами, вероятно, сумели пережить вытеснение всех прочих. К западу от Замковой скалы земля была холмистой и не такой плодородной. Народ там занимался скотоводством и разведением овец вдоль рек и на склонах у берегов, либо откармливал в лесах свиней желудями и буковыми орешками. Здесь, на менее плодородной земле, кельтские и смешанные топонимы встречаются чаще: Крамонд — «крепость на Олмонде», Корсторфин — «крест Торфинна».[22]

Гибридное название самого Эдинбурга представляет собой сплав англо-саксонского и кельтского. Корень «эйдин» в значении «склон холма» широко представлен в главном бриттском источнике, поэме «Гододдин», созданной в конце VI века, когда англов на этой территории не было и в помине. Тот же корень встречается в топонимах «Эдинбейн», «Эдингигт» и других несомненно кельтских названиях по всей Шотландии. Теперь же к ней прибавился англо-саксонский корень «бург», который (подобно слову «дин» в названии Дин Эйдин) означает «крепость». Теория о том, что Эдинбург был назван в честь Эдвина Нортумбрийского (уже умершего на момент захвата города и бывшего врагом того, кто его захватил), очевидно ложна.[23]

Развитие приграничных сообществ требовало от их обитателей много сил и энергии. То из них, о котором мы сейчас говорим, стало частью Нортумбрии, сильнейшего германского королевства Британии, постоянно расширявшего свою территорию по всем направлениям. На юге оно победило другого английского соперника, королевство Мерсию, пожертвовав, правда, жизнью Освальда, покорителя Эдинбурга, погибшего в битве в 642 году. Поскольку он был христианином, а мерсианцы — язычниками, Освальда стали считать мучеником, и таким образом благочестивый вояка сделался святым. Торжествующие враги расчленили труп Освальда, но его фрагменты были спасены и на протяжении многих веков почитались как священные реликвии. При его брате и преемнике Осви (также воспитанном на Айоне) Нортумбрия выступила и против кельтов. На западе Осви путем заключения брака примерно в 645 году сумел присоединить к Нортумбрии королевство Регед. Таким образом, его власть распространилась на залив Солуэй на противоположной стороне Шотландии. Он двинулся еще дальше, в Галлоуэй. К 720 году епископ англов занимал престол в Уайтхорне; нортумбрийское название hwit aern, «белый дом» является просто калькой названия Кандида-Каза.[24]

Завоевать северные земли оказалось труднее. Залив Форт представлял собой логичную границу, которую к тому же было удобно оборонять, однако сын Осви, Эгфрит, был слишком горяч, чтобы удовлетвориться этим. Он попытался распространить свое влияние на пиктов, живших на противоположном берегу. Его завоевательная политика была Далеко не примитивна, не ограничиваясь одними военными действиями, она затрагивала и религиозные или культурные аспекты. Около 680 года он основал на южном берегу залива, в Аберкорне, епархию и монастырь, поставив во главе него некоего Трумвина, так называемого епископа пиктов. Однако пикты не прислушались к его проповедям. Тогда в 685 году Эгфрит выступил в поход, чтобы подчинить их силой, только с тем, чтобы потерпеть сокрушительное поражение в битве при Нехтансмире (Даннихен в Энгусе). Здесь Бруде, король пиктов, остановил наступление Эгфрита и убил его. Трумвин и монахи бежали из Аберкорна, хотя на этом месте, похоже, сохранилась какая-то религиозная организация.

Правители Нортумбрии переоценили собственные силы и пришли к упадку. Краткая передышка наступила во время мирного правления преемника Эгфрита, Альдфрита. Однако смерть последнего в 704 году ознаменовала начало борьбы за власть, постоянной нестабильности и общего хаоса, продолжавшихся несколько десятилетий. Как будто всего этого было недостаточно, в 793 году Линдисфарн был разграблен викингами; это был первый из многих прискорбных набегов, начало конца Нортумбрии. В 867 году это королевство было поглощено Дэйнлоу, после разорения его братьями Хальвданом Рагнарссоном и Иваром Бескостным.[25]

* * *

И все же влияние Нортумбрии значительно пережило саму Нортумбрию. Ее яркая самобытная культура в конечном счете затмила сплотившую ее тогда военную мощь. И то и другое представляло собой плоды свойственного нортумбрийцам умения достойно встречать трудности, с которыми они столкнулись в чуждой окружающей среде. Близкая связь с кельтами, а на деле — власть над ними, сделала Нортумбрию наименее германским среди всех англо-саксонских королевств.

Прежде всего, религия кельтов была и религией Нортумбрии. После принятия его народом христианства король Освальд обратился к духовным источникам Айоны, монастыря, расположенного у далекого западного побережья Шотландии, основанного веком раньше ирландским святым Колумбой. Ответившие на его зов священнослужители принесли с собой собственный род богословия. Надолго изолированное от остального мира, кельтское христианство приобрело характер, отличный от характера остального западного христианства, управляемого Римом.

Между ними существовали некоторые незначительные различия (как высчитывать дату Пасхи, как выстригать тонзуру), которым впоследствии придали излишне большое значение. Различие более существенное состояло в менее иерархичной натуре кельтской церкви. Она весьма высоко ставила аскезу, и все же ее религиозные сообщества не были закрытыми структурами. Братья одного из монашеских орденов, калди (Céli Dé, слуги Господа), сочетали служение Господу с проповедованием в среде мирян, чем в других местах занимались обычные священники, обслуживающие приходские храмы; поскольку калди было разрешено жениться, они, несомненно, могли давать прихожанам более полезные советы, нежели священники, придерживающиеся целибата. Для тех верующих, которые не желали становиться монахами, кельтская церковь равно одобряла путь отшельника, посвящающего жизнь раздумьям в одиночестве. Все это было отнюдь не похоже на растущее увлечение Рима властью и иерархией. Кельтская церковь решительно отвергала мирское, требуя от своих монахов и отшельников все более суровой аскезы, однако при этом не мешала мирянам предаваться увлечению наукой и искусством.

В Нортумбрии все это обеспечило условия для формирования культуры более глубокой и многогранной, нежели в расположенных южнее королевствах саксов, даже в тех, которые тем временем обратил в христианство посланный Римом святой Августин. Искусство Нортумбрии было роскошным. До нас дошли металлические изделия, резьба по камню (особенно кресты) и богато украшенные рукописи. В искусстве Нортумбрии мотивы англов сочетаются с кельтскими и, возможно, еще какими-то другими. Искусство как кельтов, так и англов началось с традиций изысканной обработки металла, с изделий, украшенных фигурами животных или абстрактным орнаментом, которые служили украшениями для вождей. Что до пиктов, то их камнерезы создавали сложные, чтобы не сказать излишне замысловатые, монументальные образцы резьбы. В Аберкорне, приграничном религиозном центре, эти три ветви материальной культуры объединились. Сохранившаяся там до наших дней средневековая церковь (построенная в XII веке) хранит фрагменты высоких стоячих крестов, ранее украшавших эту местность. Насколько можно судить по этим, надо сказать, весьма фрагментарным остаткам, они сочетали различные стили, характерные для этого края, с тем, чтобы покрыть все доступные поверхности камня сложным орнаментом и изображениями — варварскими и фантастическими, но в то же время смешанными с христианскими мотивами. Короли или аббаты, покровительствовавшие мастерам, которые занимались этим кропотливым трудом, желали видеть в итоге произведения, исполненные с потрясающей виртуозностью, которая вселила бы благоговение в членов общества, неискушенного в прочих изобразительных искусствах. Наследие этих мастеров состоит не столько в специфических чертах стиля, сколько в принципиальном уходе от всего, что можно назвать классическим. С трудом поддающийся традиционной классификации, этот северный стиль, смешивающий изобразительное и орнаментальное, впоследствии станет отличительной чертой искусства позднего средневековья, в особенности готики. В Лотиане от всего этого богатства сохранились лишь жалкие осколки, но на другой, далекой границе Нортумбрии в неприкосновенности уцелел по крайней мере один его образец, крест из Ратуэлла.

Теперь крест из Ратуэлла хранится в местной церкви в Дамфрисшире, отделенном от Эдинбурга холмами Пограничья. Датирующийся VIII веком, восемнадцати футов в высоту, он представляет собой лучшее в своем роде произведение искусства скоттов среди тех, что дошли до нас. В 1664 году пресвитерианские иконоборцы раздробили этот крест на куски, но в 1818 году преподобный Генри Дункан, филантроп разносторонних интересов, который также основал Доверительный сберегательный банк, его отреставрировал. Когда крест был восстановлен, стало видно, что резчики, кроме распятия и других священных символов, высекли на нем надпись рунами — несколько строк из «Видения о Кресте» на нортумбрийском диалекте. Для того, чтобы появиться в таком контексте, это анонимное стихотворение должно было быть широко известно германским народам Британии. Его полный текст (сохранившийся в других местах; например, в Верчелльском кодексе) позволяет нам заглянуть в мир культуры, создавшей крест из Ратуэлла. Лексика роднит это стихотворение с героическим текстами: ealdgewyrhtum — «старые добрые времена»; aergewin — «родовая вражда», middangeard — «Серединный мир» или реальность на настоящий момент; wyrd — «Судьба». И все же в нем старые языческие слова приобретают новое духовное значение. Кроме того, эти слова (что необычно) произносит неодушевленный объект, сам крест; и при этом нельзя не заметить того, что, в пятнадцати милях от Ратуэлла, в Эллисланде, Бернс спустя тысячелетие создаст стихотворения «Диалог двух мостов через реку Эйр» и «Жалоба реки Бруар», которые также позволяют неодушевленным объектам присоединить свой голос к общему хору. Надпись на кресте из Ратуэлла гласит:

Krist wæs on rodi. Hwepræ

per fusæ fearran kwomu

Æppilæ til anum.

Христос был на этом кресте. И все же

Отважные пришли издалека

К своему Господу.

Если это стихотворения трогало сердца простых пилигримов здесь, на далекой нортумбрийской заставе, нам нет нужды сомневаться в том, что оно также приводило в волнение великих мужей в Эдинбурге, на Замковой скале. Отправной точкой для культуры будущего города послужил союз кельтского и германского.[26]

* * *

Религия Нортумбрии оставила после себя и другие весьма живучие воспоминания и традиции. Одно из них — предание о любимом национальном герое, святом Кутберте. Он родился в 635 году в бедной семье, жившей рядом с Мелроузом (который также стоял на границе поселения англов, если судить по кельтскому названию, maol ros, «пустынное болото»). Без сомнения, там наблюдалось смешение двух культур, обогатившее внутренний мир человека, которому было суждено обрести статус святого. Однажды, когда он, еще шестнадцатилетним юношей, выпасал овец, ему было видение души святого Эйдана, уносимой на небеса ангелами, хотя это не сразу сподвигло его обратиться к религии. Несколько лет он был воином короля Осви и участвовал в английских походах. Только после этого Кутберт вступил в братство монастыря того места, где родился. Вскоре он обратил на себя внимание вышестоящих. Когда монахи Мелроуза были посланы с тем, чтобы основать новый монастырь в Рипоне, в Йоркшире, он стал их предводителем.

К тому времени кельтское христианство, выпестованное королями Нортумбрии, переживало кризис. Супруга Осви, королева Этельбурга, следовала римским правилам, установленным святым Августином в Кентербери. Без сомнения, ради общего спокойствия Осви собрался разрешить эти противоречия. Вероятно, прежде всего он начал оказывать давление на новые религиозные организации. В 661 году Рипон подчинился линии, проводимой Римом. Кутберт, вместе с некоторыми другими, предпочел вернуться в Мелроуз, где в 664 году занял должность настоятеля. В том же году был созван синод Уитби, с целью урегулирования разногласий между римским и кельтским христианством. Святой Уилфрид Йоркский взял курс на Рим. Он убеждал синод принять не только другой календарь и способ выстрижения тонзуры, но и централизованную структуру епархии. Кельты потерпели поражение. Предводительствуемые епископом Колманом из Линдисфарна, они направились обратно на Айону. Однако на этот раз Кутберт решил соблюсти обет послушания и принял новые порядки. Благодаря его святости и доказанным на деле руководящим способностям он был послан настоятелем в Линдисфарн с тем, чтобы сгладить болезненный процесс перехода к новому уставу. Тем не менее старых обычаев он не забыл; в 676 году он удалился отшельником на остров Фарн. Там он и оставался, за небольшими исключениями, до самой смерти в 687 году.

Кутберт пользовался непреходящей любовью как кельтов, так и англов. В конце концов он даже стал святым покровителем Эдинбурга. Ему посвящена церковь, имеющая самую древнюю среди всех церквей Эдинбурга историю. Она стоит в западном конце Принс-стрит. Это живописное здание, которое совершенно не вяжется со своим парадным георгианским окружением, сейчас располагается ниже уровня современной проезжей части и являет собой тихое убежище в мире коммерции и суеты, где растущие вокруг деревья отбрасывают тень на могилы целых поколений спящих вечным сном предков. Местоположение церкви выбрано не случайно; она занимает место средневековой предшественницы, первое упоминание о которой относится к 1127 году (возможно, она была основана веком раньше). В то время кладбище и двор при церкви были берегом Нор-Лох, уже тогда представлявшим собой мирную гавань по контрасту с суровой громадой Замковой скалы.

Позднее, во времена Реформации 1560 года, старинные распри между кельтскими и римскими ветвями шотландского христианства вновь вышли на свет. Протестантизм некоторым образом являл собой рациональную попытку вернуть религии ее первоначальную чистоту. Именно к этому так стремился Джордж Бьюкенен, первый председатель Генеральной ассамблеи шотландской церкви и наставник короля Якова VI — или Якова I, коронация которого, состоявшаяся в 1603 году, скрепила унию между Шотландией и Англией. Бьюкенен называл калди протестантами, опередившими время, защитниками кельтской церкви от римской скверны. Вне зависимости от того, соответствовало оно действительности или нет, это убеждение было широко распространено и вновь вышло на свет в середине XIX века, когда национальная пресвитерианская церковь Шотландии опять переживала серьезный кризис, в 1843 году приведший к ее расколу.[27]

* * *

Для шотландцев присваивать себе Кутберта сложно прежде всего потому, что сам он едва ли мог считать себя скоттом. В действительности он им и не был: несмотря на огромное политическое и экономическое значение, которое имел Лотиан для будущей Шотландии, до Средневековья потомки тамошних поселенцев-англов никогда скоттами не считались. В дни Кутберта скотты владели только одним из нескольких королевств севера Великобритании, и ближайшие поселения скоттов находились на солидном расстоянии от Эдинбурга.

Скотты, после прихода из Ирландии в V веке, расширили первоначальные границы своего государства Далриада в восточном направлении. Они повздорили с пиктами и пару сотен лет воевали с ними. В 843 году король скоттов Кеннет Макалпин нанес последнему королю пиктов Друсту IX решающее поражение — с этой даты последующие поколения начали отсчитывать историю Шотландии как монархии и нации вообще.

Даже тогда объединенное государство гэлов и пиктов, управляемое из Скуны на реке Тэй, занимало центральную часть страны, но не Лотиан, населенный англами. Мало того, будущее расширение королевства скоттов отнюдь не было предрешено. Напротив, легко представить себе и такое развитие событий, при котором Эдинбург отошел бы к Англии, а не к Шотландии — если бы при этом, конечно, Шотландия вообще смогла бы сложиться как национальное государство.

И все же, хотя будущая политическая география и не проглядывала в текущем скоплении королевств, в целом в Великобритании различия между англами и всеми прочими уже существовали и ощущались. Шотландия начала осознавать факт наличия угрозы с юга, в особенности из Уэссекса, как бы далеко тот ни находился. Короли Уэссекса начали требовать — и получать — дань с более слабых правителей. Именно таким образом в итоге они создали Англию. Они задумали это государство задолго до того, как оно сформировалось в действительности, а тем временем англосаксы все еще жили в отдельных королевствах или подвергались нападениям викингов. Однако стать англичанами и создать Англию им удалось только тогда, когда они исключили из своей среды все неанглийское, в особенности кельтское. В результате в южной части Великобритании можно было наблюдать подъем двух наций — английской и валлийской, причем последняя оказалась вытеснена в горы и долины. В северной части Великобритании нация поднялась одна — шотландская, сложившаяся с трудом и не сразу, и из значительно сильнее отличавшихся друг от друга элементов, но все же ставшая в конце концов единой.

Иначе говоря, процесс образования Шотландии качественно отличался от процесса образования Англии. Это заметно и сегодня. Шотландии понадобилось больше времени для того, чтобы слиться в единое государство потому, что она могла сложиться только из пестрой группы народов — бриттов, гэлов, пиктов, англов, затем викингов и норманнов. Без Эдинбурга Шотландия не стала бы Шотландией, а возможно, не существовала бы вообще. В конце концов, все эти народы и коренные жители-кельты научились жить вместе. Появилась та Шотландия, к которой смогли присоединиться они все. Шотландская нация выкристаллизовалась, принимая в себя разные народы, в отличие от английской, которая сформировалась быстрее за счет противопоставления себя остальным.

Одним из следствий этого процесса, к добру или к худу, явилось то, что в Шотландии даже через тысячу лет после ее возникновения все еще сохранялись следы давнего прошлого. Названия мелких королевств, в которых обитало коренное население — Лотиан, Морэй, Фиф, Галлоуэй и другие, — пережили союз с Англией в 1707 году; еще одному, Стратклайду, было суждено воскреснуть в конце XX века в качестве нелепого местного административного образования. В некоторые периоды истории эта мозаика, возможно, и могла бы слиться воедино. Шотландии удалось сохранить свою независимость до начала нового времени, но она всегда оставалась нацией более неоднородной, шаткой и условной, нежели другие, в особенности нежели ее южная соседка. Шотландии никогда не удавалось ликвидировать эту пестроту посредством какой-либо прочной централизующей силы. И тем лучше, как сказали бы шотландцы. Но за это пришлось заплатить свою цену.

* * *

Хотя со времени Кеннета Макалпина судьбы народов Шотландии были тесно связаны, пребывая то в гармонии, то в диссонансе, на то, чтобы его династия смогла распространить свою власть на эти народы, потребовалось еще два века. Конечно, уже его внук, Дональд II (889–900) именовал себя гэльским титулом rì Alban, король Альбы, подразумевая, что ему подчиняется вся северная часть Великобритании. Его надежды, возможно, питались крахом Нортумбрии, тем, что судьба обернулась против викингов, и тем фактом, что становление Англии под Уэссексом происходило на безопасном расстоянии. Тем не менее этот титул все еще был скорее претензией, нежели отражал реальное положение вещей. Дому Макалпина потребовалось время на то, чтобы почувствовать себя уверенно где-то еще, кроме центральных районов, населенных скоттами и пиктами. Короли этого дома, однако, бросали жадные взгляды на Лотиан, самую плодородную часть будущей Шотландии. Они начали прощупывать возможности перехода границы Нортумбрии на Форте.

Подробные описания связанных с этим политических приливов и отливов были бы скучны, даже будь о них известно полностью (а это не так). Одна из вех относится к 973 году, когда некоторые правители Великобритании принесли вассальную клятву королю Эдгару Уэссекскому в Честере, в знак чего напрягли свои монаршии мышцы, собственноручно прокатив его на весельной лодке по реке Ди. В тот миг он, возможно, в какой-то форме и признал права Кеннета II, короля скоттов, на Лотиан. В действительности эти притязания по-прежнему были весьма далеки от реальности. Следующий король скоттов, Малькольм II (1005–1034) чуть не потерял эти земли, когда, вступив на престол, поспешил вторгнуться в Нортумберленд (теперь просто английское графство) и дошел до Дарэма, прежде чем был отброшен с огромными потерями для его армии. Урок он усвоил, с тем чтобы впоследствии остаться в народной памяти как набожный христианин и талантливый полководец.

В 1018 году все для шотландцев сложилось удачно. На англичан напал король данов Канут, которому удалось захватить английский трон. В неприятностях Англии Малькольм II, в союзе с Оуэном, королем Стратклайда, увидел для себя новый шанс. Вместе они напали на эрла Нортумберлендского Утреда и одержали над ним победу при Карэме, на южном берегу Твида. В результате шотландцы смогли навсегда овладеть лишь временно оккупированным ими прежде Лотианом. Территория прежней Нортумбрии оказалась разделена; новая граница прошла по Твиду. Роль Эдинбурга в ее охране оставалась столь же заметной, как и когда Замковая скала стояла на страже предыдущей границы у Форта. Новая граница все еще являлась предметом разногласий на протяжении последующих двухсот лет; шотландские короли вожделели Нортумберленд, англичане оказывали отпор. Эдинбург уже принадлежал Шотландии — теперь навсегда.

* * *

Дом Макалпинов обеспечил в разросшемся государстве доминирующую роль гэльской культуры, пусть всего на несколько десятков лет, пока культура и язык династии не изменились и не положили таким образом начало упадку гэльской культуры. На этом отрезке времени на гэльском языке говорили повсюду в королевстве, кроме территорий далеко на севере, заселенных викингами, и в Лотиане, только что аннексированном у Нортумбрии. Там, впрочем, тоже поселилась гэльская элита. Это можно определить по топонимике окраин Эдинбурга, возникновение которых относится к тому времени — Комистона и Гилмертона. От крестьян-англов эти названия получили один из элементов, «-тон», что означает «огороженное поселение». Первые элементы названий увековечили вновь пришедших гэльских властителей: Комистон был назван в честь Колмана (или Колумбы), а Гилмертон в честь Гилмора («слуга Девы Марии»). Гэлы, однако, не вытесняли правивших в своих владениях нортумбрийских лордов. Места хватало для всех. Смешанное кельто-германское население, происходившее от вотадинов и англов Берниции, просто смешалось со свежеприбывшей гэльской (возможно, следует сказать — шотландской) кровью или, точнее, с кровью викингов, что показывают имена собственные в сохранившихся документах. С национальной точки зрения это была настоящая радуга. И тем не менее правителям Лотиана удалось создать общность достаточно солидарных друг с другом народов, сплоченность которых впоследствии послужила надежной защитой против внешней агрессии.[28]

Малькольм II продолжал укреплять монархию. Его союзник Оуэн погиб в битве при Карэме или умер вскоре после нее. Ловкий и проницательный король скоттов воспользовался этой возможностью, чтобы посадить на трон Стратклайда своего внука Дункана. После смерти деда Дункан был бы признан правителем всей Шотландии, за исключением владений викингов. Это тем не менее не означало абсолютной безопасности или стабильности дома Макалпинов. В 1040 году Дункан почувствовал необходимость утвердить власть над севером Шотландии, но в итоге только потерпел поражение и погиб от руки Макбета, мор-мэра Морэя. Макбет и был сразу признан вместо него шотландским королем. Он заставил отправиться в изгнание двух сыновей Дункана, Малькольма и Дональда Бана, и к 1050 году чувствовал себя так уверенно, что уже смог совершить паломничество в Рим. Там, из провинциальной боязни показаться излишне скупым, он роздал беднякам больше денег, чем мог себе позволить. Однако после его возвращения в Шотландию династическая неразбериха вновь подняла голову и не в последний раз спровоцировала интервенцию со стороны Англии.

Английское графство Нортумберленд было тем временем пожаловано некоему Сиварду. Возможно, он был зятем Дункана, поскольку у него укрывался наследник погибшего короля, Малькольм. Юный принц представлял очевидную ценность с политической точки зрения, поэтому его пригласили ко двору английского короля Эдуарда Исповедника, о котором сложилось мнение как об очень кротком и миролюбивом человеке (чтобы не сказать — как о тряпке). И все же Эдуард приказал Сиварду вторгнуться в Шотландию, свергнуть Макбета и посадить на трон Малькольма. В 1054 году в битве при Дунсинане, рядом со столицей скоттов Скуной, Малькольм и Сивард, подведя свои армии к границе с двух сторон, одержали победу над Макбетом.

Королем скоттов стал Малькольм III по прозвищу Кан-мор, «Большая голова» (1058–1093). Ему редко удавалось спокойно преклонить свою большую голову, поскольку, в ходе объединения и защиты владений, ему, как и большинству прочих правителей Шотландии, пришлось столкнуться с массой проблем, которые приняли новые, уже угрожающие масштабы, когда, после битвы при Гастингсе в 1066 году, пришлось сражаться с величайшим королем-воином той эпохи, Вильгельмом Завоевателем, за которым теперь стояла объединенная мощь Англии и Нормандии. Малькольм III и Вильгельм испытывали друг к другу то сильное недоверие, то попросту злобу.

Одна из причин состояла в дружбе, которую Малькольм III все еще поддерживал с домом Уэссексов (или, вернее, с тем, что от него на тот момент оставалось) и которая помогла ему вступить на шотландский престол. За полвека до того сопротивление этого дома Кануту, отправившемуся завоевывать Англию, возглавил Эдмунд Железнобокий, который был случайно убит или намеренно умерщвлен в 1016 году. Он оставил после себя двух сыновей, Эдмунда и Эдуарда. Были ли они изгнаны Канутом или же просто бежали, так или иначе они оказались в Венгрии, где уже были в безопасности, пусть и почти забыты. Только в 1057 году младший, Эдуард, вернулся в Англию, призванный своим дядей, Эдуардом Исповедником, который, возможно, видел в нем наследника престола, о чем свидетельствует принятый Эдуардом титул Этелинга. Однако этот младший сын вскоре умер, оставив после себя сына Эдгара, также известного как Этелинг, и двух дочерей, Маргариту и Кристину. Маргарита, воспитанная в Венгрии, среди народа, только что обращенного в христианство, сочетала страсть к проповедничеству и набожность с безусловной верой и религиозным пылом.

Англичане, отказавшиеся поклониться Вильгельму Завоевателю, после 1066 года попытались сплотиться вокруг Эдгара Этелинга. Все еще пребывая в Англии, он и Маргарита, как члены дома Уэссексов, едва ли могли считать себя в безопасности. В 1068 году Вильгельм, подчинив себе юг страны, двинулся на север, грабя, сжигая и убивая. Не смирившиеся с поражением жители Нортумбрии бежали в Шотландию, забрав с собой Эдгара и его сестер. Труд Иоанна Фордунского «Скотихроникон» повествует о том, как Малькольм III отправил гонца встретить изгнанников. Тот был поражен видом еще не представленной ему дамы, «которую, благодаря ее несравненной красоте и любезной речи, принял за самую главную особу в этом обществе». Это была Маргарита. Когда беглецы прибыли ко двору, король-вдовец влюбился в Маргариту и женился на ней, чем вызвал подозрения — чтобы не сказать гнев — Вильгельма.[29]

В 1072 году Вильгельм Завоеватель вторгся в Шотландию и преследовал Малькольма III до самого Абернети-на-Тэе. Здесь, как раз в сердце скотто-пиктского королевства его предков, Малькольм поклонился Вильгельму и стал его вассалом. Неудивительно, что проанглийские деятели впоследствии долго припоминали эту церемонию как доказательство зависимого положения Шотландии. Этому приходится противопоставить тот факт, что Вильгельм никогда не завоевывал Шотландию так, как он завоевывал Англию, будучи достаточно умен для того, чтобы понять, что за трудное это предприятие для любого английского короля. Со своей стороны, Малькольм вторгался в Англию четырежды, в 1061, 1070, 1079 и 1092 годах. Хотя во время последнего из этих походов дело для него и его наследника закончилось предательством и смертью, все это по крайней мере показывает, что перевес не находился полностью на одной стороне. Во всяком случае, средневековое сознание без труда было способно усвоить представление о том, что один и тот же человек может быть и королем, и чьим-то вассалом одновременно. Например, короли Англии, владея землями за Ла-Маншем, были вассалами короля Франции; это не означало, что французские монархи правили или могли править Англией.

* * *

Более важным в конечном счете оказалось то, сколь радикально брак Малькольма и Маргариты изменил направление развития шотландского высшего общества. По своему рождению, воспитанию и предпочтениям Маргарита склонялась скорее к Англии и Европе. Влияние и той и другой легло на Шотландию тяжким бременем, в первую очередь на церковь — но не только. Переход страны на новый курс оказался достаточно решительным, чтобы пережить временное возрождение кельтской культуры, пришедшее с Дональдом Баном, братом и преемником Малькольма III, занявшего престол в 1093 году. По воле разгневанных местных лордов он прогнал иноземцев «вместе с их чужеземными штучками». Но не надолго, поскольку вскоре Дональд Бан сам встретил прискорбный конец. После некоторого периода династических споров трое его племянников, Эдгар, Александр и Давид, правили Шотландией один за другим с 1097 по 1154 год. Они, младшие сыновья Малькольма и Маргариты, и определили облик средневековой шотландской монархии. И в каждом из них чрезвычайно сильно ощущалось влияние их матери, прежде всего в том, что касалось религиозного пыла.

Чем же была так замечательна Маргарита? Мы можем понять ее лучше, чем какую-либо другую венценосную особу той эпохи, поскольку располагаем официальной биографией Маргариты, написанной ее исповедником Тюрго. Она была умна. Она даже умела читать. Она приобрела на Малькольма III влияние, редкое, насколько нам известно, для средневековых браков такого уровня. Ее муж, суровый кельтский воин, был львом, а не ягненком, не видел смысла в собственном культурном росте и был неграмотен. И все же однажды он обнаружил рукопись, которая понравилась Маргарите, и велел сделать для манускрипта золотой футляр, украшенный каменьями, просто чтобы сделать жене приятное. Она придала весьма неизысканной придворной жизни блеск и великолепие, которых Шотландия прежде не знала. При этом ее смиренность и набожность стали предметом всеобщего восхищения. Она молилась часами напролет. Она была щедра на милостыню. Она кормила бедняков и омывала им ноги. Она велела относиться человечнее к английским военнопленным, бывшим в Лотиане в рабстве. Она взяла под свою опеку девять сирот и обеспечила их обучение. По ее велению пилигримы могли бесплатно переправляться через Форт — память об этом до сих пор хранят названия станций Северный и Южный Куинсферри («Переправа королевы»). Кроме того, она отдала распоряжение о постройке большого монастыря в Дунфермлине, где был заключен их с Малькольмом брак, и где им предстояло быть похороненными. Она вела себя в полном соответствии с ожиданиями, возлагаемыми средневековым мировоззрением на святую монаршую особу.

Маргарита была канонизирована в 1250 году. Народ считал, что ее святость уже доказана сценой, произошедшей у смертного одра в Эдинбургском замке. Как раз тогда ее супруг и старший сын были в Англии, в том самом походе, который, как она предсказывала, не приведет к добру. Чувствуя приближение смерти, она попросила принести ей Черный крест, самую дорогую для нее реликвию, с которой она не расставалась на протяжении всей своей долгой жизни и которая сопровождала ее в странствиях от Венгрии до Англии и Шотландии — золотое распятие с фигуркой Христа из слоновой кости, содержащее частицу истинного креста. Когда она прижала распятие к губам, в ее покои ворвался младший сын с печальной вестью о гибели своего отца и брата в Олнвике. Вначале, видя, в каком состоянии мать, он посчитал лучшим не рассказывать ей ничего. Маргарита крестом заклинала его сказать ей правду, а потом воскликнула, как подлинная святая: «Благодарю тебя, Боже, что даруешь мне эту боль в мой смертный час!»

В каком-то смысле Маргарита подарила Эдинбургу его старейшее здание. Хроники ее жизни превращают Замковую скалу в бесцветную декорацию, хотя, возможно, именно при Маргарите она получила загадочный средневековый эпитет Castellum Puellarum, Замок Девственницы, даже несмотря на то, что, родив шестерых сыновей, Маргарита была кем угодно, но только не девственницей. Однако из этих трудов мы узнаем кое-какие факты. То было укрепленное место. Основные укрепления лежали к востоку; на западе, где взбираться по склону было трудно, но все же возможно, выстроили еще одну стену. Наверху располагалась королевская резиденция с часовней и церковью, посвященной Деве Марии, возможно, основанной ранее нортумбрийцами. Ничто из этого не сохранилось, кроме маленькой простой часовни, посвященной святой Маргарите, расположенной в северо-западном углу укреплений. Она была возведена в XII веке, и, спустя пару сотен лет, народ начал смотреть на нее как на часовню самой Маргариты. Это не может быть правдой, поскольку архитектура свидетельствует о том, что часовня была построена не раньше 1100 года, а Маргарита умерла в 1093-м. Скорее, часовня была построена в ее память одним из ее сыновей.[30]

При Малькольме и Маргарите Шотландия начала превращаться из варварского королевства в цивилизованное. Их роль, в частности, состояла в том, что они изменили облик королевского дома, добавив свежей крови и подготовив наследников к мысли о продолжении начатого. Кельтское наследие ушло в прошлое, пусть и никогда не забывалось полностью. Это можно воспринимать не только как достойный сожаления процесс, но и как залог большего богатства и разнообразия будущей культуры Шотландии. Она продолжала развиваться, подпитываясь из разных источников, в том числе кельтских, не будучи ограничена каким-то одним из них. Шотландия была и остается маленькой страной, которая, однако, уже стала знаменита многообразием и разнородностью слагаемых. Ее многоликий характер теперь, как в капле воды, отражался в ее правящей династии, которой выпал тяжкий труд создания из всей этой пестроты хотя бы подобия единства.

Возможно, сыграло свою роль и наличие столицы. Шотландские монархи уже использовали в прошлом Эдинбург как одно из временных обиталищ, наравне с другими замками. Постоянной резиденции у них еще не существовало или, по крайней мере, не существовало такой резиденции, которой они могли (даже если бы и хотели) оказать предпочтение во время, свободное от охоты, пиров и собирания денег с подданных. Это положение дел начало меняться при лучшем из трех младших сыновей Малькольма и Маргариты, короле Давиде (1124–1153).

* * *

Если бы не Роберт Брюс, спасший Шотландию от преждевременной гибели, Давида вспоминали бы как величайшего из королей, правивших в Средние века. Уже ему пришлось столкнуться с давлением со стороны Англии. Хотя, благодаря уму, Давиду удалось успешно бороться с этим давлением, в отличие от Брюса ему не пришлось сражаться с Англией до последней капли крови. Король Давид был способен поддерживать с английским двором самые дружеские отношения; в конце концов, там он провел в юности несколько лет, пока в Шотландии не прекратилась династическая неразбериха. Там к нему относились как к еще одному члену королевской семьи. Там он научился французскому языку. Впоследствии отношения осложнились. Одной из целей королевской семьи было приращение к Британии группы кельтских, англо-саксонских и норманнских вассалов (а эта королевская семья уже была достаточно сильна, чтобы для нее само собой подразумевалось, что королевством-сюзереном будет именно Англия) таким образом, чтобы все части страны в каком-то смысле могли составить единую монархию.

Связи Давида с различными королевскими домами были обширны. По отцу он был законным наследником дома Макалпинов. По матери он был законным наследником дома Уэссексов, который, кроме как в поколении его матери, не имел прямых наследников по мужской линии (Маргарита была тем звеном, которое связывает сегодняшний дом Виндзоров с его самыми отдаленными англосаксонскими предками). Давид объединил эту кровь с кровью Вильгельма Завоевателя; его теща была племянницей Вильгельма. Он еще более укрепил эту связь, выдав свою сестру замуж за сына Вильгельма, Генриха I Английского. Как бы то ни было, он стремился сохранить независимость Шотландии.

Мы можем заключить это из того, что король Давид всегда без колебаний использовал каждую возможность, чтобы обернуть на благо страны малейшую слабость Англии. Он хотел решить в пользу Шотландии открытый тогда вопрос об установлении ее границ. Уже будучи монархом нортумбрийского меньшинства, жившего к северу от реки Твид, он стремился передвинуть границу за реку. Во время его пребывания при английском дворе ему был пожалован титул графа Хантингдона и земли, с которых он получал доход; более поздний период добрых отношений с этим двором принес его сыну еще один титул, графа Нортумберлендского. С этого графства Давид не только получал доход, но и управлял им сам. Он передвинул границу королевства к реке Тис. Ранняя смерть сына, постигшая того в 1152 году, обрекла этот план на провал. При следующем короле у Шотландии отняли все земли к югу от Твида. Там в итоге и установилась граница.[31]

Не каждому плану суждено осуществиться, даже у такого энергичного и хитроумного монарха. Как бы то ни было, современники в любом случае признавали его достоинства и хотели сохранить их для потомков. Одним из таких современников был англичанин, хронист Аэлред из Рево. Аэлред начал свою карьеру священнослужителя при дворе шотландского короля и оставил весьма живое, пусть и немного слишком радужное описание тамошней жизни. Он пишет о том, как король, в каком бы замке он ни остановился, всегда старался сесть поближе к двери главной залы, с тем чтобы лично разбираться со всеми страждущими, бедными и больными, которые приходили к нему со своими бедами. Подходя с таким усердием к управлению страной, он хотел, чтобы та благоденствовала во всем. Его любимым увлечением было садоводство; ему нравилось собственноручно выращивать растения. В более широком смысле он заставлял и других заниматься подобными занятиями, приносящими плоды. Он был славным малым, и все же, как честолюбивому правителю, ему приходилось проявлять черты, которые, не будучи дурными в прямом смысле этого слова, по крайней мере, демонстрировали его решимость заставить подданных делать то, что сами они, возможно, не пожелали бы делать.[32]

Одно из политических решений короля Давида состояло в том, что он поставил над народом новый класс феодалов, в основном иностранцев. Он вызвал этим волнения и чуть ли не бунт. Это его не обескуражило. Он роздал большую часть Лотиана и остальные земли юга Шотландии пришлым баронам в обмен на военную службу, с правом завещать эту землю своим сыновьям или другим наследникам. Многие из них прибыли из Нормандии или близлежащих французских провинций. В ту эпоху подобные деятели, похоже, формировали наднациональную касту воинов, преданных идеалам рыцарства (по крайней мере, на словах), а не конкретной стране. Эти офранцузившиеся рубаки, уже покорившие Англию, Сицилию и Иерусалим, вскоре захватили Ирландию и, еще не закончив дела там, попытались завоевать Венгрию с Польшей. В Шотландию они, по крайней мере, пришли мирно, по приглашению короля. Местное население было вне себя, но в итоге привыкло; выбора у них не было. Шотландская феодальная система, превратившись со временем в нечто совсем другое (и сыграв огромную роль в истории Эдинбурга), юридически просуществовала до 2001 года.

Процесс превращения Шотландии в феодальное государство восходит к старейшей из сохранившихся хартий времен правления короля Давида, составленной в Скуне, возможно, по поводу его восшествия на престол. На празднество прибыл один из его старых приятелей по английскому двору, Робер де Брю. За свое присутствие, согласно этой хартии, он получил Аннэндейл, 200 000 акров земли между Карлайлом и Дамфрисом. Брю, из которого происходил этот Робер (теперь название звучит как Бри), представлял собой небольшую деревеньку в Нормандии, рядом с Шербуром. Хотя на тот момент он уже успел завоевать расположение как короля Англии, так и короля Шотландии, он едва ли мог себя считать англичанином или шотландцем. Однако его семья владела Аннэндейлом в течение двухсот лет, и задолго до истечения этого срока они стали настоящими шотландцами; более того — именно они спасли Шотландию от англичан. Таким образом, в пришествии норманнов были и свои положительные стороны, а также перспективы.

Некоторые предметы материальной культуры, найденные в окрестностях Эдинбурга, показывают, что принесли с собой норманны и почему они были так нужны королю Давиду. Как воины они импортировали в Шотландию собственный тип замка, т. н. «мотт и бейли», хотя сейчас, после войн, которые впоследствии опустошили страну, едва ли хоть один из них сохранился в своем первоначальном виде. Один из наиболее хорошо сохранившихся замков стоит в Дирлтоне, в Восточном Лотиане. Эти земли были пожалованы королем семейству де Во, которое построило там большой замок с несколькими башнями, поднимавшимися прямо из скальной породы, огороженный, кроме стен, рвом с подъемным мостом. Располагавшийся неподалеку, в тени холма Трапрэйн, Хэйле принадлежал графам Дунбар, которые когда-то бежали из Нортумбрии от Вильгельма Завоевателя, а затем ассимилировались в Шотландии и приобрели статус феодалов. Башня их замка и невысокая внешняя стена все еще возвышаются сегодня над берегом реки Тайн. Их земляные ямы, подобно подземным Чертогам Гоблинов, находящимся неподалеку в Иестере, напоминают о том, на какие неприятности можно было напроситься, отказавшись принимать новые порядки.[33]

* * *

В некоторых других аспектах новая политика носила более мирный характер. Примером является основание королевской резиденции Эдинбурга в 1130 году. Здесь мы опять видим страсть короля Давида к взращиванию. До него Эдинбург был крепостью и немногим более, кроме, может быть, каких-то скромных поселений у ворот. С основанием резиденции сразу начал вырисовываться облик будущего города — в особенности в том, что касается двух заметных строений, которые все еще остаются таковыми, несмотря на полностью изменившееся окружение. Оба эти строения являются культовыми сооружениями, что многое говорит о короле Давиде, однако они же свидетельствуют и о мирской практичности, поскольку даже тогда намечали общий контур старого города и расположение Хай-стрит или Королевской мили, спускавшейся по пологому восточному склону Замковой скалы.

Примерно на полдороге по этому спуску стоял и стоит сейчас собор Святого Жиля. В эпоху Средневековья он оставался единственной приходской церковью города. Без сомнения, ее постройка началась вскоре после основания бурга и совершенно точно до первого письменного упоминания о ней в 1178 году. На сегодняшний день из всего здания первоначальной постройки сохранилась одна-единственная зубчатая капитель. С XII века до 1796 года сохранялся также широкий портал, представлявший собой северный вход в неф. Рисунки, сделанные до его уничтожения, показывают, что он был украшен теми же любимыми средневековыми мотивами, которые еще можно увидеть на сохранившихся до сих пор вратах церкви Святого Кутберта в Долмени, теперь находящейся в западном пригороде Эдинбурга. Характерный стиль местных камнерезов, во всей его нортумбрийской замысловатости, все еще процветал. Здесь они дали волю воображению. Им нравилось вырезать маски, фантастических животных, орнаменты из переплетенных лент, рельефы воинов, знаки зодиака — и, ах да, агнцев божьих, просто чтобы продемонстрировать и то, насколько набожными они могли быть. За два века до Реформации собор Святого Жиля (кроме вышеупомянутого портала) был перестроен с тем, чтобы в большей степени соответствовать растущему значению города. Таким образом, кроме того, о чем мы уже рассказали, на сегодняшний день от той церкви, которая первоначально была воздвигнута на этом месте, не осталось ничего.[34]

В конце Королевской мили возвышалось аббатство Дома Святого Креста или, сокращенно, Святого Креста (в будущем Холируд). Оно было основано королем Давидом в 1128 году. Он отдал его монахам ордена августинцев, которые посвятили этот дом Истинному кресту, что в то время во всей Европе был популярным объектом поклонения. Близость аббатства к древнему королевскому замку и новой королевской резиденции с самого начала делала его весьма престижным. Вскоре там начали заседать церковные и национальные собрания. К концу века аббатство уже перестраивали в масштабах собора; таким образом, и от этого здания в его первоначальном виде не осталось ничего, кроме одного портала и найденного в результате раскопок плана церкви, что весьма скромно. Великолепное здание, заменившее эту церковь, также пострадало от времени, однако от него сохранился целый неф. «Работа зодчего здесь превосходна с эстетической точки зрения, — говорит авторитетный в этом вопросе источник. — Ее отличают высокие, элегантные пропорции и строгая чистота линий в соединении отдельных элементов».[35]

Архитектура настолько величественная была прежде неведома Шотландии; неудивительно, что это аббатство оказалось окружено легендами. Одна из легенд точно указывает дату его основания или, по крайней мере, возникновения идеи о его основании — 14 сентября 1128 года. В тот день король Давид и его приближенные выехали из замка на охоту. Каким-то образом отстав от преследовавших зверя компаньонов, Давид оказался у подножия утесов Солсбери. Там на него напал обезумевший от погони огромный белый олень. Король выхватил меч и стал защищаться, однако безуспешно. Вдруг над ним появилось облако, подсвеченное солнцем, из этого облака показалась рука и передала Давиду сияющий крест. Король погрозил оленю крестом, тот убежал и впоследствии был убит. Пораженный король так и не понял, в чем был смысл видения, пока в ту же ночь ему во сне не явился святой Андрей. Святой велел королю построить монастырь на том месте, где ему спасли жизнь, и посвятить святому кресту.

Как его ни называй, это было чудо, и важность послания была особо подчеркнута тем, кто именно его доставил. В конце концов, святой Андрей был одним из учеников Иисуса Христа. Хотя не вполне ясно, почему здесь, на краю света, чудо решил явить именно этот смуглый апостол со Средиземного моря, а не старый добрый местный святой вроде Кутберта или Освальда. Во всяком случае, культ святого Андрея в Шотландии начался именно во время короля Давида или чуть позже — вдохновленный не в последнюю очередь обретением реликвий, связанных с его именем. Прежде они хранились в Константинополе, до того как ангел велел греческому монаху святому Регулу (или святому Рулу, согласно небрежному шотландскому произношению) перенести их «к краю земли». Монах отправился в путь и решил, что достиг края света, добравшись до Файфа. Кораблекрушение выбросило его на берег у пиктского поселения Килл Риминн, вскоре переименованного в Сент-Эндрюс в честь драгоценного груза, который святой Регул привез с собой.[36]

* * *

Все это предстает в более серьезном свете в качестве части кампании короля Давида, направленной на повышение статуса страны и церкви этой страны. В частности, он желал, чтобы Сент-Эндрюс стал епархией, более не подчиненной Йорку, как было принято до того. Причиной было то, что архидиоцез Йорка, основанный в 625 году соратником святого Августин, Паулином, после Синода Уитби покрывал всю территорию Нортумбрии и простирался за ее пределы. Тогда не предпринималось ничего, чтобы сделать церковь Шотландии независимой, как стало независимым само государство. Этому вопросу предстояло быть решенным только в 1472 году.

Король Давид начал с того, что завоевал благосклонность папы. Именно ради этого он проявлял такую щедрость к церкви (насколько бы он ни был набожен в действительности). Его преемник, король Яков I, глядя на могилу Давида в Дунфермлине, сожалел, как много королевских земель было отдано священникам, монахам и монахиням. По словам Якова, Давид «был для короны прискорбным благословением». Бедняги калди в его планах, однако, не фигурировали. Пришлые августинцы, похоже, попросту выставили их из их уединенного жилища на Инчкейте.

Все это было весьма типично для Давида. Он ввозил в Шотландию из Англии и Европы новейшие монашеские ордена, которых в церкви воинствующей становилось все больше. Он даровал им места для постройки аббатств по всей Шотландии, со всеми прилегающими землями и привилегиями. Перечень его богоугодных дел, касающихся одного только Эдинбурга и земель непосредственно вокруг, долог. Кроме августинцев в монастыре Святого Креста в Шотландию также пришли цистерианцы, обосновавшиеся в аббатстве Ньюбэттл, и цистерианки, поселившиеся в Хаддингтоне, Северном Берике и Мануэле (рядом с Линлитгоу). Среди недавно основанных орденов крестоносцев король пожаловал тамплиерам место, названное в их честь Темплом, в Мидлотиане, а госпитальерам — обитель в Торфикене в Западном Лотиане. Кармелиты получили один монастырь в Лаффнессе и другой в Южном Куинсферри, где сегодня все еще сохранилась их безыскусная церковь. Тринитарианцам отписали монастырь в Дунбаре, в колокольне которого теперь селятся голуби. Король ввозил в страну монашеские ордена так же, как и прежде феодальную аристократию, с тем, чтобы сделать Шотландию более современной, создав в ней новые институты, ради которых населявшие страну народы могли отбросить прежние пристрастия и приобрести новые — по доброй воле или по приказу. Ему приходилось править весьма решительно, поскольку, пока он собирал сокровища на небе, на земле его политика часто вызывала недовольство подданных.[37]

Например, королю Давиду хотелось, чтобы монахи в аббатстве Святого креста полностью владели своей землей, со всем ее движимым имуществом до последней мелочи. Так, он запрещал местным жителям Мидлотиана, как это, видимо, было прежде принято, резать торф или пасти скот на землях, пожалованных монастырю. Его волновали не столько мелкие кражи и покушения на монастырское имущество, сколько проблема сращения нового социального института со старой системой прав и взаимных ожиданий; в данном случае, при достижении своей цели, последние он попрал полностью. Коренное население не видело во всем этом пользы для себя, пусть в конечном счете оно и выиграло кое-что от культурного и экономического стимула, данного Шотландии монашескими орденами, часто посредством связей с соответствующими европейскими орденами. Цистерианцы могли следить за тем, что там происходило, поскольку им необходимо было посещать капитулы в Европе. Это, возможно, помогло монахам Мелроуза, где король основал для них новое аббатство, развить активную торговлю шерстью с Англией и Фландрией. С другой стороны, это не помешало им ввязаться с долгую и ожесточенную распрю с местным населением Стоу, в холмах Мидлотиана, по поводу права на выпас. Простые крестьяне в тамошней церкви молились о помощи образу Девы Марии, который, как говорят, король Артур привез с собой из Иерусалима, а божьи люди, напротив, представали материалистичными и безжалостными. Таковы были трения, созданные новым порядком.

Однако другая религиозная реформа принесла народу непосредственную пользу, а не просто была навязана сверху. Эта реформа состояла во введении системы приходов, вначале в южной части Шотландии; всего в стране их в конце концов появилось более тысячи. До того религиозные нужды народа удовлетворялись у бесчисленных алтарей, в часовенках, местах поселения отшельников и прочих мелких культовых сооружениях, посвященных множеству святых, большей частью кельтских. Теперь в каждом приходе должна была быть построена каменная церковь, здание — руками прихожан, алтарь — руками самого священника, которому предстояло служить в этой церкви. Некоторые из таких церквей вышли весьма величественными, как, например, перестроенная Давидом церковь аббатства Дунфермлин: ее неф и западный фасад все еще сохранились; это главные памятники романской архитектуры в Шотландии. Среди строений того же стиля, расположенных в Лотиане, ближе всех к ней церковь Святого Кутберта в Долмени, хотя церковь Святого Бальдреда в Тинингэме также не могла в свое время сильно ей уступать. Большинство этих церквей сегодня сохранились лишь в виде фрагментов: в Бортфике, Даддингстоне, Галлене, Хаддингтоне, Киннейле, Кирклистоне, Лассуэйде, Апхолле. Однако подобные амбициозные строения сильно уступали в численности гораздо более скромным церквям, поднимавшимся по всей Шотландии, зачастую — просто коробкам за толстыми стенами из бутового камня, с маленькими окошками, а иногда и без колокольни. Их строгость, пусть и католическая по происхождению, сделала их вполне приемлемыми для пресвитерианцев четыре века спустя. Никакой другой социальный институт не послужил шотландскому народу столько, сколько приход и приходская церковь.[38]

* * *

Король Давид умножал не только замки и церкви, но и города с самоуправлением (бурги). Заложив Эдинбург в 1130 году, он положил начало политике создания бургов вообще в качестве дополнительного двигателя прогресса. К концу XIII века их было уже тридцать шесть. Запись собственно об основании Эдинбурга утрачена — или, возможно, никогда не существовала, поскольку первоначально права на самоуправление, вполне вероятно, даровались устно в ходе церемонии, совершавшейся при свидетелях. К тому моменту уже существовали Берик и Роксбург, сравнительно более ранние модели бургов. Эдинбург был выстроен по новому плану.

План этот был сложен и адаптирован к рельефу данной местности. Хай-стрит, или Королевская миля, представляла собой главную артерию города, шедшую вниз по Замковой скале до монастыря Святого Креста, где она входила в меньший по размеру бург Кэнонгейт, выстроенный специально для монахов. Посередине она расширялась, образуя рыночную площадь. К северу и югу от нее холм делился на равные части. Эта земля предоставлялась свободным жителям города с тем, чтобы они, не позднее чем через год и один день, построили на своем участке дом. Таким образом купцы и ремесленники оказывались обеспечены помещением для ведения дел. Им также полагались привилегии от короля — впрочем, не даром; было необходимо предотвращать как контрабандный вывоз, так и контрабандный ввоз товаров в бург. И по экономическим причинам, и по оборонительным весь город в целом должен был быть огорожен, возможно, сначала просто палисадом, однако упоминания о Западных воротах встречаются еще до 1160 года, а о Южных — в 1214 году.[39]

Целью всего было развитие торговли. Почему для этого был избран Эдинбург? Добраться до города было не так уж легко: он не стоял на реке, море было в целых двух милях, а в те времена торговля в больших объемах могла вестись только по воде из-за нехватки дорог и транспортных средств. Эдинбург долго оставался городом менее значимым, чем Берик и Роксбург. Возможно, некоторые еще менее крупные поселения (Абердин, Дунфермлин, Хаддингтон, Перт или Стерлинг) уже строили у себя мануфактуры и успешно вели торговлю из-за естественных преимуществ, данных им особенностями местности, в которой они были расположены. У Эдинбурга таких преимуществ не было. Напротив, если бы дело было в местоположении и топографии, на вершине Замковой скалы так никогда и не построили бы город. В Лейте или Мэсселбурге топография была более благоприятной. В сложившихся обстоятельствах Эдинбургу в будущем предстояло потратить немало времени и денег на устранение конкурентов.

Ключевое значение для выбора места имело то, что Замковая скала с незапамятных времен являлась местонахождением представителей центральной власти. Это была стратегическая точка, в которой прежде короли, странствовавшие по своим владениям, строили свои крепости. Они предпочитали ее всем прочим и осознавали преимущества, которые давало присутствие поблизости купцов и мастеров. Ради этого короли готовы были давать привилегии. Это была одна из многих великих побед, одержанная Эдинбургом над природой.

Королевские привилегии регулировали жизнь города таким образом, чтобы поощрить следующий обмен: свободные жители развивали мануфактуры и торговлю, а король получал доход с арендной платы за землю и в виде налога на их продукцию. Они могли также объединяться в торговые гильдии и торговать в безопасности под защитой короля. Они могли налагать пошлины, но при этом сами не платили налогов, распространявшихся на всю Шотландию. Они пользовались коллективной монополией на торговлю с другими странами в Эдинбурге и Мидлотиане, выменивая дары природы на заморские товары, главным образом из Фландрии и Германии. Все это было весьма выгодно.

В целом горожане процветали, хотя, строго говоря, экономика города едва ли могла сильно отличаться от экономики крепости на холме Трапрэйн, существовавшей за тысячу лет до того. Простой, чтобы не сказать примитивный, образ жизни в Лотиане до сих пор был завязан на продукты скотоводства, на шерсть, шкуры и так далее, обрабатываемые в семейных хозяйствах, прямо у себя во дворе, а не в мастерской. Возможно, любой намек на возникновение более коммерциализованного общества встречался местными жителями с недоверием; с другой стороны, новые навыки и товары не могли появиться просто так, сами собой. Поэтому король Давид оказывал особенно теплый прием иммигрантам, стремясь привлечь их меньшей арендной платой. Все вольные жители города — будь то местные скотты или англичане, фламандцы или французы — оставались свободны в том единственном смысле, который предполагался в то время, то есть были свободными арендаторами земли короля. Король учредил городской суд, где жители могли защищать свои интересы. Им разрешалось обращаться к суду Других вольных жителей. Хотя бы в таком ограниченном объеме, но самоуправление все же было введено.

Бургу повезло и еще кое в чем. Поскольку в виде бартерного обмена торговля никогда не смогла бы достичь достаточно высокой ступени развития, была необходима валюта. При короле Давиде в Эдинбурге (а также в Берике, Перте, Роксбурге и Стерлинге) были впервые отчеканены шотландские серебряные пенни. На них были изображены голова короля и скипетр. Для развития торговли также требовалась какая бы то ни было система законов. До сих пор в Шотландии не было единого свода законов; некоторые части страны до сих пор подчинялись собственным законам, кельтским или германским, унаследованным от предков. Это по крайней мере означало, что к ним без проблем можно добавить новый кодекс, специально для городов нового типа. Городская средневековая жизнь в Шотландии регулировалась «Законами четырех городов» (т. е. Эдинбурга, Берика, Роксбурга и Стерлинга). Берик и Роксбург, без сомнения, уже управлялись сами по себе, однако в отношении других эти законы явились еще одним нововведением короля Давида. Старейший из этих законов он позаимствовал практически слово в слово из соответствующей хартии Ньюкасла-на-Тайне, еще когда тот чуть не стал частью его королевства, поскольку он правил там от имени своего сына с 1136 по 1152 год. Остальным эта сторона жизни новой урбанизированной Шотландии обязана Давиду. Прогрессивный шотландский монарх продолжал укреплять безопасность и независимость своей страны с тем, чтобы она заняла достойное место наравне с другими европейскими королевствами.[40]

* * *

Безопасность и независимость обеспечили также и свободное развитие культуры. Шотландцы, похоже, всегда были тем, чем остаются и сейчас — обществом мужчин-шовинистов, на этом этапе переходящим от жестоких варварских принципов к идеалам героизма. Однако, пусть и в самом первом приближении, они по крайней мере хоть как-то начали принимать в расчет противоположный пол. В благородных кругах процветала куртуазная любовь, социальные и литературные конвенции идеализированной женской добродетели шли рука об руку с идеализированным мужским благородством. Все это звучит несколько слащаво, но прежние нравы были значительно хуже. Впоследствии из этого неожиданного источника на Британских островах, недавно подвергшихся вторжению норманнов, куртуазной культуре предстояло распространиться по всей Европе. Даже отважным рыцарям требовался отдых от завоеваний и кровопролития. Теперь они могли забыться в объятиях прекрасных дам.

Что бы там ни было в реальной жизни, куртуазная любовь вдохновила появление литературы, которую обогатили в том числе тексты британского корпуса об Артуре, Тристане и других легендарных фигурах. Тристан предположительно возник в доисторической устной традиции как герой поэмы, названной в его честь и записанной на старофранцузском во времена норманнского завоевания Томасом Британским. До нас она дошла только в отрывках. Об авторе ее не известно ничего, кроме того, что у него было много подражателей во Франции, Германии, Италии и Скандинавии, создавших один из лучших образцов средневековой европейской литературы. В Шотландию, пусть и забытый ранее, Тристан вернулся совсем недавно. В 1921 году в Перте рабочие обнаружили старый колодец, в который столетия назад уронили средневековый футляр для зеркала, украшенный фигурками людей. Их звали Тристрем, Изулд и Марсий.[41]

Однако даже популярность Тристана едва ли может сравниться с огромной любовью, до сих пор питаемой к романам артуровского цикла. Один из них, «Роман о Фергусе», был создан в Шотландии. Написал его некий Гильом ле Клерк, также на старофранцузском. Ученые полагают, что это произведение было создано для развлечения двора сына короля Давида, Вильгельма Льва, Вильгельмом Мальвезеном, королевским писцом, который со временем стал епископом Глазго и Сент-Эндрюса. Поэма изощряется в похвалах жителям Галлоуэя, поэтому она могла быть предназначена для того, чтобы сделать приятное Алану Галлоуэйскому, одному из друзей короля; они могли слушать поэму в зале эдинбургского замка. При этом она ориентирована и на широкие массы и потому могла также быть написана для новых жителей города, иммигрантов, благодаря которым Эдинбург заговорил отчасти и по-французски.

Во всяком случае, «Roman de Fergus» представляет собой первое популярное некельтское литературное произведение, созданное в Шотландии. Как и его аналог, поэма «Гододдин», он мало известен сегодня из-за экзотичности языка. Это произведение существует в двух списках, теперь хранящихся в Париже и Шантийи. Опубликованное в 1841 году клубом Абботсфорд, оно вышло на старофранцузском, на котором и было написано, без перевода или комментария, поэтому в нем нелегко узнать произведение шотландской литературы. Оно не произвело на общественность значительного впечатления до волны академического интереса, поднявшейся в конце XX века. Тем не менее это произведение все-таки принадлежит Шотландии.

Фергус, в честь которого названа поэма — народный герой, простой бедняк, который становится рыцарем короля Артура. Рассказ о его приключениях и злоключениях многословен и сбивчив в ниспровержении куртуазных добродетелей, которые он с первого взгляда превозносит. Достается и дворянам, и крестьянам. Среди огромных достоинств этого текста стоит отметить его пародийность. В Фергусе начинает зарождаться известный всем тип шотландца; нетрудно перечислить персонажей в этом же роде из других произведений, созданных в Эдинбурге: Калеб Болдерстон из «Ламмермурской невесты» Вальтера Скотта (1819), Робин Рутвен из «Личных воспоминаний и исповеди оправданного грешника» Джеймса Хогга (1823) или Дэвид Балфур в «Похищенном» Роберта Луиса Стивенсона (1886).

Поэма «Roman de Fergus» оказывается полезной и для историков. Ее сюжет забрасывает Фергуса из Галлоуэя на юго-западе Шотландии в замок Дунноттар на северо-востоке. По дороге главный герой оказывается в Эдинбурге.

Tout Lodian a trespassé

A un manoir est ostelé

C’on dist le Castel as Puceles…

Par le matin dou castel s’en ist

Et vient a un port desour mer

Que jou oï molt apeler

De plusieurs le Port la Roïne.

Illucques Lodian define

Et Escoce est de l’autre part;

La mer ces deux terres depart.

Он прошел прямо через Лотиан

И остановился в замке,

Называемом Замком Девственницы…

Утром он ушел из замка

И подошел к порту на берегу моря,

Который, как я слышал,

Люди называют Куинсферри.

Здесь кончается Лотиан,

А на другой стороне уже начинается Шотландия;

Эти две страны разделены морем.[42]

Поскольку во всех прочих случаях автора характеризует отменная точность в описании топографии, ему можно верить, когда он говорит, что в его время Лотиан и Эдинбург все еще не считались входящими в состав Шотландии, которая начиналась только у Форта. Прежняя граница Нортумбрии все еще продолжала пролегать в сознании людей. Однако вскоре название «Шотландия» стало ассоциироваться уже со всеми владениями королей скоттов. В итоге они выберут своей столицей Эдинбург.

Глава вторая

«Обрывистый город» (Роберт Луис Стивенсон)

Двадцатого августа 1769 года философ Дэвид Юм написал экономисту Адаму Смиту, что после долгих лет, проведенных во Франции и Англии, он наконец вернулся домой, в Шотландию. По Парижу он всегда будет скучать, а вот по Лондону с его «варварами (бродящими) по берегам Темзы» — ничуть. Как бы то ни было, ему было суждено оставаться в Эдинбурге до конца своих дней. Он решил посвятить время тому, что без ложной скромности называл «своим выдающимся талантом кулинара». С восторгом принятый во Франции, он вообразил себя великим поваром — и не просто скрупулезно следовал примеру французов, имитируя их haute cuisine (высокую кухню), но поднимал знакомые шотландские блюда на небывалую высоту, применяя при их приготовлении приемы, которые он изучил в этой мекке гастрономии. Прекрасно зная, как готовятся блюда классические, он предпочитал облагораживать традиционные шотландские блюда и наводить на них лоск: «В том, что касается говядины с капустой (очаровательное блюдо!) и баранины со старым кларетом, со мной не сравнится никто. Я также варю такой бульон из головы барашка, что мистер Кейт вспоминал про него целых восемь дней, а герцог Нивернуа пожелал пойти в подмастерья к моей служанке, чтобы узнать, как его готовят». Приглашения на изысканные обеды у Юма, не имевшие себе равных в том, что касалось еды, вина и беседы, ценились в столице Шотландии как никакие другие.[43]

Юму тогда было пятьдесят пять. Он был счастлив, он располнел. Другой его приятель, Адам Фергюсон, высмеял его в своем эссе «Прогулка в горы», в котором рассказывалась история о том, как Фергюсон однажды повел компанию поклонников просвещения на прогулку по родному Атоллу, на юге Грампианских гор. Современному читателю куда-то карабкающийся Юм должен представляться зрелищем крайне неправдоподобным. При одном лишь взгляде на любой его портрет, на эти пухлые щеки и живот, мы видим человека, не склонного карабкаться по холмам и, возможно, неспособного. Эссе Фергюсона, впрочем, написано скорее ради философской дискуссии, участников которой ему следовало бы поместить вместо гор в каком-нибудь уютном салоне. В описанной же обстановке Юм выглядел таким довольным, что в это было трудно поверить. В конце концов, он был атеистом: неужели убеждение в неизбежности конца радостей смертных не омрачало его жизнь? Этот вопрос настолько не давал покоя бессовестному надоеде Джеймсу Босуэллу, что тот явился к смертному одру Юма в 1776 году и спросил, «не беспокоит ли его мысль о полном исчезновении. Он сказал — ни в коей мере, не более, чем мысль о том, что он когда-то еще не существовал».[44]

Такова была частная жизнь образованных жителей Эдинбурга: природная проницательность в сочетании с космополитичной мудростью, обретенная в философии прошлого, в знакомстве с великими мыслителями настоящего или в революционных видениях будущего. Некоторые из их сочинений могут показаться немного безжизненными, а дискуссии, переданные в них — слишком сухой теорией. И все же часто в этих произведениях, благодаря явным или скрытым отсылкам к обыденной жизни современной авторам Шотландии, которую они знали лучше всего, ощущается чисто человеческая теплота. Все вышеописанное можно не в последнюю очередь наблюдать в восьми томах не самого лучшего, но самого объемного труда Юма, «Истории Англии» (1754–1762; в последующих изданиях текст часто подвергался пересмотру и редактированию). К этому сочинению Юм обратился из опасения, что не достигнет успеха как философ; ему требовался какой-либо источник дохода.

Несмотря на то, что труд Юма называется «История Англии», в нем часто говорится о Шотландии — гораздо чаще, чем на его месте говорил бы о ней англичанин, будь то тогда или сейчас. Этот факт сам по себе проливает свет на некоторые неясности, с которыми пришлось столкнуться шотландскому Просвещению, не в последнюю очередь касающиеся его собственной страны (о которой обычно предпочитали не писать, быстро переходя к более возвышенным или менее щекотливым темам). «История» то и дело обращается к теме патриотизма, однако в остальном тексте сочувствия к точке зрения шотландца явно не хватает. С учетом того, как горячо Юм поддерживал унию с Англией, подписанную в 1707 году, тем более удивительно, что он выбрал не общебританский, но более узкий, англоцентристский угол зрения. Еще более странно, с каким плохо скрываемым презрением он пишет о собственной стране в тех фрагментах текста, которые ей все же посвящает. Например, после многообещающего вступления об «интересе, который все цивилизованные народы» испытывают к «приключениям своих предков», он ведет себя так, будто германские предки шотландцев только одни и заслуживают того, чтобы о них говорить. Единственный его комментарий к ранней истории Шотландии относится к нашествию нортумбрийцев:

Насколько далеко [их] власть распространилась в глубину страны, теперь называемой Шотландией, неизвестно; однако несомненно, что все равнинные районы… были населены главным образом племенами, пришедшими из Германии; хотя сведений об экспедициях нескольких саксов-любителей приключений история не сохранила. Язык, на котором говорят в этих землях (чисто саксонский), является более убедительным доказательством этого факта, нежели несовершенные или даже малоправдоподобные летописи, которые навязывают нам шотландские историки.[45]

Юм не считает нужным сказать что-либо об остальных народах того времени, ни о бриттах, ни о пиктах, ни о гэлах. Союз двух последних племен в конце концов одержал победу над нортумбрийцами, и все же Юм позволяет им появиться в тексте только в виде бесцветных «других обитателей острова». О национальном составе современной ему Шотландии он пишет лишь, что «мы не будем вдаваться в какие-либо подробности такого малоинтересного дела».[46]

Как Юм подходит к историческому событию, явившемуся ключевым для существования всей нации — к войне за независимость? «Если у шотландцев и была до того какая-либо история, которую стоило бы называть историей, кроме той, что они подцепили среди разрозненных фрагментов английских исторических трудов, эти события, какими бы несущественными они ни были, заслуживают упоминания хотя бы постольку, поскольку являются частью истории других государств». Позже автор мимоходом отмечает то, что ранние шотландские летописи были уничтожены во время борьбы с Англией и уничтожались обычно англичанами. Юма-историка это едва ли заботит: «Невозможно, чтобы нация столь грубая обладала бы хоть какой-то историей, о которой стоило бы сожалеть». Так Эдинбург эпохи Просвещения смотрел на Эдинбург средневековый.[47]

* * *

А в средневековом Эдинбурге — если быть точным, 18 марта 1286 года — Александр III, король Шотландский, сидел у себя в замке и пил кроваво-красное вино.[48] Он был пра-пра-правнуком короля Давида. Его дед, Вильгельм Лев, правил в течение полувека (дольше, чем какой-либо другой шотландский монарх), с годами становясь все более и более праведным. Его отец, Александр II, стремился к тому, чтобы распространить свою власть на острова и горные районы Шотландии (он умер на Керрере в 1249 году), и поддерживал хорошие отношения с Англией, взяв в жены девицу из тамошнего королевского дома. Александр III вступил на престол в возрасте восьми лет. Вступление на трон ребенка прошло вполне безмятежно, чего нельзя сказать о нескольких подобных случаях в средневековой Англии. В Шотландии XIII века в целом царили мир и благоденствие.

С рассветом 18 марта 1286 года пришел конец и миру, и благоденствию. В тот день в Шотландии было ветрено — обычная северная весна, но для людей суеверных эта буря явилась подтверждением предсказания: настал судный день. Александр III слышал об этом предсказании и смеялся над ним, когда после заседания совета принялся за обед. Покончив с делами, он начал думать о плотской любви, не греховной, так сказать, но супружеской — которой он предавался с молодой француженкой, Иоландой из Дре. Он был женат меньше полугода. Александр оставил свою супругу в королевской резиденции в Кингхорне, на другом берегу Форта. Их разделяли двадцать миль плохой дороги и переправа. В своей семье Александр был последним из оставшихся в живых; прежде у него была жена, Маргарита Английская, два сына и дочь, вышедшая замуж за короля Эйрика II Норвежского. Кровь Александра III теперь текла только в его внучке Маргарите, трехлетней Деве Норвежской, жившей далеко за Северным морем. Шотландские дворяне приняли ее в качестве его наследницы, но и для короля, и для дворян, и для всего народа было бы проще, если бы он смог зачать с новой женой крепенького мальчугана, и как можно скорее — например, сегодня же. Внезапно он решил поехать к Иоланде. Советники отговаривали: разыгралась буря, ночью ожидали буран. Однако политическая необходимость подогрела плотскую страсть, и король отправился в путь в сгущающихся сумерках, в сопровождении всего трех оруженосцев.

Когда Александр III добрался до Долмени, паромщик также убеждал его повернуть назад. Король спросил, не боится ли он, на что этот Харон загадочно ответил: «Я не мог бы пожелать себе лучшей смерти, нежели в обществе сына вашего отца». На землю спустилась тьма; они плыли по бурным водам залива к Инверкейтингу, королевскому вольному городу. Там их приветствовал один из королевских слуг, Александр ле Сосье (Соусник), распорядитель той части кухни, которая занималась приготовлением соусов — он же городской судья Инверкейтинга. Он, в свою очередь, умолял Александра III не ехать, а остаться переночевать в его доме. Шотландцы любого сословия, дворяне, буржуа и крестьяне, уже тогда обращались к своему королю как к равному; это вызывало бы крайнее удивление англичанина более позднего времени. Повар Александр сказал королю Александру: «Государь, что вы собираетесь делать в темноте и по такой погоде? Сколько раз я пытался убедить вас, что езда по ночам не доведет до добра?»

Александр III не послушал и поспешил дальше вместе со своими оруженосцами и двумя местными проводниками по плохой прибрежной дороге по направлению к Кингхорну. Что случилось далее, никто не знает, известно только то, что эскорт и проводники потеряли короля среди разыгравшейся бури. На следующее утро его нашли на берегу со сломанной шеей. Теперь у королевства не было правителя — состояние для этой страны с ее феодальными законами непоправимое. Более сотни лет мужественные монархи вели страну вперед и сплачивали, добиваясь преданности от ее непокорных дворян, а через них и народа. Теперь корона переходила к болезненному ребенку, находившемуся в далекой чужой стране. Благополучие Шотландии оказалось под угрозой.

* * *

Прежде всего, пока страна ожидала прибытия Девы Норвежской, следовало заняться самоуправлением. В Скуне, откуда издавна правили Шотландией ее монархи, была созвана ассамблея графов, баронов и священнослужителей, провозгласившая себя «обществом страны».[49] Ассамблея избрала шесть опекунов, по два от каждого сословия, с тем, чтобы они правили страной, пока новая государыня не сможет короноваться как полагается. Властью их облекла вся нация в целом, поэтому они считали себя вправе созывать заседания парламента, заниматься государственной безопасностью, направлять послов в зарубежные страны и требовать клятв в верности. Одной из их целей было сохранение добрых отношений с королем Англии Эдуардом I, который, казалось, разделял их желания в этом отношении. Он даже предложил в 1284 году, чтобы Маргарита впоследствии вышла замуж за его наследника, Эдуарда, которого он только что сделал принцем Уэльским. Опекуны были не против, если при этом они по-прежнему могли быть уверены в будущей независимости и неприкосновенности Шотландии. В 1290 году они подписали с Эдуардом I Биргемский договор, в котором оговаривался брак, предложенный Эдуардом, но подтверждалось и то, что Шотландия останется «отдельным и свободным государством, не подчиненным Английскому королевству». Она будет по-прежнему жить по собственным законам, под своим монархом (даже если, в качестве консорта короля Англии, этот монарх будет часто отсутствовать). В этом договоре совершенно точно не содержалось ни малейшего намека на главенство Англии. И Эдуард I тут же ратифицировал его на сессии парламента, созванной в Нортхэмптоне. Однако через несколько месяцев опекунов достигла худшая из вестей: по дороге в Шотландию, на Оркнеях, Маргарита умерла. Ее тело, увезенное обратно в Берген, уже похоронили в тамошнем соборе.[50]

Что же теперь? В Шотландии не было не только монарха, но и его бесспорного преемника, лишь четырнадцать претендентов на престол. Одни оказались более решительными, чем другие, однако с самого начала основными претендентами были Роберт Брюс и Джон Баллиол. Брюс был пятым лордом Аннэндейла, потомком Робера де Брю, друга и фаворита короля Давида. Это семейство состояло в таких близких отношениях с королевским домом, что четвертый лорд Аннэндейла женился на Изабелле, пра-правнучке короля Давида. На этом и зиждились претензии Брюса. Сам еще будучи крепким мужчиной за шестьдесят, он мог, кроме прочего, предложить надежных преемников: у него был сын, тоже Роберт, в браке — граф Каррик, и внук, опять Роберт, будущий спаситель Шотландии, которому было тогда шестнадцать лет. Он только что приобрел формальный статус рыцаря, собственную лошадь и оруженосцев. Притязания Баллиола, правителя Галлоуэя, казались более весомыми. Он также был потомком короля Давида по женской линии (его матерью была Деворгилла, основательница колледжа Баллиол в Оксфорде), но линии более старшей, нежели Брюсы, и также имел сыновей.

Шотландцы не столько боялись победы одного из этих претендентов, сколько спора между ними, который мог выродиться в гражданскую войну. Вот почему опекуны предприняли роковой шаг и обратились к Эдуарду I как к арбитру в этом споре. Волк сбросил овечью шкуру: Эдуард устроил так, что престол занял Баллиол, но на условиях, которые превращали его в вассала английского короля, в «Пустой камзол», как говорил народ. Эти события раскололи общество; дворяне перессорились, люди попроще ожидали худшего, которое вскоре и постигло страну. Эдуард I фактически осуществил бескровный захват Шотландии. В 1291 году, убедившись, что признан в Шотландии как ее сюзерен, он с триумфом прошел по всей стране с заходом в Эдинбург, а затем оставил ее Баллиолу.

Баллиол стремился быть шотландцам добрым королем, но Эдуард I вел себя так безрассудно, что разрыва с ним долго ждать не пришлось. Началась война. Шотландцы предусмотрительно обратились за поддержкой к французам — в соответствии с условиями Старого Союза. Эдуарду I пришлось биться на двух фронтах, но он сделал вид, что ничего против этого не имеет. Сначала он принялся за Шотландию и весной 1296 года выступил к Берику, который все еще оставался крупнейшим и богатейшим вольным городом страны. Осада длилась месяц, после чего Эдуард ворвался в город и перебил жителей. Затем он обратил в бегство шотландскую армию, встретившую его под Дунбаром 27 апреля. Через неделю он занял Эдинбург.

К середине лета Баллиол сдался. Теперь Эдуард I стал проводить гораздо более радикальную политику в отношении Шотландии, направленную на уничтожение ее национальной самобытности и государственности. Так погибла в огне большая часть древних летописей. То, что англичане не уничтожили, они украли, увезя с собой богатую добычу: казну, драгоценности, столовую утварь, предметы роскоши. Среди присвоенного был и Черный крест святой Маргариты из Эдинбурга, а также Камень Судьбы из Скуны. Этот камень поместили в Вестминстерском аббатстве, под сидение трона святого Эдуарда, где он и оставался до 1996 года, пока его не возвратило английское правительство, испытывающее большую симпатию к Шотландии. В замке Эдинбурга Эдуард I разместил гарнизон, как и в Берике, Роксбурге и Стерлинге, а также других крепостях.[51]

* * *

И все же сопротивляться англичанам шотландцы не перестали. Едва успел пройти год, как они вновь поднялись под предводительством Уильяма Уоллеса, которому удалось настолько собраться с силами, что он даже одержал над англичанами победу при Стерлинге. Хотя восстание под его предводительством началось к северу от Форта, похоже, он считал главным для себя освободить Лотиан. Во всяком случае, его маневры заметнее всего угрожали Эдинбургу и другим занятым англичанами цитаделям. Именно здесь он рискнул сразиться с войсками, брошенными против него Англией, еще раз, при Фолкирке, в 1297 году. Поражение Уоллеса обернулось необходимостью вести партизанскую войну, которая закончилась предательским пленением и страшной казнью в 1305 году. В итоге все эти события привели лишь к упрочению власти врага в Лотиане.

Роберт Брюс, седьмой граф Аннэндейла и второй граф Каррика, бывший в 1290 году рыцарем-новобранцем, заместил Уоллеса на посту вождя национального сопротивления — в качестве короля Шотландии. Возобновив претензии своей семьи на престол, он поспешно прибыл в Скуну и там был коронован в 1306 году. Вскоре он изменил расстановку сил таким образом, что англичане перешли в оборону, хотя перед этим ему пришлось потерпеть несколько весьма обескураживающих поражений. Вначале враг вытеснил его к северным и западным твердыням Шотландии, а потом и за ее пределы, на остров Ратлин, где Брюс вновь обрел волю к сражениям, наблюдая за пауком, снова и снова упорно сплетавшим паутину. Наконец он отправился в Шотландию, в родной Каррик. Там также разместились захватчики-англичане. Но здесь, в отдаленных районах страны, их власть была не так сильна из-за того, что провизию приходилось доставлять издалека по мало приспособленной для передвижения местности.

В мае 1307 года король Роберт одержал первую крупную победу при Лаудонском холме в Айршире над Эймером Валенсийским, посланником Эдуарда II в Шотландии. Умело выбрав поле боя, он заставил англичан драться узким фронтом, так что их численное превосходство оказалось бесполезным. Шотландцы атаковали настолько решительно, что англичане обратились в бегство. Эту тактику Брюс, однако, более не применял. Напротив, в будущем он избегал ожесточенных битв, в которых нельзя заранее быть уверенным в положительном исходе дела. Вместо этого он начал партизанскую войну, нападая внезапно, истощая ресурсы, приводя силы противника в беспорядок и даже применяя тактику выжженной земли, чего бы это ни стоило шотландцам.

Делу помогло то, что главный его враг со временем сошел со сцены. В июле 1307 года Эдуард I, в возрасте шестидесяти девяти лет, умер в Бург-он-Сэнде, прямо у границы, и как раз тогда, когда подготавливал очередную вылазку в Шотландию. Разница между Эдуардом I и Эдуардом II не замедлила сказаться. В ходе кампании, запланированной прежним монархом, войска добрались только до Айршира, где новый монарх их бросил. В Шотландии его не видели еще три года. Это дало королю Роберту возможность отправиться в длительный поход по отдаленным районам страны и осуществить много дерзких операций против ничего не подозревающего противника. Он стремился воодушевить шотландцев и измотать англичан настолько, чтобы последние решили, что с них хватит, что эту войну выиграть нельзя и что им лучше отправиться восвояси. Это ему удалось почти с самого начала.

Сразу после битвы при Ааудонском холме подданные Брюса формально реквизировали земли Аннэндейла, устраивая засады на английские конвои, проходившие по их территории. К концу 1307 года как лорды, так и крестьяне центральных районов Пограничья «вероломно присоединились к Роберту Брюсу». Это означало, что он уже подчинил себе юг Шотландии от побережья до Айршира и до самых английских твердынь в Роксбурге и Джедбурге. Что до севера Англии, то вскоре против Брюса продолжали держаться лишь замки и укрепленные бурги. Летом 1308 года шотландцы захватили Абердин. Тем самым англичане этот порт потеряли, а шотландцы смогли возобновить торговлю с Европой. К весне 1309 года король смог созвать первый парламент в Сент-Эндрюсе, который отправил гонцов к Филипу IV Французскому, чтобы напомнить тому о Старом Союзе.[52]

* * *

Власть в Шотландии принадлежала тому, в чьих руках находились замки. В лучшие свои времена Эдуард I владел четырьмя десятками больших и малых замков. Отвоевывание замков шотландцами шло медленно. К концу 1310 года король Роберт, как нам известно, захватил или разрушил не более чем девять второстепенных замков. Согласно историям, которые шотландцы рассказывали у костров впоследствии, когда война уже давно закончилась, эти замки часто отвоевывали с помощью смекалки народные герои. Правда это или нет, эти сведения можно трактовать двояко. Либо это означает, что король, начиная свой путь без всякой поддержки, легко завоевывал преданность шотландцев, к тому предрасположенных. Либо же у него до сих пор не было в распоряжении достаточно воинов или средств для того, чтобы взять приступом хоть сколько бы то ни было укрепленную крепость или форт. Если это удавалось, он приказывал такую крепость разрушить. По крайней мере, каждая разрушенная крепость являлась своего рода вехой, так как противнику было трудно восстановить ее и заставить функционировать в прежнем режиме. Это может объяснить неспособность Эдуарда II сразу сообразить, как можно противодействовать шотландским повстанцам. Без дорогой и трудозатратной программы по восстановлению замков или возведению новых он мало что мог сделать для того, чтобы перехватить инициативу или отвоевать потерянные территории. Эдинбург, с его весьма важным со стратегической точки зрения местоположением, был ключевым замком ко всей стране. Англичане, удерживавшие его более десяти лет, вдруг обнаружили, что им стало труднее подвозить продовольствие, так как в Эдинбурге не было гавани. Но даже тогда они вряд ли считали, что их власть над Эдинбургом когда-либо закончится — здесь, в самом сердце земли, где королевство скоттов перед гибелью достигло полного расцвета. Укрепления защищали самое большее 325 солдат Эдуарда II; единственное, что им надо было сделать, это пересидеть наступающие годы партизанской войны, так как оборона была гораздо крепче той, которую могли пробить скотты теми силами, которые им удалось собрать — или, по крайне мере, так казалось. В замке командовал английский комендант, а в бурге внизу правил бал английский шериф. Эти двое принадлежали к сотням чужестранных чиновников, назначенных захватчиком, чтобы управлять запуганной страной. Они действовали или пытались действовать так, будто в их праве вершить судьбы города никто не сомневался, и для этого им приходилось напускать на себя надменный вид, делая хорошую мину при плохой игре.[53]

Вместе с другими городами — Бериком, Роксбургом и Стерлингом — Эдинбург защищал «твердыню Лотиана», группу крепостей, выстроенных по углам неправильного четырехугольника, бастион английской власти в Шотландии. Крупные замки, выстроенные по периметру (особенно те из них, что были расположены на основных маршрутах движения), поддерживались меньшими замками в Кейверсе, Дирлтоне, Дунбаре, Хаддингтоне, Линлитгоу, Ливингстоне, Лаффнессе, Селкирке и Йестере: это была основательная защита, по каким угодно меркам. Поставлять пищу, прочие припасы и оружие можно было из находившегося в безопасности Берика, служившего окном в Англию. Если на суше обозы подвергались нападениям или даже оказывались захвачены повстанцами, кораблям Эдуарда II ничто не угрожало. Эти постоянные подпитки делали положение Англии весьма прочным.[54]

* * *

И все же эти замки, как показало время, не были неуязвимыми. При приближении короля Роберта положение англичан значительно пошатнулось. Когда народ ясно продемонстрировал, кому принадлежали его симпатии, английским гарнизонам пришлось заниматься обеспечением своей безопасности самостоятельно. Победить их превосходящими силами местные жители не могли, и все же англичанам приходилось заключать с местными определенные сделки, если они хотели выполнить поступающие из Лондона приказы и удержаться в Шотландии. Термин, используемый в документах того времени для определения часто практиковавшихся соглашений, — tribute. Переводить это слово, исходя из современного значения (ценности, подносимые подчиненным повелителю; дань), неправомерно, так как смысл его там и тогда был совсем другим; английские гарнизоны и не думали признавать шотландского короля. В действительности этот термин обозначал тогда временное перемирие, достигнутое путем шантажа.

Эдвард II испытывал большой соблазн санкционировать эти перемирия, поскольку у него не было другой возможности оказать поддержку английским военачальникам, стремившимся хоть как-то удержать свои позиции. Члены его совета в 1308 году даже составили документ, регламентирующий это явление. Они постановили, что хотя их государю и не следует самому заключать перемирия с жалким мятежником вроде сэра Роберта де Брюса, «хранители порядка в Шотландии могут их заключать на такой долгий срок, на какой только возможно, как они уже делали своей властью или по указаниям свыше». Совет обманывал сам себя, полагая, что имеет дело с нечастым временным явлением, имеющим место в далекой стране, о которой он ничего не знал. Тактические компромиссы не могли скомпрометировать английского владыку, разумеется, но на деле они оказывались не более чем уступками, вызванными прискорбной необходимостью выиграть время для доставки продовольствия или укрепления гарнизонов. И дело было даже не в том, что король связан заключенным им же перемирием, как вынуждены были признать противники подобных соглашений. «Он волен нарушить такое перемирие, когда ему заблагорассудится, если другие пойдут на подобную уступку; если же они этого не сделают, перемирие можно заключить и без этого». Совет выдавал желаемое за действительное. Эдуарду II приходилось идти на перемирия потому, что он был неспособен к эффективным действиям. Ему не приходилось платить за перемирия, поэтому они были дешевле военных действий. А поскольку ему не приходилось за них платить, то не приходилось и поднимать ради них налоги; в противном случае ему пришлось бы обращаться к парламенту и идти на множество уступок по вопросам внутренней политики под давлением своих несговорчивых английских подданных. Он предпочитал терпеть и даже поощрять практику заключения перемирий.[55]

Эта практика оказывалась слишком простой и легкой для короля, остававшегося в четырехстах милях от Шотландии — ему не приходилось иметь дело с последствиями решений непосредственно на месте. В действительности же он совершал большую ошибку. Во-первых, эти перемирия делали короля Роберта лицом, облеченным законной властью в Шотландии даже для оккупантов-англичан, не говоря уже о шотландцах. Что бы ни собирались противопоставить этому Эдуард II и его советники, они не могли даже делать вид, что действуют в соответствии с каким-либо высшим конституционным или политическим принципом; им приходилось брать, что дают, иными словами — идти на компромисс. Во-вторых, перемирия давали королю Роберту то, чего ему больше всего не хватало, то есть надежный источник провизии и денег для солдат. С самого начала он не гнушался вымогать ресурсы, необходимые для освободительной войны, хотя бы только потому, что тогда речь шла фактически только о его собственном выживании. Результаты, которых он достиг, оправдали такое поведение в его собственных глазах и в глазах других.

Короче говоря, перемирия не могли решить задачи, стоявшей перед Эдуардом II. Через один-два года он даже обратился к той самой альтернативе, которой стремился избежать с помощью временных перемирий — безрезультатно. В 1310 году он предпринял еще одно вторжение с тем, чтобы укрепить свою власть в Лотиане и отбросить войска шотландцев. Этот поход продемонстрировал то, насколько успешно король Роберт к тому времени очистил север и запад Шотландии от англичан. Как бы то ни было, Эдуард II отправился в поход слишком поздно и военные действия пришлись на неудачное время года, а затем он также потерял массу времени, неспешно переезжая от одного гарнизона к другому, чтобы усилить их и реорганизовать. На западе он дошел до Ренфрю, затем вернулся через Линлитгоу и Эдинбург и в начале ноября отправился морем в Берик. Двигаться дальше ему было трудно, так как у него кончился фураж, а солдаты вернулись домой, поскольку по закону они были обязаны служить только сорок дней. Король Роберт применил обычную тактику: он отступил на север и не дал втянуть себя в бой. Он вернулся тогда, когда англичане отступили. Собрав оставшиеся силы, Эдуард II опять оттеснил шотландцев. Они снова не приняли боя, поэтому Эдуард осел в Берике. Он оставался там до лета 1311 года, когда ему пришлось повернуть на юг, не добившись ничего, и вернуться к английскому парламенту.[56]

* * *

Тогда король Роберт воспользовался возможностью двинуться на Лотиан. Возможно, этот район Шотландии пострадал меньше других. Некоторые историки предполагают, что он легче поддался оккупации, поскольку люди там говорили на диалекте английского языка. Однако они никогда не принадлежали к английскому королевству как таковому (только к прежней Нортумбрии). Они также никогда не были подданными норманнских королей Англии, предков Эдуарда II, которые прибыли из Франции в 1066 году, через полвека после того, как Лотиан был аннексирован Шотландией; они не могли испытывать по отношению к Эдуарду переданных по наследству верноподданнических чувств. Напротив, когда во время кризиса 1290 года пришло время решить, с кем им идти, жители Лотиана остались верны Шотландии — а в начале войны боевые действия велись главным образом в этом краю.

Разумеется, со временем эти патриотические чувства оказалось питать сложнее. Английская оккупация не пощадила местных обычаев: шотландские землевладельцы, отказавшиеся покориться, были лишены своего имущества в пользу жадных до наживы пришлых англичан. Феодальный уклад возлагал на вассалов обязательство следовать за сюзеренами, и все же творившаяся вокруг несправедливость вызвала небывалое сопротивление, явившее поразительное мужество шотландского народа. В Балленкрифе и Лаффнессе в Восточном Лотиане сохранились записи о том, как новому английскому хозяину пришлось выселять арендаторов, подозреваемых в сочувствии к сопротивлению.[57]

Возможно, Эдуард II не сумел полностью осознать сложившуюся ситуацию, но один из камбрийских источников, «Хроника Ланеркоста», понимал ее отлично:

Во время этой войны шотландцы были настолько разобщены, что часто отец стоял за шотландцев, а сын за англичан, или один брат — за шотландцев, а другой за англичан, или даже один и тот же человек вначале был на одной стороне, а потом перешел на другую. Однако все или по крайней мере большинство шотландцев, которые приняли сторону англичан, были неискренни или сделали это, чтобы спасти свои земли в Англии, ибо душой — если не телом — они всегда были со своим народом.[58]

Король Роберт не только нападал на оккупантов у себя в Шотландии, но также переносил военные действия далеко за границу, на собственную территорию врага. Жители Нортумберленда и Камберленда вскоре начали проситься в вассалы к Роберту — не потому что хотели стать шотландцами, а потому что это был для них единственный способ удержать его на расстоянии. Роберт же, со своей стороны, никогда не видел разницы между шотландцами, все еще находящимися под игом Англии в Лотиане, и настоящими англичанами за границей. И там, и там он вел беспощадную партизанскую войну, и никто не мог чувствовать себя в безопасности.

В отдалении от Эдинбурга и других твердынь жителям Лотиана повезло меньше; они не могли рассчитывать даже на то, что присутствие англичан сможет держать на расстоянии войска Брюса, не то что на защиту. Разобщенные и безоружные, они стали бы легкой добычей для тех, кто решил их запугать. Неудивительно, что и они сами, и их повелители также начали предлагать и заключать перемирия, иными словами, выпрашивать у короля Роберта обещания, что его войска не станут на них нападать. До нас дошло очень мало сведений о подобных перемириях в этом регионе; информация о том, кто их заключал, сколько они стоили и сколько продолжались, остается крайне обрывочной. Однако за три года до битвы при Бэннокберне в 1314 году таких перемирий было по крайней мере пять.

Одно из них, заключенное зимой 1311/12 года, после того, как Эдуард II направился к югу из Берика, длилось четыре месяца. Король Роберт преследовал его в том смысле, что долго шел со своими войсками по его следу, «разрушая все» на своем пути и дойдя в итоге до Корбриджа в Нортумберленде. Он угрожал местным жителям, требуя для своих воинов безопасности от меча и огня, вымогал золото и скот (который можно было легко перегнать на север на обратном пути). Если ему не могли или не желали заплатить, он позволял своим бойцам грабить, крушить и жечь — хотя самих людей как мог щадил.[59]

В ходе этих военных действий король Роберт учинил в Лотиане такой же разгром. Англичане, в конце концов, все еще выполняли функции гражданской власти, какая бы она ни была, в Эдинбурге, Берике и Роксбурге. Там, где английский режим поддерживали местные землевладельцы (в том числе шотландцы), арендаторы обычно считали себя обязанными следовать их примеру. Среди таких землевладельцев был Патрик, граф Дунбар, поклонившийся Эдуарду I в 1291 году и потом отказавшийся предать его (даже несмотря на то, что другие поклявшиеся в верности одновременно с ним — в том числе, что показательно, Брюсы — отказались от своих обещаний). За верность он заплатил высокую цену. И все же он до смерти хранил верность Эдуарду, и только после битвы при Бэннокберне его сын перешел на сторону короля Шотландии. Сосед и родич Дунбара, Адам Гордон из Гордона, последовал тем же путем и пережил 1314 год с тем, чтобы его приложенное не к месту благородство было вознаграждено хотя бы королем Робертом, новым монархом. В данном случае тот явил пример своей неслыханной щедрости, сделав Гордона своим послом в Риме.

Тогда, однако, всему этому еще только предстояло совершиться, и в 1311 году ни Дунбар, ни Гордон не предполагали, что их землям и людям предстоит снова испытать то, что те уже только что испытали, когда король Роберт крушил все на своем пути на юг. В результате, до февраля 1312 года «те в графстве Дунбар… что все еще были подданными короля Англии, были обложены ради заключения перемирия весьма высоким налогом». Это как бы подразумевало, ради успокоения совести обоих лордов, что они не были и не будут подданными короля Шотландии. Их действия были позднее оправданы как необходимые «для обеспечения безопасности страны и их вассального положения». Перемирия были выгодны для обеих сторон. Более того, Эдуард II разрешил Дунбару и Гордону переговоры о продлении перемирия. Это им в конце концов удалось, однако сколько перемирие в итоге продолжалось, неизвестно. Позднее в том же году английские шерифы и коменданты в Лотиане получили распоряжение собрать средства на, предположительно, третье соглашение, при этом Эдинбург уплатил четверть общей суммы; как бы то ни было, в июне 1313 года это перемирие все же закончилось. Последовало еще одно, продолжительностью в 15 дней. Затем еще одно — в пять месяцев; оно стоило графству Дунбар 1000 четвертей зерна.[60]

В этих условиях сельское хозяйство, торговля и сама жизнь в Лотиане начала разваливаться даже там, где стояли английские войска: следствие 1312 года показало, что стоимость имений, отобранных англичанами у шотландцев, упала наполовину. И все же те беды, на которые обрекали шотландцев заключенные ими перемирия, все равно не гарантировали защиты от насилия, которой они ожидали взамен. Английские военачальники вели себя так, будто их не касались никакие соглашения, заключенные между шотландцами. Их солдаты забирали урожай, предназначенный для оплаты перемирия, и реализовывали его в свою пользу. Одним из мотивов, безусловно, был упадок боевого духа. Некоторые гарнизоны оказались отрезаны и не получали жалованье месяцами. Солдаты срывали раздражение и негодование на тех, кто оказывался ближе всего — не на невидимых партизанах, а на невинных мирных жителях, просто оказавшихся в неудачном месте в неудачное время. Военачальники этому потворствовали, поскольку, возможно, и сами находились в том же состоянии духа. Когда Эдуард II устроил им выговор за притеснение тех, кто еще был его подданными, они просто заявили, что соответствующий королевский приказ до них так и не дошел. Народу Лотиана приходилось не только платить шотландскому сопротивлению за то, что оно держалось от них на расстоянии, но и платить оккупантам-англичанам, чтобы те их не трогали.[61]

* * *

В Эдинбурге солдаты вели себя хуже всего. Они нападали на горожан, били и грабили, бросали их в тюрьму и требовали выкуп. Все это самым печальным образом сказалось на экономике: за последний год правления англичан город сумел наскрести жалкие 35 фунтов налогов, меньше, чем уступавший ему по размеру Роксбург. Народ оказался меж двух огней. В своей петиции королю они жаловались, что им сначала приходится изыскивать средства для выкупа взятых в заложники местных жителей, а потом еще и средства для того, чтобы избежать репрессий со стороны шотландского сопротивления за нарушение перемирия. Когда олдермены пришли к сенешалю замка с жалобой, они также угодили за решетку. Гордон возмущался так яростно, что также был посажен в тюрьму. По крайней мере, крупный землевладелец мог получить сатисфакцию. Гордон отправился в Вестминстер, чтобы высказать протест Эдуарду II лично. Король освободил главнокомандующего Эдинбургом от занимаемой должности и издал новые указы для солдат, которым предписывалось прекратить все действия, способные поставить под угрозу перемирия. Король также выплатил задолженность по жалованию. Однако шотландцам от него досталось лишь благодарственное письмо. В Берике дело обстояло не лучше. Здесь солдаты задирали «горцев», приехавших на ярмарку. Если те отказывались платить выкуп на месте, их убивали, а трупы сбрасывали в Твид. Было ясно, что, если уж за безопасность приходится платить, то покупать ее лучше у короля Роберта, а не у Эдуарда II.[62]

Англичане проигрывали, но все еще держались за замки Лотиана, осаждать которые шотландцам было едва ли по силам. У шотландцев не было ни новейших видов оружия, наподобие осадных машин, чтобы метать камни в укрепления, ни обученных солдат, чтобы обслуживать эти машины, ни даже еды, чтобы кормить солдат, которым пришлось бы сидеть у стен города неделями.

Шотландцы гордятся своей находчивостью и бравадой. За неимением лучшего, они обратились к обычным инструментам мастеровых, веревкам и железным крюкам — чтобы делать штурмовые лестницы. Эти импровизированные приспособления были достаточно легки для того, чтобы их могла нести с собой пара партизан, которые подкрадывались к стене крепости долгой зимней ночью, выискивали удачное место и забрасывали лестницу на парапет. Затем их товарищи карабкались наверх и перелезали через укрепления. Первая атака, проведенная по этому нехитрому плану, стала бы сенсацией — если бы ее удалось осуществить. Берик, стоящий на границе, был основным лагерем всех оккупационных войск. Ночью 6 декабря 1312 года король Роберт отправил своих солдат на приступ, однако в крепости залаяла собака и, к разочарованию шотландцев, подняла тревогу. Берику суждено было вернуться к шотландцам только в 1318 году.[63]

Следующей целью был Стерлинг. Брат короля Роберта, Эдуард, осадил город весной 1313 года; он предпочитал традиционные методы осады. Эдуард был также человек отважный и настоящий рыцарь, пусть и немного упрямый. Вместо того чтобы воспользоваться веревочными лестницами с крюками, он втянул шотландцев в пакт, поставивший под угрозу осторожную стратегию последних семи лет. Эта осада изменила весь ход войны, которую шотландцы до сих пор вели, избегая особо ожесточенных боев с англичанами. Эдуард получил от Роберта выговор, но было уже поздно. Сделка, заключенная с главнокомандующим Стерлинга (кстати, тоже шотландцем) сэром Филипом Мобреем, давала гарнизону год, до следующего дня середины лета. Если к этому времени ни одна английская армия не сможет подойти к замку ближе, чем на три мили, Мобрей признает, что замок ему не удержать, и сдастся. Возможно, Эдуард Брюс полагал, что покупает Стерлинг задешево, поскольку в Англии связи между монархией и дворянством уже были более или менее прерваны. И все же это был спор между своими, и обе враждующие стороны не преминули бы вместе обратиться против внешнего врага, а тем более — против шотландцев, которые тогда оказались бы втянуты в открытое сражение, в ходе которого их бы, разумеется, разбили наголову. Таким сражением станет битва при Бэннокберне 23 июня 1314 года.

Тем временем, несмотря на первую неудачу, шотландская способность к импровизации проявила себя во всем блеске в Роксбурге и Эдинбурге. Оба этих замка были оснащены всем, чтобы выдержать долгую осаду, и оба пали с разницей всего в месяц. Ночью с 19 на 20 февраля 1314 года отряд под предводительством лучшего друга короля Джеймса Дугласа — или Черного Дугласа — вскарабкался по стене Роксбурга. Все были закутаны в темные плащи, скрывавшие доспехи. Их веревочные лестницы были сделаны неким Симом из Лидоуса, который имел честь первым перебраться через стену. Звон крюка на конце лестницы обратил на себя внимание часового, который подходил узнать в чем дело как раз тогда, когда Сим перебирался через стену. Сим пронзил англичанина ножом, и шотландцы ворвались в крепость. Был последний день Масленицы, и гарнизон пировал, готовясь к лишениям поста. Прежде чем англичане смогли понять, что происходит, шотландцы перебили их или захватили в плен. Замок был частично разрушен и приведен в негодность.

Эдинбург пал тремя неделями позже. Его захватом руководил Томас Рэндолф, граф Морэй. Какое-то время он осаждал замок. Боевой дух защитников упал настолько, что они стали подозревать своего военачальника, Пьера Либо, французского наемника, в предательстве (и, возможно, были правы, так как после того как замок был взят, Либо поступил на службу к шотландцам, с тем чтобы вскоре быть казненным за измену). Собственные подчиненные заковали Либо в цепи и выбрали себе другого командира. Осада продолжалась до марта 1314 года, и все равно Морэй ничего не добился. Затем, побуждаемый примером Дугласа и его подвигом в Роксбурге, Морэй предложил награду тому, кто сможет подняться по стене. Несмотря на то, что стена вырастала прямо из высокой Замковой скалы, такой человек нашелся. Это был Уильям Фрэнсис, родом из Эдинбурга, воспитанный в замке, где служил его отец. Этот юноша встречался с девушкой, жившей на Хай-стрит, и ему часто приходилось пробираться в замок в темноте. Ночью 14 марта шотландцы сделали вид, будто собираются атаковать укрепления; английский гарнизон поспешил отбивать их атаку. Тем временем Уилли со своими товарищами дюйм за дюймом поднялись по северному обрыву скалы и забросили веревочные лестницы на стену. Сверху они расправились с часовыми, бросились к воротам, открыли их и впустили шотландцев на Замковый холм. Все англичане были перебиты. Король Роберт, по своему обыкновению, велел сравнять замок с землей. Около двадцати лет на этом месте пасся скот.[64]

* * *

Война продолжалась еще дюжину лет. Только в 1327 году обе воюющие стороны возжелали мира. В Англии на трон взошел новый король, Эдуард III, коронованный в результате переворота, осуществленного его матерью, королевой Изабеллой, и ее любовником Роджером Мортимером. Они заключили Эдуарда II в замке, где его ожидала скверная смерть. Пришествие к власти нового монарха означало, что с прежними распрями можно покончить. Со своей стороны, король Роберт теперь желал мира так жадно, потому что чувствовал, что скоро умрет и должен будет оставить свою страну четырехлетнему сыну Давиду. Поэтому предложенные им условия выглядели даже чрезмерно выгодными для Англии. Они были изложены в Эдинбургском договоре, положившем конец тридцатилетней борьбе за независимость.

Главная мера предосторожности состояла в том, что короля Роберта по этому документу признавали королем Шотландии без оговорок; то есть, Эдуард III соглашался отступиться от всех претензий на страну. В остальном же шотландцы принимали все условия англичан. Например, юный Давид был предложен в качестве кандидата в супруги маленькой сестре Эдуарда III, Джоанне, с тем чтобы королевские семьи снова смогли объединиться; англичане с энтузиазмом согласились. Планировалось даже что-то вроде союзнических отношений между Шотландией и Англией, однако они так и остались на бумаге — и тем не менее все эти условия пролили целительный бальзам на уязвленную гордость англичан.

Король Роберт устроил так, чтобы английская сторона прибыла для подписания этого договора к нему, а не наоборот. Заранее, в феврале 1328 года, в Эдинбурге было созвано заседание парламента. Это был двенадцатый созыв парламента за правление Роберта Брюса; ему еще предстояло сделать многое, однако король Роберт придавал большое значение тому, чтобы на заседании народ был представлен как можно более полно. Он призвал «епископов, аббатов, графов, баронов, фригольдеров и шесть представителей различных городских обществ, наделенных по этому случаю особыми полномочиями». Вольных горожан он приглашал на заседания парламента и раньше, пусть и не постоянно. С тех пор их присутствие стало нормой и скрепило договор об обмене королевских милостей на коммерческую поддержку государства. Через две недели прибыли английские послы, уполномоченные урегулировать все нерешенные проблемы, связанные с подписанием договора. Король Роберт к тому моменту был болен, вернее — уже прикован к постели. Обе стороны подписали мирный договор 17 марта «в покоях внутри монастыря Святого Креста в Эдинбурге, где лежал государь».[65]

Эдинбург как никогда прежде походил на столицу. И все же король Роберт там не задержался. Родом он был с запада, из предгорий. Туда он и вернулся, чтобы окончить свои дни в родном краю. Всего через год с небольшим, 7 июня 1329 года, он умер в простом деревенском жилище, построенном собственными руками — в Кардроссе у реки Клайд, откуда видны горы.

Однако перед смертью король Роберт оказал Эдинбургу последнюю неоценимую услугу. Хотя при подписании договора этот город исполнял роль столицы страны, само подписание состоялось в монастыре Святого Креста. Едва ли события могли разворачиваться иначе, поскольку замок лежал в руинах. И маловероятно, что город уже успел прийти в себя после английской оккупации. 28 мая 1329 года, за десять дней до смерти, король Шотландии по сути основал Эдинбург заново, даровав ему новую хартию. Считаясь освободителем нации и героем, он мог бы усилить свою власть над городом, и жители едва ли возразили бы. И все же он, напротив, даровал им еще больше свободы. Великий человек!

* * *

Согласно хартии 1329 года, статус вольного города сохранялся при условии выплаты его жителями так называемого «фьюферма» (feuferm). Им также был отдан порт в устье реки Уотер-оф-Лейт, находившиеся там мельницы и прочее в этом роде, «в установленных границах, со всеми ценностями, свободами и правами», которыми горожане пользовались во времена Александра III. Фьюферм был новым понятием в шотландской феодальной системе (другой известный пример его употребления содержится в хартии, выданной Абердину в 1319 году). Этот термин означал фиксированную годовую плату, взимаемую короной с города, вместо разнородных мелких податей, налогов и прочих плат, собираемых прежде королевскими чиновниками (что создавало благодатную почву для разногласий и злоупотреблений). По новым условиям Эдинбург был обязан выплачивать одну подать в 52 мерка в год, половину после Троицына дня, половину в день Святого Мартина.[66] Сумма была баснословно низкой: с Берика взимали 500 мерков, а с Абердина — 320. Однако сам по себе факт наложения фьюферма выражал уверенность короля в том, что Эдинбург восстанет из руин. У фьюферма, безусловно, было будущее. В шотландской юридической терминологии этот налог может называться также «фью-дьюти» (feu duty); эта практика была в ходу еще при мне. Когда в 1976 году я покупал квартиру, по недавней поправке к соответствующему закону я был обязан выплатить налог «фью» — то есть, произведя единовременную выплату при вступлении в права владения, освободить себя от последующих ежегодных выплат. Это краткий рассказ о том, какую роль феодальные отношения сыграли в истории Эдинбурга.

Король Роберт спас страну. И все же завоеванный им мир был недолгим. Партизанские войны всегда жестоки, и некоторые шотландцы оказались на стороне англичан случайно и пострадали безвинно. Кое-кто все еще оспаривал права Брюса на престол, например Баллиолы, которым не повезло победить в состязании за трон в 1290 году. Они все еще чувствовали себя обманутыми. «Пустой камзол» к тому времени умер, передав свои притязания на престол сыну Эдуарду. Поскольку королем в Шотландии теперь был малолетний наследник Брюса, этот Баллиол и другие недовольные при молчаливом одобрении Англии отправились морем в поход от реки Хамбер к Форту. В следующем году Шотландия ответила вторжением в Англию, почти безуспешным. В ходе битвы у Халидон-Хилла она опять потеряла Берик. За двести лет этот город переходил из рук в руки четыре раза. И все же его нестабильное положение обернулось благом для Эдинбурга, который теперь стал главным шотландским портом на Северном море, и даже для Твиддейла, земель, окружавших Берик. Эдинбург, однако, также попадал в руки захватчиков. В 1342 году ему пришлось пропустить выплату по крайней мере одного годичного налога, так как город был опустошен.[67]

Опять шотландцам предстояло приходить в себя после очередных бед и неудач. Облегчение наступило с началом Столетней войны между Англией и Францией. В 1346 году Эдуард III Английский пересек Ла-Манш и одержал победу в битве при Креси. Давид II Шотландский был ради его безопасности вывезен во Францию еще ребенком, однако к тому моменту этому упрямому юноше уже исполнился двадцать один год и он вернулся в Шотландию. Стремясь стать достойным отца, он перешел границу с тем, чтобы заставить их общего с Францией врага воевать на два фронта. Увы, бой в графстве Дарэм у Невилле-Кросса был им бездарно проигран. Его армия понесла большие потери, а сам Давид II был ранен и взят в плен. Однако незадачливый король все же смог выбить пару зубов англичанину, который зажал его в угол под мостом, когда он пытался бежать. Давид II пробыл в плену одиннадцать лет. Это ничуть не помешало шотландцам снова нанести англичанам удар в 1355 году, когда Эдуард III вторгся во Францию с тем, чтобы закончить свой поход победоносной битвой при Пуатье. Затем в 1356 году Эдуард появился в Шотландии с армией и опустошил Эдинбург на Сретенье. И все же в 1357 году он освободил Давида II за выкуп в 100 000 мерков, которые шотландцам предстояло выплачивать по частям в течение десяти лет (полностью эта сумма так и не была выплачена).

В 1385 году шотландцы и англичане схватились вновь. В Англии взошел на престол новый король, Ричард II. По тому, как он начал, было ясно, что и кончит он плохо. Он не смог удержать территории, захваченные во Франции его отцом. Французы увидели в этом возможность вновь начать войну на два фронта и послали в Шотландию экспедиционные войска. Хронист Жан Фруассар написал отчет об этом путешествии; возможно, сведения о нем он почерпнул из рассказов соотечественников, принимавших участие в походе, однако он и сам бывал в Шотландии за несколько лет до того и обладал необходимыми знаниями о стране. Мнение Фруассара о шотландцах совпадало с мнением шотландцев о самих себе. Он писал, что они были «пылкими и гордыми», а в бою «ужасающе сильными, отважными, суровыми и храбрыми». Но в его глазах Эдинбург, с четырьмястами домами, выглядел не лучше, чем провинциальный город вроде Турне или Валансьена. Хрониста потрясло то, как его соотечественников приняли в Шотландии. Дворянство оказало любезный прием, но народ, напротив, встретил грубыми вопросами: «Кто их, черт возьми, звал? Что они тут делают? Неужто мы не справимся с англичанами без них? Мы с этими французами ничего не добьемся. Мы достаточно сильны. Мы им покажем, что можем сами позаботиться о себе. Да пусть они сдохнут».[68]

После этого неудивительно, что пятьсот французских рыцарей экспедиционного корпуса не смогли найти, где поселиться в Эдинбурге, и им пришлось расквартироваться по окрестным замкам. Они считали, что за еду и прочее с них берут слишком дорого. Слуг, которых они отправляли за дровами, подстерегали, били и грабили. Французы решили, что Шотландия — весьма унылая страна, где благородные люди вроде них не найдут «ни железа, чтобы подковать коней, ни кожи на седла и упряжь, поскольку все эти вещи поставляются туда в готовом виде из Фландрии». Кроме того, утонченных французов поразила бедность, которую они увидели. По возвращении они говорили, что «им не приходилось так страдать ни в одном походе» и что «они никогда не видели таких злобных людей, таких невежественных лицемеров и предателей». Ричард II ответил на эту интервенцию, в свою очередь перейдя границу и разграбив Эдинбург. На это народ говорил: «Пусть англичане жгут наши дома. Нам наплевать. Мы можем построить их снова задешево. Если у нас будет четыре-пять кольев и ветви, чтобы их покрыть, постройка займет три дня».[69]

* * *

XV век был менее бурным, хотя по некоторым литературным произведениям, написанным тогда на шотландском языке, этого и не скажешь. Поэма Слепца Гарри «Уоллес», написанная в 1470-х годах, исполнена ненависти к англичанам, чего нет в поэме Джона Барбура «Брюс», написанной на сто лет ранее. Когда папский легат Энеа Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II, прибыл в Эдинбург, он обнаружил, что «ничто не доставляет шотландцам большего удовольствия, чем оскорбление англичан». Он был в ужасе от тамошней нужды: «Я видел нищих, которые почти голыми просили милостыню у церковных дверей и уходили с радостью, получив в качестве подаяния камни». Это был лотианский уголь, который сердобольные прихожане давали просящим, чтобы те смогли обогреть свои дома. По крайней мере, развратный итальянец нашел шотландских девушек доступными.[70]

Война теперь сводилась главным образом к мелким стычкам у границы, часто устраиваемым доверенными лицами обоих монархов, так что она никогда по-настоящему и не прекращалась. Педро де Айяла, посол Испании в Шотландии, говорил: «Они провели в войне всю жизнь и, когда не воюют ни с кем другим, дерутся между собой». Самой значительной жертвой стал король Яков II, погибший при осаде Роксбурга в 1460 году. «Более любопытный, чем его величеству королю следует быть», он пал жертвой во время взрыва одной из собственных пушек. Роксбург оказался в руках шотландцев, а Берик навсегда перешел к Англии в 1482 году, во время самого серьезного вторжения за столетие. Некогда превосходивший по размеру Эдинбург, Берик оставался мощной крепостью на границе, однако во всех других отношениях пришел в запустение.[71]

Крупнейшей победой англичан над шотландцами считается выигранная ими в 1513 году битва при Флоддене. В ней пали шотландский король Яков IV и весь цвет его рыцарства, в том числе мэр Эдинбурга, сэр Александр Лаудер. Бой был дан — и проигран — всего в пятидесяти милях от столицы, и население впало в панику. Одним из следствий была постройка Флодденской стены, все еще сохранившейся сегодня в виде довольно протяженных фрагментов. Однако новым укреплениям так и не суждено было пройти испытание в бою, поскольку англичане не дали себе труда продолжить наступление. В Шотландии это историческое событие привело к образованию весьма живучей проанглийской партии (следует иметь в виду, что все в мире относительно). Во всяком случае она стремилась разрешить беспощадный спор мирными средствами. Шотландия и Англия оказались вовлечены в конфликт, в котором ни одна, ни другая сторона не могла выйти победительницей. Движущей силой конфликта также был союз Шотландии и Франции, так что войны между Англией и Шотландией могут показаться частью Столетней войны. И все же эта видимость обманчива. Когда англичан наконец-то изгнали из Франции в 1453 году, их война с шотландцами продолжалась в виде спорадических столкновений; каждая сторона могла нанести другой значительный ущерб, даже не одерживая окончательной победы. Следующему этапу борьбы суждено было начаться в середине XVI века. Однако первые шаги, со временем становившиеся все более уверенными, по дороге, ведущей к миру и в конце концов объединению двух наций, были сделаны.

* * *

Другими словами, и после смерти короля Роберта Шотландии пришлось вести ожесточенную борьбу за существование. Гораздо более примечательно то, что во второй половине XIV века Эдинбург пережил один из величайших строительных бумов — и не единственный, как может нас заставить думать Фруассар, поскольку англичане то и дело сжигали его до основания. Укрепления замка были отремонтированы в 1335 году, а затем оснащены метательными орудиями. Возвращение из плена Давида II в 1357 году возвестило наступление золотого века Эдинбурга как крепости и королевской резиденции. Король умер на Замковой скале в 1371 году, так и не увидев завершения первого этапа реконструкции, который был началом работ, растянувшихся на двести лет.

Давид II перестроил замок с тем, чтобы укрепить его как никогда прежде. Пристройки того времени, которые можно видеть до сих пор — это башня Уэллхаус (1361), защищавшая запасы воды, и ворота, ведущие сквозь башню Констэбл, расположенную на северо-восточном изгибе внешней стены, законченной в 1375–1379 годах. Внутри в 1366 году была перестроена старинная церковь Святой Марии. Статус королевской резиденции означал, что в Эдинбурге должны проводиться определенные церемонии, поэтому внутри городских стен необходимо возвести какое-то подходящее для них сооружение. Рядом с церковью был заложен двор (ныне — площадь Короны) в виде террасы над подвальными помещениями из нескольких этажей — предвосхищение впечатляющих подземных хранилищ Эдинбурга более поздней эпохи, эпохи классицизма. Ниже по склону, возможно, шла вторая стена. Ворота Незербау, построенные в 1369 году на противоположном конце Хай-стрит, в полумиле от замка, можно считать частью подобной внешней оборонительной стены, поскольку оборонительные сооружения и города, и замка по крайней мере отчасти гармонировали друг с другом. Этот высокий, но узкий проход, охранявший главный вход на Хай-стрит, сохранился до 1764 года, когда его снесли, чтобы облегчить проезд. От него остались только часы, которые сегодня украшают галерею Дин у западного края Нового города.[72]

Оборонительные сооружения замка также были сосредоточены с восточной, более уязвимой стороны скалы. Художественный критик викторианской эпохи Джон Рескин полагал, что «великолепие Эдинбургского замка в значительной мере зиждется на длинной, ничем не нарушаемой и тем не менее отнюдь не монотонной параболической дуге, в виде которой он спускается от Круглой башни [батареи Месяца] на Замковом холме к завершающему композицию обрыву на севере».[73] Таким образом, он рекомендует нам осматривать пейзаж, глядя с востока на запад. Однако в XIV веке взгляд сразу оказывался прикован к высокому зданию на востоке, возвышающемуся над склоном: творению человека, а не природы. Это была Башня Давида (1368–1377), пять этажей, возведенных на массивном фундаменте. Подобно первым зданиям эпохи короля Давида, она демонстрировала ценности своего времени: набожность сменилась стремлением выстроить надежную оборону.

Тем не менее Давид II также собирался там жить: в башне имелись и его личные покои, небольшие по площади, но, без сомнения, уютные — тем более что они были расположены в таком безопасном месте. Если бы эта башня не была частью большой крепости со всеми этими замысловатыми укреплениями, ее бы без колебаний назвали домом-башней — это был первый образец архитектурного жанра, подаренного Шотландией миру. Она положила начало живописному, пусть и немного вычурному баронскому стилю, что пользовался большой популярностью в течение нескольких столетий и в итоге дал жизнь стилю балморал и другим его современным имитациям, в духе которых строятся сегодня многие пригородные виллы не только в Шотландии, но даже и в Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии.

Туристы сегодня слетаются полюбоваться на Гламис в графстве Энгус или Крейгивар в Абердиншире, однако Башня Давида, должно быть, была не менее великолепна, но при этом скорее всего являлась самым первым из подобных строений. От нее сохранились жалкие останки, похороненные под батареей Месяца. Раскопки показали, что у нижних этажей были все те же ровные стены, с умом расположенные узкие бойницы и крохотные двери, как и у северных образцов. Остальное погибло, но совсем недалеко, в Крайтоне, в Мидлотиане, можно увидеть прекрасный дом-башню, построенный лишь немногим позже. В современных границах Эдинбурга располагается и еще один образец, датируемый XV веком, Крейгмиллар, возможная копия Башни Давида, которая была видна с того места, где стоит Крейгмиллар. Новые постройки на Замковой скале возводились прежде всего таким образом, чтобы в будущем ее невозможно было взять приступом. И ни одна осада действительно не увенчалась для нападавших успехом — до 1573 года, когда Башня Давида обвалилась под длительным обстрелом современной артиллерии. Однако на протяжении двух веков она оставалась самым заметным строением в Эдинбурге.[74]

* * *

Собор Святого Жиля, расположенный дальше по Хай-стрит, также пришлось перестраивать. Хотя точной датировке это здание не поддается, его явно было необходимо отремонтировать после того, как англичане разграбили город в 1385 году. В основном постройка, должно быть, пережила этот акт вандализма, так как всего через два года городской совет уплатил трем каменщикам за пристройку ряда часовен к южной стене. В контракте говорилось, что к западу от центральной башни (как и сейчас) располагались пять эркеров. Все это говорит о том, что здание было возведено раньше, предположительно — в 1370 году. Трансепты уже были построены к 1395 году, когда к северному нефу добавили часовню. Церковь приобрела крестообразный план. К 1419 году городской совет увенчал ее клиросом, а затем, заявив, что на это ушло 5000 золотых крон, потребовал превратить собор Святого Жиля в коллегиальный, т. е. разрешить служить в нем более чем одному священнику. Вначале из этой затеи ничего не вышло. К тому моменту, как просьбу в 1467 году удовлетворили, клирос был перестроен еще раз; теперь центральная башня оказалась слишком приземистой. Ее также перестроили, сделав выше, хотя она так и продолжала (и продолжает до сих пор) выглядеть низковатой. Она была увенчана своим самым знаменитым элементом, шпилем на восьми опорах в виде дуг, вырастающих из углов башни и середин сторон.[75]

Рядом с собором, в середине длинной рыночной площади, располагавшейся здесь по первому плану 1120-х годов, была построена ратуша. Тому, что это здание весьма странным образом наполовину перегораживает Хай-стрит, есть свои причины. Первоначально это было учреждение, куда жители города приходили платить налоги за пользование торговыми местами. Так как в сборе налогов как раз в основном и состояло управление городом, здание вскоре стало выполнять функцию ратуши. А поскольку здесь же запирали несчастных, которые нарушали городские законы, оно также служило и тюрьмой.

И даже всем этим функции ратуши не исчерпывались. В Эдинбурге все еще не было места для светских сборищ; Давиду II вряд ли хотелось, чтобы толпы подданных топтались в славной новой башне. Таким образом, благодаря очередному странному стечению обстоятельств, ратуша также стала местом заседаний парламента, когда тому случалось собираться в Эдинбурге. Король Роберт (1306–1329) созывал здесь два парламента из двенадцати, Давид II (1329–1371) — один из шестнадцати, Роберт II (1371–1390) — один из семи, Роберт III (1390–1406) — один из пяти, Яков I (1406–1437) — один из шестнадцати (большинство остальных заседаний проходили в Перте, который во время правления Якова I соперничал с Эдинбургом за право считаться столицей страны). Однако при Якове II Английском (1437–1460) в Эдинбурге проводились все заседания парламента, за исключением двух. С тех пор Эдинбург стал обычным местом проведения подобных собраний, однако время от времени, по желанию короля, заседания могли проводиться и в других местах.[76]

Члены парламента собирались на первом этаже ратуши, где было достаточно просторно, пусть и немного не хватало свежего воздуха. Там также не было воды и отхожих мест. Однако отсутствие надлежащей гигиены шотландцев никогда не смущало. «Со своими грязными стенами и черными окнами с железными прутьями оно напоминало катафалк», — писал Роберт Чемберс, заставший последние дни этого строения в XIX веке. Интересно, оставались ли в здании заточенные этажом выше узники во время сессий, все так же гремя цепями? Этот этаж также состоял из одного большого помещения, с железным прутом, прикрепленным к полу, вокруг которого сидели или лежали прикованные к нему тяжелыми кандалами заключенные. В середине находился квадратный ящик из листового железа, называемый клеткой — это была камера для осужденных на смертную казнь, легендарное Сердце Лотиана. Ратуша время от времени перестраивалась и дополнялась различными пристройками, пока не была снесена в 1817 году. Сэр Вальтер Скотт забрал двери и ключи от нее к себе в Абботсфорд. Место ее расположения все еще обозначается сердцем, выложенным в брусчатке мостовой в этом месте Хай-стрит, к западу от главного входа собора Святого Жиля. Это сердце обычно покрыто следами плевков, которыми простой народ, проходя мимо, всякий раз выражает свое презрение к власти.

* * *

К востоку от собора — и стоит до сих пор — Рыночный крест (Меркат-Кросс). Здесь все еще оглашаются всевозможные новости общественного значения — о роспуске парламента или о восшествии на престол нового монарха. В Средние века более актуальным значением Креста было то, что он отмечал место, где выставлялись на продажу привозимые в город товары. Выгружали привезенное в Лейте, где товары принимали и оценивали муниципальные чиновники. Однако для продажи их было необходимо перенести к Кресту и складировать там. Правом первого выбора обладали вольные горожане. Только после этого прочие могли разглядывать и покупать товары, по заранее установленной, неизменной выгодной цене, при условии, что они не станут перепродавать то, что купили. Город был настроен полностью контролировать свой рынок.[77]

Сегодня Крест представляет собой восьмигранную колонну, увенчанную капителью с игривым единорогом. Этот вид Крест принял в 1885 году, хотя он и включал в себя фрагменты прежнего креста. Мастер, перестраивавший его, сумел использовать капитель XV века с резьбой, на тот момент значительно пострадавшей от времени; возможно, она должна была изображать драконов, возможно, это лиственный орнамент. Эти капитель и основа использовались и при предыдущей реконструкции Креста в 1617 году; они сохранились (крест — в сломанном виде) до 1756 года, когда пришло время снова подновить конструкцию. На Кресте также изображен герб Эдинбурга со стилизованным изображением замка, скопированный при воздвижении креста 1885 года, хотя изображения человеческих голов на других панелях повторены не были. Эти панели 1617 года Скотт также забрал в Абботсфорд, где их можно видеть до сих пор.[78]

Еще дальше по Хай-стрит стоял Трон, первоначально — контрольные весы, установленные городскими властями. Вокруг весов стали появляться лавки со съестным, и вскоре все это вместе уже называли Троном. Не только цены там были фиксированными, но и качество товара строго контролировалось дегустаторами пива и вина, хлеба, мяса и всего прочего. Плохой товар уничтожали или отдавали прокаженным, которые, будучи изгнанными из других мест, привыкли шататься здесь. Была у Трона и другая, неприглядная сторона: стойка весов служила также в качестве позорного столба для мелких преступников, которых было удобно забрасывать валявшимися тут же гнилыми овощами. Из-за вечной нехватки места в Старом городе, в 1636–1647 годах на месте этого средневекового рынка была построена новая церковь для прихожан, которым не хватало места у Святого Жиля; название Трон, пусть и сугубо мирское, принятое этой церковью (впоследствии — музеем), сохранилось до сегодняшнего дня. Одна из традиций, связанных с этим местом, появилась неизвестно когда — здесь жители Эдинбурга собирались под Новый год, чтобы, как говорится, послушать колокольный звон, хотя в самой церкви Трон колоколов не было. Этот обычай уже должен был существовать к 1812 году, когда во время бунта толпа пьяных головорезов разогнала гулявших.

Наконец, вся средняя часть Королевской мили сделалась сильно загроможденной (опять же, до тотальной расчистки, произведенной в 1817 году) Креймсом и Лакенбутом, постоянными крытыми торговыми рядами. Креймс был расположен у стен собора, а ряды Лакенбут — посередине улицы. Все это, опять же, доводило неудобство до абсурда. На площади всего в 140 акров город расти вширь не мог. Вскоре застройке было суждено распространиться вверх по холму, а пока все имевшееся внутри городских стен место использовалось весьма остроумными, пусть и несколько экстравагантными способами.

К 1500 году Хай-стрит была застроена сплошь с обеих сторон. Земля делилась на лепившиеся друг к другу вплотную участки. На большинстве участков располагалось по несколько строений, одни — впереди, с выходом на улицу, другие — чуть сзади. Выходящая на улицу постройка могла занимать два земельных надела, и тогда проход к заднему зданию представлял собой коридор, шедший сквозь нижний этаж переднего здания насквозь. Эта скученность приводила к повышенной пожароопасности. Деревьев в Лотиане уже почти не оставалось, но сама по себе каменная застройка при такой плотности не могла гарантировать защиту от пожара. Последнее крупное возгорание в Старом городе произошло в 2002 году. Вторая опасность состояла во все ухудшавшемся состоянии санитарии. Раньше за домами имелось место для помойных ям; теперь же земля была застроена сплошь, и людям ничего не оставалось, как выливать нечистоты прямо из окон. Никто не знает, когда впервые был брошен клич «Gardyloo!» (искаженное фр. «Поберегись, вода!») — но он мог возникнуть как раз в этот средневековый период, когда французское влияние было сильным. Люди жили в окружении собственных экскрементов, поэтому болезни были обычным делом. В 1349 году из-за границы пришла Черная смерть; это противоречит любимому представлению шотландцев о том, что чума была послана богом в наказание англичанам. К 1401 году Эдинбург пережил еще три эпидемии, за которыми позднее последовали и другие. Болезни, вплоть до холеры и тифа викторианской эпохи, находили здесь для себя благодатную почву.[79]

* * *

Пригороды были привлекательны по нескольким причинам. За городскими стенами, перестроенными в 1450–1475 годах, лежали Кэнонгейт и Каугейт. Кэнонгейт, часть первоначального плана города, начертанного в 1120-х годах, к тому времени был весь застроен. Он процветал благодаря активности монастыря Святого Креста. Короли Шотландии часто использовали гостевые покои монастыря, поскольку замок бывал иногда «со сквозняками весьма неприятен», как сказал поэт-прелат Гэвин Дуглас. Обитель Святого Креста постепенно превращалась в королевскую резиденцию. Для Якова II она была родным домом: здесь он родился в 1426 году, короновался в 1437-м, женился в 1449-м и был похоронен в 1460 году. Яков IV, планируя обвенчаться с Маргаритой Тюдор в 1504 году, фактически изменил основное назначение этого места: теперь это был не монастырь, а дворец — к нему пристроили жилые помещения, галерею, ворота и закрытую для публики часовню. Яков V пошел еще дальше, когда оттеснил романский фасад аббатства, занявшись постройкой нового фасада, напоминавшего башню — сегодня он обращен к Королевской миле. Помещения внутри были не просто уютными, но величественными. Сзади, рядом с монастырем, по периметру квадратного двора были возведены и другие здания — так появился на свет современный архитектурный комплекс Святого Креста.[80]

Если Кэнонгейт стар, то Каугейт молод. Этот район возник в длинной ложбине вдоль крутого южного склона Королевской мили; за ним уклон опять шел вверх. По этой лощине удобно было прогонять скот, содержавшийся в городе, на пастбища и обратно — отсюда и название этого района («Коровьи ворота»). В 1477 году Яков III запретил держать внутри городских стен «любой живой скот, коров, быков»; удалось ли ему избавиться от скота или нет, а название успело закрепиться. Каугейт стал модным кварталом с прекрасными жилыми домами, построенными по восточной стороне. Из них открывался отличный вид на монастырь и сады, тянувшиеся вверх по низкому гребню к югу: монастырь Блэкфрайерс, принадлежавший бенедиктинцам, Грейфрайерс, принадлежавший францисканцам, монастырь Кирк-о-Филд, посвященный деве Марии и принадлежавший августинской общине Святого Креста. Участок окаймляла Флодденская стена, делая все монастыри частью города. Это укрепление в 1513 году казалось необходимым, однако оно огораживало территорию, которую, после исчезновения монастырей, можно было застроить; позднее в том же столетии так и произошло. Зловонный, битком набитый публикой Каугейт будущего оказался совсем другим, нежели цветущий, безмятежный Каугейт прошлого.[81]

Эдинбургу также принадлежал порт Лейт, расположенный в двух милях дальше по склону холма. В 1329 году он представлял собой естественную гавань, однако с прекращением войн поселение, возникшее на этом месте, разрослось. Оно, после того как Берик оказался потерян для Шотландии, уже не имело соперников в торговле в междуречье Тэя и Твида. Оно стало перевалочным пунктом для товаров из обширных районов в глубине острова, прежде всего овцеводческого района Пограничья. В XIV веке через Эдинбург шла треть всей шерсти Шотландии, к середине XV века — половина, а к концу XVI века — почти вся. В абсолютных цифрах экспорт продуктов животноводства вырос в несколько раз, с 44 000 овечьих кож, 29 000 прочих кож и 24 000 шкур в 1499 году до 197 000 овечьих кож, 205 000 прочих кож и 37 000 шкур в 1598 году. Доля таможенных пошлин, уплаченная здесь, за тот же период выросла с 60 % до 72 %. Эдинбург никогда не смотрел на страну, столицей которой являлся, свысока, подобно Лондону или Парижу, ни в политическом смысле, ни в экономическом; однако на тот момент в северном королевстве именно он держал пальму первенства в том, что касалось торговли.[82]

Основная масса товаров проходила через Лейт. Даже будучи главным шотландским портом, Лейт не был вольным городом и не имел собственных прав; Эдинбург с неким извращенным удовольствием всячески его притеснял. Согласно феодальной хартии, регулировавшей права владения в Лейте, ее жители не имели права заниматься торговлей. Вольные граждане Эдинбурга, решившие завести жилье на побережье, вызвали бы сильное недовольство городского совета. Разумеется, им приходилось время от времени приезжать в Лейт по делу, однако в этих случаях они пользовались муниципальными зданиями, построенными специально для них (в Лейте все еще сохранилась улица Берджес — Вольных горожан), и, закончив все дела, направлялись домой, вверх по холму. Местные жители могли быть только портовыми рабочими или матросами, либо войти в армию носильщиков и возчиков, ходивших туда и обратно по Истер-роуд, основной транспортной артерии, связывавшей Эдинбург и гавань. Таким образом, Лейт был более бедным, чем Эдинбург — и таковым ему суждено было остаться. Отношения между этими двумя городами так и не смогли в этом смысле полностью преодолеть наследие средневековья.

* * *

Великий средневековый строительный бум так и не смог сделать из Эдинбурга что-либо кроме тесного, скорчившегося на пологом склоне Замковой скалы города, вонявшего до небес. Местные жители были вынуждены проводить свои дни на Хай-стрит. Уже в 1500 году члены городского совета жаловались на «великое стечение простого народа» на Королевской миле. Хотя в действительности им приходилось страдать разве что от сурового климата, от толпы в Шотландии часто стоило ждать беды. Согласно сведениям, относящимся к более поздним периодам, насилие в городах было привычным делом, и трудно поверить, что то же не было верно для Средневековья. Для обозначения уличной драки имелось специальное слово, tuilzie (произносилось как «тули»).[83]

О подобных драках можно судить по самой страшной из них, произошедшей в неспокойные годы перед Флодденской битвой. В стране к тому времени возникли две политические фракции. Одна, под предводительством Джеймса Гамильтона, графа Арранского, и Джеймса Битона, архиепископа Сент-Эндрюса, насмерть стояла за Старый Союз с Францией. Другая, возглавляемая Арчибальдом Дугласом, графом Ангусом, хотела относиться к Англии помягче, с тем, чтобы та, в свою очередь, может быть, стала бы мягче относиться к Шотландии. Какое-то время профранцузская партия была у руля. Арран возглавлял правительство в детские годы Якова V, будучи к тому же мэром Эдинбурга. Тем не менее ситуация оставалась напряженной и легко выходила из-под контроля.

То и дело возникали беспорядки; в 1520 году они начались с прибытия в порт груза древесины из Голландии. Ссора возникла между жителями Лейта под предводительством некоего Роберта Бартона и вольными жителями Эдинбурга, заявившими права на груз. Арран принял сторону жителей Лейта, чем вызвал гнев эдинбуржцев, которые обратились за помощью к Ангусу. Страсти так накалились, что к 30 апреля два дворянских клана, Дугласы и Гамильтоны, уже готовы были отстаивать свою точку зрения с оружием в руках. У архиепископа Битона имелся дом в Блэкфрайерс-Уайнд. В тот день у его дома сражалась тысяча человек, в том числе сам архиепископ в полном доспехе. Дугласы победили и выбили Гамильтонов из города. Арран и его сын спаслись лишь потому, что успели вскочить на проходившую мимо вьючную лошадь и помчались что есть духу по мелководью Нор-Лох. Битону пришлось искать спасения у своего коллеги, Гэвина Дугласа, так как кровожадная толпа, преследовавшая архиепископа до алтаря Блэкфрайерс, чуть его не растерзала. Эти беспорядки получили название «Чистки мостовой» из-за того, что после них пришлось убирать с улиц кровь, мозги и кишки. Тот факт, что эти санитарные мероприятия оказались более достойными упоминания, нежели сами смертоубийства, многое говорит нам об Эдинбурге.[84]

Однако на Хай-стрит находилось время и для мирных развлечений, и церковных, и светских, от пестрой суеты рынков до благочестивых процессий в дни памяти святых. Обстановка никогда не была столь опасной, чтобы зеваки не могли быть уверены в том, что не натолкнутся на короля, узнай они его при встрече. Красивый, любезный Яков IV больше всего на свете любил бродить по городу и слушать, что говорят люди. Настоящий правитель эпохи Ренессанса, покровитель искусств и наук, он, возможно, хотел знать, что люди думают о его нововведениях, касающихся городской жизни — или ему просто была интересна жизнь простых людей. Гуманист Эразм Роттердамский, занимавшийся обучением одного из королевских бастардов, вспоминал, что «[Яков IV] отличался удивительной силой мысли, поразительными знаниями во всех областях, несказанной широтой души и безграничной щедростью».

Его сын Яков V унаследовал страсть своего отца к переодеванию. Он был король-«попрошайка», любивший изображать нищего или бродягу. Иногда он попадал таким образом в неприятности. Однажды, когда он один возвращался из Крамонда в Эдинбург, на него напали грабители. Тамошний мельник, Джок Хауисон, спас его, а затем пригласил к себе умыться. Жертва разбойников назвалась йоменом из Балленкриффа, то есть, арендатором королевской фермы около Стерлинга. Он пригласил Джока в королевскую резиденцию в монастыре Святого Креста встретиться с королем; Джок сразу должен был узнать монарха, так как король единственный в зале будет в головном уборе. Когда Джок, принявший предложение, в своей шапке вошел вместе с Яковом во дворцовые покои, все придворные обнажили головы и поклонились. Пораженный Джок уставился на Якова и сказал: «Так, значит, король — один из нас?» В награду он получил в свободное держание ферму Брэхед, прямо у моста в Крамонде, с тем условием, что его потомки будут всегда встречать потомков короля, переходящих через мост, с тазом воды и полотенцем. В последний раз такой прием был оказан Георгу VI в 1937 году. Невозможно определить, насколько более достоверны эти позднейшие легенды о шотландских королях по сравнению с более ранними, уже пересказанными выше. Но они говорят о широко известной традиции непринужденных отношений между монархом и его подданными, которую могла взрастить лишь такая уютная небольшая столица, как Эдинбург.[85]

* * *

Стоя в переодетом виде у Креста, король, наверное, подслушивал, что говорят купцы, собиравшиеся, чтобы обсудить потихоньку свои дела и заключить сделки. Но там его скорее всего узнавали: королевский дом и городскую элиту связывала тесная дружба. Поскольку дворянство было столь склонно к анархии и зачастую не имело денег, вольные горожане оказались для государства более полезными и надежными. Вначале безвестные, с середины XIV века они начинают появляться в истории уже под собственными именами. Самым видным из них в то время был Адам Тори, который в Шотландии ведал монетным двором, а также, в перерывах между войнами, был послом во Фландрии, направленным с целью восстановления торговли. Величайшим его вкладом в политику был сбор средств на выкуп за Давида II, организованный совместно с товарищами Адамом Гайлиофом и Джоном Голдсмитом.[86]

В своей среде купцы не были заинтересованы в конкуренции. Напротив, гильдия наказывала тех членов, которые использовали нечестные приемы, например скупали товары до того, как их выставили на всеобщее обозрение у Креста. Купцам приходилось все активнее бороться с конкурентами, не входившими в их узкий круг. Это было отражением все более усложнявшейся экономики города. В XII веке вольный горожанин мог содержать скот прямо на участке, забивал его и разделывал там же, обменивая потом полученное сырье на Хай-стрит или где-то еще. К XV веку купцам уже не приходилось заниматься грязной работой (по крайней мере, в буквальном смысле). Для этой цели имелись ремесленники-профессионалы, мясники и шкуродеры, занимавшиеся скотом, кожевники и ткачи, работавшие с шерстью, каменщики и плотники, возводившие здания и коровники. Как и в других развитых торговых сообществах, возникло разделение труда.

Развитие Эдинбурга шло по тому же пути, что и развитие других городов по всей Европе. Следующий этап также типичен для средневекового общества: мастера стали объединяться в закрытые корпорации. В Эдинбурге они оказались особенно живучими, отдельные пережитки этой системы сохранялись до 1846 года. Когда ремесленники попытались последовать протекционистскому примеру купцов, последние воспротивились — и они обладали для этого достаточной властью, так как из них и состоял городской магистрат. И все же объединение ради общей цели было именно тем, чем занимались они сами. Вскоре купцы поняли, что неумытые мастеровые, если дать им какие-то собственные привилегии, также могут стать столпами общества, что поможет укрепить способность города в целом защищать свои права и продвигать свои интересы. Эквилибристика, необходимая для нейтрализации этих новых соперников по социальной лестнице, до некоторой степени умерила деспотизм элиты.

* * *

Все эти сложности нашли отражение в парламентских актах 1469 и 1474 годов. Акты эти выглядят несколько парадоксально: один, по первому впечатлению, вводит ограничения, другой — послабления.

Первый акт придавал статус закона некоторым традициям, связанным с работой городского совета, дабы сконцентрировать власть в руках возможно меньшей группы людей. В частности, отныне уходящий в отставку совет выбирал членов совета, которые должны прийти ему на смену. Это позволяло тем, кто находился у власти, продолжать оставаться у кормила, благодаря повторным выборам их самих, их родственников и друзей. Таким образом, была учреждена настоящая олигархия. Кое-что при этом перепало и ремесленникам; их впервые впустили во власть, пусть и нехотя — двоим из них разрешалось присоединяться к двенадцати купцам, представлявшим собой городской совет.

Другой акт несколько подсластил пилюлю, дав ремесленникам собственные экономические привилегии. Они были уполномочены организовывать корпорации по аналогии с купеческими гильдиями. Ремесленная корпорация выполняла для своих членов те же функции профессионального клуба и общества взаимопомощи, а затем и коммерческого картеля и детективного агентства — с тем, чтобы вытеснять с рынка не принадлежащих к ней мастеров. Подобно тому, как с эпохи короля Давида купцы пользовались исключительным правом торговать на территории города, ремесленники теперь получали исключительное право на производство. Деятельность этих двух групп определяла, каким быть вольному городу и как ему функционировать.

Этому акту, составленному в городе, который к тому моменту существовал уже четыреста лет, предшествовал демарш десяти шляпников, которые однажды пришли в ратушу и обратились к членам магистрата с просьбой ратифицировать предварительный вариант закона, призванного регулировать структуру их сообщества и его правила: условия, которые надо было соблюсти для того, чтобы быть принятым в корпорацию, условия, на которых у мастеров работали подмастерья, и так далее. После некоторых колебаний документ одобрили. Подобные корпорации мастеров других ремесел стали возникать одна за другой: скорняков — в 1474 году, каменщиков и плотников — в 1475, ткачей — в 1476, кузнецов — в 1483, мясников — в 1489, суконщиков и портных в 1500, сапожников — в 1510 году. В последнем случае необходимость образования корпорации обосновывалась следующим весомым аргументом: когда множество людей занимаются одним и тем же делом без общих правил, возникает беспорядок. Этот характерный эдинбургский принцип был сформулирован еще в ту пору.

Однако вновь возникшие ремесленные корпорации (всего их было четырнадцать), как и купеческие гильдии до них, были склонны делать свой устав слишком строгим. Некоторые из правил граничили с деспотизмом. Подмастерья, например, поступали в учение на семь лет. Даже после окончания обучения они не могли сами стать мастерами, имевшими право нанимать подручных, если не являлись сыновьями или зятьями других мастеров — либо им приходилось платить за это большие деньги. В Эдинбурге данная практика вызвала появление целого класса квалифицированных ремесленников, не имевших привилегий и в правовом плане не отличавшихся от разнорабочих. Подобно крепостным в сельской местности или членам горных кланов, горожанин эпохи Средневековья рождался для определенного положения в жизни, которое могла изменить только неколебимая решимость или большая удача.

И даже беспрекословное подчинение правилам корпорации не всегда защищало мастеров так, как предполагалось. В течение примерно ста лет после образования корпорации ткачей и суконщиков их статус постепенно становился все более низким, а их количество в городе уменьшалось. Они перебрались в новые пригороды вдоль Уотер-оф-Лейт. В то время это было удачным решением: они освобождались от эдинбургских налогов и ограничений, приобретая также источник проточной воды, настолько необходимой в их ремесле в таком безумном месте, как пологий склон Замковой скалы. От внимания ускользнуло то, что тем самым они также подписались на дальнейшее понижение своего статуса в неофициальной экономической иерархии. Люди, зарабатывавшие деньги в Эдинбурге, вкладывали их, в частности, в Текстильные фабрики вдоль Уотер-оф-Лейт. Там они предлагали постоянную работу ткачам и суконщикам, превращая последних из ремесленников в пролетариат.

И все же кое-кто из тех, кто в Эдинбурге зарабатывал деньги, по-прежнему оставался в правовом смысле ремесленником. Корпорация кузнецов — пример профессионального объединения, которому удалось, благодаря финансовому успеху, повысить свой социальный статус. Работа молотом была единственным, что объединяло группу вполне самостоятельных (или становившихся таковыми) профессий: бронников, кузнецов, изготовителей пряжек, изготовителей ножей и столовых приборов, ювелиров, изготовителей металлических деталей упряжи. Раньше всех из этой среды выделились ювелиры. Королевский монетный двор находился в Эдинбурге, что с развитием экономики стало еще большим преимуществом. К пенни короля Давида последующие монархи добавили гроты, нобли и лайоны. Шотландское государство серьезно относилось к своему сеньоражу: в 1398 году одного фальшивомонетчика сварили живьем на Хай-стрит.[87]

Тем не менее предотвратить вывоз шотландских монет и ввоз иностранных было невозможно. Монета как одна из форм существования цветного металла — и наиболее мобильная — путешествовала по торговым путям. Все это требовало присутствия на рынках города специальных лиц, в идеале — ювелиров, которые обладали бы достаточным опытом и умели оценивать принесенные им на осмотр монеты, определять чистоту металла и замечать, не стерты ли эти монеты или не обрезаны. Некоторые ювелиры устроили себе мастерские в торговых рядах Лакенбут, где, судя по заработку, дела у них шли превосходно. В богатстве они начали соперничать с купцами. В 1581 году они создали собственную корпорацию. Теперь мы можем сказать, что именно здесь следует усматривать истоки банковского дела, которое впоследствии распространило шотландскую практичность по всему миру и является сегодня основой экономики нашей страны.

Иногда членам одной и той же корпорации была суждена разная судьба — например, хирургам и брадобреям. Их объединение в 1505 году часто считается датой возникновения такого значительного современного учреждения, как Эдинбургский королевский хирургический колледж. Однако связь между ним и упомянутой корпорацией не столь однозначна. Вначале хирурги и брадобреи смогли объединиться, так как оба их ремесла требовали одного — умелых рук. И те и другие подходили к клиентам с острыми инструментами, чтобы что-нибудь отрезать, будь то отросшие волосы или раздробленные конечности. Разница состояла в том, что из рук брадобрея клиент обычно выходил живым, что с хирургами случалось реже. Со временем зазор между профессиями увеличился. В 1583 году хирургам удалось занять одно из двух мест, предназначенных для ремесленников в городском совете. Свой социальный статус они несколько повысили, что, однако, не означало подлинного прогресса собственно в хирургии. Разумеется, хирург должен был «знать природу и существо всего, что он делает; в противном случае он нерадив». Подмастерьев учили немного анатомии, например, где располагаются вены — хотя, поскольку в те времена кровообращение еще не открыли, это знание было не таким уж полезным. Тот факт, что юношам также приходилось изучать астрологию, ясно говорит об интеллектуальном уровне обучения.

Подлинной целью всей этой деятельности было стремление подавить конкуренцию; одновременно корпорация стремилась перейти на более высокую ступень социальной лестницы, чтобы стать, по их собственному определению, «ученым сообществом». В конечном счете под этим имелось в виду избавление от еще более постыдного, нежели статус ремесла, родства с брадобреями. В 1648 году большинство членов корпорации, теперь считавшиеся хирургами, запретили вступать в нее тем, кто был только брадобреем, несведущим в хирургии. Это привело к нехватке в городе брадобреев. Люди жаловались, что им приходится отправляться в пригород, чтобы остричь волосы. Так продолжалось до тех пор, пока во время оккупации Шотландии войсками Кромвеля английские офицеры-«круглоголовые», которым стрижка требовалась постоянно, отказались мириться с неудобствами. Хирурги не сдались. В 1657 году они объединились с более «благородными» аптекарями, однако от брадобреев так и не смогли избавиться вплоть до 1722 года. Только тогда профессия хирурга приобрела чувство собственного достоинства, правами на которое хирурги, по их разумению, обладали. Эдинбург стал городом снобов.[88]

* * *

Экономические перемены и экономический рост всегда приводят к возникновению в обществе трений, которые в небольшой шотландской столице приняли собственный вид. В Средние века короля, вольных горожан и ремесленников объединяли общие интересы, которых аристократия не разделяла. Одним из примеров подобного противостояния явилась ситуация, сложившаяся в Шотландии в 1482 году, когда обстановка накалилась сильнее обычного. Яков III был неважным монархом: правителем эпохи Ренессанса он был только в том, что касалось покровительства, оказываемого музыкантам и архитекторам, но не в том, что касалось государственных дел. Он вел непрекращающуюся войну с дворянством и предпочитал общество людей незнатного происхождения. В Пограничье у Лоуден-Бриджа вспыхнуло настоящее восстание, которое кончилось тем, что вельможные задиры повесили несколько королевских фаворитов низкого происхождения. Коварные дядья, граф Атолл и граф Бьюкен, похитили короля и заперли в эдинбургском замке. Он опасался за свою жизнь. Кроме всего прочего, в Шотландию опять вторглись англичане.

В Эдинбурге растерянная королева Маргарита обратилась за помощью к мэру, Уолтеру Бертраму. Вместе с горожанами он решил самую насущную проблему, собрав 6000 мерков выкупа. В благодарность Яков III пожаловал Эдинбургу Золотую хартию, по которой город становился самостоятельной административно-территориальной единицей, а мэр — шерифом, облеченным властью вершить закон в городе. Бертрам и его супруга получили от короля пансион. Ремесленники, в память об их верности королю, получили знамя с изображением шотландского чертополоха, которое впоследствии стало известно под названием «голубого одеяла» и сейчас хранится (по крайней мере, его позднейшая копия) в школе Трейдс Мэйден Хоспитал. С этим знаменем связана следующая традиция. Мастера поднимали голубое знамя — то есть, несли его во главе народного шествия, — когда считали, что не согласны с государственной политикой; без знамени подобное шествие было попросту пьяной толпой. Эта традиция просуществовала триста лет, до тех пор, пока формирование индустриального общества не изменило природу подобных конфликтов.[89]

В средневековом Эдинбурге, несмотря на все беды и испытания, смог (в своих самых важных аспектах) сформироваться устойчивый образ жизни, как в материальном, так и в духовном плане. Некоторые здания той эпохи сохранились и теперь, некоторые частично, об иных известно лишь то, где они когда-то стояли. Что же до великого духовного наследия Средних веков, оно заключено в литературе Эдинбурга, которая, как и сам город, с веками становилась все богаче и помогает сегодня поведать о том, о чем камни рассказать не могут.

* * *

Поэзия была и остается высшей формой этой литературы, не в последнюю очередь потому, что она тесно связана с судьбой шотландского языка, на котором народ говорил о самом сокровенном. Как и в других европейских столицах, присутствие королевского двора могло сыграть решающую роль в расцвете разговорного национального языка и подняло его до уровня языка литературного. Яков I сам сочинил длинную поэму «Королевская книга». К Эдинбургу она отношения не имела и была посвящена англичанке, в которую король был влюблен, однако эта поэма положила начало местной литературной традиции. Средневековые писатели относились к сочинительству как к своего рода ремеслу: по их мнению, поэт и мастеровой по сути занимались одним и тем же. Длинная поэма являлась подобием высокого здания, язык служил для него материалом, каменными блоками, а автор выступал в роли зодчего. Поэты овладевали искусством создания стихов подобно тому, как каменщик учился обтесывать камень, а кузнец — придавать форму металлу. Представление о поэте как о самородном вдохновенном гении принадлежит времени более позднему. В Средние века искусство ради искусства было невозможно. Как и реализм, поскольку все искусство было условным; глупо и, возможно, даже грешно предполагать обратное. Мастер слова мог наслаждаться властью над своим материалом подобно тому, как зодчий наслаждался мастерством, с которым он возводил собор.

Было бы безосновательно утверждать, что Шотландия обладала каким-то уникальным, своеобразным пониманием общеевропейских средневековых ценностей. Однако в шотландском языке имелся специальный термин для обозначения сочинителя-ремесленника, подобный любопытным старомодным названиям других ремесел. Шотландцы могли бы, как англичане и французы, позаимствовать из латыни и греческого слово «поэт». Вместо этого они создали термин «макар», означающий то же самое, что и греческое «ποιη-της», «тот, кто создает» — в данном случае, стихи. Этот термин означает (и более точно, чем термин «поэт») человека, который делает вещи для других и придает им ту форму, которую они способны оценить, — приятно, что именно он стоит у истоков шотландской поэзии.

* * *

Первым макаром, творившим в последней четверти XV века, был Роберт Хенрисон. Он жил в Дунфермлине, но хорошо знал Эдинбург, и некоторые из его произведений связаны с тамошними событиями. Он создал сборник стихотворений, названный «Басни». Это рассказы о животных, с моралью, написанные по образцу басен Эзопа и народных сказок, в которых события обыденной жизни наделялись более глубоким смыслом. Одна из них, «Лев и мышь», как полагают, является данью восхищения жителям Эдинбурга, которые спасли Якова III в 1482 году. Король был образованным человеком, и Хенрисон симпатизирует ему. Лев (король) попадает в западню, устроенную охотниками (коварными дворянами):

Лев, мчась сквозь подлесок,

Попал в сеть и запутался в ней с ног до головы.

При всей его силе он не мог освободиться.

Однако рядом оказались мыши и перегрызли сеть.

Теперь лев вне опасности,

На свободе, а вызволили его

Маленькие слабые зверушки.[90]

* * *

Прославленный макар Уильям Дунбар был капелланом Якова IV. Он так и не добился высоких церковных званий, но часто бывал в королевской резиденции у Святого Креста, так как в королевстве Шотландском государственные дела нередко вели священнослужители; возможно, он был одним из королевских секретарей. Двор предоставлял ему не только средства к существованию, но и аудиторию, а также фактический материал. Он писал о реальных людях и сочинил поэму, полную весьма живых описаний Эдинбурга. Темой этого произведения явилось отсутствие гражданской сознательности (распространенный троп в средневековой европейской литературе), в особенности среди купеческой элиты. Однако самое сильное впечатление в картине мира по Дунбару производят шум, грязь и вонь улиц. Город невыносим

Из-за вони пикши и скатов,

Из-за криков и ругани старух,

Из-за сквернословия и жестоких споров.

И если бы купцы, занимаясь своими делами, предлагали бы на рынке хороший товар — но нет:

У вашего Рыночного креста, где должны

Быть золото и шелк, выставлены только творог и молоко.

У вашего Трона — только сердцевидки и ракушки,

Хаггис и пудинги Джока и Джейми.

Ваш город — гнездилище нищих,

Воров, которые беспрестанно кричат;

Они досаждают всем добрым людям,

Так жалобно они плачут и попрошайничают…

По улицам невозможно ходить

Из-за криков горбатых, слепых и хромых.

И тем не менее все это, похоже, ничуть не беспокоило жирных меркантильных котов:

Ежедневно ваши доходы возрастают,

А богоугодных дел творится все меньше…

Так заботьтесь же и о чужестранцах, и о подданных короля;

Не берите с них за еду слишком много

И ведите свои торговые дела разумно,

Без вымогательства,

Осуждайте все мошенничества и постыдные дела.

Однако Дунбар не надеялся, что его призывы будут услышаны:

Ваш собственный доход делает вас слепыми,

А общее благо отступает на задний план.[91]

* * *

Гэвин Дуглас, сын графа Ангуса, был макаром совсем другого рода. Он также избрал карьеру священнослужителя и, принадлежа к дворянскому роду, добился высокого положения. В 1503 году он стал провостом собора Святого Жиля, а в 1515 году — епископом Дункельда. Однако в неспокойную эпоху он оказался не на той стороне противостояния и был изгнан в Англию, где и умер в 1522 году. В отличие от Хенрисона и Дунбара, Дуглас в своем творчестве обращался к читателю искушенному; в его представлении искусство должно быть возвышенным и «ученым». Вдохновение он черпал в классической литературе, а ремеслом, которым он решил овладеть, стал перевод. К несчастью, ничто не могло вернее лишить его известности в последующие эпохи, почитавшие художника в романтическом понимании этого слова — по их меркам его произведения представляли собой всего лишь заимствования. Если что-то и спасает его в глазах современной Шотландии, то это не вклад в литературу, а в роль в развитии языка и формирования самосознания шотландцев как нации. По всей Европе пионеры лингвистики обогащали словари и разговорный язык, добавляя новые слова из классических источников, так что на этих языках становилось возможно говорить о том, о чем раньше их носители говорить не могли. Дуглас сделал для шотландского языка то же, что Франсуа Рабле — для французского, а Анжело Полициано — для итальянского. Дуглас также сыграл важную роль в становлении национального самосознания. До него язык, на котором говорили в Лотиане, назывался английским (English, Inglis); термин «шотландский» у лингвистов обозначал понятие «гэльский» и являлся переводом латинского термина lingua Scotica. Дуглас первым назвал язык, на котором он писал, шотландским.

Величайшее достижение Дугласа — его версия поэмы Вергилия «Энеида»; это самое длинное произведение на шотландском языке. Оно является одним из редких примеров того, как перевод может приобрести статус самоценного литературного произведения (среди произведений на английском языке сразу приходит на ум также «Авторизованная версия» Библии). Шотландский язык был не так богат, как классическая латынь, и мы едва ли принизим Дугласа, сказав, что Вергилий как поэт по сравнению с ним занимает более высокое положение. Однако последний дает наиболее полный вариант поэмы Вергилия среди всех прочих, написанных на шотландском языке, а также дарит нам прекрасное поэтическое произведение.

Несмотря на классический оригинал, порой бывает тяжело поверить, что местом действия этой поэмы является не Шотландия, Лотиан и Эдинбург. Вот описание зимы из пролога к седьмой книге (прологи представляют собой не переводы, а самостоятельные произведения):

Резкие порывы ветра и жалящие ливни

Делали землю похожей на ад,

Приводя на память

Призрачные тени прошлого и смерть, внушающую ужас.

Темное небо покрыто плотными угрюмыми тучами,

С сумрачных небес часто били страшные молнии,

Огненные вспышки, то и дело налетал свирепый шквал,

Секущий ледяной дождь и разящий снег.

Унылые канавы были полны водой,

Река в глубокой долине разлилась,

Улицы и дороги стали топями и болотами,

Покрылись лужами и грязью.

Во всяком случае, все это не особенно похоже на Рим или Кампанью.

* * *

Сочинения Дугласа были «учеными», произведения Хенрисона и Дунбара — гораздо менее сложными; другие макары также скорее ориентировались на широкие массы — в особенности когда дело касалось, например, драмы. Разумеется, пьеса могла быть представлена перед королевским двором, как часто и случалось. И все же по-настоящему оживала она перед аудиторией, состоящей из представителей всех сословий одновременно. Эдинбург видел такие представления. В 1456 году там был официально создан открытый театр. Похоже, что, как и везде в Европе, представления обычно предлагались публике в июне, к празднику Тела Христова. Возможно, по происхождению они были религиозными мистериями, со временем превратившимися в пантомимы. Развились ли они далее — неясно, так как тексты этих пьес не сохранились.

Можно утверждать, более того, что, когда была написана первая из сохранившихся шотландских пьес под названием «Сатира о трех сословиях», принадлежащая перу сэра Дэвида Линдсея, религиозные мистерии уже остались позади. Ее премьера состоялась в Кьюпар-Файф, в его собственном графстве, однако существуют свидетельства того, что позднее ее показали и в Эдинбурге, 12 августа 1554 года, в новом открытом театре в Гринсайде, на северной стороне холма Колтон (где традиция развлекательных публичных выступлений некоторым образом продолжается и сегодня, в уродливом современном кинотеатре). Линдсей провел жизнь, служа короне — вначале присматривая за малолетним Яковом V, а в итоге став главой Лайон-Корта, суда, ведающего делами, связанными с геральдикой. Вельможа и король остались друзьями, не в последнюю очередь потому, что оба были макарами (Яков V сам сочинял стихи; ему приписывается длинная пастораль «Церковь Христова в Грин»). Живым языком, с едким сарказмом, пьеса «Три сословия» обличает моральное разложение и порочность высших сфер. Линдсей не спускает и светским властям, однако его главной мишенью является церковь.

Автор играет на публику, в частности упоминая местные географические названия, как, например, там, где сопоставляет небольшие шотландские города с крупными европейскими королевствами:

Рэнфроу и все королевство французское,

Да, Рагланд и город Рим,

Касторфин и весь христианский мир!

Линдсей использует отсылки к местным реалиям для создания комического эффекта:

После Судного дня

Я разбогатею,

Когда в угольных карьерах Транента

Будет бурлить кипящее масло!

Менее ожидаемо предполагаемое Линдсеем в зрителях знание национальной истории, более отдаленной, чем такая очевидная точка отсчета, как война за независимость. Джон Коммонвелл, простолюдин, спрашивает:

Что, если бы сегодня был жив король Давид,

Который основал столько славных монастырей?

Или что, если бы он посмотрел с небес

И увидел великую мерзость,

Процветающую среди этих аббатис в монастырях,

Их публичное распутство и разврат?[92]

Несмотря на тесную связь с местными реалиями «Три сословия» — произведение отнюдь не местного значения, ни в смысле пространства, ни в смысле времени. Оно являет собой важную веху в истории европейской драмы, с одной стороны связанное со средневековыми моралите, с другой стороны — с современными ему придворными масками, и с третьей — скорее даже не с классической европейской драмой, но с политическим театром позднейшей эпохи, например с театром Бертольда Брехта, который был не так заинтересован в психологии индивида, как в движении масс и образах, созданных на публику. Отражением этой широты является язык пьесы, варьирующийся от пародии на латинизированную поэзию Макаров до отголосков уличного языка, в том числе вульгарного и непристойного. Линдсей позволял себе слова, которые были запрещены к употреблению на сцене чуть ли не до конца XX века, когда в Британии была отменена цензура лорда-камергера. Используемые Линдсеем бранные слова показывают, что в том, что касается их употребления, разница между его Эдинбургом и нашим невелика.

Со времен Линдсея литература Эдинбурга редко страдала жеманством в том, что касается откровенных описаний физиологии. Пьеса «Три сословия» доказала свою актуальность, когда Тайрон Гутри вновь поставил ее в 1948 году для показа на Эдинбургском фестивале, и еще не раз с тех пор.

* * *

С популистской непочтительностью к церкви подходим мы к теме Реформации. Однако суть сказанного Линдсеем делает его не большим бунтарем, чем Эразм например, который, даже будучи реформистом, так и не порвал с Римом. Оба были прежде всего гуманистами, занятыми в первую очередь мыслями об образовании, проповедничестве и духовном возрождении — об всем том, чем пренебрегала развращенная церковь. Трудно сказать, насколько широко эти просвещенные взгляды были распространены среди населения, и не менее трудно вообще оценить религиозную ситуацию, сложившуюся в Шотландии к тому времени. Исследования, проводившиеся до XX века, имели тенденцию увлекаться восхвалением протестантизма; современные исследователи испытывают по этому поводу чувство вины и стараются прислушиваться и к объяснениям католиков. Таким образом, единого взгляда на религиозную обстановку, сложившуюся в середине XVI века, еще не существует. Достоверно известно то, что в страну контрабандой ввозились английские библии и лютеранские труды. Католическое правительство принимало меры к тому, чтобы скорее распространить, нежели подавить подобные отступления от «истинной» веры, возможно, единственное, что оно могло сделать. Парламент 1543 года узаконил чтение библий на национальных языках, «и Нового, и Ветхого Завета на народном языке, английском или шотландском». Локальные соборы, созывавшиеся между 1549 и 1559 годами, пытались одновременно обуздать злоупотребления внутри церкви и изобличить ересь.

Во всяком случае, через пять лет после того, как в Гринсайде были представлены «Три сословия», на Шотландию обрушилась Реформация. Ничто другое, даже восстановление независимости, обретенной за четверть тысячелетия до того, не оказало на Эдинбург столь мощного влияния.

Можно предположить, что протестантизм попал в Шотландию на остриях английских мечей.

После смерти Якова V в 1542 году Генрих VIII предпринял еще одну попытку завоевания Шотландии, которая так и не далась в руки его предшественникам. Это было «грубое сватовство», имевшее целью силой заставить инфанту Марию Шотландскую сочетаться браком с его собственным наследником, впоследствии Эдуардом VI. Если бы он преуспел в этом, Шотландия, без сомнения, получила бы в итоге Реформацию а ля Генрих VIII и англиканскую церковь. Образ Генриха был для последней плохой рекламой. Его армия сожгла аббатства в Пограничье, Драйбурге, Джедбурге и Мелроузе, которые так и не восстановили. В 1544 году армия дошла до Эдинбурга и разграбила город, хотя, как и прежде, дальше ей продвинуться не удалось. Французы выслали подмогу, но шотландцам тем не менее в этой войне, продолжавшейся до 1551 года, пришлось несладко. Окончилась она тогда, когда Франция нанесла Англии поражение на той стороне Ла-Манша, похоронив тем самым неудачную внешнюю политику Генриха VIII. Во всяком случае, к тому моменту Генрих VIII уже был мертв, и, по унизительным условиям мирного договора, его армия принуждена была покинуть Шотландию. Отношения между двумя соседними странами были хуже, чем когда бы то ни было (даже в будущем), не только в политическом смысле, но также и из-за конфессионального контраста между Англией, только что ставшей протестантской, и Шотландией, все еще католической.

Все это в последний раз оживило Старый Союз. Ни в какое другое время Шотландия и Франция не были столь тесно связаны между собой, чем как раз перед тем, как разойтись навсегда. Правили в Шотландии регенты, делавшие эти узы еще более прочными: Джеймс Гамильтон, граф Арранский, также пэр Франции и герцог де Шательро, дядя покойного Якова V; вдова короля, Мария де Гиз, которая относилась к Шотландии как к части Франции. Она назначала французов на государственные посты и обороняла страну силами французских отрядов. Слабая, отсталая экономика казалась готовой к тому, чтобы попасть в зависимость от экономики более сильной и продвинутой; в 1550-х годах более 60 % всех товаров, производимых в Эдинбурге, шло во французские порты.[93]

То же было верно в отношении образования и культурного развития. Короли Франции, даже будучи католиками, следовали духу времени в том, что касалось разделения образования и церкви. Особого внимания стоит основание Королевского коллежа, впоследствии Коллеж де Франс. Его целью было поощрить новые, светские дисциплины. Мария сделала то же для Эдинбурга, в котором до сих пор не было университета (занятия, проводившиеся по ее указанию, проходили в часовне кузнецов в Каугейте, посвященной святой Марии Магдалине). В 1556 году она сделала Александра Сима и Эдварда Хенрисона королевскими лекторами, соответственно, по римскому праву и греческому языку, без которых культура эпохи Ренессанса немыслима. Возможно, экономический базис действительно определял культурную надстройку в классическом марксистском смысле: даже шотландская Реформация оказалась по сути французской.[94]

* * *

Между тем Эдинбург, похоже, не волновали ни французское правительство, ни католическая религия. Однако как раз недалеко от Эдинбурга появился на свет шотландский реформист Джон Нокс. Родился он в 1514 году в Хаддингтоне, небольшом городке в Восточном Лотиане. Образование Нокс получил в Сент-Эндрюсе, возможно, у теолога Джона Мэра, также уроженца Восточного Лотиана, уже вернувшегося к тому времени из Парижа, где он преподавал и, предположительно, был наставником святого Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов. Мэр клеймил злоупотребления церкви, например праздную роскошь Рима, но в этом не было ничего необычного. Менее предсказуемым он делался благодаря тому вниманию, которое уделял теологическому смыслу открытия Америки. Он говорил о том, что коренное население, жестоко притесняемое конквистадорами, имеет право свергнуть колониальный режим. Правители избираются Богом, но свою власть они получают от людей. Это представление вскоре стало считаться типично шотландской теорией.

О молодости Нокса известно немногое до тех пор, пока он не появился в Восточном Лотиане в качестве папского нотариуса, занимавшегося юридическими вопросами церкви и мирскими делами, находившимися в ее ведении, бракосочетаниями, завещаниями и так далее. В письменных источниках он затем возник только в 1543 году, в качестве частного учителя. Обычно считается, что он оставил свои прежние занятия после обращения в протестантизм. Затем Нокс путешествовал со странствующим проповедником Джорджем Уишартом; он продолжал потрясать мечом, отваживая смутьянов. Уишарт был тем не менее арестован и казнен. Нокс нашел приют в Сент-Эндрюсе, где в замке скрывалась группа протестантов, которые в отместку убили кардинала Дэвида Битона. Там Нокс начал свое служение — впервые в качестве проповедника.[95]

Правительство Эдинбурга смотрело на протестантов как на английскую пятую колонну. В июле 1547 года оно отправило в Сент-Эндрюс французскую эскадру под командованием флорентийского адмирала Леона Строцци. Строцци обстреливал замок до тех пор, пока мятежники не сдались. Затем их перевезли во Францию и отправили на галеры. Ноксу удалось бежать в Англию и получить там место викария англиканской церкви; в 1549 году герцог Нортумберлендский предоставил ему приход в Берике. Таким образом, Ноксу удалось обратиться со своими проповедями и к Эдуарду VI. Ему был предложен сан епископа Рочестерского, но Нокс отказался.

Когда в 1553 году английской королевой стала Кровавая Мэри, восстановившая папизм в роли господствующей религии, Нокс бежал в Женеву. Там Жан Кальвин, сам бежавший из Парижа в 1536 году, превратил город в цитадель собственного радикального протестантизма. Его основы он изложил в труде «Институты христианской религии» (1536). Это была первая работа по теологии на французском языке. Она написана в совершенно другом стиле, нежели темные латинские тексты, которые призвана была заменить. Отличаясь рациональностью, точностью и ясностью изложения, она опиралась на современную интеллектуальную традицию — французскую классику, но обращалась при этом к некоторым более ранним христианским трудам, в особенности к сочинениям святого Августина, совсем было потерявшимся под средневековыми напластованиями. Он писал о спасении души через веру, а не дела; окончательной гибели падших; логически оправданной необходимости предопределения. Нокс стал учеником Кальвина.

На континенте Нокс оставался до 1559 года, за исключением года, проведенного дома (1555/56). Тогда он останавливался в Эдинбурге у купца Джеймса Сайма. На родине он встречался с элитой города — успешными, образованными, уверенными в себе вольными горожанами, такими как Джеймс Баррон, старшина гильдии, или Дэвид Форрест, глава монетного двора. Нокс также общался с аристократами, которые могли стать светскими лидерами шотландской Реформации, такими как Джон Эрскин из Дуна или Арчибальд Кэмпбелл, лорд Лорн, наследник графа Аргайла, — и даже с королевским бастардом лордом Джеймсом Стюартом, впоследствии графом Морэй. Нокс проповедовал в частных домах перед теми, кто был знаком с событиями, происходившими в Европе, по его словам — купцами и моряками, «которые, часто посещая другие страны, слышали о подтверждении истинной доктрины и открытом осуждении папистской религии». Эта прелюдия к Реформации была важна тем, что насаждала среди верхних слоев шотландского общества скорее кальвинистское понимание реформы церкви, нежели лютеранское.[96]

Деятельность Нокса обратила на себя внимание официальных лиц. В 1556 году он был привлечен к церковному суду за ересь. Процесс мог бы обернуться для Нокса смертным приговором, но в дело вмешалась Мария де Гиз. В то более нетерпимое чем когда бы то ни было время она оставалась политиком, а не религиозной фанатичкой. Проведя в Шотландии двадцать лет она, как настоящая дочь Стюартов, научилась примирять между собой различные стихии, которые соединял в своем лице народ этой страны — теперь, в том числе, и протестантизм. Во всяком случае, она не желала, чтобы процесс над Ноксом вызвал беспорядки, поэтому настояла на том, чтобы обвинение в ереси было с него снято. Нокс продолжал свои проповеди, пока не получил из Женевы послание, в котором его просили вернуться. У него не сложилось благоприятного впечатления о возможности церковной реформы в Шотландии, и он постоянно находился под угрозой нового судебного преследования. Тем же летом он уехал в обратно в Женеву.[97]

* * *

Таким образом, Нокс едва ли мог вызвать ту волну насилия на религиозной почве, которая внезапно захлестнула Эдинбург в 1558 году. До тех пор возмущенные антиклерикалы уничтожали изображения, связанные с католицизмом, по всей стране — а на 1 сентября, ради праздника святого Жиля, запланировали поход на столицу. В этот день по традиции высокопоставленные граждане города шествовали во главе процессии, несущей статую святого из его собора на Хай-стрит в Кэнонгейт под бой барабанов и звуки труб, под развевающимися флагами. В том году перед шествием толпа похитила статую, оттащила ее к Нор-Лох и торжественно утопила. Затем статую вытащили из воды и бросили в костер.

Католические священники были в ярости, но не дрогнули. В церкви Грейфрайерс также имелась статуя святого Жиля, которую вполне можно было использовать вместо похищенной. Ее и позаимствовали для шествия — и в день святого процессия отправилась в путь как если бы ничего не произошло, а во главе шла, ни много ни мало, сама Мария де Гиз. Шествие дошло по Кэнонгейту до дома Сэнди Карпентера, вольного горожанина, который пригласил королеву к обеду. Стоило Марии войти в дом, протестанты пробились сквозь толпу к тому месту, куда положили статую уставшие ее нести участники шествия, чтобы устроить небольшую передышку. Протестанты подняли статую и принялись потрясать ею с криками «Долой идолов!». Затем они бросали ее оземь до тех пор, пока у статуи не отвалилась голова. То была первая в истории Шотландии религиозная распря. Верх в ней одержали протестанты. Священники и монахи бежали. Мария выглянула из окна и не решилась выйти на улицу; лишь позднее ее в спешке препроводили в замок, где она оказалась в безопасности. Попытки опознать еретиков, устроивших беспорядки, не увенчались успехом.

До тех пор протестантизм был делом меньшинства, пусть богатого и даже знатного. Теперь он вышел из подполья в виде так называемых «лордов конгрегации», своего рода группы давления, требовавшей уважения к мнениям протестантов. Вскоре этого показалось мало, и они начали планировать что-то вроде переворота. Те из них, кто встречался с Ноксом, считали его подходящей кандидатурой на роль лидера Реформации в Шотландии. Они написали в Женеву, прося Нокса вернуться домой; он высадился в Лейте в мае 1559 года.[98]

Однако Эдинбург по-прежнему не мог быть штаб-квартирой Реформации. Нокс провел там всего два дня и уехал в Перт, где собирали свои силы лорды конгрегации. 11 мая в церкви Святого Иоанна он прочел проповедь, «неистово обличающую идолопоклонство». Толпа бросилась громить местные монастыри. Нокс был с лордами, когда они отправились походом на Эдинбург, и вступил в город 30 июня. Здесь также сброд устроил настоящую оргию вандализма; например, из всех витражей города уцелел один-единственный экземпляр в часовне Магдалины в Каугейте, где его можно видеть до сих пор. 7 июля лорды конгрегации собрались в ратуше и передали Ноксу кафедру собора Святого Жиля.[99]

* * *

Это был триумф, который не мог, однако, продлиться долго. Мария де Гиз, разумеется, обратилась за помощью к Франции. Она удалилась в Дунбар, где замок, до прибытия подмоги, был для нее достаточно надежным убежищем. Она была не из тех женщин, что безропотно смиряются с поражением. Она обвинила лордов конгрегации в том, что те использовали религию как предлог для свержения законного правительства, и приказала им покинуть Эдинбург. Когда они проигнорировали ее слова, Мария де Гиз выступила против них с теми силами, которые у нее были, всего лишь с тысячью семьюстами воинами. Ее целью был Лейт.

Мария де Гиз, оказывая раньше всяческую благосклонность Лейту, долгое время подавляемому Эдинбургом, проявила редкую дальновидность. Она сделала этот город практически второй столицей Шотландии. Она намекнула, что придаст тому статус королевского бурга и покончит с феодальными тяготами. В обмен на £3000, собранные жителями Лейта, Мария де Гиз пожаловала ему грамоту, гарантирующую обещанные ею свободы. Она перенесла приходскую церковь от древнего священного источника в Ресталриг, находившийся на расстоянии мили отсюда (неф построенной ею церкви сохранился внутри современной церкви в Южном Лейте). Она устроила себе официальную резиденцию на Уотер-стрит (в той же церкви до сих пор хранится панель с ее гербом, единственное напоминание о том, что там жила Мария де Гиз). На Коул-Хилл, с которого открывался прекрасный вид на Уотер-оф-Лейт, она построила здание для заседаний королевского совета, откуда в случае необходимости можно было управлять Шотландией (сегодня память об этом хранит название улицы — Парламентская).

Однако величайшим даром Лейту с ее стороны была постройка укреплений вокруг обширного прямоугольника, расположенного в некотором удалении от берега. Это было не просто очередное благодеяние в пользу города: возведенные укрепления представляли собой последнее слово фортификации на Британских островах. Как часть цепи цитаделей в Эймуте, Дунбаре и Инчкейте, эта крепость могла сослужить хорошую службу в деле превращения Ферт-оф-Форта во французскую морскую базу для контроля над Северным морем. Автором этого плана явился передовой инженер Пьеро Строцци, брат адмирала, обстреливавшего Нокса. Строцци понял, что достижения современной артиллерии и возникновение тактики заградительного огня также должны изменить природу фортификации. Вместо уязвимых в отношении снарядов стен и башен надо строить не такие высокие, но более значительные по площади угловые бастионы, способные выстоять под вражеским обстрелом (или такие, от стен которых ядра отскакивали бы), поддерживая друг друга перекрестным огнем. Благодаря Марии порт Эдинбурга мог похвастаться полным комплексом подобных укреплений. Их она и заняла в тяжелый час.

Лорды конгрегации выстроили войска в боевом порядке вдоль Истер-роуд, однако на этом этапе они желали открытых военных действий не больше Марии де Гиз. 23 июля на Лейт-Линкс был достигнут компромисс: в религиозном смысле Эдинбург делился пополам. Протестанты могли проводить службы в соборе Святого Жиля, а католики — посещать мессы в монастыре Святого Креста. Ни те ни другие не должны были препятствовать друг другу. Мария вернулась в замок. Нокс проповедовал на Хай-стрит. Народу предоставили свободу выбора той религии, которая была больше по душе. В обмен на все это лорды увели войска и дали обещание в будущем уважать королевскую власть.[100]

И все же перемирие было шатким и ему не суждено было продлиться долго. 7 августа Шотландии достигли вести о случайной смерти Генриха II, делавшей его брата Франциска II королем Франции, а Марию, королеву Шотландскую, на которой он был женат всего год, также и королевой Франции. Более того, оба они по условиям брачного договора получали права на королевства своего супруга или супруги, так что Франциск становился и королем Шотландии. Оба монарха были еще так юны, что на деле правлением занимались их дядья — герцог де Гиз и кардинал Лоррэн, братья Марии де Гиз. Фактически в то время у Франции и Шотландии было одно правительство и единая политика.[101]

Для лордов конгрегации ситуация выглядела по меньшей мере настораживающей. Они ответили очередной попыткой переворота. Объявили, что Мария де Гиз временно перестала быть регентшей, и сформировали хунту под предводительством Шательро. Однако Мария сохраняла спокойствие, так как амбиции лордов конгреграции явно не соответствовали их возможностям. Она была права. Лорды перессорились, а их солдаты, не получавшие жалования, дезертировали. Общий боевой дух резко упал. В ночь с 5 на 6 ноября они бежали из Эдинбурга в Линлитгоу. Мария опять вышла победительницей. Ее священники заново освятили алтарь собора Святого Жиля, и сама Мария присутствовала на тамошних мессах.

* * *

Лишь подобные стесненные обстоятельства могли убедить лордов конгрегации искать помощи в Англии, даже принося клятвы верности новым монархам. Тяжелое положение Шотландии оказалось на руку Елизавете I, которая была безжалостна, но умела достигать своих целей окольными путями. В январе 1560 года она направила в Берик послов, которые подписали с лордами договор. Одной из целей этого документа было установление в Шотландии протестантизма, хотя в тексте не содержалось ни слова о религии. Вместо этого в документе многословно рассуждали о заговоре с целью ниспровержения нации и присоединения Шотландии к Франции. По своей сердечной доброте Елизавета не могла не вмешаться. Она собиралась выслать в Шотландию армию — не с тем, чтобы оккупировать Шотландию, но с тем, чтобы изгнать французов.

Обещанная армия прибыла на место в марте и объединилась с силами лордов конгрегации. Они осадили Лейт с франко-шотландским гарнизоном. 7 мая осаждающие пошли на приступ, который убедительно доказал преимущества превосходных укреплений, поскольку закончился для нападавших поражением. Однако Мария де Гиз совсем не обязательно стремилась к победе, одержанной с помощью оружия.[102] Она добивалась переговоров. У нее почти не было времени. Умирая от водянки, она созвала представителей протестантов, которые нашли ее прикованной к креслу, слабой телом, но как никогда сильной духом и по-прежнему проницательной. Она пыталась доказать, что союз с Францией может оказаться для Шотландии более выгодным, чем союз с Англией. До самой смерти, которая постигла ее 11 июня, ей не удалось добиться ничего. В преследовании своих интересов Елизавета была так же неутомима. Ее не так заботили шотландцы, как французы. С последними ее верный тайный слуга, сэр Уильям Сесил, вел секретные переговоры в Ньюкасле-на-Тайне. Как только Мария де Гиз умерла, он пересек границу и начал действовать на месте. Его усилиями кризис близился к завершению.

По Эдинбургскому договору, подписанному в июле 1560 года, английские и французские войска должны были уйти из Шотландии. Укрепления должны быть частично снесены и приведены в негодность, так что Лейт больше уже не мог похвастаться самой современной крепостью на Британских островах; это место простояло заброшенным два столетия до тех пор, пока на нем в итоге не построили Грейт-Джанкшн-стрит, улицу Конституции и Бернард-стрит (последняя занимает достойное место среди самых красивых городских пейзажей Шотландии, так что ожидание того стоило). Кое-что из того, что некогда утратил Лейт, можно все еще увидеть в пригороде Эймута; форт, расположенный там, также был частично снесен, но не так тщательно. Вместе с бастионами Лейт лишился и независимости. Феодальное старшинство вскоре было продано Эдинбургу безденежным правительством, и собранные гражданами Лейта £3000 пропали даром. По тому же договору религию страны должен был определять парламент. Нокс составил конституцию Церкви Шотландии, «Первую книгу дисциплины». Она была одобрена в январе 1561 года.[103]

Процесс Реформации продолжался, даже несмотря на то, что в ноябре 1560 года политическая ситуация в очередной раз радикально изменилась. В Париже Франциск II вернулся вечером с охоты и слег с лихорадкой. Несмотря на заботы своей жены, Марии, королевы Шотландской, и матери, Екатерины Медичи, 5 декабря он умер. В его браке с Марией теперь не суждено было родиться детям, которые правили бы одновременно Шотландией и Францией. Надежда на союз между двумя странами погибла.

Шотландцы пригласили Марию вернуться. Какой бы религии она ни принадлежала, она все же была их законной королевой, и они надеялись обратить ее в протестантизм. Мария отреагировала на это настороженно. Она скорее желала бы сочетаться браком с членом еще одной королевской семьи — с испанцем, с англичанином, да с кем угодно, лишь бы не возвращаться в Шотландию. Однако в течение полугода на руку юной вдовствующей королевы не появилось ни одного претендента. Ей больше некуда было идти.

14 августа 1561 года Мария взошла в Кале на борт огромной белой галеры. Спустя пять дней она подплыла к Лейту в плотном тумане, в восемь утра. Ее никто не ожидал, и ничего не было готово, однако приняли ее тепло. Мария направилась в королевскую резиденцию при монастыре Святого Креста, и вечером горожане собрались под ее окнами, пели псалмы и жгли костры. Они радовались прибытию высокой, красивой юной королевы с рыжими волосами Стюартов. Дворяне встретили ее учтиво по своим собственным соображениям. Нокс, однако, глядя в снова сгустившийся к ночи туман, находился во власти мрачных предчувствий: «Лик неба в час ее прибытия ясно говорил, что за утешение принесла она в страну — а именно горе, скорбь, тьму и всяческое неверие».[104]

Глава третья

«Город, полный опасностей» (Г. К. Честертон)

Десятого марта 1762 года преподобный Уильям Робертсон, священник эдинбургской церкви Грейфрайерс, был избран ректором Эдинбургского университета. В течение трех десятилетий Робертсон управлял делами университета, превратив его в главную движущую силу просвещения в Шотландии, в крупнейший научный центр Европы, каковым тот и оставался до расцвета немецких университетов в XIX веке.

Эдинбургский университет был муниципальным учреждением, все основные должности в котором утверждались городским советом. Время от времени эти должности становились предметом ожесточенной борьбы. К примеру, весной 1762 года ходили слухи о состязании между Робертсоном и Адамом Фергюсоном, будущим отцом современной социологии, в то время — профессором натуральной философии того же университета. Против Фергюсона оказалось то, что, будучи священнослужителем, он не уделял особенного внимания обязанностям священника. В то время это заставляло задуматься о его взглядах. В конце концов Робертсон остался единственным кандидатом и был без возражений утвержден советом на должность.

Среди прочих важных лиц наибольшее влияние на это назначение оказал Джон Стюарт, граф Бьют, первый шотландец, занявший пост премьер-министра Великобритании. По просьбе общих с Робертсоном друзей он выступил в поддержку последнего. Он отдал соответствующие распоряжения своим подручным в Эдинбурге, которые посодействовали делу через муниципальные каналы. Именно этот подход, представлявшийся столь обычным и естественным в Шотландии, вызывал у англичан яростное неприятие и поток резких замечаний о политической жизни северного королевства — этого конька они оседлали еще тогда и до сих пор слезать с него не собираются.

Некоторые англичане считали Бьюта (у которого была очень подходящая для этого фамилия) скрытым якобитом, злоумышляющим против Ганноверского дома. Набиравший силу хор подобных обвинений вскоре принудил его оставить пост. Между тем обвинения эти были совершенно абсурдны. Единственной опорой Бьюта, не имевшего собственной парламентской поддержки, была его дружба с королем Георгом III. Даже если клеветнические обвинения в якобитстве и имели под собой основу, едва ли это могло бы объяснить поддержку Бьютом Робертсона, ветерана добровольческого ополчения, пришедшего на подмогу британскому правительству во время восстания, связанного с именем принца Чарльза Эдуарда Стюарта, в 1745 году. Можно предположить, что Робертсон в то время был готов пожертвовать жизнью ради обороны Эдинбурга, хотя оборона города так и не была организована. У шотландцев имелись свои, неведомые англичанам, мотивы, которыми определялась их деятельность в рамках Унии. Здесь же имеет значение то, что выбор Робертсона на должность был с любой точки зрения вполне обоснован, и даже более того — великолепен.[105]

* * *

Пост ректора Эдинбургского университета всегда занимал священнослужитель, а посему в стране с клановой структурой общества то, что Робертсон происходил из семьи священника, говорило в его пользу. Родившийся и выросший в Бортвикском приходе своего отца в Мидлотиане, он получил первый приход в месте, столь же простом и скромном, — Гладсмур в Восточном Лотиане. Перевод в церковь Грейфраейрс был для него значительным повышением. Шотландская церковь управлялась столичным духовенством, и Робертсон стал частью его высших слоев. Тем не менее он искал признания скорее на литературном поприще, нежели на религиозном. Большое преимущество его предыдущего места службы заключалось в том, что обязанности не отнимали у него много времени, предоставляя возможность самозабвенно трудиться над «Историей Шотландии», увидевшей свет в 1759 году и прекрасно принятой публикой. Несмотря на то, что способность этого труда принести какой-либо доход была не очевидна (ибо едва ли можно было ожидать от кого-либо, кроме самих шотландцев, интереса к данному предмету), автору открылись многие другие возможности. Без этого труда он едва ли мог рассчитывать на место в университете. Таким образом, это должен был быть не просто исторический труд. Ничто так не отражает особенности этого произведения, как отношение к фигуре Марии Стюарт. Робертсон создал первое современное сочинение о ней; некоторым образом, она стала основанием его карьеры.

Именно так и было задумано. Робертсон не стал тратить время на малопривлекательный для читателя материал. Два тысячелетия ранней истории народа, включая войны за независимость, удостоились лишь краткого вступления. Все относительно недавнее было помещено в столь же сжатое заключение. Основная же часть текста была посвящена периоду с середины XVI века до единения корон в 1603 году. Очевидно, Робертсон, подбирая материал, главным образом пытался привлечь внимание к проблемам, все еще актуальным и в его время — к Реформации, англо-шотландским отношениям и прежде всего к королеве Марии Стюарт.

Соотечественники Робертсона достаточно интересовались этими вопросами, чтобы не только обеспечить стремительный взлет его литературной карьеры, но и чтобы спасти карьеру философа Давида Юма, клонившуюся к закату. Своим сочувственным упоминанием обреченной королевы в «Истории Англии» Юм задал тон научным работам, ей посвященным. Неизвестно, однако, что побудило его вставить в свою работу этот отрывок — убежденность или, что тоже вполне возможно, желание подколоть набожных пресвитерианцев. Некоторое сомнение вызвано историей, рассказанной о нем романистом Генри Маккензи. Юм как-то захотел взять книгу из Библиотеки адвокатов, бывшей тогда в ведении Уолтера Гудолла, антиквара, у которого имелись опубликованные работы, оправдывавшие королеву Марию. Гудолл был, кроме прочего, еще и пьяницей. Зайдя вместе с приятелем к Гудоллу, Юм застал того дремлющим в кресле. Они никак не могли разбудить его до тех пор, пока Юм не наклонился и не проорал ему прямо в ухо: «Королева Мария была потаскуха и убивица».

«Гнусная ложь», — прорычал тут же пробудившийся Гудолл, и Юм вскоре получил книгу, за которой явился.[106]

Таков был литературный фон, на котором появилось сочинение Робертсона. Сложившаяся обстановка бросала вызов как политическим, так и литературным талантам, и он обладал как раз таким характером, который позволил ему достойно ответить на этот вызов. С одной стороны были виги, одержавшие большинство политических побед за последние несколько столетий, чьи труды увенчались подписанием Союзного договора в 1707 году. Виги считали королеву Марию Стюарт порождением зла, говорили, что она пыталась возродить папизм и приказала убить собственного мужа. По другую сторону стояли тори, после битвы при Куллодене в 1745 году — явные исторические неудачники. Для них Мария была невинной жертвой протестантского фанатизма и ревности со стороны безжалостной английской соперницы, королевы Елизаветы I. Как же Робертсон справился со всем этим? Он разрешил спор. Чума на обе ваши партии, сказал он, королева Мария «не заслуживает ни преувеличенной хвалы одних, ни невразумительного порицания других». Возможно, она кое в чем и ошибалась, к примеру — в выборе мужей и способов избавляться от них. Но в душе она была женщиной неплохой.[107]

В своей работе Робертсон стремился быть беспристрастным. Поверх голов осипших от споров фанатиков он обращался к аудитории, чьим вниманием в действительности пытался завладеть — к тысячам рядовых читателей, которые могли бы приобрести эту книгу и принести ему и доход, и имя, как вскоре и произошло. При описании фигуры злейшего врага королевы, Джона Нокса, Робертсон проявил прямо-таки чудеса беспристрастности. Робертсон тоже был пресвитеранцем и не испытывал никаких сомнений относительно того, что реформаторы XVI века были правы, отвергнув «римские суеверия». Тем не менее сам он был очень толерантен и выступал в защиту эмансипации католиков. В книге ему пришлось сойти со своей позиции, чтобы подчеркнуть «умеренность склонявшихся к Реформации», хоть та и была несколько сомнительна. Даже будучи вынужденным упомянуть, насколько жестким иногда бывал Нокс, он оправдывал реформатора церкви на том основании, что «те самые качества, которые делают его малосимпатичным сейчас, в то время сделали его наилучшим инструментом Провидения для утверждения Реформации среди народа столь горячего». Провидение всегда выручало Робертсона, когда нужно было плавно перейти от одного неловкого утверждения к другому каким-нибудь не слишком очевидным путем.[108]

* * *

Справедливости ради нужно сказать, что этот взгляд на Нокса и его отношения с королевой Марией Стюарт не выдержал проверки временем. Королеву чаще представляют жертвой, чья жизнь была кошмарным сном наяву, а Нокса — одним из чудовищ, поджидавших ее во тьме. И все-таки альтернативная точка зрения Робертсона также может представлять интерес. Разумеется, она основана на «Истории Реформации в Шотландии», написанной самим Ноксом в 1559–1564 годах. Так и должно быть, поскольку это произведение является основным источником информации о взаимоотношениях Нокса и королевы, как для Робертсона, так и для любого другого. На самом деле, только от Нокса мы можем узнать о лучших сторонах королевы Марии, например о том, что она, несмотря ни на что, была умна и обаятельна. Хотя «История» Нокса представляет собой личные мемуары, пусть и изложенные от третьего лица, они, можно сказать, больше напоминают драму, нежели воспоминания. Драматическое же произведение едва ли может быть хорошим, если в нем нет конфликта. Кроме того, эта книга является одним из величайших произведений шотландской литературы. Уяснив, что именно логика повествования заставляет симпатизировать злосчастной Марии, читатель, пожалуй, задумается о том, был ли Нокс в действительности так беспощаден.

Нокс встречался с королевой четырежды, и наиболее примечательной подробностью этих встреч было то, что во время последней он довел ее до слез. Эта встреча произошла в то время, когда распространился слух, что французская вдова, как ее тогда называли, собирается выйти замуж вторично. Нокс был возмущен тем, что некоторые придворные-протестанты просто приняли факт, что новый супруг королевы может оказаться католиком. Он весьма резко высказался по этому поводу во время проповеди в соборе Святого Жиля. Это, в свою очередь, задело Марию, которая повелела Ноксу явиться в ее резиденцию Холируд. Он пришел в сопровождении нескольких высокородных сторонников, причем Джон Эрскин из Дуна прошел вместе с ним в покои королевы. Та «кипела, отдавшись неистовой ярости». Она встретила гостей возмущенным замечанием о том, что «никогда еще никто так не обращался с лицом королевской крови».

Королева продолжала: «Я смирилась с вами и вашей манерой столь безжалостно отзываться и обо мне, и о моих родичах; о, я пыталась добиться вашего расположения любыми доступными средствами; я терпела ваше присутствие и выслушивала вас, всякий раз, когда бы вам ни вздумалось сделать мне замечание; и все же мне от вас никак не избавиться. Богом клянусь, я буду отомщена». Уже и без того с трудом сдерживавшаяся, она разрыдалась. Паж подал ей платок.

Нокс выждал, пока королева успокоится, после чего признал, что у них есть определенные разногласия: «Но когда Господу будет угодно освободить вас от тенет тьмы и заблуждения, в которых вы, не ведая пути истинного, были взрощены, ваше величество отнюдь не сочтет вольность моей речи оскорбительной». Если речь не о проповеди, утверждал он, он нечасто пытается кого-нибудь задеть. Однако, проповедуя, говорил Нокс, «я не хозяин себе, но подчиняюсь Тому, кто велит мне говорить прямо и не щадить земной плоти человеческой».

Затем королева перешла к наиболее важному для нее вопросу: «Но что вам за дело до моего замужества?»

На этот вопрос Ноксу пришлось ответить дважды. Первый ответ исходил от служителя культа. Бог велел ему проповедовать Евангелие, говоря, во-первых, о покаянии, а во-вторых, о вере. Проповедь покаяния начинается с указания совершаемых людьми грехов. Дворяне, к примеру, вознесены королевой так, что «не чли должным образом ни слова Божьего, ни даже собственного общественного положения; и посему, — продолжал Нокс, — мне пристало говорить, чтобы могли они помнить о своем долге».

Королеву, однако, не интересовало описание должностных обязанностей. «Что вам за дело до моего замужества? — снова потребовала она ответа. — И каково ваше место в этом обществе?»

Второй ответ исходил уже от представителя народа. Каково его место в обществе? Это место «члена этого общества, мадам», разве нет? Дальнейшие его слова сделали этот ответ знаменитым, ответ, данный с позиций вероучения, которое считает всех верующих равными. Церковь Шотландии уравнивала Нокса с аристократом:

И хотя в обществе этом я не граф, не лорд и не барон, но Господь сотворил меня (каким бы ничтожным я вам ни казался) полезным его членом; да, мадам, предупреждать то, что может повредить этому обществу, случись мне провидеть такое, пристало ничуть не менее, чем любому из аристократов, ибо и занятие мое и моя совесть принуждают меня говорить прямо и открыто.

Далее он приводил причину, по которой не станет перед ней ничего скрывать:

Всякий раз, когда наши аристократы соглашаются с тем, что вы подчинитесь мужу-еретику [т. е. католику], они тем самым отрекаются от Христа и отвергают его истины, предают свободу этой страны и тем, быть может, оказывают вам в итоге не лучшую услугу.

Здесь королева снова впала в истерику. Эрскин пытался ее успокоить «множеством лестных комплиментов ее красоте и другим превосходным качествам, а также словами о том, как все принцы Европы с радостью стали бы добиваться ее благосклонности», но лишь подлил масла в огонь. Тем временем Нокс долгое время хранил молчание, прежде чем поразить следующим заявлением:

Мадам, пред Богом говорю, слезы созданий Господних никогда не доставляют мне радости; в самом деле, я с трудом сношу даже слезы своих сыновей, которых наставляю собственной рукою, и менее всего могу я возрадоваться, видя слезы вашего величества. Однако же, зная, что я не давал вам повода к обиде, но лишь сказал правду, как требует того мое ремесло, я должен вытерпеть (хоть и не желая того) и слезы вашего величества, дабы не поступиться своей совестью и не предать своего долга, и вот я умолкаю.

Однако же королева лишь сильнее оскорбилась. Она повелела Ноксу удалиться. В приемной все, кроме лорда Окилтри, одного из младших отпрысков рода Стюартов, сделали вид, что не знают его. Нимало не смутившись, Нокс «весело» обратился к нескольким придворным дамам в «великолепных нарядах», сидевшим тут же:

Прекрасные дамы, как приятна ваша жизнь! Неужто кончится она, и случится ли нам отправиться на небеса во всем теперешнем великолепии? Но смерть-мошенница (тьфу на нее) придет, желаем мы того или нет, и едва лишь она нас коснется, как гнусные черви примутся за эту плоть, как бы ни была она прекрасна и нежна; а беспомощная душа, боюсь, окажется не в силах прихватить с собой ни золота, ни украшений, ни бахромы, ни жемчугов, ни драгоценных каменьев.

Едва ли это можно назвать любезностью; от подобной речи посетители сбежали бы из любой гостиной. Однако Нокс успешно занимал дам подобной беседой, пока Эрскин не вызвался проводить его домой.

Эта аудиенция и то, что последовало за ней, явно было очень важно для Нокса. Но к чему рассказывать историю в таких подробностях только ради того, чтобы пересказать свою точку зрения? Нет, он хотел показать всю сложность их разногласий. Верно, он драматизировал свою роль, пытаясь представить себя честным пастором, который, подобно Мартину Лютеру, отказывается скрыть правду от того, кто не желает ее слушать, или даже показывая себя любящим отцом, который терпеть не может бить своих детей. Королева в его описании ведет себя иррационально и не может держать себя в руках. И все же он оставляет нам возможность сочувствовать ей, молодой женщине, чье сердце и совесть смущены словами человека серьезного и обладавшего даром убеждения. Но почему же Нокс посчитал необходимым рассказать, как он, едва лишь королева отпустила его, попусту болтал с придворными дамами, пусть даже это позволило ему лишний раз поделиться своими лицемерными поучениями? Как же ему удавалось делать это «весело»? И как это связано со всем произошедшим ранее? Вместо того чтобы расточать хвалы этим райским птичкам, как сделал бы сладкоречивый Эрскин, он вещал им о бренности жизни, и тем не менее, в отличие от всего двора, его избегавшего, дамы продолжали сидеть и внимать.[109]

* * *

О том, что Нокс, кроме прочего, был еще и галантным кавалером, обычно предпочитают не вспоминать. При всей строгости манер, его влекли и различные легкомысленные развлечения, музыка, танцы, театр — а также женщины. Может показаться, что он, будучи несколько нервозным и неуверенным в себе (или, по крайней мере, одержимым сомнениями и смирением), лучше себя чувствовал с женщинами, нежели в обществе мужчин. Возможно, одним лишь влечением дело не ограничивалось. Широко известен отрывок из его письма Элизабет Боуз: «Вспомните, что я делал, стоя возле буфета в Алнвике. В самом деле, мне казалось, что никто еще не подвергался такому искушению». Современники посмеивались над его частыми визитами к этой даме, ставшими вполне оправданными после того, как он женился на ее дочери. Он впоследствии признался своей теперь уже теще в том, что, помимо других грехов, вынашивал в мыслях прелюбодеяние и сердце его одолевали «грязные вожделения». И в наши дни среди американских евангелистов горячая вера часто сопутствует плотским радостям, почему бы не предположить того же в Ноксе? Что касается вкусов королевы Марии Стюарт, то мы вернемся к ним позже. Если в напряженности между нею и Ноксом была и некая сексуальная подоплека, нетрудно догадаться, насколько могло унижать ее пренебрежение. В этом случае их отношения могли быть более напряженными, чем следовало бы ожидать. Подавляемое влечение, если так и было, могло в этом случае превратиться в свою прямую противоположность — уже не сдерживаемую ненависть.[110]

Шотландская Реформация в итоге стала контролировать все сферы жизни, в которых человеку свойственно ошибаться. Эдинбург, с его холодным климатом, холодным камнем и холодным сердцем, часто представляют городом, в котором эта практика стала частью образа жизни. Есть такие, кто сожалеет, что Жан Кальвин, а не Мартин Лютер, одержал здесь победу, или даже что король Генрих VIII не стал навязывать Шотландии англиканство во время «Грубого сватовства». Другое дело — был ли в этом виноват Нокс. В конце концов, маловероятно, чтобы он смог промыть мозги прихожанам собора Святого Жиля, не говоря уже о всей нации. На деле в то радикальное время он был далеко не самым рьяным радикалом. Для того чтобы пробудить кальвинистский фанатизм в шотландцах, потребовалась гражданская война, спровоцированная ошибками их королевы. В вероучениях и влиянии шотландской церкви радикалы, победившие в том столкновении, зашли гораздо дальше Нокса, который не дожил до окончания схватки; они скорее выполнили замыслы более молодого активиста, Эндрю Мелвилла из Глазго (который, по сравнению с Эдинбургом, всегда был городом фанатиков). Реформация обрела опору в общественном устройстве столицы, в порядке, который уже восхвалял добродетели грамотности и рачительности в делах, сочетая чувство ответственности со стремлением к сохранению личного достоинства — как и было озвучено Ноксом, когда он, к его сожалению, довел до слез королеву. Все это, вкупе с лицемерием, также внесло вклад в формирование эдинбургской разновидности кальвинизма.

Сложившееся в итоге неоднозначное отношение к Марии Стюарт было присуще не только Ноксу, но и Эдинбургу и нации в целом. Оно до сих пор остается неоднозначным. Даже в августе 1561 года, когда Мария только высадилась в Шотландии, встретившее ее всеобщее ликование всего через несколько дней сменилось в Эдинбурге уродливым всплеском насилия. Однако шотландская Реформация была непохожа ни на одну другую. Прежде всего, она свершилась позже прочих; то есть, ни в одной стране после 1560 года попытки насадить протестантизм успехом не увенчались. Затем, она единственная сделала исключение из принципа Cuius regio, eius religio, т. e. «Кто правит — тот и задает официальную религию». Мария Стюарт оставалась католичкой в протестантской стране. С самого начала это было нелепое, нескладное, даже шизофреническое сочетание.

* * *

Перед тем как отправиться в Шотландию, королева, без сомнения, заключила определенные соглашения, но едва ли она могла подозревать, что выполнения поставленных перед нею условий потребуют так скоро. Она прибыла во вторник, и в воскресенье той же недели она, члены ее семьи и приближенные пошли слушать мессу в личной часовне в резиденции Холируд; так она собиралась поступать и в будущем. Однако протестантские горячие головы сумели пробраться во дворец и попытались сорвать службу. Наложить засов на двери часовни пришлось самому Джеймсу Стюарту, графу Арранскому, одному из протореформаторов 1550-х годов. Для Нокса это означало, что Арран сошел с пути праведного. В следующее воскресенье Нокс прочел в соборе беспощадную проповедь, заявив, что одна-единственная месса опаснее, чем высадка в Шотландии «десяти тысяч вооруженных врагов». Правительство вынуждено было ответить на эту эскападу. В понедельник обнародовали официальное заявление относительно позиции королевы: она не собиралась возвращать в Шотландию католицизм и вообще как-либо менять официальную религию страны без санкций парламента.

Это не было окончательным решением проблемы. Тем временем, поскольку Мария Стюарт прибыла в страну так внезапно и не была встречена официально, ей подобало торжественно вступить в столицу, как королеве. Подобная церемония могла предотвратить беспорядки. Ее запланировали на 2 сентября — как раз через два дня после проповеди Нокса. Однако тогда, как и сейчас, в Эдинбурге хватало тех, кто никак не мог упустить случая в очередной раз заявить о своих убеждениях. Королева в тот день присутствовала на пиру в замке, а затем шла во главе процессии по Королевской миле — пешком, под пурпурным балдахином с золотой бахромой, предшествуемая пятьюдесятью юношами, одетыми маврами, в черных масках и желтых костюмах. У Рыночного креста девушки в прозрачных платьях представляли различных мифологических персонажей, а из рожков у подножия креста било вино. Когда Мария дошла до Трона, с расписного облачка к ней спустилось дитя и вручило ключи от Эдинбурга и две книги в богатых бархатных переплетах. Она открыла их. Это были Библия на английском языке, а не на латыни, и псалтырь — символы протестантизма. Не проронив ни слова, она передала книги стоявшему рядом с ней графу Хантли, дворянину-католику. Позднее он сообщал, что, когда Мария двинулась в дальнейший путь, ему пришлось остановить каких-то людей, которые собирались сжечь чучело священника.[111]

Могли ли что-нибудь поделать со всем этим члены городского совета? Возможно. Правители Шотландии были не из тех, кто благосклонно взирает на инакомыслие в столице, однако городской совет также не был единодушен в своих религиозных убеждениях, поскольку правители страны в те годы часто сменяли один другого. За власть над городским советом боролись Мария де Гиз и лорды конгрегации. Когда верх одерживала Мария, мэром был католик Джордж, лорд Сетон; когда на коне оказывались лорды конгрегации, мэром становился Арчибальд Дуглас из Килспинди. Так они и управляли городом по очереди до 1560 года, когда было решено, что выборы следует проводить «обычным и надлежащим образом». Это привело к победе протестантов, которую они одержали также и в 1561 году. 5 октября вновь избранные члены городского совета бросили Марии Стюарт вызов, просто чтобы продемонстрировать, насколько они рады ее видеть. Они подтвердили антикатолические предписания, выпущенные их предшественниками. Возможно, они не предполагали, что королева примет этот вызов. Мария приказала сместить Дугласа и вернуть Сетона. И городской совет послушался; они еще могли подсылать к Марии херувимов с загадочными символическими посланиями на Хай-стрит, но когда дело касалось церкви, не смели ослушаться прямого приказа королевы. Вскоре этому суждено было измениться.[112]

* * *

Однако вначале королева еще могла справляться с покушениями на ее власть. До того, как она сочеталась браком с Генри Стюартом, лордом Дарнли, в 1565 году, особых неприятностей не случалось. То, что ей следует выйти замуж повторно — в этом никто не сомневался. При этом все возможные зарубежные кандидаты в мужья могли создать столько же новых проблем, сколько они были способны решить. После долгих метаний было решено, что наилучшей партией является еще один Стюарт, родственник самой Марии. Они полюбили друг друга (поначалу). Их союз также казался приемлемым с политической точки зрения. Он обещал монархию независимую и патриотическую.

Опять возникла необходимость в официальном торжестве, без сомнения отражавшем умонастроение народа. На Другом уровне этот брак также дал импульс развитию литературы, которое Мария вдохновила, прибыв в Шотландию от одного из самых развитых с культурной точки зрения дворов Европы. Блестящий молодой адвокат Томас Крейг из Риккартона обратился к ней с Epithalamium, латинской хвалебной песнью, суть которой можно свести к одной строке: «Tu vero, о coelo iuvenum gratissime, Nymphes connubiis (junguente deo) dignate superbis» («Ты, воистину, наиболее любезна небесам из всех юных жен, твой брак вершится Богом, а твою роскошную брачную постель готовят нимфы»). Протестант Джордж Бьюкенен, вновь поспешивший домой из Португалии, где им начинала интересоваться инквизиция, с надеждой писал Дарнли: «Nos quoque pendemus de te, sol noster» («И мы уповаем на тебя, наше солнце»), Когда шотландцы не щеголяли латынью, они обращались к родному языку. Макар Александр Скотт писал Марии так:

Приветствую тебя, наша алая роза на стебле!

Приветствую тебя, наша драгоценность и несущая радость наша мать!

Романтические настроения, связанные с королевским бракосочетанием, ввели в моду любовную поэзию, которая раньше не поощрялась суровыми и скромными скоттами. Когда в 1568 году купец Джордж Баннатайн бежал из Эдинбурга от чумы, в деревне он коротал вынужденный досуг за составлением гигантской коллекции популярных стихотворений, большая часть которых оказалась любовной лирикой. Эта коллекция под названием «рукописи Баннатайна» хранится теперь в Национальной библиотеке Шотландии.[113]

Однако, какими бы искренними ни были все эти цветистые восхваления со стороны народа, они вскружили головы молодой четы и те принялись совершать странные поступки — не в деле любви, но в том, что касалось религии. Дарнли был глупым, даже туповатым, помешанным на сексе неотесанным типом — красавцем, но при этом пустоголовым, и уж точно ни во что толком не верил. Его невеста была слишком влюблена в него, чтобы возражать, когда он на их бракосочетании, проводившемся по католическому обычаю, ушел с мессы. По воскресеньям он продолжал посещать службы в соборе Святого Жиля, где Нокс получил возможность читать против него яростные проповеди; как-то раз, говорил Дарнли, ему даже обедать не захотелось после таких обличений. Однако на Рождество он отправлялся к мессе, чтобы подразнить пресвитерианцев, которые прекратили отмечать старые религиозные праздники. Затем, 2 февраля 1566 года, он выбрал Сретенье, чтобы принять орден Святого Михаила, самую высокую рыцарскую награду Франции, после торжественной мессы в резиденции Холируд в присутствии европейского дипломатического корпуса. Едва ли он мог выбрать какое-то более наглядное свидетельство своего желания воссоединить шотландскую корону с французской властью и римской религией, подобно тому, как было при Марии де Гиз. Торжественность ритуала не помешала впоследствии Дарнли, пьяному по обыкновению, шататься по Королевской миле и бахвалиться тем, что он вернул страну в лоно истинной веры. Вскоре он уже писал папе римскому, жалуясь, что супруга делает для победы католицизма слишком мало.

Протестанты, пришедшие в 1560 году к власти, подобного терпеть не собирались. Тем не менее их гнев пал не на Дарнли, а на другого католика-приближенного королевы, слугу-итальянца Давида Риччо. Вечером 9 марта банда дворян-головорезов, предводительствуемая Патриком, лордом Рутвеном, проникла в резиденцию Холируд, вломилась в покои королевы и выволокла из них вопящего Риччо, еще по дороге исколов его кинжалами. Добили несчастного уже на улице. Шотландцы обожают подобные ужасающие картины. В 1920 году английский путешественник Г. В. Мортон посетил это место, и гид сообщил ему: «Верхние ступени здесь раньше красили красной охрой и говорили, что кровь Риччо с них никогда не сойдет. Теперь тут мемориальная табличка».[114]

Самое поразительное — то, что Дарнли тоже был с вышеупомянутыми убийцами в Холируде. Его кинжал так и остался в теле жертвы как доказательство того, что он больше всех желал избавиться от Давида Риччо. Непосредственные причины этого поступка неясны, но довольно очевидной причиной представляется разрыв супружеских отношений Дарнли с королевой. Уже ходили слухи о том, что королева ищет утешения в объятиях другого, хотя римский приживал Риччо не слишком подходил на эту роль. Скорее всего, это был Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, только что вернувшийся из Франции. Он сразу же завоевал расположение королевы, которое Мария явно выказала, пожаловав ему замок и земли в Дунбаре. Тем не менее это еще не объясняет жестокого убийства Риччо и участия в нем Дарнли. Возможно, он действительно был запойным пьяницей, который не отдавал себе отчета в своих действиях. Его супруга решила, что пора положить всему конец.

Дело осложнялось тем, что королева была беременна и у нее мог от всех этих переживаний случиться выкидыш. Ее сын, будущий Яков VI, родился в Эдинбургском замке 19 июня 1566 года. Это был последний шотландский король, рожденный здесь. Через час или два после родов Дарнли пришел взглянуть на младенца. Королева взяла сына на руки и показала его Дарнли со словами: «Господин мой, здесь перед Богом я заявляю (и скажу то же самое на Страшном суде): это ваш сын и ничей больше. И я желаю, чтобы все присутствующие здесь дамы и другие выступили свидетелями того, что он является вашим сыном в той мере, что я опасаюсь — тем хуже для него». Дарнли подкрепил подозрения относительно того, что ребенок не от него, не явившись на крещение.[115]

Роды были тяжелыми, но в октябре королева уже нашла в себе силы отправиться в путешествие по Пограничью. К 20 ноября она прибыла обратно в замок Крейгмиллар, где остановилась на две недели. Здесь, предположительно, у нее и созрел план убийства Дарнли, который захворал во время посещения Глазго. Королева отправилась к нему и убедила вернуться в Эдинбург. Она поместила его в карантин в Кирк-о-Филд, в доме мэра города, у южной части Флодденского вала, там, где впоследствии был построен университет.

Вечером 9 февраля 1567 года у челяди королевской резиденции была масса хлопот. Королева давала обед в честь савойского посла. Затем она провела пару часов у постели супруга, вернувшись в полночь к Святому Кресту, чтобы принять участие в пьесе-маске по поводу женитьбы ее любимого слуги-француза. В два часа ночи Кирк-о-Филд сотряс чудовищной силы взрыв — такой, что пировавшие во дворце решили, что палят пушки. Горожане повскакали с постелей и бросились на место происшествия. От дома мэра остались лишь обломки. Когда солдаты обыскали место взрыва, они нашли тело Дарнли, пощаженное пламенем; он был задушен.[116]

* * *

По мере того как отношения между Марией Стюарт и ее супругом ухудшались, Босуэлл становился ей все ближе. В ночь убийства Риччо он был в резиденции Холируд и скрылся через окно с задней стороны здания. Пока королева объезжала Пограничье той осенью, он был там же, выслеживая местных разбойников. В одной из стычек он был ранен, и королева так спешила к нему, что сама заболела. Подобно ее предкам, она обладала поэтическим даром и написала сонет о пробуждении любви к Босуэллу:

Из-за него также я пролила много слез.

Вначале, когда он обладал этим телом,

Сердце которого еще не принадлежало ему…

Однако в итоге она влюбилась в него безумно:

Ради него я рискнула величием и рассудком,

Ради него я оставила всех моих близких и друзей,

И отбросила все другое,

В двух словах — я ищу лишь связи с тобой.[117]

В убийстве Дарнли сразу заподозрили Босуэлла. Расследование показало, что его люди закатывали бочки с порохом в погреб дома в Кирк-о-Филд, когда будущая жертва уже дремала в покоях наверху. Отец Дарнли, граф Леннокс, привлек Босуэлла к суду Тайного совета. Однако судебное заседание превратилось в фарс, и 12 апреля Босуэлл был оправдан.

Затем 24 апреля Босуэлл похитил королеву. Она ехала из Стерлинга в Эдинбург после нескольких дней, проведенных с сыном. Когда ее кортеж подошел к столице, Босуэлл подъехал к ней во главе вооруженного отряда, взял ее лошадь под уздцы и заявил, что входить в город слишком опасно, и он бы хотел проводить королеву в безопасное место, а именно — в Дунбар. Королевский эскорт обнажил шпаги, но Мария сказала, что более не желает кровопролития. Некоторые заподозрили, что она сама участвовала в планировании собственного похищения. Итак, она отправилась в Дунбар, и там, возможно, Босуэлл силой овладел ею. Они поженились по протестантскому обряду 15 мая.

Теперь даже для такой беспокойной нации, как шотландцы, дело зашло слишком далеко. 15 июня мятежные лорды выступили против Марии Стюарт и Босуэлла у Карберри близ Мэсселбурга. Там могла состояться и битва, но обе стороны предпочли переговоры. Лорды велели королеве оставить своего супруга. Была заключена сделка: Босуэллу обеспечили беспрепятственный выезд из страны, в то время как королева обязывалась облечь лордов своим доверием. Босуэлл отбыл в Данию с тем, чтобы впоследствии умереть в тюрьме, а королеву увезли в Эдинбург, а через четыре дня поместили под стражу в Файфе, в замке посреди озера Лох-Левен. На пути в столицу и из нее толпа осыпала королеву насмешками.

Марию удерживали на Лох-Левене, пока ей не удалось сбежать в 1568 году. У нее нашлось достаточно сторонников для того, чтобы она смогла встретиться со своими врагами в битве при Лэнгсайде. Она потерпела поражение и поддалась панике. Мария бежала через залив Солуэй в Англию. Там ее опять взяли под стражу, где она и оставалась до самой казни в 1587 году в замке Фодерингей — за заговор против королевы Елизаветы. Однако на момент отъезда Марии шотландцы не предполагали, что больше они ее не увидят; напротив, все ожидали, что она вскоре вернется. Ее друзья продолжали сражаться с врагами, которые полагали, что Яков VI уже является королем, занявшим освободившийся престол. Он еще был плачущими и срыгивающим младенцем, а его уже короновали в Стерлинге. За этим последовала пятилетняя гражданская война.

Ее назвали войной сторонников короля со сторонниками королевы. Вначале свирепствовавшая в отдаленных районах, эта война все ближе подбиралась к столице, стоявшей за королеву, противники которой оставались вне городских стен. Затем конфликт также превратился в войну между Эдинбургом и Лейтом. В стране было два столичных городских совета, две церковные ассамблеи, стремившиеся утвердить свою власть — и обе стороны заявляли, что именно они-то и являются законным правительством Шотландии. Они не только боролись друг с другом, но и созвали каждая свой парламент. Иногда оба парламента заседали одновременно, издавая постановления о конфискации земель и имущества дворян, принадлежащих к партии противника. В этом не было ничего смешного; борьба вырождалась в зверство, пленников убивали, ни в чем не повинные мирные жители страдали, а Лотиан опять подвергся разорению.

К концу 1572 года партия короля начала одерживать верх над партией королевы и осадила Эдинбургский замок. Гарнизон замка вопреки всему надеялся, что испанская армия, предводительствуемая герцогом Альбой, в то время вырезавшая голландских протестантов, пересечет Северное море и проделает то же самое с шотландскими протестантами. Вместо этого к Эдинбургу прибыла английская артиллерия, посланная Елизаветой I. Целый месяц весной 1573 года пушки обстреливали замок столь неутомимо, что отряды осаждавших регулярно делали вылазки к подножию скалы, чтобы собирать ядра, отскочившие от стен замка, и снова пускать их в дело. Часовые на укреплениях практиковались на этих собиральщиках в стрельбе. Игра была окончена, когда обвалились верхние этажи башни Давида. Поэт и воин Роберт Семпилл видел, как это произошло:

Несмотря на то, что стены защищали, как в военное

время, мощными залпами,

Все же двойная батарея разнесла их на куски.

Укрепления башни Давида, на виду у всех горожан,

Рухнули и осыпались в траншеи.[118]

Город сдался. Пленников хладнокровно перебили. По крайней мере, на время беды завершились. Протестантским государством стал от имени младенца-короля Якова VI править регент, граф Морэй.

* * *

Эдинбург вышел из войны с большими потерями. Крупнейшее строение на Замковой скале лежало в руинах, как и стоявшие прежде по его сторонам укрепления. Восстановление укреплений заняло двадцать лет. Новая восточная батарея, названная батареей Полумесяца, выстроенная без каких бы то ни было претензий, окружила остатки башни Давида. Ее бойницы были направлены вдоль Хай-стрит, хотя пользовались ими впоследствии редко. Собор Святого Жиля подвергся разорению, внутреннее убранство, еще средневековой работы, было уничтожено. Священным не посчитали и само здание: западная его часть была обмирщена и присоединена к ратуше в качестве залы суда. В 1581 году внутри церкви были возведены дополнительные стены, с тем чтобы сформировать отдельные помещения для трех приходов, на которые поделили бург. Впервые со времен Средневековья единое городское сообщество оказалось расколото. У нижнего конца Королевской мили резиденции Холируд еще предстояло прийти в себя после того, как ее в 1544 году разграбили и сожгли англичане. Тамошнюю церковь восстановили, однако в 1559 году сторонники церковной реформы демонтировали алтари и оставили монастырь разваливаться на части. Его аббатом тогда был Роберт Стюарт, незаконный сын Якова V. Его службы посещали двое мирян; эти службы были всего лишь знаком права собственности на монастырь, как было и в других утративших свое значение церковных зданиях Шотландии. Только в центральной части церкви монастыря все еще проводились службы для жителей Кэнонгейта; но даже здесь в 1570 году хоры и трансепты были снесены.[119]

Однако где руины, там и возможность восстановления, которая зачастую весьма быстро может принести с собой благоденствие. Так случилось и в Эдинбурге. Прерванный было процесс экономического роста возобновился, и одной из его примет стало возведение более основательных зданий. Камень сменил древо. Именно поэтому (если не говорить о крупных памятниках архитектуры) древнейшие сохранившиеся здания относятся как раз к этому периоду. Дом Джона Нокса на Хай-стрит начали строить раньше, но к 1573 году, через год после смерти владельца, он уже, вероятно, был закончен. Мы знаем об этом потому, что следующий хозяин, Джеймс Моссмэн, украсил этот дом своим гербом — он был одним из тех, кто совершил роковую ошибку, поддержав деньгами обреченный эдинбургский гарнизон, и был расстрелян у стены замка. Недалеко от Лаунмаркета, в Риддлс-Корте, стоит дом, построенный немного позже для Джона Макморрана, самого богатого купца своего времени. Расположенный в Кэнонгейте дом Хантли относится к этому же периоду.[120]

Причинами строительного бума стали не только послевоенная разруха, но и стремительное увеличение численности населения. Приблизительные оценки числа жителей Эдинбурга отличаются друг от друга, но достаточно убедительным выглядит предположение о том, что между 1550 и 1650 годами население увеличилось вдвое. Серьезная попытка подсчитать численность горожан имела место, когда город делили на приходы; тогда установили, что в Эдинбурге 2239 семей общим числом 8000 человек. Мы не можем быть уверены в том, что в это число включили бедняков, а они могли составлять до четверти или даже трети всего населения. В Эдинбурге совершенно точно проживало больше народа, чем в каком бы то ни было другом городе Шотландии. Согласно налоговым документам, с помощью которых можно приблизительно прикинуть численность населения, в нем проживало столько же людей, сколько в Данди, Абердине и Перте вместе взятых. Эдинбург соперничал с крупными городами Англии и швейцарскими республиками Женевой и Цюрихом, хотя отставал от Амстердама, Антверпена или Лондона с их 100 000 населения, не говоря уже о Париже с его 200 000 человек.[121]

На склоне холма, однако, большее население означало и большую тесноту, и те, кому это было по средствам, отправились искать простора. Мест, куда такие люди могли переселиться, не теряя при этом близости к городу и делам, которые они в городе вели, было немного. Они могли купить участок земли в Лотиане и построить на нем сравнительно более просторный дом. Это не была социальная революция: они никогда не пытались соперничать с дворянами-феодалами и их обширными поместьями. Состоятельные вольные горожане просто хотели жить там, где могли быть уверены в безопасности своих детей и где могли отдохнуть в выходные дни сами, прежде чем опять отправиться в город по делам. До сих пор пейзажи Лотиана украшали только замки лордов и хижины крестьян. Теперь там появились и дома буржуа, по размеру напоминавшие виллы. Такие дома стояли на участках земли, по площади не превышавших большой сад; эта земля ни в коем случае не являлась источником дохода. Наоборот, впервые за историю Эдинбурга, богачи таким образом вкладывали деньги в собственное спокойствие и жизнь на широкую ногу.

Эти дома все еще строились в баронском стиле, хотя и не имели всех этих прорастающих отовсюду башенок, которыми характеризуются поздние образцы подобной архитектуры, обиталища шотландских дворян. Расположенные в Абердиншире или Энгусе Крейгивар и Гламис относятся к тому же времени, но кажутся пришельцами из другой эпохи. Дома буржуа, построенные в Лотиане, предназначались не для того, чтобы укрываться в них от врагов и держать оборону, но были символами престижа и комфорта. Их хозяева делали стены домов тонкими по меркам более раннего времени и покрывали их галечной штукатуркой: не предполагалось, что эти стены будут подвергаться артиллерийскому обстрелу. В декорировании интерьеров владельцы пользовались полной свободой. Они устраивали у себя высокие потолки с балками и расписывали стены орнаментом из растительных или животных мотивов. Одно из подобных зданий сохранилось до сих пор в парке Кэролайн — это возведенный в 1585 году у залива Форт дом купца Эндрю Логана. Вскоре в Шотландии сложилась традиция украшать такие дома изысканной лепниной — изобилием листьев, цветов и фруктов с вкраплениями геральдических и символических человеческих фигур. Начало традиции положил коллега Логана Джон Крайтон в Бранстане. Другие образцы этого архитектурного стиля находятся за пределами современного города, в Фаунтенхолле в Восточном Лотиане, в Линхаусе и Мидхоупе в Лотиане Западном.[122]

* * *

Для Эдинбурга рост численности населения и подъем архитектуры отражал также рост гражданского статуса города; теперь уже не было сомнений в том, что именно этот город является столицей Шотландии. Это привело и к изменениям в политике. На муниципальном уровне у города появилась новая конституция, постановление арбитражного суда от 1583 года.[123] Одной из целей этого документа было прекращение вражды между привилегированными купцами и ремесленниками, также стремившимися к привилегиям. В итоге купцы опять оказались в более выгодном положении — или, вернее, им почти не пришлось приспосабливаться к новым условиям. В городском совете, где ремесленникам было предоставлено только два места, купцы получали целых шесть от четырнадцати корпораций. Таким образом, купцам в каждом совете было обеспечено большинство, как минимум из десяти членов. Мэр, оба бальи, глава гильдии и казначей почти всегда были купцами. Купцы продолжали держать под контролем большую часть городских дел. Они составляли большинство даже в так называемом «обычном совете», из двадцати пяти членов, который впоследствии был расширен до тридцати трех. Оставшиеся места в таких советах занимали главы корпораций ремесленников. Эти советы созывались в особых случаях для принятия решений на общее благо (т. е. связанных с независимой собственностью и доходами города) или для выбора представителей в парламент. Поскольку голосование за кандидатов в члены нового совета производилось не широким электоратом, но членами предыдущего совета, политический строй Эдинбурга представлял собой олигархию. Иначе говоря, в совет в действительности не избирали, а кооптировали.

Единственное, в чем реформы 1583 года обратились к реальной жизни за стенами ратуши, — признание того факта, что средневековое разделение жителей города на купцов и ремесленников начало утрачивать значение, хотя постановление арбитражного суда все еще продолжало опираться на него. Однако с этого времени ремесленники уже допускались в чисто купеческие гильдии. Основную роль играли деньги. Хотя ювелиры были в городе одними из самых богатых людей, до сих пор они считались всего лишь ремесленниками. С другой стороны, адвокаты достигли положения в обществе еще быстрее ювелиров, однако, не имея собственной корпорации, они в глазах города оставались простыми рабочими и не входили в число вольных горожан. Различные категории вольных горожан составляли приблизительно треть взрослого мужского населения Эдинбурга. Именно они принимали решения по различным вопросам жизни города.

* * *

На уровне страны Эдинбург, который уже более ста лет был местопребыванием королей Шотландии, все еще не имел других атрибутов столицы. Здесь никогда не заседали главы церкви, с 1472 года постоянно находившиеся в Сент-Эндрюсе. Не было до недавнего времени и главного суда страны, поскольку его в Шотландии не существовало вообще. Три шотландских средневековых университета также находились в других городах.

Теперь, с отменой католицизма, Эдинбург по сути мог стать религиозной столицей Шотландии. Предзнаменованием этого был тот факт, что всего через десять дней после пленения Марии Стюарт в 1567 году именно здесь была созвана генеральная ассамблея, испытывавшая непреодолимое желание приступить ко второму, еще более радикальному этапу Реформации. Первый этап также принял в свое время форму борьбы против королевской власти; поскольку ныне этой властью был облечен младенец, у него, как и в других странах, имелось совсем мало возможностей противостоять. Церковь обладала практически полной свободой реализовывать свой идеал апостольской чистоты христианства.

Генеральная ассамблея этого созыва продолжила отменять и уничтожать все, что в средневековой традиции не было санкционировано Писанием. Она избавилась от прежней иерархической системы, верхушка которой была непропорционально многочисленна. Однако честолюбивые устремления кальвинистов также не обещали, что новая иерархия будет простой. Их целью было пробудить веру в душе народа, а не просто спускать сверху распоряжения, санкционированные Божественной властью. Таким образом, полностью сложившись, новая иерархия представляла собой следующую структуру: на низшем уровне стояли приходские церковные сессии, затем — суперинтенданты, находившиеся в крупных городах по всей стране, затем — синоды провинций, собиравшиеся дважды в год, и, наконец, генеральная ассамблея, собиравшаяся ежегодно и управлявшая всем. Сложность и некоторая неуклюжесть этого устройства являлась платой за пресловутую евангелическую чистоту. С самого начала генеральная ассамблея обычно собиралась в Эдинбурге; священники Эдинбурга также обладали особой властью созывать ее в случае опасности. Эдинбург стал Римом шотландской церкви.[124]

* * *

Что до отсутствия в Шотландии верховного суда, эта проблема была решена Яковом V, который учредил в 1532 году в Эдинбурге сессионный суд в качестве верховного гражданского суда страны. Так был подведен итог процессу развития шотландской юриспруденции, продолжавшемуся целое столетие. Большинство актуальных для обычных людей юридических вопросов находилось в ведении церкви — подобными вопросами занимался когда-то Джон Нокс в качестве чиновника от церкви, ведавшего семейными и имущественными делами. Подобно Ноксу, молодым людям, желавшим стать адвокатами, обычно было выгодно вначале становиться священниками. Духовенству, пусть и белому (к которому принадлежали многие из них), лучше было изучать юриспруденцию, нежели теологию.

Тем не менее всегда имелись и более важные вопросы, решения относительно которых принимали парламент или королевский совет. Количество таких дел росло по мере того, как шотландцы несколько успокоились и стали чаще обращаться за разрешением разногласий в суд. С тем, чтобы разбирать эти дела, Яков I учредил сессионный суд. Затем Яков III поставил лордов-членов совета во главе суда. Поскольку король теперь обычно пребывал в Эдинбурге, то и лорды-члены совета и сессионный суд стали собираться здесь же, в ратуше: семя было брошено в землю. Наконец, Яков V дал сессионному суду судей на королевском жаловании, посвящавших судейству все время полностью, и присвоил ему название Коллегии правосудия. Все же чаще это учреждение называлось сессионным судом. Вначале в нем заседали семь священнослужителей и семь мирян под началом священнослужителя. Присутствие такого числа священников казалось естественным, поскольку большей частью светское право имело своим истоком право церковное. Секулярная система законов, за соблюдением которой бдили профессионалы-миряне, сформировалась далеко не сразу.

Одним из следствий Реформации было то, что шотландская правовая система освободилась от оков Средневековья и пошла по мирскому, прежде всего собственному, шотландскому пути развития. Юристы-священнослужители больше не имели права заниматься гражданскими делами. Также и за тонкостями в толковании законов нельзя было обращаться в Рим; таким образом, единственными высшими инстанциями становились сессионный суд или Тайный совет. Протестанты-радикалы, во всяком случае, стремились еще четче разграничить мирское и церковное. С точки зрения юриспруденции это означало, что церковь не имеет права вмешиваться в гражданские дела, хотя магистраты и должны руководствоваться при принятии решений богоугодными принципами. Как бы то ни было, юристов-священнослужителей сменили миряне. Каноническое право было обречено на упадок, в то время как гражданское право, наоборот, расцвело. Все это пошло на пользу Эдинбургу. Поскольку регулярные собрания парламента и Тайного совета, а теперь и сессионного суда проходили именно здесь, не говоря уже о собственно городских судах, Эдинбург стал крупнейшим центром юриспруденции в Шотландии — и остается им и поныне.

Чтобы быть юристом, надо было учиться. Подобное обучение всегда лучше было получать на континенте, в учебных заведениях Франции и Нидерландов, обеспечивавших юристами всю Европу. Во времена Реформации эти учебные заведения также перенацелили с канонического на гражданское право, воскресив право римское, богатый источник вдохновения и дискуссий, который продолжал таковым оставаться до эпохи Просвещения включительно. В течение следующих двух столетий шотландские студенты продолжали с успехом учиться во Франции и Голландии. Не все, однако, следовали этим путем. Еще можно было поступить в подмастерья к практикующему адвокату прямо в Эдинбурге. Молодой человек, желавший заниматься юриспруденцией, мог начать с присутствия на судебных заседаниях в ратуше. Там он мог завязать знакомства с адвокатами, которые, после исполнения служебных обязанностей, давали ему частные консультации. Со временем он мог и сам попытаться выступить в роли адвоката в каком-нибудь суде низшей инстанции. Накопив опыт, такой молодой человек подавал отчет о проведенных им делах (возможно, вместе с образцом теоретических рассуждений) судьям сессионного суда, которые, если были удовлетворены представленными им материалами, могли разрешить ему участвовать в заседаниях сессионного суда. Таким образом появился на свет класс эдинбургских юристов, которому суждено было впоследствии сыграть огромную роль в истории города.[125]

* * *

Образование в других отраслях знания следовало подобным же путем. Благотворное влияние секуляризации науки распространялось все шире. Мы уже встречались с теми, кто посещал частные проповеди Джона Нокса в Эдинбурге — с начитанными и эрудированными вольными горожанами. Теперь город предоставил им новые возможности таковыми оставаться. В 1509 году в Эдинбурге появился печатный пресс. Позднее Яков IV выдал Уолтеру Чепмену и купцу, торговавшему книгами, Эндрю Миллару, соответствующий патент, разрешив «привезти домой одну печатную машину» из Руана во Франции, где они работали до того. Они открыли свою лавку в Каугейте. Среди первых изданий, частью сохранившихся до сегодняшнего дня, были сочинения Макаров. Если иметь в виду, что они могли печатать служебники и хроники, издательская политика выглядит весьма прогрессивной. И все же больше всего доходов они получили благодаря монополии на издания учебников по юриспруденции и актов парламента.[126] Как часто случалось с другими начинаниями в такой маленькой и бедной стране, как Шотландия, традиция книгопечатания здесь то и дело прерывалась. Однако Реформации было суждено изменить и книгопечатание. Новый порядок опирался не только на образованных священнослужителей (а не все священники раньше были таковыми), но и на образованных мирян (это было уже совсем в новинку).

Пресвитерианский манифест Нокса, «Первая книга дисциплины», приказывал всем шотландским детям ходить в школу и, в качестве религиозной основы образования в целом, учить катехизис. Неудивительно, что он сделал этот катехизис таким, что выучить его было трудно. Английский катехизис для детей начинался с простенького вопроса «Как тебя зовут?». Шотландский катехизис брал быка за рога: «Какова главная цель человеческого существования?» Таким образом предполагалось под компетентным руководством внушить истинную веру в душу каждого шотландца.

Для достижения этой цели Эдинбургу было что предложить реформистам, тогда как в прочих областях здание реформ пришлось возводить на пустом месте. Со времени основания города в монастыре Святого Креста имелась школа, впоследствии названная Эдинбургской. В ней обучались монастырские послушники, без сомнения, совместно с другими мальчиками. После обучения чтению и письму они приносили обеты или отправлялись делать карьеру вне стен монастыря. До того, как во главе этой школы в 1519 году встал Дэвид Вокат, известно о ней немногое. Следующий директор этой школы, Генри Хенрисон, был осужден за ересь в 1543 году. Однако это заведение едва ли могло быть рассадником подрывной деятельности, поскольку Уильям Робертсон, преподававший там во время Реформации, оставался католиком, и выгнать его не смогли даже тогда, когда подали прошение в сессионный суд в 1569 году. Когда аббатство было покинуто и пришло в запустение, школа переехала в резиденцию покойного кардинала Битона в переулок Блэкфрайерс, а затем в еще одно заброшенное здание культового назначения, церковь Блэкфрайерс на другой стороне Каугейта. Там школа была открыта заново, и возглавил ее Геркулес Роллок. Он не смог предотвратить проникновение в школу современных веяний. В 1595 году несогласные с установленной начальством продолжительностью каникул ученики забаррикадировались внутри школы. Городской совет выслал против них тяжеловооруженных солдат во главе с Джоном Макморраном, первым городским богачом, который также являлся и бальи. Школяры дразнили их «жирными хапугами». Макморран приказал вынести дверь тараном. Один из учеников, Уильям Синклер, вывесился из окна и прострелил бальи голову.[127]

Среднее образование, предлагаемое в городе, вполне удовлетворяло его нужды, но ради получения высшего образования всегда приходилось уезжать из Эдинбурга. Чаще всего пытливые умы отправлялись в университеты Сент-Эндрюса или Глазго, редко — за границу. Люди начали задумываться о том, что столице необходим собственный университет, созданный по более современному плану, нежели те древние правила, изложенные в епископских хартиях, согласно которым функционировали старые университеты. Эта мысль пришла еще до Реформации Роберту Риду, судье и дипломату на службе у Марии де Гиз. После смерти в 1558 году он завещал свои средства на основание Эдинбургского колледжа. Несмотря на то, что сам Рид был священником, в завещании он указал, что этот колледж не должен подчиняться церкви. Предполагалось, что в нем будет три отделения: классическая средняя школа для детей, школа углубленного изучения гуманитарных наук и школа права.[128] Не всем этим планам было суждено осуществиться. Еще один благотворитель внес столь же существенный вклад в формирование колледжа в том виде, который тот приобрел в итоге. Это был Клемент Литтл, который в 1580 году завещал колледжу 200 книг, которые должны были составить ядро научной библиотеки. Большинство этих книг было посвящено религии и философии. Литтл был адвокатом и стал одним из первых представителей профессии, которая начала формировать сообщество, сыгравшее впоследствии первостепенную роль в культурной жизни Эдинбурга. Будучи также одним из церковных старейшин, Литтл был равно озабочен тяжкой долей бедняков и образованием молодежи и стал одним из тех, кто словно бы объединил в своем лице европейское Возрождение с шотландской Реформацией.[129]

В период правления Марии Стюарт и последовавшей за ним гражданской войны ничего более сделать для университета было нельзя. Впоследствии городской совет вновь обратился к этому вопросу. Члены совета хорошо представляли себе, чего хотят: им был нужен колледж, который обеспечивал бы интеллектуальные нужды обновленного города, такой, который они могли бы поддерживать и в некоторой мере контролировать — не тратя при этом слишком много денег. В 1583 году они получили королевскую грамоту, разрешавшую использовать любые «ныне заброшенные и пустые места» (бывшие здания культового назначения, церкви или монастыри), чтобы разместить в них «профессоров школ грамматики, гуманитарных наук и языков, философии, теологии, медицины и права или любых других свободных наук».[130]

Местом, в итоге выбранным для Эдинбургского университета, стал Кирк-о-Филд, до сих пор лежавший в руинах со времени взрыва, призванного скрыть следы убийства Дарнли. Ремонтные работы придали зданию вид построенного кое-как, наспех, что еще долго служило источником веселья для посетителей. Городской совет также не проявил особой щедрости по отношению к первому директору университета Роберту Роллоку, приглашенному из Сент-Эндрюса. Его заставили служить в качестве священника в Грейфрайерсе за стипендию в 300 мерков. Подобное объединение в одном лице академических и священнических функций сохранилось до эпохи директора Робертсона и даже позже. Что до профессуры, сразу после открытия в университете не было преподавателей, специализирующихся по отдельным предметам. Каждый класс студентов обучался у так называемого регента, который вел занятия по всем предметам до выпуска. Первые выпускники получили дипломы в октябре 1583 года. Среди сорока семи студентов, которые поступили в университет следующими и выпустились в 1587 году, по крайней мере пятнадцать человек избрали церковную карьеру. Еще примерно триста лет Эдинбургский университет полностью оправдывал ожидания городского совета.[131]

* * *

Церковь, право и университет (вместе со средним образованием) стали тремя столпами нового гражданского общества реформированной Шотландии, к которой стремились Нокс и его товарищи. Это гражданское общество оказалось настолько прочным, что пережило шотландскую государственность, сохранив при этом национальную самобытность и в рамках союза с Англией, что было особо оговорено в союзном договоре 1707 года. Эти столпы гражданского общества поднялись или, хотя бы, начали подниматься в 1560 году, на фундаменте современной Шотландии, покоившемся на структурах, сформированных еще в Средневековье. И территориально все эти три столпа находились в Эдинбурге. Они укрепляли статус столицы королевства и сохранили этот статус даже тогда, когда само королевство перестало существовать. Прежде выживание нации и монархии зависело от героизма и патриотизма шотландского народа; жители Эдинбурга играли в этом свою роль, далеко не главную или решающую. Залогом выживания нового гражданского общества стали другие категории, и здесь уже ключевую роль стал играть именно Эдинбург.

Новое гражданское общество навело порядок в повседневной жизни города и нации в целом, хотя не все из этих изменений приветствовались единодушно. К привычной королевской и феодальной власти присоединилась и власть новых социальных институтов — а власть в Шотландии всегда имела крайне мало эффективных средств заставить себя слушать.

С новыми судами и новыми законами появились и новые преступления. Прежде с мелкими прегрешениями вполне справлялись с помощью исповеди и епитимьи; поскольку исповедь была тайной, все оставалось между кающимся и исповедником. Имелись и исключения однако. В 1547 году исповедник некоей Джанет Брюс велел ей пойти на Хай-стрит, поднести капеллану восковую свечу, найти Изобель Каррингтон и сказать той при свидетелях ясным шотландским языком: «Здесь, при трех честных людях, я свидетельствую, что облыжно оскорбила и оклеветала тебя, сказав, что ты — чертова шлюха. Единственное, что я знаю, что ты — честная женщина и верна своему мужу». Джанет также должна была сказать мужу Изобель, Роберту: «Я оболгала тебя и твою жену, назвав тебя рогоносцем, в то время как я признаю, что это неправда, так как твоя жена — честная женщина». Ради удовлетворения обеих сторон конфликта Изобель также должна была прийти к Джанет и сказать: «Ты — честная женщина, и я не знала точно, что ты совокуплялась со старым чиновником, и поскольку, как можно заключить, я просто передавала сплетню, то прошу Бога и тебя простить меня». Епитимья налагалась публичная, однако целью она имела не наказание грешника, но примирение между сторонами, и скорее утешала обиженных, нежели ожесточала сердца.[132]

* * *

Пример старого доброго беззаботного отношения к неприятностям мы видим в стихотворении Александра Скотта «Поединок и спор у Драма». Безусловно, это скорее литературное произведение, нежели репортаж, и в нем выказывается определенное снисходительное отношение поэта-аристократа к неумытому простолюдину — хотя более вероятно, что это скорее знак близости разных слоев малочисленного шотландского общества, которой суждено было пережить великие перемены, обрушившиеся на страну в ту эпоху. С литературной точки зрения стихотворение представляет собой смешение нескольких любимых макарами жанров и в ироикомическом ключе излагает историю о драке простолюдинов. Его персонажами становятся жители Эдинбурга, прогуливающиеся на зеленом пятачке у Драма, на главной дороге, ведущей от города к югу (теперь там стоит особняк в стиле классицизма). Там должен был состояться турнир, однако из-за курьезной путаницы до него дело так и не дошло. Зрителям приходится искать другое место для того, чтобы отметить праздник подобающим образом:

И они отправились в Далкит,

Вне себя от этого срама.

Там было и вино, и дичь,

А выпивка так и лилась из бочек.

Все напились и, поскольку шотландцы любят подраться, а больше делать было нечего, молодые парни стали бороться друг с другом, чтобы повеселить и себя самих, и толпу. Так продолжалось до вечера:

К тому времени уже пала ночь

И начали дудеть в трубы.

«Увы, — сказал Сим, — из-за этих законов

Я так и не успел подраться».

Так, с шутками и похвальбой

Они прошли мимо всех,

Затем расстались у Поттероу

И каждый отправился восвояси.

Когда ко времени вечернего звона они вошли в Эдинбург через южные ворота, то согласились, что прекрасно провели время. Точно датировать это стихотворение и, таким образом, отнести его либо к периоду до Реформации, либо уже после нее, невозможно. Без сомнения, именно такому поведению, какое описано в этом стихотворении, и стремились воспрепятствовать реформисты.[133]

Изменения в обществе никогда не бывают мгновенными, и лишь строгие карательные меры могут их как-то ускорить. Реформисты весьма решительно выступили против всего того, на что прежнее духовенство смотрело сквозь пальцы. Однако перемены коснулись не только соблюдения религиозных ритуалов, но и всей жизни Эдинбурга и страны в целом. Публичные представления, карнавалы и шествия были запрещены. Борьба с проституцией, пьянством и прочими грехами в этом роде была менее успешной. Громогласные прокламации, раз за разом выпускавшиеся городским советом, свидетельствуют, что человеческая натура оставалась прежней. В чем реформисты действительно достигли заметных успехов, так это в том, чтобы сделать жизнь Эдинбурга более унылой. Сэр Ричард Мейтланд был судьей из семьи, связанной с партией королевы Марии Стюарт. К этому времени он уже отошел от дел и ослеп, но тот факт, что он мог ныне видеть прежнюю веселую Шотландию только в своем воображении, делает его воспоминания еще более трогательными:

Где прежняя радость, которую можно было видеть

И в городе, и в сельской местности

На лицах и славных господ, и дам,

Которые танцевали, пели и играли?

Сейчас я не знаю, о чем они думают,

Прежнее веселье все поизносилось…

Сейчас я не слышу ни слова о Рождестве

Ни в церкви, ни на улицах, ни в школе…

Целый год я не видел ни одного актера,

Только клириков, одетых как на войну.[134]

* * *

Реформисты не остановились на заботах об общественной добродетели, но занялись каждым человеком персонально, заручившись поддержкой целой лавины законов, выпущенных парламентом. В 1563 году были законодательно запрещены супружеские измены, в 1563 — ведовство, в 1567 — внебрачные половые связи, в 1579 — несоблюдение Божьих дней; супружеские измены опять же, вместе со сквернословием и ношением модного платья — в 1581 (момент кульминации праведного рвения), пьянство — в 1617 году. Сход второй подобной лавины, направленной против дурных привычек шотландского народа, наблюдался только в 1999 году, когда восстановленный парламент снова выпустил целый ворох таких актов.

На практике в XVI веке с грехами боролись церковные сессии, нижняя инстанция реформированной шотландской церкви, состоявшая из простых священников и старост общин. Их миссия состояла в том, чтобы внедрять основы новой веры в повседневную жизнь людей; они занимались всем, от обеспечения общественной дисциплины до заботы о бедняках. Предполагалось, что они знают свою паству или, по крайней мере, могут навести о ней необходимые справки. Оставалось только надеяться на то, что при принятии решений они руководствуются богоугодной беспристрастностью. Однако в Эдинбурге (если и не по всей стране) эти сессии действовали достаточно автономно, и городской совет поддерживал их, не вмешиваясь особо в их деятельность.

Реформация завоевала сердца и умы людей. Хорошее подтверждение этому предоставляет Кэнонгейт. Евхаристии были нерегулярными; принятие причастия означало, что человек поддерживает новый порядок. Согласно записям церковной сессии в Кэнонгейте, 25 февраля 1564 года, в воскресенье, к причастию явилась тысяча человек. Это, по-видимому, практически все взрослое население этого квартала. Реформация давала народу то, чего он так ждал.[135]

* * *

Имелись, конечно, и те, кто реформы не поддержал. Церковные сессии испытывали особый, чтобы не сказать маниакальный, интерес к сексуальной жизни прихожан. В Кэнонгейте преступления, связанные с сексом, рассматривались в среднем по одному в неделю. Серьезный грех супружеской измены карался весьма сурово. Преступник должен был стоять во власянице, босой, с обнаженной головой, вначале перед дверьми церкви, затем на позорном возвышении перед всеми прихожанами каждое воскресенье в течении нескольких месяцев или даже лет. Провинившихся также пороли и штрафовали. Даже сегодня, спустя пять столетий, мы можем почувствовать ярость церковной сессии, которую та испытывала, сталкиваясь с неподчинением решению своего суда. Шляпник Джон Миллар и его подружка, Беатрис Моррис, уже были осуждены и изгнаны из Кэнонгейта, но их все равно поймали «за тем же грязным преступлением, которому они предавались, не боясь Бога или наказания судей» (любопытная цитата). Теперь Джону вменили стояние у креста в железной узде, а рядом с ним поставили обритую наголо Беатрис. Затем они оба подлежали заключению в ратуше, и тон записи об этом таков, что у читателя не создается впечатления, будто им было суждено вскоре выйти на свободу. Таким людям следовало быть очень осторожными, поскольку по новому закону каждый, виновный в «общеизвестной и явной супружеской измене» и не исправившийся после того, как об этом узнавала церковь, мог быть казнен.

Подобный драконовский закон создавал столько же новых проблем, сколько решал старых — проблем, чтобы не сказать трагедий. В течение десяти лет после Реформации в Кэнонгейте не было ни одной записи об инфантициде. Однако со временем жестокие наказания за прелюбодеяния сделали последствия появления на свет незаконного ребенка столь пугающими, что падшие женщины обращались к весьма суровым средствам избавления от забот. Одним из способов избегнуть наказания было удушение младенца. На протяжении следующего века Эдинбург стал свидетелем стабильно увеличивавшегося числа этих прискорбных случаев. Виновную всегда казнили через повешение.[136]

Однако в 1560-х годах, едва начав осуществлять планомерный контроль за соблюдением вновь установленных правил, церковная сессия Кэнонгейта уже продемонстрировала некоторую склонность к снисходительности, или, по крайней мере, некоторое понимание того, что перемены в нравах простого народа не могут произойти сразу, одномоментно, только потому, что парламентом приняты соответствующие законы. От Джеймса Херта ушла жена, и он нашел себе другую женщину, однако позднее они с женой все же решили воссоединиться. Он объяснил все это церковной сессии, когда его привлекли к суду за супружескую измену в 1565 году, и «святая церковь охотно вынесла решение принять покаяние упомянутого Джеймса, дабы не поглотило его отчаяние… в особенности потому, что это деяние и преступление было совершено им до того, как был принят соответствующий акт парламента, предусматривающий наказание за подобные грехи».

Тем не менее было совершенно ясно, что желанием изменить даже весьма популярные обычаи, не санкционированные Писанием, двигала железная воля. Томас Рассел, садовник, обращался с прошением, выясняя, может ли он разорвать свою помолвку с Кристиной Уэддел и жениться на Джанет Андерсон, после того как Кристина влюбилась в другого парня из Линлитгоу. Пары обычно начинали совместную жизнь именно с момента заключения помолвки, а не с момента бракосочетания; согласно шотландским законам, такая пара могла считаться мужем и женой не только после проведения гражданской или церковной церемонии, но и просто «в силу обычая и общего мнения». И все же, например, Уильяма Фальконера и Маргарет Мурхед заставили признаться в том, что они вступили в половую связь, еще не получив разрешения на брак. Новые законы могли изменить поведение людей, которые вдруг узнавали, что то, как поступали поколения и поколения до них, теперь преступление, однако процесс этот не был быстрым.[137]

Для некоторых новый порядок кое в чем облегчил жизнь. В обществе, где вышестоящие систематически притесняли нижестоящих, эти притеснения могли носить сексуальный характер. Например, хозяева часто соблазняли служанок. Теперь обманутые девушки, забеременев, могли пожаловаться в церковную сессию. В 1565 году Джон Хантер заявил, что переспал с Джанет Уайт всего один раз, после чего до рождения ребенка прошло пятнадцать недель, таким образом он не мог быть отцом. Девушка ответила целой горстью фактов: «Как я и перед лицом Господа скажу, упомянутый Джон спал со мной целых три раза, первый в субботу после праздника урожая в его собственной постели, второй раз в понедельник, через девять дней, на том же месте и в третий раз во вторник перед его свадьбой, в загоне для овец». Джон, должно быть, начал опасаться, что ему не удастся убедить в своей невиновности сессию и поэтому, все еще отрицая отцовство, предложил платить Джанет по четыре фунта в год до тех пор, пока ребенку не исполнится пять лет. Старейшины приняли его предложение, но не поверили в невиновность и поэтому заставили провести ночь в тюрьме ратуши.[138]

Со всеми этими парламентами, судами, иностранными кораблями в порту Лейта, а теперь и генеральной ассамблеей шотландской церкви, в Эдинбурге все время имелось некоторое количество одиноких мужчин, которые находились далеко от дома и которым нечего было делать. Играл ли этот фактор какую-то роль в разгуле проституции в шикарном районе Кэнонгейт или нет, церковная сессия заявляла: «Там кишат шлюхи».[139] И это была не единственная причина, по которой проституция казалось столь опасной; другой был риск заражения сифилисом. Последствия прихода сифилиса в Эдинбург в 1497 году, всего лишь через пять лет после того как команда Колумба привезла болезнь с собой в Старый Свет из Нового, были ужасны. Городской совет приказал всем, страдавшим этой болезнью, собраться в Лейт-Сэндсе с тем, чтобы их вывезли на кораблях на остров Инчкейт. Записей о том, насколько эффективным оказался этот способ решения проблемы, не существует, однако со временем болезнь распространилась. Например, современный анализ симптомов, наличествовавших и у Дарнли, и у Босуэлла, показывает, что оба они находились один в начальной, другой в поздней стадии сифилиса.[140]

Сексом, однако, люди заниматься не перестали. Похоже, что французский посол, проживавший в Кэнонгейте, делил свое ложе далеко не с одной красавицей. В 1565 году Катерина Лентон призналась перед церковной сессией, что спала с ним. По приговору она должна была стоять в железной узде, волосы ее обрили с одной стороны головы, с другой остригли, затем она должна была еще три часа простоять перед Рыночным крестом, а потом ее изгнали из города. Если бы она вернулась, ее выпороли бы и поставили клеймо на щеке. По характеру уготованного наказания и по ее клиентуре мы можем заключить, что она была хороша собой. Следующим шагом было объявление войны хозяйкам борделей. Маргарет Семпилл считала, что к ней придираются. На заседании сессии она заявляла, что «хозяйкой борделя называют меня, а доходы получают другие».[141] Она обвинила нескольких женщин в том, что они занимались древнейшей в мире профессией, две в доме Джанет Рид, затем еще в доме Мэй Этчисон, «повитухи, очевидно, бордель-маман», и еще в доме Джорджа Блэка за Рыночным крестом, в «обычном борделе», не говоря уже о Маргарет Томсон в доме Джона Эткена. Вообще, Маргарет Семпилл сказала, что «могла бы в Кэнонгейте схватить за руку двадцать мужних жен, которые изображали гурий, несмотря на наличие у них мужей». Члены церковной сессии потеряли терпение, приказали выпороть ее за распутство и велели доказать свои обвинения в адрес остальных, в противном случае ей грозила очередная порка. Кроме того, ее прогнали из Кэнонгейта, и за возвращение ей также полагались плети. Клиенты проституток, мужчины, тоже должны были каким-то образом нести наказание за свои проступки, однако маловероятно, что та же участь ожидала и французского посланника.[142]

* * *

Потратив столько сил на секс, церковные сессии уже не могли столь же ретиво заниматься прочими возложенными на них обязанностями. Сколь бы благими ни были их намерения, в Эдинбурге все еще чрезвычайно тяжело жилось беднякам. Когда-то заботами о бедноте занимались монастыри, но теперь монастырей не осталось. Нокс обратил внимание на необходимость создания новой системы благотворительности, но, даже в его собственном приходе, это было проще сказать, чем сделать, и если он рассчитывал, что осмотрительные вольные горожане будут платить за что-то, что не принесет им самим ни малейшей выгоды, то явно хотел слишком многого. В этом состояла одна из загадок кальвинизма — как те, кто обладал весьма благочестивым чувством личной ответственности, могли столь не по-христиански относиться к тем, кто этого чувства был лишен.

Эдинбургу было неловко перед бедняками. В то время как те были вполне подходящими целями христианской благотворительности, помощь благодетелей могла пропасть даром, если в своей бедности эти люди повинны сами — в этом случае им следовало оторвать зады от лавок и начинать самим заботиться о себе. Нокс писал: «Мы не покровительствуем упрямым и праздным нищим, которые, перебегая с места на место, превращают нищенство в ремесло… но <мы оказываем помощь> вдовам и сиротам, престарелым, бессильным или искалеченным».[143]

Однако когда городской совет попытался в 1575 году поднять налог, взимаемый в пользу бедных, ничего не вышло, потому что «люди ни за что свободно и по доброй воле не будут давать деньги на… содержание <нищих>». Единственное, что можно было сделать — это ограничить число нищих теми, кто носил «метку города на своих шляпах, беретах или плечах». Пришлых нищих запирали, кормили хлебом и водой и вновь изгоняли из города. Единственное дозволенное послабление состояло в том, что им разрешалось «вывесить <из зарешеченного окна> кошелек, таким образом собирая милостыню себе на пропитание» (и экономя средства городского совета). Следующая попытка поднять налог в пользу бедных натолкнулась на желание ремесленных корпораций самим заботиться о своих членах. Но предполагалось, что они и так это бы делали, а нищие, вообще говоря, не принадлежали к числу ремесленников, в противном случае они не были бы нищими.

Заставить вольных горожан изменить мнение смогла только угроза смерти. В год пришествия чумы, например, в 1584 году, горожане были еще менее обычного рады нищим, которые осаждали их на Хай-стрит и от которых можно было нахвататься блох. Городской совет воспользовался методом кнута и пряника. Он поднял налог, взимаемый в пользу бедных, но, с другой стороны, воспретил нищим находиться на Королевской миле. Что же произошло, когда чума ушла? Городской совет решил, что те нищие, которые воспользовались его помощью, впредь не должны показываться на Королевской миле. Он даже не одобрял «маленьких детей-попрошаек, лежащих всю ночь у дверей добрых людей». Однако куда еще эти беспризорные дети могли пойти? Благотворительность в Эдинбурге отличалась крайней скупостью. Толпы нищих долго продолжали осаждать город, прежде чем была придумана хоть сколько-нибудь эффективная система благотворительности. Единственным средством от вышеупомянутой скупости явилось то, что в 1920-х годах заботу об общественном благополучии полностью взяло на себя правительство Великобритании.[144]

* * *

В ходе Реформации проиграли не только нищие. Социальное положение женщин также значительно понизилось. В Средние века, конечно, женщины находились в подчинении у мужчин, и лишь немногие из них приобретали экономическую независимость или какие-либо другие преимущества в тогдашних неблагоприятных для женщин условиях. На пользу пошло то, что, если учесть, насколько закрытой была купеческая гильдия Эдинбурга, для предприимчивого молодого человека самым легким способом проникнуть в нее был брак с дочерью вольного горожанина. Эти дочери, таким образом, были весьма желанны, и их благосклонности искали многие. В 1405 году одна из них даже сама приобрела статус вольной горожанки, поскольку, после смерти брата, в семье не осталось наследников мужского пола.

С приходом Реформации такое произойти уже не могло. Городской совет запретил одиноким женщинам самим вести хозяйство по той причине, что жить в одиночестве «захотят лишь праздные и распутные».[145]

Казалось бы, разве не является выпекание хлеба вполне невинным женским занятием? Однако городской совет зорко следил, чтобы «женщины и не принадлежащие к числу вольных горожан» не смели печь хлеб и потом продавать его, что было бы нарушением привилегий корпорации пекарей. Тем не менее у женщин еще оставалось ремесло пивовара, законное, но не обеспечивающее принадлежности к какой-либо корпорации. Им чаще всего как раз и занимались женщины, поскольку пиво можно было варить и дома, и совмещать это ремесло с домоводством. Пиво пользовалось в городе большим спросом, поскольку Эдинбург, благодаря своей топографии, всегда испытывал нехватку воды. А пиво можно было пить, не опасаясь расстроить желудок. Таким образом в Эдинбурге сложилась традиция, согласно которой трактирщицами обычно были женщины. Варили они не только пиво. В 1557 году бальи приказал Бесси Кэмпбелл прекратить гнать виски и даже распорядился продавать его «только в базарные дни» (то есть, запрет был не очень строгим).[146]

После 1560 года началась и борьба с пьянством. Громогласно, по своему обыкновению, городской совет возвестил, что «безнравственность женщин-трактирщиц этого города привела к великому распутству в нем, так, что, кажется, в каждой таверне имеется по борделю». Двадцать лет спустя совет все еще продолжал возмущаться «грязными грехами блудодейства, пьянства и всевозможного осквернения, которые ежедневно умножаются из-за огромного количества женщин-трактирщиц, кои соблазняют юношей и вовлекают их в эту грязь». Только прочитав полностью подзаконный акт, запрещающий женщинам содержать таверны, мы понимаем, что этот запрет касался тех из них, кто не был женой или вдовой вольного горожанина. Забота об экономических привилегиях здесь пытается прикинуться заботой о нравственности. Однако с развитием пивоварения варить пиво дома, занимаясь этим одновременно с ведением хозяйства, стало невозможно, и это ремесло, какое-то время считавшееся женским, перестало быть таковым. В 1596 году городской совет начал утверждать прямо противоположное тому, что говорил ранее, и выказал озабоченность упадком, в который пришло пивоварение. Для восстановления индустрии было создано общество пивоваров — теперь уже мужское. Возможно, никакой другой процесс не сыграл такой роли в экономическом угнетении женщин Эдинбурга.[147]

* * *

Вообще, начиная с противостояния Нокса и Марии Стюарт, и Эдинбург, и нация в целом, казалось, ударились в мизогинию. Самые уродливые формы она приобрела во время охоты на ведьм. Мужчины-колдуны также пострадали, однако большинство осужденных за ведовство, которое реформисты спешно сделали преступлением, требующим смертной казни, все же составляли женщины. Борьба с ведовством была совершенно нехарактерна для прежней Шотландии. Ведьмы там водились и раньше — некоторые сами считали себя таковыми, некоторых ведьмами считали другие, — но преследовали и казнили их редко. Для средневекового шотландца, все еще остававшегося наполовину язычником, мир был полон добрых и злых сущностей, от святых до эльфов. Любая попытка избавиться от кого-либо из них представлялась и опасной, и бесполезной. Гораздо надежнее задабривать этих сущностей небольшими подарками на ночь или чем-то вроде этого. До Реформации казнили всего несколько ведьм; после заключения Союза с Англией казни быстро сошли на нет. Однако между 1560 и 1707 годами сотни шотландских женщин встретили ужасную смерть на костре, поскольку их сочли ведьмами.

Странным образом вера в существование ведьм явилась чертой не древней, но современной Шотландии. То же происходило и по всей Европе. Кальвин настаивал: «Библия учит нас, что ведьмы существуют и что их должно истребить. Бог прямо повелевает, чтобы все ведьмы и чародейки были умерщвлены, а закон Бога — всеобщий закон». В Эдинбурге парламент поддерживал мнение церкви, которая буквально понимала моисеев завет: «Не позволяй жить ведьме».[148] Похоже, в то время шотландские поклонники политической корректности считали, что обязаны с корнем вырвать ведовство, подобно тому как современные шотландские поклонники политкорректности считают, что обязаны с корнем вырвать расизм; представляло ли собой когда-либо одно или второе в Шотландии серьезную проблему — другой вопрос. Однако в XVI веке подобное отталкивающее фарисейство легко превращалось в нечто еще более мрачное и жестокое, в иррациональную истерию, смешанную с извращенным сладострастием. И это явление также внесло свой вклад в жизнь Эдинбурга.

Рыба начала гнить с головы. Король Яков VI лично спровоцировал великую охоту на ведьм в 1597 году. История началась в Северном Берике, расположенном немного южнее столицы. Король задался вопросом, почему во время его последнего путешествия по Северному морю за невестой, Анной Датской, море было таким неспокойным. Он заподозрил, что шторм был делом рук ведьм, с которыми сговорился его дальний родственник Фрэнсис Стюарт, пятый граф Босуэлл, племянник последнего супруга Марии Стюарт. Когда король услыхал о том, что в Северном Берике разоблачена группа ведьм, он чуть не лишился чувств от восторга. На допросах ведьмы сознались, что замарали себя исполнением всевозможных отвратительных ритуалов. Что было ближе к сути дела, они описали, как дьявол (или Босуэлл — по документам это было почти одно и то же) приказал им изготовить восковую куклу короля и пропеть над ней следующее заклинание: «Это Джейми Шестой, да одержит над ним верх благородный человек». После этого дьявол «принялся страшно бранить короля Шотландии… говоря, что король — его величайший враг на этом свете». Ведьмам было приказано выкапывать из земли покойников, разрывать их на части, привязывать получившиеся куски к кошкам и все вместе бросать в море: это должно было вызвать шторм, который потопил бы королевский корабль.[149]

Яков VI был весьма польщен столь пристальным вниманием самого дьявола. Он глубоко и всесторонне изучил методы врага и опубликовал результаты своих исследований, сколь подробные, столь и фантастические, в трактате «Демонология» (1597). Там, помимо прочего, он писал, что ведьм на свете больше, чем ведунов, потому что женщины морально нестойки в большей мере, нежели мужчины. Дьявол, соблазнивший Еву в раю, всегда с тех самых пор чувствовал себя «уютнее именно с этим полом». Со временем эта идея стала общим местом. Будучи, подобно своим предкам, поэтом, король написал «Сатиру на женщин», которая заканчивалась так:

Кое в чем они искусны, но тем не менее поистине глупы,

Думая, что им удастся быстрее достичь своей цели, если они улягутся

[а не будут просто двигаться к ней].

Яков VI исполнил свой королевский и супружеский долг с холодной Анной Датской, но в дальнейшем никакого интереса к противоположному полу не проявлял. Он воспитывался, лишенный тепла материнской любви, под надзором сурового пресвитерианского гуманиста Джорджа Бьюкенена. Идеология второго этапа Реформации велела не упускать возможности лишний раз побить или выбранить ребенка за то, что тот был маменькиным сынком. Бедный мальчик, вздрагивавший при приближении наставника, искал утешения у других юношей. Первым из его фаворитов стал дальний родственник, красивый и обходительный Эсме Стюарт Д’Обиньи, воспитанный во Франции и бывший полной противоположностью отвратительным пресвитерианам (хотя по приезде в Шотландию он, по настоянию короля, обратился в истинную веру и стал пресвитерианином — впрочем, вовсе не отвратительным). К 1582 году Яков и Эсме уже позволяли себе объятия и поцелуи на публике, и суровые шотландцы заставили их расстаться, а француза выслали домой навсегда. Безутешный король написал стихотворение, посвященное горестной утрате и обращенное к Фениксу.

А ты, о Феникс, птица света,

Почему твои враги удалили тебя?

Чтобы все забыли божественные переливы твоего оперения, которые любили

И люди, и птицы — все, кто их видел?[150]

* * *

Яков VI вырос не только гомосексуалистом, но и вообще весьма своеобразным человеком: он является прекрасным примером того, как пресвитерианство, прививая человеку добродетели, может извратить его натуру. Этот король может считаться первым в ряду оригиналов и безумцев, которые, ударяясь то в милую эксцентричность, то в настоящую шизофрению, оживили историю современного Эдинбурга. Несмотря на то, что с родителями ему не повезло, род Стюартов в целом был весьма интеллектуальным, и он сам оказался чуть ли не главным интеллектуалом из всех, пусть его ум и был скорее проницательным и педантичным, нежели творческим. Преждевременно созревший и получивший странное воспитание, сочетавшее в себе порицание с лестью, Яков VI обрел высокое мнение о своих способностях — которые, впрочем, без сомнения были выше средних, подкрепленные хорошей памятью и знанием нескольких древних и современных языков. Образование дало возможность осмыслить, насколько серьезные проблемы стоят перед ним: малочисленность нации, заговоры, связанные с именем его матери, мятежное дворянство, надменное духовенство, бедность короны и страны в целом. Его достижения неоспоримы, однако нам все еще приходится гадать о том, кем на самом деле был «мудрейший из дураков христианского мира».

У короля хватало и других странностей, от тяги к обжорству до иррационального ужаса перед наемными убийцами или похитителями. В культуре он стремился все держать под контролем. Он покровительствовал культуре вычурной и формальной, которая в эпоху Возрождения цвела пышным цветом при европейских дворах. В своей резиденции Холируд он сформировал кружок поэтов, «Кастальский союз», названный так в честь мифического источника, бившего на горе Парнас. Он собственноручно составил правила стихосложения для этого кружка — «Правила и приемы, что следует соблюдать и чего сторониться в шотландской поэзии» (1584). Он обстоятельно поучал поэтов, как им следует писать, и в том, что касается стиля («рифмуйте последние Ударные слоги в строке»), и в том, что касается тематического содержания («если пишете о земных делах, используйте искаженные и простонародные формы слов»[151]). Одному из поэтов, Томасу Хадсону, король приказал переводить стихотворения француза Саллюста дю Бартаса; другому, Уильяму Фаулеру — стихотворения итальянца Франческо Петрарки. Таким образом, Яков VI приобрел в Европе репутацию покровителя искусств. Французский поэт Гильом дю Пейра написал в его честь такую хвалебную песнь:

О пресчастливая Шотландия, о трижды и четырежды

Пресчастливый Эдинбург, где стоит трон твоих королей!

Когда-то тебя звали Замком дев,

И теперь ты снова стал им, поскольку теперь в этом чудесном месте

Твой принц принимает девятерых дев-сестер,

Дочерей Юпитера, бессмертных муз.[152]

Современный человек скорее увидел бы в этом сборище кучку своекорыстных лизоблюдов, стремящихся исполнить любой каприз надменного юноши. Этим объяснялось бы то, что поэзия «Кастальского союза» не выдержала испытания временем (не в пример сочинениям Макаров, созданных там же, у Святого Креста). Язык их произведений все еще полон жизни и значительно ими обогащен через обращение к самым различным источникам, однако во всем остальном поэты «Кастальского союза» казались бесконечно далеки от реальной жизни, которая бешено пульсирует в строках Роберта Хенрисона, Уильяма Дунбара, даже Гэвина Дугласа. Правда и то, что Роберт Айртон, секретарь королевы Анны, похоже, действительно является автором первоначального текста «Auld Lang Syne» — самой известной в мире шотландской песни. Другие поэты этого круга часто словно бы извиняются за свои произведения. Возможно, таким образом они извиняются перед народом за раболепное отношение к королю; чаще они, похоже, извиняются перед королем за то, что у них так плохо получается приспособить классические образцы, которые монарх велел копировать, к родным шотландским реалиям. Один из кастальцев, Джон Стюарт из Болдиниса, писал о лодочной прогулке на заливе Форт:

Благородные нимфы не любят неспокойных волн,

Которые окружают эти долины и прекрасные леса,

Также и музы с их могучим духом

Не радуются прогулке по этому заливу.

Так непохож прекрасный Геликон

На соленое море, по которому плывем мы.[153]

Замыкающий вереницу поэтов «Кастальского союза» Уильям Драммонд из Готорндена пошел еще дальше. Вскоре после окончания университетского курса, в 1610 году, он унаследовал имение в Мидлотиане. Там он заперся в библиотеке, но, однако, оказал гостеприимство драматургу Бену Джонсону, который в 1618 году прошел пешком весь путь от Лондона до имения Драммонда, только ради того, чтобы пообщаться с ним. Джонсон был типичным представителем определенной разновидности английских туристов, которые приезжают в Шотландию, ничуть, однако, не интересуясь жизнью этой страны. На протяжении своего пребывания Джонсон обсуждал с Драммондом тонкости классического стихосложения. Сохранились записи их бесед. Они свидетельствуют, что Драммонду скорее нравились иностранные образцы для подражания, нежели родные шотландские. Собственно, в том не было ничего плохого, но кроме этого с кастальцами его роднило и подобострастное отношение к Якову VI. Вот как он писал о единении корон в 1603 году, из-за которого король покинул Эдинбург и обосновался в Лондоне:

Тот день, любезный принц, который лишил нас счастья лицезреть тебя

(Даже не день, но темная и унылая ночь),

Наполнил наши груди вздохами, глаза — слезами,

Превратил минуты в наполненные печалью месяцы, а эти месяцы — в года.

Он умолял короля вернуться:

Почему лишь Темзе суждено быть свидетельницей твоего блеска?

Не принадлежит ли тебе Форт, равно как и Темза?

Пусть Темза хвалится своим богатством,

Зато Форт любит тебя сильнее.[154]

Драммонд явился олицетворением конца эпохи макаров, и одна из сторон его творчества имеет особое значение: он был первым из шотландских поэтов, начавших писать на английском языке. Само по себе это могло обогатить лингвистический ресурс Шотландии, которая всегда обращалась к классическим и современным языкам для пополнения разговорного лексикона; в результате литература Эдинбурга представляла собой корпус текстов, написанных на самых разных языках. То, что Драммонд избрал именно английский язык, было первым шагом к главенству этого языка, к использованию в Шотландии английского языка в качестве литературного — исключительно английского или в подавляющем большинстве случаев. Главной причиной этого было то, что Яков VI Шотландский стал Яковом I Английским; влияние придворного языка и литературы на культуру Шотландии оставалось огромным, пусть теперь королевский двор и находился далеко.

* * *

Вечером 26 марта 1603 года было холодно и ветрено; ближе к ночи одинокий всадник прискакал галопом по большой дороге с юга и на закате подъехал ко входу во дворец Холируд. Двери были уже заперты, но он постучался и его впустили. Он назвал свое имя: сэр Роберт Кэри. Охрана, похоже, знала его, и сэру Роберту не пришлось объяснять, кто он и что ему нужно.

Кэри провели в покои короля Шотландского, который при его появлении вскочил с кресла. Кэри успел рассмотреть монарха, нескладного, но в остальном весьма типичного шотландца тридцати шести лет от роду: среднего роста, с короткими, песочного цвета волосами, рыжеватой бородой, румяным лицом, голубыми, широко расставленными глазами. Король слегка расчувствовался от предвкушения приятных известий и в глазах англичанина выглядел не особенно величественно.

Однако Кэри уже преклонил колено, приветствуя Якова как короля Англии. Последняя представительница династии Тюдоров, королева Елизавета I, в возрасте семидесяти лет умерла в три часа ночи в прошлый четверг в Ричмондском дворце, в графстве Суррей. Ее премьер-министр, сэр Роберт Сесил, как всегда, явил собой образец спокойствия, педантичности, преданности и деловитости; у него все было готово. В одиннадцать часов утра того же дня в Уайтхолле королем был провозглашен Яков I. Оставалось уведомить его самого как можно быстрее, еще до официального объявления об этом событии. За этим и прибыл Кэри, проскакав что есть духу целых тридцать часов без остановок — только раз он вылетел из седла. Его ожидали. С того момента, как королева Англии слегла, Эдинбург затаил дыхание. Яков VI, охваченный нетерпением, почти не выезжал из своей резиденции, чтобы не пропустить прибытия гонца с новостями из Лондона. Он состоял в переписке с Сесилом и уже составил документ, разрешавший английским министрам временно продолжить занимать их должности, а также ознакомился с черновиком речи, в которой его должны были в Уайтхолле объявить королем. Тем временем Сесил приказал укрепить Берик, Карлайл и другие крепости стратегического значения, где размещались войска, и арестовать лиц, которые могли спровоцировать беспорядки.

Яков VI все еще не мог поверить своей удаче. Королева долго держала его в неизвестности, не называя наследником, поскольку на корону имелись и другие возможные претенденты. Однако когда в резиденцию Холируд явился английский посол Джордж Николсон, он говорил о провозглашении Якова королем как о деле уже решенном. Король, все еще обеспокоенный, решил на всякий случай послать своих людей с тем, чтобы занять Берик, потерянный Шотландией более века назад. Гонцов встретили там с радостью, и король вздохнул спокойно.

Теперь уже он торопился уехать. Ему пришлось взять взаймы, чтобы доехать до границы. Неделя прошла в лихорадочной подготовке к отъезду многочисленного кортежа. В следующее воскресенье, 3 апреля, он отправился к службе в соборе Святого Жиля. После проповеди король поднялся, чтобы проститься с жителями Эдинбурга.

Настроение жителей изменилось, и они больше не радовались тому, что один из них добился столь высокого положения. Они понимали, что завершается целая эпоха в истории их города и страны, и грустили. Больше не будет король Шотландский обращаться к ним в соборе. Не видать больше Эдинбургу блеска и суеты королевского двора. Политики и власти покидали город. Некоторые даже плакали.

Яков VI неправильно истолковал их чувства, произнеся достаточно самодовольную речь. Он сказал, что тронут печалью, которую вполне понимает, но умоляет их не принимать его отъезд так близко к сердцу. Несмотря на то, что он теперь будет далеко, его правление станет тем не менее благотворным для шотландцев. Пусть он и облечен теперь большей властью, сильнее любить своих подданных он уже не сможет. Он обещал приезжать к ним каждые три года. Когда через два дня король и свита выехали из города и направились к границе, горожане по-прежнему провожали их в слезах. Однако Яков VI не сдержал обещания. Вернулся он только в 1617 году, влекомый, по его словам, тем же инстинктом, что движет лососем, который стремится умереть там, где родился. И это был не только первый раз, когда король вернулся к себе на родину, но и последний.[155]

* * *

Единение корон могло обернуться для Эдинбурга катастрофой. Именно присутствие королевского двора превратило его в свое время из купеческого сообщества в национальную столицу — а теперь двора больше не было. Однако Эдинбург уже настолько свыкся со статусом столицы, что не только пережил отъезд короля и сумел к нему приспособиться, но и расцвел вновь. Несмотря на отсутствие Якова VI, правительство все еще оставалось в Эдинбурге. По своей привычке носиться с идеями одновременно разумными и весьма странными, король хотел упразднить Эдинбург как столицу и перейти от единения корон к единению парламентов. Шотландцы привыкли к его безумным затеям, но англичанам они пришлись решительно не по вкусу — и эта блестящая идея была похоронена на целых сто лет.

Восполнил это упущение Яков VI, хвастаясь тем, что управлял Шотландией «с помощью пера» и мог посылать приказы на расстояние четырехсот миль верным тайным советникам, которых оставил в Эдинбурге бдительно следить, чтобы его желания выполнялись.

Для этих людей отъезд короля был не столько ударом, сколько шансом поступать наконец по своему усмотрению — в разумных пределах. До сих пор время от времени король отдавал леденящие кровь приказы (вроде повеления уничтожить какой-нибудь мятежный горский клан), однако теперь советники, под предлогом нехватки сил и денег, могли отложить исполнение приказа до того времени (обычно скорого), когда внимание короля переключалось на что-либо другое. И все же именно введенная еще лично Яковом VI система исполнения законов и правил делала оставленную им Шотландии бюрократическую систему такой эффективной, несмотря на его отсутствие. Он подтолкнул Шотландию к обновлению, и это пошло ей на благо.

Современному государству совершенно необходимы доходы. Большая часть средств поступала от купцов Эдинбурга. Примерно триста богачей составляли всего два процента населения столицы, но платили половину всех шотландских налогов, а также одалживали правительству необходимые суммы, когда его расходы превосходили доходы. Ни до того, ни после платежеспособность Шотландии не зависела от столь малочисленной группы.[156]

Купцы Эдинбурга смогли завоевать этот статус потому, что дела у них шли прекрасно. Лейт долгое время оставался самым шумным портом Шотландии, каким купцы и рассчитывали сохранить его, используя свои привилегии и бдительно следя за потенциальными конкурентами, даже самыми незначительными, и стремясь их контролировать. За границами бурга некоторым ремесленникам удалось избежать ограничений, накладываемых тамошними строгими правилами; такие мастера селились в скромных пригородах вроде Поттероу, на дороге из Эдинбурга на юг, или Портсбурга, стоящего на западной дороге, или Браутона на противоположной стороне озера Нор-Лох. Имелся еще Кэнонгейт, где покровительство короля и дворян могло восполнить отсутствие некоторых гражданских и коммерческих прав. Эдинбург принял меры, чтобы прикрыть эти лазейки. В 1648 году город победил окончательно, перекупив долговые обязательства примыкавших к нему поселений и тем самым приобретя феодальное превосходство над ними. Теперь они должны были управляться чиновниками, назначенными Эдинбургом, которым полагалось надзирать за экономической деятельностью в этих населенных пунктах.

На деле эдинбургские купцы управляли практически всей шотландской экономикой. С удовольствием они занялись делами более масштабными, нежели просто управление городом: они выступали как специально уполномоченные в собрании представителей королевских вольных городов (это собрание было впервые созвано в 1581 году для защиты общих интересов таких городов) или как члены шотландского парламента. Так им удавалось изменять законы и правила ради собственной выгоды. Вскоре, например, купцы из Абердина нашли, что легче вести торговлю с другими странами через Лейт, нежели через их собственный порт, находящийся в ста милях к северу; примерно так же дело обстояло и с другими вольными городами, расположенными на востоке равнинной части Шотландии и в Пограничье. Проблема политики, основывавшейся на частных интересах, заключалась в том, что продиктованные ею решения подчас оказывались довольно бессистемными. Протекционистские цели вызывали появление слишком большого количества противоречащих друг другу законов, обычно запрещавших вывоз сырья, а не стимулировавших развитие собственных производств. Весь комплекс этих мер был таков, что его едва ли можно назвать рациональной коммерческой стратегией.[157]

Все это, однако, не мешало процветанию бизнеса в Эдинбурге, поскольку экономика Европы в целом находилась на подъеме. Эпоха великих географических открытий познакомила европейцев с сокровищами Востока и чудесами Запада. Свою скромную выгоду получили от оживившейся морской торговли и шотландцы, пусть они и могли предложить взамен лишь природные ресурсы, а торговали только с ближайшими соседями. Однако даже такая бедная страна, как Шотландия, могла ответить на повышение спроса на крупных рынках Франции и Нидерландов. Англия, прежде закрытая для торговли из-за войны, теперь, с единением корон, возобновила торговые отношения с Шотландией.[158]

Приспосабливаясь к новым условиям, купцы Эдинбурга проявили большую изобретательность. Торговля с заморскими странами оставалась весьма рискованным делом, и одним из средств обезопасить ее было формирование товариществ для перевозки грузов морем. Ни один купец не грузил все товары на одно судно. Ни одно судно не выходило из порта без накладных, подписанных несколькими купцами. В результате транспортные перевозки и фрахтование судов приобрели огромную роль в экономической жизни столицы. Также было необходимо изыскать способ расплачиваться с заморскими партнерами в эпоху, когда еще не существовало других способов перевода средств, кроме как пересылкой морем золота и серебра; присутствие пиратов в Северном море делало этот способ непригодным. Вместо этого эдинбургские купцы завязывали дружеские отношения со своими корреспондентами, находившимися в портах, куда они отправляли корабли, и каждая сторона могла вести расчеты от имени другой. Так были заложены основы торговли иностранной валютой; это также способствовало налаживанию добрых отношений с другими государствами (в период с 1560 по 1639 год Шотландия не вела войн с другими странами). Конец процветанию положили внутренние и внешние вооруженные конфликты середины XVII века.[159]

Все эта деятельность привела к накоплению у купцов избытка средств. Дополнительный доход приносила выдача денег под проценты. Обычно деньги давали в долг примерно под 10 процентов, это считалось санкционированным Священным Писанием (хоть и не шотландским законом). К 1633 году страна расцвела настолько, что этот процент был законодательно снижен до 8 соответствующим актом парламента. Натуральный обмен ушел в прошлое, и рассчитываться за товары стали денежными средствами. Тем не менее банковского дела как такового не существовало, за все платили монетой, золотом и серебром. Звонкий Джорди, богатейший житель Эдинбурга, живший в конце правления Якова VI, получил это прозвище потому, что, когда он проходил по улице, у него в карманах всегда позвякивали монеты. Сегодня его имя увековечено в названии паба и, что важнее, в названии школы и благотворительного фонда, которые он основал уже под настоящим именем — Джордж Хериот. Хериот был ювелиром и пять раз избирался главой корпорации. Он стал личным ювелиром королевы Анны, затем в 1603 году последовал за монаршей четой в Лондон, где продолжал поставлять короне каскады драгоценных каменьев, которые утешали королеву и помогали королю в его отношениях с фаворитами. Расплачивались король с королевой всегда весьма неаккуратно, однако Хериот тем не менее сделал себе состояние. Поскольку у него не было законных наследников, он завещал все деньги на основание приюта для сирот своего имени и на образование для бедняков. Школа имени Хериота существует и сегодня. Она располагается в зданиях, представляющих собой лучшие образцы архитектуры того времени в Эдинбурге.[160]

* * *

С накоплением богатств начал зарождаться капитализм. До сих пор производством в Эдинбурге занимались главным образом ремесленники, трудившиеся у себя дома, и инвестиции им почти не требовались. Более крупные предприятия находились в Лотиане — они занимались добычей полезных ископаемых, угля или соли. Теперь они могли расшириться. Однако наиболее существенные изменения произошли тогда, когда купцы занялись вложением средств в производство. Этот процесс также сделал очевидным, насколько устарела средневековая система правил, регулировавших эту область человеческой деятельности.

Самая первая фабрика в Шотландии занималась изготовлением изделий из шерсти. Она была построена в Боннингтоне на Уотер-оф-Лейте в 1587 году. Фабрике требовались квалифицированные рабочие, которых для этого привезли из Нидерландов, Люксембурга и Бельгии, на беду эдинбургским ремесленникам. В 1590 году купцы Манго и Гидеон Рассел, отец и сын, открыли в Далри бумагоделательную фабрику, опять же обслуживаемую иностранными рабочими. В 1619 году сам городской совет, признав, что фламандские технологии превосходят шотландские, пригласил тамошних ткачей с тем, чтобы они работали на новой фабрике в Полс-Уорке, на северном краю города; ее продукция, по традиции, выставлялась на продажу по фиксированной цене и могла быть вывезена из страны только с согласия купцов.

Однако купцы обнаружили, что пригрели у себя на груди змею. Натаниэль Адворд, сын бывшего мэра города, решил, что с него хватит средневековых правил, и основал фабрику для производства мыла (которое прежде импортировали из Нидерландов), причем устроил ее в Лейте, и, против установленных законом ограничений, сам поселился там же. От недоброжелателей он защитился королевской привилегией, которая еще дозволяла ему импортировать рыбу и рыбий жир из Гренландии. Адворд был предпринимателем от бога и вечно изобретал новые и новые способы получать деньги. Вольные горожане жаловались, что он «как перекати-поле, сегодня здесь, завтра там, и вечно носится с какими-то новыми проектами». Однако новые проекты как раз и были тем, что имело важность для развития Эдинбурга.

Прочие также начали потихоньку нарушать старые ограничения. Башмачники Эдинбурга и Лотиана жаловались Тайному совету на низкое качество кожи, которую поставляли им местные дубильщики. Правительство приняло решение привлечь к делу английских кожевников и предоставило им монополию, что вызвало несогласие столичных ремесленников, и эту идею пришлось похоронить. Тем не менее процесс обновления экономики продолжался, как и во всем мире. В 1629 году Уильям и Томас Диксон основали в Лейте производство мячей для гольфа. К 1642 году Гилберт Фрейзер и Роберт Тейт занимались в Эдинбурге изготовлением курительных трубок. А в 1645 году товарищество эдинбургских купцов основало предприятие, которое можно считать первым шотландским заводом индустриального масштаба. На этом предприятии, расположенном в Нью-миллзе, рядом с Хаддингтоном, производились шерстяные ткани.[161]

* * *

Изменения коснулись не только архитектуры города или его экономической жизни, но и отношений между слоями общества. Характерной чертой прежней жизни города были теплота и преданность, которые испытывали друг к другу шотландские короли и их народ, часто объединявшиеся для защиты своих интересов против дворянства. В обмен на поддержку дом Стюартов предоставлял вольным горожанам новые права и свободы. Однако благодетели нередко оказывались обескуражены тем, что благодетельствуемые пользовались оказанным им расположением не так, как предполагалось. Если судить по Эдинбургу например, ясно, что шотландцы сами формировали свою религию, пусть и на местном уровне, а потом и на уровне страны в целом. И когда позднее народу пришлось делать выбор, его решение придерживаться избранной религии оказалось сильнее уз, связывавших нацию с королевской династией.

Другими словами, жители Эдинбурга в случае необходимости готовы были защищать свою церковь и от своего короля. И такая необходимость вскоре возникла. Когда молодой Яков VI принял бразды правления, он считал, что пресвитерианство оскорбляет его представления о его собственном божественном праве на власть. В итоге он решил внедрить верных епископов в церковь Шотландии, которая и так уже к тому моменту была структурой достаточно сложной. Переместившись в 1603 году в Англию и обратившись к примеру англиканства, Яков VI начал действовать в этом направлении еще активнее.

В 1617 году он вернулся в Эдинбург, намереваясь завершить начатое. Еще до его прибытия королевская резиденция Холируд огласилась стуком молотков и визгом пил; это трудились высланные вперед английские рабочие. Орган доставили морем. Плотник, сопровождавший инструмент, говорил потом, что турки, державшие его когда-то в плену, относились к нему лучше, чем теперь шотландцы. Ходили слухи, что в королевской часовне установят позолоченные статуи апостолов и патриархов. Даже преданные королю шотландские епископы посчитали, что он зашел слишком далеко, и написали об этом; папистская бутафория так и не появилась. Приехав в Эдинбург, на следующий же день Яков VI отправился в часовню на службу, проводившуюся согласно англиканскому ритуалу, с мальчиками-певчими, стихарями и органной музыкой. Когда пришло время причастия, король велел встать на колени. Повиновались не все, даже один из епископов остался сидеть. Яков сказал, что пока смотрит сквозь пальцы на их проступок, но в будущем они должны будут подчиниться.

Вскоре приказ преклонять колени во время причастия распространился уже на весь город. Преподобный Дэвид Колдервуд оставил нам записи о том, что последовало за объявлением этого приказа в соборе Святого Жиля. Многие прихожане отказались подчиниться. На заседании церковной сессии купец Джон Инглис объявил, что ни он, ни другие старейшины или главы гильдий не будут больше подавать хлеб и вино для причастия.

— Вы знаете, что прежде мы готовы были это делать, но с последними нововведениями этого делать уже не хочется. Человек не может участвовать в службе, которая противоречит его убеждениям.

Преподобный Уильям Стратерс, один из священников церкви Сент-Джайлс, перебил его:

— Джон, мы были о вас лучшего мнения, но теперь знаем, что вы представляете собой на самом деле.

Бартл Флеминг присоединился к спору, чтобы поддержать Инглиса:

— Вы думаете, люди будут участвовать в службах, идя против совести?

Стратерс обратился и к нему:

— Бартл, мы были о вас лучшего мнения. Теперь вы для нас никто. Сидите смирно, Бартл. Чем тише вы сидите, тем умнее это выглядит с вашей стороны.

Возвысил голос третий прихожанин, Джон Мейн:

— Странно. Вы велите нам поддерживать службу, вне зависимости от того, правильна она или нет.

Второй священник собора, преподобный Патрик Галлоуэй, оскорбился на его слова:

— Сэр, бросьте. Достаточно я от вас вытерпел за этот день. Говорю вам, вы самый настоящий анабаптист!

Галлоуэя поддержал Стратерс:

— Сэр! Разве вы не знаете обязанностей главы гильдии? Ну-ка, перечислите их.

Мейн ответил:

— Да, сэр, полагаю, что знаю.

— И в чем они состоят? — спросил Стратерс.

— Подавать на столы хлеб и вино, — ответил Мейн.

— Так почему же вы этого не делаете? — спросил Стратерс.

— Потому что вы покинули дело Христово. Вы, видно, считаете, что мудрее Христа, если думаете, что можете улучшать причастие так, как вам заблагорассудится.

Тут уже третий священник собора не смог сдержаться:

— О, какое богохульство! Ужасное богохульство! Если вы согласны подавать вино и хлеб, почему оставили нас?

Мейн отвечал:

— Пока вы были на стороне истины, мы были с вами.

Обстановка накалялась. Стратерс решил подчеркнуть свое служебное положение (здесь Колдервуд добавляет, что Стратерс выглядел при этом весьма горделивым и надменным) и напомнил Мейну, что само слово, которым называется должность главы гильдии, по-гречески означает «слуга», и, следовательно, главы гильдий являются слугами церкви.

Затем Стратерс с насмешкой продолжал:

— Мы ничего не знаем. Надо пойти в лавку Джона Мейна, купить там книг и поучиться у него… Нам скажут, что нам делать. — Он обернулся к Флемингу и напыщенно заявил: — Вы будете подавать хлеб и вино. Вы думаете, что очень умны. Вот бы у нас было столько же ума, сколько, по вашему мнению, имеется у каждого из вас в отдельности!

Флеминг ответил просто:

— Мы подавали вам прежде, когда вы еще не поставили себя выше нас — а теперь обслуживайте себя сами.

Галлоуэй вышел из себя. Он схватил реестр старейшин и глав гильдий и завопил:

— Это я сохраню! Все будет доложено его величеству королю! Пока у нас есть король, мы не потерпим подобного.

Он приказал писцу устроить перекличку и выяснить, кто согласен подавать хлеб и вино во время причастия, а кто нет. Когда очередь дошла до Мейна, тот отказался отвечать. Галлоуэй набросился на него с обвинениями.

Мейн оставался спокоен:

— Теперь мы знаем, кто наши гонители.

Бальи Александр Клерк присоединился к Галлоуэю:

— Придержите язык. Было сказано слишком многое. Я приказываю вам замолчать, сэр.

Мейн отвечал:

— Здесь вы не можете приказывать мне замолчать.

— Что, сэр?! — с вызовом спросил бальи, поднимаясь со своего места и возвысив голос. — Я приказываю вам замолчать.

— Здесь вы не можете приказывать мне замолчать, — повторил Мейн.

— Что? — снова спросил Клерк. — Как это не могу? Приказываю замолчать.

— Сэр, здесь вы не обладаете законным правом приказывать мне замолчать. Вы здесь всего лишь член церковной сессии. Вы над нами не властны.

— Что? — возмутился Клерк. — Я объясню вам: я гораздо больше, чем просто один из членов церковной сессии. А вы — коварный плут, вы — болван. Я вас в тюрьму упеку, сэр.

Мейн парировал:

— Все это я перенесу, все, что вы можете со мной сделать, и более того, сэр. Но молчать я не буду.

— Бога ради, Джон, придержите язык, — сказал Клерк.

Колдервуд заключил:

— На сем заседание завершилось.[162]

Увы, даже тем шотландцам, что согласны были преклонять колени, это не всегда удавалось хорошо, настолько они отучились от католических обычаев. На Пасху 1622 года пасторы Эдинбурга, прежде чем причащать прихожан, сами должны были встать на колени, чтобы принять хлеб причастия. Галлоуэй из собора Святого Жиля так и сделал и оставался на коленях еще минуту во время молитвы. Ему было уже немало лет, и, поднимаясь, он вынужден был опереться о стол, на котором стояло все, приготовленное для причастия. Случайно он опрокинул стол и разлил вино. Таинство пришлось начинать заново. Словом, коленопреклоненная поза для шотландцев не годилась.[163]

* * *

Глухой ропот, поднявшийся еще при Якове VI, был всего лишь прелюдией к настоящей буре, которая разыгралась после его смерти в 1625 году. Наследник Карл I, даже будучи рожден в Дунфермлине, ничего о Шотландии не знал. После единения корон его еще ребенком отправили в Лондон, и он вырос настоящим англичанином. Став монархом трех королевств Британских островов, он хотел, чтобы те вправду объединились. Для него это означало, что Шотландия и Ирландия должны стать более похожими на Англию.

Политика Карла I не была одинакова для всех королевств. В Шотландии он, хотя бы вначале, проявлял добрую волю. По его мнению, санкционированная Богом королевская власть (этой идеи он держался еще более твердо, нежели его отец) облекала такие национальные институты, как парламент и церковь, достоинством, требовавшим соответствующего выражения. Таким образом, в Эдинбурге следовало создать настоящий парламент, чтобы законы Шотландии не приходилось больше обсуждать в тесной, вонючей старой ратуше. Рядом с ратушей, за собором, стояли уже давно перенаселенные дома служивших там священников, выходившие задними окнами на кладбище, спускавшееся к Каугейту. В 1632 году все это снесли, чтобы освободить место под новое здание парламента под крышей из датского дуба. Зодчим нового парламента стал великий мастер Эдинбурга Джон Скотт. Внутри здания нашлось место и для судов. Теперь собор избавили от вторжений и более не оскверняли присутствием судейских. Внутренние перегородки снесли, и собор опять стал церковью для одного прихода. Два других приписали — один к церкви Трон, другой — к церкви Богоматери на другой стороне Каугейта. После этого собор оказался пригоден для того, чтобы повысить его статус до кафедрального и поставить над ним назначенного королем епископа, что также повысило статус самого города, который перестал быть просто бургом.[164]

Эта политика была в своем роде благотворной, и Карл I, возможно, был удивлен тем, каким сопротивлением ее встретил народ. Но, как и во многом другом, он не попытался понять тех, чье мнение отличалось от его собственного, или найти компромисс: он игнорировал инакомыслящих или подавлял их. В Шотландии ему в наследство достались квалифицированные, исполнительные слуги короны, которые, однако, со времени отъезда в Англию его отца, были большей частью предоставлены сами себе. Они, со своей стороны, показали себя гибкими, благоразумными людьми и были не против поделиться полномочиями, не в последнюю очередь с влиятельными членам городского совета Эдинбурга. Карл I находился от них гораздо дальше, но доставлял гораздо больше неприятностей. Он избавился от тех, кто был способен мыслить самостоятельно, а всех прочих пытался силой принудить к повиновению. Он пожелал сам назначать членов городского совета. Хотя так уже делалось в прошлом веке, тогда король Шотландии и вольные горожане Эдинбурга знали друг друга; теперь они были чужими.[165]

Карл I вернулся в Эдинбург в 1633 году, чтобы короноваться. Стремясь внести порядок и достоинство в пресвитерианские службы, которые казались ему весьма бестолковыми, он подал пример, устроив в соборе Святого Жиля церемонию по английскому образцу. Шотландцы были рады снова видеть своего короля, однако навязываемые ритуалы заставили их содрогнуться. Уже в Лондоне, в 1637 году, Карл приказал церкви Шотландии принять молитвенник, в котором не только само собой разумелось коленопреклонение во время причастия, но и говорилось об украшении церкви и праздновании дней памяти святых. Похоже, Карл I таким образом подготавливал шотландцев к переходу в лоно англиканской церкви — той, которая была им столь ненавистна.

* * *

В воскресенье 23 июля 1637 года многочисленные лорды, дамы и господа, епископы, судьи и члены городского совета пришли на утреннюю службу в собор Святого Жиля. Именно на этой службе предстояло впервые использовать вышеупомянутый молитвенник. Всем влиятельным людям велели пройти по этому поводу шествием, чтобы выказать королю поддержку. Внутри собора, однако, атмосфера царила далеко не благоговейная. Преподобный Джеймс Хэнни, ранее — священник церкви, а теперь — настоятель собора, начал читать: «Боже всемогущий, которому открыты все сердца, известны все желания, ведомы все тайны…»

Приготовив, как надеялся, умы паствы к причастию, он перечислил десять заповедей. По новому обряду, присутствующим полагалось после каждой отвечать: «Боже, смилуйся над нами и склони наши сердца к исполнению этой заповеди». Вместо этого в церкви раздались оскорбительные возгласы. Даже самые благопристойные прихожане кричали: «Нехристи!» Прочие — хриплые лотошники с Хай-стрит, крикливые старухи и буйные подмастерья — орали куда более оскорбительные для XVII века ругательства: «Грязный обжора! Хитрая лиса! Подлец недобитый! Иуда!»

Шум стал таким громким, что епископ Эдинбургский, его преосвященство Дэвид Линдсей, вмешался и призвал к тишине. Когда ему удалось более или менее успокоить народ, он велел Хэнни продолжать и прочесть молитву до конца. Согласно легенде, именно это окончательно вывело из себя Дженни Геддес, старуху, которая торговала лечебными травами у Трона. Она вскочила и закричала: «Прочь, дьявол, ты что мне тут, мессу служишь?» Затем схватила скамейку, на которой давала в церкви отдохновение своим старым костям, и запустила ее епископу в голову. Современные историки считают, что Дженни никогда не существовала. В таком случае, ее следовало бы выдумать, так как она представляла собой народ, который больше не желал мириться с осквернением своей веры.

Собор превратился в форменный сумасшедший дом. Все начали швыряться скамейками. Часть прихожан демонстративно вышла из церкви, чтобы присоединиться к мятежной толпе, бушевавшей на улице. Другие остались освистывать епископа. Магистраты норовили выдворить зачинщиков, началась потасовка. Священники пытались продолжить службу, но недовольные еще не закончили; выйдя из церкви на Хай-стрит, они стали нападать на тех, о ком было известно, что те поддерживают нововведения. Они загнали Хэнни на самый верхний ярус собора, и ему пришлось прятаться там до вечера. Они набрали по переулкам нечистот и забросали ими Линдсея.

Это был единственный раз, когда литургию в соборе хотя бы дослушали до конца. Во время вечерней службы священники быстро пробормотали сокращенный вариант за закрытыми на засов дверьми. Им еще предстояло встретиться с толпой, собравшейся на улице. Линдсея опять немного помяли, и спас его только граф Роксбург, который засунул епископа в свою карету и помчался к Холируду. По дороге их осыпали градом камней. В течение недели правительство было вынуждено объявить, что отказывается от нового молитвенника.

Религиозная политика Карла I потерпела крах, как вскоре в Шотландии произошло и с королевской властью вообще. К октябрю Тайному совету пришлось, ради собственной безопасности, перебраться в Линлитгоу, предоставив столицу толпе, сильно разросшейся за счет людей, прибывших со всех краев равнин Шотландии, чтобы выразить недовольство новым молитвенником. Они толпились на улицах, строя планы, дискутируя, выступая и ожидая великих событий. Государственные учреждения позакрывались. Революция была на пороге.[166]

* * *

По-настоящему революция началась тогда, когда сословия (дворяне, помещики, вольные горожане и духовенство) оказались в политическом вакууме. Им пришлось самим обеспечивать подобие порядка и самим вставать у кормила власти. В отсутствие парламента и генеральной ассамблеи пришлось сформировать то, что в позднейшие века назовут временным правительством. Каждое сословие выдвинуло своих кандидатов, которые в ноябре начали совместные заседания так называемых «Четырех столов», за которыми сидели общим числом шестнадцать человек. Их статус оставался неясным, как было неясно и то, что они, собственно, должны делать. Однако они узаконили Ковенант, в котором излагалась позиция народа как религиозной и политической общности, выступавшей против законного монарха.

Одним из тех, кому поручили составлять Ковенант, был начинающий молодой адвокат из Эдинбурга, двадцатисемилетний Арчибальд Джонстон из Уорристона. Происходил он из купеческой семьи и был воспитан матерью, истовой пресвитерианкой. Он и сам бы мог стать священником, однако собственная семья предупредила, что он слишком пылок. Даже близким он казался суровым фанатиком-кальвинистом, несгибаемым, бесчувственным, безжалостным. Однако он хорошо владел пером. Ему принадлежат наиболее звучные фразы Ковенанта, такие, как «день, когда королевство сочетается браком с Господом Богом». Шотландия явилась новым Израилем — это «единственные два народа, присягнувшие в верности Господу». Церковь, возможно, и «предавалась блуду с другими возлюбленными», но теперь «для Господа и его беглой супруги снова настал медовый месяц».

Брачные метафоры давались Джонстону особенно легко. Как и Нокс, он, вероятно, был одержим сексом. В своем дневнике он вел счет «плотским, но предположительно законным удовольствиям», которым предавался, предварительно подготовив к ним свою супругу благочестивой беседой. Он описывал эти подробности жизни потому, что верил, что Бог ежечасно направляет ее и контролирует. Он подолгу рассуждал, мучительно эмоционально, что Создатель имел в виду тем или этим жестом. Однако стоило Джонстону разобраться в чем-либо, ничто не могло заставить его изменить свое мнение. Он был человеком совершенно невыносимым, но готовым тяжко трудиться без вознаграждения, и знал законы, касающиеся церкви, вдоль и поперек.[167]

Пока Джонстон и другие работали над Ковенантом, Карл I наконец-то отреагировал на последние события. После нескольких месяцев бездействия король внезапно выпустил беспощадную прокламацию, в которой отвергал все компромиссы по религиозным вопросам, приказывал несогласным эдинбуржцам прекратить бунт под угрозой того, что в противном случае они будут считаться изменниками, и покинуть город, а также запретил возвращаться туда без согласия королевского Тайного совета. Однако все это были пустые угрозы. У короля не имелось сил привести их в исполнение.

Единственное, в чем Карл I преуспел, — в том, что ему удалось-таки спровоцировать публикацию Ковенанта. Документ оказался длинным и довольно бессвязным. Целые разделы опровергали предыдущие декларации и статуты, однако его цели были вполне ясны. Он призывал народ осудить пороки папизма и твердо стоять за истинную, богоугодную веру. Ковенант заканчивался «национальной клятвой и подписью нерушимой», скрепляя право Шотландии на духовную и гражданскую свободу — однако осуществляемую так, как полагается, в согласии с принципами Реформации и с уважением к законной власти. Воинствующие пресвитерианцы стремились продемонстрировать свою законопослушность, поэтому, подписывая Ковенант, они выступали не против королевской власти как таковой, но против злоупотребления королевской властью. Такой подход удовлетворял не только их самих, но и весь народ.

К 28 февраля 1638 года работа над документом была завершена, и его зачитали с кафедры церкви Грейфрайерс. Лорд-адвокат, Томас Хоуп из Крейгхолла, засвидетельствовал законную силу документа. Люди всех сословий, от дворян до священников, а затем и рядовые горожане начали ставить свои подписи. Сбор подписей продолжался два дня. Затем копию Ковенанта переслали во все шотландские приходы. В каждом отдельном случае ее полагалось снова зачесть с кафедры (это занимало полчаса), а затем все должны были подписаться.

В своем дневнике от 1 апреля Джонстон описал церемонию, состоявшуюся в эдинбургской церкви Троицы. Священником там был преподобный Генри Роллок, в приходе которого числилось несколько важных титулованных особ. Зачитав Ковенант, он попросил всех поднять руки и поклясться именем Господа. «В этот миг все встали, подняли руки и залились слезами, а возгласы, вздохи и рыдания, раздававшиеся по всей церкви, слились в божественную гармонию, поскольку все это было невиданно и неслыханно прежде».[168]

* * *

События покатились снежным комом. Движение в поддержку Ковенанта, начатое воинствующими пресвитерианцами, превратилось в общенародное. Многими, без сомнения, двигало опасение, что Реформация может быть отменена. Этих опасений было недостаточно для того, чтобы завоевать поддержку немногочисленной группы эдинбургских купцов, за чей счет, в общем-то, и разворачивался спектакль, и которые потеряли бы больше всех, завершись он провалом. Они осторожно шли навстречу Карлу I, как бы им втайне ни хотелось примкнуть к тем, кто сопротивлялся королю. Они продолжали платить налоги, хотя войны, в которые Карл втянул Англию, повредили торговле. Самые состоятельные купцы продолжали выплачивать деньги, когда он просил о них, даже в отсутствие парламента, с 1633 по 1639 год. Тем не менее все в итоге привело лишь к бегству правительства из столицы. Что купцам теперь оставалось, кроме как поддержать Ковенант?

Богатейший человек города, чье состояние было сопоставимо с богатством Джона Макморрана и Джорджа Хериота поколением раньше, подал пример. Уильям Дик, бывший лорд-мэром в 1638–1640 годах, владел домом, который до сих пор стоит в Тупике адвокатов. Это пятиэтажное здание, наддверные и надоконные перемычки которого украшены латинскими цитатами из Горация и Овидия. Он также владел имениями Гранж и Брейд к югу от города; сегодня эти места представляют собой самые шикарные пригороды Эдинбурга. Он занял политическую позицию, которая, даже будучи очевидно противоречивой, приглянулась многим как идеальное решение проблем, вставших перед Шотландией.

Дик был одним из купцов, ссудивших огромные суммы Карлу I; в награду ему пожаловали дворянство. До некоторых — довольно значительных — пределов он был роялистом. Он также дал 200 000 фунтов на создание армии сторонников Ковенанта. В ходе последовавшего конфликта эта сумма увеличилась до 474 000 фунтов. Как следовало понимать щедрость, оказанную обеим противоборствующим сторонам? Он поддерживал и короля, и Ковенант. Точнее, он хотел, чтобы Карл I принял Ковенант, вслед за своими подданными принес присягу чему-то большему, нежели монархия или нация, и затем правил, руководствуясь этими принципами. Дик и другие крепко держались за идеальное представление о короле-ковенантере на протяжении всей гражданской войны и подчас были весьма близки к осуществлению надежд. Шотландцам, склонным встречать внутренние противоречия лицом к лицу и преодолевать их, этот идеал был весьма близок, в отличие от английской умеренности, предпочитавшей компромиссы.[169]

Карл I намеревался войти в Шотландию с войсками, однако англичане уже сто лет не воевали с шотландцами, и необходимую армию надо было начинать собирать с нуля. Кое-как королю удалось собрать на границе некоторые силы. К армии ковенантеров, на волне народной поддержки, присоединилось множество рвущихся в бой добровольцев. Их возглавил генерал Александр Лесли, вернувшийся из Германии, где он организовал сбор подписей под Ковенантом среди шотландских наемников, бившихся на Тридцатилетней войне. Во главе армии ковенантеров он выступил из Эдинбурга и встал у Данс-Лоу. Ни одна из сторон не стремилась к схватке. Начались переговоры, которые через две недели завершились Берикским мирным договором. Король уступил, народ вышел победителем. Теперь следовало созвать свободный парламент и свободную генеральную ассамблею, которые ратифицировали бы итоги шотландской революции. Теми долгими, благоуханными июньскими днями 1639 года Эдинбург был уверен, что Господь улыбнулся ему.

Не прошло и шести лет, как Бог явил городу свидетельство своего гнева: эпидемия чумы, охватившая Эдинбург, была самой свирепой за всю историю города и унесла жизни примерно трети населения. В других отношениях Ковенант также обернулся жестоким самообманом. За ним последовало формирование Торжественной лиги и Ковенанта 1643 года, которые обсуждались в Вестминстере и подразумевали, что пресвитерианство станет религией всей Великобритании — нечего и говорить, что лживые англичане вскоре отреклись от этого договора. Когда в 1649 году Карл I был казнен, шотландцы хотели удостовериться, что следующий король поддержит Ковенант. Они предложили этот документ сыну короля-мученика Карлу II, который его принял. Однако, после сокрушительных для шотландцев битв при Дунбаре и Вустере, это лишь принесло им первое за триста лет поражение в войне с англичанами. Последовала смута; одно было ясно наверняка — отныне Эдинбург и Шотландия в целом блюли верность прежде всего своей церкви и только уже потом монарху.

Глава четвертая

«Город дворцов и склепов» (Уильям Хэзлитт)

Тридцатого июля 1774 года Джеймс Босуэлл проснулся в своей квартире на пятом этаже в Джеймс-Корте с больной головой. Его терзало жуткое похмелье. Была суббота, а тогда, как и в наше время, шотландцы часто проводили вечер пятницы за выпивкой. Босуэлл следовал этой национальной традиции с большим энтузиазмом. Накануне он обедал с коллегами-адвокатами у Эндрю Прингла, лорда Эйлмура, судьи сессионного суда, славившегося своим гостеприимством. «Там я изрядно подогрелся вином», — замечает Босуэлл в своем дневнике. Затем он дал старшему коллеге, Роберту Маккуину, и второму судье, Фрэнсису Гардену, лорду Гарденстону, убедить себя приналечь на кое-что покрепче в доме еще одного адвоката, Дэвида Монкриффа. «Я решил пойти и пошел. И сразу захмелел. Мои товарищи нашли в моем лице превосходную компанию», — скромно вспоминает Босуэлл. Опять «там очень много пили. Я, однако, выпил не больше, чем полторы бутылки старого рейнвейна. Однако, если учесть то, сколько я принял за обедом, напился я изрядно».

Босуэллу все же удалось, пусть и нетвердой походкой, добраться до суда на Хай-стрит к девяти утра. Там он столкнулся с генеральным стряпчим Шотландии, Генри Дандасом, которого, как припоминал, он также видел накануне. Теперь Босуэлл обнаружил Дандаса «стоящим в холле суда — выглядел он весьма плачевно. Он сказал мне, что остаться не мог и пошел домой. Он предпринял изрядные усилия, чтобы заняться делами, но ничего не вышло». Поднявшийся в тот день рано второй адвокат Питер Мюррей вспомнил, как уже видел Дандаса выходящим из рюмочной на Блэк-Стейрс, где тот пытался успокоить желудок; Дандас при этом был в парадном облачении, в большом парике и при шейном платке. Босуэлл отмечает, что «в других странах столь важное должностное лицо на службе у короны, как генеральный стряпчий, замеченное в подобном состоянии, посчитали бы зрелищем шокирующим. В Шотландии же наши нравы таковы, что в этом нет ничего примечательного».[170]

Эти двое хорошо знали друг друга, поскольку судьба, казалось, предначертала им один и тот же жизненный путь. Отпрыски старинных, но небогатых семей, они родились с разницей всего в полтора года: Босуэлл в октябре 1740 года, Дандас — в апреле 1742-го. И отец одного, и отец другого обладали средним достатком, и тем не менее оба жили в роскошных домах, построенных в палладианском стиле, поэтому обоим приходилось зарабатывать на жизнь, служа в суде. Оба в итоге стали судьями, соответственно, как лорды Арнистон и Окинлек. Арнистон, выдающийся судья своего поколения, как юрист несколько превосходил Окинлека; на вершине карьеры он стал лордом-председателем сессионного суда. Окинлек получил мантию по рекомендации Арнистона. Оба они научились напускать на себя один и тот же важный вид, внушающий трепет, — будь то перед домашними или в суде.

Предполагалось, что их сыновья последуют примеру отцов. Хотя подтверждений тому не имеется, они, возможно, были знакомы с детства. Они вместе получали юридическое образование; Босуэлл окончил курс как адвокат в 1762 году, Дандас — в 1763-м. У Босуэлла сложилось так и не оставившее его впоследствии впечатление о том, что он обладал более глубоким и проницательным умом, и это определило его отношение к Дандасу. И все же, даже если Дандас и не был оригинальным мыслителем, имевшимся у него профессиональным дарованиям он нашел гораздо более толковое применение, нежели Босуэлл — своим.

Одно и то же происхождение сыграло в жизни этих юношей разную роль. Смерть Арнистона, постигшая его в 1753 году, возможно, обернулась преимуществом для Дандаса, который теперь мог расти, не ограничиваемый суждениями отца о себе; лишенный его похвал, он не слышал и критики в свой адрес. В действительности отца ему заменял сводный брат, старше на тридцать лет, который в свой черед стал вторым лордом-председателем сессионного суда с титулом лорда Арнистона. Отношения с ним обременяли Дандаса менее, чем, возможно, обременяли бы отношения с настоящим отцом, если судить по Босуэллу и Окинлеку. Дандасы оставались в прекрасных отношениях, старший потихоньку продвигал младшего. Вообще, Дандас мог рассчитывать на определенную поддержку семьи, которой не доставалось Босуэллу, пусть и по его собственной вине.

Таким образом, можно понять, почему Дандас достиг на своем поприще значительных высот, в то время как Босуэлл едва оторвался от земли. В отличие от Босуэлла, Дандас оправдал надежды семьи. Шотландия в ту пору в муках перерождалась с тем, чтобы стать новым в материальном и духовном плане государством, однако изначально она представляла собой традиционное, сильно интегрированное общество, и простейшей ячейкой этого общества, как в экономическом, так и в политическом плане, являлась многочисленная семья. Клановая система не только диктовала сыновьям и младшим братьям выбор профессии, определявшийся занятиями отцов и старших братьев, но также и требовала от них усилий, направленных на защиту интересов семьи в целом. В эдинбургском суде все это подразумевалось само собой. Династии юристов существовали потому, что связи обеспечивали им путь к успеху. Для адвоката было особенно полезно иметь родственные связи среди судейских, поскольку стряпчие охотнее предоставляли такому адвокату работу. Босуэлл впоследствии отмечал, как его позабавило, что он благоденствовал, пока его отец был судьей, несмотря на то, что взаимопонимания между ними на тот момент уже не было. Это его высказывание говорит только о том, насколько он недооценивал общественный порядок, накрепко связывавший между собой отдельных представителей класса помещиков-юристов, которые теперь управляли шотландской общественной жизнью из Эдинбурга. В довольно-таки закрытом, суровом обществе соблюдение подобного порядка считалась жизненно важным, даже в условиях относительной свободы эпохи Просвещения.

Дандас, в отличие от Босуэлла, считался настоящим дарованием. Коллеги восхищались его эффектным, но при этом отнюдь не витиеватым красноречием, тем старанием, с которым он подходил к работе над делами, лаконичностью и компетентностью выступлений. Вскоре он уже вел дела о громких убийствах и прочем в таком роде. Известность Дандаса росла, а с ней и доходы. В 1766 году, через три года после завершения образования, Дандас был назначен на пост генерального стряпчего, второй по важности пост в юридической системе Шотландии. Способности завоевали ему благосклонность лорда главного судьи Англии, лорда Мэнсфилда, шотландца, который сделал карьеру в Лондоне и приобрел там в политических кругах большое влияние. Не прошло и года, как Дандас успел поучаствовать в крупнейшем деле XVIII века в Шотландии, деле Дугласов, в качестве адвоката Арчибальда Дугласа, претендовавшего на земли и состояние своего дяди, герцога Дугласа, и отсудившего их в конце концов. В 1775 году Дандас получил повышение и стал лордом-адвокатом; это была самая высокая внесудебная должность в его области деятельности — по сути человек, ее занимавший, являлся в Шотландии также первым лицом в правительстве.[171]

Босуэлл отстал от Дандаса безнадежно. К отчаянию его отца, он еще в самом начале заслужил порицание окружающих тем, что в конце университетского курса отправился на континент и водился там с Руссо и Вольтером — что было достаточно примечательно само по себе, но ничем не могло поспособствовать карьере в Эдинбурге. Эта мысль Босуэлла не заботила никогда, но даже он по возвращении домой был поражен все более расширяющейся пропастью между ним и Дандасом. Когда Дандаса в первый раз официально повысили в должности, Босуэлл писал своему товарищу по колледжу, Уильяму Темплу: «Вы помните, что мы с вами думали тогда о Дандасе? Как адвокат он зарабатывал £700, он женился на очень милой девице с приданым в £10 000, а теперь он получил должность стряпчего Его Величества в Шотландии». И все же Босуэлл не приложил никаких усилий к тому, чтобы ликвидировать эту пропасть, даже после того, как отец настоял на том, чтобы Босуэлл снова занялся юриспруденцией. Тяжба Дугласов, например, предоставила адвокатам богатые возможности, и Босуэллу вполне удалось бы немного заработать на участии во вспомогательном деле. Вклад Босуэлла в этот процесс, однако, состоял только в том, что он писал аллегории и баллады о Правом Деле и в итоге по-настоящему опозорил семью, присоединившись к орущей и размахивающей руками толпе, которая побила камнями окна дома его отца, после того как суровый старый судья отказался присоединиться к народному ликованию по поводу победы Арчибальда Дугласа. К тому времени, как Дандас сделал следующий, еще более значительный шаг в своей карьере в 1775 году, Босуэлл все еще болтался далеко в хвосте. «Гарри Дандаса сделают адвокатом короны — лорд-адвокат в возрасте тридцати трех лет! — жаловался Босуэлл Темплу. — Ничего не могу поделать со своей злостью и отчасти раздражением. У него, без сомнения, имеются сильные стороны. Но он грубый, необразованный, неразборчивый пес. Почему же ему так везет?»[172]

Эдинбург эпохи Просвещения был городом парадоксов, и в том, что касалось частной жизни, и в том, что касалось жизни общественной. Этот город, перестав быть столицей независимого государства, тем не менее не сузил, а, напротив, расширил свои горизонты и скорее сделался более амбициозным, нежели совсем отказался от надежд. Шотландия, переставшая быть самостоятельным государством с заключением Унии в 1707 году, компенсировала это созданием всеобщего царства прогресса; она, так сказать, создала собственную реальность, сердцем которой был Эдинбург — реальность, параллельную деградирующей действительности. Опустив занавес над мрачными драмами прошлого, Шотландия все еще была в состоянии следовать собственной дорогой как в духовном, так и в материальном смысле. Пути разрешения всех этих парадоксов оказывались самыми разными. Дандас и Босуэлл, столь непохожие друг на друга, служат тому отличным примером.

* * *

Дандас воспользовался предоставляемыми Унией возможностями наилучшим образом. Он был сыном Эдинбурга, родился и вырос среди судебного истеблишмента, который в XVIII веке сменил прежнюю купеческую олигархию у кормила города. Он обучался в Эдинбургской школе и Эдинбургском университете. Он начал карьеру в тамошнем парламенте. Он заботился о правительстве города и его архитектуре. В свободное время он возвращался туда, когда только мог. До самой смерти он говорил с лотианским акцентом — даже в палате общин. Он отдавал должное эдинбургским традициям (в основном пьянству). И умер Дандас также в Эдинбурге, который впоследствии воздвиг в память своего великого сына триумфальную колонну, увенчанную его изваянием. Она все еще стоит посреди площади Святого Андрея.

Даже когда Дандасу приходилось задерживаться в Лондоне, он словно бы так и не покидал Эдинбурга. Он окружил себя земляками и добивался для них хороших должностей. Для него принадлежность к шотландскому народу уже была достоинством сама по себе, и плевать он хотел на сетования англичан насчет фаворитизма. Несмотря на то, что законотворчество, относившееся к Шотландии, составляло в Вестминстере лишь небольшую долю работы, он внимательно следил, чтобы все такие акты были приняты и одобрены без задержек. Он популяризировал эдинбургские идеи, прежде всего тем, что ввел в высочайшие политические круги отца экономики Адама Смита и запустил процесс образования, которому суждено было сделать Британию мировым первопроходцем в свободной торговле. Он стремился к новой концепции империи, выработанной философами эпохи Просвещения, не к той, что покоряет, оккупирует и колонизирует новые территории, но к той, что ведет мирную торговлю с автономными государственными образованиями туземцев. Он использовал все возможные способы, чтобы сделать шотландцев более богатыми, счастливыми и уважаемыми.

Дандас поднялся в правительстве нового Соединенного королевства выше, чем какой-либо другой шотландец в XVIII веке (если не вспоминать о графе Бьюте и его пагубном, но, к счастью, кратковременном пребывании на посту премьер-министра). Карьера Дандаса в Вестминстере длилась сорок лет, он стал там весьма влиятельным лицом. Тем не менее он никогда не обманывал себя в том, что сможет победить предубеждение англичан против шотландцев и возглавить правительство — второму шотландцу, которому это удалось (это был один из протеже Дандаса, граф Абердин), пришлось ждать 1850-х годов. Вместо этого Дандас верно служил премьер-министру Уильяму Питту-младшему, стал незаменимым в том кругу, который хранил Англию в страшные времена войн с революционной Францией до Трафальгарской битвы в 1805 году, когда Англия уже не могла проиграть, даже если окончательной победы пришлось бы ждать долго. Эта война затронула многие страны, и Дандас занимался вторым фронтом на востоке. Он сделал так, что Индия начала представлять для Великобритании не один экономический, но и политический, а также стратегический интерес. Таким образом, он не только остался патриотом Шотландии и британцем, но и стал гражданином мира. В честь него называли города от Канады до Австралии. Его влияние распространилось на пять континентов и семь морей.

Подобно тому, какую роль личность Дандаса сыграла в истории Британской империи, его соотечественники как нация, после некоторых колебаний, в ключевых моментах успешно ассимилировались со своими южными соседями. Союзный договор в то время оставался неизменным, так что структура национальных институтов, сохранение статуса которых было гарантировано в 1707 году, была более или менее неприкосновенной. Но шотландцам не приходилось больше полагаться на них в защите своих интересов. Эта цель достигалась скорее благодаря общему преуспеванию в рамках Унии, на личном уровне, а также национальном (англичане считали шотландцев равными, чего ирландцы со времени присоединения к Соединенному королевству в 1801 году так и не добились вплоть до 1922-го), и даже на уровне империи, где бедный, но находчивый народ почти не встречал преград. Дандас, для которого были справедливы все эти утверждения, сам был воплощенным подтверждением того, как маленькая столица маленькой страны тем не менее может заставить других считаться с собой благодаря выдающимся личным качествам своих сынов, силе своих идей и масштабу целей.[173]

* * *

Босуэлл скорее умер бы, нежели признал, что следовал примеру Дандаса. Некоторые из отличий между ними по-прежнему бросались в глаза. В 1763 году Босуэлл «с огромным воодушевлением» в первый раз встретился со своим героем, доктором Сэмюэлом Джонсоном. Босуэлл представился, сказав: «Я действительно шотландец, но с этим ничего не поделаешь». Эти слова дали Джонсону возможность уколоть его, которой доктор немедленно и воспользовался: «Как я вижу, сэр, с этим очень многие ваши соотечественники не могут ничего поделать». Впоследствии они стали лучшими друзьями, хотя это лишь усилило раболепное англофильство Босуэлла. И все же при случайной встрече с Дандасом в Лондоне именно Босуэлл оказался большим патриотом. Дело было в 1783 году, Дандас спокойно реагировал на упреки Босуэлла в любви попокровительствовать землякам. Босуэлл спросил, почему Дандас согласился «торговать ими, как скотом». Дандас ответил: «Так лучше для страны, пусть и хуже для отдельных лиц. Поскольку, когда начнется борьба, у них будет возможность заполучить побольше для себя и своих друзей вне зависимости от действительных заслуг, тогда как должностное лицо должно распределять блага, руководствуясь высшими соображениями. Пост налагает определенную ответственность».[174]

Это была сдержанная речь политика; мы предоставим читателю судить самому, не скрывалось ли за фасадом нечто иное, о чем, например, свидетельствует «весьма примечательный случай», пересказанный в 1778 году Хорасом Уолполом. По слухам, ходившим в Вестминстере, как-то глубокой ночью Дандас напился вместе со своими друзьями и вдруг принялся бранить англичан. Он сказал, что предложил бы отменить Союзный договор, что любые десять шотландцев побьют десятерых англичан, а в каждом споре он был прежде всего шотландцем и сразу заявил бы об этом. Как правило, шотландцы держат подобные мысли при себе; Дандасу в тот миг они могли сойти с рук. Не в пример Босуэллу, он всячески демонстрировал свою принадлежность к шотландской нации. И все же, по крайней мере в трезвом виде, стоял за Унию.[175]

Босуэлл также мог показаться националистом, если его провоцировали, и тем не менее он никогда не считал свое воспитание и образование чем-то иным, кроме трамплина, с помощью которого ему удалось в конце концов попасть в более возвышенные лондонские сферы. Лондон для него был подлинным центром мироздания. Попасть туда и остаться там можно было, выиграв выборы в парламент. Дандас это делал много раз (и в конце концов с ним перестали состязаться в Мидлотиане и даже в Эдинбурге). По контрасту, политическая карьера Босуэлла так никогда и не началась. При случае он предпринимал определенные попытки в этом направлении, и все же его усилия не приводили ни к чему. Дандас, в качестве заведующего выборами в Шотландии, принимал решение о том, какие потенциальные кандидаты отправлялись в Вестминстер, а какие нет. И несмотря на то, что он всячески утешал Босуэлла, большего он не делал, без сомнения, воспринимая того как человека слишком докучного и назойливого (а так оно и было). Другим возможным путем для Босуэлла могла стать юриспруденция, но служба в суде Эдинбурга по определению предполагала отсутствие в Лондоне. С его стороны это был жест отчаяния, когда он, уже перешагнув сорокалетний рубеж, решил попытать счастья в английском суде и тягаться с адвокатами, по крайней мере, такими же способными и трудолюбивыми, но при этом вдвое моложе. Это был не только жест отчаяния, но и напрасная трата времени. В итоге Босуэлл получил утешительный приз в виде должности мирового судьи по уголовным и гражданским делам в Карлайле, которая сочетала в себе службу в Англии с близостью к Шотландии, однако этот эпизод, среди всех его профессиональных неудач, оказался наиболее унизительным.

И все же в конце концов Босуэлл получил признание, о котором так мечтал. Он получил его как сочинитель — профессия, труднейшая из всех возможных, и тогда, и теперь. И это признание он получил, после нескольких ранних экспериментов, всего за один труд — «Жизнь Джонсона». Эта книга дает превосходный портрет яркого человека, который во многом продолжает жить именно благодаря правдивому и мощному изображению из-под пера Босуэлла, притом что последний также стоял у истоков современного жанра биографии в английской литературе — этого бьющего через край кладезя, возможно, неисчерпаемого. Для всех современников Дандас, без сомнения, был более великим человеком, нежели Босуэлл. Тем не менее Босуэлла помнят и сегодня, несмотря на все его неудачи, имя которым — легион (а возможно, как раз из-за них), и ни один из ста опрошенных, даже в Шотландии, не помнит самого Дандаса или какие-либо из его достижений.

В конце жизни Босуэлл, в возрасте пятидесяти шести лет, уже умирая в Лондоне, сожалел, что не смог провести там больше времени. И все же именно Эдинбург в ту эпоху достиг больших высот, которые в глазах потомков поставили этот город в один ряд с Афинами Перикла или Флоренцией Медичи. Как мог Босуэлл быть настолько слеп и почему он презирал Эдинбург как скучное захолустье? Воистину, Эдинбург — город парадоксов.

* * *

Эдинбург продолжал оставаться таковым, несмотря на то, что в течение столетия после подписания Унии жизнь в нем становилась все более спокойной. Преодолеть наследие предыдущего столетия было нелегко: только за первую половину века прежнее благосостояние столицы и страны в целом было растрачено на войну с англичанами, вначале с королем, затем с парламентом. После казни Карла I в 1649 году шотландцы, храня верность родному для них дому Стюартов, провозгласили королем Карла II. В следующем году в Шотландию вторгся Кромвель, одержал победу в битве при Дунбаре и взял Эдинбург. Однако в 1651 году в Шотландии высадился вернувшийся из голландского изгнания молодой монарх. Он был спешно коронован в Скуне и бросился на юг только с тем, чтобы потерпеть сокрушительное поражение в битве при Вустере. Кромвель снова прошел по Лотиану; новые укрепления, построенные вдоль линии, которая позже стала Лейтской дорогой, не задержали его ни на минуту. Даже Эдинбургский замок сдался без боя. Один из свидетелей с отвращением сказал: «Его называли Замком девственницы, но теперь зовите его лучше Замком-шлюхой».[176]

Английским солдатам, наверное, тоже не раз хотелось ругнуться по мере того, как они все больше узнавали Эдинбург. Их возмущала тамошняя грязь. Они приказали жителям очистить переулки и тупики и наложили запрет на выбрасывание экскрементов из окон верхних этажей. Из этой затеи ничего не вышло. Будучи даже не в состоянии остричь в Эдинбурге как следует волосы, круглоголовые предпочитали управлять страной из Далкита, который на деле стал новой столицей или, по крайней мере, военным штабом (что то же самое, когда речь идет о покоренной стране). В политическом смысле Шотландия была присоединена к Англии на весьма унизительных условиях.[177]

И роялисты, и ковенантеры были повержены, но постоянно готовы к мятежу. Одна из фракций пресвитериан, с их умением служить одновременно двум господам, стояла одновременно за Ковенант и за короля. Они молились за Карла II. Англичанам это совсем не нравилось; когда приходской священник в Южном Лейте отслужил молебен за здравие Карла II, местный военачальник запер церковь и велел прихожанам идти на все четыре стороны. Прихожане обратились к властям, жалуясь, что «теперь им приходится собираться для молитв и служб в чистом поле, что, из-за непостоянства погоды, весьма сильно мешает отправлению культа; кроме того, старые и хворые не могут идти так далеко, так же как и те, у кого малые дети…».[178] Шотландцам часто приходилось испытывать подобные трудности. Никаких других утешений не имелось. Война вызвала экономический спад, и дела в Эдинбурге шли неважно. Возможность свободной торговли с Англией в рамках кромвелевской республики не принесла особых выгод. Шотландцам приходилось платить за оккупацию страны из собственного кармана — и не в последнюю очередь за постройку огромной цитадели в Лейте (сегодня от нее сохранились одни из ворот). Слабые попытки бунта ни к чему не привели.

И вдруг, 1 января 1660 года, английский главнокомандующий в Шотландии, генерал Джордж Монк, пересек границу и отвел свою армию на юг, к немалому беспокойству других военачальников республики. Со смертью Кромвеля более года назад республиканский режим зашатался. Монк свалил его окончательно и провел переговоры о возвращении Карла II. Когда молодой король 25 мая высадился в Англии, чтобы вступить во владение троном отцов, Монк ждал на побережье у Дувра, чтобы поприветствовать его и вручить все три королевства новому монарху.

* * *

Шотландцы приветствовали Реставрацию не меньше других народов Британских островов. Карл II был провозглашен королем в Эдинбурге 14 мая. Звонили все колокола, палили пушки, пели трубы, гремела барабанная дробь, люди плясали на Хай-стрит, а на вершине Седла Артура горел праздничный костер. Арчибальд Джонстон из Уорристона, автор Ковенанта и государственный советник республики, увидел в этом «великий мятеж, невоздержанность, мотовство, излишество, суетность, испорченность, богохульство, пагубное пьянство; да смилуется над нами Господь». То же последовало 19 июня, когда в Эдинбурге отмечали день благодарения. Из рожков Рыночного креста било вино, и все пили за здоровье короля. Ночью потешные огни на Замковом холме изображали Кромвеля, преследуемого дьяволом — оба исчезли в клубе дыма при звуке мощного взрыва.[179]

Карл II, однако, радости народа не разделял. С Шотландией у него были связаны только неприятные воспоминания — в особенности о бесконечных проповедях пресвитериан, на которых ему приходилось высиживать в 1651 году после подписания Ковенанта, причем многие из них были посвящены его собственным грехам. Теперь он относился к шотландцам с презрением. Брошенные на произвол судьбы после ухода Монка, они были вынуждены отправиться в Лондон, чтобы узнать, что с ними будет. Наслаждавшимся победой английским роялистам было так мало дела до Шотландии, что никто не удосужился сообщить ее жителям о том, что теперь они вновь обрели независимость. Не последовало никаких публичных заявлений, ни упразднения Английской республики, ничего. Предполагалось, что шотландцы просто вернутся к состоянию «до».

Новое правительство в Эдинбурге и решило вернуться к состоянию до 1633 года. Первый созванный парламент, так называемый Пьяный парламент, аннулировал все законы, принятые после этой даты. Это означало, в частности, возвращение епископальной церкви, которую Национальный ковенант отменил только в 1638 году. Однако многие отказались подчиниться вновь поставленным над ними епископам, и 270 приходских священников были отрешены от должности, в том числе семь или восемь в Эдинбурге и Кэнонгейте. Нескольких из них впоследствии восстановили на посту, но цель этого незначительного послабления состояла в том, чтобы расколоть пресвитериан. Умеренные церковники подчинились, прочие же ударились в крайности — их правительство намеревалось изолировать и уничтожить.

Роялистам этого было мало. Они поставили Ковенант вне закона. Они хотели, чтобы кровь ковенантеров залила Хай-стрит Эдинбурга. Первым они отомстили маркизу Аргайлу, ответственному за многие из тех законов, что были приняты после 1633 года. Его арестовали в Лондоне, куда маркиз отправился в надежде быть принятым Карлом II, доставили в Шотландию и судили судом пэров в парламенте. Вначале его дело не выглядело безнадежным. Он поддерживал короля-ковенантера и собственными руками в Скуне возложил корону на голову Карла II. Выдвинуть против него убедительные обвинения было нелегко. Адвокаты заговорили об оправдательном приговоре. И тут на сцену, чтобы свершить возмездие, явился призрак прошлого. Монк извлек на свет божий кое-какие письма, которые Аргайл писал ему во время оккупации, с заявлениями о том, что он полностью поддерживает республику; тот факт, что тогда оба придерживались одних и тех же взглядов, был не последним аргументом. Когда обвинение изучило эти письма, в защиту Аргайла уже нечего было сказать. Судьи приговорили его к смерти. В роковой для него день 27 мая 1661 года он держался храбро, был спокоен и исполнен достоинства. Казнили в Эдинбурге рядом с Рыночным крестом по утрам. Приговоренному отводилось время на последний обед, и Аргайл с удовольствием перекусил куропаткой. На эшафоте он говорил в течение получаса; сначала отверг любую свою причастность к смерти Карла I, затем убеждал шотландцев поддерживать Ковенант, наконец, простил всех врагов и предал себя в руки Господа. После молитвы он был привязан к доске Девственницы, шотландской гильотины. Нож отсек ему голову.[180]

Возмездие пало не только на великих, но и на людей попроще. Преподобный Джеймс Гутри, с дюжиной своих недрогнувших братьев, был настолько смел, что отправил Карлу II послание, в котором, во-первых, содержались не слишком восторженные поздравления с возвращением из изгнания, а во-вторых, говорилось, что когда-то Карл II принял Ковенант — и тем не менее теперь возвращал англиканскую религию, так что Бог покарает его, если он сделает что-либо подобное в Шотландии. За непочтительность священники были арестованы. Гутри, их предводителя, обвинили в государственной измене. Он признал свою вину, поскольку, по его словам, в официальном обвинении были точно перечислены принципы, которых он придерживался. Его осудили на казнь через повешение, которая должна была состояться 1 июня. Он также с удовольствием покушал в последний раз, в особенности налегая на сыр; врач советовал ему избегать сыра, но теперь беспокоиться было уже не о чем. На эшафоте на Хай-стрит он не показывал страха и проговорил час, как если бы это был не эшафот, а церковная кафедра. Уже связанный перед самой казнью он каким-то образом сумел сбросить ткань, покрывавшую голову, и перешел в вечность с открытыми глазами, в последний миг «возвысив голос в пользу ковенантеров».

За Гутри последовал солдат Уильям Говэн, который, как говорят, стоял на эшафоте в Уайтхолле, когда казнили Карла I. Казнимый за то, что по любым меркам было незначительной ролью в этом деле, Говэн дал свидетельство, типичное для мучеников-ковенантеров. «Что до меня, — говорил он, — Богу было угодно в четырнадцать моих лет явить мне Свою любовь, и теперь, почти двадцать четыре года спустя; все это время я исповедовал истинную веру, за которую теперь страдаю, и свидетельствую в этот день, что не боюсь этого креста: сладостен он, сладостен». Он обернулся к болтавшемуся над ним телу Гутри и продолжал: «Как иначе взглянул бы я на тело того, кто встретил казнь мужественно, с улыбкой глядя на виселицу как на врата рая?» Затем он поднялся по лестнице к петле, говоря, что он теперь счастливее тех, кто перешел на сторону противников Ковенанта.

Последней фигурой в списке врагов, с которыми правительству следовало расправиться немедленно, оказался Джонстон из Уорристона. Был выпущен королевский декрет о конфискации его имущества и о его казни. Однако вышел он в отсутствие Джонстона, который к тому моменту уже бежал и скрывался в Руане. Правительство Шотландии выслало шпиона, который вошел в доверие миссис Хэлен Джонстон. Вскоре она, сама того не подозревая, выдала местонахождение своего мужа. Французы его экстрадировали. В Эдинбурге он произвел на всех жалкое впечатление. Он не узнавал собственную семью и выл, когда не мог вспомнить цитат из Писания. На суде он пал на колени и зарыдал, скорчившись и бормоча что-то нечленораздельное. «То, что правительство продолжало дело против него, — позор», — говорил умеренный сторонник епископальной церкви Гилберт Бернет. Приговор несколько отрезвил Джонстона, и к моменту казни, 23 июля 1663 года, он также пришел в себя.[181]

* * *

Преследования лишь способствовали усилению ковенантеров. В 1666 году им даже удалось поднять мятеж, пусть и с легкостью подавленный в битве при Раллион-Грина у холмов Пентланд, в нескольких милях к юго-западу от Эдинбурга. Около тысячи взбунтовавшихся крестьян собрались с вилами, косами и палками. Они собирались выступить в сторону столицы, но повернули назад и обнаружили, что путь им перекрыл Проклятый Тэм, роялистский генерал Тэм Далйелл из Биннса. Его можно было узнать по длинной бороде, которую он не брил с тех пор, как услышал о казни Карла I. Затем он провел несколько лет в изгнании в России, служа в армии тамошнего царя. Другим его прозвищем было Дейл-Московит, поскольку с собой он привез гениальное русское изобретение — тиски для больших пальцев. Теперь с ними было суждено познакомиться и ковенантерам. Проклятый Тэм разбил крестьянскую армию, кого убив, кого захватив в плен. Многих пытали и повесили в Эдинбурге.

Снова приговоренные встретили смерть неустрашимо, чтобы не сказать — безразлично и чуть ли не с радостью. Один из казнимых, двадцатишестилетний Хью Маккейл на эшафоте балагурил: «Прощайте, отец и мать, друзья и родные. Прощай, мир и все его радости. Прощайте, еда и выпивка. Прощайте, солнце, луна и звезды. Приветствую тебя, Бог и Отец. Приветствую тебя, добрый Господь Иисус, приветствую тебя, благодатный Дух. Приветствую тебя, блаженство. Приветствую тебя, вечная жизнь. Приветствую тебя, смерть». Дэвид Арнот сказал, что «крайне польщен быть в числе свидетелей Иисуса Христа, пострадать за Его имя, за истину и правое дело; и сегодня я почитаю блаженством, венцом и королевской почестью претерпеть долю Его страданий». Хамфри Колхаун уверял толпу зрителей в том, что «благословляет Господа снова и снова готов умереть за эту клятву и Ковенант». Джон Шилдс извинился за то, что он «необразованный человек и не привык говорить на публику», но, добавил он, «я с радостью пожертвую своей жизнью за это правое дело». Джон Маккаллох, старик, указал на то, что он и другие подвергались казни «исключительно за то, что приняли Ковенант и весьма далеки от того, чтобы стыдиться этого, и считают честью то, что их сочли достойными пострадать за такое дело». Джон Уодроу, купец, был согласен с ним: «Я благословляю Господа, который счел меня достойным умереть за такое благое и почтенное дело». Джон Нейлсон был одним из немногих помещиков, пришедших к Раллион-Грину; он говорил, что примкнуть к этому восстанию было для него долгом, а пострадать за него — честью. Томас Патерсон поблагодарил Бога, «который не только сохранил нас верными Ковенанту, но также принял наш дар и отличил нас, дав возможность подобным образом обратиться к народу… и это в самом твоем сердце, о Эдинбург!» Александр Робертсон сожалел только о том, что «столь многие в этом городе, когда-то знаменитом и почитаемом за признание правого дела и Божьего Ковенанта, благословенном среди многих других городов торжественными собраниями для творения молитв и управления народом, попались в эту ловушку и выступают против возрождения дела Божьего в этом краю». Так все и продолжалось.[182]

Ковенантеры фигурируют в народной памяти как селяне, собиравшиеся с оружием в руках на тайные сходки среди холмов и рощ, в любой момент готовые сразиться с охотящимися на них королевскими драгунами. Однако ковенантеров также можно было увидеть и в Эдинбурге, и не только на эшафоте. Здесь тайные собрания проводились в частных домах. Пылкая набожность, активизировавшаяся в то ужасное время, сводила вместе людей, которые хотели укрепить друг в друге веру, собираясь для совместных молитв, часто под предводительством какого-нибудь лишенного сана пресвитерианского священника. В Эдинбурге эти собрания, возможно, оставались секретными, но мы можем понять, что они все же проходили, по тем мерам, которые правительство принимало, чтобы обнаружить и запретить подобные «тайные рассадники ереси и беспорядка». В 1679 году даже самих магистратов привлекли к суду Тайного совета за то, что они, насколько было известно, разрешили провести подобное собрание в часовне Магдалины. С них взяли штраф и обязали быть более бдительными в будущем. Чтобы смягчить приговор, им оставалось только сообщить, что они уже приняли меры для недопущения других собраний, например, в церкви Богоматери.[183]

* * *

Показному конформизму не всегда можно было доверять, иногда даже совсем по другим причинам, нежели те, что вызывали подозрение властей. В 1670 году Эдинбург потрясло дело майора Томаса Вира, начальника городской гвардии и бывшего офицера армии Ковенанта. Он жил в отставке на Уэст-Боу вместе со своей сестрой Гризель. На улице его можно было узнать издалека по черному деревянному посоху. У него была репутация одного из самых богобоязненных людей в городе, и он прилежно посещал тайные религиозные встречи. Там он также выделялся благодаря пылу, с которым веровал, и серьезностью, с которой убеждал своих товарищей покаяться. В последнее время, однако, при слове «гореть» он всегда выказывал признаки беспокойства.

Затем на одном из собраний Вир принялся перечислять совершенные им преступления: инцест, сатанизм, колдовство. Его сестра подтвердила эти слова, прибавив, что источником его демонической силы был тот самый черный посох. Его товарищи по вере посчитали, что Вир лишился рассудка, но сообщили об этой паре городскому совету. Случай показался достаточно серьезным для того, чтобы допрос Вира и его сестры проводил лично лорд-мэр, сэр Эндрю Рамсей. Они сказали, что много лет назад заключили договор с дьяволом. На свет вышло, что они еще подростками имели противоестественную связь; еще одна их сестра узнала об этом и донесла; родители отослали Гризель прочь. Позднее, в 1651 году, один священник в ужасе узнал, что какого-то путешественника застали неподалеку совершавшим половой акт со своей кобылой. На поиски преступника отправили вооруженный патруль, но когда подозреваемым оказался благочестивый майор Вир, с возмущением отрицавший свою вину, ему поверили, а женщину, которая донесла на него, выпороли. Тем временем Вир вступил в инцестуальную связь со своей приемной дочерью, которую, когда та забеременела, выдал за английского солдата. Кроме того, Вир двадцать лет подряд насиловал свою служанку. После смерти жены он послал за Гризель, которая в то время держала школу в Далките. Она приехала жить к нему в Уэст-Боу.

Чету Виров судили за колдовство, признали виновными и приговорили к смерти. Томас, который всю жизнь вел себя как один из избранных, теперь знал, что он — нечестивец. Он не молился сам и не давал священникам молиться за него: к чему, если, согласно кальвинистской доктрине, ему суждено вечное проклятие? Даже на костре он отказался покаяться. Палач обвязал его шею веревкой и велел сказать: «Боже, смилуйся надо мной». На это Вир ответил: «Оставьте, не буду. Я всю жизнь жил как скот и умру как скот». Его задушили, а тело вместе с посохом сожгли. Гризель была повешена на следующий день. Она объявила, что желает умереть как можно более постыдным образом. На эшафоте она попыталась раздеться донага, но палач связал ее и столкнул с лестницы.[184]

* * *

Пока в Эдинбурге разворачивалась жуткая история вышеупомянутого судебного преследования, среди приверженцев епископальной церкви нашелся человек, который оказался сторонником умеренного курса. Это был Джеймс Шарп, который начал свою карьеру в качестве регента в университете Сент-Эндрюса, затем поступил на службу к Монку и стал священником в Крейле (графство Файф), пока не перебрался вслед за Монком в Англию в 1660 году. Шарп пользовался таким доверием, что был включен в состав посольства, направленного в Голландию для переговоров о возвращении Карла II. Мало кто из крейлских священников имел возможность посмотреть на короля. Когда Шарп вернулся в Эдинбург с письмом от его величества, из которого было ясно, что Карл II благосклонно относится к умеренным пресвитерианам, его встретили как героя дня, избавившего страну от страхов и сомнений в то время, когда законное правительство в Шотландии еще не восстановлено. Упомянутые умеренные пресвитериане надеялись вернуть себе законное, по их мнению, место во главе церкви. Их надеждам не суждено было оправдаться. Вместо этого на коне опять оказались епископы. И во главе совершенно неожиданно встал Шарп в качестве архиепископа и примаса всей Шотландии. В его лице мы видим пример человека, никогда не пользовавшегося популярностью — шотландца, стремящегося к наживе и высокому положению.

Враги Шарпа называли его Иудой, и все же, даже не получая за свои труды признания, он действительно пытался даже при самых неблагоприятных условиях держаться умеренного курса. Не может быть никаких сомнений в его крайне подобострастном отношении к королевской власти. Однако в остальном ни в теории, ни на практике сторонники епископальной церкви зачастую не отличались от пресвитериан. Например, и у тех, и у других причастия были нерегулярными. Причаститься можно было лишь в одно или два воскресенья в году. В Эдинбурге таинство причастия совершалось во всех церквях в один и тот же день. Одним из таких дней было 17 ноября 1661 года. Тогда адвокат Джон Николл записал в своем дневнике, как два мальчика отправились играть на льду, покрывшем Нор-Лох. Лед раскололся, и «оба они упали и самым жалким образом утонули в грязи. Да будет это уроком для всех не соблюдающих святые дни!» — злорадствовал восхитительный летописец. В своем ханжестве он был не одинок. Синод Эдинбурга объявил, что предстоит еще много «трудов, и поэтому стоит навострить орудие дисциплины и церковной цензуры для борьбы против всевозможных соблазнов… нечистоты, несоблюдения Божьих дней (как и обычно), но также и против пьянства, сквернословия, клеветы и поношения, насмешек над благочестием».[185]

Особого впечатления на ковенантеров это не произвело. Они отплатили Шарпу покушениями на его жизнь. Первое из них состоялось летом 1668 года, когда тот посещал Эдинбург вместе с епископом Оркнеев, Эндрю Ханименом. Въехав в своем экипаже на Хай-стрит, они остановились, чтобы бросить мелкой монеты, как обычно, толпящимся там нищим. Один из бродяг выхватил пистолет и выстрелил в архиепископа. Пуля пролетела мимо цели, но раздробила руку Ханимену. Их слуги, оторопев, могли только смотреть, как злоумышленник, переодетый нищим, спасается бегством. К тому моменту Шарп уже настолько не пользовался народной любовью, что никто не попытался остановить беглеца. Один из свидетелей покушения крикнул: «Человека убили!» Другие отвечали: «Нет, всего лишь епископа».[186]

И все же выжившей жертве покушения тяжело забыть лицо своего несостоявшегося убийцы. Зимой 1674 года Шарп снова был в Эдинбурге и на досуге рассматривал витрину лавки, торговавшей бренди и табаком, до которых он был большой охотник. Он заметил, что прямо на него сквозь витрину смотрит хозяин, «худой мужчина со впалыми щеками и жестоким выражением лица», в котором Шарп узнал того, кто покушался на его жизнь шесть лет назад. Это был некий Джеймс Митчелл, который учился в семинарии, но священником так и не стал и теперь держал вместе со своей женой небольшое дело. Шарп устроил так, что его арестовали. Тайный совет допросил Митчелла без посторонних. Подсудимый отрицал все до тех пор, пока Шарп не убедил правительство предложить ему помилование в обмен на признание вины. Митчелла отправили в тюрьму для ковенантеров на скале Басс-Рок в заливе Форт. Прошло четыре года. Неожиданно Митчелла перевезли обратно и снова судили, уже с намерением казнить. Когда его адвокат возразил, что это нарушает договор о прощении взамен на признание вины, Шарп заявил, что никакого договора не было, несмотря на то, что протоколы Тайного совета свидетельствовали об обратном. Судьи признали подобные свидетельства неприемлемыми и осудили Митчелла на смерть. Лидер роялистов, герцог Лаудердейл, мрачно пошутил: «Пусть Митчелл прославляет теперь Господа на Грасс-маркете», — именно там стояла виселица.[187]

Безжалостные репрессии мира не принесли. После хладнокровного убийства Шарпа в 1679 году на пути в Сент-Эндрюс вспыхнуло второе восстание. Кончилось оно тем же, что и первое, — поражением ковенантеров. Однако в битве у моста Босуэлл военачальник Карла II, герцог Монмут, показал себя человеком снисходительным и казнил лишь горстку пленных. Он щадил всех, кто обещал больше не брать в руки оружие. Даже тех, кто отказывался дать такое обещание, всего-навсего сослали в Вест-Индию, хотя многие из них умерли при кораблекрушении недалеко от Оркнейских островов. Прочие, после заключения в церковном дворе монастыря Грейфрайерс в Эдинбурге, были отпущены на волю.

* * *

В течение трехсот лет историки описывали этот период как эпоху ярости и отчаяния, горя и возмущения, гонений, насилия и тирании. Однако о том же самом времени можно рассказать и по-другому, если исходить из тех свидетельств, которые может предложить Эдинбург. Эти свидетельства говорят в пользу парадоксального утверждения, гласящего, что дикарская жестокость того времени сопровождалась мощным расцветом культуры. Поражение, которое потерпели ковенантеры в битве за свое дело, и раскол церкви на враждующие фракции стали причиной движения, которое стремилось проложить новую дорогу, забыть былые страдания и предложить Шотландии новые идеалы.

Если мы взглянем на памятники материальной культуры того времени, они не создадут у нас впечатления, будто они созданы в поверженной, истекающей кровью стране. Напротив, в Эдинбурге некоторые кварталы и здания были перестроены, и перестроены роскошно, как и полагалось во вновь восстановленной в правах столице. Самые масштабные работы велись в резиденции Холируд, которая была частично сожжена, пока служила казармой для англичан. Начиная с 1671 года, работы по ремонту и подновлению королевских апартаментов (некоторые из них были созданы еще во времена короля Якова V) велись под началом королевского инспектора Уильяма Брюса и главного каменщика Роберта Милна; более поздние дополнения принадлежат Джеймсу Смиту. Тот комплекс дворца Холируд, который мы видим сегодня, относится главным образом именно к этому периоду. Его строгий классический стиль, бывший тогда в новинку в Шотландии, являл собой аристократический идеал новой эры.

Шотландские дворяне интерпретировали предложенный им роялистский идеал самыми разнообразными способами, если судить по многообразию домов, построенных в Кэнонгейте. Крупнейший из сохранившихся образцов этой архитектуры — Куинсбери-хаус, сегодня представляющий собой главный вход в парламент Шотландии. Он был построен между 1681 и 1685 годами, когда этот участок приобрел герцог Куинсбери. Его планировка, со скромным центральным корпусом и двумя крупными крыльями, образовывающими внешний двор, напоминает нечто вроде hôtel particulier, которыми в то время аристократия короля Людовика XIV украшала Париж. С ним резко контрастирует стоящее на противоположной стороне улицы здание Панмюр-хаус, построенное для патриотов Молэй из Панмюра. Уроженцы Энгуса, они выбрали для своего городского дома не космополитичный, но национальный стиль, самой очевидной приметой которого были ступенчатые фронтоны. Компромисс между современностью и традицией представляет собой «небольшой, но элегантный» особняк сэра Джеймса Дика, лорд-мэра, в Престонфилде. У него два фронтона, соединенных плоской крышей, и, как ни странно, балюстрада во французском вкусе. Наконец, стоявший уже внутри стен бурга Твиддейл-хаус являлся прекрасным примером того, что обновление возможно даже в самой гуще городских джунглей. Выкупленный и переделанный Брюсом еще до того, как тот продал его графу Твиддейлу в 1670 году, он располагался глубоко в тупике и со стороны Хай-стрит выглядел зажатым со всех сторон другими зданиями, но тыловой частью выходил на свет, простор и даже выглядел элегантным. Никто в Эдинбурге, однако, пока не стремился к гармонии в архитектурном смысле. Напротив, казалось, что во время этой фазы реконструкции в камне оказались воплощены культурные баталии того времени.

Свой вклад в обновление облика города вносил также городской совет, выкупавший здания, которые желал снести. В результате крупнейшей из таких операций был создан Парламентский тупик, теперь — Парламентская площадь, расположенный между собором Святого Жиля и зданием парламента. Там удалось разместить конную статую Карла II, выполненную из свинца в полный рост — древнейший памятник подобного рода в Британии. Перестройка города не всегда предполагала масштабные изменения; городской совет был доволен уже тогда, когда удавалось освободить небольшие участки на задворках Хай-стрит, окруженные высокими стенами; подняв голову, можно было увидеть разве что клочок неба, который тем не менее был хоть каким-то спасением от тесноты. Неподалеку от Лаунмаркета, в тупике Броуди располагались сразу два таких дворика, обладавших определенными архитектурными достоинствами; и сегодня это место остается «с южной стороны самым колоритным из эдинбургских тупичков. В северной части особняка [Римского орла] расположена башня с лестницей и фронтонами, ее украшенный рельефами дверной карниз поддерживает круглую башенку, на которую опираются выстроенные еще выше эркеры».[188]

В 1674 году городской совет объявил, что освобождает от налогов на семнадцать лет каждый каменный дом, который будет построен на месте снесенного деревянного; с 1677 года было запрещено строить новые дома с деревянными или соломенными крышами. Новые каменные дома зачастую следовали экзотической моде на «пьяццы» (как в Эдинбурге называли сводчатые галереи-аркады) в нижних этажах фасадов. Это давало возможность делать верхние этажи большими по площади — принятые тогда законы, регулирующие ширину улиц, распространялись только на первые этажи. Зная о том, какую огромную роль в шотландской архитектуре позднее сыграл палладианский стиль, так и хочется увидеть в этом ранее влияние Палладианской базилики в Виченце с ее изящной колоннадой, или даже построенного еще ранее Палаццо ди Венеция в Риме, который видело гораздо больше шотландцев; другим возможным образцом мог послужить дворец Вогезов в Париже. Во всяком случае Королевская миля приняла более внушительный вид, сегодня почти полностью утраченный, за исключением разве что доходного дома Гладстона на Лаун-маркете, построенного немного ранее. Возможно, именно он является образцом и совершенно точно — единственным сохранившимся зданием с аркадой (кроме агрессивной современной имитации, построенной в Кэнонгейте по проекту Бэзила Спенса). Королевская миля, застроенная домами с аркадами, являла собой прекрасное зрелище; представить его себе теперь тяжело, если только мы с вами не отправимся на Хай-стрит в Элгин (графство Морэй), где еще частично сохранилась улица в этом духе, построенная в подражание столице.

Для продажи застройщикам городской совет выделял участки, не всегда совпадавшие со средневековой разметкой. Это делалось, в частности, для того, чтобы на больших по площади участках создавались более вместительные здания. По мере того как на склоне Замковой скалы селилось все больше и больше людей, доходные дома становились поистине гигантскими. Самый высокий из них, так называемый Вавилон, со стороны Каугейта поднимался вверх на четырнадцать этажей — «огромная куча горючих материалов», которой суждено было вспыхнуть в великом пожаре 1700 года.[189] Одновременно продолжалось и строительство низкопробных домов из бросовых материалов, но предпринятые городским советом меры скорее поощряли постройку более долговечных и элегантных доходных домов, как, например, в Милнс-Корте, построенном в 1690 году на противоположной стороне Лаунмаркета. Квартиры там состояли из пяти-шести шикарно обставленных комнат, а некоторые и из дюжины. Мода на высоту принесла с собой социальное расслоение в стенах каждого отдельно взятого дома. Богатые жили на средних этажах высоких доходных домов; бедные — либо на первых этажах, поближе к шуму и вони улиц, или на верхних, куда приходилось подниматься по длинной лестнице.

* * *

Благоустройство на этом не остановилось. Один из вольных горожан подарил городу лебедей, чтобы они плавали в озере Нор-Лох, тем самым его украшая. Должно быть, недолго они оставались белыми. Городской совет запретил забивать скот на задних дворах и переместил бойни на берег озера. Кровь, сочившаяся в жидкую грязь, и потроха, усеивавшие загаженный берег, служили подходящей питательной средой для живности гораздо менее привлекательной, чем лебеди. Вообще, едва ли можно было рассчитывать на повышение качества жизни, не добившись прежде чистоты; а на чистоту не приходилось рассчитывать в отсутствие достаточного количества чистой воды. Наконец городской совет занялся водоснабжением. В 1672–1675 годах были проложены свинцовые трубы, шедшие от родников Комистона под холмами Пентланд к пяти (а позднее десяти) цистернам, расположенным внутри городских стен. Городской совет весьма гордился этим свершением, если судить по тому, с каким вниманием и щедростью он подходил к сооружению колодцев, где люди набирали воду. Один из них до сих пор стоит на Уэст-Боу. Он был создан по проекту ни много ни мало Уильяма Брюса и Роберта Милна, с пирамидообразной крышей, снабженной выгнутыми скатами, и классической вазой сверху. Увы, не успели эту систему водоснабжения толком построить, как она пришла в негодность во время необычно жаркого лета. Фактически город оставался без водопровода до 1676 года. Однако всего через пару лет воды в городе стало столько, что ее хватало и для вечно испытывавших нехватку пивоварен Кэнонгейта и даже для заключенных-ковенантеров в монастыре Грейфрайерс. Возможно, тогда город наконец-то стал немного чище. Нечистоты производились его жителями поистине в промышленных масштабах; их продавали с аукциона фермерам из Лотиана, и те увозили полученные удобрения на поля в телегах. Это привело к поразительному повышению урожайности, однако, поскольку полученная сельскохозяйственная продукция продавалась в том же городе, образовывался порочный круг.[190]

Модернизация начала затрагивать и другие аспекты городской жизни; по мере того как последняя все более и более усложнялась, возникла потребность в более интенсивном обмене информацией. С 1695 году в Эдинбурге начало функционировать почтовое отделение. В пределах города письма доставлялись мальчишками, которые знали все адреса и вырастали прямо под носом у горожан, когда те хотели послать письмо или посылку. Они же приставали к приезжим, ищущим, где бы поселиться, или просто выглядевшим потерянными в суете Хай-стрит; они же играли роль сутенеров. Эти «бедолаги ночуют в каком-то тряпье на лестницах домов — и все же часто им, в общем, вполне доверяют». (Их современным коллегам приходится запоминать только топографию полей для гольфа.) Для передачи информации о событиях в большом мире вначале появились такие предшественницы известных нам газет, как листовки, печатавшиеся во время гражданских войн. Самыми ранними образцами таких изданий, в которых уже можно опознать современные газеты, были «Календонский Меркурий» и «Осведомитель королевства», которые появились в 1661 году и, возможно, продержались несколько лет. «Эдинбургскую газету» начали выпускать в 1680 году; позднее, в 1699 году ее выпуск был возобновлен старым солдатом, превратившимся в предпринимателя, Джеймсом Дональдсоном; она существует до сих пор, но теперь публикует только официальные сообщения. Затем, в 1704 году, Адам Боиг основал газету «Эдинбургский курьер». Эти два печатных органа оказались соперниками, причем Боиг с его более глубоким освещением событий и более широкой аудиторией в период до заключения договора об Унии несколько опережал своего собрата.[191]

Для передвижений по городу появился общественный транспорт, вначале — в виде портшезов. Первый портшез появился в Эдинбурге в 1661 году. К 1687-му их было только шесть, однако через сто лет портшезы уже исчислялись дюжинами. Носильщиками портшезов обычно работали горцы. Это традиционное средство передвижения, хоть и удобное для узких проходов и переулков, едва ли можно назвать современным. Другое дело наемные экипажи. К 1673 году их было всего около двадцати; в 1676 году уже приходилось издавать законы, чтобы экипажи перестали «мчаться на бешеной скорости» по Хай-стрит, а шли шагом. Со временем установилось постоянное транспортное сообщение с Лейтом. В 1670 году Адам Вудкок получил разрешение возить туда и обратно пассажиров, взимая с них шиллинг. В 1677 году монополию на маршрут сроком на 12 лет получил Уильям Хоум. Следующим монополистом по перевозке пассажиров между Эдинбургом и Лейтом был Роберт Миллер, с 1702 по 1711 год. Похоже, он добился большего успеха, нежели его предшественники, поскольку городской совет уже начал выпускать определенные предписания для возниц. В 1675 году за пределами городских стен появились первые мостовые, в начале Лейтской дороги и в районе современной площади Лористон-Плейс.[192]

В городе появились магазины, что также было новинкой. До сих пор люди покупали все товары непосредственно у производителя. За едой они отправлялись на открытые рынки, память о которых до сегодняшнего дня сохраняется в названиях Рыбный тупик и Мясной тупик. В том, что касалось всего прочего, товары поставляли и продолжали поставлять купцы. Поскольку они редко специализировались на чем-то одном и просто продавали все, что удавалось заполучить, у них не было нужды в помещении для продажи одного сорта товаров. Имевшиеся на тот момент магазины скорее предлагали предметы роскоши, привезенные из-за границы. Например, в 1689 году городской совет выдал разрешение на ведение дела в Эдинбурге ирландскому парфюмеру, бежавшему на чужбину, так как на его родине было неспокойно. В 1695 году аналогичное разрешение было выдано двум гугенотам, занимавшимся золочением и покрытием различных вещей японским черным лаком. В 1698 году еще одному мастеру таким же образом разрешили делать зеркала. Вообще, город благосклонно относился к беженцам. К 1700 году в Эдинбурге получили разрешение на работу три еврея — возможно, в сфере импорта и экспорта. При условии перехода в христианство им был обещан статус вольных горожан.[193]

Торговля предметами роскоши расцвела настолько, что в 1704 году несгибаемый патриот Эндрю Флетчер из Сол-тауна пожелал собрать некоторую статистику с целью эту торговлю прекратить. Проведенное им исследование показало, что те же самые товары, которые можно было увидеть в Эдинбурге, имелись в продаже и в других крупных городах Европы. Поскольку речь шла о Шотландии, в перечне указанных товаров выделялись алкогольные напитки, табак и «зелья». За небольшими исключениями все стекло и металлические изделия ввозили из-за границы, так же, как и большую часть керамической посуды, не говоря уже об изысканной мебели, зеркалах и часах — и, разумеется, фарфор, чай, кофе и шоколад, чернослив, финики, изюм, инжир и коринку, оливки, каперсы, анчоусы и соления. Сегодня среди предназначенного для туристов китча на Хай-стрит все эти товары найти было бы трудно.[194]

* * *

Рост розничной торговли вызвал у эдинбургских купцов зависть и желание предпринять определенные попытки снова перехватить инициативу. В 1681 году они сформировали Купеческую компанию, призванную контролировать деятельность ее членов, подобно корпорациям ремесленников. Это решение, возможно, было продиктовано соображениями о том, что к тому моменту в старую купеческую гильдию, в результате подписания арбитражного декрета 1583 года, проникло слишком много ремесленников. Формирование новой компании выглядело попыткой вернуть себе ускользающие из рук исключительные права. Эта организация была призвана укрепить монополию местных купцов на продажу платья и производство материалов для его изготовления; отныне все, занятые в одном или в другом, были вынуждены вступать в новую компанию. Как можно догадаться, довольно значительное число горожан зарабатывало себе на жизнь указанными занятиями, особо не беспокоясь о городских законах. И даже мастера стали возражать, говоря, что «общество, построенное на подобных принципах, нарушает свободы других, совершенно неразумно и не имеет себе подобий». «Г лавы такой компании будут хозяевами города». Эти страхи, похоже, воплотились в жизнь, когда парламент принял законы, защищавшие как импорт, так и экспорт текстиля. Теперь страна становилась закрытым рынком для платья местного производства и вся оказывалась под пятой новой Купеческой компании.

Однако план провалился. В первый год к компании присоединилось сто тридцать девять розничных торговцев; на второй год — двое. В 1704 году, когда действия по оживлению загнивающей шотландской экономики стали очевидно необходимы (и весьма желательны), Купеческая компания обратилась к парламенту, заявив, что действующие законы «никоим образом не отвечают первоначальному замыслу и не достигают поставленной цели, а именно — обуздывать расточительство, повышать качество нашей собственной продукции и препятствовать ввозу любых товаров». Например, «по опыту очевидно, что всевозможные заграничные шелка, набивные ситцы и лен носятся сейчас чаще, чем когда бы то ни было… на каждый эль, произведенный в королевстве, приходятся сотни элей привозных тканей». Кроме коммерческой, у этого явления была и этическая сторона, «поскольку торговлю заграничными шелками ведут не вольные горожане, а иностранцы и контрабандисты, нищие и отчаянные, которые торгуют, не платя налогов и не неся никаких общественных повинностей, что ведет к разорению купцов и владельцев магазинов». Другими словами, традиционным спасением для купеческой элиты было сохранение привычных им порядков.

Однако даже Купеческая компания начала уставать от протекционизма, убедившись, что повернуть время вспять невозможно. Эту попытку сохранить привилегии и ее провал можно рассматривать как начало утраты элитой власти над городом, которой она пользовалась на протяжении пяти столетий. По уставу новой компании членские взносы должны были идти на благотворительность. Благотворительная деятельность со временем стала более предпочтительной, нежели попытки взбодрить плетью павшую лошадь монополии. Сегодня Купеческой компании принадлежит большинство частных школ Эдинбурга.[195]

* * *

Обновление затронуло также и нематериальную сферу — общественные институты. Именно в это время в Эдинбурге было основано несколько новых. Поскольку общество в ту эпоху было иерархично, и сами институты формировали некоего рода иерархию. На вершине ее стоял «Орден чертополоха», основанный Яковом VII в 1687 году, а затем канувший было в Лету в революционное время и основанный заново королевой Анной в 1702 году. Первоначально его часовня, отделанная под личным присмотром короля, находилась у Святого Креста. На собственной яхте он отправил туда из Лондона алтарь, орган, орденские одеяния и изображения, трон для себя и дюжину скамей для членов нового ордена — рыцарей Чертополоха. Это была прекрасная работа; резьбу по дереву для часовни выполнил Гринлинг Гиббонс. Однако в 1688 году толпа полностью разгромила здание. До сегодняшнего дня этим орденом награждаются вершители великих и добрых дел. В настоящий момент часовня ордена, созданная Робертом Лоримером в 1909–1911 годах, находится в соборе Святого Жиля. Общество королевских лучников, стоящее на ступень ниже, тем не менее взирает на прочие с гораздо большим снобизмом. Оно было основано в 1676 году как частный спортивный клуб и до сих пор награждает серебряной стрелой победителя ежегодного состязания в стрельбе, проводимого в Мэсселбург-Линксе. Усилиями сэра Вальтера Скотта это общество со временем превратилось в личную шотландскую гвардию короля. Претендовать на членство могут только сливки общества.[196]

Другие вновь образованные институты были уже скорее полезными, нежели чисто декоративными. Почетное место среди них принадлежит Библиотеке адвокатов. В 1680 году сообщество адвокатов постановило основать библиотеку. Когда сэр Джордж Маккензи из Роузхау в 1682 году стал деканом факультета, он принялся за реализацию этого проекта. Он составил документ об аренде здания и положил начало книжному фонду библиотеки. Она открылась в 1689 году. Подобных ей на Британских островах не было. На протяжении более ста лет она входила в число лучших библиотек Европы. В 1925 году она стала называться Национальной библиотекой Шотландии. Именно там была проведена значительная часть исследований, необходимых для написания данной книги.[197]

* * *

В Шотландии термин «институционный» используется также в особом смысле для характеристики комментариев к законам, составленных специальной группой юристов — институционными авторами. Созданные таким авторами тексты, обладающие статусом институционных, могут использоваться в суде, где они имеют тот же вес, что и мнение судей, или прямо выступают в качестве закона в случаях, не предусмотренных собственно законом. Несколько поколений авторов институционных юридических трактатов создавали и пересматривали законы Шотландии более двух веков, до тех пор, пока эту функцию не перенял у них (чтобы не сказать «перехватил») Вестминстер. Маккензи обладал многими талантами, но лучше всего его помнят именно как создателя подобных трактатов. Его труд «Институты шотландского права» увидел свет в 1684 году. За три года до него было напечатано сочинение под таким же названием за авторством виконта Стэра. Стэр пытался убедить политиков избегать принятия слишком большого числа законов, поскольку это делает систему законов не более, а менее ясной; к его совету не прислушались.

Эти труды подводили итог развития системы законов Шотландии с тех пор, как она приобрела автономию во времена Реформации. Старая феодальная законодательная система была приведена в соответствие с изменениями в обществе блестящим юношей Томасом Крейгом, который восславлял Марию, королеву скоттов, на латыни. Его труд под названием «Jus Feudale», завершенный к 1603 году, но так и не опубликованный до 1655-го, представлял собой трактат о феодальной системе, вычленявший в гуще традиций вечные принципы, — этот труд цитировали на протяжении веков, до отмены феодального права в 2001 году. Прежняя каноническая система законов вышла из употребления, но все еще продолжала оказывать некоторое влияние. В поисках светской основы для законодательства Шотландия и другие европейские страны обратились к другому источнику. Этим источником стала античность и кодекс императора Юстиниана Corpus Juris Civilis. В тех случаях, для которых не имелось более подходящего закона, шотландцы ссылались на этот свод законов и его толкования. Под пером Стэра и Маккензи система законов, почерпнутых из широкого круга источников, приобрела целостность и вскоре стала предметом национальной гордости.

По мере того как закон Шотландии начал играть главную роль в жизни столицы, профессия юриста также вышла на первый план. Здесь профессионалы в различных областях составляли, как нигде в Шотландии, большинство населения города. Записи о взимании подушного налога в 1693 году показали, что в Эдинбурге на тот момент проживали более 500 граждан различных профессий; тот же источник упоминает более 400 купцов — вот одно из свидетельств того, что это занятие уже пришло в относительный упадок. Среди людей различных профессий юристы составляли большинство — это 179 стряпчих и 36 адвокатов. Эти цифры кажутся непропорционально большими, если иметь в виду собственные нужды города, однако они отражают особый статус Эдинбурга как столицы и местоположения правительства.[198]

* * *

Прогресс, достигнутый за то же время медициной, был не столь значителен. Документы о сборе подушного налога показали наличие 33 докторов медицины (все они получили свои степени за рубежом), 23 хирургов и 19 аптекарей. Последние две группы составляли часть ремесленной корпорации, хранившей свои традиции в том, что касалось связей с городским советом, в котором заседал ее глава. Однако хирурги в будущем надеялись стать ученым обществом. Тогда они основали учреждение, которое, согласно грамоте, выданной в 1697 году, стало Королевским хирургическим колледжем. Они построили сохранившийся до сих пор Дворец хирургов. В нем хранилась библиотека медицинской литературы, хорошо укомплектованная современными трудами по медицине, выписанными из Европы. Там также располагался анатомический театр — еще один инструмент повышения квалификации. Для него требовался источник трупов; разрешение на использование тел в этих целях мог дать только городской совет. В 1705 году хирурги попытались сдвинуть дело с мертвой точки, назначив одного из членов своей корпорации, Роберта Элиота, общественным патологоанатомом и поручив ему обучение студентов на материале вскрытий. Городской совет ответил на просьбу о поддержке корпорации в этом деликатном деле, назначив Элиота профессором анатомии. Одним непредвиденным последствием этого хирурги были обязаны предприимчивости горожан. В 1711 году городской совет признал преступлением выкапывание из могил свежих трупов и продажу их хирургам по 40 шиллингов за штуку. Для тех, кто был еще жив, при Дворце хирургов был открыт массажный салон. В 1723 году Джона Валентина и его дочь назовут общественными «натирателем и натирательницей».[199]

Стремясь завоевать в городе более высокое положение, хирурги также столкнулись с конкуренцией Королевского колледжа терапевтов, основанного в 1681 году. Это было детище Роберта Сибболда, выдающегося человека, к которому, среди прочих, обращался за консультацией сам Карл II. Выбирая себе занятие, Сибболд искал противоядия от волнений того времени: «Я заметил, что никому не удавалось быть священнослужителем и не участвовать в интригах. Мне была больше по душе спокойная жизнь, в которой не приходилось бы участвовать в интригах, будь то церковных или политических. Я остановился на изучении медицины, где, как я полагал, я не буду принадлежать ни к какой партии и смогу принести пользу моему поколению».[200]

Зачем было проводить границу между хирургами и терапевтами? В ту эпоху работа хирурга состояла в кровавом, насильственном вмешательстве в устройство человеческого организма, в то время как деятельность терапевта заключалась в применении наружных лекарственных средств, всевозможных снадобий или, что более вероятно в XVIII веке, целебных трав. Для того суеверного времени последнее делало ремесло врача-терапевта слишком похожим на колдовство, и Сибболду представлялось необходимым подвести под него менее сомнительный фундамент. По всей Шотландии встречались лекарственные травы, которым местные жители приписывали те или иные целительные силы. Одна из целей Сибболда состояла в том, чтобы найти место, где он мог бы культивировать и испытывать их. По его словам, «здесь, в моем эдинбургском обиталище, я решил изучить естественную историю этой страны, поскольку в Париже я усвоил, что самый простой метод лечения и есть самый лучший, а эти [растения], которые произрастают в нашей стране, наиболее удачно соответствуют нашему темпераменту и лучше всего нам подходят». На части угодий у Холируда он основал то, чему в 1677 году суждено было стать Королевским ботаническим садом Эдинбурга. Оттуда сад был перемещен на участок, где впоследствии расположилась одиннадцатая платформа вокзала Уэверли (теперь это место отмечено памятной доской), и, наконец, в Инверлит.

В-третьих, Сибболд решил начать преподавать медицину в университете Эдинбурга. Он планировал сделать университет тем местом, где будущие врачи-терапевты могли бы получать образование, а Королевский колледж — учреждением, которое занималось бы лицензированием специалистов. Это была здравая идея, не в последнюю очередь потому, что таким образом университет, после столетней работы на удовлетворение лишь местных нужд по обучению студентов гуманитарным наукам и богословию, обретал новую жизнь. В 1685 году Сибболд получил место одного из трех профессоров медицины, вместе с Джеймсом Холкетом и Арчибальдом Питкэрном. Холкет был хирургом-акушером, получившим образование в Голландии, в Лейдене. Там же учился и Питкэрн. Его диссертация о кровообращении была оценена так высоко, что в 1692 году ему даже предложили кафедру. Однако Питкэрн предпочел Эдинбург. Кроме его вклада в науку, он также был деятельным и щедрым врачом. Его хирургический кабинет находился на Лаунмаркете в подвале, таком темном, что про него говорили не «Иду к доктору на осмотр», а «Иду к доктору на ощуп»; Питкэрн развлекал своих пациентов антипресвитерианскими анекдотами. По соглашению с городским советом он лечил бедных бесплатно и, если они умирали, получал для исследований их трупы. Между тем, однако, первые три кафедры медицины в Эдинбурге были чисто номинальными. Сибболду не удалось наладить обучение медицине. Голландские университеты оставались слишком знаменитыми для того, чтобы с ними могли состязаться университеты Шотландии. Но, по крайней мере, теперь на это появилась надежда.[201]

* * *

На тот момент наибольшего прогресса в том, что касается науки, Шотландия добилась в математике. Джеймс Грегори принял первую кафедру математики в Эдинбурге в 1674 году. До того он провел девять лет в университете Падуи, где ему довелось беседовать с бывшими учениками самого Галилео Галилея. В фундаментальной отрасли этой дисциплины, дифференциальном исчислении, Грегори был одним из трех европейцев, трудившихся на ее переднем крае; двумя другими были Готтфрид фон Лейбниц в Ганновере и сэр Исаак Ньютон в Кембридже. В то время еще не существовало конференций и научных журналов для публикации результатов изысканий. Трое ученых делились достижениями друг с другом в ходе личной переписки, что имело свои недостатки: они могли быть и неискренни в своих письмах, либо из-за неуверенности, либо по другим причинам. Грегори сообщил Лейбницу и Ньютону, что первым решил задачу Кеплера о том, как определить положение планеты на орбите в любой момент времени. Но он не хотел распространяться о том, в чем, как он подозревал, Ньютон его предвосхитил, даже если речь шла, ни много ни мало, об эпохальном труде «Principia Mathematica». Щепетильность ученых того времени тем не менее не могла противостоять революции в науке, кульминацией которой явилось открытие Ньютоном гравитации. Это открытие доказало, что природа подчиняется определенным законам. Одним из первых мест, до которых докатилась волна революционных изменений, был Эдинбург.

Джеймс Грегори вскоре умер, но когда на должности главы кафедры математики его сменил не менее выдающийся племянник Дэвид, Эдинбургский университет стал первым университетом в мире, где читали лекции по теории Ньютона. Однако этого было мало, и Дэвид Грегори и другие начали применять последние открытия в самых разных областях науки, чтобы полностью изменить представления человека о природе. Так, Грегори преобразил астрономию, полностью перестроив ее как научную дисциплину. Он отбросил теологическое прошлое со всеми рассуждениями об эмпиреях и тому подобном, чтобы привести эту дисциплину в согласие с ньютоновой физикой. Ключевую роль в этом сыграл интерес Грегори к греческой геометрии, выразившийся в издании трудов Евклида в 1703 году. С изменением концепции реальности геометрия перестала, как было раньше, еще со времен античности, считаться лишь формальным упражнением. Когда Ньютон открыл, что взаимоотношения между телами описываются с помощью математических законов, геометрия стала ключом к пониманию природы. Сам Ньютон многое сделал для ее возрождения, а Грегори отвел ей ключевую роль в шотландской интеллектуальной традиции.[202]

* * *

Обретя новую жизнь в эпоху Реставрации, роялистская культура, соединившись с вновь начавшей развиваться культурой столицы, подарила миру несколько всесторонне эрудированных ученых и общественных деятелей. Об обоих представителях династии Грегори, например, последний из шотландских философов эпохи Просвещения, сэр Уильям Гамильтон, в 1838 году писал, что их кафедра обязана своей известностью «не столько тамошними достижениям в математике, сколько эрудированностью ее профессоров и их умению мыслить. Блестящие умы, прославившие эту кафедру первыми — Джеймс и Дэвид Грегори — были не только великими математиками, но и вообще всесторонне образованными людьми».[203] Джеймс не только занимался теорией, но и изобрел отражающий телескоп, сконструировал астрономические часы и основал первую в Шотландии обсерваторию. В Англии Дэвида также ценили весьма высоко, и в конце концов он стал профессором астрономии в Оксфорде. Оба Грегори, связанные узами брака с семейством первого шотландского портретиста Джорджа Джеймсона, также интересовались искусством.

Автор институционных юридических трудов Маккензи тоже был человеком весьма разносторонним. Преследуя ковенантеров, он заработал на политическом поприще прозвище Чертов Маккензи и все же не менее уютно чувствовал себя в уединении своего кабинета, где работал над сочинениями по геральдике, истории, философии и ведовству. Его политическая теория, изложенная в труде «Jus Regium» (1688), оправдывала абсолютизм Стюартов и осуждала «помешанных на вере безумцев этой фанатичной эпохи, стремящихся на небо, подобно Илии, на огненной колеснице чрезмерного рвения». Его собственное рвение также могло иногда заводить чуть дальше, чем следовало, так что слова английского драматурга Джона Драйдена, называвшего Маккензи «благородным шотландским умом», довольно неожиданны. Самые свои интересные и смелые сочинения Маккензи создал еще юношей, до того, как все его силы поглотила общественная деятельность. В 1660 году вышла его книга «Аретина, или Серьезный роман»; это был первый шотландский роман, созданный по образцу современных французских и классических античных произведений этого жанра. Его сочинение «Religio Stoici» (1663) выделялось среди прочих шотландских теологических трудов тем, что в нем религия рассматривается с точки зрения образованного человека, а не узколобого фанатика. Для него культура и мораль шли рука об руку; шотландцы, «пламенные, грубые, энергичные и отважные», по его мнению, обладали как раз нужными качествами, чтобы возродить добродетели древних римлян и греков. В довершение всего он велел похоронить себя в великолепном мавзолее, выстроенном в палладианском стиле, на кладбище монастыря Грейфрайерс — «самом передовом архитектурном произведении своего времени в Шотландии».[204]

Сибболд был величайшим эрудитом среди всех. Его взгляды были скорее прагматичными, нежели рационалистическими: истинное знание невозможно почерпнуть из библейских или античных источников, только лишь из исследований прошлого и настоящего, направленных на усовершенствование материального или духовного. От общественной деятельности он перешел к патриотическому изучению истории и географии Шотландии. Плоды его исследований были опубликованы в виде двух томов; первый, «Scotia Illustrata», вышел в 1684 году и опирался на во многом опередившую свое время шотландскую картографическую традицию. Ее история восходила к Тимоти Понту, трудившемуся столетием раньше; в Национальной библиотеке Шотландии среди величайших сокровищ хранится множество его карт, выполненных от руки на хрупких бумажных листах. Сибболду было о них известно, как и о более поздних работах Джеймса Гордона из Роутимэя, в том числе карте Эдинбурга, заказанной в 1647 году (члены городского совета прозвали ее «потрошеная пикша», поскольку на ней город сверху выглядел как разделанная рыба). Дальнейшие картографические изыскания были заказаны Джеймсу Адэру; они завершились к тому моменту, когда Сибболд подготовил к печати первый том. Что до второго тома, «Scotia Antiqua», посвященного историческому развитию страны, то в нем рассматривались лишь отдельные графства, но не страна в целом. Позднее Сибболд объединил усилия с голландским эмигрантом, военным инженером Джоном Слезером; вместе они выпустили в 1693 году труд под названием «Theatrum Scotiae», богатое собрание картин шотландской жизни. Слезер выполнил гравюры, Сибболд — комментарии к ним. Почти все, что нам известно о небольших шотландских городах того времени, мы знаем из этой книги. В нее включены два вида Эдинбурга, один — открывающийся из Дин Виллидж, нового промышленного пригорода, другой — от Уэст-Порта, откуда виден склон Королевской мили.[205]

Еще один эдинбургский интеллектуал, Питкэрн, был не менее многогранным человеком. Его умелая рука хирурга так же уверенно держала перо, когда он сочинял стихи на латыни, которые вызывали в Шотландии восхищение, подобное тому, которым веком раньше пользовались сочинения Томаса Крейга и Джорджа Бьюкенена. Указанные авторы трудились в самых разных классических жанрах, в то время как Питкэрн сосредоточил свои способности на жанре эпиграммы. Латынью он владел лучше, чем шотландским. Быть может, он сочинял шотландские сатиры, напившись (как частенько бывало) — и поэтому они, как правило, слишком грубо бьют на эффект. На латыни он, видимо, писал с похмелья, если судить по лаконичности и сарказму, которые мы видим в его произведениях на этом языке. О революции 1688 года он высказался резко: «Omnia vulgus erat» («Толпа была всем»), О следующем за ней периоде он досадовал: «Jura silent, torpent classica, rostra vacant» («Закон безмолвствует, лучшие умы отупели, риторика превратилась в пустую болтовню».). Он сочинил элегию на смерть великого героя якобитов, Джеймса Грэма из Клаверхауса, погибшего в битве при Килликрэнки. Она была переведена на английский Драйденом, которому понравилась лаконичная элегантность этого произведения, не вполне дававшаяся ему на собственном языке:

Те moriente, novos accepit Scottia cives

Acceptique novos, te moriente, deos.

Ты ушел, и в страну пришли новые люди,

В храмы — новые боги, на трон — новые короли.

Питкэрн в жизни не удостоил бы чужой ему английский язык сочинением стихов на нем о таком серьезном и торжественном предмете; если простой шотландский не подходил, он обращался к звучной латыни.[206]

Обращаясь к придворным традициям образованной династии Стюартов, Питкэрн следовал за другими значительными деятелями культуры Эдинбурга. Этой традиции после 1603 года было нанесено несколько роковых ударов. Пресвитериане демонстрировали высочайшее презрение в отношении светских наук, в крайнем случае предпочитая благочестивое филистерство. И когда в страну в середине века вторглись английские хамы-вояки, они пробили огромную брешь в плодотворном взаимоотношении личного духовного роста и национальной роялистской культуры. Несколько оправиться, хотя и не полностью, культуре удалось после 1660 года. То время было омрачено дальнейшими беспорядками. Однако в некотором виде эта традиция сохранилась. В свете сказанного трудно принимать всерьез теории, поддерживаемые ортодоксальными шотландскими историками, согласно которым до Унии 1707 года жизнь Эдинбурга и всей страны была невыразимо убога, а после заключения союза с Англией она сподобилась наконец полного благополучия.

* * *

Если эти историки и уделяли какое-то внимание культурному развитию Эдинбурга в эпоху Реставрации, то связывали его с пришествием в 1679 году будущего короля Якова VII и II, тогда известного в Англии как герцог Йоркский, а в Шотландии как герцог Олбени (здесь и далее мы будем называть его последним титулом). Олбени был новообращенным католиком, которого услали в Эдинбург из Лондона с глаз долой, чтобы разрядить обстановку, нагнетаемую противниками его восшествия на престол. Он прибыл в Эдинбург в середине зимы, вместе с семьей. Все они были сильно простужены из-за долгой дороги по снегу. Городской совет пригласил герцога на прием, который прошел весьма весело, поскольку тем вечером было разбито 36 стеклянных блюд, 16 стеклянных тарелок и 12 бокалов; возможно, именно таким образом герцогиня Мария Моденская узнала, какое количество алкоголя могут употребить шотландцы, и решила ввести в Эдинбурге моду на чай. Затем последовала встреча с Тайным советом. Олбени отказался принести присягу, поскольку в ней содержались декларации, направленные против католицизма. У Холируда он выслушал первую мессу более чем за сто лет.

В Эдинбурге Олбени вел себя как вице-король и возвратил утраченный было на десятилетия институт королевского покровительства. Историк эпохи Просвещения Уильям Тайтлер из Вудхаусли перед смертью в 1792 году вспоминал, как «наши отцы в прошлом веке говорили с восторгом о веселии и блеске двора в Холируде».[207] И все же пребывание в Эдинбурге Олбени было столь кратковременным (пятнадцать месяцев, до весны 1681 года, с перерывами), что на его счет едва ли можно отнести культурное возрождение, начавшееся еще в 1660 году. Он мог придать этому процессу цельность и дать ему новый импульс, но это уже совсем другое дело. В душе Олбени был человеком, действовавшим из лучших побуждений, однако при этом он был также тугодумом — фигура малопригодная для того, чтобы разрешить проблемы Шотландии в отношении культуры или чего бы то ни было еще. Однако его покровительство и как монарха, и как человека придало сил уже существовавшим направлениям развития.

Возможно, наиболее непосредственное влияние Олбени оказал на развитие шотландской драмы, занимавшей до того среди прочих искусств незаметное положение и боровшейся за существование с самой Реформации. Драйден упоминает об удручающей фазе развития политических событий того периода, во время которой английские актеры считали, что в Эдинбурге они будут в большей безопасности:

Раздоры и заговоры, омрачившие наш век,

Точно так же погубили и театр…

Наши собратья перебрались с Темзы к Твиду,

И добрейшие из наших сестер

Отправились в Эдинбург — пешком, на каретах или телегах.

Там в голубых шотландских шапочках они играют вечера напролет

За шотландские полкроны — три пенса на английские деньги.

Сам Олбени вспоминал театральные представления в письмах своей племяннице, графине Личфилд. Он жаловался на «совершенно зимнюю погоду», такую, что даже в погожие дни приходится довольствоваться «игрой в гольф — охота здесь плоха… Иногда мы ходим на представления… Я иду туда и сегодня, поэтому не имею времени продолжать». Снова: «Мы здесь проводим время не так плохо, как считаете вы там, в Англии, поскольку у нас есть театр… и приятное общество… Моя дочь играла в прошлый четверг в своей пьесе в третий и последний раз». Актриса, о которой он говорит с отцовской гордостью, вероятно, появлялась на сцене в пьесе Натаниэля Ли «Митридат, царь Понтийский» (1678). 15 ноября 1680 года была сделана запись о представлении, «в котором леди Анна, дочь герцога, и ее фрейлины были единственными исполнителями». Леди Анна — будущая королева Анна — сохранила о шотландцах («странном народе») не слишком теплые воспоминания.[208]

Наиболее заметный след пребывание Олбени в Эдинбурге оставило в галерее отделанной заново резиденции Холируд, где разместились написанные по заказу герцога голландским художником Якобом де Виттом портреты всех шотландских королей, начиная с Фергуса Мак Эрка (330 год до н. э.). Всего картин было более ста. Заказчик велел художнику «написать их похожими на оригиналы, которые ему предоставят». Яков VII занимает в этой галерее последнее место: действительно, ему суждено было стать последним законным наследником из династии Стюартов. Эта династия, столь долго правившая страной, была гордостью Шотландии, особенно потому, что это ставило ее на ступень выше Англии. Маккензи оглядывался на прошлое Шотландии и видел, что «мы все еще остаемся тем же самым народом и страной, но англичане уже не являются все теми же бриттами и представляют собой смесь потомков данов, саксов и французов». Именно в этом следует искать источник и опору национальной независимости: «Ни один историк не может утверждать, что мы когда-либо подчинялись какому-либо другому народу, за исключением того, который правит нами сейчас, в то время как англичане и французы (как снисходительно скажем мы) были покорены чужестранцами, а их королевские семьи были свергнуты». Наглядные доказательства этого утверждения были продемонстрированы Де Виттом.[209]

* * *

Олбени как политик занимался не только вопросами культуры. Воспитанный в Англии, как его отец Карл I и брат Карл II, он больше старался узнать и понять шотландцев, а может быть, даже снова завоевать их расположение, как бы чувствуя себя последним шансом династии Стюартов. Например, он оправдал надежды страны на изменения в экономике. Он созвал у себя в резиденции собрание купцов, чтобы одобрить схему протекционистской политики, возможно, позаимствованную у Жана-Батиста Кольбера, французского министра финансов. Немного слишком решительная для Шотландии, эта схема запрещала импорт всех готовых товаров, отменяла все налоги для отечественных производителей и все налоги на инвестиции из-за рубежа. Она должна была поощрить появление новой продукции, но в данном случае эта продукция не нашла сбыта за рубежом, так как новая экономическая схема вызвала только месть иностранных государств.

Олбени также провел денежные реформы. Правительство Шотландии на протяжении пары столетий тщетно пыталось потратить деньги, которых не имело, путем порчи монет. К тому моменту большая часть металлических денег, циркулировавших по стране, была отчеканена из медного сплава. Расследование показало, что монетный двор Эдинбурга выпустил в четыре раза больше монеты, чем было приказано. Продажные чиновники, все имевшие связи в высших сферах, растратили золото и серебро, которые должны были служить обеспечением денежной массы. Исчезло по крайней мере £700 000.[210] Решение состояло прежде всего в том, чтобы прекратить деятельность монетного двора, а затем, в 1686 году, когда Яков VII взошел на престол, начать чеканить новую монету. Эти монеты были хороши, и большая их часть вскоре покинула страну, чтобы покрыть хронический дефицит бюджета. Отчасти проблему удалось решить в 1695 году, когда был учрежден Банк Шотландии, которому предписывалось создать кредит в стране, где его катастрофически не хватало. Защищенный своим положением монополиста на протяжении двадцати одного года, этот банк все равно действовал крайне осторожно. В его штаб-квартире, расположенной в Эдинбурге (отделения в провинции не выдержали и первых месяцев работы), вклады не принимались; там только выдавались кредиты в счет средств, выделенных пайщиками, строго под залог наследуемых или личных долговых обязательств. Когда банк решил попробовать что-нибудь новое и в 1704 году выпустил первый шотландский бумажный фунт, забирать вклады бросилось такое количество народа, что выдачу денег пришлось прекратить. Эдинбург пришел к основным принципам банковского дела быстрее многих других городов, и все же не так быстро, чтобы избежать болезненного периода проб и ошибок.

Важным аспектом эпохи между Реставрацией и заключением Союзного договора было бурное развитие интеллектуальной жизни шотландской столицы. Свой вклад в этот процесс безусловно, внесло окружение герцога Олбени, однако он начался задолго до прибытия герцога в страну и продолжался дольше, чем можно объяснить одним только аристократическим влиянием. И городу еще предстояло выдержать не один удар судьбы, прежде чем его культурные устремления приняли более современные и долговечные формы.

* * *

9 декабря 1688 года дом Стюартов, который в течение более пятидесяти лет делал для выживания Шотландии больше, чем кто бы то ни было, пошатнулся. В Эдинбурге буйствовала толпа. Народ знал, что в четырехстах милях, на юге Англии, высадился вместе со своей армией Вильгельм Оранский, и теперь он шел на Лондон, чтобы спасти протестантизм. В тот же самый день Яков VII и II готовился отослать во Францию свою семью, прежде чем скрыться самому.

Дело короля в Шотландии казалось таким же безнадежным. Столица была в волнении. Вместо того чтобы попытаться восстановить порядок, герцог Гордон, сенешаль замка, заперся у себя. У Холируда шотландское правительство во главе с канцлером, графом Пертским, доживало последние дни. Оно не продержалось бы и до утра, если бы не сила духа лорда-мэра, Магнуса Принса, который приказал запереть на закате городские ворота, а затем поставил гвардейцев охранять дворец от смутьянов.

На следующее утро Гордон отважился выйти на улицу; с ним по Хай-стрит промаршировал, бряцая оружием, эскорт. Гордон хотел убедить канцлера скрыться вместе с ним. Однако Перт возразил, что собирался уехать в собственный замок в Драммонде, за много миль на другой стороне Стерлинга, на тот случай, если ему самому придется бежать за границу. В итоге его арестовали уже тогда, когда он направлялся во Францию. Единственное, что он мог сделать, — подписать указ, разрешающий герцогу брать из казны деньги на любые военные нужны. Когда Гордон попытался это осуществить, казначеи отказались выплатить требуемую сумму.

После исчезновения Перта в тот же день толпа бросилась во дворец и аббатство, в котором находилась королевская часовня. Ее Яков VII сделал символом своего правления. За неделю до того, на день Святого Андрея, он приказал окропить ее святой водой и освятить заново. Он не смог бы придумать ничего более вызывающего, чтобы окончательно разъярить эдинбургских кальвинистов. Больше всего неприятностей доставили своенравные студенты, которые на протяжении всего правления давали о себе знать антикатолическими выступлениями. Десятого декабря, после занятий в университете, они собрались на Лугах, чтобы лорд-мэр снова не запер их в городских стенах. Они прошли маршем до Кэнонгейта и оттуда направились к Холируду.

Военный комендант замка, капитан Джон Уоллес, построил гвардейцев во внешнем дворе. Их было гораздо меньше, чем нападавших, и они не могли себе позволить утратить инициативу. Тогдашние меры по поддержанию порядка были весьма суровы. По одному только слову Уоллеса его люди начали стрелять, затем на всякий случай швырнули в толпу пару ручных гранат. Погибли двенадцать студентов и еще больше были ранены. Прочие бежали в панике обратно.

Кровь уже пролилась, и Гордон дал знать о готовности развернуть отряды в боевом порядке, однако лорд-мэр не хотел кровопролития на улицах города. У него были собственные люди, городская гвардия и обученное ополчение, всего семьсот человек. Он решил разрядить обстановку и послал в Холируд предложение сопроводить Уоллеса и гвардейцев в замок, где они будут в безопасности. Его письмо пришло слишком поздно.

Это произошло потому, что вмешалось правительство Шотландии. Если лорд-мэр сохранял спокойствие, то Тайный совет, все еще находившийся в столице, пытался успокоить нервы в пабе, однако вместо этого еще глубже ввергал себя в панику. Они также решили кое-что предпринять. Они отдали приказ городской гвардии не идти к Холируду, а заняться обеспечением безопасности прямо здесь. Другими словами, это был сигнал к сдаче. Студенты последовали за ними с радостными возгласами. Уоллес, чьи силы теперь по сравнению с мощью тех, кто противостоял ему, выглядели совсем ничтожными, просто приказал солдатам бежать; однако за ними погнались, и все они были схвачены.

Ополчение и толпа, в радостном возбуждении, готовы были действовать сообща. Они решили вломиться в аббатство и уничтожить его вновь обретенную роскошь. Они разбили трон, скамьи и орган и прошествовали по Хай-стрит, неся с собой обломки. Кое-кто остановился у Незергейта, чтобы снять с пик головы мучеников-ковенантеров и предать их наконец земле. Прочие последовали к Кресту, где зажгли костер и плясали вокруг, пока в пламени горели идолопоклоннические побрякушки. Они сделали также чучело папы римского и сожгли и его.

Другие не остановились на аббатстве и направились во дворец. Первой их целью был иезуитский колледж, учрежденный королем, но оказалось, что иезуиты уже бежали. Так что мятежники, плечом к плечу с силами порядка, вышибли дверь покоев Перта, чтобы разграбить их. Затем они проникли в королевские апартаменты, громя то, что было не нужно им самим, и уничтожая то, что не могли унести.

Затем они решились на святотатство, которое было бы невозможно ни в одном из прошлых поколений шотландцев. У Холируда располагался склеп Стюартов, хотя со времен Якова V, похороненного в нем в 1542 году, там не упокоился ни один новый член этого дома. Как бы ни было свято это место, мятежники не пощадили и его. Они ворвались внутрь, вскрыли могилы и развеяли королевский прах. На следующий день можно было видеть каких-то темных личностей, сковыривающих свинец с гробов. Таков был позорный конец прямой линии шотландской правящей династии, которая, кроме как во время обреченного не неудачу мятежа, никогда больше не ступала на эту землю.[211]

* * *

Эдинбург сделал окончательный выбор между королем и церковью. Революция 1688 года восстановила пресвитерианство в качестве господствующей в Шотландии религии, и навсегда. Это не замедлило сказаться на положении священнослужителей епископальной церкви: семь из восьми священников Эдинбурга и Кэнонгейта были лишены должностей вместе с двумя из Лейта и еще одним священником из Сент-Катберта. Они были брошены на произвол судьбы. Одни обнищали, другие как-то продолжали барахтаться. Епископ Эдинбургский, преподобный Александр Роуз, увел часть своей паствы из собора Святого Жиля в хранилище для шерсти в начале тупика Карраббер, у Нор-Лоха; там, в укрытии, их последователи отправляли культ до тех пор, пока на этом месте не была построена современная «Старая» церковь Святого Павла. Приверженцы епископальной церкви по большей части преследовались не менее яро, чем пресвитериане до них. Их молитвенные дома закрывали без всякого порядка, на священников налагали штрафы. Роуз воззвал к правительству: «Прости, Боже, тех, кто не удовлетворился уничтожением нашей церкви и установлением своей собственной, а теперь доводит многих бедных священнослужителей, и так уже разоренных, до последней крайности». Однако подлинные надежды они возлагали не на тогдашнее правительство, а на возвращение Стюартов.[212]

В свою очередь чистке подвергся и университет. Под талантливым руководством праведного Роберта Лейтона и умеренного Уильяма Колвилла университету удавалось держаться в стороне от политических и церковных интриг: полезным следствием этого стало то, что теперь он специализировался в не вызывавших споров научных дисциплинах и математике. Весь штат должен был подписать пресвитерианский символ веры и поклясться в верности новым монархам, Вильгельму и Марии. Убедиться в том, что все выполнено в соответствии с указаниями, направили делегацию от парламента. Ее председателем был Гилберт Рул, энергичный шестидесятилетний старец, проведший значительную часть жизни в изгнании, в том числе на Басс-Рок. Рул вызвал главу университета Александра Монро, который, очевидно, не рассчитывал выйти из этого противостояния живым. Обвиненный в притеснении инакомыслящих, он отбросил последнюю осторожность и с жаром ответил: «Я благодарю Бога, который не дал мне свойственного пресвитерианам крутого нрава, поскольку я никогда не испытывал ненависти ни к одному человеку на свете из-за его точки зрения, разве только если тот считал себя обязанным уничтожить меня и мою точку зрения; таких людей я действительно считаю тиранами и врагами человеческого общества».[213]

Монро получил отставку вместе с другими профессорами и регентами; все они были уволены отнюдь не из-за своей профессиональной непригодности. Герберт Кеннеди, регент философии, был заклеймен за «вечное сквернословие, постоянные посещения таверн, несоблюдение Божьих дней, пребывание в постели в те часы, когда он должен был быть в церкви, и за то, что его часто видели пьяным в тот же самый день». Однажды «около полуночи он подошел к воротам колледжа, и, поскольку спавший в тот момент служитель не открыл ему дверь сразу, избил его до крови, повалил на землю и продолжал пинать ногами». Кеннеди не любил студентов из Глазго и называл этот город адской бездной, в которой кишмя кишат виги.

Что до великого математика Грегори, он также «постоянно сквернословил», бегал за юбками, «пил бесстыдно и чрезмерно», затевал драки и выходил из них победителем, двинув своему противнику коленом ниже пояса. Что было еще хуже, «он не стесняясь объявлял, что ему нет дела до религии… Пусть объяснит, где и от кого он хоть раз принимал таинство причастия, потребовало следствие». Однако прежде чем успели вынести приговор сему образцовому шотландскому мужу, он сбежал в Оксфорд, и все усилия городского совета по его задержанию пошли прахом.

Чистка дошла даже до школьного учителя из Кэнонгейта Джорджа Бернета. О нем говорили, что «обычно вечером по субботам он играл в карты с теми, кто все это время только и делал, что насмехался над правительством — и все это до двенадцати часов ночи». Он научил своего сына Александра «хлопать в ладоши от радости, когда кто-либо при нем произносил имя короля Якова, и пугаться и хмуриться при упоминании короля Вильгельма и делать вид, будто он не слышит его имени». Бернет возразил на это, что, поскольку крошка Алекс еще не умеет говорить, судить о его мотивах затруднительно.[214]

* * *

Закончив чистку университета, Рул возглавил его сам. Своего сына, на тот момент еще студента, он делал профессором древнееврейского языка. Революционное правительство выделило деньги на создание новых кафедр богословия и стипендии для студентов, чтобы превратить университет в пресвитерианскую семинарию. Чему пресвитериан не научили три десятилетия существования в подполье, так это терпимости. Генеральная ассамблея, собравшаяся в 1694 году в Эдинбурге, перечисляла грехи, которые встречала повсеместно: «Ежечасно Бога бесчестят неверием и богохульствами, которые процветают… в виде богохульного и праздного сквернословия, в несоблюдении Божьих дней, небрежении и презрении к религиозным упражнениям, распутстве, супружеских изменах, пьянстве, богохульстве и других мерзких и отвратительных грехах и пороках». Приходские священники должны были «грозить Божьим судом подобным злодеям, с тем, чтобы привести их к убеждению об их греховности», в то время как церковные сессии должны «применять дисциплинарные меры в отношении тех, кто вершит все эти возмутительные преступления». Священникам и пресвитерам следовало посещать все дома и проверять, прилежно ли там молятся и наставляют ли детей. Генеральная ассамблея будет неусыпно с оружием в руках стоять на страже морали поколения, усиленного благодаря постам и способного таким образом предотвратить «сугубое недовольство и справедливое негодование Господа».[215]

Столица представлялась особенно порочной. Что замышляли эти пышногрудые девушки, когда гуляли туда-сюда, «будто бы продавая лимоны и апельсины», совсем как Нелл Гвинн в Лондоне? Имелось в виду, что они также «в городе становятся продажными женщинами и воровками». Любая женщина, живущая сама по себе, была объектом подозрений из-за «многочисленных безнравственных поступков и злоупотреблений, которые совершаются одинокими незамужними женщинами, содержащими покои, лавки и погреба». По словам преподобного Джеймса Уэбстера, одного из новых священников, вездесущее дерьмо весьма наглядно символизировало состояние города в целом: «О больших городах в отношении духовного можно сказать то же самое, что и в отношении плотского — воздух в них дурен. Улицы Эдинбурга не так грязны, как сердца его жителей, каждый из которых развращает другого».

В отношении морали столица, казалось, направляется обратно в 1560 год, с тем отличием, что церковные сессии теперь уже не могли разжечь в пастве прежний пыл. Вместо этого самопровозглашенное Общество содействия реформации нравов, собиравшееся ежемесячно в доме Джона Нокса, совало нос во все дела, ставя людям в вину даже простительные грехи, от сквернословия до драчливости. Члены этого общества желали, чтобы отряд констеблей, едва пробьет десять вечера, обходил бы таверны и велел их хозяевам перестать подавать еду и выпивку; это время оставалось по традиции принятым властями вплоть до 1976 года. Даже после этого часа в «дурных и подозрительных домах» или частных апартаментах могли выпивать; констеблям следовало пресекать неподобающее поведение, по крайней мере в воскресенье. И все же весь этот фанатизм, как обычно, растрачивался по пустякам. Среди привлеченных к ответственности был фермер, обвинявшийся в том, что позволил своей семье и прислуге прервать священный отдых Божьего дня и «внести большие бидоны молока в Эдинбург». Жена фермера бросилась на защиту, немного некстати возразив, что «молоко было в маленьких бидонах».[216]

Что до дела двадцатилетнего Томаса Эйкенхеда, студента-медика, повешенного в 1697 году за богохульство, все было гораздо печальнее. Власти приказали провести в книжных лавках обыск с целью обнаружения книг, признанных «атеистическими, ложными, или нечестивыми, или порочными», например, принадлежащих перу Рене Декарта, Томаса Гоббса и Баруха Спинозы. За открытые заявления, содержащие идеи, почерпнутые из этих книг, Эйкенхеда судили согласно двум действовавшим тогда актам о богохульстве. Один из них, принятый в 1661 году, требовал смертной казни; второй, от 1695 года, предписывал наказания различной степени тяжести, от тюремного заключения и покаяния во власянице за первое правонарушение до дополнительного штрафа за второе и смерти только за третье. Ранее юноша ни в чем подобном не обвинялся; тем не менее ему вынесли смертный приговор. Он просил о помиловании по причине «прискорбных обстоятельств [он был сирота] и нежного возраста». Тайный совет соглашался помиловать его только при том условии, что церковь сочтет нужным вмешаться и защитить подсудимого. Генеральная ассамблея в тот момент заседала в Эдинбурге. Она потребовала «решительной казни» с тем, чтобы обуздать «неверие и богохульство, которыми так и кишит эта страна». Лишенного связей Эйкенхеда вздернули — последнего человека, казненного на Британских островах за богохульство.[217]

* * *

В отношении культуры Эдинбурга то, что начала революция, довершила Уния. Однако если революция пользовалась в городе всенародной поддержкой, то Унию не поддержал почти никто. Это была сделка, заключенная между правящими классами Шотландии и Англии, хотя обоим хватило соображения понять, что это не будет прямым завоеванием одной страны другой. Из первого варианта договора был выпущен один пункт, главное условие, выставленное пресвитерианами, соблюдения которого позднее они настоятельно требовали: в рамках Союза им гарантировалось положение официальной религии Шотландии вместе с полным контролем над университетами и школами.

Многие пресвитериане (возможно, главным образом за пределами Эдинбурга) тем не менее были против Унии. Церковь Шотландии к тому моменту, однако, оказалась возглавлена столичными священнослужителями, которые, получив согласие другой стороны с одобренным главным условием, высказывались теперь в пользу Унии. Их предводителем был преподобный Уильям Карстрейрс, священник монастыря Грейфрайерс, а с 1703 года — глава университета, назначенный на эту должность после многих лет, проведенных в правительстве Вильгельма Оранского, для которого он занимался шпионской деятельностью. Имелись и другие влиятельные фигуры: преподобный Дэвид Катбертсон из Сент-Катберта, в прошлом — ковенантер; преподобный Джордж Мелдрам из церкви Трон, также профессор богословия в университете; преподобный Томас Уилки из Кэнонгейта; преподобный Уильям Уишарт из Южного Лейта. Случилось так, что все они были председателями генеральной ассамблеи, один за другим, с 1702 по 1707 год.

Жителям Эдинбурга не было дела до высокой политики: они ненавидели Унию. Пока в парламенте обсуждали договор между двумя странами, на улицах что ни день вспыхивали бунты. Лидер националистической оппозиции, герцог Гамильтон, часто подстрекал народ к мятежу, проходя по Королевской миле. Вокруг него собиралась неспокойная, но все еще благодушная толпа, крича: «Благослови Боже вашу светлость за то, что вы стоите против Унии, защищаете вашу страну», и тому подобное. Распалив в себе патриотизм, они теряли благодушие, если им случалось заметить карету герцога Куинсберри, лорда верховного комиссара королевы Анны, который и продавил идею Унии. Он проносился по улице галопом, с верховой охраной впереди и пыхтевшими позади лакеями, причем последние становились при этом мишенью для зевак, которые бросали в них камни, а также «всевозможные оскорбления, упреки и знаки презрения, которыми имели наглость их осыпать». В данном случае выражение «знаки презрения» служит еще одним эвфемизмом для обозначения экскрементов, лежавших тут и там в переулках и тупичках, которые приходились очень кстати, когда хотелось швырнуть ими в должностное лицо.[218]

Когда в Эдинбург в октябре 1706 года прибыл Даниэль Дефо, тайный агент английского правительства, брожение в обществе сулило крупные неприятности, а, как он сам говорил, «шотландская толпа — наихудшая из всех». Как-то вечером толпа по своему обыкновению приветствовала Гамильтона, шедшего вниз по Хай-стрит. На сей раз на обратном пути толпа забросала камнями городскую гвардию и побила стекла в домах. Дефо писал: «Меня предупредили, чтобы я поберегся и не появлялся на улице». Поднимаясь по лестнице, он слышал, как в кучке громил говорили: «Вот один из английских псов».

Той ночью толпа попыталась вломиться в апартаменты сэра Патрика Джонстона, лорд-мэра и политика, стоявшего за Унию. Как писал Дефо, «толпа поднялась по лестнице к его двери и принялась взламывать ее кувалдами, но, похоже, не преуспела». Отважный лорд-мэр предоставил разбираться со всем своей жене. «Его испуганная супруга распахнула окно, держа в руке две свечи, чтобы ее можно было сразу узнать, и закричала: „Ради бога, позовите охрану!“» Проходивший мимо аптекарь увидел, что она оказалась в беде, и пошел в караульное здание, находившееся посередине улицы. Офицеры отнеслись к делу весьма безразлично из страха перед толпой. Дефо воспользовался возможностью проскользнуть в собственные комнаты, и все же беспорядки были еще далеко не закончены: «На улице я был недолго, но успел услышать страшный шум и увидеть огромную толпу, шедшую вверх по Хай-стрит с барабанщиком во главе. Они сквернословили и кричали: „Шотландцы встанут как один! Нет Унии, нет Унии! Английские псы!“ и так далее». К тому моменту переполох охватил весь город, и везде загасили огни, боясь спровоцировать акты вандализма. Городскую гвардию «оскорбляли и забрасывали камнями на месте». Это продолжалось несколько часов. «Шотландцы — бесчувственный, непокорный и ужасный народ», — заключил Дефо.[219]

И все же они не смогли остановить подписание договора. Когда этот договор 1 мая 1707 года вступил в силу, Эдинбург был подавлен. Старший сын Куинсберри, Джеймс, устроил в семейной резиденции в Кэнонгейте небольшое празднество с торжественным обедом. Этот наследник титула и земель, которые ему в итоге так и не разрешили получить, страдал гигантизмом и был помешан на убийствах; его постоянно держали под замком. В отсутствие отца, уехавшего по случаю подписания договора в Лондон, Джеймсу удалось вырваться на свободу. Он поймал и убил поваренка, а затем зажарил его на вертеле. Когда он сел за свою кошмарную трапезу, преступление было раскрыто. Народ говорил, что такой сын — Божье наказание герцогу за ту роль, которую тот сыграл в подписании договора об Унии. В остальном же событие было отмечено лишь несколькими формальностями. Утром колокола собора прозвонили мелодию «К чему мне грустить в день моей свадьбы?», пушки замка дали залп. И только.[220]

* * *

Праздновать Эдинбургу действительно было нечего. Уния означала, что правительства Шотландии более не существует, а правительство было одной из двух движущих сил экономики города. Другой была торговля, но она сильно пострадала и фактически замерла во время гражданских войн и оккупации страны Кромвелем. Хотя ей и удалось впоследствии немного оправиться, внешние силы продолжали препятствовать. При Якове IV у Шотландии и Англии успел сложиться общий рынок, однако ко времени правления Карла II англичане опять решили выдавить шотландцев. Между странами Европы в целом росли соперничество и враждебность. В мире коммерции состояние вечной войны нашло отражение в политике меркантилизма, которая включала в себя протекционистские меры в отношении собственных коммерсантов и, где это было возможно, борьбу с зарубежными конкурентами. Здесь можно заметить, что именно этим эдинбургские купцы всегда и занимались. Однако Эдинбург (и Шотландия) представлял собой лишь крошечный элемент системы международной торговли. Когда тем же оружием обзавелись более крупные города и страны, у меньших не осталось никаких шансов.

Отчасти введение политики меркантилизма было вызвано колониализмом. Каждая европейская страна стремилась прибрать к рукам товары из заморских владений. Шотландия попыталась вступить в игру, основав колонию в Дарьене в 1698–1700 годах, и сразу же вылетела с треском. В остальном ее торговля с колониями состояла в контрабандном ввозе товаров на английские территории в Америке. После 1707 года подобная торговля стала легальной, но Эдинбургу это не помогло. Кратчайший маршрут через Северную Атлантику пролегает по «большой дуге», и по этой траектории расстояние от Виргинии или Массачусетса до Шотландии меньше, чем до Англии. По не вполне понятным причинам торговля велась через Глазго, а не через Эдинбург; возможно, потому, что Эдинбург не боролся за нее, довольствуясь старыми надежными торговыми связями с Европой, достаточно выгодными, но вряд ли способными обеспечить резкий скачок экономического развития. Подобное отношение к делу было очередным следствием устаревшего самодовольства городских купцов. Именно оно положило начало коммерческому, а затем и индустриальному превосходству, которое позволит западу Шотландии на протяжении всего XIX века и до конца XX опережать восток.

Несмотря на то, что торговлю с Англией стало можно вести свободно, только из-за одного этого процветать она не начала. На общебританском внутреннем рынке, который под охраной пошлин работал на протокапиталистических принципах, качество и цена шотландских товаров приобрели особое значение. Добыча угля в Лотиане (главная индустрия региона) шла тяжело. Высокая себестоимость этого угля делала его слишком дорогим для продажи в Англии. Наоборот, из Ньюкасла поставляли уголь в Шотландию. Шотландский текстиль по качеству был ниже привозного и оставался таковым, так как его производили для себя, а не на экспорт. Он не мог конкурировать с превосходившей его по качеству английской продукцией. Производство ткани в Ньюмиллзе рядом с Хаддингтоном, в которое эдинбургские купцы вкладывали деньги на протяжении полувека, было ликвидировано к 1711 году.

Дела в Эдинбурге шли плохо. В 1709 году в казне кончились деньги: «поскольку доходы этого славного города в значительной мере упали, он не в состоянии выплатить долги торговцам». Городской совет постановил, что «всем следует остерегаться трат, не являющихся необходимыми, а что касается общественных работ, проводить следует только те, что совершенно неизбежны». В 1714 году один из сторонников Унии признал, что «поистине, Эдинбург при заключении Союза пострадал, как и, в определенной мере, окружающие земли, обеспечивавшие его существование, поскольку теперь и потребление, и занятость торговцев уже не те, что прежде». Лорд-мэр сэр Роберт Блэквуд писал члену парламента Патрику Джонстону о неиссякаемом эдинбургском национализме: «Неудивительно, что обитатели этого места настроены так враждебно; с момента заключения Союзного договора они только и делали, что прозябали, их глас — глас целой нации, как всем известно». В 1715 году, когда Шотландия попыталась обрести свободу, лорд-адвокат сэр Джеймс Стюарт опасался, что скорее всего главные беспорядки произойдут именно в столице, из-за «упадка всякой торговли и улиц, увешанных бесконечными объявлениями» [то есть объявлениями о продаже домов].[221]

Позднее Адам Смит, отец экономики, в свое время поддерживавший Унию, вспомнит 1707 год и напишет: «Ничто не кажется мне более понятным, чем недовольство, какое испытывали шотландцы в то время. Все сословия единодушно проклинали меру, столь противоречащую их непосредственным интересам». Еще позднее Роберт Чеймберс так будет вспоминать этот спад в своем труде «Традиции Эдинбурга» (1824): «С момента заключения договора до середины века существование города было совершенно пустым и бессодержательным. Атмосфера уныния и подавленности окутала его. Коротко говоря, это время можно назвать черными днями Эдинбурга».[222]

Население города каждый год 10 июня выходило на публичное шествие в честь дня рождения претендента на престол, которого поддерживали якобиты, сына Якова VII, также носившего имя Яков и известного как Старший Претендент. С каждым годом толпа становилась все многочисленнее. В 1712 году на улицах исполняли под аккомпанемент повстанческие песни и открыто пили за реставрацию законной династии Стюартов. Вдоль побережья у Лейта корабли поднимали флаги со старым королевским гербом, а ночью на Хай-стрит и на Седле Артура жгли праздничные костры. В 1713 году была поставлена символическая коронация Якова и сожжено изображение Ганноверского дома. В 1714 году правительству пришлось запретить собрания в общественных местах, и опять отдали распоряжения о закрытии таверн в десять вечера. Королева Анна была еще жива, но оставалось ей уже недолго. В августе она умерла, и королем Великобритании был провозглашен немец Георг.[223]

* * *

6 сентября 1713 года якобиты подняли над Марсовым холмом в Абердиншире штандарт Старшего Претендента. В сентябре лорд верховный судья Шотландии, верный сторонник Унии Адам Кокберн из Ормингстона, получил в Эдинбурге тревожное послание от своей сестры. Ее муж, противник Унии, доктор Уильям Альберт, проговорился, что в столице должна произойти попытка переворота. Кокберн послал предупредить магистрат и военных. Магистрат вызвал городскую гвардию, в замке была усилена охрана.

Заговорщики-якобиты, собиравшиеся штурмовать дворец, тем временем пили за будущий успех в городе и его окрестностях. До установленного места встречи в Грассмаркете добралось человек сорок. Их план отчасти напоминал тот способ, каким юный Уильям Фрэнсис взял замок для Роберта Брюса четырьмястами годами ранее: они собирались вскарабкаться по обрыву и перелезть через стену с помощью веревочной лестницы. Беда была в том, что лестница, предоставленная доктором Артуром, оказалась недостаточно длинной. Теперь якобиты ждали Чарльза Форбса, чтобы тот принес лестницы подлиннее. Однако Форбс продолжал пить и пришел только тогда, когда все уже было кончено.

В 11 часов Джон Томсон, один из четырех часовых охраны замка, подкупленный заговорщиками, крикнул, что им следует поторопиться, потому что его через час должны сменить. Решено было не ждать. Томсону велели спустить по стене заранее выданную веревку с грузом, которую предполагалось привязать к абордажному крюку, закрепленному на веревочной лестнице; он должен был поднять крюк, заклинить его таким образом, чтобы тот выдержал вес лестницы — и можно начинать штурм. Оказалось, что лестница действительно короче, чем нужно, на шесть футов. Джон Холланд, еще один подкупленный часовой, в панике начал торопить Томсона. Томсон решил больше не испытывать судьбу. Он крикнул якобитам: «Будьте вы прокляты! Вы погубили и себя, и меня! Идет смена, о которой я вам говорил. Я больше ничем не могу помочь». С этими словами он выпустил крюк. Томсон и Холланд закричали «Враги!» и выпалили из мушкетов. Якобиты поняли намек, спустились со скалы и разбежались в разные стороны. Тех, кто пришел позже, задержал патруль, направленный магистратом.

Сэру Джорджу Уоррендеру из Лохэнда, лорду-мэру и члену парламента, едва удалось удержать город под контролем. Он писал в Лондон и просил прислать войска, сообщая, что «если бы не наша городская гвардия, в этот тяжелый для нас час заговорщики были бы хозяевами замка, а мы оказались бы в огромнейшей опасности, и тем самым власть над городом была бы вырвана у нас из рук и передана нашим врагам». Ответа не было. Складывалось такое впечатление, что Лондону нет никакого дела до Шотландии даже в эту суровую годину.

В следующем месяце Уоррендер, будучи в Файфе, стал свидетелем еще одного удара якобитов — который на сей раз достиг цели. Мятежники захватили все гавани на северном берегу залива Форт. К ночи они принялись переправляться через залив в Восточный Лотиан в маленьких лодках, по водам, которые должен патрулировать королевский флот. Их предводитель Уильям Макинтош из Борлума собрал силы в Хаддингтоне и пошел маршем на столицу. Он направился в Лейт и занял кромвелевскую цитадель. В итоге Макинтош собирался повернуть на юг и присоединиться к остальным повстанцам, что и сделал, оставив в Лейте только тех, кто упился вусмерть, разграбив корабль, груженый бренди. Эдинбургу больше ничто не грозило. Просто удивительно, как часто (и насколько часто именно из-за выпивки) якобиты проигрывали, несмотря на то, что победа, казалось бы, уже была у них в руках. В данном случае они в конце концов, вместе со своими английскими союзниками, потерпели окончательное поражение в битве при Престоне в Ланкашире.[224]

* * *

Якобитам после этого пришлось уйти в подполье, и они забрали с собой все лучшее, что имелось в культуре Эдинбурга. Это нанесло столице очередной удар. Происходившее тогда едва ли свидетельствует в пользу распространенной среди историков точки зрения, согласно которой до того в Эдинбурге не было никакой культуры; она просто прозябала, ожидая заключения Союза, чтобы пробудиться к жизни. В действительности все было наоборот: несмотря на тяготы, город поддерживал свое культурное развитие на поразительно высоком уровне до конца XVIII века. В 1707 году он в очередной раз погрузился во тьму столь же глубокую, как и во время кромвелевской оккупации, — но на этот раз более продолжительную.

Могла ли культура Эдинбурга выжить вообще? Судьба ее висела на волоске. Парламент, источник материальной поддержки, последовал за королевским двором в Лондон. Интеллектуалы эпохи Реставрации были либо мертвы, либо немощны. Сибболд был еще жив, хотя теперь, как никогда раньше, стремился к спокойной жизни. Такие, как он, обнаружили себя опять под гнетом угрюмых кальвинистов. Городские священники произносили напыщенные речи, направленные против ереси и порока, и прежде всего — против театра.

Это были те самые люди, которые спустя тридцать лет отказали Давиду Юму в должности профессора этики в Эдинбурге из-за его скептицизма. После чистки университета, произведенной в 1690 году, не было никакой гарантии, что научная жизнь может возродиться. Возглавивший университет Карстейрс начал реформировать его по голландскому образцу, но умер в 1715 году, не успев завершить начатое. Самым значительным нововведением было то, что он назначал профессоров-специалистов вместо регентов, преподававших курс целиком. Однако медицинский факультет был основан только в 1726 году. Что касается гуманитарных наук, там аналогичный новый факультет открыли в 1707 году — факультет общественного права. Его первый декан, юнионист и карьерист Чарльз Эрскин, использовал свой пост в качестве предлога для более приятных занятий, например, таких, как путешествия по Европе. Он почти не пытался преподавать, и шотландские студенты продолжали ездить в Голландию до конца века.[225]

По крайней мере, Питкэрн перед смертью, постигшей его в 1713 году, успел передать эстафету своему протеже Томасу Раддимэну, которому суждено было стать ведущим латинистом своего времени, а также хранителем Библиотеки адвокатов. Он испытывал перед гуманизмом эпохи Ренессанса такое почтение, что выпустил свою редакцию труда Джорджа Бьюкенена «Opera Omnia», даже несмотря на то, что этот старый пресвитерианин-радикал символизировал все, чего Раддимэн страшился и ненавидел; отчасти он и взялся за это из ненависти, стремясь очернить репутацию Бьюкенена, даже превознося его знание латыни. Раддимэн вернулся еще глубже, во времена Макаров, издав перевод вергилиевой «Энеиды» Гэвина Дугласа. Он приложил к поэме длинный глоссарий, объем которого делал его фактически словарем старого шотландского языка. Он был из тех ученых, что помещают свои соображения в примечаниях: в примечаниях утверждалось, что в Шотландии имелся корпус классических текстов, равноценных среднеанглийской литературе Джеффри Чосера и Джона Гауэра. Только греческая или латинская литература превосходила художественные богатства, заключенные в этом корпусе текстов — и во всяком случае он сам точно превосходил слабую, жалкую английскую литературу. И вот теперь, когда образованные люди стали подражать южному произношению, прекрасный язык стал превращаться в диалект языка вульгарного. Тем не менее Раддимэн добавил камень в здание литературного престижа, которое шотландцам еще предстояло возвести к концу XVIII века.

Весьма показательно, что в Эдинбурге сохранилось издательское дело. Лучшие печатники Роберт Фрибэрн и Джеймс Уотсон также принадлежали к якобитскому подполью. Фрибэрн был сыном лишенного сана священнослужителя епископальной церкви, которому приходилось зарабатывать на жизнь, продавая книги (хотя в итоге он и стал епископом Эдинбурга). Юный Роберт был одним из тех сорвиголов, которым удалось столь талантливо провалить захват замка в 1715 году. Тогда он бежал из страны, однако к 1722 году вернулся, чтобы снова заняться торговлей. Он выпустил Бьюкенена под редакцией Раддимэна, затем опубликовал «Историю Шотландии» гуманиста XVI века Роберта Линдсея под собственной редакцией, предварив ее дидактическим предисловием, в котором цитировал из этого труда то, что повествовало о «великих и славных качествах», которые «следует применять на благо общества» и которыми надо руководствоваться «на тернистых путях добродетели». Это был мост между Ренессансом и Просвещением.

Что до Уотсона, его первым проектом была книга Гарри Мола «История пиктов» (1706). По современным меркам она не представляет большой ценности, и все же в ней содержалось положение, принятое сегодня, но новое для своего времени. Оно состояло в том, что древние каледонцы, бритты и пикты происходили от одного племени, поэтому Шотландия может гордиться тем, что история ее народа уходит в глубь веков, в дописьменные времена. В этой книге также в очередной раз утверждалось принятое у якобитов мнение о том, что Шотландией всегда правила одна династия. Роялистская традиция, потерпевшая в 1688 году поражение в политическом смысле, продолжала процветать в культуре, и именно благодаря ей культура Шотландии благополучно перешла в XVIII век. Филистеры-пресвитериане, с их недоверием к светской науке, не могли состязаться с ней и не хотели. Уотсон продолжал переиздавать Уильяма Драммонда из Готорндена и сэра Джорджа Маккензи из Роузхоу. Он использовал эдинбургские газеты для того, чтобы рекламировать стихи на шотландском, все еще существовавшие в виде рукописей или неизвестные по другим причинам. Он выпустил три тома этих стихов под названием «Избранные комические и серьезные шотландские стихи» (1706–1711). Эта первая в истории печатная антология стихотворений «на нашем собственном родном шотландском диалекте» познакомила читателя со «старой литературой». Уотсон сам взялся за перо с тем, чтобы засвидетельствовать свое почтение стандартам раннего шотландского книгопечатания. Его упадок, писал он, шел рука об руку с неверностью Стюартам.[226]

* * *

В остальном культура Эдинбурга удалилась за закрытые двери, в частные клубы, где за совместными обедами участь нации оплакивали со все более мрачным видом, а патриотические чувства разгорались жарче и жарче с каждым опрокинутым стаканом. Выпивка, однако, может и не мешать глубоким раздумьям, и этим клубам было суждено стать движущей силой Просвещения. С тех пор они продолжали играть важную роль в общественной и интеллектуальной жизни города.

Среди них был Приятный клуб, названный так, «потому что ни один обладающий заносчивым и драчливым нравом не мог пользоваться привилегией быть его членом». Этот клуб был учрежден для того, чтобы молодые люди, занимавшиеся литературой, могли читать свои работы вслух и обсуждать их. Выделив деньги на публикацию трудов одного из своих членов, Аллана Рамсея, клуб подарил Эдинбургу одного из выдающихся писателей города. Происхождения (для писателя) Рамсей был весьма необычного: он родился в ничем не примечательной удаленной шахтерской деревушке Лидхиллс в Ланаркшире. Он остался сиротой, и приемный отец отдал его в подмастерья к изготовителю париков. Этим ремеслом Рамсей и занимался на Грассмаркете. Он стыдился своего скромного происхождения; возможно, именно это подсказало ему сочинять версии произведений Горация, не имеющие особого исторического или художественного значения, просто для того, чтобы доказать, что он на это способен, даже и не зная латыни.[227]

Однако в конце концов, после завершения ученичества, Рамсею удалось оставить ремесло и заняться книготорговлей. Он держал лавку на рынке Лакенбут, которая была также и чем-то вроде литературного общества. В ней располагалась первая в Британии библиотека, действовавшая по системе абонемента. В 1720 году он способствовал открытию школы рисунка и живописи, академии Святого Луки, созданной по образцу Академии Святого Луки в Риме. Не в последнюю очередь он сделал это ради сына, которого также звали Аллан. Тому было шестнадцать лет, он обещал вырасти отличным художником; ему было суждено стать основателем шотландской портретной школы эпохи Просвещения. Последним и самым дорогим проектом Рамсея-старшего был театр, открытый в тупике Каррабберс в 1736 году и просуществовавший, правда, недолго, закрывшись под давлением пресвитерианской общественности Эдинбурга. Рамсей был возмущен тем, как «обедняют и отупляют этот славный город, запрещая все, что служит вежливости и добронравию». Он подозревал, что это грязное дело творят по указке лиц, скрывавшихся в «бледной тени университета». Около 1740 года он отошел от дел и построил себе на холме Кастел-Хилл восьмиугольный дом, который стоит до сих пор и известен под названием «Гусиного пирога».[228]

Значение фигуры Рамсея для культуры Шотландии состоит не столько в качестве его поэзии, сколько в многогранности. Своим творчеством он как бы перебрасывает мост между классическими текстами Макаров и романтическим возрождением шотландской поэзии, хотя его труды и уступают лучшим образцам того и другого. С лингвистической точки зрения его тексты еще не изучались. Тематический репертуар его произведений неширок; лучше всего ему удавались комические стихи. Одно из известных стихотворений — элегия на смерть Мэгги Джонстон, хозяйки таверны в Брантсфилде:

Старая коптилка! Облачись в траурные одежды,

Пусти слезу, подобную майской росе.

Простись с прекрасным пивом,

Что мы с жадностью поглощали

Так, что она едва успевала его варить,

Но, ах, та, что варила его, мертва.

Даже в пародийно-элегическом стиле Рамсей откровенно пишет о физиологических отправлениях, и под его пером эдинбургская муза приобретает весьма определенный аромат:

Напившись, мы продолжали пить и болтать,

Пока мы оба не начинали таращить глаза и зевать,

Мочиться и блевать, рыгать и булькать горлом,

Изрядно навеселе, ничего не скажешь;

Тогда мы, пьяные,

Рассказывали друг другу старые потешные истории.[229]

Достижением Рамсея было обновление шотландского литературного языка, шедшее из уст народа — раз уж люди образованные перестали обогащать его по-ученому. Огромному корпусу народных песен в будущем было суждено вдохновлять не только шотландцев, например, Роберта Фергюссона и Роберта Бернса, но и иностранцев, Гайдна и Бетховена. Рамсей был первым, кто предпринял осознанную попытку сохранить это богатство для потомков. Он начал записывать народные песни и подражать им, пусть и не всегда так точно, как его последователи. Однако он заслуживает уважения за то, что показал, как язык этих песен, их жанры и метрика могут плодоносить по сей день.

* * *

Культура Эдинбурга могла и дальше продолжать развиваться подобным уютным, провинциальным образом, если бы не очередное великое возмущение: осенью 1745 года город заняли принц Чарльз Эдуард Стюарт и его армия якобитов. После опасного вояжа из Франции принц почти в полном одиночестве высадился в горных районах Шотландии, однако под его знамя тут же поспешили встать верные Стюартам кланы. Он пошел на Эдинбург и, приблизившись, направил к городскому совету гонцов с требованием сдаться. Он описал все подробно: городской совет должен открыть перед ним ворота, в этом случае принц обещал сохранить все права и свободы. Если же, напротив, принцу окажут сопротивление, за последствия он не отвечает; альтернативой сдаче был штурм и разграбление — об этом не писалось, но и так было понятно.

Сэр Джон Коуп, представитель английского правительства в Шотландии, с большей частью своих войск находился на севере, пытаясь подавить восстания там. Принц Чарльз просто избежал столкновения с ним. На тот момент войска Коупа плыли обратно из Абердина, и в столице оставался один-единственный полк. Он был размещен в Колтбридже (современное название — Роузберн), деревушке, где большая дорога с запада пересекала Уотер-оф-Лейт. Офицеры были заняты обсуждением тактических вопросов, когда услышали доносившиеся с открытой местности дикие вопли; они подумали, что это якобиты. Население города в изумлении смотрело, как солдаты снялись со своих позиций и разбили на ночь новый лагерь в Лейт-Линксе. «Легкая победа при Колтбридже» показала, что британская армия под Эдинбургом воевать не собиралась.

Столица была взята 16 октября хитростью. Основные силы якобитов ждали на западных подступах к городу. После наступления темноты принц Чарльз отправил вождя горцев Дональда Кэмерона из Лохиэля с восемьюстами воинами в обход, на восток. Они заняли позиции у ворот Незербау и изготовились. У кого-то из городской охраны хватило ума приоткрыть ворота, чтобы выпустить карету. Горцы бросились в город. С кличами, леденящими кровь, они ринулись по Хай-стрит к гвардейской казарме. Эдинбург пал.

Впоследствии горцев уняли и обязали вести себя дисциплинированно. Принц Чарльз хотел произвести впечатление правителя, который прибыл в Эдинбург не как завоеватель, но как регент законного монарха. Он заявил: «Я пришел спасти, а не разрушить». В полдень следующего дня Лохиэль официально занял город от имени принца Чарльза. Под колокольный звон собора Святого Жиля он построил своих людей на Хай-стрит. У Креста главный глашатай в сопровождении других герольдов из Лайон-Корта в их великолепной форме провозгласил королем Якова VIII, затем зачитал документ о его намерениях. В толпе в белом платье сидела на коне леди Мюррей из Браутона, супруга секретаря принца, с обнаженной шпагой в руке, и раздавала народу белые кокарды. Был дан салют; волынщики заиграли пиброх. Впервые за семьсот лет на склоне Замкового холма можно было услышать гэльский язык. Среди пришедших с принцем горцев был знаменитый бард Аласдэр Макмайстер Аласдэр, который бросил службу в качестве школьного учителя в Арднамурхане, чтобы присоединиться к войскам принца (и научить того его собственному языку). По этому случаю он сочинил стихотворение:

’S iomadh àrmunn, làsdail, treubhach

An Dùn Eideann, ann am bharail.

Я прекрасно знаю, что в Дун-Эйдине (Эдинбурге)

Множество доблестных отважных героев.[230]

Затем последовали торжества по случаю вступления в город принца Чарльза. В горском наряде стоял он в Кингс-Парке, чтобы народ мог взглянуть на него, затем сел в седло и отправился к резиденции Холируд. Толпа радостно приветствовала его и жалась поближе, стремясь прикоснуться к принцу — вышло настоящее триумфальное шествие. У ворот Святого Креста он спешился и был введен в дом своих отцов Джеймсом Хелберном из Кита, ветераном 1715 года, державшим в вытянутой вверх руке обнаженную шпагу. Празднество продолжалось всю ночь. Толпы бродили по улицам, собирались перед дворцом и аплодировали всякий раз, как принц появлялся у окна.

В тот вечер принц Чарльз узнал, что Коуп высадился в Дунбаре. Он приготовился к испытанию сил. Утром 20 сентября он провел смотр своим войскам в даддингтонском лагере под звуки волынок. Уверенным голосом он произнес воодушевляющую речь, обнажил шпагу и сказал солдатам, что готов к бою. С божьей помощью он пообещал сделать шотландцев свободными и счастливыми.

Предполагалось, что Коуп направляется в Транент, чтобы занять позиции на невысоких холмах между этой деревней и столицей. Горцы решили опередить его и достигли Транента еще до заката. Они разбили лагерь прямо на жнивье окружавших деревню полей, защищенные от холода туманной ночи лишь своими пледами. Их предводители толковали о тактике, а принц Чарльз в приподнятом настроении обедал супом и мясом в местной гостинице. Хозяйка спрятала столовые приборы от горцев, так что принцу и его людям пришлось есть по очереди двумя деревянными ложками.

Согласно новым сведениям Коуп наступал с севера, по низине, лежавшей между Сетоном и Престонпенсом. Британские солдаты разбили лагерь по сторонам дороги, соединявшей оба населенных пункта, и разожгли по периметру своего бивуака костры. С одной стороны они были защищены морем, с другой — болотом. Позиция была выбрана удачно. Неожиданно вставшую таким образом перед шотландцами проблему помог решить сын местного фермера, который предложил горцам показать неохраняемую тропинку, ведущую через болота. В ночи горцы, общим числом тысяча двести человек, проползли гуськом по этой тропинке и построились в двадцати ярдах от противника, который не только не оказал им сопротивления, но даже их и не заметил.

К тому моменту, как люди Коупа углядели опасность, было уже слишком поздно. Он едва успел построить свои силы в боевом порядке, прежде чем на его отряд с «ужасным ревом» обрушились горцы. Пехота Коупа находилась в центре, кавалерия во флангах. Горцы били лошадей по носам, те бесились и рушили строй. На одном фланге тринадцатый полк легких драгун не смог сделать ни единого выстрела. На другом четырнадцатый полк драгун выстоял полминуты, повернул и, смяв отряды прикрытия, бежал, обойдя артиллерийские батареи; артиллеристы к тому времени тоже бежали. Пехота в центре оказалась без поддержки и была перебита. Победа якобитов в битве при Престонпенсе внезапно поставила под угрозу существование Соединенного Королевства.

Воодушевленный принц Чарльз обосновался в королевской резиденции Холируд и начал вести себя как правитель Шотландии, назначал губернаторов захваченных городов, отдавал распоряжения о сборе налогов. Большинство его дней проходило по устоявшемуся распорядку. В девять утра он встречался со своим советом, состоявшим из дворян-якобитов, вождей горных кланов и советников, прибывших из Франции. Закончив дела, они выходили на улицу под звуки волынок. Затем гвардейцы сопровождали принца туда, где стояли лагерем войска, на дальнюю сторону Седла Артура. Принц учинял смотр войскам, затем возвращался в резиденцию и принимал у себя в гостиной дам. Ужин с большим числом приглашенных также проходил под музыку. Затем устраивали бал.

Это были легендарные вечера, которым суждено остаться в народной памяти еще и потому, что на них присутствовали красавицы-якобитки, придававшие очарование мужской компании. Принц Чарльз «был весьма жизнерадостен и принял участие в танцах, таких, как менуэты и горские рилы, а также в одном стратспее».

Уже в изгнании, которое впоследствии ожидало их всех, один из спутников Чарльза вспоминал:

«Принц отправился посмотреть на то, как танцуют дамы, сделал их танцу и грации несколько комплиментов и ушел к себе. Несколько дворян последовали за ним и сказали, что знают, как он любит танцевать, и что бал задуман для него, для его развлечения. „Это чистая правда, — ответил принц. — Я люблю танцы, и мне приятно видеть, как развлекаетесь вы и ваши дамы, но я теперь должен танцевать под другую музыку, и, пока не закончу, никакой другой танец танцевать уже не буду“».[231]

Глава пятая

«Город N-бург» (Норман Маккэг)

Двадцать третьего февраля 1827 года в Эдинбурге состоялся благотворительный обед, устроенный Театральным фондом для сбора средств в пользу престарелых и больных актеров. Организовал его Уильям Мюррей, управляющий Королевского театра Эдинбурга; на роль председателя тем вечером он пригласил большую знаменитость, сэра Вальтера Скотта, который был весьма востребован везде, где возникала необходимость в остроумных речах. Возможно, триста билетов на этот обед удалось продать именно потому, что на нем должен был присутствовать «Великий неизвестный». Один из гостей описал его так: «Он держится очень прямо, не жестикулирует и выглядит при этом, как заметил один мой остроумный друг, подобно статуе. Он не особенно разговорчив, но полон той откровенности и невыразимого очарования, которые придают собранию непринужденность и поднимают настроение». Скотт был рад помочь Мюррею, поскольку любил театр и посещал представления, когда только мог. Долгое время пресвитериане относились к театру с неодобрением, и его теперешнюю популярность, вероятно, можно приписать именно Скотту, родному сыну Эдинбурга, который стал главным законодателем мод в том, что касалось культуры.

Этому обеду суждено было запомниться отнюдь не как благотворительному мероприятию. Именно тогда сэр Вальтер перестал быть Великим неизвестным и в первый раз во всеуслышание признался, что является автором цикла «Уэверли». Эти романы сделали его самым знаменитым автором своего времени в Шотландии, Британии, Европе и Америке. Странно то, что ни в одном из них, начиная с самого первого, «Уэверли» (1814), не было на титульном листе указано имя автора; все печатались анонимно. Очевидно, сэр Вальтер Скотт, поэт, ученый, адвокат и прежде всего джентльмен, считал, что ему было что терять. Его репутация пострадала бы, если бы он унизился до того, чтобы его именем были подписаны подобные романы, которые на протяжении значительной части истории не воспринимались обществом всерьез и на которые кое-кто все еще смотрел как на нечто не слишком респектабельное. Романы, например, возбуждали страсти в юных девушках, которым еще предстояло научиться в должной степени владеть собой. Продавались сочинения Великого неизвестного отменно, но каждый следующий роман так и оставался подписанным «от автора „Уэверли“».

Тем не менее, когда Скотт поневоле признался в авторстве этих романов частным образом, его тайна стала секретом полишинеля. Это произошло после финансового краха, постигшего его издателя Арчибальда Констебла в 1825 году. Поскольку сэр Вальтер был держателем значительного количества акций издательства, он сам оказался под угрозой разорения. Его адвокат Джон Гибсон в ходе печального совещания в Банке Шотландии с разрешения Скотта открыл директорам, кто в действительности является автором цикла «Уэверли»; банк согласился с тем, что этот человек может отвечать по своим обязательствам или хотя бы получить кредит, чтобы выплатить долг из гонораров за уже опубликованные произведения и те, что еще будут напечатаны. Сэр Вальтер избежал банкротства, однако ему пришлось до конца своих дней упорно трудиться, чтобы погасить задолженность. Эта работа подточила его силы и в конце концов погубила. Ко времени своей смерти в 1832 году он, однако, более или менее сумел расплатиться с долгами.

Даже после сделки с банком широкая общественность продолжала оставаться в неведении относительно авторства цикла «Уэверли». Однако Скотт уже и сам был не против распрощаться с анонимностью: «Шутка затянулась, я устал». Теперь раскрытие инкогнито было делом времени, хотя в дневнике он и настаивал, что не собирается объявлять о своем авторстве на благотворительном обеде Театрального фонда. Еще одним почетным гостем, сидевшим во главе стола, был судья Александр Маконочи, лорд Медоубэнкс. В прошлом, будучи членом парламента и консультантом правительства по правовым вопросам, он был склонен к импульсивному поведению. Тем не менее сэру Вальтеру понравился «славный и умный малый», даже несмотря на то, что тот оказался немного «шумным и прямолинейным». Перед тем как сесть за стол, Медоубэнкс спросил: «Как вам вся эта таинственность с авторством романов об Уэверли»? «Уже не нравится, — ответил Скотт. — Кроме того, секрет слишком широко известен». Он подумал, что Медоубэнкс репетирует новую шутку, однако, «вместо того чтобы поддержать пикировку, тот произнес целую речь, в которой всерьез сопоставлял меня с автором Уэверли, и у меня не было возможности увильнуть; мне пришлось бы либо признаться, либо все отрицать, и, пока он говорил, мне пришло в голову, что это самый удачный случай, чтобы признаться».

Медоубэнкс до сих пор предпочитал цветистую риторику, к которой пристрастился еще в начале карьеры. Он завершил речь, раскрывающую тайну сэра Вальтера, такими похвалами в его адрес: «Он создал новую репутацию нашему национальному характеру и обессмертил Шотландию». Герой дня отвечал: «Я теперь судим своей страной, и можно подумать, что я — преступник, которого обвиняет лорд Медоубэнкс… Любые беспристрастные присяжные вынесли бы вердикт „Вина не доказана“. Я готов, однако, признать свою вину».[232]

* * *

Сэр Вальтер пользовался славой во всем мире, однако его соотечественники восхищались им сильнее всех. Он говорил о шотландцах то, чего до него не говорил никто. Это дорогого стоило в стране, где национальное самосознание было еще столь молодым и хрупким. Во времена, когда древняя Шотландия уже ушла в прошлое, а современная Шотландия только рождалась, его достижения выглядели еще более внушительными.

Едва ли найдется хоть один шотландский роман, который не начинался бы парафразом подзаголовка самого «Уэверли» — «Шестьдесят лет назад». В предисловии сэр Вальтер объяснял: «Нравы общества в северной части острова ко времени описанных мною событий дали мне возможность сделать несколько любопытных противопоставлений. Они смогли внести разнообразие в рассказ и оживить нравственные уроки, которые я склонен считать самой важной частью своего плана».[233]

Этот труд весьма неоднозначен, как и подлинные события 1745 года, о которых он повествует. Они многое значили для Скотта, и в своем романе он стремился осмыслить и определить их истинное значение. Пропитанный культурой якобитов, он как никто мог бы описать драму принца Чарльза Эдуарда Стюарта, начиная с момента, когда тот поднял свой флаг при Гленфиннане, до бегства по вересковой пустоши после катастрофы у Куллодена. И все же сэр Вальтер рассказывал историю совсем другую.

Действие романа начинается в Англии. Главный герой (или антигерой) Эдуард Уэверли — молодой офицер, происходящий из старинного семейства роялистов. Его направляют в Шотландию. С рекомендательным письмом он посещает стойкого сторонника дома Стюартов, барона Брэдвордина, в его замке Тюлли-Веолан. Замок представляет собой унылые руины, олицетворение упадка. Бесплодность движения якобитов наиболее наглядно показана в характере Брэдвордина. Неиссякаемая преданность делу Стюартов сочетается в нем с собственным, щепетильным донельзя (чтобы не сказать педантичным) чувством чести. Это делает его непригодным для какого-либо дела. Так впервые мы узнаем о якобитах, что они потеряли всякую связь с реальностью.

Следующий персонаж, с которым встречается Уэверли, Фергус Макивор, и похож, и не похож на Брэдвордина. Макивор демонстрирует качества, которых мы и ждем от вождя горцев. Он отважен, неустрашим и готов умереть за то, во что верит (как в конце концов и происходит). Однако мы также узнаем, что он человек рассчетливый и, возможно, никогда не выступил бы на стороне Стюартов, если бы не уговоры его хитрой сестрицы. Уэверли приходит в голову, что люди могут становиться якобитами так же, как становятся вигами — для собственной выгоды. Говоря о этом, Скотт не только лишает якобитов романтического ореола, но и делает их менее чуждыми читателю, в особенности, быть может, читателю английскому. Поддерживая проигранное Дело, якобиты могут лелеять столь же честолюбивые надежды, как и их противники, вышедшие победителями. Это означает, короче говоря (гораздо короче, чем повествует долгая история их вражды), что союз Англии и Шотландии может быть удачен — а, по мнению Скотта, так и есть. Этот союз был благом для обеих наций.

* * *

Никто не был знаком с темным прошлым Шотландии лучше сэра Вальтера, никто лучше него не знал, сколько она выстрадала, когда ее правители ушли на юг, сколько боли ей пришлось вынести, когда она пожертвовала своей свободой, подчинившись Англии. У нее имелись и внутренние раны, которые требовалось залечить. В «Уэверли» рассказано об одной из них — расколе между горными районами и Низинами, который ко времени Скотта уже уходил в прошлое. За раскол пришлось заплатить непомерную цену; традиционное общество было разрушено. Сэр Вальтер думал восполнить утерянное и снова объединить Шотландию, взяв за основу горскую культуру, а не культуру Низин.

Эту задачу Скотт мог попытаться решить и в жизни, а не только в литературе — и он приложил все усилия, чтобы это сделать во время визита короля Георга IV в Эдинбург в 1822 году. Это было первое за сто пятьдесят один год посещение правящим королем столицы Шотландии. Сэр Вальтер, занимавшийся постановкой празднества, посчитал, что национальный горский костюм из клетчатой ткани, в отличие от постной пресвитерианской эстетики, будет смотреться великолепно, и оказался прав: это торжество сделало шотландскую клетчатую ткань последним криком моды, и моды весьма живучей. В 1849 году сэр Джон Грэм Дэлйелл писал: «Тридцать или сорок лет назад ни один уважаемый джентльмен не появился бы в килте на улицах Эдинбурга». Он вспоминал о «выражении лиц некоторых дам, изображавших удивление, не лишенное неодобрения, при виде молодого горца, пусть и из почтенного семейства, который появился в килте на званом вечере, где присутствовал и я». Короче говоря, килт предназначался для изящных, красивых, беззаботных юношей, но не для стариканов с брюшком и артритом. Торжества, организованные Скоттом, давно прошли, но парадный национальный шотландский костюм, доведенный им до совершенства, еще долго продолжал жить в народной памяти. И правда, шотландка то выдвигалась на передний край моды, то отступала, но она по-прежнему сохраняет актуальность. Эдинбург 1822 года создал тот образ шотландца, который до сих пор хорошо известен и у себя на родине, и во всем мире.[234]

Недавнее прошлое самого города послужило сюжетом другого романа, одного из лучших у Скотта, «Эдинбургская темница» (1818). Этот роман также начинается со стандартной формулы летописца: «Времена изменились лишь в том, что касается быстрой передачи знаний и сведений между отдельными частями Шотландии. На это теперь уходит не более двадцати или тридцати лет…».[235] Движущей силой событий романа является острое ощущение того, что в стране и ее столице вершатся великие исторические процессы, и опять страна рискует уклониться от курса, разбиться вдребезги и погибнуть — а что-то вроде этого вполне могло произойти, если бы сэр Вальтер не поспешил ей на помощь. Название романа служит символическим фоном этих событий: оно напоминает о ратуше Эдинбурга, где содержались преступники, прежде чем их уводили навстречу смерти на Грассмаркет.

Действие романа разворачивается среди живописных окрестных пейзажей[236] в переломный момент истории Эдинбурга. Тридцать лет спустя после заключения Союзного договора 1707 года власть англичан над городом очевидна, и все же там имеют место вспышки национального сопротивления. Оно просачивается даже в тихую домашнюю жизнь главных персонажей романа Скотта, семьи, проживающей на окраинах, в Дамбидайксе. Эта семья состоит из отца, Дейви Динса, в прошлом ковенантера, и двух дочерей, добродетельной Джини и порочной Эффи. И Дейви, и Джини весьма религиозны, но если Дейви любит раздувать старинные теологические споры, то Джини, более нежная и сентиментальная, обращается к религии за утешением. Инстинктивно Джейми стремиться отвергнуть Эффи как падшую женщину, однако Джини, не меньше отца потрясенная греховностью сестры, понимает, что нужно проявить милосердие, и в итоге спасает ей жизнь.

Величайшая сцена романа, помещенная автором в самое начало, разыгрывается, однако, на арене общественной, а не частной жизни. Там та самая темница, о которой идет речь в названии романа, «сердце Лотиана», символизирует несправедливость по отношению к людям, требующую борьбы и отмщения. Сэр Вальтер использует подлинную историю, историю капитана Джона Портиаса, осужденного в 1736 году за то, что как-то во время казни на Грассмаркете он приказал солдатам стрелять в буйных зевак и несколько человек были убиты. Позднее, когда Портиаса уже собираются вести к тому же эшафоту, курьер доставляет из Лондона указ о его помиловании. Скотт умело создает неуютное ощущение приближающейся беды, описывая, как расходится толпа, разочарованная отменой казни. Люди спрашивают друг друга: «Стоит ли терпеть? Стерпели бы это наши отцы? Разве мы не шотландцы и не вольные граждане Эдинбурга, как они?»[237]

Здесь сэр Вальтер подготавливает нас к одной из величайших сцен в мировой литературе — когда той же ночью Портиаса выволакивают из ратуши и вздергивают на виселице, верша возмездие. Перерыв в действии подчеркивается тем, что повествование переключается на толпу людей, взбирающихся по Уэст-Боу обратно в город. Мы идем вместе с ними. Мы слышим их голоса. Они, разумеется, говорят на шотландском. Один из персонажей произносит фразу, которую часто цитируют, когда хотят описать политические сложности, с которыми столкнулась Шотландия после заключения союзного договора: «Когда у нас был свой король, свой канцлер и свой парламент, можно было их камнями закидать, если что не так. А до Лондона попробуй докинь».[238] Однако, будучи людьми простыми, они вскоре перестают думать о великих проблемах современности и возвращаются к мыслям о собственных делах. Двое из них — настоящие зануды: Сэддлтри, лавочник, понаторевший в юриспруденции, и Батлер, учитель, все время поправляющий ошибки, которые его приятель допускает в латинских фразах. Не слушая друг друга, они спорят о сложностях синтаксиса и тонкостях закона. Подслушивая их разговоры, читатель видит, как Скотт отображает, в данном случае смягченное комическим, своеволие и упрямство своих соотечественников.[239]

Совсем другое лицо демонстрируют шотландцы после наступления темноты, когда огромная толпа выплескивается в уродливой злобе на улицы Эдинбурга. Сэр Вальтер ненавидел современную толпу и тем не менее описывал с сочувствием. Страшный конец Портиаса возмущает нас, однако, когда его вешают и, уже повешенного, рубят на куски, он получает то, что заслужил. С яростью народа нельзя смириться, но ее можно понять. В итоге справедливость торжествует, и каждый, вне зависимости от положения, обретает заслуженное. Справедливость торжествует вначале в виде жестокого произвола, позднее — потому, что правители научились властвовать умеренно и мудро. Мораль, выведенная Скоттом для современников, состояла в том, что бунт, связанный с делом Портиаса, «не имел ничего общего с политической борьбой вигов и тори; его следует оценивать как мощное проявление хладнокровного, сурового и решительного образа действий, могущего объединить шотландцев, даже невысокого происхождения, ради возмездия».[240] Столетие спустя для Эдинбурга все это, казалось, уже было в прошлом — но было ли?

* * *

Изменения, происшедшие в Эдинбурге после 1745 года, были стремительны. Историки считают, что последнее восстание якобитов, безумная авантюра избалованного мальчишки, остается гораздо менее серьезной и важной, чем восстание 1715 года, в ходе которого якобиты не одержали существенных побед, но которое, однако, оставило глубокий след в сердцах и умах шотландцев. В этом есть своя правда, однако для Эдинбурга, без сомнения, большее значение имело восстание 1745 года. Тогда город будто бы решил распроститься с прошлым и открыть новую страницу своей истории, уже не как столица национального государства, которую все знали прежде; вместо этого Эдинбург словно открывал себя заново как республику гуманитарных наук, всеобщее царство прогресса, которому нет дела до государственных границ.

Изменения, последовавшие за этим, касались как духовного, так и материального. Материальные перемены пришли с постройкой Нового города. Его возведение начали обсуждать через десять лет после Куллодена. Тем самым город вырывался из границ, которые с самого начала обрекали его на заточение на склоне Замковой скалы. Вначале Новый город занял участок размером с полмили на милю на дальнем берегу озера Нор-Лох, вдоль невысокого гребня, с одной стороны плавно спускавшегося в воды озера, а на другой падавшего почти отвесно в сторону залива Форт. Это все еще были сельскохозяйственные угодья, едва затронутые шестисотлетней историей существования города — поля, изборожденные традиционной для Шотландии системой возделывания земли, придающей ей характерную волнистую поверхность. Теперь этой местности предстояло стать площадкой небывалого эксперимента — попытки начать новую жизнь, освещая существование светом разума и воли, торжествующей над природой и историей.

Торжествовать над природой начали с наведения порядка и симметрии. Там, где предстояло раскинуться городу, выстроенному согласно плану, разглаживали холмы, засыпали озерца и возводили мосты через реки. На то время по своему размаху этот проект превосходил все прежние планы по благоустройству. Северный мост, который был переброшен через провал между Старым и Новым городом, построили в районе, где имелось всего несколько миль хороших дорог, а большинство рек до сих пор можно было пересечь только вброд или на пароме. Отсталый в экономическом смысле край, населенный крестьянами, обрел новую жизнь в виде идеального городского района с сотнями новых домов, расположенных вдоль десятков новых улиц. После полувека экономического спада, последовавшего за заключением Союзного договора, не было никаких гарантий того, что это масштабное строительство окупится.

Имелись, конечно, и не столь грандиозные планы по улучшению жизни в Эдинбурге; в предыдущей главе мы рассматривали некоторые из них, претворенные в жизнь еще в прошлом веке. Теперь же основная деятельность в этом направлении велась за пределами Старого города. К югу Джеймс Браун уже спроектировал площадь Георга, строительные работы вокруг которой начались в 1766 году. Это был крупнейший на то время комплекс, выстроенный в едином стиле (хотя во всем остальном на многое он не претендовал). К северу, но чуть дальше на восток от основной части Нового города, к 1773 году в суровом благородстве поднялись также выполненные в едином стиле доходные дома на площади Сент-Джеймс (они были снесены только в 1965 году). Даже в границах Старого города в 1774 году на Мерчант-стрит началось строительство такого рода, теперь ниже уровня земли под мостом Георга IV.[241]

* * *

Впоследствии действия тех, кто стремился вдохнуть новую жизнь в тесный, битком набитый народом и грязный город, стали гораздо более согласованными. Предводителем выступал Джордж Драммонд, шесть раз избиравшийся мэром в период с 1725 по 1764 год. Он преуспел благодаря тому, что прилежно служил вышестоящим, что в его время было необходимо для тех, кто прибывал в столицу ниоткуда (сам Драммонд родом из Пертшира). Правда то, что он всегда выступал против якобитов: он сам сражался на стороне Ганноверской династии в 1715 году и подстрекал народ прогнать принца Чарльза Эдуарда Стюарта в 1745 году. Тем не менее он связывал приверженность делу вигов не с преданностью определенной династии или религии, но с социальным и экономическим прогрессом. Он не был героем, но дело при нем делалось.

Даже за одно-единственное свершение Драммонд заслуживает благодарности соотечественников — за основание в 1729 году Королевской больницы, которая вскоре разместилась в здании, специально построенном для нее Уильямом Адамом в палладианском стиле (небольшой фрагмент сохранился до сих пор на Драммонд-стрит). Деньги на постройку собирали по подписке; это была больница для бедняков. Она со временем показала, что медицина может улучшить жизнь и простых людей, а не только привилегированного класса. Дешевое медицинское обслуживание в этой больнице оказалось столь же эффективным, как и лечение, которое дорогие доктора прописывали богачам, поглощение заморских деликатесов или путешествия по Европе. Лечение в этой больнице в итоге приносило более значимые результаты, нежели то, что обычно предлагали простому народу всевозможные шарлатаны и знахарки: заклинания и чары, эликсиры и целебные источники; одно то, что народ принял научный подход к лечению, явилось чрезвычайно важным вкладом в общественное здоровье. Для любого другого это уже само по себе было вполне удовлетворительным достижением; для Драммонда это было только начало.[242]

В 1751 году в середине Королевской мили обвалился доходный дом; почти напротив собора Святого Жиля появилось свободное место. Это был шанс что-то сделать для города, теперь уже в области коммерческой деятельности: «Нельзя упустить такую удачную возможность для постройки столь удобно расположенной биржи», — решил городской совет. На очистившемся месте выросла Королевская биржа, предназначенная для собраний купцов, которые все еще продолжали встречаться у Рыночного креста на противоположной стороне улицы. Они, однако, с презрением отвергли новое обиталище, которое в итоге превратилось в Городскую палату, место заседаний городского совета (и остается им до сегодняшнего дня). С гораздо большим энтузиазмом было встречено общественностью осушение озера Нор-Лох в 1759 году, что значительно оздоровило обстановку в Эдинбурге. После осушения озера образовалась впадина, и ту приходилось пересекать по Северному мосту, который заложил лично Драммонд в 1763 году, во время последнего срока своего управления городом. До появления Нового города Драммонд не дожил, но дорога для его постройки уже была открыта.[243]

* * *

План постройки Нового города был проектом, равного которому по масштабу Эдинбург еще не знал. Первый набросок относится к 1752 году — это была брошюра «Предложения по некоторым общественным работам в городе Эдинбурге» за авторством восходящей звезды политического небосклона, Гилберта Эллиота из Минто, хотя Драммонд, без сомнения, оказывал ему всяческую поддержку. Эллиот писал о том, что вся Шотландия выиграет, прислушавшись к его предложениям:

Преимущества, которые обязательно даст густонаселенная столица, очевидны. Большое стечение народа на небольшом пространстве приведет к гораздо более щедрому потреблению по сравнению с тем, что наблюдалось бы среди того же количества народа, рассеянного по большей территории. Более щедрое потребление означает более быстрый оборот денег и прочих ценностей, мощный стимул, приводящий в движение промышленность и обеспечивающий улучшение жизни в целом. Вскоре вся страна последует примеру, данному столицей. Неизбежным следствием явится всеобщее богатство и благоденствие, увеличится число полезных городу людей, поднимется стоимость аренды на землю, государственные доходы увеличатся, а на смену праздности и бедности придут трудолюбие и изобилие.

Утверждение о том, что крупные города являются причиной накопления богатств, а не наоборот, довольно странно. Однако Эллиот компенсировал некоторую неубедительность своих доводов предложением «сделать город более обширным и красивым, проложив новые улицы к северу и к югу». Нор-Лох по его плану должен был стать каналом с бульварами по берегам. Он уверял читателей, что в прошлом уже имелись примеры того, как не слишком развитые прежде столицы — Берлин и Турин — превращались в центры «ремесла и торговли, науки и искусства… и других всевозможных признаков изысканности и утонченности». Другими словами, Эдинбургу нет нужды оплакивать былое величие мрачной цитадели государства на военном положении.[244]

Следующим шагом было объявление конкурса на лучший архитектурный проект Нового города. Конкурс объявили в 1766 году. Требовались «планы Нового города, с отмеченными на них главными улицами должной ширины, второстепенными улицами, наилучшим местом для водохранилища, а также для общественных зданий, которые покажутся необходимыми». Через год был назван победитель — Джеймс Крейг, молодой архитектор, уже работавший над площадью Сент-Джеймс. Его наградили золотой медалью и удостоили звания почетного гражданина города. Выполненный им конкурсный проект был «совершенно разумен и почти болезненно традиционен», говорит историк Эдинбурга А. Дж. Янгстон. Похоже, при создании плана он руководствовался примером Нанси в Лоррени. План строг, упорядочен, в нем не было ничего причудливого и прихотливого, лишь английские парки, тенистые аллеи, Реджистер-хаус, королевский Театр, канал Эллиота (который так и не прорыли). В заголовке плана Крейг цитировал стихотворение своего дяди, Джеймса Томсона, торжественно декларирующее принципы, на которых строилось его видение Нового города.

Август, что за труды на общее благо вижу я!

Взгляни, вот величавые улицы, площади, на которых веет легкий ветерок!

Посмотри, как сливаются длинные каналы и углубленные реки,

Окружая оживленный остров со всех сторон.

Одно из предложений состояло в том, чтобы расположить улицы на невысоком гребне в виде флага Союза, хотя в конце концов предпочли форму вытянутого прямоугольника. Улицы в этом районе до сих пор носят названия, связанные с Унией. По гребню холма идет улица Георга, с обоих концов облагороженная площадями. К северу параллельно ей расположена улица Королевы, дома на которой занимают одну из сторон, а вторую — сады, выходящие на залив Форт. К югу параллельно улице Георга идет улица Принцев, которой пришлось удовольствоваться более простыми, зачастую весьма скромными зданиями с видом на Старый город.

Дома, за редкими исключениями, похожи друг на друга. В них по четыре этажа, по три окна на каждом, и подвал внизу. Некоторые предусматривали возможность продемонстрировать высокий социальный статус обитателей дома сначала в своеобразном стиле дверных проемов и рустовке нижних этажей, а затем огромными пилястрами и эркерами. Имелся определенный риск монотонности, которую разнообразили разве что традиционные для Шотландии фронтоны на поперечных улицах или, например, такие фрагменты городского пейзажа, как северная сторона площади Сент-Эндрю, где первоначально предполагалось построить церковь, но где в итоге возвели особняк с двором. Превзойти в своем монотонном единстве вышеупомянутые ансамбли удалось только площади Шарлотты, спроектированной Робертом Адамом в 1791 году. Здесь объединяющим элементом композиции выступал утонченный общий репертуар классических архитектурных приемов. Проект Адама предполагал одинаковые фасады со всех четырех сторон площади, при этом посредине северной и южной стороны размещались фронтоны. Все вместе составляло целое, представляющее собой нечто гораздо большее, чем сумма частей.[245]

Площадь Шарлотты вписывалась в основной план Крейга, который оказался удачным, поскольку и подходил к рельефу данной местности, и являл собой образец застройки, каким можно было руководствоваться при освоении прилегавших районов. Строительство началось на восточном конце в 1767 году и двигалось в западном направлении; так возник «первый» Новый город. В нем было примерно две тысячи домов. Впоследствии ему суждено было распространиться далее низкого гребня, на котором раскинулся запланированный первоначально вытянутый прямоугольник. Строительство «второго» Нового города было завершено в 1820-х годах. Оно велось главным образом на землях, спускающихся к Уотер-оф-Лейт, которыми владел граф Морэй. С его постройкой общее число домов в Новом городе дошло до пяти тысяч. И это был не конец. Строительство продолжалось и к северу, и к западу (с меньшим успехом — к востоку). Первоначальная строгость стиля со временем уступила место изыскам викторианской эпохи. Этот ансамбль и стал тем величественным городом, который известен сегодня.

Новый город произвел революцию. И эта революция коснулась не только бездушных камней, но и существ из плоти и крови, чью жизнь она изменила. Основное отличие Старого города состояло в том, что там различные социальные слои жили бок о бок. Там было место для всех — только на разных этажах: народ победнее жил внизу или на чердаках, средний класс — в середине (вместе с теми представителями высших классов, которые держали в столице pied a terre). Вскоре все, кто мог себе это позволить, перебрались в Новый город. Одним из первых был атеист-философ Давид Юм. Хотя он был небогат, но имел определенный достаток и в 1769 году переселился из Джеймс-Корта в дом на улице, которую курьезным образом назвали в его честь улицей Святого Давида. Богачи не торопились. Чтобы они полностью переселились в Новый город, потребовалось полвека. Последний дворянин, Джеймс Фергюсон из Питфура, навсегда уехал с Королевской мили в 1817 году.

Переселившимся в Новый город так нравилась идея упорядоченного общества, потому что они находились на его верхней ступени. Одним из воплощений этого представления была симметрия плана города, длинные, широкие улицы и вместительные площади, впоследствии «разбавленные» элегантными улицами в форме полумесяца и красивыми круглыми площадями с радиально расходящимися переулками. Интерьеры домов гармонировали со всем, отличаясь просторностью и даже великолепием. В рекламе одного из домов на улице Принцев говорилось, что в нем имеются столовая, гостиная, семь спален, кухня, буфетная, помещения для слуг, погреба, прачечная, конюшня, место для карет и голубятня, а также чудесное новое удобство — «свинцовая цистерна с трубой, проведенной внутри» (что, однако, не мешало старой канализационной проблеме просачиваться на новую мостовую). Без сомнения, обитатели дома устраивали у себя приемы, однако дом был спроектирован таким образом, чтобы его обитатели могли вести и уединенный образ жизни, избавленные от вторжений соседей и слуг и даже нескромных взглядов. В нищей и грязной, но при этом уютной Шотландии никто раньше этак не жил. И так недвусмысленно и спокойно заявлял о себе класс, желавший оставить позади хаос прошлого и сделать двигателем государственной машины собственные ценности.[246]

* * *

Откуда это все взялось? Вернее, откуда взялись деньги? Несмотря на то, что после 1707 года Эдинбург наконец смог насладиться относительной стабильностью, быстро он не разбогател. В случае с Глазго, например, Уния свершила вначале коммерческую, а затем и промышленную революцию, открыв торговлю с американскими колониями. Портовые города, расположенные на заливе Форт, значительно отстали от портов на Клайде, пытаясь в лучшем случае восстановить прежние торговые связи, разрушенные Союзом. Лейт в конце концов в определенной мере преуспел. К 1791 году там регистрировалось 130 000 тонн товаров.[247] Эти тонны складывались из небольших грузов сотен маленьких судов, большинство из которых отплывало в Северную и Восточную Европу. Вывозили они природные ресурсы Лотиана и Пограничья, а обратно везли древесину, железо или сало — довольно скучные товары по сравнению с теми, что доставляли на Клайд.

Если восток Шотландии желал разбогатеть, ему следовало поскорее заняться модернизацией сельского хозяйства. Пример подал Джон Кокберн из Ормистона, «отец шотландского сельского хозяйства», в своем имении в восьми милях к востоку от Эдинбурга. Он стремился к тому, чтобы поместье стало самодостаточным, а его обитатели смогли сами полностью обеспечивать все свои нужды. Затем в его планах значилось и производство излишков. Он отказался от прежней системы обработки земли и разделил землю на отдельные фермы для арендаторов, причем на каждой ферме имелись участки под застройку, поля и пастбища. Арендаторы-крестьяне собирались раз в месяц в рамках заседаний местного сельскохозяйственного общества, обменивались опытом и предлагали новые способы по улучшению хозяйствования. Ремесленники этой образцовой деревни обеспечивали другие основные нужды. Подобно многим другим первопроходцам Кокберн в итоге разорился, однако подал превосходный пример. Следуя этому примеру, другие более удачливые землевладельцы преуспели настолько, что смогли увековечить свои имена в особняках, ничуть не уступающих в великолепии особнякам столичным. Некоторые из них — Хоуптаун, Пеникуик, Йестер — по праву входили в число самых роскошных в Европе.[248]

Однако на это потребовались годы, а тем временем на востоке Шотландии царили упадок и застой. Даже правительство в Лондоне обеспокоилось этим. В 1727 году оно основало в Эдинбурге Совет попечителей рыболовства и промышленности. Целью было стимулировать деятельность в этих областях, пусть и в рамках имевшегося крохотного бюджета. Совету пришлось сосредоточиться на чем-то одном, и он избрал производство полотна. В этом деле у шотландцев имелся опыт; выдаваемая ими до заключения Союзного договора продукция была дешева, но вполне продажна. Теперь в порядке эксперимента в Шотландию завезли французских ткачей, умевших ткать высококачественное полотно, и поселили их в специальной колонии в Эдинбурге под названием «Малая Пикардия», куда они могли перенести свои технологии. Работа шла с переменным успехом, но, ведомая твердой рукой власть имущих, эта индустрия расцвела настолько, что в 1746 году даже получилось учредить лицензированную Британскую полотняную компанию, опять же базировавшуюся в Эдинбурге. Ее целью было отобрать у зарубежных производителей британского потребителя с помощью различных стимулов, а также захватить для собственного производителя новые рынки — например, в Америке. Поскольку предполагалось, что в итоге компания начнет окупать себя сама, финансовая поддержка правительства была временной. Как только ее начали сокращать, реальное положение дел дало о себе знать. Компания выжила, хоть и пришлось превратиться ради этого в банк (которым она долгое время и оставалась). Эта эволюция от производства к банковскому делу предвосхитила другие подобные процессы, затронувшие многие эдинбургские предприятия.[249]

* * *

Во всем остальном восток Шотландии оставался скорее сельской местностью, нежели городской. Это было справедливо даже в отношении основной тамошней индустрии, второго по важности источника благосостояния — добычи угля. Угленосный бассейн Мидлотиана почти достигал самого Эдинбурга, доходя до Даддингтона у Седла Артура. На территории этого бассейна располагалось несколько приходов на востоке и юге: Бортвик, Кокпен, Далкит, Инвереск, Либертон, Ньюбэттл и Ньютон. Большая часть земли здесь принадлежала важным дворянам — герцогу Боклю, маркизу Лотиану, графу Долхаузи или графу Уимиссу и другим владетельным господам, Дандасам из Арнистона, Хоупам из Крейгхолла или Уочоупам из Ниддри. Их владения также были самыми плодородными в Шотландии, поэтому они совсем не желали, чтобы добыча угля спровоцировала появление городов. Их работники, хоть и освобожденные от личной зависимости в 1799 году, оставались заключены в нищих и убогих шахтерских деревнях. Кроме шахт, тяжелой промышленности там не было. Ближайшее промышленное предприятие, работавшее с железом, находилось в Фолкирке, в двадцати милях, в то время как Эдинбург довольствовался пивоварнями и издательским делом, не вредившим окружающей среде. Несмотря на то, что шахты имели огромное значение для экономики региона, Мидлотиан все еще больше походил на феодальный Пертшир, чем, скажем, на промышленный Ланаркшир или Ренфрюшир, где купцы и владельцы мельниц из Глазго переженились на дочках местного захиревшего дворянства или выкупили их имения. Все это оказало влияние на общество метрополии Мидлотиана — Эдинбурга.

После 1707 года некоторые из землевладельцев подались на юг, как, скажем, Кокберн (в качестве члена парламента от Восточного Лотиана). Однако Лондон встречал оголодавших шотландцев неласково. К счастью, большая их часть по-прежнему одной ногой стояла на родной земле — и стояла прочно, благодаря своим успехам в сельском хозяйстве. Со временем ностальгия заставила их вернуться. Весьма значимым для народа оказалось возвращение в родные пенаты в 1767 году герцога Боклю, после английского воспитания в высокопоставленных кругах вигов и турне по Европе в обществе Адама Смита, — хотя все это явно предвещало дорогу прямиком в Вестминстер и большую политику. И все же, когда молодому герцогу пришлось выбирать, чем заниматься в жизни, он решил отправиться домой, в Далкит. Там он завел для себя новую библиотеку, в которой мог духовно развиваться в тишине и одиночестве, одновременно состоя лорд-лейтенантом трех графств, полковником ополчения, покровителем Королевского общества Эдинбурга, Королевского банка Шотландии и полка Королевских стрелков. Всем этим он завоевал преданность своего родича сэра Вальтера Скотта, который любил проводить с ним Рождество. Еще один обожатель посвятил герцогу в 1782 году такие строки:

В то время, когда многие британские дворяне вели разгульную жизнь и проматывали доставшиеся им по наследству имения, средства, вложенные герцогом Боклю, были увековечены в виде воинов, обученных обращаться с оружием ради защиты своих прав и свобод, деревень, ставших прекрасными и целительными, и их обитателей, обретших счастье.[250]

Боклю и другие дворяне, бывало, проводили сезон балов и приемов в Эдинбурге. Для подобных герцогу утонченных личностей в 1761–1763 годах был построен дворец Святой Цецилии, в котором с тех пор стали проводиться концерты. В 1769 году на улице Принцев (Принсес-стрит) был открыт Королевский театр, который вскоре почтила своим присутствием величайшая актриса эпохи, миссис Сара Сиддонс. В 1781 году городской совет пожертвовал участок на улице Георга под строительство зала для приемов и балов. Средства на постройку этого здания в стиле позднего континентального классицизма (в конце концов оказавшегося немного аскетичным на местный вкус) были собраны по подписке, как обычно и бывало со зданиями, предназначенными для людей разной степени достатка. Первый Эдинбургский фестиваль состоялся не в 1947 году, а в 1814-м. Вдохновившей его появление музой стала мисс Анжелика Каталани, известная оперная певица, которая часто посещала Эдинбург. На семь концертов, намеченных на ту неделю, было продано более девяти тысяч билетов. Там исполнялась музыка Генделя, Гайдна, Моцарта и Бетховена. Второй фестиваль состоялся в 1819 году. С его зваными обедами и балами, продолжавшимися всю зиму, Эдинбург продолжал оставаться своеобразным курортом для аристократов как из окрестностей города, так и со всей Шотландии. Согласно мнению тамошних завсегдатаев, это был город менее порочный, чем Лондон — и гораздо более дешевый.[251]

В то время как кое-кто навсегда покинул Эдинбург в 1707 году, а кое-кто потом вернулся в него, прочие этот город и не покидали. Остаться пришлось, например, тем, кто обслуживал социальные институты, гарантированные Унией — это были занимавшие следующую ступень после дворян священники, преподаватели университетов и юристы. Они в конце концов также нашли свой путь к благоденствию.

Теперь, когда под прежними общественными разногласиями и враждой была подведена черта, шотландцам приходилось решать спорные вопросы в суде. Одновременно аристократам, отправившимся попытать счастья в Лондоне, требовались управляющие для имений. Умные и прилежные стряпчие Эдинбурга были тут как тут. Другая ветвь юриспруденции была еще более полезна дворянству — тем семьям, в которых имелось слишком много сыновей. Младших сыновей можно было направить заниматься юриспруденцией в качестве адвокатов, которые потом выступали бы от имени своих родственников в сессионном суде. К середине XVIII века факультет адвокатов увеличил численность студентов вдвое — теперь их было примерно 200 человек. Каждый третий из них происходил из титулованной фамилии; по отношению к населению в целом их было гораздо меньше.[252]

Вливание свежей крови и активизация профессиональной деятельности подняли уровень юридических услуг. Традиционно пятнадцатью судьями сессионного суда были сами землевладельцы — они даже принимали титул лорда соответствующей местности. Один из самых известных судей, Роберт Маккуин, был лордом Брэксфилдом по названию имения рядом с Ланарком, и прославился прежде всего тем, что бросил умело защищавшемуся, но виновному ответчику: «Вы очень умны, мой друг, но и в петле вы глупее не станете». Другой, Дэвид Рей, назывался лордом Эскгроувом, хотя владел всего лишь весьма скромным домом в Инвереске, и также был весьма почитаем за свое obiter dicta. Напоминая практически осужденному преступнику о его зверстве в отношении жертв во время ограбления, он воскликнул: «И все это сделали вы, Боже нас сохрани! А они как раз только что сели пообедать!» Третий, Джордж Фергюссон, лорд Херманд по названию поместья в Мидлотиане, однажды так обратился к присяжным по делу об одном из тех инцидентов, что происходят в Шотландии ежедневно — двое приятелей напились настолько, что один зарезал другого: «Боже милосердный, если он способен на такое в пьяном виде, на что же он будет способен трезвым?» Судьи говорили на шотландском и не стеснялись этого; Генри Хоум (лорд Кеймс по названию имения в Пограничье) говорил: «Я прекрасно знаю, что я — самый отъявленный мерзавец и грубиян в сессионном суде». Они отдавали должное национальным шотландским привычкам. Лорд Кокберн, впоследствии вспоминал, как в старое доброе время «ставили рядом с креслом судьи черные бутылки старого портвейна, со стаканами, графинами с водой, бокалами и печеньем, и все это нисколько не скрываясь».[253]

В Эдинбурге возник класс юристов, являвшихся также землевладельцами — для них судейская деятельность и интерес к имениям за городом были вполне естественными. Мы уже познакомились с примерами в лице Джеймса Босуэлла и Генри Дандаса, каждому из которых удалось прославиться также и в третьей области деятельности, соответственно — в литературе и политике. Это тоже стало вполне естественным. Юный отпрыск дворянского семейства, жаждущий оставить след в истории, мог поступить на факультет адвокатов и наладить связи с коллегами, зарабатывая при необходимости деньги. Имея общие интересы, они преследовали их как в профессиональной, так и в частной сфере. В свободное время они, согласно принятому в городе обычаю, посещали клубы. Весьма примечателен был клуб «Избранное общество», основанный в 1754 году художником Алланом Рамсеем, сыном поэта Аллана Рамсея. Рамсей-младший залучил в свой клуб Давида Юма, Адама Смита, сколько-то адвокатов и немного дворян. Хороший кларет и приятная беседа благоприятствовали размышлениям этих патриотично настроенных джентльменов о роли общественного положения человека и его состояния в развитии страны. Они, конечно, видели ее лидерами себя — украшенную добродетелями элиту, призванную сохранить исторические свободы, одновременно используя преимущества, предлагаемые Унией с Англией.[254]

* * *

Кроме судов и поместий этих людей еще можно было найти в третьем их убежище — Новом городе. До того дня большинство судей и старых адвокатов жили в домах на улице Хериот-роу или на площади Морэй. Их предшественники являли собой наглядный пример того, как патриотизм в сочетании с профессионализмом может послужить общественному благу. Одним из результатов их деятельности, дожившим до наших дней, было сохранение первоначального плана улицы Принцев и живописного вида, открывающегося с нее на Замковую скалу. В любом другом городе после двух веков коммерциализации этот вид наверняка пропал бы, скрывшись за или под кирпичом и строительным раствором. В Эдинбурге он сохранился, потому что шотландские юристы сумели адаптировать древнюю феодальную систему к нуждам современного города.

Эта система когда-то была повсеместно распространена в Европе, но теперь отмирала или была мертва в большинстве стран. В Шотландии она сохранялась, пока не была отменена законодательно новым парламентом в 2001 году. Согласно этой системе все земли в теории принадлежали короне. Однако корона постепенно передавала эти земли арендаторам, которые, в свою очередь, могли снова отдать ее в аренду съемщикам более мелким. Передавая арендатору права на землю, арендодатель мог налагать на своего вассала обязательства, известные в Шотландии как феодальные повинности, обычно регулировавшие использование земли или природных ресурсов, а также характер застройки. Другими словами, фригольда шотландская система не подразумевала — абсолютной собственности на землю не было.

Это стало особенно важно, когда частное строительство пошло быстрее, чем прежде. Феодальная система оказалась чрезвычайно ценной для сохранения исторического облика Эдинбурга. В XVIII веке строители работали с меньшим размахом, чем принято сегодня, когда одна фирма выкупает участок земли и строит все здания на нем согласно нормативным документам, перечисляющим правила градостроительства. До существования таких документов решения относительно плана застройки, разметки улиц и домов принимал арендодатель данного участка, затем продавая на аукционе строительные площадки под отдельные здания. Покупатели этих площадок уже сами строили на них дома. Поскольку каждый из них мог нанять своего строителя, возникала необходимость обеспечить меру единообразия и установить стандарты строительства. Эти функции выполняла грамота на землю, составленная арендодателем и подписанная арендатором. В ней содержались обязательства, налагаемые на арендатора, связанные с характером будущего дома и окружавшего его района — так называемое вещное обременение.

В Новом городе подобная система дачи в аренду земли в таких масштабах и на столь значительное время оказала глубочайшее и весьма долговременное воздействие на эволюцию законов, касавшихся градостроительства и вещного обременения. На этом этапе совет полагался на планы, составленные Крейгом для первого Нового города, затем Адамом — для площади Шарлотты. Самому городскому совету нечасто приходилось учреждать вещное обременение; разрешая то или иное строительство он часто ссылался на эти планы, которые таким образом приобретали юридическую силу.[255]

Так, например, произошло в 1772 году, когда арендаторы, жившие на северной стороне улицы Принцев, под предводителем философа Юма, потребовали отмены решения городского совета о застройке южной стороны улицы. По их мнению, бумаги на земли гарантировали им вид на эдинбургский замок, как и план Крейга, в котором дома имелись только на северной стороне. Городской совет утверждал, что со времени составления плана были приняты другие решения, являвшиеся приоритетными. Дело дошло до палаты лордов, где требования городского совета были признаны неправомерными. Шотландец по рождению, лорд главный судья Мэнсфилд от души повеселился над членами совета:

Через некоторое время истцы с удивлением увидели, что на участке, который они всегда предполагали предназначенным для украшения и оздоровления этого района, появились строители. Вместо террас и аллей у Нор-Лох они обнаружили новопроложенную улицу, особо полюбившуюся магистратам, под названием улица Канала. Указанные джентльмены немедленно подали жалобу в городской совет. Они привлекали в качестве свидетельства первоначальный план города и убедительно просили пояснить, как можно было замыслить подобное нарушение, не то что привести его в исполнение — либо как город мог позволить себе действовать против доброй воли его населения и ясно написанных условий продажи земли. И какой же ответ, милорды, дал на все это городской совет?

«План! — сказали им. — Позвольте, джентльмены, вы глубоко заблуждаетесь, план говорит вовсе не об этом».

«Нет! — отвечали истцы. — А где же тогда план?»

«Вот, — отвечали магистраты. — В акте городского совета от такого-то числа. Вы его вообще видели когда-нибудь?»

«Нет, — повторили арендаторы. — Не видели».

«Не может быть, — продолжали магистраты. — Вы люди деловые, на ваших денежных расписках стоит дата подписания этого акта; бесполезно утверждать, будто вы отнеслись к делу с такой небрежностью или сами дали себя ввести в заблуждение. Вот, по этому плану вам не полагается ни канала, ни прогулочных аллей, ни террас, ни парка. Вот улица Канала! Вот каретный двор! Вот лавка мясника, вот торговец свечами! Могут ли ваши светлости одобрить поведение совета в данном случае, которым они, однако, и пытаются это поведение оправдать?»[256]

Их светлости одобрить подобное поведение не смогли и наложили запрет на всякое строительство по южной стороне улицы Принцев — этот запрет все еще действует и благодаря ему гордость города, прекрасный вид на замок, сохранился до сих пор. Это судебное постановление положило начало постепенному приспособлению феодального закона к нуждам современного города. Со временем все больше мелких землевладельцев стали принимать участие в развитии города, условия постройки становились все более замысловатыми, а законы, их регулирующие, все более однозначными. Вскоре уже было принято вписывать в документы на аренду земли весьма пространный перечень условий: высоту здания, какую следует делать крышу, как делить здание на комнаты, какая должна быть ограда, какая мостовая, окна и каменная кладка. Эта практика распространилась из Эдинбурга по всей Шотландии. Документы о вещном обременении могли теперь применяться в качестве детально разработанных программ застройки и землепользования. Юристы использовали их при оформлении документов по передаче недвижимости от одного лица другому. Соблюдение изложенных в них рекомендаций обеспечивали суды.

Таким образом, сохранением своего исторического облика города Шотландии зачастую оказывались обязаны феодальному строю. Процесс эволюции этой системы запустили современные требования к общественному благоустройству, которые она удовлетворяла более успешно, чем какая бы то ни было другая ветвь юриспруденции. Увы, одним из первых дел, которые совершил восстановленный в 1999 году шотландский парламент, была отмена феодального строя, произведенная под обманчивым впечатлением, будто этот средневековый реликт ущемляет права граждан страны. Теперь Эдинбург и вся Шотландия зависят в отношении благоустройства от учреждений, ответственных за планировку, что не внушает уверенности в будущем, особенно если учесть допущенные ими в прошлом чудовищные ошибки, и не в последнюю очередь — именно в столице.[257]

* * *

По мере того как расцветал Новый город, Старый приходил в упадок. Исчез тот порядок жизни, при котором богатые и бедные жили на одной лестнице, а благородные горожане, выходя из домов, переступали через нищих и раскланивались с ними. Социальное неравенство существовало всегда, но теперь между богатыми и бедными разверзлась настоящая пропасть. Издатель Уильям Крич отмечал, что «в 1763 году люди знатные и следившие за модой жили в таких домах, в каких в 1793-м селились уже только торговцы или люди скромного достатка». Дом лорда верховного судьи Тинуолда теперь принадлежал учителю французского, дом лорда председателя Крейги — аукционистке, торговавшей старой мебелью.[258]

И все же именно в это время Старый город нашел своего поэта в Роберте Фергюссоне. Фергюссон родился в 1730 году, в переулке, вскоре уничтоженном во время строительства Северного моста, и получил образование в Эдинбургской школе, а затем отправился в университет Сент-Эндрюса. Путешествуя туда и обратно, он не раз должен был любоваться одним из самых прекрасных видов Эдинбурга, где дорога из Хоу-оф-Файф переваливает через седловину и спускается к северному берегу залива Форт. Путешественник в этом месте никогда не знает, что ждет его — будет ли он умиротворен спокойствием пейзажа, или же небеса нахмурятся и встретят его бурей, или же ему будут улыбаться солнечные зайчики на раскинувшихся впереди водах и на душе станет так же радостно. Фергюссон мог написать о любом из этих пейзажей, но, обращаясь к родному городу, выбрал последний:

Часто с побережья Файфа я видел,

Как ты возвышаешься над пейзажем на зеленом холме;

Так святые хмурятся, впервые увидев

Вечное блаженство рая,

Однако потом они больше не опускают глаз на землю,

Быстро перенимая ангельские привычки.

Так и я больше не стал смотреть на Файф,

А поскакал галопом к Эдинбургу.[259]

Фергюссон так и не успел окончить курса к тому времени, как его отец умер, оставив семью без средств к существованию. Роберту пришлось вернуться в Эдинбург и взяться за первую попавшуюся работу. Он поступил в юридическую контору, занимавшуюся завещаниями и матримониальными Делами. Это была тяжелая, монотонная, малооплачиваемая работа, не достойная его, но одновременно и не особо обременительная для молодого человека, который хотел быть поэтом. Его сочинения показывают, что свободное время он проводил в тавернах либо в клубе, в который вступил — клубе Рыцарей Плаща, который, среди доступных ему клубов, наиболее тяготел к богеме.

Любой зашедший в лучшие пабы Эдинбурга сегодня поймет, чем они так влекли Фергюссона:

Старый Дымокур! Ты, веселый притон,

Дом родной для многих бездельников,

Которые сидят, уютно развалившись, у твоего очага,

И им тепло и уютно,

И так они и сидят, передавая друг другу стаканчики,

Чтобы промочить горло.[260]

Фергюссон часто описывал бытовые сценки — например, девушек, моющих лестницы Старого города:

На лестницах, с тазами или горшками в руках,

Любят стоять босые служанки.

Прохожие знают, как резко

Может пахнуть Эдинбург по утрам.

Затем, мощным потоком, подобным

Воде под Северным мостом,

Они любезно смывают экскременты

Воодушевляя наши носы и устраивая для них настоящий праздник.[261]

Фергюссон позволял себе отвратительные выходки по отношению к людям, стоящим выше его по социальной лестнице. Когда Босуэлл в 1773 году привез в Эдинбург доктора Сэмюэла Джонсона, Фергюссон вопрошал, безжалостно насмехаясь над сим славным мужем в стихах, украшенных громоздкими «латинскими» словами, что будет, если «Великий педагог» попробует овсянку или виски, а может быть, даже наденет килт:

Пробовали ли вы уже дать чаше, наполненной овсянкой,

Приблизиться к вашим устам?..

…можете ли вы проглотить

Крепкий пламенный голубой виски?

Надевали ли вы на ваши английские чресла

Килт, отрекшись от штанов,

Которые подобает носить в Лондоне?[262]

И все же Фергюссон предпочитал писать о жизни бедняков — потому что хорошо ее знал. Ему было суждено умереть от сифилиса в 1774 году. Последние месяцы он влачил жалкое существование, прекратившееся в итоге из-за несчастного случая. Он упал с лестницы и ушибся головой; в бреду его принесли домой к матери. Она не могла ухаживать за ним, так что его пришлось отнести в сумасшедший дом как «нищего безумца». Условия содержания там были ужасны. В этом сумасшедшем доме он и умер.

* * *

И все же, прожив столь недолго, Роберт Фергюссон остался в памяти братьев-шотландцев как тот, кто смог дать простонародной музе новую жизнь, продолжив дело Рамсея-старшего. Побывав у могилы Фергюссона в Кэнонгейте, Роберт Бернс написал для него эпитафию (почему-то на английском).

О старший брат мой по судьбе суровой,

Намного старший по служенью музам,

Я горько плачу, вспомнив твой удел.

Зачем певец, лишенный в жизни места,

Так чувствует всю прелесть этой жизни?[263]

И Бернс, и Фергюссон хорошо знали, что оба принадлежат к партии дьявола. Однако Бернс, в отличие от Фергюссона, был сельским парнем, охваченным благоговением перед столицей. Этим во всяком случае объясняется безжизненный неоклассический стиль, в котором он считал подобающим писать в Эдинбурге, где бывал наездами в 1786–1788 годах, как, например, в вымученной хвалебной песне столице «Эдина! Трон шотландской славы!», или в элегии на смерть второго лорда-председателя Арнистона, «Перенесем ли тяжкую утрату?», которую Дандасы, по понятным причинам, не потрудились даже заметить. Бернс, обласканный в столичных салонах как «боговдохновенный пахарь», без сомнения, пытался дать аристократической аудитории то, чего, по его мнению, она от него ожидала: поэзию «правильную» — то есть написанную на английском и согласно классическим канонам (подобно тому, как была «правильна» архитектура Нового города). Можно задаться вопросом, не становился ли постепенно подобный классицизм ширмой для бесплодности.[264]

Это чувствовал и сам Бернс. Лучшим произведением, созданным им в Эдинбурге, было обращение «К хаггису», все еще популярное сегодня благодаря невинной иронии, с которой Бернс пишет о простых земных радостях шотландцев, и тому, что хаггис входит в традиционное меню «ужина Бернса» как непременный атрибут. В реальной жизни он также время от времени нуждался в том, чтобы отправиться в загул, и тогда напивался и соблазнял служанок, своих Мэй Кэмерон или Дженни Клоу. Принимавшие его у себя знали об этом; это приводило их самих, в особенности их жен и дочерей, в трепет. Когда Бернс встретил миссис Агнес Маклиоз, племянницу судьи лорда Крейга, оставленную заблудшим мужем, между ними вспыхнул бурный роман. Их чувства главным образом находили выход в письмах; Бернс подписывался именем «Сильвандер», Агнес — «Кларинда». Мы не знаем, привел ли этот куртуазный роман к постели. Как Бернс ни был приятен в гостиной, в будуар его скорее всего так и не пустили. Кларинда разорвала отношения с ним (что бы это ни были за отношения), когда узнала, насколько сладострастным мог быть Сильвандер. Единственное, что осталось от этого романа — одна из величайших песен Бернса, «Поцелуй — и до могилы…»[265]

В салонах Бернсу оказали такое внимание, какого никогда не оказывали ни Фергюссону, ни еще одному поэту, жившему тогда в Эдинбурге — Дункану Бан Макинтайру. Макинтайр сочинял стихи на гэльском — и существовали они только в устной форме, поскольку он был неграмотен. Он родился на границе Аргайла и Пертшира, откуда гэлы могли легко переселиться в центральную Шотландию, когда прежний образ жизни прекратил существование; изгонять их не пришлось. Свидетельств о внутренней миграции шотландцев после Куллодена имеется очень мало, однако несколько наблюдателей отмечали, что все больше и больше непритязательных горцев выполняли теперь обязанности слуг и прочую малооплачиваемую работу. Они влились в общество Эдинбурга, и в городе даже появилась гэльская часовня — в 1767 году, примерно тогда, когда туда прибыл Макинтайр. К этому моменту его произведения уже были опубликованы благодаря помощи собрата-якобита, барда Аласдэра Макмейстера Аласдэра. Это было не важно. В столице Макинтайр превратился в еще одного крестьянина на бесперспективной службе в городской гвардии (без сомнения, он все же был за нее благодарен, поскольку ранее привлекался к суду за незаконное производство виски и не мог рассчитывать на многое). В своей «Oran Dhùn Eideann» («Песне об Эдинбурге») он в своей беспечной манере бросал трезвый взгляд на джентльменов, которых ему полагалось охранять:

’S iomadh fleasgach uasal ann e,

A bha gu suairce grinn,

Fùdar air an gruagan

A suas gu bàrr an cinn.

Много здесь благородных красавцев,

Изящных, с изысканными манерами.

Парики их засыпаны пудрой

По самые макушки.

Или, точнее, на их дам:

’S mòr a tha de bhaintighearnan

A null’s a nall an t-sràid

Gùntaichean de ’n t-sìoda orr,

’Gan slìogadh ris a ’bhlar.

Много знатных дам

Ходит взад-вперед по улице,

Все в шелковых платьях,

Метущих землю.

Только в двух строках своей поэмы более чем в триста строк Макинтайр позволил себе намекнуть на прежнюю власть — здесь, в храме поклонения Ганноверскому дому. Он говорит, что в Эдинбурге есть

Na taighean mòra rìomhach

Am bu choir an rìgh bhith stad.

Большие великолепные дома —

В таких бы королю жить.[266]

* * *

Вот и все подлинные народные голоса эпохи возведения первого Нового города. Едва ли их было больше в эпоху второго Нового города; тогда они уже изъяснялись прозой. Когда Александр Сомервиль уехал в Эдинбург из Берикшира в 1825 году, в экономике начался спад (тот самый, который разорил Скотта). У него была работа на лесопилке; однако другие работники встретили чужака весьма неприветливо — «несколько раз они говорили, что мне могут проломить голову и меня найдут мертвым в Каугейт-Берне». Сомервиль считал, что будь они уверены, что найдут другую работу, они бы забастовали, «но поскольку все было далеко не так, и столько людей оказалось на улице из-за безработицы в ужасных лишениях, они были бессильны». Впоследствии они наконец смягчились и приняли его в свое «братство» на том условии, что он напоит всех виски. Потом Сомервиль перешел на работу в питомник в Инверлите: «Мы жили в бараке, по утрам получали немного жидкой овсяной каши с родом прокисшего кефира, что готовят только в Эдинбурге, картофель с солью и иногда по селедке на обед, тот же кефир и овсянку на ужин. Мы никогда не ели мяса и редко — хлеб». Он зарабатывал по шесть шиллингов в неделю, но тратил на самое необходимое не более четырех. Остальное он откладывал на образование, «часто просиживая до полуночи или вставая на рассвете летом, чтобы читать, писать, заниматься арифметикой и другими науками; также нельзя было обойтись без трат на книги, бумагу и чернила. Также в то время нельзя было не покупать газеты. В парламенте рассматривали билль о реформах». Такова была политическая сознательность шотландского рабочего.[267]

Примерно в то же время в Эдинбург из Кромарти приехал Хью Миллер — и оказался примерно в тех же условиях. Он был каменщиком и, исходя из наблюдений над камнями, с которыми ему приходилось работать, впоследствии написал книгу, которая оказалась весьма популярной — «Старый красный песчаник» (1841). Этот труд внес вклад в развитие геологии и в разворачивавшуюся в викторианскую эпоху дискуссию о сотворении мира и соответствии действительности книги Бытия. Высадившись в Лейте в 1825 году, Миллер получил работу в Ниддри и, в свою очередь, был встречен другими рабочими весьма угрюмо: «Поскольку сарай каменотесов был весь занят, когда я прибыл, меня поставили обтесывать камень прямо при входе, на солнце и ветру, а также на виду у других рабочих, которые отпускали в мой адрес презрительные высказывания, что раздражало больше, чем солнце и ветер». Они прицепились к тому, что Миллер был горцем: «За редкими исключениями все они относились ко мне враждебно и, похоже, считали меня законной добычей своего остроумия». Набожный кальвинист Миллер был поражен городскими привычками. Когда три его товарища получили плату за две недели (6 фунтов), они промотали все за одни выходные, истратив деньги на выпивку и женщин. Еще один парень из деревни, приехавший вместе с Миллером, уступил их насмешкам и по их примеру пустился в разврат. Когда он хвастал своими подвигами на этом поприще и даже подхваченным венерическим заболеванием, Миллер не поверил ему. Тогда парень показал свои язвы; Миллеру пришлось поверить.[268]

* * *

Свидетельства представителей рабочего класса, подобные этим, редки, и нам приходится опираться на наблюдения буржуазии, которые в то время, когда Шотландия мучительно переживала рождение современной экономики, приобрели характер какой-то мании. Почти в каждой стране, до сегодняшнего дня, индустриальная революция была необходимым, но весьма болезненным явлением. Люди оказывались вырваны из привычного образа жизни и выброшены в новую в полном одиночестве и — что касалось самых низших слоев — деградировали. Возможность беспорядков, а по сути революции в таких условиях очевидна. В Британии ее удалось избежать благодаря благотворительной деятельности и политическим мерам, направленным на выявление проблем и их решение. По этим причинам документов об условиях труда в то время появилось множество.

Однако мы уже видели, что в Эдинбурге и более удаленных от побережья районах имелись проблемы с промышленными «бунтами», часто описываемыми в академической литературе, в особенности более старого, марксистского толка. Основным занятием населения была добыча угля, которая в то время практически не совершенствовалась. В штольнях Мидлотиана рабочие добывали уголь тем же способом, что и их предки с самого Средневековья. Геологическая обстановка была крайне неблагоприятна, угольные пласты тонкие и сырые, шахтерам приходилось часто стоять или даже лежать в воде, пока они отбивали уголь кирками. Архаичным было и распределение труда в семье. Если отец отсутствовал на рабочем месте по болезни или даже просто из-за похмелья, жена и дети заступали на его место. Обычно отбитый уголь приходилось выносить на поверхность; кто-то подсчитал, что это то же самое, как карабкаться на вершину Седла Артура с весом примерно пятьдесят килограммов четыре раза в день. Эта работа уродовала юные тела, и многие шахтеры заболевали силикозом или, как это еще называли, «черной мокротой». Средняя продолжительность жизни составляла тридцать четыре года по сравнению с пятьюдесятью для рабочих на фабриках. Детям приходилось начинать работать как можно раньше, иногда даже в пять или шесть лет. В 1840 году в шахты направили королевскую комиссию. После ознакомления с документами, составленными ею, парламент запретил работать под землей женщинам и девушкам, а также мальчикам младше десяти лет; с десяти до тринадцати лет разрешалось работать не больше двенадцати часов в день.

Сведения эта комиссия собирала, в частности, в Либертоне — ныне это зеленый пригород Эдинбурга, тогда же он был шахтерской деревней. Выяснилось, что дети работали не меньше взрослых. Джанет Камминг, одиннадцати лет, рассказала, что «работает с отцом уже два года. Отец встает в два ночи, я встаю с женщинами в пять и возвращаюсь в пять вечера, работаю по пятницам весь вечер и возвращаюсь в пять утра». У Агнес Рейд, четырнадцати лет, все было еще хуже: «Я ношу уголь на спине. Не знаю, сколько он точно весит, но это больше центнера (британского. — Авт.). Это очень тяжелая работа, мы часто плачем. Почти никто из девушек ее не любит. Я бы с гораздо большей охотой пошла в прислуги, но думаю, что нужна своему отцу».

Мальчики, отбивавшие уголь киркой, трудились столько же, сколько и взрослые мужчины. Джордж Рейд, шестнадцати лет, говорил: «Я отбиваю уголь уже шесть лет. Пласт толщиной в двадцать шесть дюймов и мне приходится работать, неудобно извернувшись. Мужчинам, которые работают с этим пластом, приходится лежать на боку. Отец взял меня в штольню рано, чтобы я не попал в городе в плохую компанию. Это ужасно тяжелая работа». Джон Кинг, двенадцати лет, даже не ел как следует: «Я работаю все время, пока нахожусь в штольне, и потом получаю капусту или овсяную кашу. Работа такая тяжелая, что отбивает весь аппетит. Я спускаюсь в штольню в три часа утра, но ухожу из дома в два, а возвращаюсь в четыре или шесть вечера». У Александра Рида, двенадцати лет, свободного времени было еще меньше: «Я спускаюсь в штольню в два-три часа утра и рублю до шести вечера. После этого я наполняю вагонетки и ставлю их на рельсы… Вначале мне все время хотелось задремать в штольне, но теперь уже нет. Это ужасная работа. Я работаю с тридцатидюймовым пластом и мне приходится изворачиваться или работать, лежа на боку». Для Джона Джеймисона, двенадцати лет, рабочий день не заканчивался и после такого труда: «Я отбивал уголь вместе с моим отцом два года, привык к этому, не имею ничего против, только уж больно долго приходится работать. Я никогда не работаю меньше, чем с четырех утра до шести вечера, иногда всю ночь. Я хожу в ночную школу мистера Робертсона в Клейбернс, учиться читать и немножко пишу». Приходится только удивляться тому, насколько связно, пусть и безыскусно, эти дети умели выражать свои мысли, и еще более тому, как после долгих часов тяжкой работы они все же шли в школу — хотя для Дэвида Нейсмита, двенадцати лет, это было слишком: «Я работаю в штольнях пять лет, мне пришлось пойти работать, потому что отец слег с больной грудью, то есть он работал в плохом воздухе… Работа очень тяжелая, и я часто слишком устаю, чтобы вспоминать уроки». Уильям Вудс, четырнадцати лет, возможно, был жертвой силикоза: «Я в штольне уже три года. Я отбиваю уголь и оттаскиваю его на околоствольный двор. Я заступаю на работу в три утра и возвращаюсь в шесть. Это плохая работа, после нее я чувствую себя больным и вымотанным. Она мешает дышать».[269]

* * *

Трудности, с которыми сталкивалось население в сельских районах, составляли неразрывное целое с трудностями, с которыми боролось население в городе. Семьи из-за города, отправлявшиеся в столицу искать лучшей участи, не находили таковой, если оседали в Старом городе Эдинбурга, в котором теперь жили только бедняки, не имевшие выбора. Преподобный Джон Ли, священник собора Святого Жиля в 1830-х годах, сам был сыном ткача из Мидлотиана и оставил нам свидетельства о жизни в городе настолько душераздирающие, что они привлекли внимание Фридриха Энгельса, который в 1844 году процитировал его в своем сочинении «Положение рабочего класса в Англии»: «Я видел в свое время много бедности, но никогда не видел такой нищеты, как в этом приходе». У многих бедняков не было личных вещей, даже несмотря на то, что некоторые из них получали самое значительное вспомоществование, которое церковь могла им предложить. Ли мог назвать «78 домов, в которых не было кроватей, а в некоторых не было даже соломы». Он припомнил, как «две шотландских семьи, приехавшие в город в поисках работы с промежутком в два месяца, жили в каком-то жалком подобии погреба»; некоторые из их детей уже умерли. Все время они проводили во тьме, и «в одном углу была маленькая связка соломы для одной семьи, и другая — в другом для второй семьи. В углу стоял осел, которого устроили так же, как и этих бедолаг. Даже каменное сердце облилось бы кровью при виде такого скопления убожества в такой стране».[270]

Шотландский закон о бедняках делал Ли ответственным за прихожан, находившихся в подобном состоянии. Однако этот закон не стал менее жестоким с 1579 года, когда был принят впервые. Даже теперь он запрещал помогать здоровым людям, которые просто потеряли работу, чтобы им не расхотелось ее искать. Выплаты, производившиеся в пользу достойных бедняков, делались за счет налогов и благотворительных пожертвований, но вольные граждане Эдинбурга по-прежнему не любили выкладывать деньги ради бедняков. Ли подчеркивал, что даже эти выплаты едва ли могли помочь делу, пусть по закону и можно бы черпать средства из более щедрого источника. Дело в том, что мир изменился с 1579 года. Тогда страной правил стабильный ритм традиционного сельского хозяйства, теперь — изменчивая природа современной коммерческой деятельности. Кризис мог приключиться и тогда, но, по крайней мере, сельское общество держалось благодаря лежавшим в его основе вековым структурам, а в городе бедняки вели слишком нестабильный образ жизни, чтобы сформировать что-то, что можно было бы назвать общиной.

В начале XIX века помощь обычно требовалась примерно тысяче человек, не попавших ни в какие благотворительные учреждения. Чтобы претендовать на пособие, приходилось доказывать, что ты родился в Эдинбурге. Однако уже в 1743 году приходы Эдинбурга объединили средства и построили большой работный дом рядом с воротами Бристо (в одном из тупичков там до сих пор сохраняется крыло этого здания). Этот работный дом стал тем местом, куда собирали нищих, чье присутствие в общественных местах было нежелательно. Даже по местным меркам вонь там была «в высшей степени тошнотворной». В доме содержалось 700 подопечных. Требования к поступавшим были весьма строгими. Во-первых, они должны были «по закону иметь право получать помощь от города как нищие», как раньше; затем принимали тех, кто мог принести с собой собственные одеяла или мебель, которых всегда не хватало; затем — сирот, затем — вольных горожан и членов их семейств в стесненных обстоятельствах, а затем уже всех, для кого оставалось место. Встречали неприветливо. Живущим в работном доме полагалось носить блеклую голубую униформу. Их кормили только овсяной кашей, похлебкой и хлебом. И все же управляющие даже при таком спартанском режиме были перегружены заботами. Мало того, что нищие были достаточно беспокойной публикой, но к ним присоединялись и пациенты, выпущенные по причине неизлечимости из Королевского лазарета и обычно кончавшие свои дни здесь, поскольку им больше некуда было идти. Под публику, неудачно названную «испорченной», был отведено большое отделение. Сумасшедших помещали с глаз долой в подвал — именно там умер поэт Фергюссон. Ничто в этом работном доме не вызывало у благотворителей желания жертвовать хоть какие-то средства.[271] Скотт в «Эдинбургской темнице» намекал на жестокость, которая была там совершенно обычным делом. Персонаж романа Мэдж Уайлдфайр часто в своем безумии говорит правду, и вот что она поет о пребывании в работном доме:

У меня были крепкие пеньковые браслеты,

И веселый свист плети,

И молитва, и долгие посты.[272]

* * *

И даже это еще было не самое дно общества. На улицах оставались проститутки. Фергюссон их, конечно, знал.

У фонарного столба, с угрюмым видом,

С опухшими глазами и кислой гримасой

Стоит та, что когда-то была красавицей;

Проституция — ее ремесло, порок — ее конец.[273]

В 1793 году издатель Крич сообщал, что теперь в Эдинбурге несколько сотен подобных женщин, в то время как в 1763 году во всем городе было только пять или шесть борделей: «Можно пройти от замка до дворца Холируд… в любой час ночи и не встретить ни одной уличной женщины». Ему трудно поверить. На этих страницах мы уже говорили о том, что в Эдинбурге проституток насчитывалось предостаточно, по крайней мере с XVI века, по причине того, что в городе у бедных девушек было мало возможностей заработка, а мужчин, проводивших время в столице в одиночестве по той или иной причине, было много. Однако общество признало факт существования проблемы только в 1797 году, когда в городе открыли Эдинбургский институт Магдалины, чтобы забрать проституток с улиц и сделать из них честных женщин, например прачек. Большинство бежало от работодателей, девушкам не нравилось, что те относились к ним свысока; имелись и более легкие способы заработать на жизнь.[274]

Тем временем в 1776 году (то есть посредине того отрезка времени, о котором говорит Крич), Босуэллу ничего не стоило потешить свою похоть, когда это требовалось. Он выпивал, затем отправлялся в переулки и тупички выбирать женщину. С 25 ноября того года он делал так (или собирался делать) три ночи подряд. В первый раз он «возвращался домой в пять; я встретил на улице молодую стройную шлюху в красном плаще и пошел с ней в Бэафут-Паркс [рядом с площадкой, где велось строительство Нового города] и совокупился с нею как безумный. Это было краткое и почти нечувствительное удовлетворение похоти». Во второй раз на Хай-стрит он встретил «пухленькую девку, что звалась Пегги Грант. Такой холодной ночи, как тогда, я и не припомню. Мы вышли в поле позади Реджистер-офис, и я отважно возлег с нею. Это был отчаянный риск». На третью ночь «девушка, с которой я был накануне, сказала мне, что живет в тупике Стивенлоу, и, пойдя навстречу моим желаниям, согласилась быть там примерно в восемь вечера на тот случай, если я буду проходить мимо. Я подумал, что после вчерашнего вечера не подвергнусь большей опасности заразиться, если получу удовольствие еще раз на следующий же вечер, поэтому пошел, но ее там не было». Имя совпадает не полностью, но она может быть одной из девушек из «Беспристрастного списка дам для удовольствий из Эдинбурга», ходившего по рукам в 1775 году: «Эта дама миниатюрна, с черными волосами, круглолицая, с относительно здоровыми зубами, около двадцати четырех лет от роду. Принося жертвы в храме любви, она весьма застенчива и искусна». Как бы то ни было, Босуэллу пришлось не солоно хлебавши отправиться домой к жене и маленькому сыну. Новый город оказался бы для него настоящим раем, поскольку не пришлось бы больше совокупляться под открытым небом суровыми эдинбургскими зимами. В садах Нового города было место для лачужек, а в домах — меньше окон, сквозь которые его могли бы заметить, как в Старом городе. Главный риск, по его словам, состоял в возможности заразиться венерической болезнью — и это в эпоху, когда все средства от этих болезней были болезненны и бесполезны. Умер он в 1796 году, вероятно, от вызванной гонореей почечной недостаточности.[275]

* * *

История рабочего класса Эдинбурга той эпохи — не только история сегрегации и вырождения. По крайней мере с конца Средних веков в городе имелась прочная традиция взаимовыручки в среде ремесленников, часто в содружестве с другими общественными силами. Толпа стала здесь тем же, чем и в других европейских столицах. Народный бунт мог привести и к чему-то большему, чем просто анархия. Когда ремесленники поднимали «голубое одеяло», знамя, дарованное им королем Яковом III, они тем самым заявляли, что намереваются вести с государством серьезный разговор.

Под «голубым одеялом» в тяжелые времена — во время Реформации, буржуазной революции, волнений, связанных с Ковенантом или Союзным договором — могли объединяться люди самого разного общественного положения. Например, многие принимавшие в 1736 году участие в бунте, связанном с именем Портиаса, были переодеты — предполагалось, что в толпе скрывались и респектабельные горожане, а не только буйные юнцы. Позднее, в том же XVIII веке, толпу возглавил Джозеф Смит, сапожник из Каугейта: «Он был низенький, почти без ног, и единственным его ценным достоянием была мощь рук», — говорит хронист викторианской эпохи Роберт Чеймберс. Помимо обычного недовольства нищетой и высокими ценами, Смит также озвучивал более глубокие социальные и политические тревоги. «Даже при всей его абсолютной власти над чувствами толпы, — отмечает Чеймберс, — он никогда не использовал свое положение для достижения дурных целей, или, как можно сказать… для нарушения тех принципов, которые мы называем естественной справедливостью». Когда одного бедняка выгнали из дома, и он повесился, по приказанию Смита дом его квартирного хозяина был ограблен. Смит был инвалидом и имел весьма дурную славу, однако магистратам приходилось иметь с ним дело: «они часто посылали за ним во время неотложных случаев, чтобы посоветоваться о наилучших средствах для успокоения и рассредоточения толпы». Обычной таксой была бочка пива. Смит умер, упав с крыши почтовой кареты, возвращаясь в пьяном виде с бегов на Лейт-Сэндсе.[276]

Такая толпа не только не всегда состояла из одних пролетариев, она и по другим параметрам не всегда была прогрессивна согласно современным представлениям. В 1778 году группа, называвшая себя «Комитет в защиту интересов протестантов», организовала серию протестов против предложения либерального лорда-адвоката Генри Дандаса отменить законы, предусматривающие наказание для шотландских католиков. В комитет входили стряпчий, подмастерье стряпчего, три клерка, золотых дел мастер, купец, торговец бакалеей, чулочник, кузнец, красильщик и «наемный белильщик холстов»: широкий срез городского общества. Объединившись под «голубым одеялом», они промаршировали по Хай-стрит, а потом начали буйствовать. Они разгромили тайную католическую часовню в Блэкфрайерс-лейн. Они нападали на мирных папистов, живших неподалеку. Далее они хотели перейти к дому главы университета, поскольку и интеллектуалов тоже не любили. Дандасу пришлось направить в город солдат из замка. Беспорядки приобрели такой размах, что он отказался от своего предложения по эмансипации католиков, что чуть не привело его политическую карьеру к преждевременному закату, когда ему пришлось объясняться по этому поводу с лондонским парламентом. Приятно бы засвидетельствовать то, что жители Эдинбурга в действительности были теми принципиальными, свободолюбивыми людьми, столь любимыми нашей национальной мифологией. Некоторые из них, возможно, такими и были — но были также и закоренелыми фанатиками.[277]

Замкнутые в пределах Старого города, народные предубеждения продолжали тихо бродить, но иногда вскипали и выплескивались за его границы. Местом действия следующего крупного бунта в Эдинбурге в 1792 году стал один из лучших домов, номер 5 на площади Георга, где жили Дандасы из Арнистона. 4 июня Генри Дандас, теперь представлявший Эдинбург в парламенте, был в Лондоне, а его семья собрала гостей на званый вечер по поводу празднования дня рождения короля Георга III. Тем самым они отдавали дань уже сложившейся традиции пить за здоровье монарха — по-своему, изящно и благопристойно. Была ли упомянутая традиция для тамошних жителей изъявлением преданности правящей династии или просто поводом выпить — уже другой вопрос. Перед домом Дандасов на площади собралась толпа. Два племянника Дандаса вышли, чтобы прогнать нежеланных гостей, один размахивая клюшкой для гольфа, другой — костылем их бабки. Подавленные превосходящими силами, они ретировались, предварительно предложив всем желающим поцеловать их в зад. Это рассердило толпу. У городских властей не было никаких средств для поддержания порядка, кроме поголовно страдавшей артритом гвардии, которая держалась подальше. Опять пришлось вызывать отряды из замка — то есть англичан. Толпа рассредоточилась, чтобы найти себе еще выпивки. Затем она вернулась и принялась задирать часовых, вопя «Джонни Коуп!» — так, напомним, звали английского командира в битве при Престонпенсе. Часовые держались удивительно спокойно, чем вызвали в толпе необоримое желание бросаться в них камнями, выковырянными из мостовой, и орать еще яростнее: «Стреляйте, гады!» В итоге солдаты уважили просьбы и открыли огонь по нападавшим; они убили одного и ранили шестерых. Кокберн, еще один племянник Дандаса, вспоминал, что «при звуке бьющихся стекол в то время всем обитателям дома сразу же приходила мысль о залитых кровью улицах Парижа».[278]

В Париже безумствовала революция, и даже в далеком Эдинбурге конклавы радикалов собирались, чтобы поразмышлять о том, как можно пробудить и в этом городе надежды на приход новой эпохи. Городской совет делал вид, что бдит, хотя на деле его представители обычно занимались делами, которые едва ли можно было назвать политическими. Один из них, Джон Хаттон, был направлен проинспектировать рынки с целью обеспечить исполнение городских законов, сохранившихся еще со Средних веков; похоже, он принял тогда тот же деловой вид, какой любят напускать на себя сегодняшние инспекторы дорожного движения. 21 июля 1793 года он доложил: «Сегодня утром изъял некоторое количество неспелого крыжовника — вызвал владельцев и перед бальи Карфрэ отпустил их после обещания внимательно следить за тем, что именно они продают». В действительности самого Хаттона отозвали в сторонку и сообщили, что «в такое неспокойное время, когда на магистратов обращено столько глаз, следует смотреть сквозь пальцы на определенные факты, а именно на лавочников с неспелым крыжовником».[279] Карфрэ явно боялся провокаций со стороны народа, когда Британия вступила в войну с Францией. Однако Дандас, не посчитавшись с его мнением, настоял на том, чтобы в Эдинбурге подавлялись любые беспорядки. Чтобы быть уверенным в успехе окончательно, он даже обеспечил в 1805 году принятие закона об учреждении в городе регулярной полиции. Она подчинялась собственному начальству, а не городскому совету, что привело к полному бессилию городской гвардии, которая была в итоге распущена в 1817 году.

Однако во время первого крупного испытания полиция едва ли покрыла себя славой. Война с Францией продолжалась двадцать лет и привела ко всяческим лишениям. 1811–1812 годы оказались особенно трудными из-за инфляции и нехватки самого необходимого. И все же большей частью жизнь шла как обычно. В канун нового 1812 года жители Эдинбурга собрались на Хай-стрит, чтобы отпраздновать это событие — как делали всегда и делают до сих пор. Однако по мере приближения полуночи из Каугейта по переулку Ниддри, подобно нечистотам из забившейся канализации, выплеснулась толпа. Недоросли-громилы, вооруженные дубинками, напали на гулявших, кое-кого сбили с ног, отобрали деньги и ценности и даже убили одного из тех, кто сопротивлялся. Им удалось отбиться и от полиции, убив одного полицейского. Впоследствии были арестованы трое заводил: башмачник Хью Макдональд, неграмотный сирота, не помнивший, сколько ему лет; подмастерье маляра Нейл Сазерленд, восемнадцати лет, и еще один башмачник, Хью Макинтош, всего шестнадцати лет. Нежный возраст им не помог. Их повесили при входе в тот самый тупик, где они забили ногами насмерть полицейского.[280]

В Новом городе такого еще не бывало. Однако беда постучалась и в его монументальные двери во время волнений, охвативших город с принятием акта о реформе в 1832 году. Когда закон был принят в Вестминстере с перевесом всего в один голос, десять тысяч людей вышли на Хай-стрит, чтобы отпраздновать это событие. Те, кто поддерживал этот акт, но предпочел остаться дома, выставили в окнах свечи. Демонстранты посчитали, что обитатели Нового города тоже должны выставить свечи в окнах. Однако, спустившись с холма, они увидели, что окна домов на Хериот-роу и Аберкромби-Плейс темны. Они собрались под темными окнами лорд-мэра и начали бросать камни. Звук бьющегося стекла раздразнил аппетит толпы. Сомервиль, работник питомника в Инверлите, тоже был там и впоследствии записал: «Это людское море, охваченное бурей, хлынуло по Королевской площади, выплеснулось на площадь Морэй, улицу Королевы, площади Шарлотты и Святого Андрея… полетели камни, со звоном сыпалось стекло, с треском ломались оконные рамы — звуки ударов, звон, треск, с девяти вечера почти до полуночи». Где бы ни появлялись, люди кричали: «Зажигайте свет реформ, долой тьму тори!» Интересы Старого и Нового города теперь казались полностью противоположными.[281]

* * *

Однако рабочий класс Эдинбурга также отличало стремление к лучшему. Во время массового исхода жителей в Новый город торговцы последовали за сливками общества, несмотря на то, что даже самые зажиточные из них могли себе позволить только жилища на задворках Нового города, где теперь торговля шла лучше всего. Многие поспешили вместо этого поселиться в промышленном поясе, который, в особенности после постройки железной дороги, проходил в горизонтальном направлении посередине растущего города. Другие переселились в новые пригороды в Гринсайде на севере или Сент-Леонарда на юге, иногда в доходные дома не лучше тех, что стояли на Хай-стрит. В еще более отдаленном будущем была основана ассоциация кооперативного строительства, занимавшаяся постройкой образцовых викторианских колоний для рабочих семей, которые все еще можно видеть у Стокбриджа, на Далри-роуд и у Лондонской дороги.

Мобильность также возросла в связи с желанием рабочих Эдинбурга обеспечить образование детям. По мере изменения настроений и атмосферы города в целом возрос и престиж еще средневековой Эдинбургской школы. Многими эта школа считалась лучшей в Шотландии, и землевладельцы, выезжавшие в город во время сезона балов и званых вечеров, традиционно отправляли туда своих сыновей; в перечне выпускников наряду с сыновьями буржуа появились отпрыски таких высокородных семейств, как Бьюкены, Долхаузи, Хоуптаун, Лодердейл и Мелвилл. В 1825 году школа в свою очередь переехала из Старого города в прекрасное новое здание, созданное по образцу храма Тесея в Афинах, на южном склон холма Кэлтон-Хилл. Однако образование стоило денег, и городской совет давно чувствовал, что надо что-то делать с теми детьми, чьи родители больше не могут себе позволить платить за школу. Еще в 1699 году совет обратился к Джорджу Клерку, регенту церкви при ратуше, с просьбой обучить столько детей, сколько он только может, например, на первый раз — сорок человек. В 1733 году городской совет основал приют для сирот, где они также получали образование. То же было сделано для детей нищих, которым пришлось вместе со своими родителями поселиться в работном доме. Кроме этого, существовали школы, учрежденные благотворительными фондами Джорджа Хериота и Джорджа Уотсона.[282]

Таким образом, получить образование в Эдинбурге было не слишком трудно, а с ним респектабельные представители рабочего класса уже могли начать путь вверх по социальной лестнице. Тому имеются подтверждения. Джордж Комби родился «в неблагоприятных условиях» — он был одним из семнадцати детей в семье пивовара. Он прошел через все круги ада шотландской школы, занимаясь зубрежкой в классе жестокого учителя, терроризировавшего учеников ременной плеткой. Родители Комби, «сознавая свою необразованность», никогда не обсуждали что-либо со своими отпрысками, но вдолбили им катехизис и заставляли подолгу просиживать в церкви. Юный Комби стажировался у стряпчего и получил профессию юриста в 1812 году, после восьми лет тяжкого труда. Он испытывал сдержанный интерес к радикальной политике и отличался всеми признаками самоучки; его общество было не лишено пресноватой приятности, но он мог бубнить и бубнить на любимые темы часами, пока слушатели совершенно не помирали со скуки. У него также не было денег, пока он не женился на дочери актрисы Сары Сиддонс; от нее они получили скромное наследство. Впоследствии Комби стал одним из основоположников френологии и написал работу «Конституция человека» (1828). Академический истеблишмент отнесся к ней с презрением. Однако в массе своей шотландцы были одними из первых, кто увлекся френологией, столь модной в викторианскую эпоху, несмотря на то, что впоследствии ей было суждено быть изгнанной на самые задворки лженауки. В дальнейшем ее вспоминали только как изучение невежами и простаками шишек на голове.[283]

* * *

Большинство до сих пор формировало свои представления о мире согласно религиозной концепции церкви Шотландии. Мало того, в стране, в которой с 1707 года формально не было собственной политической системы, ее место заняла церковь. Генеральная ассамблея могла обсуждать последние времена, но также и дела гораздо более актуальные — как управлять школами или как помогать бедным. Этим она занималась на ежегодных сессиях, проходивших в Эдинбурге в мае.

Пресвитерианский религиозный пыл сыграл огромную роль в завоевании и сохранении статуса церкви. Этот пыл со временем ничуть не угас. Народ обучали кальвинистской теологии, и он вполне способен был поддерживать дискуссию о ней, как повелось в Шотландии еще со времен Реформации. Как обнаружил социалист-утопист, сторонник социальных реформ из Уэльса Роберт Оуэн, приехавший в Шотландию в 1801 году, «даже крестьяне и рабочий класс имеют обыкновение наблюдать и рассуждать, выказывая значительную остроту ума».[284]

Работа церкви с населением приняла, в частности, форму борьбы против грехов, возмущающих церковь. В 1719 году она решила бороться с плаванием по воскресеньям, хотя весьма возможно, что благоухавшие потом и прочими «ароматами» жители столицы не имели другой возможности вымыться как следует. Для пресвитерианской общественности Эдинбурга грязь была предпочтительнее, чем нарушение правила о соблюдении Божьего дня. Церковники потребовали от мэра отрядить «достаточное число солдат городской гвардии в помощь старейшинам и дьяконам, чтобы в каждое воскресенье вместе отправляться к Боннингтон-Уотер и препятствовать этому возмутительному в Божий день поведению» — имелось в виду купание в Уотер-оф-Лейте. Однако некоторые их требования были чрезмерными, как, например, когда они пытались заставить людей больше не «стоять кучками на улице, тратя время зря в пустой болтовне, тщетном и бесполезном общении», или не «уходить из города на прогулки по полям, паркам, дюнам и лугам», или даже не «входить в таверны, пивные, дома, сады и прочие места, чтобы выпить» и просто не «глазеть праздно из окон, наблюдая за суетой на улице». В искоренении этих грехов пресвитериане не преуспели.[285]

* * *

И все же, хотя в Эдинбурге имелись и такие приверженцы совершенно противоположного образа жизни, как Фергюссон и Бернс, несколько десятков лет религиозных наставлений, похоже, действительно сделали жителей города более благочестивыми. Они, в свою очередь, оказали влияние на церковь Шотландии, которая осталась плебейской в устремлениях, безыскусной, но пламенной в служении Богу по сравнению, скажем, с церковью Англии.

В Эдинбурге заседали и правящие верхи этой церкви, однако народный характер пресвитерианской религии лучше демонстрировали другие тамошние священнослужители. Преподобные Джеймс Харт из Грейфрайерс и Джеймс Уэбстер из церкви Трон осуждали Унию и в своих проповедях говорили, что поддерживающие ее священники — предатели. Когда Союз все же был заключен, непримиримые консерваторы нимало не смутились. Преподобный Джон Макларен из церкви Трон, наплевав на Вестминстер, метал громы и молнии, осуждая вмешательство англичан в дела Шотландии. Многие из священников Эдинбурга проигнорировали приказ правительства публично осудить бунт, связанный с именем Портиаса. Восстание якобитов в 1745 году заставило задуматься. Хотя священники хотели восстановить независимость Шотландии, маловероятно, чтобы условия якобитов оказались приемлемыми для пресвитериан. В церкви Святого Кутберта преподобный Нейл Маквикар изобрел собственный способ молиться за принца Чарльза Эдуарда Стюарта: «Что до великого человека, который недавно проявился среди нас, взыскуя земной короны, да обретет он вскоре венец более почетный, венец небесный». К этому времени самым популярным проповедником в Эдинбурге был преподобный Александр Уэбстер из церкви Трон, славившийся несвойственными представителям евангелического круга способностями в плане выпивки: «он мог выпить пять бутылок и не захмелеть, когда все остальные уже валились под стол». Тем не менее увлечение горячительными напитками не помешало ему провести неофициальную перепись населения Шотландии в 1755 году путем рассылки вопросников всем приходским священникам страны. Церковь постепенно поворачивалась лицом к миру. Современные ученые, приложив все усилия, не смогли найти заметных ошибок в подсчетах Уэбстера: согласно его записям, население Шотландии составляло тогда 1 265 000 человек, а население Эдинбурга — 55 000 человек.[286]

Главы церкви в Эдинбурге в итоге обычно добивались своего; это им удавалось прежде всего благодаря тому, что они не раздражали британское правительство. Более набожные пресвитериане при этом чувствовали, что их подавляют менее набожные. Со времен «эпохи убийств» имелся удобный способ решения подобных проблем: схизма. В течение полувека после заключения Союзного договора от церкви Шотландии откололись не менее четырех сект: бюргеры «старого света», бюргеры «нового света», антибюргеры «старого света» и антибюргеры «нового света». Ранее подобные сектанты навлекли бы на свою голову суровые преследования, но с 1707 года об этом не могло быть и речи. Скотт, напротив, находил совершенно очаровательным то, что их сектантство превратило национальные пороки шотландцев — тупость и талант к казуистике — в добродетели честности и постоянства.

Разница между «старым светом» и «новым» состояла в том, что первые воспринимали Ковенант как документ, обязывавший шотландцев к вечной преданности, в то время как вторые полагали, что могут приспосабливаться к изменениям. Тем временем людям, верным Ковенанту, приходилось жить в пресвитерианском государстве, и разница между бюргерами и антибюргерами состояла в желании или нежелании приносить присягу, например, заступая на службу в государственное учреждение. Названия сект дают представление об их убеждениях по этим вопросам. В ходе сессии 1752 года была образована еще одна, Освобожденная церковь, более либеральных взглядов. В качестве противовеса по-прежнему существовали камеронцы, или реформированные пресвитерианцы, даже ныне отказывающиеся признавать соглашение 1690 года, а некоторые агитировали за вооруженное сопротивление Британии. Их исключили из конгрегации в Лористон-Плейс в 1792 году, а затем они разделились уже внутри себя на «поднимающих» и «неподнимающих» (имелось в виду — поднимающих или не поднимающих хлеб во время благословения перед причастием). Сектанты были весьма активны, и к началу XIX века составляли до 40 % верующих Эдинбурга. В основном это были мастеровые и ремесленники.[287]

* * *

Одной из причин процветания этих сект была сложность для церкви в рамках Унии поддерживать свою хваленую безупречность. Коррупция проникла в нее с новой политикой, проводимой герцогами Аргайлами. Когда-то главы этого дома были мучениками-ковенантерами. Теперь они стали деистами, полагающими, что вселенной управляет, быть может, некая божественная сила, но не такая, которую можно описать с помощью понятий, принятых в христианстве. Второй герцог Аргайл также был одним из первых деятелей юнионистского режима, поддерживавшего в Шотландии спокойствие путем покровительства тем или иным избранным; этому режиму было суждено просуществовать двести пятьдесят лет. Одним из тех, кому он покровительствовал, был архитектор Уильям Адам, который перестраивал и резиденцию герцога в Эдинбурге у Кэролайн-Парка, и его великолепный феодальный замок посреди клановой территории Кэмпбеллов у Инверери в Аргайле.

Адам в собственном доме в Каугейте держал небольшой салон для интеллектуалов, куда любил приглашать выдающихся молодых кандидатов в священники церкви Шотландии. Одним из них был его племянник Уильям Робертсон, с которым мы уже встречались — впоследствии ему было суждено возглавить Эдинбургский университет. Среди других был Хью Блэр, который на вершине карьеры стал священником из Кэнонгейта, затем служил в соборе Святого Жиля; одновременно с последней должностью он также занимал кафедру риторики и изящной словесности в университете, то есть был первым профессором английского языка на Британских островах. Бывал там и Адам Фергюсон, рожденный в семье горского пастора, который отправился на юг, чтобы стать священником, но в итоге устроился в качестве профессора этики в университете. Еще один, Джон Хоум, сын секретаря городского совета Лейта и священник церкви Этельстанфорда, шокировал строгих кальвинистов, написав и поставив пьесу «Дуглас»; позднее он уехал в Лондон с тем, чтобы стать частным секретарем премьер-министра, лорда Бьюта. Джон Джардин, священник церкви Трон, наладил отношения с местными политиками, став зятем лорд-мэра Драммонда. Наконец Александр Карлайл по прозвищу «Юпитер», священник из Инвереска, знаменитый своей красотой, энергией и остроумием, оставил нам воспоминания о всех остальных посетителях этого салона. Это была славная компания, и они вспоминали студенческие годы как лучшее время в жизни. Среди самых волнующих событий было приближение к городу армии якобитов, предводительствуемой принцем Чарльзом, которому в то время было столько же, сколько и им. Они вступили добровольцами в войска, охранявшие столицу. Едва горцы заняли Эдинбург, эти войска были сразу распущены без боя. Если бы не это, нашим друзьям пришлось бы подчиниться приказу и участвовать в сражении при Престонпенсе на стороне англичан и умереть вместе с ними. История Эдинбурга тогда была бы совсем другой.[288]

Вместо этого молодое поколение попыталось захватить власть в церкви. Ему пришлось вступить в противоборство со старшим поколением, все еще ратовавшим за ортодоксальность и бескомпромиссность, которые, по их мнению, могли наилучшим образом обеспечить защиту пресвитерианства. Однако дух новой эпохи становился все более светским, стремился к созданию общества, построенного не на отвержении, а на интеграции, в то время как британское правительство делалось все более корыстным, циничным и деспотичным. Таким образом, в эту эпоху обновления страну ждало немало битв.

Этим восходящим звездам церкви из-за нападок, грозивших погубить их карьеру, пришлось объединиться вокруг философа Юма и судьи Кеймса. Атеизм Юма уже стоил ему кафедры этики в Эдинбургском университете в 1745 году — хотя это не удовлетворило мстительные чувства его врагов. Кеймс не сказал и не сделал ничего предосудительного, всего-навсего изложил в своих трудах стандартную теорию шотландского Просвещения о том, что человечество на протяжении истории пережило несколько последовательных этапов развития, от охоты и собирательства к торговому обществу, при этом каждый этап сопровождался смягчением нравов и укреплением морали. То был пересказ истории, в которой не упоминалось появление Спасителя. Таким образом, ее могли счесть еретической и подвергнуть цензуре.[289]

Воинственные пресвитериане решили покончить с Юмом и Кеймсом в 1755 году. Преподобный Джон Бонар из Кокпена в Мидлотиане опубликовал брошюру, в которой обвинял их в ереси и требовал осудить на следующем заседании генеральной ассамблеи. Если бы он преуспел, Юм уже не смог бы получить в Шотландии ни одной стоящей должности, да и Кеймс был бы скомпрометирован в глазах коллег. Это был крайне серьезный и дерзкий шаг. Однако к этому времени большинство вышеупомянутых молодых священников уже имели приходы и поэтому могли участвовать в заседаниях ассамблеи. Им не нравился атеизм Юма и то, что в истории Кеймса не упоминался Бог. Однако они понимали, что фанатичные нападки на шотландских мыслителей представят церковь врагом свободной мысли и отбросят страну назад. Их единомышленник, принадлежавший к более старшему поколению, преподобный Роберт Уоллес из Грейфрайерс, спросил, не предлагает ли ассамблея преследовать «тихих заблуждающихся сочинителей» потому, что ей не удалось ничего поделать с «пьяницами, гуляками, сутенерами и неверными мужьями»; отличный вопрос.[290]

Благодаря вмешательству молодых священников на том заседании ассамблеи формулировки обвинений Юма и Кеймса в ереси изменили так, что об этом уже не стоило и говорить. Осуждавшая их резолюция, в итоге исправленная и принятая, всего лишь указывала на опасности неверия и аморальности. «Осуждение на вечные муки отложено на год, — писал Юм Рамсею, — однако от следующей ассамблеи мне не уйти». Между тем, новую атаку 1756 года оказалось еще легче отразить, чем предыдущую. Она даже не удостоилась слушания; «дело» Юма разбирали как второстепенное в комитете ассамблеи. Во всем угадывается рука Робертсона, уже тогда проявившего себя гением манипуляции. Что до Кеймса, то он посоветовался с адвокатами, которые занялись одновременно и защитой, и нападением. Они выступили с требованиями «свободы мысли и рассуждений». Затем опубликовали памфлет, доказывающий, что, хотя Кеймс в своем труде мог и не упоминать Божественного откровения, с Иисусом он отнюдь не расходится во мнениях. Дело против Кеймса также не вошло в повестку дня ассамблеи. Несмотря на спорные идеи и «неосторожные высказывания», было решено, что никакого вреда религии он нанести не собирался.[291]

Таков был умеренный, бюрократический образ действий, усвоенный пресвитерианской церковью в ведении дел, с тем, чтобы упрочить власть в Шотландии, решая все спорные вопросы за закрытыми дверьми. Однако иногда эта тактика не срабатывала, как, например, в 1756 году, когда Хоум показал публике драму «Дуглас». Церковь продолжала клеймить театр за прославление порока, как на сцене, так и вне ее. Конфликт казался неизбежным.

Не приходится сомневаться в правдивости заявления Хоума о том, что его пьеса преследовала высокие цели — продемонстрировать торжество благородства над презренным предательством. В этом смысле она была не лучше и не хуже других спектаклей того времени, приравнивавших пафос на сцене к сопереживанию, которое он должен был вызвать в зрителе. Большинство этих пьес ныне забыто, и постановка «Дугласа» на Эдинбургском фестивале 1986 года показала, что эта драма заслуживала той же участи, по крайней мере, с эстетической точки зрения. Быть может, Хоума мучило сомнение в том, не мог ли он написать пьесу и получше, как видно по напыщенному патриотическому обращению в прологе:

Часто этот зрительный зал выказывал сострадание

Бедам чужих героев.

Сегодня вечером на нашем представлении не место этим слезам,

Смотрите, вот он — герой вашей родной страны.[292]

В вечер премьеры автору не о чем было волноваться: партер устроил ему овацию «в восторге от того, что шотландец написал такую замечательную трагедию». В зале кричали: «И где теперь ваш Уилли Шекспир?» Возможно, вкусы зрителей XVIII века отличались от современных.

Церковь с грехом пополам составила заявление по этому поводу. Даже священникам приходилось признать, что Шекспир, возможно, не окончательно плох. В этом случае тяжело объяснить, почему драматургу, мягко говоря, гораздо более благопристойному следовало полностью отказать в снисходительности, пусть он и был их собратом. Пресвитериане Эдинбурга тем не менее приказали зачитывать со всех церковных кафедр города «предупреждения и увещевания», осуждающие пьесы как противозаконные и «пагубные для интересов религии и нравственности». Опять попытка заручиться поддержкой генеральной ассамблеи не увенчалась успехом. Хоум тем не менее почел за благо отказаться от прихода в Этельстанфорде. В Лондоне его ждали дела поважнее.[293]

* * *

Со временем наметилась определенная тенденция: церковь признавала светскую автономию в тех областях жизни, на которые она прежде, с 1690 года — а в действительности с 1560 года, — заявляла права. Это происходило не только с молчаливого согласия, но даже при поддержке определенной части священнослужителей Эдинбурга. Такие священнослужители полагали, что мир следует улучшать не громкими проповедями и праведным гневом, а через общий социальный и интеллектуальный прогресс, в который они могли и должны были внести свой вклад. В их глазах христианство и Просвещение сливались воедино.

Движущей силой просвещенной церкви был Робертсон. Особенно многое ему удалось после того, как он стал главой университета Эдинбурга в 1762 году. Свои обязанности он исполнял прекрасно. Конечно же, он был хитроумным деспотом; однако его оправдывают плоды его деятельности — Робертсон превратил Эдинбургский университет из посредственного в великий. В то время этот университет еще был слаб (по сравнению, скажем, с Оксфордом или Кембриджем), и гений Робертсона состоял в том, как он распорядился тем, что у него имелось. Когда он мог, то основывал новые кафедры, привлекая к работе блестящих профессоров (которые обычно не получали большого жалования, но жили на плату, получаемую за лекции). Робертсон пересмотрел учебную программу — например, сделал этику обязательной для всех, изучающих гуманитарные науки; эта особенность с тех пор стала отличительной чертой шотландских ученых. Особого успеха при нем достиг медицинский колледж. Он разросся так, что из тысячи студентов университета на него приходилось четыреста человек. Туда приезжали учиться из Америки и России. Оставив факультет на попечение удачно подобранной профессуры, Робертсон занялся финансированием новых учреждений. Он делал все, что было в его силах, что могло положительно сказаться на интеллектуальной жизни университета и города, от Студенческого дискуссионного общества (основанного в 1764 году) до Эдинбургского ученого королевского общества, занимавшегося вопросами официальной науки (основано в 1783 году).[294]

Робертсон также оставил прекрасную память о себе в виде нового здания университета. Сегодня он парадоксальным образом известен как Старый университет; это великолепное произведение архитектора Роберта Адама. Постройка началась в 1789 году и завершилась только в 1820-м. Это здание отличает элегантная симметрия и некоторая массивность в римском духе. Однако монументальный фасад можно считать самым величественным в городе. Он мог бы выглядеть еще более великолепно, если бы Адам реализовал целиком свой проект Южного моста, шедшего к университету от Хай-стрит над Каугейтом. По всей длине он намеревался построить высокие здания с колоннадами — но это оказалось слишком дорого и в конце концов денег хватило только на обычные доходные дома и магазины. Тем не менее с противоположного конца этой улицы открывается прекрасный вид на более раннюю работу Адама — Реджистер-хаус (1774), проект менее могучий, но более изысканный. Таким образом, стоя на одной улице мы можем оценить всю многогранность его дарования. Этот вид был бы по-прежнему прекрасен, если бы не построили в 1970 году Центр Сент-Джеймс.[295]

Союз между церковью и университетом, который воплотил в себе Робертсон, был отличительной чертой шотландского Просвещения. Этим Шотландия отличалась от других европейских стран. Деятели эпохи Просвещения в Париже и Берлине были скептиками в отношении религии и сторонниками прогресса в политике (пусть и несколько деспотичного толка). Деятели эпохи Просвещения в Эдинбурге поддерживали религию — религию умеренную, но по-прежнему ортодоксальную, а в политике оставались консерваторами — французская революция, сама по себе продукт Просвещения, приводила их в ужас. В маленькой стране, не распоряжавшейся собственной судьбой, приходилось довольствоваться надеждами на воцарение добродетели и счастья в обществе, намеренном идти путем разума и прогресса. Шотландские мыслители рассуждали здраво, не впадая в построение излишне вычурных конструкций рационального, в отличие от якобинцев во Франции или идеалистов в Пруссии. На первое место шотландцы ставили гуманизм. Они охватывали мысленным взором и прошлое, и настоящее. Они могли превращаться в космополитов, когда хотели следовать примеру Англии, и в то же самое время как патриоты стремились к равенству Шотландии и Англии. Но если у шотландского Просвещения и имелись незначительные недостатки, оно было самым симпатичным просвещением из всех — и приятнее всего выглядело в общественной жизни, в виде душевных разговоров под хорошую выпивку.

* * *

Говоря о Робертсоне и его пресвитерианском кружке, стоит прежде всего сказать, что сами они не были глубокими мыслителями — за исключением Фергюсона, отца социологии, автора труда «Опыт об истории гражданского общества», созданного в 1767 году (вот еще одна работа, где нет ни слова о Боге). Две величайшие фигуры шотландского Просвещения, Давид Юм и Адам Смит, не принадлежали к окружению Роберстона. Они прониклись идеями Просвещения во Франции, общаясь с французскими философами, физиократами — и французскими скептиками.

Юм был атеистом, намеревавшимся разрушить представление о том, что возникновение нравственности имело причиной слово Божье. Он дискредитировал традиционную этику путем анализа, разрушавшего обоснования этой теории и указывавшего на присутствующие в ней противоречия. В своих работах философ, много размышлявший о восприятии и причинно-следственных связях, предостерегал от чрезмерного увлечения рассуждениями о причинах и следствиях, которые лежали в основе одного из старых доказательств бытия Божия. Юм часто опасался, что стиль его рассуждений слишком темен, однако всегда старался связать философию с обыденным опытом. Когда его оппоненты (не сам Робертсон, но другие пресвитериане — сторонники Просвещения) выступили с ответом Юму, они излишне полагались на суждения, продиктованные здравым смыслом, в сложных местах просто ссылаясь на Бога. К своему удовольствию они преуспели. И все же Юм как философ актуален до сих пор, в то время как они сами и их так называемая философия здравого смысла давно забыты. Тем не менее эта философия играла ведущую роль в шотландских университетах до середины XIX века. Теперь же она представляет собой не более чем исторический курьез.

Что до Смита, он в своем труде «Теория нравственных чувств» (1759) постулировал, что поведение человека основывается не на теологических, но материальных или рациональных посылках, в особенности на естественной симпатии, которую испытывают друг к другу человеческие существа. Его «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) было сочинением, похожим на предыдущее и рассматривавшим один из аспектов науки, которую шотландцы окрестили политической экономией. Этот труд слегка озадачивал той ролью основной движущей силы, которую Смит отводил своекорыстию. Эта теория позволяла Смиту утверждать, что наиболее благоприятной основой для прогресса является «полная свобода», а не привилегии, обеспечиваемые протекционизмом. Эта библия экономики обессмертила Смита, и все же он предполагал, что она будет лишь частью так и не оконченного проекта, посвященного всеобъемлющему объяснению человеческого поведения, в котором не было никаких отсылок к какому-либо божественному откровению. Смит избегал полемики, и ему так и не пришлось встретиться лицом к лицу с христианскими критиками своих работ. Однако его высказывание, касающееся смерти Юма в 1776 году, позволяет составить представление о его мнении по данному вопросу. Он сказал, что его друг в своей жизни приблизился «к образу совершенно разумного и добродетельного человека настолько, насколько это, возможно, вообще позволяют человеческие слабости». Другими словами, Смит также отрицал необходимость связи между христианской верой и этикой. В узком кругу он высказывался более прямо, описывая, как Юм на смертном одре уходил из жизни «в большом веселии и добром расположении духа, с большим смирением перед неизбежностью естественного хода вещей, чем любой стенающий христианин с его притворным смирением перед Божьей волей».[296]

* * *

В остальном в центре внимания шотландского Просвещения была наука. Выше мы уже встречались с Джеймсом Хаттоном, отбивающим образцы породы от утесов Солсбери. Его влияние на геологию сравнимо с вкладом Юма в философию и Смита — в экономику, пусть он никогда и не обрел схожей известности. Он выступил со своей теорией образования Земли в 1788 году после десятилетий неустанных наблюдений. Согласно этой теории, в какой-то момент поверхность планеты была разрушена эрозией и воссоздана снова отложениями, сначала образовавшимися на дне моря, а затем отвердевшими и поднятыми жаром. Этот цикл повторялся бесконечное число раз в течение неопределенно долгого времени, так, что не осталось никакого следа первоначальной Земли, ничего, по чему можно было бы узнать о ее существовании. Этим смелым тезисом Хаттон освобождал геологию от теологии и закладывал основы современной научной дисциплины — которая до сих пор согласна с ним в основных положениях.[297]

Эдинбург также положил начало современной химии. Джозеф Блэк, еще один из плеяды разносторонних гениев города, сделал несколько значительных открытий в фундаментальной химии. По образованию он был медиком; в поисках средства от камней в почках он исследовал природу щелочей, вначале изучая их практическое применение, например, для отбеливания ткани, варки мыла и изготовления стекла. Позднее он заливал купоросом мел, известь или окись магния; выделяющийся газ он назвал «связанным воздухом». Мы называем его углекислым газом. Это открытие стало ключом к пониманию целого круга эмпирических явлений, от природы дыхания живых существ до техники безопасности при работе в шахтах, от плодородия почвы до приготовления газированных напитков. На концептуальном уровне Блэк изучал природу тепла в отношении разных агрегатных состояний вещества, благодаря случаю открыл понятие скрытой теплоты — и таким образом вернулся в мир обыденных вещей, оказав помощь Джеймсу Ватту в понимании того, как может работать паровой двигатель. Затем внезапно Блэк прекратил занятия химией и занялся другим. Эта перемена совпала по времени с его назначением главой кафедры медицины и химии в Эдинбургском университете.[298]

Этот университет, после десятилетий работы в этом направлении, становился наконец центром медицинских исследований, практики и преподавания — так реализовались в конце концов мечты Роберта Сибболда и его коллег, возникшие сотней лет ранее. К первой четверти XIX века Эдинбургский университет выпускал больше хирургов и докторов, чем какое-либо другое учебное заведение в Британии; всего к этому времени было выпущено 2000 человек.[299] Большим шагом вперед из неопределенности стало открытие кафедры анатомии в 1720 году. Ее возглавил Александр Монро primus, названный так потому, что он стал основателем целой династии. Он исполнял свои обязанности до смерти, постигшей его в 1767 году; на его место заступил сын Александр Монро secundus, которого, в свою очередь, сменил внук Александр Монро tertius, умерший в 1859 году. За это время было основано еще несколько кафедр медицинского факультета; к концу XVIII века их было уже шесть. Их профессора объединяли свои усилия, предлагая целый спектр курсов, благодаря которым студенты получали всесторонние познания в области медицины и могли выбирать, заниматься ли научной работой, или общей практикой. И пациенты теперь могли не только полагаться на Божью волю, но и следовать земным советам врачей, что было для них полезнее. Неудивительно, что профессора медицины стали напускать на себя важный вид в своих приемных, операционных и университетских аудиториях. Все они прожили долго, что должно свидетельствовать об их талантах в избранной области деятельности. И они обычно держались за кафедры до того момента, пока их хватку не ослабляла смерть, поскольку экономный подход Робертсона к организации высшего образования не предусматривал пенсий. Будучи сынами Шотландии с ее клановой системой, они также часто хотели, чтобы им было кому передать дела — предпочтительно родичу. Династия Монро представляет собой удачный пример этого поистине сицилианского непотизма.

С жителями Сицилии их также роднила страсть к кровной мести. Просвещенные шотландцы ничуть не утратили национальной любви к разногласиям, для которых прогресс в медицине являл собой благодатную почву. Джеймс Грегори, потомок математиков XVII века, профессор практической физики в университете Эдинбурга, превозносил любовь к полемике как часть исторического наследия страны. Наиболее заметной эта страсть была в религии; «даже при наличии Святого Писания, способного прояснить спорные моменты, наставить на путь истинной веры и смягчить суровость сердец, богословы решительно расходились во мнениях по тысяче вопросов. Чего же можно было ожидать от докторов и хирургов, в распоряжении которых был только тусклый свет разума?» — или, вернее, тьма подозрительности. Грегори стал известен вне медицинских кругов, когда в 1792 году предположил, что анонимный клеветнический памфлет, направленный против него, написан двумя его коллегами, отцом и сыном Александром и Джеймсом Гамильтонами. Встретив Джеймса на улице, Грегори избил его тростью. Гамильтон подал в суд и выиграл дело, получив сто фунтов в качестве компенсации. Грегори с радостью уплатил эти деньги, добавив, что дал бы еще сто фунтов за то, чтобы избить клеветника еще раз. Всего он написал семь томов сочинений с нападками на коллег и ответами на их выступления, общим числом 3000 страниц, изданные как «Исторические мемуары о войне медиков в Эдинбурге».[300]

Многогранность дарований была еще одной отличительной чертой медиков. Чарльз Белл, до того как стал профессором, служил в качестве главного хирурга в битве при Ватерлоо в 1815 году. Для последующих поколений он более известен как «отец неврологии». Однако взгляд его был обращен не только вперед, но и в прошлое, в ту эпоху, когда анатомия считалась частью божественного замысла. Он написал работу по изучению руки, доказывавшую, что та создана именно Богом. Чувствительная душа, полуученый, полухудожник, он научил живописца Дэвида Уилки передавать на холсте румянец. Более современной фигурой был Уильям Палтни Элисон, который с кафедры физиологии выступил с заявлением, что болезни чаще имели причиной бедность, нежели прегрешения (что было обычным объяснением возникновения заболеваний в то время). Если его теория верна, ничто не могло бы стать более весомым аргументом в пользу расширения благотворительной деятельности; Элисон предвосхитил появление всеобщего социального обеспечения. Джеймс Сайм приобрел наибольшую известность как новатор в технике проведения операций, в особенности ампутации суставов. Однако он также сделал открытие в весьма отдаленной от хирургии области, изобретя макинтош: именно он нашел растворитель для каучука и способ пропитывать ткань, хотя патент на эту технологию получил Чарльз Макинтош. Сайм представлял из себя грандиозную фигуру. Один коллега говорил о нем, что Сайм «никогда не тратит зря ни лишнего слова, ни лишней капли чернил, ни лишней капли крови». От него ожидали отстраненности и высокомерия, и он эти ожидания оправдывал. Как-то раз на прием к нему пришел пациент, который лечился у него от анальной фистулы. Сайм не показал вида, что узнает его. Только когда посетитель спустил штаны для осмотра, Сайм воскликнул: «Вот теперь я вас узнал!»

* * *

Причиной полемики в медицинском мире был не только темперамент профессоров, но и бесполезность многих принятых тогда методов лечения болезней, в особенности инфекционных заболеваний. Главные достижения в то время были сделаны в области анатомии. Получение новых знаний в этой области было возможно исключительно опытным путем. Платить за это приходилось пациентам, которые ложились на операционный стол хирурга и так и не вставали с него, а вернее — мертвецам, попадавшим в руки хирургам не для операции, а на вскрытие. По закону университету полагались трупы повешенных преступников, хотя таких было слишком мало, чтобы удовлетворить нужды науки. Студент Монро-третьего вспоминал: «На занятиях доктора Монро, если только в городе не случалось, по счастью, череды кровавых убийств, в год вскрывали меньше трех экземпляров. Тончайшие нервы, которые следовало обходить или разделять при операциях, демонстрировались на объекте, выуженном из ванны со спиртом; однажды такая демонстрация проводилась с расстояния ста футов».[301]

Виселице была и альтернатива: кладбища. Выкапыванием тел из свежих могил после наступления темноты занимались «воскресители». На старых кладбищах Эдинбурга до сих пор стоят сторожки, построенные специально для того, чтобы воспрепятствовать этому зловещему предпринимательству. Однако подавить его было нелегко, ибо спрос на мертвые тела на рынке обучения медицине имелся. Этот рынок формировали врачи, достойные университетской кафедры, но не имевшие связей, чтобы ее получить. Тем не менее из-за большого притока студентов в Эдинбург, они могли заработать себе на хлеб, давая частные уроки в районе, окружавшем Старый колледж. На взимаемые деньги они покупали трупы, которые позже вскрывали перед своими учениками.

Лучшим из этих вольных медиков был Роберт Нокс. На его лекции ходили сотни студентов. Аудитории Монро-третьего во время занятий Нокса пустели. С первого взгляда Нокса трудно было принять за галантного кавалера или преподавателя, способного привлечь столько преданных учеников, однако он был и тем, и другим, и благосклонность женщин завоевывал даже быстрее, чем внимание студентов, которые находили его, не в пример Монро, внимательным и красноречивым, когда он говорил с кафедры. Он мечтал поделиться своими познаниями в медицине со всем светом. Трупы он покупал у двух ирландских рабочих, Уильяма Берка и Уильяма Хэра, которые скоро перестали выкапывать трупы на кладбищах и начали просто убивать пьяниц и бродяг в трущобах Уэст-Порта, где тех бы никто не хватился. Когда об их преступлениях узнали в 1829 году, Берка по показаниям Хэра повесили. Ноксу пришлось бежать из Эдинбурга от гнева горожан.

Достижения в области медицины, само Просвещение и прогресс вообще в Эдинбурге утратили свою прелесть, по крайней мере, в глазах общественности. Скотт не мог подавить в себе мрачные размышления. Когда он в карете проехал по улицам, по которым сам ходил студентом, то исполнился ужаса и стыда при мысли о том, что если бы такие, как он, не оставили Старый город, тот никогда бы, возможно, не пал столь низко. Скотт писал: «Я не особо верю в то, что достижения науки могут обеспечить наивысшее благо; поскольку каждое устремление подобного рода, доведенное до определенного предела, ожесточает сердце и делает философа безразличным ко всему, кроме объекта исследования; равновесие натуры нарушается».[302]

* * *

Тем не менее шаг вперед был сделан. Эдинбург эпохи Просвещения уже не был королевской резиденцией, столицей политической жизни или центром коммерции, но преуспел в качестве республики науки. Его первыми людьми были интеллектуалы, занимавшиеся как старыми дисциплинами, так и новыми; число ученых, занимавшихся одновременно разными науками, потрясает. Тобайас Смоллетт в своем романе «Хамфри Клинкер» (1771) описывает мизантропа Мэтью Брамбла, который с благоговением пишет домой: «Эдинбург — это питомник гениев». Типограф Уильям Смелли цитировал одного из своих посетителей: «Сейчас я стою у так называемого эдинбургского Креста и могу в течение нескольких минут пожать руку пятидесяти гениальным людям». И все же за это пришлось заплатить свою цену: город в определенной мере утратил близость и теплоту в отношениях между людьми — это было уже не совсем то, к чему стремилось Просвещение.[303]

Среди всех групп, когда либо достигавших в городе главенствующего положения, выше всех поднялись либеральные профессора. Их власть с тех пор почти не оспаривали — именно главенство профессуры придало Эдинбургу уникальность. Кто-то, наоборот, свое влияние утратил. Купцы лишились позиций при дворе в 1603 году, а затем и в Шотландском парламенте в 1707-м. Долгий период экономического упадка принес им еще больше убытков. Несмотря на то, что в городском совете преобладали именно коммерсанты, они не могли больше сохранять былые привилегии. Более того, в 1729 году городской совет объявил, что перестает контролировать коммерческую деятельность тех, кто не принадлежал к гильдии купцов, при условии, что они занимались «низкой и незначительной торговлей вроде продажи в розницу эля, пива, молока, давали внаем лошадей, откармливали скотину и тому подобное». И даже оставшиеся ограничения долго не продержались. Экономика становилась свободной, монополия купцов была окончательно разрушена.

Условия заключения Союзного договора не изменили правила, по которым жил город, но преобразовали более широкий контекст, который иногда открывал городскому совету некоторую степень независимости; бывало, что корона оказывала совету поддержку в борьбе против дворян, а бывало и так, что город сам восставал против воли короны, например, когда Стюарты начали притеснять Шотландию. После 1707 года городскому совету, наряду с прочими жителями страны, приходилось заново находить себе место в системе подчинения, с помощью которой правивший Британией Ганноверский дом контролировал Шотландию. Представлявший Эдинбург в парламенте сэр Джордж Уоррендер подытожил задачи совета, велев его членам в 1715 году «остерегаться крайностей и подумать о том, насколько нам всем нужна благосклонность вышестоящих».[304]

Городской совет последовал рекомендациям Уоррендера и взял курс на напускное подобострастие, в особенности в отношении дома Аргайлов, занявшего вскоре правящее положение в шотландской политике. Благосклонности вышестоящих совету это не принесло. Дважды за первые полвека существования Унии город подвергался унижениям за промахи, в которых можно было с тем же успехом обвинить правительство Англии. В первый раз это произошло после бунта, связанного с именем Портиаса в 1736 году. По мнению Лондона, эти беспорядки не могли произойти без попустительства местных властей. Кары предлагались самые суровые: сожжение грамоты вольного города, роспуск городской гвардии, снос ворот Незербау, с тем, чтобы облегчить английским отрядам вход на Хай-стрит. Второй герцог Аргайл сумел умерить гнев правительства. Тем не менее мэр Эдинбурга Александр Уилсон был смещен с должности и до самой смерти не имел права занимать ответственные посты, а городу пришлось уплатить большой штраф. Другой всплеск недовольства Эдинбургом последовал после 1745 года. В том, что якобитам удалось без боя занять город, обвинили лорда-мэра города Арчибальда Стюарта, а не, скажем, британский полк, который бежал из Колтбриджа. Стюарта заключили в Тауэр и судили за преступное пренебрежение долгом, хотя впоследствии и оправдали.

Главенство дома Аргайлов прекратилось после смерти третьего герцога Аргайла в 1761 году. Тогда совет возглавил Гилберт Лори, неудавшийся адвокат, ставший вместо этого аптекарем. Однако у него хватило соображения понять, что контроль над городом не удержать без мощной поддержки. Эдинбург принялся искать себе нового покровителя. Активно работая локтями, к власти пришел «Северный набоб» (в то время парвеню называли набобами, подобно тем, кто быстро разбогател в Индии) — так называли сэра Лоуренса Дандаса, надменного и безжалостного человека, при этом местного уроженца, сына торговца тканями, который начал свою карьеру, торгуя чулками на рынке Лакенбут, но сумел в итоге преуспеть. Впоследствии он сделал состояние, вначале в качестве уполномоченного представителя герцога Камберленда во время похода на Куллоден, затем во время Семилетней войны. Дандас вернулся в Эдинбург богачом. В 1764 году он сам назначил главу Королевского банка Шотландии (основанного в 1727 году в качестве унионистского противовеса Банку Шотландии). В 1767 году он убедил парламент принять акт о благоустройстве Эдинбурга, благодаря которому стала возможной постройка Нового города. В 1768 году он был избран членом парламента, после щедрых пожертвований Купеческой компании и ее благотворительным учреждениям. С заметной неискренностью купцы говорили: «Для нас приятнее, чтобы член парламента был избран свободным волеизъявлением избирателей, а не благодаря бесчисленным ходатайствам и настойчивым просьбам, либо вследствие других действий в том же роде, а не в силу действительных заслуг».[305]

Босуэлл называл Дандаса «милым, жизнелюбивым шотландским джентльменом, приятным в обхождении, но не отличавшимся блестящими способностями». Несмотря на всю его благотворительность, он не забывал о себе. Например, втайне приобрел участок земли в дальней восточной части Нового города, нарушавший симметрию первоначального плана Крейга. Церковь, которую предполагалось построить в этом месте, пришлось приткнуть на улице Георга, в то время как Дандас построил на упомянутом участке дворец, который до сих пор стоит там (впоследствии в нем разместился Королевский банк). Держа в кулаке совет под предводительством Лори, сэр Лоуренс мог себе позволить любые выходки. Вскоре Эдинбург почувствовал себя жалким реквизитом для обслуживания его амбиций. Появились ядовитые памфлеты, высмеивавшие низкое происхождение Дандаса, его стремление порисоваться и страсть к титулам.[306]

В итоге вызов ему бросил дальний родственник Генри Дандас. Назначенный в 1775 году лордом-адвокатом Шотландии, Генри решил сам стать покровителем Эдинбурга. Окружавшие сэра Лоуренса коммерсанты проиграли поддерживавшим Генри новым силам прибывших в Эдинбург дворян-землевладельцев и обслуживавшего их судебного истеблишмента. Ключом к победе был контроль над Королевским банком. Генри перехватил его у сэра Лоуренса в 1777 году благодаря исключительно непорядочным методам ведения борьбы и поставил во главе банка Боклю.

Завершилась эта борьба только со смертью сэра Лоуренса в 1781 году. Генри писал: «Партия, оставленная сэром Лоуренсом, должна быть повержена, город Эдинбург — передан респектабельному покровителю, на которого город может положиться, поскольку его нельзя предоставить самому себе, не поставив над ним покровителя». Таким покровителем мог стать, например, Боклю (в действительности Дандас имел в виду себя, поскольку был ментором Боклю в политике). В этом случае «весь совет Эдинбурга будет полностью и навсегда, как когда-то, вверен правительству». Впоследствии история была переписана. Городской совет, уже привыкший к подобострастию, склонился перед Генри Дандасом.[307]

* * *

Вот как об этом раболепном отношении пишет представитель следующего поколения, Генри Кокберн, племянник Дандаса (бывший, однако, его политическим противником). Описывая работу городского совета Кокберн начинает с рассказа о помещении, где тот заседал:

Это было темное и унылое помещение с низким потолком, начинавшееся с крытого прохода, который соединял юго-западный угол Парламентской площади с Лаунмаркетом. Со стороны Лаунмаркета этот крытый проход открывался на «Сердце Лотиана»… Вход в зал заседаний городского совета открывался прямо из этого прохода, и, если бы сохранился, он бы теперь находился в восточном конце Библиотеки стряпчих [Библиотеки печати его величества]. Зал заседаний был очень темным, очень грязным, с низким потолком и маленькими каморками по сторонам, предназначенными для клерков.

В этом пандемониуме и заседал городской совет всемогущий, продажный, неприступный. Ничто не могло пройти для него незамеченным; никакие расхождения во мнениях не нарушали его единодушия, поскольку единственным законом было удовольствие Дандаса. Репортеры — эти плоды свободы слова — еще не существовали; а если бы и существовали, они не посмели бы разгласить происходившее здесь. Безмолвные, всесильные, покорные, таинственные и безответственные, они могли бы заседать в Венеции.

Эффекта ради Кокберн несколько преувеличил всемогущество совета. В действительности он уже утратил свою власть, что сделало его объектом презрения тех, кто выезжал в Эдинбург повращаться в свете. Леди Элизабет Грант из Ротимарчеса происходила из семьи землевладельцев с севера Шотландии и владела домом на площади Шарлотты. Прежде Гранты были трусливым кланом, метавшимся между Стюартами и Ганноверским домом, так сказать, постоянно изогнутом в поклоне. Кто такая леди Элизабет, чтобы посмеиваться над смирением лорд-мэра, имевшем весомые политические причины? И все же она не принимала его всерьез, называла «лавочником, весьма почитаемым в кругу равных себе», и говорила, что «их обществом он был вполне доволен».[308]

После своей смерти (он умер в 1811 году) Дандас, теперь уже виконт Мелвилл, завещал контроль над столицей и всей страной сыну, второму виконту. Тот был возмущен положением городского совета и «неудобством для общества, не говоря уже о вечных неприятностях, проистекающих от бестолковой деятельности государственных чиновников». Он был прав в своих опасениях: после того, как Эдинбург потратил триста тысяч фунтов на благоустройство гавани в Лейте, городу грозило банкротство.

Чтобы Лейт хотя бы мог надеяться снова догнать Глазго, ему требовалась новая гавань. Причалы в устье Уотер-оф-Лейта не могли принять много обычных кораблей, а крупных — вообще ни одного. У пристани залив был очень мелок, с востока пристающим кораблями угрожала постепенно сдвигающаяся песчаная отмель. Когда в 1821 году сюда приплыл Георг IV на королевской яхте — а судно это было небольшое, — пришлось бросить якорь в двух милях от берега и добираться к земле на лихтере, что было нелегко, учитывая, насколько король был толст.

Эту проблему планировали решить еще с 1799 года. Автор проекта перестройки гавани Джон Ренни предложил остановить движение песчаного вала с помощью пирса и сформировать новую гавань из трех объединенных между собой открытых портовых бассейнов, которые протянулись бы более чем на милю по направлению к Ньюхэвену, где вода уже достаточно глубока. Часть работ произвели — хотя обошлись они очень дорого и выполнялись на средства, большей частью взятые взаймы у британского правительства под залог эдинбургских налогов на имущество. И все равно план перестройки был не закончен. В 1824 году Уильям Чепмен усовершенствовал его и расширил. Он удлинил восточный пирс на пятьсот ярдов, а внешнюю гавань перенес в западную часть порта. У этого плана был единственный недостаток — он привел Эдинбург в 1833 году к банкротству.

Члены городского совета предчувствовали такой поворот событий. Именно поэтому они подняли портовые налоги в Лейте. Капитаны, входящие в порт, должны были платить за право отдать якорь, за буи, за количество матросов на борту, вносить лоцманский сбор и плату за стоянку в доке — и все до того, как прибывали таможенники, чтобы собрать налоги за провозимый груз. Подобная практика едва ли способствовала популярности гавани, ради которой, собственно, все и затевалось. Торговля пришла в упадок и через несколько лет прекратилась совсем, на радость Гранжмута и Данди. Городскому совету ничего не оставалось, как опять обратиться к правительству, которое в обеспечение следующего заема взяло городскую собственность, включая и саму гавань. Последней надеждой было основание акционерного общества, которое владело бы и управляло портом на средства, полученные в виде сборов за пользование в таком объеме, что позволил бы погашать задолженность. Местные купцы поняли, что эти сборы их разорят. И кто станет акционерами? Разумеется, члены городского совета Эдинбурга.

Мелвилл пытался достичь компромисса. Он наделил властью над гаванью специально уполномоченных лиц, поровну от Эдинбурга и от Лейта. Однако дело снова зашло в тупик, и разрубить этот узел смогло только банкротство Эдинбурга, разоренного и неспособного взять в долг у кого-либо еще. Некоторые долги были прощены, оплата других перенесена. Правительство переписало документы, касающиеся управления гаванью и ввело в правление собственных делегатов, чтобы уравновесить представленные стороны. Оно также освободило Лейт от долгого рабства, превратив его в самостоятельный вольный город.[309]

Для Эдинбурга все это было поражением и поистине сокрушительным. Ему вскоре предстояло утратить независимость, дарованную королевской грамотой пять столетий тому назад. Парламентский акт 1833 года о муниципальных корпорациях в Шотландии приравнял столицу к прочим вольным городам, подчинив их абсолютной власти британского парламента. Однако народ ликовал.

Глава шестая

«Город-прибежище» (Генри Кокберн)

Однажды вечером в начале марта 1828 года Томас Карлейль вышел из своего жилища в Коумли-Бэнк, на северо-западной окраине Эдинбурга, прошел на восток, в район Стокбридж, и пересек реку Уотер-оф-Лейт, а затем поднялся на крутой холм и вышел на Грейт-Кинг-стрит, к дому философа сэра Уильяма Гамильтона. Карлейль направлялся в один из литературных салонов Гамильтона. Там ему предстояло присоединиться к компании, в которую входили Джеймс Браун, редактор «Каледонского Меркурия», — обычно его отличала бурная суетливость, но на сей раз он сидел и краснел, поскольку позволил себе в печатном издании усмехнуться над «угрюмым облаком немецкого трансцендентализма» Карлейля; Томас де Куинси, все еще витавший в привычном опиумном опьянении; Томас Гамильтон, младший брат сэра Уильяма, герой Пиренейской войны и автор ныне забытого романа «Сирил Торнтон»; Джордж Мойр, уже ставший переводчиком Шиллера, в будущем — профессор риторики Эдинбургского университета; Джеймс Рассел, профессор клинической хирургии того же университета; и некий капитан Скиннер из Киркалди, только что прибывший из Веймара и, пропевший собравшимся вступление к стихотворению Гете «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету». Собрание явно проходило в тевтонской атмосфере. Это, похоже, привело Карлейля в еще более мрачное расположение духа, чем обычно, хотя увеселения в стиле этой нации были ему не чужды. Позднее он ворчливо отметил: «Сирил Торнтон и я выпили по полбокала кларета и каждый отужинали одной картофелиной. Одной-единственной, и это не вызвало ничьих комментариев, что мне представляется вежливым».[310]

Единственный вечер, оказавшийся слегка мрачным, не испортил дружбы Гамильтона и Карлейля, которая росла во время их долгих прогулок по живописным окрестностям шотландской столицы, — пусть во многом под маской отношений наставника и ученика. Гамильтон был потомком выдающихся людей, правда, их отличал более ум, чем знатная кровь, и от предка-ковенантера ему перешел «спящий» титул баронета. В действительности он происходил из ученого семейства, типичного для Шотландии, а родился не в родовом замке, а в старом колледже Глазго. Отец его был профессором анатомии, как ранее — и дед, который помогал при основании университетского факультета медицины. Когда юный Уильям приступил к учебе в тех же самых почтенных залах, он тоже намеревался стать медиком. Переход в Оксфордский университет расширил горизонты, несмотря на то, что он, как многие шотландцы, был невысокого мнения об этом заведении. Там он много читал. Для диплома, — Гамильтон оказался лучшим из студентов, — он прочел в четыре раза больше работ классиков на латыни, чем было указано в программе, и знал труды Аристотеля лучше всех в университете. Тем не менее остаться в университете и продолжить занятия наукой ему не предложили: Оксфорд, приверженный тори, недолюбливал шотландцев-вигов. То же самое, как оказалось, было свойственно и Эдинбургу, также поддерживавшему тори.

Гамильтон вернулся, собираясь стать продолжателем философии здравого смысла. Это стремление угасло после того, как он справился с поставленной перед самим собой задачей — найти ответы на скептицизм Давида Юма; кроме того, у мыслителей остальной Европы уже начал пропадать интерес к тому, что желали высказать шотландцы. Намереваясь обновить национальную философскую школу, Гамильтон не стал идти окольными путями. При первой же возможности в 1819 году он отправился прямо на самую выдающуюся научную кафедру Шотландии, а возможно, и всей Британии, — на кафедру нравственной философии Эдинбурга, в тот центр, откуда изливалось сияние Просвещения. Как и в случае с большинством кафедр в Эдинбургском университете, на должности избирал совет. Первым получил отказ сэр Джеймс Макинтош, юрист, теоретик области проблем общества, а на тот момент член парламента, отправленный на государственную службу в Индию, — это был еще один шотландец, предпочитающий побольше времени проводить за курением опиума. Затем появились двое более молодых кандидатов: «темная лошадка» Джон Уилсон и Гамильтон, человек более способный. Победа досталась Уилсону, поскольку он был тори, а не Гамильтону, который был вигом.

Но у вигов складывались собственные группы, в особенности на факультете адвокатов. Гамильтон поступил туда, хотя и не стремился к юридической карьере, — такой ход был излюбленным приемом среди «восходящих звезд» Эдинбурга, поскольку факультет по-прежнему играл в жизни города культурную, а не только профессиональную роль. Через несколько месяцев поступление принесло ему новые возможности на научном поприще, в некотором роде утешительный приз. Университет мог похвастать кафедрой всемирной истории (никак не меньше), руководство которой, в исключительном порядке, осуществлялось факультетом адвокатов. Кафедра была создана столетием ранее для того, чтобы дать студентам, изучающим шотландское право, возможность познакомиться с римским прообразом этой дисциплины. По сути, это была синекура, но должность прежде занимали многие заслуженные люди, затем уходившие ради того, чтобы заняться чем-либо более важным. Так поступит и Гамильтон после того, как коллеги-юристы изберут его на эту должность. Он вовсе не тратил время на всемирную историю, — вместо этого он посвятил себя спасению философии здравого смысла. Он приступил к делу, выстраивая связи с революционными достижениями немецкой философии, в первую очередь с учением Иммануила Канта.

* * *

В метафизической Шотландии эта миссия не заставляла закрыться в башне из слоновой кости. Всегда готов был предоставить свои страницы Гамильтону и таким, как он, самый знаменитый в мире журнал «Эдинбургское обозрение». Издание начало выходить в 1802 году под редакцией Фрэнсиса Джеффри, работавшего с группой друзей, которым, как и ему, не удалось сделать карьеру в Шотландии на судебном поприще. Большинство этих способных молодых вигов были в Эдинбурге учениками Дугальда Стюарта, пионера философии здравого смысла, который считал себя учеником Адама Смита. Но шотландские юристы, подобно в целом политическому истеблишменту страны, оставались на тот момент консервативно, если не сказать реакционно настроенными, перед лицом серьезной угрозы, которую представляла для Британии революционная Франция. «Эдинбургское обозрение» стало выходить в период недолгого примирения двух держав. Незадолго до выхода журнала те, после десятилетия войны, подписали Амьенский мирный договор, но уже скоро его расторгнут, за чем последует еще более долгий период войны, до битвы при Ватерлоо в 1815 году. В то время в Эдинбурге адвокатам, которые казались хоть немного нелояльными, дел не давали. Зарабатывать на жизнь приходилось чем-то другим.

Журнал «Эдинбургское обозрение» играл как раз ту роль, которая от него требовалась. В нем появлялись длинные, серьезные статьи по животрепещущим вопросам, а также короткие и острые критические отзывы о недавно вышедших книгах, и его тоже можно считать своеобразной революцией — революцией в журналистике. До его появления ни одна британская газета или журнал не писали сколько-нибудь откровенным образом о политике, не говоря уже о культуре; пресса была скована официальными правилами или прислуживала правительству за субсидии, или редакторы уделяли на страницах журналов незаслуженно большое внимание собственным знакомым. «Эдинбургское обозрение» стремилось формировать общественное мнение аргументированно. По сути, это был предшественник современной серьезной журналистики — умной, пытливой, непочтительной. Своим успехом журнал был обязан тому, что обнаружил на рынке неудовлетворенный спрос: зарождающаяся буржуазия желала узнавать о событиях и судить о них самостоятельно. По мнению Генри Кокберна, товарища и биографа Джеффри, работа последнего «полностью и мгновенно переменила все то, что привыкла видеть публика в сочинениях подобного рода… Новый журнал, с присущей ему манерой изложения, такой независимый, — все это было очень непривычно; и еще более удивительно было то, что издание, настолько полно охватывающее общественную жизнь, неожиданно появилось в столь отдаленной части королевства» (имеется в виду в Эдинбурге). Несмотря на это, некоторые местные жители были к изданию неблагосклонны. Сэр Вальтер Скотт пренебрежительно говорил, что авторы «глубоко убеждены во влиянии изящной словесности, и думают, что страной можно управлять с помощью памфлетов и рецензий».[311]

Не только в этом обвиняли Джеффри. Он считался ведущим литературным критиком своего времени, но по прошествии двух столетий трудно понять, почему. В действительности он не сумел оценить некоторые из лучших, бессмертных произведений современников. Что касается Англии, он не увидел достоинств поэтов «озерной школы», Сэмюэла Тейлора Кольриджа, Роберта Саути и Уильяма Вордсворта. Он отверг поэму Вордсворта «Прогулка», немногословно заметив: «Никуда не годится». Своими нападками на лорда Байрона он спровоцировал последнего на создание сатиры «Английские барды и шотландские обозреватели», и в результате Джеффри оказался в положении проигравшего. Что касается шотландской литературы, он критиковал «Мармион» Скотта за «недостатки» — сам выбор слова говорит о том, что Джеффри не проявлял симпатии к романтической поэзии, а возможно, просто ее не понимал. В эстетических взглядах Джеффри оставался человеком XVIII века, придерживающимся требований литературной правильности, которая для него определялась искусственностью слога и намеренно созданной композицией. Карлейль, также входивший в число публикуемых Джеффри авторов, называл его «потенциальным Вольтером» который все же не стал «достаточно глубоким, праведным и благоговейным, чтобы оказаться в литературе великим», а вместо этого снизошел в своей критике до банальности. Именно так: он призывал читателей «принять литературные и политические принципы, основанные не на вечных правилах, а на рядовом опыте обыкновенных образованных и ответственных людей, живущих в современную эпоху».[312]

Самоуверенность Джеффри не была бы столь губительной, если бы ограничивалась сферой литературной критики. Из-за своей культурной ограниченности и кичливого следования моде он стал отстаивать то, что считалось респектабельным у среднего класса в целом. Он и люди его круга были одержимы правильностью английского языка и ужасались старинному шотландскому наречию. Достаточно было кому-нибудь заговорить на нем, как в те времена могли сделать и простой человек, и судьи Верховного суда по гражданским делам, как говоривший тут же падал в глазах ценителей английского, считавших шотландскую речь варварской.

Возможно, и сам Джеффри уже разговаривал «с прононсом», как было принято в те времена среди буржуазии Эдинбурга, — один судья, чье произношение порицал Джеффри, сказал, по возвращении последнего из Оксфорда, что тот «потерял свой шотландский и так и не обрел английского».[313]

Взгляды Джеффри не позволили ему добиться особых успехов в литературе, но в политике сослужили хорошую службу. По причине войны с Францией он не выражал открыто своих политических взглядов в первых номерах «Эдинбургского обозрения». Учитывая быстро пришедший к Джеффри успех, шотландскому суду было неловко оставлять его без работы, и он начал получать дела для защиты. Не все они приносили заработок, поскольку часто к нему обращались с просьбой выступить в защиту радикалов, пострадавших от внутренних репрессий правительства тори. Он занимался этим бесплатно, но умение выступать в суде сделало его по сути лидером шотландской политической оппозиции, носившей в основном внепарламентский характер. Он выступал в пользу реформы, прежде всего конституционной, потребность в которой усилилась из-за послевоенного экономического и социального кризиса. Дворянское и судебное сословия, столь долго державшие в своих руках бразды правления в Шотландии, почувствовали, что их влияние ослабевает, хотя по-прежнему не позволяли своим недругам попасть в Вестминстер. Джеффри это удалось лишь тогда, когда старая система, требовавшая реформирования, начала рушиться. Тогда он стал лордом-адвокатом, главой шотландского правительства.

Местные виги, которыми предводительствовал Джеффри, беззастенчиво восхищались Англией, каковая в их глазах была родиной свободы с тех самых времен, как свершилась Славная революция 1688 года. Кокберн, похоже, был всерьез убежден, что Шотландией должны управлять англичане. Теперь его радовала перспектива того, что будет положен конец «ужасной системе управления ремесленниками-шотландцами», и он сказал Джеффри, что «чем большее сближение мы можем предложить Англии, тем лучше». Поэтому во времена избирательной реформы 1832 года лорд-адвокат воспользовался представившейся возможностью и, сделав страну испытательной площадкой реформ, начал избавляться от неприглядного наследия старой Шотландии и внедрять в стране предложенную Англией модель современности. Затем, впервые в истории создав в Шотландии массовый электорат, он решил, что сделал уже достаточно. Растратив энтузиазм, он не задержался на должности, а выдвинул себя в судейскую коллегию, где и заседал, почтенный и опытный, до самой смерти в 1850 году.[314]

К тому времени Джеффри и его коллеги-обозреватели могли быть довольны собой. Подражание есть наиболее искренняя форма лести, а их детище было столь успешным, что вслед за ним стали появляться десятки других периодических изданий, в Шотландии, Англии, Европе и Америке, и у каждого были свои мнения и свои особенности. В викторианскую эпоху журналы стали форумами, где общество в целом стремилось разобраться в волнующих его вопросах, — не только в культурных, но также в политических и экономических. Значимым шагом по направлению к этой важной роли для журнала стала серия философских статей Гамильтона для «Эдинбургского обозрения», публиковавшаяся в течение четырех лет с 1829 года. Гамильтон, давший определенно новые формулировки шотландской мысли и связав ее с немецкой философией, встал во главе просвещенной Шотландии сразу же после смерти Скотта.

* * *

Скотт умер в 1832 году, когда, благодаря реформе, власть перешла от тори к вигам. Но тори ни на мгновение не прекращали борьбы, и одной из их боевых уловок стало появление собственного журнала — «Блэквудс Эдинбург мэгэзин», основанного в 1817 году издателем-предпринимателем Уильямом Блэквудом. В качестве редакторов он выбрал Джона Уилсона и Джона Гибсона Локхарта, которые сокращенно называли журнал «Мэга».

Уилсон был крупным, крепким мужчиной, интеллектуалом, не чуждым клубного времяпрепровождения, щедрым, но прихотливым — противоречивый характер. Он родился в Пейсли, в семье богатого промышленника, и также завершил свое образование в Оксфорде. После этого он отправился в Уэстморленд, где водил дружбу с поэтами «озерной школы» и писал стихи сам. Банкротство отца заставило его вернуться в Эдинбург, где он надеялся вернуть себе состояние работой в суде, но это так и не удалось. Таким образом, у него имелось время для общения с многочисленными друзьями и возможность заниматься журналистикой, что он и делал весьма активно, под псевдонимом Кристофер Норт. Он отказался от свойственного вигам пристрастия к правильному английскому в большей степени, чем все авторы, публиковавшиеся в его журнале. Свои произведения он писал на живом шотландском диалекте, поспешно и язвительно, причем все это шло им только на пользу. В том же состояли его заслуги, признанные затем кафедрой нравственной философии в Эдинбурге.

Локхарт принес «Мэга» ценные для журнала связи. Он женился на дочери Скотта Софии, а впоследствии стал его биографом. Он был чрезвычайно предан этому великому человеку; некоторым кажется весьма уместным, что похоронен он в аббатстве Драйбург, у ног сэра Вальтера. «Блэквуде» стремился отразить причудливую старую Шотландию, а не яркую новую. Локхарт терпеть не мог вигов. Он полагал, что их оскорбительный образ мысли вырос из «диеты легкомыслия и саркастического безразличия», которую они впитали в эпоху высокого Просвещения. Он критиковал Юма, говоря, что бесчувственность последнего «действовала подобно ужасному рычагу, сбросившему его с тех вершин признания, на которые подняла самобытность его мысли». Возглавляемое им интеллектуальное движение не могло породить и не породило сколько-нибудь ценной художественной литературы. Локхарт сделал о корифеях этого направления следующий вывод: «Их изыскания в сфере нравственности должны были стать движущей силой для оригинальных теорий, не связанных с чувствами. Вследствие этого даже там они опирались лишь на ум нашего народа, а не на его душевные особенности». В результате этого они оказались непатриотичны. А наследником Юма был Джеффри (в этом суждении Джеффри значительно переоценили).[315]

В качестве передовой статьи «Мэга» публиковал «Амброзианские ночи», анонимные сатирические произведения, написанные Уилсоном и Локхартом, которые обрушивали язвительное остроумие на самодовольных вигов и прочих комичных персонажей. Каждая сатира носила форму вымышленной беседы (основанной, несомненно, на беседах реальных) между авторами журнала «Блэквуде» в их любимом питейном заведении, «Таверне Амброза» на Пикарди-плейс. Беседы эти были смешными, колоритными и колкими, касались самых разных людей, событий и книг и не чурались ни добродушных насмешек, ни сплетен и клеветы.

* * *

Основным действующим лицом «Ночей» был легко узнаваемый персонаж, названный Эттриком Шепардом; в жизни его звали Джеймс Хогг. Выросший в бедноте в Пограничье, он некогда был неграмотен, но уже взрослым попробовал себя в разных областях литературной деятельности. К тому времени, как попал в «Блэквуде», где стал помощником редактора, он был уже знаменитостью. По этому поводу у него были смешанные чувства. Вскоре он испытывал не только радость от того, что попал в круг избранных, но и неловкость от того, как проказничали члены этого круга. Но хотя их нападки на вигов вполне справедливы, портрет самого Хогга в «Ночах» ему вовсе не льстил. Локхарт и Уилсон обращались с ним с таким покровительствующим снобизмом, который в наши дни показался бы возмутительным, но молодым людям их сословия все это представлялось совершенно нормальным. Хогг возмущенно рассказывал Скотту: «Я не пьяница, не идиот и не чудовище». Он не отчаивался из-за насмешек, но все же из-за них к нему, и в его времена и много позже, отношение было не настолько серьезным, как он того заслуживал.[316]

Скотт написал замечательный роман об Эдинбурге; Хогг написал еще более выдающийся, «Мемуары и признания раскаявшегося грешника» (1824). За пределами города и страны книга остается малоизвестной, и все же это один из лучших шотландских романов, построенный чрезвычайно изящно.

«Мемуары» недооценили еще во времена их публикации. С одной стороны, они оскорбляли утонченные вкусы современного высшего общества своим местным колоритом. С другой стороны, постоянные сомнения, высказываемые автором в адрес пресвитерианства, в глазах верующих делали его спорщиком-безбожником. И то и другое вместе привело к тому, что книга оказалась забыта почти на столетие. Затем, в 1947 году, вышло новое издание, с хвалебным предисловием французского писателя Андре Жида. Почти ничего не зная о Хогге, а также о шотландской истории и литературе, Жид подошел к этому произведению непредвзято. И прочел книгу, «с каждой страницей испытывая все большее потрясение и восхищение… Насколько я помню, мне уже очень давно не случалось быть настолько захваченным какой-либо книгой, испытывать от нее такие сладостные мучения». Более поздние критики согласились с ним. Теперь готические ужасы, безжалостная сатира на религиозную нетерпимость и лицемерие, анатомический разбор тоталитарного менталитета, откровенное изображение преступности и проституции, пристальный анализ психических расстройств и шизофрении получили всеобщее признание. Это произведение, богатое не только содержанием, но и формой, которой свойственны отзвуки романтической поэзии, а также такой литературный прием, как призрачные двойники доппельгангеры, смесь трагедии с комедией через иронию, символизм и игру слов.[317]

Хогг действительно затрагивает вопросы религии, но с точки зрения искусства, а не теологии. Стимулом является кальвинистская ересь — антиномизм, утверждающая, что Божью волю нельзя осуждать даже тогда, когда совершаются самые гнусные преступления, поскольку она предопределяет спасение. Эта сухая логика оживает в сложном взаимодействии действующих лиц и происшествий, при этом большая часть событий происходит в Эдинбурге перед самым заключением Унии в 1707 году. В воздухе ощущается такое напряжение, что, просто пройдя по Солсбери-Крэгз, можно испытать галлюцинации, тогда как Старый город становится великолепной декорацией для еще более серьезных обманов восприятия и исчадий разума. В один из моментов истории враждебные друг другу толпы вигов и якобитов мечутся туда-сюда по переулкам и дворам, исчезая и вновь появляясь, и наконец сталкиваются и дерутся, две группы, принадлежащие к одной и той же стороне. Они понимают, что совершили, только тогда, когда им, окровавленным, побитым, покрытым синяками, оказывают помощь одни и те же врачи. Такова суетность человеческого восприятия и дела человеческие в целом.

В произведениях Уилсона подобной глубины никогда было, но при этом именно ему в те времена достались внешние атрибуты серьезного интеллектуала. Отметим, что он почти не пытался преподнести студентам какие-либо знания по нравственной философии, а лекции ему писал один из услужливых приятелей. Если он и сыграл какую-то роль как педагог, то это происходило скорее в его собственном салоне, в доме на Энн-стрит. Без сомнений, его друзья-гуляки приходили туда тоже, но все же эти вечера носили скорее богемный характер, благодаря присутствию людей искусства, живописцев и скульпторов. В бесшабашных «Ночах» порою обнаруживается и другая сторона Уилсона как человека восприимчивого, в том числе и то, что он был знатоком шотландской художественной школы. Он сдружился с живописцами Александром Нэйсмитом, Генри Реберном и Дэвидом Уилки, а также со скульптором Джоном Стиллом.

Нэйсмит продолжил традицию, уже столетие практиковавшуюся шотландской школой, а именно: поехал совершенствоваться в Италию. Там он делал копии работ старых мастеров в тех городах, где они выставлялись. Для отдыха он писал собственные картины, в которых изображал окружающие сельские пейзажи. Как замечал журнал «Блэквуде», его зрелые шотландские пейзажи, в основном изображавшие горные районы Шотландии, но иногда и Лотиан, демонстрировали «гениальное владение перспективой». Тем не менее если в этих картинах неправдоподобно много солнечного света, а свет выхватывает деревья настолько темно-зеленого цвета, что можно принять их за кипарисы (которых на его прохладной родине быть не может), причиной, возможно, явилось итальянское влияние. Позднее, изучив французскую и голландскую пейзажную живопись, Нэйсмит стал ближе к северному реалистическому стилю. В результате он приобрел классическую сдержанность, которой придал романтический оттенок, и это сочетание стало его собственным оригинальным стилем. Он считал, что повторяет природу: «Чем ближе к ней, тем лучше», — говорил он. Когда Нэйсмит скончался в 1840 году, Уилки сказал: «Он был основателем пейзажной школы в Шотландии и, благодаря своему вкусу и таланту, многие годы успешно выполнял патриотическую миссию — обогащал родной край изображениями романтических пейзажей».[318]

Реберн также провел некоторое время в Италии. Он стал мастером портрета и, вернувшись на родину, с готовностью изображал на холсте великих и достойных людей Эдинбурга. Если нам сегодня может показаться, что мы знакомы с ними лучше, чем с шотландцами любых других эпох, то это благодаря живому и откровенному искусству Реберна. Его внутреннее чувство заставляет в этом сером городе изображать то, как в действительности выглядят модели, и не подчиняться каким-либо предубеждениям по поводу того, как им полагается выглядеть. При этом удается показать не только физический, но и нравственный облик; он рисует их характеры, а не просто черты лица. Наиболее интересны для него те, кто успел пожить и чье лицо отражает прожитый опыт, — например, женщины в возрасте. У него отлично получались и вожди горных кланов, грубоватая мощь которых проступала сквозь внешний лоск, нанесенный ради соответствия столичным вкусам, — это живописный аналог того, что в литературе делал Скотт в романе «Уэверли» или в поэме «Дева озера». Что касается самого сэра Вальтера, Реберн создал два его портрета, первый из которых изображает юношу, неугомонного поэтического гения, готового ярко вспыхнуть в этом мире, а второй — человека пожилого и умудренного, которого невзгоды сделали еще более гуманным. Роберт Луис Стивенсон писал, что Реберн способен «мгновенно преодолеть всю скрытность и смущение модели и представить лицо человека ясным, открытым и умным, таким, каким оно бывает в наиболее свободные мгновения жизни».[319] Если он романтичен, то не сентиментален. Он не упрекает и не высмеивает. Живописца и его моделей объединяют общие установки и ценности. Здесь классическая шотландская культура предстает на всеобщее обозрение.

В главе 21 романа «Антиквар» (1816) Скотт отдает должное третьему художнику, бывавшему в салоне на Энн-стрит: «Внутри домика можно было видеть сцену, которая могла бы стать картиной нашего Уилки, чьи очаровательные полотна отличает тончайшее чувствование природы». Уилки ответил, что после этих слов «чувствует себя в долгу», поскольку «невидимой рукой в „Антикваре“ Вы возвысили меня и назвали меня, скромного живописца печалей нашей родины, своим соотечественником». Такая скромность была для художника типична. Родившийся в Хоу-оф-Файф, в семье священника из области Калтс, молодой Уилки переехал в Лондон, чтобы изучать искусство портрета, — в этом он преуспел, пусть и не добился таких выдающихся успехов, как Реберн. И все же его портрет Скотта с семейством в Абботсфорде стал шедевром непритязательной сдержанности, признанный в Шотландии за сочувствующее понимание частной жизни, но оскорблявший вкусы в Англии тем, что изображена на нем «вульгарная группа», недостойная «элегантного поэта». Это стало для Уилки направляющим моментом, и он обрел подлинный талант в жанровой живописи, где изображал сцены домашней жизни неизвестных персонажей. Здесь он возродил стиль, практически исчезнувший в европейском искусстве со времен золотого века голландской живописи. Его картины интересны не только, как композиции, но и своим социальным контекстом, который может быть комичным или трогательным. Такая живопись бывает чрезмерно сентиментальна, но этого Уилки избегает. Его образы правдиво передают натуру, для них характерно мягкое отношение к человеческой природе. Скотт в литературе был склонен делать то же, что Уилки — в живописи.[320]

Наконец, еще одним преимуществом для салона Уилсона стало то, что, как отмечалось в «Ночах», Шотландия делала большие успехи даже в скульптурном искусстве. Большим признанием владельца салона пользовался молодой скульптор Стилл. К тому моменту, когда его выбрали в качестве автора портрета Скотта, который будет создан в 1840–1846 годах и размещен затем в огромном памятнике на Принсес-стрит, многие другие уже успели стать поклонниками его творчества. По контрасту со стройной готической оболочкой памятника, напоминающей ракету, сама фигура сэра Вальтера, сидящего в компании оленьей борзой по кличке Майда, поражает непритязательностью, которая была свойственна и самому писателю. Поздние произведения Стилла в Эдинбурге или еще более выразительны, как, например, фигура королевы Виктории на фронтоне Шотландской Королевской академии и конный памятник герцогу Веллингтону перед Реджистер-хаусом, или более почтительны, как памятник Джеффри в здании парламента и статуя принца Альберта в центре Шарлот-сквер (за который королева удостоила скульптора рыцарского звания). Наконец, в садах Принсес-стрит-гарденс Стилл создал памятник Уилсону после смерти того в 1854 году, в котором, пусть и в камне, сумел отчасти передать бурный характер этого человека. У Уилсона было много недостатков, но несомненным достоинством можно считать то, насколько удачно он выбирал, каких художников приглашать в свой салон на Энн-стрит. Все они живы для нас, поскольку показывают нам подлинную картину Шотландии в допромышленную эпоху, без искажений и сентиментальности: Нэйсмит — ее пейзажи, Реберн — ее народ, Уилки — сцены из повседневной жизни, Стилл — ее монументальные достижения.[321]

* * *

Просвещенный Эдинбург оставался приятным местом, несмотря даже на то, что теперь он вступил в свой серебряный, а не золотой век. Только Карлейлю этого было недостаточно. Не прошло и года с той трезвой ночи в салоне на Грейт-Кинг-стрит, как он бросил столицу и вернулся к своим корням, в Крагнипиттох в Дамфрисшире. Нужда заставила его переехать, поскольку зарабатывать литературным трудом удавалось мало, но он и его жена Джейн поддержи-вали отношения с эдинбургскими друзьями. В Крагнипиттохе проблемы решить не удалось. В 1834 году они совершили более решительный шаг. Карлейль первым из гениальных людей счел, что Шотландия слишком мала для него, и более подойдет ему бурная лондонская жизнь, соответствующая требованиям духа новой эпохи. Все шотландцы, игравшие в предшествующие пару столетий сколько-нибудь важную роль в социальной или интеллектуальной жизни, бывали в Лондоне, как бывали и в Париже или Риме, и все же они всегда ехали туда с намерением впоследствии вернуться назад. Карлейль заложил новую традицию: он уехал навсегда и с тех пор приезжал на родину лишь ненадолго.

Но следует отметить, что Карлейль в Эдинбурге никогда не был счастлив. Он родился в 1795 году в семье бедных тружеников, относившихся к церкви «бюргеров старого света», которые верили, что большая часть человечества обречена гореть в аду. Карлейль покинул родной дом в четырнадцать лет; пешком прошел 100 миль, чтобы в столице получить образование и стать священником в своей секте. За него тревожились, опасаясь, что городская жизнь нарушит его религиозное благочестие. Его мать писала: «Дочитал ли ты уже Библию? Если дочитал, начинай снова». Когда он ответил, что взялся за другие книги, «итальянские, немецкие и прочие», о которых она никогда не слыхала, мать огорчилась: «Я молюсь о том, чтобы твоя учеба была благословенна… Изучай прежде всего религию, Том». Она уже предчувствовала в нем те сомнения, которые впоследствии приведут его к отказу от представлений о том, что спасение может прийти посредством какой-либо церкви.[322]

Но хотя Карлейль и не смог оставаться членом секты бюргеров, он всегда почтительно относился к кальвинистской Шотландии: «Страна, где весь народ охвачен, или даже хотя бы однажды был охвачен, беспредельной религиозной мыслью, сделал шаг, который уже невозможно вернуть. Мысль, сознание, ощущение человека, как обитателя Вселенной и создателя вечности, проникла и в самые простые сердца». Шотландцы пришли к почитанию Бога через свой разум, а не через ощущения или чувства, как другие племена: «Мысль в такой стране может изменить форму, но не может уйти; в этой стране возникло мыслящее большинство, и некоторое одухотворенное сословие, готовое на любой посильный человеку труд, останется здесь и не сдастся». Не удивительно, что у Карлейля даже в студенческие годы вызывали протест те формы, которые мысль обретала в безбожных проявлениях эпохи Просвещения. На университетских лекциях «незанятые юные умы наполняли многословными рассуждениями о развитии видов, о темных веках, предрассудках и тому подобном». Но это учение показалось Карлейлю слишком самодовольным в либеральном соглашательстве и поверхностной телеологии. Оно не могло напитать его духовно. Более того, Просвещение, по крайней мере позднее шотландское просвещение, из-за своей ограниченности и самодовольства стало невыносимо. Лондон также не решил его проблемы.[323]

Потеря Карлейля была весьма ощутима для города, но Эдинбург смог жить и без него. В одном отношении город мог бы порадовать великого социального критика того времени. В отличие от других городов Шотландии или Британии, он не пострадал от последствий промышленной революции. И все же быстро рос. На протяжении XIX века население выросло в четыре раза и превысило 400 000 человек к переписи 1911 года (затем ситуация изменилась, рост замедлился, и население так и не достигло полумиллиона). Площадь города, в результате семи переносов границ, увеличилась втрое. Дело было не только в том, что из-за перенаселенности центра стали развиваться прилегавшие к нему окраины. Город поглотил и окружавшие его большие открытые пространства: холмы Брейд, холм Блекфорд, холм Корсторфин, холмы Креглокхарт, даже часть холмов Пентленд. Как только появились железные дороги, строительство новых районов началось в отрыве от города, и, отделенные открытыми пространствами, возникли пригороды в Баритоне, Колинтоне и Корсторфине. Территориальные потребности Эдинбурга учитывали будущую урбанизацию далеко за пределами Старого и Нового городов. При этом большая часть зеленых массивов осталась нетронутой или, самое большее, была превращена в поля для гольфа.[324]

Экономические и социальные перемены продолжались, но до конца века столица сохраняла многие черты, проявившиеся в его начале. Эдинбург оставался городом интеллектуалов, представителей либеральных профессий в целом, а также городом, куда поместное дворянство отправлялось вести дела или тратить деньги. Остальная часть населения зарабатывала на жизнь тем, что обслуживала нужды элиты. Это были ремесленники, обеспечивающие изготовление товаров, купцы, ими торговавшие, множество прилежных клерков, целые армии верных слуг, работники, которые рубили дрова и таскали воду, и, наконец, беднота, жившая на то, что оставалось от прочих сословий.

Если не считать того, что значительная часть горожан была образованной, мало чем можно объяснить тот факт, что издательский бизнес и печать стали краеугольным камнем местной экономики. Локхарт замечал, что в его времена английские авторы посылали свои произведения в Эдинбург, тогда как в прошлом авторам шотландским приходилось свои отправлять в Лондон. В шотландской столице работали такие крупные британские издатели XIX века, как Адам и Чарльз Блэки, Уильям Блэквуд, Уильям и Роберт Чамберсы, Арчибальд Констебл и Томас Нельсон; некоторые из этих издательств существовали и в XX веке, до тех пор, пока не были поглощены сегодняшними транснациональными концернами. Экономический рост и социальное развитие способствовали росту спроса на книги во всем Соединенном Королевстве, но одно это обстоятельство не могло сделать одно место более привлекательным для издательства, чем остальные.

В пользу Эдинбурга говорила высокая доля образованного населения. Один мужчина из сорока был практикующим юристом (тогда как в Глазго — один из 240), один из шестидесяти работал в сфере искусств и увеселений (по сравнению с одним из 135 в Глазго), один из 100 — учителем (по сравнению с одним из 200), один из 100 был священником (по сравнению с одним из 300), а один из 300 — ученым (по сравнению с одним из 500).[325] Рассматривая вопрос шире, можно привести слова критика Роберта Муди, который находил, что «интеллект, сосредоточенный в низших классах, у рабочих людей — явление отрадное». Он был весьма поражен следующим: «когда я посещал публичные библиотеки, то видел, как классические или философские книги брали читать мужчины в фартуках», — речь о рабочих. Огорчавшийся из-за пьянства, свойственного представителям этого класса, он все же с восхищением наблюдал, как «человек откладывает фартук, чтобы обратиться к трудам Адама Смита, поспорить с Мальтусом или вынести свое суждение о судьях „Эдинбургского обозрения“, а другой решает математические задачи или создает архитектурные планы».[326] Это было практическое проявление народного интеллекта. А еще в те времена, как и сейчас, в Эдинбурге проживали временно приезжавшие туда неимущие литераторы, которым не удалось найти работу, приносящую заработок и соответствующую способностям, — возможно, они и не стремились ее найти. Им было нечего терять, когда они пытались опубликовать свои труды, — самые разные, от стихов до юридических текстов. Кроме того, все жители Эдинбурга жили в стране, где знания считались пропуском в мир прогресса.

И все это никак не объясняет развития в городе другой отрасли, а именно пивоварения. В прошлом семьи сами варили пиво, а теперь его стала производить промышленность. Помимо пристрастия населения к выпивке, другой причиной для этого было достаточное количество зерна и хорошей воды за пределами столицы. Пивовары поддерживали связь с сельскими жителями, поскольку их работа имела много общего с фермерской. Продукция по-прежнему была сезонной, зависела от урожая и цены на зерно, а в качестве транспорта вплоть до Второй мировой войны использовались телеги, запряженные ломовыми лошадьми. Во времена расцвета отрасли в Эдинбурге существовало более сорока пивоварен, выделявшихся в городе среди прочих зданий и имевших три этажа пивоваренных цехов и двор, где располагались погреба, бондарное производство, контора, склады и конюшни. Образцом для всех была пивоварня Холируд, основанная Уильямом Янгером в 1749 году, которая закрылась лишь в 1986 году. Предприятие Янгера развивалось и в середине периода своего существования заняло ведущее место в отрасли в Шотландии (разделив его с пивоварней Теннента в Глазго).[327]

Шотландцы предпочитают пить пиво местного производства, правда, сейчас оно уже не настолько отличается от остальных сортов, как прежде. Отличие объясняется технологическими особенностями: ферментация шотландского пива происходит при низких температурах. Производятся два основных типа пива. Одно темное и крепкое, в прошлом называвшееся «нэппи» (хмельное пиво). В стихотворной повести Роберта Бернса «Тэм О’Шентер» есть строки: «Тогда у полной бочки эля, / Вполне счастливые от хмеля», в которых упоминается именно нэппи. Второй тип — малый эль, производимый с помощью повторного использования того же ячменя; он получается намного светлее и примерно вдвое менее крепким; его могли пить все, а не только мужчины, желавшие напиться. Но об эдинбургском пиве остальной мир узнал благодаря индийскому светлому элю (сокращенно IPA, India Pale Ale), выпускаемому на экспорт и достаточно крепкому, что позволяло перевозить его на большие расстояния. Ностальгирующие шотландцы брали его с собой в удаленные края империи, создавая тем самым международный рынок. Хорошее пиво Эдинбурга дополняют отличные пабы. Наиболее старые сохранили (или почти сохранили) тот облик, в котором их знали посетители с 1890-х годов; это «Абботсфорд», «Бэрони», «Беннетс бар», «Кафе ройал», «Кэнни мэнс», «Диггерс», «Дорик таверн», «Энсайн Юэрт», «Гилдфорд армз», «Кенилворт» и «Леслиз бар». Они чище, чем старые питейные заведения, где пол был посыпан опилками и заплеван, но все же ничуть не походили на тот тип пабов, отделанных ситцем, который так любят в Англии. Как отмечал Стивенсон: «Шотландец, поэтичный по темпераменту и не особенно религиозный, будто по зову природы заходит в питейное заведение. Возможно, эта картина и неприятна, но чем еще заняться человеку в такую отвратительную погоду?»[328]

Издательский бизнес и пивоварение и составляли все проявления промышленной революции. Кокберн считал благоприятным для города то, что в нем отсутствовало промышленное производство, «то есть высокие кирпичные трубы, черный дым, недоедающие жители, нищие, болезни и преступность — все в избытке. Иногда совершались энергичные попытки сделать так, чтобы и у нас все это было; но заслуживающее всяких похвал провидение до сих пор уберегало от этой напасти. Поскольку, пусть промышленность и необходима, ей не обязательно быть повсюду… Должны существовать города-убежища».[329]

Что касается жизни общества, то, не считая превратившихся в нуворишей издателей и пивоваров, главенствовали по-прежнему представители классических профессий. Но в ту эпоху они пребывали в состоянии кризиса.

* * *

Медицинский мир Эдинбурга погрузился в кризис после того, как скандал с Берком и Хейром представил врачей людьми бессердечными и алчными. Вполне естественно, что безжалостные хирургические операции пугали, естественно, больных и их родню, при этом шансов на успех операции было сравнительно немного. Может показаться странным, что хирурги усугубляли проблемы, проводя операции на публике, обрызганные кровью, а пациенты при этом вопили от боли, даже если пытались предварительно оглушить себя дозой виски. И все происходило в операционных театрах, набитых любителями извращенных развлечений и молодыми студентами, — у последних, конечно же, не было иной возможности познакомиться с хирургией. Для того чтобы оперируемый не скончался от кровопотери, врачам требовались крепкие нервы и фантастическая ловкость рук, дабы завершить операцию как можно быстрее. Любая ошибка — и они получат на столе труп. Студенты поначалу смотрели в ужасе, но затем, привыкнув к зрелищу, испытывали уже приятное волнение, восхищаясь стремительной и ловкой работой своих наставников. Когда операция, длившаяся считанные минуты или даже секунды, успешно завершалась, студенты радостно кричали и отправлялись праздновать. Когда случалась неудача, от них можно было услышать насмешки. Не удивительно то, о чем мы сейчас только читаем: хирурги, со вспотевшими лбами, погрузив руки в операционный разрез, время от времени поглядывали на лицо пациента — не показалась ли на нем внезапно смертельная бледность. Еще большей опасностью был сепсис, вызванный инфицированием во время операции: об этом врачи не задумывались и вытирали скальпели о полы халатов, уже заскорузлых от засохшей крови от предыдущих операций. Те, кто не скончался от самой операции или от болевого шока, рисковали умереть от инфекции.

Медицинская профессура Эдинбурга практически обожествлялась в операционном театре, в учебных аудиториях и в сфере общественного здравоохранения в целом; как и Другие боги, они часто оказывались капризными. Чума осталась в прошлом, но гнилостная городская атмосфера оставалась благоприятной средой для возникновения новых эпидемий, холеры и тифа. В 1820-х и 1830-х годах смертность росла.

Когда в Лейте в 1832 году началась холера, местный врач Томас Латт нашел средство, облегчающее самые тяжелые симптомы. Он делал больному инъекцию соляного раствора, что впоследствии стало повсеместно применяться в качестве первой помощи при этом инфекционном заболевании. Но тогдашняя эдинбургская профессура отказалась признать достижение Латта, которое позволяло спасти жизни. Во главе стоял Джеймс Грегори, представитель кафедры врачебного дела, потомок научной династии, история которой насчитывала уже два века. Столкнувшись с ужасными симптомами болезни, Грегори сделал вывод, основанный более на древней аристотелевской логике, а не на современной медицинской науке; он решил, что если инфицированный организм, страдая от непрекращающегося поноса, исторгает соль и воду, то в нем имеется излишек этих веществ. Инъекция дополнительной дозы только усугубит положение: «Грегори, человек достаточно разумный, но неприятнейшим образом догматичный, решил для себя этот вопрос, похоже, раз и навсегда, а именно: счел, что описываемое лечение не согласуется с физиологическими принципами, и что оно опасно». Он призвал врачей вместо этого «схватить природу за горло путем кровопускания, холодных обливаний, активного промывания желудка и применения рвотного камня», — эти сильнодействующие методы против холеры оказались бесполезны, если не считать того, что с их помощью пациент быстрее избавлялся от мучений, уходя в мир иной. Никто не последовал примеру Латта, и мучительная смерть унесла тысячи людей.[330]

Возможно, метод Латта был отвергнут не только из-за его необычности, но и из-за того, что у доктора не было достаточного положения в обществе или в научных кругах. Такое мнение подкрепляет и история о том, какой прием получил в Эдинбурге тот, кому весь мир должен быть в еще большей степени благодарен, — Джеймс Янг Симпсон. Выходец из простого народа, он родился в 1811 году в Батгейте, в Западном Лотиане, — тогда это было местечко возле гряды холмов между Глазго и Эдинбургом — и был одним из младших детей скромного сельского пекаря. По внешности он так и остался похожим на крестьянина, но по происхождению имел право на шотландское образование. В четырнадцать лет он пошел в Эдинбургский университет, где сначала учил греческий и латынь, а в то же время читал современных ему авторов, Байрона и Скотта. Двумя годами позже началось медицинское образование, и сразу же он попал в операционный театр. Увиденное привело его в ужас, и он даже подумал, не променять ли медицину на юриспруденцию, но решил продолжать начатое.

Едва получив диплом, Симпсон стал хирургом при родильном доме Лейта. Ему часто по долгу службы приходилось оказываться в смрадных припортовых жилищах бедняков, где бедные, больные или брошенные женщины рожали младенцев. Он ни перед чем не останавливался. Даже в те времена, в самом начале профессионального пути, он задавался вопросом: «Нельзя ли сделать чего-либо такого, чтобы в миг самой острой боли погрузить пациента в бессознательное состояние, не препятствуя при этом свободному и здоровому протеканию естественных функций?»

Пока ему приходилось полагаться только на собственную доброту и заботливость. Вскоре он заслужил репутацию, позволившую начать частную практику, и к нему стали часто обращаться дамы из благородных семейств, которым предстояло разрешиться от бремени.

К 1839 году Симпсон решил, что готов к новому шагу в своей карьере. Когда покинул должность профессор акушерства в Эдинбургском университете, Симпсон выдвинул свою кандидатуру. В профессорских кругах того времени действовали геронтократические стандарты, по которым Симпсон был новичком, а с точки зрения царившего непотизма вообще никем. Главе кафедры акушерского дела не требовалось иметь докторскую степень, но повсюду, от аудиторий Старого колледжа до гостиных Нового города, профессора шепотом говорили друг другу, что Симпсона едва ли можно считать просвещенным ученым, человеком их круга. Пусть он хорошо знает дело, но разве не могут похвастаться тем же самым множество простых повитух, которые в те времена оказывали помощь роженицам в Шотландии и других странах. Для кафедры кандидату недостаточно являться способным практиком; университету требовался человек, имеющий научный вес и знакомый с созданной здесь литературой.

Симпсону удалось преодолеть всю враждебность, с которой отнесся к нему мир профессиональной медицины. Выходец из простого народа, он нашел поддержку в других областях, и в частности, что самое важное, — в политике, где и решился вопрос о занятии должности. На заседании городского совета, на котором он был избран, победу обеспечил перевес в один-единственный голос. Ему предстояло быть профессором акушерства в Эдинбургском университете более тридцати лет, до самой смерти. Все это время, совершая многочисленные научные открытия, ставшие вкладом в медицину, он оставался практикующим врачом, готовым лечить жителей Эдинбурга любого сословия, — это был не только великий, но и добродетельный человек.[331]

Симпсон стал провозвестником новой эпохи, поскольку опирался на эксперимент, а не на псевдофилософские догмы профессоров прошлых поколений. Заняв кафедру, он начал искать эффективные средства анестезии. Исследования он проводил у себя дома, на Куин-стрит, а «подопытными кроликами» были он сам и его коллеги. Вещества, которые они опробовали, часто давали неприятные побочные эффекты, но 19 января 1847 года наступил великий день — они попробовали эфир. Сев за стол, они выпили по стопке этого вещества, и «немедленно собравшихся охватило редкостное веселье; глаза их засверкали, все почувствовали себя счастливыми и очень словоохотливыми и стали разглагольствовать о прекрасном аромате новой жидкости. Разговор выходил чрезвычайно умный, и слушатели были им просто очарованы». Болтовня становилась все громче и громче, но наконец — «еще мгновение, потом все стихло, и тут раздался грохот». «Подопытные кролики» погрузились в глубокий сон и повалились под стол. Вскоре Симпсон обнаружил, что еще более подходящим средством для анестезии является хлороформ.

Все же, несмотря на эти достижения, Джеймс Сим, наиболее высокомерный представитель старой гвардии, продолжал считать новичка врагом. Перед своими студентами он подвергал труды Симпсона разгромной критике, обвиняя автора в пошлости. Сим не признавал и сам хлороформ, заявляя, что, снизив частоту операций или упростив их выполнение, можно добиться результатов не меньших, чем при использовании веселящего газа. Лишь вмешательство королевы Виктории помогло решить спор в пользу Симпсона. Она сама воспользовалась анестезией, рожая сына в 1853 году. В тот момент уже можно было говорить о том, что пошатнувшаяся репутация эдинбургской медицины спасена.[332]

* * *

Духовенство шотландской церкви переживало еще более серьезный кризис. Причиной этого был раскол (или схизма шотландской церкви) 18 мая 1843 года. В тот день в Эдинбурге, в церкви Святого Андрея на Джордж-стрит, должна была открыться генеральная ассамблея. Пока огромная толпа ждала под открытым небом, под предводительством скромного председателя, преподобного доктора Дэвида Уэлша, профессора церковной истории Эдинбургского университета, собравшиеся помолились об открытии заседания. Затем должна была последовать перекличка, но вместо этого Уэлш остался стоять и, обращаясь к затаившему дыхание залу, сказал: «Произошло нарушение устава церкви, нарушение настолько возмутительное, что мы не можем составить генеральную ассамблею». После этого он зачитал длинный текст протеста против нападок парламента в Вестминстере на шотландскую церковь, имевших место за последнее десятилетие. Попытки получить удовлетворение оказались напрасны, так что ему и всем, кто был духовно независимым от официальной церкви, не оставалось иного выбора, кроме как покинуть парламент. Под этим он подразумевал, помимо прочего, право церкви определять порядок назначения священников в приходы. Шотландская церковь полагала, что, являясь духовным союзом, возглавляемым Иисусом Христом, она должна сама решать этот и прочие религиозные вопросы. Парламент же полагал, что в Соединенном Королевстве шотландская церковь подчиняется не только Иисусу, но и абсолютной власти самого парламента. Поэтому, будь на то его воля, парламент может отклонять решения генеральной ассамблеи, как он и поступил.

Уэлш положил текст протеста на стол, повернулся, поклонился королевскому уполномоченному, графу Бьютширу, а затем спустился с кафедры и направился к выходу. Пока он шел, другие священники и церковные старосты вставали и следовали за ним целыми рядами. Снаружи толпа сначала встретила вышедших радостными криками, но затем погрузилась в многозначительное молчание. Многие другие, давшие обещание покинуть церковь, ждали на улице. Процессия не была запланирована, но из-за возникшей толчеи всем пришлось шагать колонной по три-четыре человека в ряд. Они прошествовали к месту собрания, подготовленному для них на Кэнонмиллз, в паре миль вниз по склону. Там они создали Свободную церковь Шотландии. Около 450 священников, то есть 40 процентов духовенства, подписали акт об отставке, отказавшись от своих обязанностей, пасторских домов и дохода. Что касается светского населения Шотландии, то перешедших в новую церковь было, возможно, около половины. В Эдинбурге отступников оказалось еще больше: две трети членов перешли в Свободную церковь, сделав ее тем самым наиболее многочисленной конфессией столицы.[333]

«Ну, а ты что думаешь по этому поводу?» — спросил Джеффри один из его приятелей, когда они проводили день дома, на Морэй-плейс. Джеффри ответил: «Я горжусь своей страной. Нет на свете другой страны, в которой могло бы совершиться такое деяние».[334]

Это важное событие в жизни страны имело предпосылки, настолько далекие от сегодняшних чаяний, что в них с трудом могут разобраться современные шотландцы, не говоря уже о всех остальных. Возмущение было вызвано не только тонкостями закона или отношениями церкви и государства. С самой Реформации 1560 года в жизни Шотландии, в большинстве ее проявлений, поддерживался определенный порядок, на котором почти не отразился даже союз 1707 года. Государство занималось текущими вопросами светской жизни, а церковь — делами духовными, в широком смысле подразумевавшими образование, заботу о бедных и ограждение шотландцев от грехов, а именно от пьянства и прелюбодеяния. Бывали и конфликты, когда правительство вмешивалось в дела церкви, но постепенно стороны приходили к согласию, и в конце XVIII века было достигнуто равновесие. Воплощением его являлось окружение ректора Эдинбургского университета Уильяма Робертсона: признаваемая правительством церковь вела себя, как учтивый представитель гражданского общества, а в ответ получала соблюдение гарантированных ей прав.

Свободная церковь отчасти была народным протестом против церкви того типа, которую поддерживал Робертсон. Все больше людей не соглашались с ее взглядами и отпадали, и так по капле она теряла жизненные силы с каждым прихожанином, ушедшим в независимые общины; церкви грозила медленная смерть. Эта опасность вызывала тревогу у преподобного Томаса Чалмерса уже к тому времени, когда он, в прошлом священник в Файфе и Глазго, прибыл в Эдинбургский университет в 1828 году и стал профессором богословия. Для него спасение церкви состояло в сохранении ее роли в обществе в качестве хранителя нравственности, учителя детей и защитника бедных. Религиозные учреждения должны расширять свое присутствие в растущих городах и строить много новых церквей, чтобы достучаться до опустившегося пролетариата. Откуда взять деньги? Сначала Чалмерс решил обратиться за поддержкой к британскому правительству, но получил отказ. Одной из причин было то, что он, требуя денег, отказывался признать над церковью какое бы то ни было официальное руководство: для того чтобы решить стоявшие перед ней задачи, церкви требовалась свобода действий. Этот неустранимый конфликт привел к серьезному кризису. Государство не уступило, и тогда произошел раскол, типичный акт неповиновения.

Чалмерс считал раскол победой, но он обманывался. Его представления о будущем Шотландии было основано на поддержании существующей религии, которую по сути он подтолкнул к развалу. Оставшиеся четыре года своей жизни он старался доказать, что церкви лучше без государства. Так оно, возможно, и было, когда касалось богослужения или правил, но основной проблемой оставалась общественная роль церкви, которую он всегда подчеркивал. Он попытался провести в трущобах Эдинбурга, в Вест-порте, эксперимент по социальному обеспечению на добровольной основе. Другими словами, деньги поступали не за счет налогов, а от добровольных пожертвований богатых жителей; бедные должны были получать не подачки, но средства, которыми сами могли бы распорядиться. Эксперимент провалился.[335]

В действительности достижение Чалмерса состояло в том, что он нарушил равновесие между церковью и государством, выстроенное Робертсоном. Одна чаша весов — религиозный истеблишмент — утратила часть веса, поскольку более не могла исполнять порученные ей общественные задачи. Тогда перевесила другая чаша весов — британская государственность, единственная структура, которая в ту эпоху казалась способной взять на себя эти задачи. А влияние оказалось проанглийским. Шотландия, утратив важнейший элемент своеобразия, вынуждена была приспосабливаться к своему новому, намного менее независимому положению в Соединенном Королевстве. Она начала ощущать себя скорее провинцией, чем отдельным государством. Мы можем усмотреть в расколе предвестие позднего шотландского национализма, политическая позиция которого отвергала абсолютную власть парламента. Но связь здесь лишь косвенная, а те, кто стоял во главе раскола, тщательно скрывали патриотическую сторону происходившего. Семена более поздних разногласий посеяло скорее социальное развитие, сделавшее Шотландию более британской, — большинство шотландцев этого не желали, но воспринимали, как неизбежность.[336]

Происшедший переворот отразился и на внешнем облике Эдинбурга. Свободная церковь намеревалась сравняться с шотландской, построив в каждом приходе свой храм и, по возможности, школу. В то же время схизма подтолкнула большинство ранее отколовшихся общин к объединению друг с другом. В результате пресвитериане образовали три хорошо организованные группы. Богословское соперничество было продолжено соперничеством в архитектуре, и каждая сторона старалась построить церкви выше и красивее, чем у других. В детальном описании Эдинбурга, выпущенном в серии «Здания Шотландии» (1984), перечисляются восемьдесят два храма, все еще сохранившихся в центре города, — это минимальный показатель, поскольку многие приобрели светское назначение или были снесены. В районе Холи-Корнер, у начала Морнингсайд-роуд, на одном перекрестке стоят сразу три церкви. В городе были построены храмы самого разного уровня: от епископального кафедрального собора Святой Марии в стиле ранней готики (проект Джайлса Гилберта Скотта), — три его шпиля возвышаются над городом с запада, — до безымянной часовни, принадлежащей Объединенному ассоциированному синоду отделенных церквей, на Лотиан-роуд, — нешотландцу может показаться, что ничего церковного в нем нет и не было; в настоящее время он отлично служит в качестве городского кинотеатра. Сокращение численности прихожан и слияния приходов, происходившие по всей Шотландии, стали проблемой повсюду, но в первую очередь в Эдинбурге, где примерно около половины церквей остались не более чем частью архитектурного наследия и украшением городского ландшафта. Лучшим решением может служить секуляризация, как это произошло с капеллой Хоуп-парк, ныне Королевским залом камерных концертов, и с храмом Святого Георгия на Шарлот-сквер, ныне Вест-Реджистер-хаус, хранилище государственных архивов.

Благодаря деятельности Свободной церкви в образовании город также обрел одну из своих достопримечательностей — Новый колледж с двумя башнями, стоящий на холме Маунд, был предназначен для подготовки священников для этой, наиболее поздней шотландской секты. Его создание явилось примером того, как социальная структура, сохранившаяся благодаря Союзному договору, стала давать трещины под воздействием религии. Подобным образом государственные учреждения позволили в течение более чем столетия благополучно существовать полунезависимой Шотландии. Теперь же раскол церкви означал раскол и в других сферах. Так, например, не удалось предотвратить нежелательные последствия в системе образования, возглавляемой шотландской церковью.

В Эдинбургском университете эта церковь представляла собой, без сомнения, лишь одну из действующих сил. По закону профессора должны были быть прихожанами церкви, но избирал их на большинство кафедр городской совет, который в начале XIX века выбрал нескольких членов епископальной церкви, так что конфессиональная принадлежность учитывалась не слишком серьезно. В общем и целом система хорошо справлялась со своими задачами, если не считать некоторого непотизма, — но это в клановой Шотландии не казалось большой проблемой. Поводом для недовольства стало то, что выбор между Гамильтоном и Уилсоном в 1819 году имел под собой политическую почву, тогда как ранее все определяли достоинства кандидатов или их связи. Что еще хуже, избрали не того, кого следовало бы.

В остальном у городского совета не было привычки вмешиваться в подробности жизни университета. Обязательной являлась только нравственная философия, в остальном же официальной программы не было, и профессора преподавали то, что им вздумается. Студенты также не должны были подчиняться каким-либо навязанным стандартам. Они могли начинать и бросать курсы, ориентируясь на собственные потребности или вкус, а в конце сессии, взяв билет, относились к дальнейшему, как к интеллектуальному поединку, который тренировал образованных шотландцев той эпохи в живости ума. Большинство учились не более одного-двух лет, и, возможно, лишь один из пяти-шести студентов получал в результате диплом. Единственная задача, которую был вынужден выполнять профессор, состояла в том, чтобы привлечь достаточное число студентов, поскольку в этой скупой стране оклад университетского ученого оставался жалким, и доход профессора состоял в основном из вносимой студентами платы.

Профессора добивались успеха разными путями, примером чего могут служить примеры из истории кафедры химии. Джозеф Блэк совершал фундаментальные открытия, и студенты во множестве стремились постичь эту науку. Его преемник, красивый и обходительный Томми Хоуп, выбрал другой путь использования, как описывает Кокберн, «любопытных и впечатляющих экспериментов». Крупной победой стал момент, когда он позволил студентам привести своих подруг, после чего в аудиториях на его лекцию собиралось по три сотни человек: «дамы заявляли, что никогда не видели ничего столь увлекательного, как химические представления. Доктор в полном восторге от своей аудитории, украшенной вуалями и перьями… Хорошо бы его разорвало взрывом от какого-нибудь из экспериментов. Каждая студентка готова оторвать себе от него кусочек».[337]

Тем не менее роль городского совета не была пассивной. Шел XIX век, и им очень хотелось, чтобы университет города развивался в ногу со временем. Немецкие университеты бросали серьезный вызов ранее ценившимся выше университетам Шотландии. В Англии Оксфорд и Кембридж пребывали в летаргической апатии, а вот в Лондоне был основан колледж, которому удалось переманить к себе Джона Рамсея Маккаллоха, новейшего на тот момент лидера шотландской школы политэкономии. И все же у членов совета и представителей университета часто имелись различные взгляды на то, что следует делать университету. Так, например, первым хотелось бы увидеть в нем кафедру актов о правах на недвижимость, которая явно была бы полезна растущему городу, но профессуре эта идея не нравилась, хотя в итоге ее приняли. Также членам совета хотелось видеть кафедру акушерства (ту самую, которую впоследствии будет занимать Симпсон), но ее необходимость возмущенно отвергал медицинский факультет. Последовал серьезный конфликт. Члены совета воспользовались своим правом посещения, что позволило им призывать к себе профессоров, опрашивать и оказывать на них давление. Когда и это не дало никаких результатов, они в 1828 году созвали Королевскую комиссию по шотландским университетам и проследили за ее работой. Ученые из Эдинбургского университета выражали пренебрежение купцам и торговцам, с которыми им приходилось иметь дело на совете. Но именно последние дали стимул процессу реформ, который через много лет приведет к перестройке университета.[338]

Все большее разделение в политике на партии еще более осложняло непростые отношения города и университета. Муниципальная реформа 1833 года привела в совет тех, кого в нем ранее не было. Совет перестал быть закрытой кликой, которая осуществляла ученое попечительство, превратился в коллектив демократически избранных представителей, хотя электорат был, с сегодняшней точки зрения, строго ограничен. Из 137 000 граждан Эдинбурга право голоса получали мужчины, владеющие зданием и проживающие в нем, а также зарабатывающие 10 фунтов в год, — их число составляло 5000 человек, в значительной степени зажиточные торговцы. Совету приходилось считаться с их взглядами, которые не всегда были ему приятны. В политике избиратели тяготели к радикализму, в религии — к отделившимся от церкви сектам. Одно из последствий этого сделалось очевидным, когда совет реализовал свою обязанность по обеспечению действующих церквей города. По сути, он постарался сократить число священников и снизить их жалование. Университету это не сулило ничего хорошего.

Политическим лидером инакомыслящих был Дункан Макларен, драпировщик с Хай-стрит. Он попал в состав совета на очередных выборах и заседал на протяжении трех десятилетий, достиг должности лорда-провоста и наконец стал членом парламента от Эдинбурга. Убежденный сектант, он воспринимал церковь как врага, причем далеко не самого худшего. Когда имуществу епископальной церкви был нанесен урон — упала стена, за состояние которой отвечал городской совет, Макларен отказался от имени совета принимать прошения о компенсации от любого, кто принадлежал к «епископалам»: «Я возражаю против навязывания пресвитерианскому сообществу людей, каковые притязают на должности, ставящие их над прочими шотландскими священниками. Подобное утверждение превосходства в пресвитерианской стране, где пресвитерианство признано законом, не может считаться обоснованным». Вдобавок Макларену не нравилось, когда ему напоминали о папистском прошлом города, сколь угодно отдаленном. По условиям соглашения 1844 года о прокладке через центр железной дороги, средневековую церковь Троицы, оказавшуюся на маршруте, следовало переместить, то есть демонтировать камень за камнем и возвести заново в другом районе. Макларен возражал — мол, эта церковь никогда не соответствовала протестантскому вероисповеданию (не имела кафедры проповедника посредине), поэтому ее надлежит просто снести как «суеверный пережиток». И конечно, он присоединился к длинной череде обличителей шотландской греховности: «Обществу следует всерьез озаботиться тем, каково распространение пьянства в Эдинбурге, особенно по воскресеньям, когда люди достойные и благонравные, выходя на городские улицы, вынуждены наблюдать великое множество пьяных, которые сквернословят и иными способами нарушают покой остальных и правила приличия».[339] Будучи человеком упрямым и настырным, Макларен также со временем добился влияния и на «академический сектор» совета.

Раскол существенно укрепил его позиции. Союз Свободной церкви и инакомыслящих обладал большинством голосов в совете, пусть и не всегда действовал согласованно, и между членами этого союза периодически возникали распри. Немногочисленные приверженцы официальной церкви оказались достаточно глупыми, чтобы спровоцировать их предложением восстановить в университете старинное «испытание веры» для профессоров (эти люди наивно полагали, что таким образом сумеют присвоить эти должности). В итоге испытание запретили законодательно; кроме того, противоречия имели и другие последствия.

Макларен уже был лордом-провостом, когда в 1850 году Уилсон наконец покинул кафедру нравственной философии, которую возглавлял три десятилетия, запомнившись разве что несомненным личным шармом. Поскольку значение кафедры в глазах общественности упало, выбор преемника виделся крайне важным. Очевидным кандидатом представлялся Джеймс Ферриер, преподаватель нравственной философии в университете Сент-Эндрюса, отпрыск одного из наиболее влиятельных юридических и литературных семейств Эдинбурга, племянник и зять Уилсона: в прежние времена он наследовал бы своему дяде без малейших возражений. В данном случае в его пользу говорили не только связи, но и научные заслуги. В Ферриере видели человека, способного возродить авторитет шотландской философии, вознести ее высоко во второй половине столетия, с опорой на неоспоримые достижения немецкой мысли (в чем не преуспел дряхлый и больной Гамильтон). Однако Ферриер был прихожанином официальной церкви и участвовал в общественной полемике по поводу раскола — этого было достаточно, чтобы приверженцы Свободной церкви и инакомыслящие высказались против его кандидатуры. Кроме того, вызывала вопросы его собственная нравственность, а не только нравственная философия, которую он преподавал. Вскоре Ферриер подцепил сифилис от проститутки, тем самым подведя черту под своей интеллектуальной деятельностью.[340]

Каковы бы ни были причины, Макларен и его сподвижники решили, что Ферриеру необходимо помешать, но столкнулись с дефицитом возможных претендентов на кафедру. Лучшим, кого они могли предложить, был Патрик Макдугал, преподаватель нравственной философии в Новом колледже. Он ничем не выделялся, однако имел философское, точнее теологическое, образование и умел подольститься к своим покровителям. Кандидаты на профессорские должности нередко публиковали книги, чтобы произвести впечатление на тех, кто принимал решения; Макдугал мог похвастаться лишь тощим томиком рецензий на книги, в основном написанных по заказам представителей Свободной церкви. И все же на выборах в городском совете, где председательствовал Макларен, Макдугал побил Ферриера. После этого катастрофического события в ее «апостольской истории», шотландская философия оказалась уязвима для грядущего изменнического нападения Джона Стюарта Милля, сына эмигранта Джона Милля, который отправился в Лондон и примкнул к прагматикам, объединившимся вокруг Иеремии Бентама. В 1863 году Милль-младший опубликовал «Исследование Гамильтона», фактически уничтожившее научную репутацию последнего. Поскольку же Ферриер не имел возможности возразить, шотландская философия неуклонно катилась к краху. И, разумеется, уже не могла подпитывать высшее образование в Эдинбургском университете или где-либо еще.

* * *

Пожалуй, лишь Эдинбург способен устроить культурный кризис подобного масштаба, смешав воедино религию, философию, образование и политику. Разногласия не утихли даже после вмешательства Вестминстера, отправившего в Шотландию вторую Королевскую комиссию, а затем принявшего закон о шотландских университетах (1858). Этот закон предусматривал простой, в духе вигов, ответ на разброд в умах — англизацию. Студентам-шотландцам впредь не полагалось изучать предметы по собственному выбору, отныне им надлежало руководствоваться учебным планом по английскому образцу. Многие в Шотландии сомневались в целесообразности этих нововведений, пусть они и доказали свою жизнеспособность в Англии, где была построена отличная система научного и технического обучения. Еще закон наделил каждый шотландский университет новой формой управления: преподаватели, аспиранты и студенты все получали соответствующие права, как подобает этим общественным, поистине народным учреждениям. В Эдинбурге для муниципального колледжа ранее было предусмотрено — так сложилось исторически, — что лорд-провост и асессор из городского совета должны также быть членами правления заведения. Иначе тесные отношения совета и университета, насчитывающие почти 300 лет, оборвались бы, Эдинбург присоединился бы к национальной системе высшего образования и в будущем подстраивался бы под нее, а не под местные потребности.[341]

И все же в иной плоскости связи университета с городом должны были сохраниться и даже укрепиться на десятилетия вперед. В 1870 году 34 процента студентов были из самого Эдинбурга, а 42 процента — из остальной части Шотландии, еще же 20 процентов составляли иностранцы. К 1910 году число жителей Эдинбурга увеличилось до 42 процентов, число представителей остальной Шотландии сократилось до 26 процентов, а число иностранцев возросло до 29 процентов. Едва женщины получили в 1896 году право на обучение, приблизительно половина студенток оказалась из Эдинбурга. Сложилась система, при которой, не покидая дома, ученики городских школ могли продолжать обучение в университете, а затем строили карьеры хорошо оплачиваемых специалистов. Конечно, наиболее честолюбивые уезжали, рассчитывая на большее, и нередко их надежды оправдывались. Но многих вполне удовлетворял «безопасный достаток в знакомой среде». Без сомнения это помогало формировать и поддерживать преемственность в характере города.[342]

* * *

Но культурный кризис затронул и школы Эдинбурга. Школа Хай-скул, прославленная своими достижениями, собиралась в 1824 году отмечать свое 700-летие, когда вдруг начали возникать сомнения относительно качества предлагавшегося в ней обучения. Кокберн утверждал, что Хай-скул «снижает требования, возможно, намеренно, дабы соответствовать пожеланиям тех мальчиков, которые составляли более двух третей учеников и для которых классическое образование представлялось бесполезным».[343] Между тем «латинизация» шотландского общества была чрезвычайно велика: по меньшей мере священники, а также адвокаты и врачи Эдинбурга широко использовали латынь и изучали этот язык по причинам сугубо практическим. Шотландцы не ожидали от иностранцев, что те захотят понимать их наречие, и потому нуждались в языке общения, каковым в XVIII столетии и до некоторой степени в XIX веке оставалась латынь. Но фетиш классического образования, который возник в викторианской Англии как инструмент управления империей, представлялся чужеродным. Однако для вигов, наподобие Кокберна, Англия была образцом для подражания во всем: если лучшие английские школы выпускают учеников с тем же багажом знаний, каким обладал начитанный древний римлянин, именно это следует делать и лучшим шотландским школам. Именно из этих соображений была основана Эдинбургская академия, которая намеревалась поднять стандарт классического образования, принимая преподавателей из Англии, способных подготовить студентов к поступлению в Оксфорд или Кембридж.

Кроме того, процветающий город здраво рассудил, что необходимо приложить определенные усилия, дабы поддерживать на должном уровне собственные, относительно высокие стандарты образования. И здесь могла помочь богатая история «образовательной филантропии» Эдинбурга. Старейшие школы Торговой компании и Хериота, функционировавшие и как приюты, доказывали, как глубоко она укоренилась. А теперь пожертвования потекли быстрее и сделались обильнее.

Местность на голом западном берегу Уотер-оф-Лейт, в пригородном парке за мостом Дин-Бридж, представляет собой смотровую площадку, откуда открывается вид на окружающие здания, со скучными или, наоборот, вычурными фасадами; в этих зданиях помещались четыре учреждения, игравшие заметную роль в середине XIX века; зимой, когда не мешает листва, можно разглядеть и пятое, если вытянуть шею. Это больница Дональдсона (1841–1851), школа Джона Уотсона (ныне Национальная галерея современного искусства; 1825), сиротский приют Дина (ныне галерея Дина; 1831–1833), колледж Стюарта и Мелвилла (1848) и, в стороне, колледж Феттес (1864–1870). В других районах города имелись свои социальные ориентиры, в таком количестве, что некоторые спонтанно сосредоточивались на конкретной сфере деятельности (как Дональдсон на заботе о глухих). Эти заведения восходят ко временам задолго до возникновения национальной системы школ в Шотландии, когда все полагалось финансировать на местном уровне — и это в культуре, полагающей скупость и бережливость величайшими достоинствами.

Благотворительных учреждений в целом наблюдался даже переизбыток. Большую часть средств они получали от городской собственности, а потому стремительно развивались. Поскольку тут рачительность сочеталась с филантропией, вставал вопрос, наилучшим ли образом используются доступные ресурсы. Например, многие ученики приютов жили на пансионе, но при этом почти все они были уроженцами Эдинбурга, как и полагалось по правилам обучения. Но насколько необходимо тратить деньги на их проживание и питание?[344]

Торговая компания решила, что такой необходимости нет, и в 1879 году изменила статус своих приютов. Она создала пять крупных школ дневного обучения, со скромной оплатой за образование и с благотворительными свободными местами. Затея имела успех. Всего за несколько лет эти школы обрели 4000 учеников и 213 учителей — сравните с 400 и 26 соответственно во всех приютах до 1879 года; наибольшую пользу реформа принесла девочкам. Приют Хериота обсуждал, следовать ли примеру, и обсуждение обернулось жаркими спорами, потому что среди образовательных учреждений Эдинбурга школа Хериота наиболее последовательно готовила мальчиков к профессиональной деятельности на благо города. Приют к тому времени настолько разбогател, что построил тринадцать общественных начальных «наружных» школ в городе. Самые мобильные и энергичные представители рабочего класса считали приют ценным подспорьем, которое прилагает немало усилий для удовлетворения их потребностей. Как выразился Эдинбургский совет рабочих профессий, приют успешно «создавал респектабельный, мыслящий, умелый класс ремесленников или горожан». Именно поэтому люди решительно возражали против следования примеру Торговой компании и введению оплаты за обучение. Впрочем, после долгой борьбы, в 1885 году плату все-таки ввели. Историки расценивают это событие как непростительную ошибку, как типичный образчик викторианского ханжества и торжества привилегий.[345]

* * *

В связи со сказанным выше стоит остановиться на сословном делении Эдинбурга. Далеко не всегда городские парадоксы проявлялись в победах «аристократов» над «работягами»: на самом деле, после двух революций XVII столетия, двух восстаний XVIII столетия и раскола в XIX веке счет был примерно равным. Эдинбургу хватало социальной напряженности, и все же в городе витал дух эгалитаризма, вероятно, во многом из-за религии, но также и крепости гражданского общества (чего недоставало, например, Лондону).

Убежденный марксист, историк викторианского Эдинбурга Р. К. Грей, постоянно высматривающий в любых событиях предвестия классовых войн, признавал, как нелегко их тут обнаружить.[346] Напротив, социальные различия, казалось, растворялись в городе, а вовсе не обострялись. В конце XIX века преобладающей формой пролетарской организации была ремесленные гильдии, устроенные по правилам позднего Средневековья, с ограничениями на вступление и на занятие тем или иным делом: гильдии пекарей, шляпников, конопатчиков, канатчиков, мясников, скорняков, ювелиров, кузнецов, каменщиков, кожевников, портных и так далее. Они потеряли гарантированные места в городском совете благодаря муниципальной реформе 1833 года, но поскольку большинство новых членов совета все равно принадлежали к этим гильдиям, их положение вряд ли сильно изменилось. Другое дело экономические привилегии. В 1846 году правительство тори в Лондоне, никого предварительно не уведомив, приняло закон, лишивший все шотландские королевские бурги права ограничивать торговлю. И даже это, возможно, не оказало серьезного влияния на положение гильдий. Хотя стояли так называемые «голодные сороковые», уровень жизни в ближайшем будущем обещал повыситься. Ремесленники Эдинбурга либо считали себя пролетариями и мало-помалу обретали воинственность, которая позднее будет характерна для Глазго (не станем говорить это его «уничтожит»), либо пересмотрели свой статус в современном городе, который приближался к вступлению в эпоху викторианского процветания.

Эдинбург не участвовал в диспутах о свободе трудовых споров, но его ремесленники явно избрали второй из этих путей. Пусть они лишились былых привилегий, зато без них этому городу с его специфической экономической структурой было попросту не обойтись. Вновь сказалась нехватка промышленности, и вновь ее отсутствие обернулось преимуществом. Это означало неподверженность викторианским циклам подъема и спада, сотрясавшим другие локальные экономические системы, особенно сосредоточенные на производстве единственного товара. Эдинбургу, городу профессиональных доходов, требовались еда и напитки, одежда и жилье: спрос был довольно устойчивым, не в последнюю очередь на услуги тех, кто производил эти товары вручную. Помимо утоления основных потребностей, доходы шли на увеличение потребления, то есть на приобретение товаров ручной работы, произведенных квалифицированными мастерами (последних спрос дисциплинировал и вынуждал соблюдать стандарты качества).

Рабочие проявляли организованность. Старинные гильдии выжили, потому что на фрагментированном местном рынке труда они выступали посредниками между потребителями и производителями, согласовывая условия заработной платы, определяя правила найма и условия обучения подмастерьев. Это избавляло от ненужных проблем. Таким образом, специфическая экономическая структура города, независимо от государственных законов, обеспечивала занятость и организованность ремесленников. Она означала, что так называемая трудовая аристократия, эта весьма любопытная социальная группа викторианской Британии, обрела в Эдинбурге покой и безопасность. По сравнению с другими городами местные рабочие не ощущали дефицита занятости и зарабатывали больше денег, причем даже ухитрялись понемногу их откладывать.

Все это нашло отражение в данных единственной рабочей организации, которая возникла в городе гильдий. В России ее назвали бы советом рабочих депутатов; в Эдинбурге это был совет по отраслям (основан в 1853 году). Уже упоминалось, что он боролся за сохранение бесплатного обучения в общественных школах. Кроме того, совет выступал за учреждение бесплатных публичных библиотек и за снижение платы за вход в картинные галереи. Его главной целью, как сформулировал Джеймс Харт, генеральный секретарь профсоюза каменщиков, состояла «в повышении морального духа тред-юнионов во имя тех, чьи расположение и сотрудничество действительно важно». Одним из таких людей был, как считали, лорд-адвокат Джеймс Монкрифф, которого совет избрал своим почетным президентом. Он приехал в город и прочел несколько лекций с названиями наподобие «Мысли для ремесленников».

Молодые новообращенные в экзотический для города социализм полагали, что их усилия должны быть направлены на «пропаганду и воспитание». Один социалист вспоминал раздраженно, как во время язвительной перепалки, «типичный тугодум из членов нашего совета по отраслям наконец очнулся и сообразил, что социализм, возможно, как нельзя лучше соответствует общим усилиям; что вполне естественно для шотландцев, за рекомендациями они отправились к священникам».[347]

Ситуацию в Эдинбурге прекрасно характеризует сопоставление с таковой в добывающих районах страны. Тамошние условия труда ужасали даже современников. Стремясь добиться хоть какого-то улучшения, шахтеры Мидлотиана требовали заключения коллективных трудовых договоров с шахтовладельцами. В целом они потерпели неудачу. Иногда случались забастовки, хотя рабочим редко удавалось выиграть что-либо экономически или политически в их результате. В Шотландии шахтеры медленно приближались к созданию национального профсоюза, связанного с именем Александра Макдональда (родом из Ланарка). Последний советовал избегать конфронтации, понимая, насколько рабочие уязвимы. Он сообщил парламентскому комитету, что рабочие «должны идти навстречу работодателям, насколько это возможно». Макдональд не видел альтернативы капитализму и потому стремился завести друзей в Вестминстере, полагая это лучшим способом обеспечить принятие законов в интересах рабочих; прочие способы все равно не действовали. И в городе, и в графстве налицо слабость рабочего класса в викторианской экономике. Но в городе рабочие не страдали, наоборот, в известной степени жили в достатке. Помимо этого, трудно понять, как законодательство могло помочь независимым ремесленникам. Словом, жители Эдинбурга выбрали правильный курс.[348]

Определяет ли экономическая структура социальную суперструктуру в классическом марксистском смысле? Тяжелая промышленность Глазго породила социальную напряженность и классовый конфликт, не угасший до конца и поныне. Пожалуй, будет слишком смело утверждать, что специфическая экономика Эдинбурга обеспечила социальную гармонию. Но тот же Грей писал, что диалектика проявляла себя в некоторых интересных особенностях повседневной жизни викторианского города. Росло количество браков, например, между представителями различных сословий, то есть наблюдалось падение сословных барьеров вместо возведения новых. В 1865–1869 годах более половины мужчин и женщин, вступавших в брак, принадлежали к числу низко- и среднеквалифицированных работников. К концу столетия число низкоквалифицированных работников, заключающих браки с квалифицированными и даже с «белыми воротничками», удвоилось. Согласно Грею, это «подтверждает мнение об ослаблении социальной сегрегации и культурных различий среди рабочего класса».[349] Но тут возникал новый вопрос: ослабевали ли социальная сегрегация и культурные различия между рабочим классом и средним классом или все же укреплялись?

* * *

Это вопрос заставляет взглянуть на ситуацию с образованием в Эдинбурге под иным углом. Если нет буржуазии, угнетающей пролетариат, можно ожидать, что последний вернет себе привилегии. Но этого, как кажется, не произошло. Приведенное выше число учеников мужского пола в школах Эдинбурга, поступивших в университет, по сравнению с общими показателями, в конкретных цифрах выглядит следующим образом: 601 из 1768 в 1870 году и 1151 из 2740 в 1910 году. Это означает, что доступ к высшему образованию для молодежи Эдинбурга почти удвоился в абсолютных цифрах и рос быстрее в относительном выражении, чем росло население города, и увеличивалась численность студентов университета. Другими словами, жителей Эдинбурга в университете становилось все больше, и одновременно эти студенты составляли большинство лиц соответствующего возраста в городе. Доступ к образованию расширялся, а не сужался, если не допустить, конечно, что школы Эдинбурга не просто стали охотнее принимать в ученики отпрысков буржуазных семей. Однако даже тысяча горожан, каждый год приступающих к высшему образованию в небольшом городе, не могла переломить совокупный эффект системы исключений.[350]

Иное объяснение предложил адвокат Дж. Г. А. Макдональд, который обычно выступал в парламенте как лорд Кингсберг. Вспоминая о своем продолжительном пребывании в Эдинбурге, он в 1916 году обронил, что не знает «другого города, в котором людям среднего класса легче дать хорошее школьное образование своим детям при весьма умеренных расходах. Это немало способствует благополучию города. Очень многие люди с фиксированным, но сравнительно скромным доходом, перебрались в Эдинбург, привлеченные образованием, которое предоставляют городские школы». И преимуществами пользовался далеко не единственный класс, поскольку приезжие «оказывались лучшими клиентами для другой части общества — розничных торговцев — и строго исполняли свои обязательствами перед ними. Вот почему Эдинбург процветает». Эти люди на самом деле «лучшие жители, каких только может пожелать город. Они привносят стабильность в общество».[351]

Мнение Макдональда характерно для эпохи, еще не ведавшей государственного социального обеспечения; имеются свидетельства того, что и превосходные медицинские услуги Эдинбурга привлекали в город обитателей иных местностей.[352] Большинство врачей проживали в Новом городе, где имелось немало просторных зданий, подходящих для обитания инвалидов, способных оплатить частный уход. При этом плата оставалась вполне разумной, ведь в Эдинбурге хватало и благотворительных медицинских учреждений. Королевская больница с 900 койками все еще финансировалась на частные пожертвования и лечила пациентов бесплатно. Также в городе были две другие больницы общего профиля, детская больница и восемь специализированных лечебниц. При нескольких имелись амбулаторные отделения. Кроме того, семь больниц и две амбулатории обследовали до 45 000 пациентов ежегодно. В целом не менее трети населения получало бесплатное медицинское лечение, согласно подсчетам Хелен Керр, которая в 1912 году составила отчет о социальном обеспечении в городе. По словам Керр, в Эдинбурге было тридцать благотворительных учреждений, выплачивающих пенсии по старости 2000 человек. В целом же в городе было 150 общих или специализированных благотворительных учреждений, собиравших до 250 000 фунтов в год. Вместе с суммами, которые собирали еженедельно в церквях, и с разовыми поступлениями из других источников, «мы получаем каждый год около 365 000 фунтов на помощь беднякам и неимущим» — по нынешним ценам это около 42 миллионов фунтов. Обычно одни и те же люди (члены городского совета, священники, эксперты, щедрые светские дамы) возглавляли как благотворительные учреждения, так и образовательные и медицинские. Совокупность сведений о политике, которую они проводили, не позволяет делать однозначных выводов, но все же трудно представить, что они были одновременно «классовыми воинами» в образовании и ангелами-покровителями в заботе о здоровье.[353]

* * *

Бурные перемены в Эдинбурге едва затронули еще одну социальную группу — городских юристов. По-прежнему талантливые, честолюбивые юноши, следуя моде, поступали на факультет адвокатов, даже не испытывая ни малейшей склонности и профессионального интереса к законам, просто чтобы влиться в достойную компанию и повысить собственный статус. Мы видели, что именно так строил свою карьеру сэр Уильям Гамильтон. Позднее в том же столетии его примеру последовали столь разные люди, как Джеймс Клерк Максвелл, великий физик, известный прежде всего теорией о демонах Максвелла (объяснение, почему энергия рассеивается, а время идет), и писатель Роберт Луис Стивенсон.

И все же факультет тоже менялся, и не всегда к лучшему. Он, в частности, стал менее космополитичным. Правило обучаться в Голландии или Франции осталось в прошлом. Теперь будущие юристы, желая получить образование в ином месте, отправлялись в Оксфорд или Кембридж, так что Англия превратилась в главного «агента влияния» на шотландское законодательство. Либералы, наподобие Джеффри и Кокберна, полагали английские законы наилучшими и требовали реформы шотландских в соответствии с английскими установлениями. Дни, когда Адама Смита цитировали на заседаниях сессионного суда с целью повлиять на решения по экономическим вопросам, давно миновали.

Адвокаты часто происходили из семей землевладельцев. В XIX веке к ним присоединились многие люди иного происхождения, но долгое время основу группы составляли именно сыновья юристов, члены касты по праву рождения. Факультет утратил статус учреждения эпохи Просвещения и превратился в профессиональный картель. Более того, уже слышались голоса, что каста слишком замкнута. Бизнесмены, похоже, решили, что местные адвокаты бесполезны во всем, кроме толкования шотландского законодательства, которое намеренно постарались затруднить для понимания. Коммерческое регулирование было объявлено общим для всего Соединенного Королевства с 1707 года и потому, когда его реформировали, реформу проводили в Лондоне, следуя английским принципам. В Шотландии арбитраж предлагал лучшие исходы, нежели соперничающие тяжбы. Более серьезной угрозой выглядело то обстоятельство, что заключительные обращения по гражданским слушаниям в сессионном суде могли отныне передаваться в палату лордов, где их станут рассматривать люди, ничего не знающие о шотландских законах и беспристрастно равнодушные. В 1858 году лорд-канцлер Англии лорд Крэнуорт судил по английским законам некий шотландский случай и записал: «Я полагаю… что в Англии доктрина должна трактоваться как установленная; но если таков закон Англии, на каком основании его не следует полагать и законом Шотландии? Закон, действующий в Англии, основан на принципах повсеместного применения и вовсе не подразумевает исключений».[354]

Поскольку факультет адвокатов обеспечивал кадрами и правительство Шотландии (прежде всего лордов-адвокатов), «англикаторы» пользовались также и политическим влиянием. В 1869 году лордом-адвокатом стал Джордж Янг. Еще в должности заместителя министра юстиции он растревожил страну призывами к централизации. Его окончательная цель состояла в том, чтобы приучить шотландцев к английским законам и покончить с сессионным судом. Тем временем в 1872 году ему поручили внедрить законы, регулирующие национальную систему школ. Фактически, правительство признавало, что церковь (или церкви) уже не в состоянии справляться с шотландским образованием, ибо погрязла в собственных распрях. Следовательно, нужна светская система, единая для всех, исключающая религиозное вмешательство и подчиненная государству. Но Янг не предусмотрел выделения средств школам выше начальной. И в Эдинбурге, где хорошо финансировалась и старшая школа, нововведения не показались революционными, разве что в одном: Янг настаивал, чтобы за соблюдением законов следила комиссия Тайного совета из Лондона. Эта комиссия проводила политику англизации, причем беспрепятственно, вплоть до создания специального департамента по управлению Шотландией, министерства по делам Шотландии, в 1885 году. И даже тогда государственные чиновники, ведавшие образованием, не базировались в Эдинбурге (до 1939 года).[355]

На факультете существовала и патриотическая фракция, во главе с Джеймсом Лоримером, преподавателем общественного права в Эдинбургском университете с 1862 года. Лоример надеялся на наступление второго золотого века. На своей должности он стремился помочь возрождению родного города, восстановить былую культурную и интеллектуальную славу. Прежде всего это означало не допустить дальнейшего упадка университетского образования, что было налицо в Шотландии, уже утратившей свое лидирующее положение и проигрывавшей в этом отношении Германии. В 1852 году Лоример сумел создать лобби, выступавшее за развитие разностороннего образования на основе нравственной философии (в противоположность специализации Оксфорда и Кембриджа, а также в противодействие «тевтонской проблеме»). Он признавал необходимость специализации, поскольку образование следует всемерно развивать и, так сказать, уточнять. Но это не должно касаться студентов, специализация полезна только для аспирантур: в действительности это был прототип немецко-американского идеального университета, доминирующего в западном мире сегодня. А конечной целью Лоример видел привлечение в страну большего числа европейцев, способных модернизировать Шотландию. Все эти идеи казались чуждыми «веселому филистерству» Англии, которое поносил даже англичанин Мэтью Арнольд.[356]

В собственной дисциплине Лоример, с его «Институтами закона, трактатом принципах юриспруденции, определенных Природой» (1872), оказался последним из великих представителей шотландской юридической традиции. На страницах книги он вновь рассуждал об английской угрозе, поскольку Англия обзавелась тем, чего никогда не имела, — философией закона, даже пусть таковая мало что значила для других юрисдикций. По воле Иеремии Бентама и Джона Остина она широко распространяла любопытную английскую политическую доктрину абсолютного парламентского суверенитета. Из нее следовало, что законом является то, что скажет государство. Функция юриспруденции заключалась отныне в классификации принципов, разъяснении понятий и демонстрации логики, а вовсе не в изложении законов, как было изначально. Шотландцы, в отличие от этого, всегда искали источник закона вовне. Лоример поступал также, полагая таким источником Природу. Он желал «доказать необходимый характер юриспруденции, каковая является разделом науки о Природе». Предисловие к его книге гласит, что естественным правом называются правила жизни, постигаемые постепенно, по мере того как вера становится более разумной и более искренней: «Прежде чем минует текущее десятилетие, предпочтение древним и великим традициям, которые Гроций унаследовал от Сократа через стоиков и римских юристов, перед теми, какие Бентам передал Остину, я уповаю, сделается столь же универсально и определенным, как предпочтение классической и средневековой архитектуры перед архитектурой георгианской».[357]

* * *

Лоримера никак не назовешь пророком. Но его аналогия с архитектурой оказалась чрезвычайно точной для Эдинбурга. Еще при жизни Лоримера архитектура столицы начала возвращаться к первоисточникам, обогащая недавнюю георгианскую строгость. Итогом это процесса стал второй Новый город, на пологих склонах гряды холмов, которую оседлал первый. Как первый Новый город спровоцировал бегство из Старого, так и второй Новый город обернулся переселением из первого, пусть и без новых социальных расслоений. Внутри «прямоугольника Джеймса Крэйга» все же продолжали жить безличные громады классических зданий, чинных, бесстрастных, анонимных, лишенных функциональной точности. Их разве что превращали из особняков в многоквартирные дома, открывали в них отели или размещали офисы. К концу XIX века немногие из этих зданий все еще играли свою начальную роль — места жительства для одной семьи. Но и новые, главным образом коммерческие владельцы выказывали интерес к их сохранению.

Английский эстет Джон Рескин этого не одобрял. Его родители были родом из Эдинбурга, но переселились южнее до его рождения в 1819 году. Он вырос в Лондоне, ничуть не проникнувшись привязанностью к наследию предков, что стало понятно, когда Философское общество Эдинбурга пригласило его прочесть ряд архитектурных лекций в 1853 году. Рескин ударил по больному: «Вы все гордитесь своим городом; конечно, вы полагаете эту гордость в известном отношении своей обязанностью и тем ее и оправдываете; то есть представляете себе право гордиться. Но то, что вы родились под сенью фантастических гор, что живете там, где из окон видны сверкающие на солнце воды Форта, не может служить поводом для гордости». По Рескину, пейзаж не имеет ни малейшего значения: только архитектура, в особенности архитектура жилых домов, а не дворцов или церквей, делает город значимым. И тут Эдинбургу не повезло. Посмотрите на окна: они все одинаковы. И в каждом имеется то, что Рескин назвал дерзким прямоугольным проемом (на языке Лотиана это вытянутый архитрав). «Сколько, по-вашему, в Новом городе окон такой формы? — спрашивал Рескин. — Я, разумеется, не считал их по всему городу, но этим утром я занялся подсчетами на Куин-стрит; подытожу: всего на одной стороне улицы окон, во всем подобных этому образцу и никак не украшенных каким-либо оформлением, 678». Горожанам следует восстанавливать город в гармонии с викторианскими временами: «Внедряйте свою готику строка за строкой и камень за камнем; не тщитесь совместить ее с уже существующей архитектурой; ваши нынешние здания вполне заслуживают того, чтобы украсить их деталями; пристройте подъезд или прорубите окно, где нельзя сделать ничего другого; и помните, величие готической архитектуры в том, что она чрезвычайно многообразна». И тогда, добавил он, Эдинбург станет таким же прекрасным, как Верона. Верона? Что ж, это и вправду красивый город, но по любым меркам его роль в западной культуре незначительна по сравнению с ролью Эдинбурга. Это оказался не последний английский совет, который столица Шотландии получила относительно своего возрождения, и не последний, который она отвергла.[358]

* * *

Фактически, как раз когда Рескин выступал с лекциями, современный ему Эдинбург менялся, превращаясь из города классического в романтический. Это превращение заключалось не только в возведении новых зданий, но и в притязаниях на пейзаж, на вид из окон. Возможно, лондонец вроде Рескина воспринимал плоский рельеф как норму и нисколько не интересовался развертыванием городского ландшафта в природном. Пройди он за Джордж-стрит, его мнение могло бы измениться. Новый город уже достиг подножия той невысокой гряды холмов, на которой стоял, протянулся до Стокбриджа и Кэнонмиллз, другими словами, к Уотер-оф-Лейт — и даже дальше. Город становился романтическим не в смысле скоттовского «моего романтичного городка», олицетворения истории, но благодаря удивительному сочетанию урбанизма и природы. Здесь здания могли выглядывать из-за густой листвы в глубокие овраги — или наоборот, а там, где сам пейзаж не создавал уникального рельефа, эту уникальность порождала искусственная среда: улицы поворачивали под неожиданными углами, открывая удивительные перспективы. Кто бы мог, наблюдая изначальную регулярность Нового города, предположить развилку над оврагом, завершающую Куинсферри-стрит, или холмистую Ройал-серкус, прячущуюся за углом от Хоу-стрит?

Избавленный от оригинальной строгости, эдинбургский классицизм мог создать вычурность и помпезность без необходимости лепить повсюду фальшивую готику. В итоге квартал, который можно назвать третьим Новым городом, возник в Вест-Энде. К его прежней георгианской упорядоченности добавился богатый викторианский декор; это сочетание буквально дышало достатком и внушало ощущение надежности и безопасности. Здешнее жилье превосходило роскошью даже самое дорогое в первом Новом городе — например, шестиэтажный особняк на Ротсей-террас, построенный в 1883 году Финдлеями из Аберлура, владельцами газеты «Скотсмен», вместе с видом с тыльной стороны, за который они заплатили отдельно, на живописные коттеджи Дин-Виллидж. Из тех же окон был виден великолепный мост Дин-Бридж работы Томаса Телфорда (1829–1831), которым Новый город соединялся с «пригородным парком».[359]

В противоположном, восточном конце Новый город постепенно спускался плавными уступами, превращаясь постепенно во вполне типовые линии доходных домов, которые к 1890-м годам добрались до Лейт-Уока. В некотором отношении это было подобие парижских бульваров, по крайней мере, пригородного бульвара — хотя качество жилья тоже снижалось куда стремительнее, от шикарного наверху до меблированных комнат внизу. Доходные дома оказались наиболее характерным признаком викторианского Эдинбурга, они ухитрялись появляться повсюду, за исключением самых богатых пригородов, и все же не в Лейте их насчитывалось более всего. Скорее их средоточием была противоположная, южная сторона города, за Медоуз, в Марчмонте, Брантсфилде или Мерчистоне. Чем дальше от центра, тем фешенебельнее выглядели здания. Мало-помалу такие дома, сколь угодно представительные, сменялись более типичными пригородными коттеджами в Грейндже. Тамошние виллы производили впечатление, и хотя вряд ли могли соперничать с классикой первого Нового города, однако соблазняли разнообразием. Эркеры приобрели популярность именно тут и уже отсюда распространились по другим городам. В садах цвели сирень и ракитник, и прекрасно соответствовали коротким зимним дням в Эдинбурге, когда в гостиной требуется больше света, чем способен предложить простой георгианский дом с окном в фасаде. Наконец Далри, Горджи и Слейтфорд-роуд изобиловали рабочим жильем, построенным вплотную, дом к дому, изредка разделенным каналом или железной дорогой. Они окружали старинное городское ядро.

Доходные дома возводили из камня, поэтому они используются по сей день, и в них проживает около трети населения города. Именно они прежде всего и делают Эдинбург шотландским городом (или по-настоящему европейским, ведь Париж и Вена тоже таковы). Совсем иначе дело обстояло в Англии, где рабочие жили в вытянувшихся вдоль улицы в ряд одинаковых кирпичных домах с индивидуальным входом. Арендуемое жилье порождало общие интересы и общую ответственность; ряд кирпичных домов не создавал ни того, ни другого, поскольку предусматривал раздельные «территориальные права». Шотландия не ведала такого явления, как лизгольд, равно как и фригольд, а когда съемному жилью требовался ремонт, несколько собственников вынуждены были искать общего согласия. В своем викторианском виде квартиры могли показаться тесноватыми. Но рабочим они нравились. В 1860 году возникла ассоциация, поощрявшая строить и покупать собственные дома. Исполнительный комитет провел опрос, строить ли дома в шотландском или английском стиле. Ответы демонстрировали патриотизм: «вопрос гласил, должны ли они рекомендовать английскую систему отдельных домов или шотландскую систему квартир; и замечательно, насколько комитет и чуть ли не каждый рабочий, которого опрашивали, оказались привержены идее сохранить старинный национальный характер постоянных мест проживания». Англичане могли бы предположить, что шотландцы предпочтут жить в отдельных домах, но «комитет полагает, что вся эдинбургская архитектура — как, впрочем, и парижская — основана на куда более глубокой социальной философии. Пословица, гласящая, что дом англичанина — его крепость, отражает весьма эгоистичную, если не бессмысленную идею».[360]

И все же среди нарастающего разнообразия стилей город сохранял гармоничность. И снова точнее всего сопоставить его с Парижем, где даже после реконструкции барона Османа рядом можно увидеть архитектуру трех столетий. В Эдинбурге тоже возможно узреть нечто старинное и проследить его последующие градации, от строжайшей классики до самой живой позднейшей эклектики. Мы едва ли ожидаем гармонии от викторианских городов, и Эдинбург вовсе не застрахован от натиска современности (которая наступает полным ходом). Но викторианский город никуда не пропал. И это не случайно.

* * *

Пусть архитектура была разнообразной, все вариации оставались под строгим контролем, вновь благодаря шотландской феодальной системе, которая позволила без серьезных проблем перейти от средневекового бурга к современному городу. Это может показаться парадоксальным: большинство европейских стран к тому времени уже распрощалось с феодализмом. Однако в Эдинбурге и в Шотландии в целом систему лишь рационализировали и «настроили» применительно к новым потребностям, каковые вряд ли могли быть известны в Средние века.

Феодальная иерархия сохранилась, но аристократия осуществляла свою власть весьма изобретательно. На вассалов были наложены всевозможные ограничения, даже повинности, определявшие, как следует использовать и застраивать землю. Это распределение прав и обязанностей казалось неравным, но оно подразумевало соучастие и партнерство. Система в конце концов не признавала ни абсолютной собственности, ни контроля со стороны индивидов, свободных от юридической ответственности. Скорее, по мере того как городское развитие набирало темп, земельными участками и застройкой интересовалось все больше людей. Выгоды были очевидны и тоже делились на всех. Феодализм в современном облике предлагал безопасность инвестиций, устанавливал нормы, которые гарантировали, что долговременное качество не принесут в жертву краткосрочной прибыли. Возникла своего рода саморегулирующаяся система, предлагавшая хотя бы что-то всем, кто имел к ней отношение.[361]

Феодальные списки повинностей превратились в тщательно проработанные документы, определявшие широкий спектр текущих задач. Теперь уже мало было просто определить расположение улиц и направления застройки — документы подробно оговаривали особые условия строительства, например, использование конкретных материалов, даже песчаника из конкретных карьеров. К примеру, на Хоум-стрит запрещалось возводить на задних дворах сооружения выше семи футов или ставить паровые двигатели. На Толкросс некоему застройщику предложили «привести в порядок и содержать улицу, дороги и общую канализацию». В Мерчистоне сюзерен позволил себе указать, что допускаются лишь «виллы или отдельные жилые дома с садами или территорией для развлечений, где могут селиться представители высшего и среднего класса»; социальные предрассудки редко выражались столь откровенно. В Крэйглейте дома полагалось строить по отдельности, но запрещалось иметь «высокие» или «низкие» двери, то есть разделять на квартиры с собственными входами. В Тринити правила застройки формулировали осторожнее, но из них следовало, что тут намерены строить виллы с большими садами. Так и продолжалось.[362]

Иногда согласие достигалось с трудом. Застройка обширного участка между Лейт-Уок и Истер-роуд не начиналась, пока не был принят чрезвычайно подробный план. Первоначальный проект, составленный архитектором Уильямом Плейфэром, предусматривал площади и кварталы четвертого Нового города. Вассалам предоставили гарантии того, что для застройки будут установлены минимальные цены. Эти цены все равно оказались чересчур высокими, и строительство пришлось отложить. Понадобилось вмешательство сессионного суда, чтобы отменить условия бессрочной аренды в 1880 году, после чего территорию застроили скромными арендуемыми домами.

Но в целом жилье в Эдинбурге дешевым не было. При феодальном строе наблюдался стойкий интерес к приобретению доли в застройке и к последующему получению прибыли. Это привело к росту цен на недвижимость. За равную арендную плату здесь предоставлялось меньше жилого пространства, чем в английских городах. Поэтому приходилось вести более плотную застройку, чтобы обеспечить доход. В итоге строили многоквартирные дома, набирая нужную цену «по совокупности», а плотность заселения в свою очередь увеличивала стоимость проживания. Так что внешность Эдинбурга отнюдь не изменилась в викторианских пригородах настолько, насколько могла бы измениться. Только появление районов бунгало в XX веке придало городу совершенно новый вид.[363]

В других отношениях, — таких как безопасность владения, гарантированный эффект модернизации, продажа земли по себестоимости, — феодализм во многом оставался благом. Фактически он позволил Эдинбургу развиваться. Классическое наследие сменилось количеством и качеством викторианских домов и вилл, которые преобразовали городской ландшафт. И все же в этих либеральных пределах город продолжал производить впечатление гармоничного — и продолжает по сей день.

* * *

Таков был Новый город — точнее, города. При этом как-то упускают из внимания Старый город, который, казалось, застыл во времени, когда буржуазия покинула его в начале XIX века. Он пытался поспевать за общим подъемом экономики Эдинбурга, изыскивая возможности разместить все большее число людей в многократно поделенные квартиры, где когда-то обитали сливки общества. Этих людей насчитывалось 30 000 — максимальное значение — по данным переписи 1861 года. Среди прочего из переписи явствовало, что в Старом городе 1530 однокомнатных квартир, где проживают от шести до пятнадцати человек в каждой; спать им приходилось посменно. В доме Миддла Милмаркет Стэйр на Каугейт было пятьдесят девять квартир на 248 жильцов — и ни одного туалета. В подобных домах доступ в квартиры осуществлялся с темной и узкой каменной лестницы, куда выходили двери квартир. Жильцы шарили во мраке в поисках замочных скважин, так как соседние дома стояли вплотную, и дневной свет на лестницу не проникал. В Старом городе имелось 120 квартир вообще без окон, а еще 900 помещались в сырых и темных подвалах. Эти квартиры выходили в грязные, изрядно унавоженные проулки. Общая канализация отсутствовала. Всю воду приходилось вручную таскать вверх по лестнице, использованную же попросту выливали в окно, и она стекала по мостовой и скапливалась в выгребных ямах. Единственными стоками для нечистот были «мерзкие желобы», открытые канавы, нечистоты из которых дождевая вода смывала в Ферт-оф-Форт — причем по пути жижу частично вычерпывали на удобрение огородов и пастбищ. Зловоние в окрестностях Холируда было таково, что королева Виктория отказалась поселиться во дворце, когда посещала шотландскую столицу, и предпочла остановиться у герцога Боклю в Далките.[364]

Старый город когда-то служил красочным фоном городской жизни. Даже теперь адвокаты были вынуждены подниматься из Нового города к судам на Хай-стрит, а преподаватели могли лицезреть Каугейт, направляясь по Южному мосту в университет. Ближе им подходить не хотелось. Горожане обычно пересекали Старый город с осмотрительностью исследователей в неведомых землях и не задерживались, если у них не было тут дел. Гинеколог, доктор Александр Миллер, писал, что здешнее жилье «поистине отвратительно». Хуже всего были однокомнатные квартиры, «всегда плохо проветриваемые, по причине застройки и из-за плотности населения и соседства». Он отмечал отсутствие имущества: «у бедноты изредка бывает кровать без матраца, но по большей части нет даже ее; кроватями служат тюфяки с соломой на полу, и семьи спят все вместе, одни нагишом, а другие в той же самой одежде, которую носят в течение дня». Миллер, по крайней мере, воспринял увиденное стоически, в отличие от своего коллеги Фредерика Хилла: «Квартиры населены столь плотно, что невольно сбивается дыхание, когда входишь в любую из них. В нескольких случаях мне пришлось отступить к двери, чтобы записать мои наблюдения, поскольку зловоние вызывало омерзительные ощущения, каковые однажды обернулись тошнотой».[365]

Викторианцев ничуть не удивляло, что моральная нищета находит соответствие в нищете физической; напротив, они считали, что первая провоцирует вторую. Для Джорджа Белла, автора книги «День и ночи на улицах Эдинбурга» (1849), прогулка по Хай-стрит в воскресенье равнялась визиту в преисподнюю. Больше всего его пугали женщины: «Нельзя увидеть устье переулка, запруженное падшими представительницами женского пола, всегда нетрезвыми, смеющимися, подобно гиенам, и подпирающими грязные стены проулков и дворов, бесцельно и крикливо бранящимися, — нельзя увидеть все это, по-моему, и не предаться тягостным размышлениям». Скверна начинала проявляться рано. На Лаунмаркет «меня снова задержали на моем пути… четверо взрослых парней, которые боролись друг с другом развлечения ради, выкрикивая самые гнусные ругательства и самые кощунственные богохульства… Мой взор остановился на лампе над вывеской дешевого магазина со спиртным, и мне представилась толпа этих несчастных молодых людей, его осаждающих».

Иными словами, Белл возлагал ответственность за падение нравов на спиртное: «От беззубого младенца до беззубого старика люд переулков пьет виски. Пьяная драма, которая неизменно совершается вечером в субботу и на утро воскресенья… Невозможно сказать, сколько тратится на хроническое питье, на каждодневное употребление виски, а также сколько расходуется на еженедельные увеселения и на чудовищные оргии». Во втором своем трактате, «Изучая переулок Блэкфрайерс» (1850), Белл попытался вычислить стоимость спиртного, поглощенного приблизительно 1000 человек, живущих в этом переулке от Хай-стрит до Каугейт. Если каждый выпивает четыре галлона виски в год (то есть две современные порции в сутки, что довольно скромно), это обошлось переулку в сумму более 2000 фунтов. Поскольку средний доход составлял 5 фунтов на человека, в общем 5000 фунтов. Из них 3000 шли на еду, 650 на аренду, не говоря уже об угле и одежде. Так на что же существовал переулок? Ответ напрашивался: на преступления, то есть за счет воровства и проституции. «Если мы узнаем, что они приносят переулку 2000 фунтов в год, это нас нисколько не удивит». Вот уж и вправду теневая экономика.[366]

Уильям Тэйт, другой молодой врач, провел исследование «магдалинизма», как он выражался, опубликованное в 1842 году. Он подсчитал, что в городе трудятся 800 проституток. Среди тех, кого лечили от венерических заболеваний, 4 процента были младше пятнадцати лет (включая девочек девяти-десяти лет), 66 процентов составляли старшие подростки и всего 3 процента — женщины старше тридцати. Четверть проституток жила «конфиденциально», остальные обитали по 200 борделям, в основном в Старом городе (пятьдесят на одной только Хай-стрит), некоторые жили и в Новом городе. Имелись и еще 1000 «скрытых проституток», частично занятые, продававшие себя, когда нуждались в деньгах или ощущали, что им на что-то не хватает. Они снимали номера в «домах свиданий», где не задавали никаких вопросов. Почему они лавировали между добродетелью и пороком? «Весьма значительное число проституток признаются, что осквернение воскресного дня… явилось одной из основных причин, обративших их на путь греха». И в самом деле, что еще способно заставить женщину идти на панель? «Никто не напивается до потери чувств — никто не лжет — никто не крадет — но почти все сквернословят. Такова одна из особенностей их ремесла, и проститутки учатся этому рано и прибегают к сквернословию всех случаях». Был спрос, было и предложение. Спрос часто возникал среди «молодых людей, которые приезжают в столицу, чтобы обучиться какому-либо умению или получить высшее образование». Порнография была доступна, и все же некоторые продолжали посещать бордели и после обустройства в городе: «Молодые адвокаты, врачи и студенты полагают это развлечение непременным для поддержания здоровья», поскольку невозможно до брака заняться сексом с женщинами их собственного класса. Более того, «даже священники падки на запретные удовольствия и не избавлены от дурных последствий».[367]

Изабелла Берд, бесстрашная леди, которая во главе отряда шерпов перевалила через Гималаи и терлась носами с каннибалами-гавайцами, решила в 1869 году отправиться в не менее рискованную экспедицию по закоулкам родного города. Она добралась до комнаты, занятой шлюхами — двенадцать футов площади, пол усыпан пеплом, кровать без матраца, стол и табурет: «Девушка приблизительно 18 лет, очень плохо одетая, сидела на табурете; две других, постарше и почти раздетых, сидели на полу, и все три ели, самым свинским способом, из глиняной посуды какую-то рыбу». Это зрелище напомнило миссис Берд, как она «делила еду подобным примитивным способом в индийском вигваме на Территории Гудзон, но женщины, поклонявшиеся Великому Духу, были скромны в одежде и манерах и выглядели людьми, в отличие от этих юных христианок».[368]

* * *

И что же, спрашивается, можно было сделать, чтобы побороть подобную социальную несправедливость? Национальное законодательство, увы, ничем помочь не могло. В 1845 году старинный и утративший силу шотландский Закон о бедных наконец подвергся пересмотру, однако его новая версия была одновременно эффективнее и суровее. Фактически среднее число тех, кто получал вспомоществование в Эдинбурге, сократилось с прежних 3000 до чуть более 1000 человек — возможно, потому, что столица становилась все богаче, или потому, что исполнители закона сделались несговорчивее.

Городской совет Эдинбурга мог принимать собственные законы, с одобрения Вестминстера, но столкнулся с теми же самыми проблемами. Он колебался между Законом о полиции и Законом об усовершенствовании, то есть между преследованием и заботой. Первый Закон о полиции приняли в 1805 году, когда сам термин «полиция» означал намного больше, нежели теперь: полицейские не только ловили преступников, но и следили за исполнением гражданских правил, в том числе экологических. Отряд в Эдинбурге, впрочем, не сумел, похоже, принести существенную пользу. Полицейские растерялись, когда столкнулись с Рыночным бунтом 1812 года и даже четверть века спустя, в 1838 году, когда перебрасывание снежками перед университетом превратилось в восстание, и пришлось вызывать гарнизон из замка. Возможно, отчасти причина в том, что полицейские зачастую были ничуть не лучше преступников, уж пили никак не меньше тех, кого пытались арестовать. Трудно сказать точно применительно к этому городу пьянчуг, но кажется, что начало XIX века оказалось периодом поистине беспробудного пьянства. В 1841–1843 годах за пьянство задержали 13 858 человек, одну шестнадцатую городского населения, а вдобавок в подпитии совершалось много других преступлений. При этом четверть отряда полиции каждый год увольняли за «непотребное поведение»; годы напролет двое из каждых троих попадались на «распитии» при исполнении служебных обязанностей. Новый закон о полиции приняли в 1848 году, больше с целью наделить городской совет санитарными полномочиями, чтобы наконец разобраться со Старым городом.[369]

В 1827 году был опубликован первый Закон об усовершенствовании. Он предусматривал прокладку новых улиц, чтобы свет и воздух проникли в большинство зловонных кварталов, а также строительство мостов, наподобие моста Георга IV. Архитектура предполагалась «старофламандская», что бы это ни означало; сегодня она никоим образом не выглядит неуместной. Второй Закон об усовершенствовании (1867) проложил десять новых улиц с образцовыми многоквартирными домами. Они были построены в шотландском баронском стиле, отдаленно напоминая средневековые замки Глэмис и Крэйгивар, с затейливыми круглыми башенками и крутыми коническими крышами. Это и вправду был национальный стиль, равно популярный у бедноты и аристократов: королева Виктория применила его в проекте замка Балморале у подножия Грампианских гор, а местный архитектор Джеймс Лесселс возвел в этом стиле дома, смотрящие на платформы вокзала Уэверли. Таков был этот город, легко воспринявший шотландский баронский стиль, можно сказать, принявший всем сердцем, пусть он и напоминал пародию на Королевскую милю. Отчасти цель состояла в том, чтобы здания выглядели респектабельнее, чем они есть на самом деле, — и нынешние туристы ловятся на эту удочку.

Согласно закону 1867 года, широкая свободная зона тянулась на юг от Каугейт до Флодденской стены, или того, что от нее оставалось; прежде тут были монастыри и монастырские сады, затем разместились худшие трущобы. Одним из зданий, их сменивших, был колледж Хериота — Уатта, названный так, поскольку его построили на щедрый взнос приюта Хериота, скупившего заведение Уатта, основанное в 1821 году. Последнее представляло собой «школу механики», типичный продукт демократического идеала Эдинбурга, и позволяло ремесленникам обучиться практическим навыкам применения математики и инженерного мастерства. Ничего подобного этому заведению ни в Британии, ни где либо еще не существовало; ближайшими его собратьями могли считаться немецкие technische Hochschulen. Колледж Хериота — Уатта мог бы столетие спустя превратиться во второй университет города, но со временем переместился в университетский городок в предместье. Напротив викторианского здания вознеслось сооружение, известное ныне как Национальный музей Шотландии, с просторным залом, «огромной и изящной птичьей клеткой из стекла и железа». Их разделяет Чемберс-стрит. Посредине стоит памятник человеку, в честь которого названа улица, автору закона 1867 года и величайшему лорду-провосту столетия, Уильяму Чемберсу. Его мечта, которую лелеяли все отцы города его времени, заключалась в возрождении гражданской гордости. Уникальным в ней было его желание добиться этого для Старого города.[370]

* * *

Уильям составлял половину владельцев издательства «У. и Р. Чемберс». Вторая половина, Роберт, не столь велик достижениями, но не менее любопытен. Братья родились в семье торговца в Пиблсе, их отец позднее обанкротился, и им пришлось поступить помощниками к продавцу книг в Эдинбурге. Хотя Роберт страдал хромотой, с героической решимостью истинного шотландца он каждый день преодолевал пять миль от своего нового дома в Йоппе до города и обратно. Если Уильям обеспечивал коммерческие интересы фирмы, которую они с братом основали, то Роберт создавал интеллектуальный капитал. Его идолом был Скотт, и он сам писал сочинял «антикварные истории», например, до сих пор не утратившие значения «Традиции Эдинбурга» (1824). Лучше всего из его книг известны «Исследования естественной истории творения» (1844), которые он предпочел опубликовать анонимно. Вероятно, потому, что в этой работе он вычеркнул Бога из истории мироздания, разве что допустил его участие в самом творении; после этого, как он полагал, вселенная развивалась по собственным законам. Чемберс представлял эволюцию как эпический прогресс: облака газа сжимаются в звезды и планеты, первобытный океан дает начало жизни, наконец появляется человек, происходящий от обезьян. Можно было бы счесть эту работу предвестием «Происхождения видов» Чарльза Дарвина (1859), однако Чемберс не предложил ничего столь же научного, как принцип естественного отбора или теории эволюции. Сам Дарвин, завершив образование, которое начал с медицины в Эдинбурге, провел пять лет, совершая кругосветное плавание на «Бигле», и высадился на Галапагосах, чтобы проверить свои гипотезы наблюдениями, которых никто раньше не сделал. Чемберс просто свел воедино теории других людей, дабы показать, к собственному удовлетворению, что природа следует некоей силе, побуждающей ее развиваться. Это были чисто книжные познания, однако он обладал талантом ясного изложения. Он передавал своим читателям знания, которые иначе оставались бы погребенными в толстых научных фолиантах. И в том заключалась угроза для религиозной ортодоксальности: философы Просвещения, возможно, согласились бы с ним по сути, но их книги никогда не прочитали бы массы.

Издательство быстро окрепло, потому что ориентировалось на массовый рынок и выпускало книги с названиями наподобие «Атлас Чемберсов для народа», «Энциклопедия Чемберсов по английской литературе», «Высшая арифметика Чемберсов», «Сборник Чемберсов по поучительным и любопытным сведениям», «Шотландская национальная история Чемберсов» и так далее. Это был признак того, что, с учетом политической реформы и подъема экономики, народ превращается в силу, с которой уже следует считаться. Подобно Карлейлю и Симпсон, братья Чемберс не считали олимпийскую отстраненность просвещенных правильным воззрением на жизнь. Для них одно из направлений шотландской философии — политическая экономия — отрицало творческий потенциал человека и его способность совершенствоваться. Они уповали, скорее, на экологическую и образовательную реформы. Если посыл «Исследований» был верен, значимость их инициатив возрастала бы от поколения к поколению. На улицах можно было услышать, как юнцы кричат своим приятелям: «Эй, Джимми, сын капусты, куда тебя несет?»[371]

Братья Чемберс ворвались в элиту столицы. Будучи патриотически настроенными, они вошли и в городской совет. Роберт занял бы должность лорда-провоста в 1848 году, когда бы не подозрение, что именно он является автором «Исследований». Уильям же и вправду стал лордом-провостом в 1865 году и оставался на посту шесть лет. Он был не из тех, кто позволяет своим взглядам компрометировать карьерные перспективы.

Чемберсы вошли во власть в период затруднений. Согласно закону 1848 года, совет имел широкие санитарные полномочия, но не пользовался ими. Уничтожение трущоб — благая идея, однако куда переселять их жильцов? Кокберн рассуждал о красоте столицы, которую портят «унылые работяги», а пламенный фундаменталист, преподобный Джеймс Бегг, священник Свободной церкви в Ньюингтоне, громогласно возражал: «Жестоко и оскорбительно вещать страждущим, угнетенным массам о прелестях и красотах Эдинбурга». Бегг один из немногих смел утверждать, что дурные здания обращают людей ко злу, а не наоборот: «Вам никогда не очистить грязное сердце Эдинбурга, покуда вы не застроите все вокруг новыми домами».[372] Он требовал собственных домов для рабочих и цитировал популярную песенку:

У меня есть свой дом,

И подачки мне не нужны.

Последовал ответ от людей, к которым Бегг опосредованно обращался. Как уже говорилось, ремесленники создали совместную строительную компанию на патриотических принципах в 1860 году. В Стокбридже каменщики возвели «колонию», двухэтажные здания «с числом комнат от трех до шести, достойного размера, со всеми удобствами, наилучшими санитарными мерами и участком земли в 20 футов»; эти дома по-прежнему стоят, причем в некоторых проживают потомки первоначальных владельцев. Строительство продолжили в Фаунтинбридже и Мерчистоне. Трудовая аристократия Эдинбурга показала себя способной к самосовершенствованию: различные отрасли гордо пожертвовали своими «геральдическими» ценностями.

Но как насчет тех, кто стоял ниже? Чемберс предвидел трудности возникновения нового класса домовладельцев, когда большинство рабочих влачит существование в лучшем случае на грани выживания. Его идея заключалась в том, что богатые должны финансировать строительство жилья для неимущих. В 1849 году он помог основать «Пилриг модел двеллинг компани»; ее главное достижение, «Эйч-блок», пусть слегка приукрашенный в классическом духе, все еще стоит на Пилриг-стрит, вниз от Лейт-Уок. Но, если выражаться современным языком, дальше этого рыночные интервенции не пошли. Когда в 1885 году заседала Королевская комиссия по жилью, Энди Телфер, столяр и глава Эдинбургского совета по отраслям, «говоря от имени рабочих классов, выступал против городского совета и передачи в его полное ведение вопросов строительства жилья».[373] До общественного строительства жилых домов пока было далеко.

Тем временем жилищные проблемы в Эдинбурге несколько обострились в 1861 году. 24 ноября обрушилась квартира на Хай-стрит; тридцать пять человек погибли, еще больше были ранены. Мальчик, которого придавило обломками, покорил сердца горожан, убеждая спасателей: «Тяните, парни! Я еще жив!» Теперь тем не менее разговоры сменились делами. Потрясение и испуг общества всего через год обернулись назначением на пост главы здравоохранения страны доктора Генри Литтлджона, которого наделили широкими обязанностями по городскому благоустройству. Он сразу же составил статистический отчет, выявивший чудовищные контрасты Эдинбурга. Из отчета следовало, что показатель смертности в худших районах вдвое превышает таковой в лучшем.

Так что, когда Чемберс в 1865 году пришел к власти, у него были все инструменты, чтобы прославиться как величайший преобразователь на должности лорда-провоста. Основой своей политики он провозгласил преодоление различий не между буржуазией и пролетариатом, а между зажиточным и неимущим рабочим классом. Ремесленники обладали определенным достатком и свободно перемещались по стране и по миру, а вот «жилье, покинутое честными тружениками, заняли по большей части совершенно презренные классы — те, к кому высшие слои общества посчитают зазорным приблизиться… Освобождение жилья лишь предоставило Старому городу удобное место поимки тех, кто со временем становится клиентом инспекторов по неимущим, полиции и уголовных судов». Но все же основной проект Чемберса, прокладка улиц через Старый город, не предусматривал его превращения в еще один Новый город: «Думаю, многоквартирные дома следует главным образом строить для торговых людей и рабочего класса, с лавками и мастерскими в нижних этажах». Просвещенное усовершенствование должно наконец распространить свое влияние на нижние ступени социальной лестницы, оберегая индивидуальности людей и мест, отнюдь не ориентируясь на некий бесплотный универсальный идеал. Чемберс не сомневался в возможности придать «новый характер Старому городу, не нанося ущерба его живописной внешности». Промышленность и благопристойность должны были отмечены в тех пределах, каковые их и породили — это воззрение настолько далеко от политики общественного жилищного строительства XX века, насколько возможно предположить. Следуя примеру своего предшественника на должности лорда-провоста столетием ранее, Джорджа Драммонда, Чемберс был готов приступить к созиданию чего-то, до завершения чего он сам явно не доживет. Новое строительство в известном отношении было простой задачей: потребовалось, например, тридцать лет, чтобы удостовериться, что в каждом доме есть туалет, смывающий нечистоты в канализацию.[374]

* * *

К концу столетия Эдинбург разрешил не все проблемы, но хотя бы самые насущные из них, и взял передышку. Значительная часть Старого города была санирована или снесена, но никто не хотел уничтожать по-настоящему ценные здания, тем более, что многие, пусть старинные, отлично годились для проживания. Что же нужно сделать?

Предложения, общего свойства и конкретные, внес Патрик Геддес, ботаник, планировщик, социальный реформатор и экономический теоретик. Он стремился одновременно к всеохватности и практичности. Он видел, что некогда цельное сообщество ныне разделилось между Старым и Новым городами. И был готов приступить к восстановлению. Он поселился на Джеймс-корт, поблизости от Хай-стрит, надеясь подать пример среднему классу. Он переделал обсерваторию на Замковом холме в Башню перспективы. Там он установил камеру-обскуру, чтобы представить город целиком и показать взаимоотношения пейзажа, экономики и людей. Трактаты, которые он написал, воспринимаются как расшифровки стенограмм разговоров посетителей, покуда те вглядывались в отражения в стекле:

Редко когда столь глубокий и драматический ряд контрастов можно обнаружить на столь незначительном пространстве. И потому один тип отечественного ума, один тип посетителей видит лишь историческое, романтическую сторону Шотландии; другой тип, другой посетитель, видит прагматическое и экономическое, и это не менее важно. Здесь, в Лотиане, или там, в Файфе, равно как и на Западе, мы имеем экономические области, издавна эгоцентричные и все еще в существенной степени отделенные от прочих, достаточно плодородные, чтобы обеспечить себе пропитание, но климат там вполне суровый, чтобы это пропитание не добывалось без исключительных усилий и исключительной экономики. Высокая репутация шотландских садовников, высокое положение шотландских страховых компаний — не звенья ли это одной цепи? — восходят к древнейшей борьбе человека с природой, к тем же самым крестьянским хозяйствам, к предвидению, проницательности, расчету.[375]

Налицо видение цельности, представление о взаимосвязанности всего. Геддес полагал, что современный мир совершил ужасную ошибку, разделив опыт на области познания и заставляя разум мыслить сходно. По определению каждая область содержится в чем-то большем и не может оцениваться исключительно изнутри: результат такого подхода — смещение перспективы. То же самое с городом — но тут последовательные этапы застройки можно рассматривать как проявления цельности. Значит, искажением перспективы нужно сначала заняться в Старом городе, где городское общество процветало до разделения.

Геддес взялся осуществлять теорию на практике, однако результаты получились сомнительными. Восстановление шло отлично и на Джеймс-корт, и с другой стороны Лаун-маркет, в Ридллс-клоуз. Куда менее успешным оно было в расположенном поблизости доме леди Стэйр. Этот дом привели в порядок радением бывшего премьер-министра, лорда Роузбери, поклонника старого Эдинбурга, собственный величественный дом которого в Долмени находился на окраине города. Но благие намерения разрушились нелепыми идеями о том, как следует выглядеть средневековому зданию: в итоге оно получилось убогим снаружи и внутри. Еще более печальным результатом оказалась реконструкция дома в другом конце Королевской мили, в Уайтхорс-клоуз: «дом столь очевидно фальшивый, что одним своим видом он может переплюнуть… любую голливудскую фантазию».

* * *

Геддес понял Эдинбург превратно. Архитектурная гармония города не могла скрыть за фасадами то обстоятельство, что это все же город парадоксов, город тревожно выверенных противоположностей. Роберт Луис Стивенсон первым облек в слова истинную суть Эдинбурга, обнажившуюся при разделении Старого и Нового городов. Упоминание об этом встречается в его «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Литературный вымысел основан на факте, на биографии человека с двойной жизнью Дикона Броуди, днем почтенного торговца и гражданского чиновника, ночью грабителя, который ухитрялся держать в страхе весь город. Стивенсон сумел превратить этот сюжет в нечто общее, даже экзистенциальное, в миф современного человека. Увы, декорациями для своей повести он выбрал Лондон — и это разочаровывает. Но Эдинбург все же прорывается: «За углом была площадь, окруженная старинными красивыми особняками, большинство которых, утратив былое величие, сдавалось поквартирно людям самых разных профессий и положений — граверам, архитекторам, адвокатам с сомнительной репутацией и темным дельцам»[376]— чем не описание восточной оконечности первого Нового города? В ту пору лондонские туманы были «глухими», ложились на улицы и скрывали их очень долго, тогда как с туманами Эдинбурга не сравнится никакой другой туман в мире; этот туман словно презирает порывы ветра и стелется по городу, вместо того чтобы разлететься в клочья. Каков же туман в «Джекиле и Хайде»? «Небо было скрыто непроницаемым шоколадного цвета пологом, но ветер гнал и крутил эти колышущиеся пары, и пока кеб медленно полз по улицам… то вокруг смыкалась мгла уходящего вечера, то ее пронизывало густое рыжее сияние, словно жуткий отблеск странного пожара, то туман на мгновение рассеивался совсем и меж свивающихся прядей успевал проскользнуть чахлый солнечный луч». Снова Лондон или Эдинбург? Или так: «Была холодная, бурная, истинно мартовская ночь, бледный месяц опрокинулся на спину, словно не выдержав напора ветра, а по небу неслись прозрачные батистовые облака. Ветер мешал говорить и так хлестал по щекам, что к ним приливала кровь». Это нисколько не походит на английскую луну и английский ветер.[377]

Однако эта повесть не прибавила Стивенсону уважения в родном городе. Он продолжает пробуждать к себе сильные чувства. Одни восхищаются им, подобно иностранцам, а другие терпеть его не могут из-за слабости духа: мол, бежал сначала в Калифорнию, а затем на Самоа. Эдинбург, которому свойствен «самый гнусный климат под небесами», мог бы, пожалуй, убить этого инвалида, если бы он не уехал — но сколько он вообще собирался жить, отщепенец? Ему следовало остаться и бороться, как молодому Арчи Уиру в романе «Уир Гермистон» (1896), романе об Эдинбурге, потенциально великом, хотя закончен он лишь частично. Роман показывает классический конфликт отца и сына, как в семействе Стивенсонов, между отцом, который строил маяки, и сыном, который сочинял истории. Написанный в тропиках, этот роман, отдаленное эхо Эдинбурга, оказался для Стивенсона непосильной ношей. Он умер прежде, чем завершил рукопись.

По крайней мере, Стивенсона нельзя обвинить ни в незнании родного города, ни в пренебрежении им. Лучше и точнее, чем даже сэр Вальтер Скотт или Джеймс Хогг, он подмечал и славил недостатки и достоинства Эдинбурга, основу его парадоксов. Стивенсон жил его жизнью:

Я люблю ночь в городе,

Освещенные улицы и бойкий шаг проституток.

Те окликали бы его, пройдись он по улице в своем броском бархатном пальто: «Я бы мог оказаться мертвой рукой в лапах старой ведьмы. Я еще не видел того, кто бы мог сопротивляться мне». Человек с дурной славой, даже грубоватый, каким он запомнился Эдинбургу, Стивенсон вспоминал город в своем добровольном изгнании с почти невыносимой пронзительностью. Единственное трогательное стихотворение об этом городе — его. Он написал этот стих на Самоа для своей жены Фанни. Когда он умер, Фанни нашла стихотворение в рукописи «Уира Гермистона». Его опубликовали как эпиграф к роману:

Я видел, как падает дождь и радуга встает

Над Ламмермуром. И слышатся мне снова

Колокола в моем городе на скале,

Вторящие стонам ветра. И тут, вдалеке,

Памятуя о своем народе и городе, я пишу…

Глава седьмая

«Очень старомодный город» (Дора Нойс)

Двенадцатого декабря 1842 года Фрэнсис, лорд Джеффри, судья сессионного суда, сел у себя дома в Эдинбурге, на Морэй-плейс, написать письмо давнишнему другу, Джону Рамсею Маккаллоху, профессору политэкономии в Юниверсити-колледже Лондонского университета. Переписывались они уже много лет и в последнее время писали друг другу о состоянии Соединенного Королевства. Обсуждали они это на манер, который может показаться сегодня удивительно знакомым. Они видели, как развитой экономике бросает вызов соперничество со стороны развивающихся стран, которые вознамерились идти по пути индустриализации. Маккаллох, человек ортодоксальных взглядов, а также несгибаемый сторонник свободной торговли, отрицал необходимость пожертвовать ее принципом или практикой для противодействия зарубежным угрозам. Джеффри был менее уверен на сей счет: «Желал бы я испытывать такую же убежденность какую, кажется, испытываете Вы, касательно того, что нашему существованию нисколько не угрожает иностранная конкуренция, которой помогают и усугубляют ее действие… национальная зависть и ошибочные представления о личных интересах». Но лорд Джеффри утешал себя мыслью, что, не считая этого затруднения, в саду Великобритании все цветет: «Не вижу, с какой стати увеличение у нас числа народа, занятого на производстве, должно быть предметом сожаления или тревоги, или на каком основании нужно опасаться серьезного или постоянного стесненного положения, особенно среди этих классов». Лишь время могло показать, может ли первая глобализация в эпоху, когда они жили, угрожать лидерству Соединенного Королевства в промышленности. Размышляя над вопросом, на который не могло быть ответа, Джеффри невольно возвращался к банальностям человека, видевшего за свою жизнь, как осуществилось большинство его надежд. И он написал в заключение Маккаллоху, что был бы «удовлетворен, поближе взглянув на положение страны где-то около 1900 года, к которому, как я убежден, те проблемы, из-за которых мы ломаем головы будут в основном решены».[378]

В первую половину своей карьеры Джеффри обрел известность на родине и за рубежом как редактор журнала «Эдинбург ревью». Маккаллоха ценили за помещаемые им в этом журнале статьи, хотя он сам редактировал «Скотсмен», главную городскую газету, основанную в 1817 году. Но наиболее близкий по духу труд его жизни заключался в разработке политической экономии Адама Смита. Маккаллох дополнил этот труд как автор классической теории государственных финансов. Отнюдь не смутьян, он оставался все тем же человеком выдающегося ума, достойным по любым стандартам профессорского звания. Однако пост, который он получил в Лондонском университете, выбирался им не в первую очередь. Странно, но факт: Шотландия до относительно поздних времен не могла похвастать кафедрой такой науки, как политэкономия, которую она же и изобрела. В 1827 году планировалось создать кафедру в Эдинбургском университете. Очевидным кандидатом на должность преподавателя казался Маккаллох: поэтому он тоже поддерживал данный проект. Но глава Шотландии, тори лорд Мелвилл предпочел не санкционировать создание данной кафедры, если ее предстояло получить вигу. «Единственное настоящее препятствие — Мелвилл, — отмечал Маккаллох, — но, думаю, оно окажется непреодолимым, и вследствие этого проект не осуществится». Кафедру политэкономии вместо этого создали в Лондоне, куда и отправился Маккаллох. Он продолжал учить студентов, что никакое правительство не должно тратить ни гроша до того, как повысит налоги. В соответствии с этим постулатом он представлял собой чуть ли не пародию на серьезную, лишенную юмора сторону национального характера. Остряки из журнала «Блэквудс Эдинбург мэгазин» высмеивали его как «мрачного, угрюмого, упрямого типа».[379]

В 1846 году свободная торговля за которую ратовал Маккаллох, окажется в руках отнюдь не вига, а премьера-консерватора, сэра Роберта Пиля. Изменение подхода к делу тепло встретили в Глазго, который вел мировую торговлю, но в Эдинбурге приветствовали не столь сильно. В этом городе по-прежнему преобладали юристы — и юристы же управляли картелями, и потому город не проявлял ни малейшей любви к конкуренции ради нее самой, хоть здесь, хоть где-либо еще. Фактически местные интеллектуалы-тори, представленные в журнале «Блэквуде», всегда называли политэкономию безумием на том основании, что не имеющие никаких ограничений рынки разрушают скрепляющие общество узы взаимной защиты и преданности. Вместо этого благожелательному мелкопоместному дворянству и угнетенным рабочим следует объединить силы против ведущих к утилитаризму реформаторов и их друзей-капиталистов. Такое представление было романтическим и иногда находило романтическое выражение. Рьяный патриот из «Блэквудса», Уильям Эйтоун, профессор риторики Эдинбургского университета, выбрал сатирические стихи, чтобы предречь, как свободная торговля вызовет бурный (и к тому же совершенно справедливый) протест у батраков, которых она доведет до нищеты:

Ячмень из Мекленбурга, пшеница из Польши,

Масло из Голландии, американский сыр,

Даровой бекон,

Случайный груз,

Плывут к нашим берегам с каждым попутным ветром.

Что нам за дело до отчаявшихся крестьян

Рыщущих вокруг скотных дворов со спичками?

Мы обходительно улыбнемся такому практичному крестьянству:

Соломенным крышам не одолеть Даунинг-стрит.[380]

* * *

Эйтоун описывал так торговлю Лейта. Этот порт никогда сильно не преуспевал на ниве межконтинентальной торговли и по-прежнему поддерживал связи в основном с Северной Европой. Во второй половине XIX века он все же сумел справиться со своими едва-едва не разорившими его затруднениями. Будучи самостоятельным муниципалитетом, Лейт все же мог привлечь капитал из Эдинбурга. Благодаря этому стали возможны крупные вложения — в железные дороги, в более крупные пароходы и в механизированную погрузку и разгрузку. Вскоре в Лейте почти ежегодно обрабатывал до миллиона тонн грузов. Последовало дальнейшее расширение доков: дока Альберт на востоке и дока Виктория на западе, а в 1881 году еще более просторного дока Эдинбург (названного в честь торжественно открывшего его герцога Эдинбургского).[381]

То, что случилось в Лейте, отражало, пусть и в меньших масштабах, происшедшее в самом Эдинбурге. Сразу после 1914 года строительный бум в городе не проявлял никаких признаков упадка. Династии пивоваров делались щедрыми покровителями новых городских ориентиров: Макюэн-холла (1888–1897) в университете, «великолепного окаменевшего бланманже», и Ашер-холла (1910–1914), главного места проведения концертов, «выполненного с предельной строгостью и точностью». Эдинбург обзавелся современными театрами, в том числе «Ройал Лицеум» в 1883 году и «Королевским» в 1905–1906 годах, огромными отелями на обоих концах Принсес-стрит, «Норт Бритиш» в 1895 и «Каледониан» в 1899–1903 годах, а на среднем протяжении улицы — крупными универмагами, «Дженнерс» в 1893–1895 годах и «Р. У. Форсит» в 1906 году. В 1894–1897 годах реконструировали Северный мост, возвели бросающиеся в глаза новые здания по обе его стороны, «Патрик Томпсонс», еще один универмаг и редакцию «Скотсмен».

Фактически самым богатым человеком в Эдинбурге начала века был строитель Джеймс Стил. Он приехал в Эдинбург в 1862 году, после того как обанкротился в своем родном Ланакшире. Как шотландец викторианской эпохи, он этого банкротства стыдился. Новый город предоставил ему анонимность, к которой он стремился, пока снова не встал на ноги, и возможности, в которых он нуждался. Остаток своей карьеры он потратил, компенсируя прежние ошибки, через бизнес и обильные дары отколовшейся церкви. К 1903 году в его жизни произошел крутой поворот: как лорд-провост он приветствовал посетившего город короля Эдуарда VII, который присвоил ему рыцарское звание. На заданный в ходе официального расследования вопрос, какой у него доход, он ответил: 80 000 фунтов. Когда вопрос уточнили, мол, спрашиваем о доходе, а не о том, сколько у него всего денег, Стил дал тот же ответ; 80 000 фунтов — вовсе не сумма, накопленная за жизнь, а заработок в год (по современным деньгам это примерно 5 миллионов фунтов). Начав в Толлкроссе, он построил целые кварталы города: продолжение Вест-Энда за пределы Палместон-плейс, рабочий округ Далри и всякого рода «промежуточные» кварталы, «Комли-банк», «Мерчисон», «Шиннс» и другие. Выполняя эти работы, он проявил себя настоящим феодальным деспотом. Типичный устав, написанный по его распоряжению, требовал, чтобы «все фасады и все орнаментальные части отличались стилем и качеством работы, одобренной начальством», а несущие стены должны выкладываться «камнем из карьера, который, по их мнению, подходит по цвету и качеству».[382] Он руководил и приказывал — и поддерживал развитие архитектурной гармонии Эдинбурга.

* * *

В меньших масштабах материальная культура города тоже становилась более обильной, хоть по-прежнему вдохновлялась традициями собственного искусства. Наилучшим носителем этих традиций был Роберт Лоример, сын Джеймса Лоримера, патриотически настроенного профессора общественного права в университете. Приверженность Джеймса национальному юридическому наследию нашла соответствие в пристрастии Роберта к шотландской архитектуре интерьера и близким ей искусствам. Его тоже сперва отправили изучать право, но он не смог воспринять юриспруденцию. Семья числила среди своих друзей одного из ведущих архитекторов Эдинбурга, Уильяма Берна, и юный Лоример принялся под его крылом подвизаться в той же профессии. Однако его интересы простирались шире, он стремился достичь мастерства во всем, что могло пригодиться при строительстве зданий — работе с камнем, деревом, железом, штукатуркой, стеклом — или при меблировке — создании столов, стульев, шкафов, кроватей, штор и так далее.

Интерьеры Лоримера уцелели в Новом городе и Вест-Энде, на Белгрейв-Кресент, Драммонд-плейс, Хериот-роу и Ротсей-террас. Сам он жил на Мелвилл-стрит, где добавил к типичному стандартному дому ленточной застройки собственные разнообразящие дополнения, балкон и разделенные на «квадраты» окна. Он нашел достаточно простора для деятельности в пригородах, особенно в Колинтоне. Здесь он спроектировал современные дома с шотландским «акцентом» — ступенчатые фронтоны, наружные лестницы, галечная штукатурка и желобчатая черепица. В Лотиане он помог построить будущие курорты и города-спутники, Гуллан и Норт-Берик. Восстанавливал он и замки, примером может служить Бейвло в Балерно. Ему доводилось проектировать церкви, например церковь Доброго Пастыря в Мюррейфилде, небольшое здание на пригородном холмике, возведенное из отличного хейлского камня с красным орнаментом, снова викторианская готика в шотландской личине. Величайшим же его готическим сооружением стала часовня ордена Чертополоха в соборе Святого Жиля, изысканное сочетание обстановки, резьбы и глазури внутри, снаружи отмеченное изящным арочным контрфорсом.

Всякий раз, когда предоставлялась возможность, Лоример занимал местных художников и использовал местные материалы. Он открыл такую художницу, как Фиби Транквейр: «Я не знаю никого, кто был бы столь симпатичен мне в художественном плане. Она такая обычная, так любит простоту, и настоящее удовольствие ей доставляют самые простые творения природы». Она выполнила в часовне Чертополоха глазурованные геральдические таблички, но больше всего помнят ее фрески в часовне Бельвью в Новом городе, с небесным воинством, трубящим в трубы. Мебель Лоример поручил делать компании «Уиток и Рейд», которая была основана в XVIII веке, а вышла из бизнеса лишь в 2004 году. Чаще всего он сотрудничал с двумя резчиками по дереву, У. и А. Слоу. Сам Лоример оказывался в своей стихии в мастерской плотника: ему нравился звук, с каким рубанок и стамеска вонзались в древесину, он черпал вдохновение, глядя, как из бесформенной деревяшки мало-помалу возникают очертания нового изделия. Братья Клоу никогда прежде не встречали архитектора, настолько жаждущего использовать их мастерство, и они со своей стороны старались изучать и развивать его идеи. Выполненные ими сиденья на клиросе в часовне Чертополоха показывают, как идеально они воплощали замыслы Лоримера. Первый биограф Лоримера, Кристофер Хасси, отправился в 1929 году проинтервьюировать братьев после смерти архитектора.

Я хотел бы нарисовать правдивый портрет братьев Клоу, гению которых в резьбе по дереву Лоример столь многим обязан. На верхнем этаже мрачного эдинбургского особняка выходишь из темного коридора и попадаешь в окружение сада деревянных цветов: два одинаковых человека выглядят в своих длинных серых комбинезонах, как Тра-ля-ля и Тру-ля-ля, большие и добродушные. До сего дня мне неизвестно, который из них У., а который А., так как они уже давно стали одной личностью и склонны говорить попеременно. Слушать их воспоминания о 25 годах работы с Лоримером — все равно что внимать псалмам, которые распевает группа прихожан.

У.: Никакой архитектор не давал нам так развернуться.

А.: Мы работали исключительно на него.

Оба: Да, 30 лет мы не работали ни для кого другого.

А.: С сэром Робертом мы повстречались в 1892 году.

У.: Он пробыл год на практике.

Оба: Понимаете, он хотел, чтобы кто-нибудь проявил к нам интерес.

У.: В то же время он хотел развивать в Эдинбурге ремесла.

А.: И дать работу преимущественно эдинбургским ремесленникам.

Оба: Мы его поддержали.[383]

Отличный пример того, как развивался наиболее выигрышным образом характер города и горожан под сенью викторианской эпохи с ее ориентирами в виде владения собственностью и классовой принадлежности. Но разрешало ли это, как полагал Джеффри, все проблемы?

* * *

Разумеется, всегда существовала более темная, оборотная сторона. Отчасти она воплощалась в шотландской воинской традиции. Самые отпетые хулиганы и тертые калачи могли завербоваться в солдаты. Если они, к несчастью, доблестно погибали на войне, их имена увековечивали на воздвигнутых в центре города монументах. Эдинбургский замок, которому больше не нужен был гарнизон с большим числом солдат, тоже превратился в памятник. Первая мировая война закрепила за ним эту роль. Она потребовала от страны и города огромных жертв, и не только отъявленных головорезов и тертых калачей. Потребовала и получила.

Подобно остальной Шотландии, Эдинбург осенью 1914 года с удивительным единодушием шел записываться в армию. Большинство горожан попадали в территориальные батальоны, набираемые в конкретной местности из всех слоев общества. Это могло повлечь за собой печальные последствия, и не только на поле боя. В 1915 году с ними столкнулся город Лейт, когда около Греты произошла железнодорожная катастрофа поездов, перевозивших солдат. При столкновении двух поездов погибли 227 человек и 247 были ранены. Все погибшие, за вычетом девяти человек, числились в 7-м батальоне Королевского шотландского полка, набранном в Лейте. Эдинбург и Лотиан гордились Королевским шотландским полком — своим собственным полком, одним из первых в британской армии. Впервые набранный в 1633 году, он первоначально объединял в своих рядах наемников и в 1688 году выступил против правительства, так как ослабленная Шотландия не смогла заплатить солдатам, когда полк вернулся из-за моря. С тех пор этому полку не раз выпадал случай отличиться по всему миру. И когда снова разразилась война, этот полк состоял из двух батальонов кадровых войск. К концу года его численность увеличилась до трех батальонов кадровых войск и четырнадцати территориальных батальонов, причем семь относились к «Новой армии».

Главнокомандующий вооруженными силами Великобритании, генерал Дуглас Хейг, сам был родом из Эдинбурга и в высшей степени восхищался шотландскими солдатами. Фактически он считал, что своим мужеством и упорству они выиграют для него войну. Именно поэтому он в бесплодных попытках прорыва на Западном фронте часто первыми бросал в бой шотландцев. И по этой же причине в той войне их погибло 128 000 человек, самый высокий процент потерь среди армий союзников. Из погибших 583 офицера и 10 630 нижних чинов служили в Королевском шотландском полку.

Самой крупной битвой, в которой участвовали шотландские полки под личным командованием Хейга, стало сражение у Арраса весной 1917 года. Это было самое крупное сражение, в каком когда-либо участвовала Шотландия. Ее подразделения составляли треть сил союзников на поле боя: многочисленнее всей британской армии в битве при Ватерлоо, в семь раз превосходя числом войско короля Роберта Брюса в битве при Бэннокберне. Среди этих подразделений был и 15-й Королевский шотландский полк, набранный в центральном Эдинбурге. Его командир, полковник Гэвин Паган, пал в отчаянной рукопашной; многие бойцы знали командира до войны как священника церкви Святого Георгия в Вест-Энде. Шотландия одержала победу в первый день сражения. Полки наступали целых четыре мили, изумительное достижение по меркам той войны. На второй день атака захлебнулась. Через месяц наступление вообще остановили. Близкая победа обернулась поражением.

Еще более тяжкий урон шотландцы понесли при Пашенделе, в третьем сражении под Ипром, следующей осенью во Фландрии. Наступление началось 31 июля и сопровождалось сильными ливнями, которые не прекратились и к тому времени, когда 20 октября пошли в атаку 15-й и 16-й Королевские шотландские полки. То, что с ними случилось, было уже чересчур знакомым для Западного фронта исходом: бойцов, которые с громадным трудом брели по непролазной грязи, косили немецкие пулеметы. А затем противник нанес ответный удар. 15-й Королевский шотландский полк отступил на первоначальные позиции и отбивался, пока не подошло подкрепление. К тому времени его численность снизилась с более 500 до 120 солдат и четырех офицеров. Лейтенант Роберт Джонстон не испытывал ни малейших сомнений насчет бесполезности усилий:

В этой бойне, при условиях, почти не поддающихся описанию, из-за своего откровенного злосчастья и отчаяния мы потеряли 20 офицеров и 400 солдат. Штаб действовал неумело и бездарно. Мы ни разу не видели на передовой ни одного штабного офицера. Когда началась атака, мы изнемогали от усталости, совершенно пали духом и нисколько не думали о победе. Наше настроение было близко к унынию, среди рядовых не слышалось ни шуток, ни пения, людьми владела безысходность, и они, как ни удивительно, принимали наше положение без вопросов, с тупой покорностью, и уж точно без того внутреннего огня, который необходим, чтобы одолеть врага.

Размышляя об этих событиях после войны, Джонстон выражался куда резче:

Генералов, которые посылали нас в эту атаку… следовало бы гнать поганой метлой. Я презираю этих людей. Ведь однажды — только однажды — мы оказались не в состоянии похоронить наших погибших, и это само по себе доказывает, насколько невыполнимое задание нам поручили. Батальон так и не оправился после сражения под Ипром. Он потерял душу.[384]

Для прорыва на Западном фронте союзникам потребовался почти весь следующий год. 7-й Королевский шотландский полк первым перешел французскую границу и оказался в оккупированной немцами Бельгии. В небольшом городке по другую сторону границы под названием Бонсекур шотландцам, по словам майора Уильяма Кермака, «оказали самый необыкновенный прием. Весь город был увешан знаменами, жители размахивали флажками, хлопали в ладоши и выбегали к нам с чашками кофе и большими букетами хризантем, крича „Vivent les Alliés, Vivent Anglais“. Это последняя здравица не удовлетворила генерала, который поправил местных и уведомил их, что мы Ecossais (шотландцы)».

Когда пришло помянуть погибших, эту обязанность возложили на Лоримера. Он создал Шотландский национальный военный мемориал в Эдинбургском замке, на месте, где за тысячу лет до того, возможно, стояла церковь Святой Марии. Вокруг вершины этой скалы, как писал Лоример, «вращалась вся история Шотландии, во всей ее драной и разнообразной колоритности». Торжественное и прекрасное святилище отражает умонастроения эпохи, умалчивая о личном героизме отдельных бойцов, который шотландцы превозносили в прошлом, ибо стремится подчеркнуть принесенную нацией общую жертву.[385]

* * *

С окончанием войны проблемы, увы, не разрешились, а умножились. Уцелевшие вернулись домой, и выяснилось, что они растеряли прежнюю, викторианскую энергию. Горя высоким патриотизмом, при полном одобрении властей империи, Шотландия до конца сражалась в этой трагической и напрасной войне. А наступивший мир оказался не менее трагическим и напрасным. Кризис тяжелой промышленности викторианской эпохи поставил страну наравне с теми европейскими государствами, которые послужили полями брани и пережили хаос. В Шотландии главным итогом этого кризиса стал стремительный рост эмиграции, которая впервые в Новом времени привела к 1931 году к сокращению численности населения. Чуть ли не единственным районом, избежавшим массового исхода, был Эдинбург, чье население десятилетие увеличилось на 4 процента. Когда все прочие области поразил глубокий спад, то обстоятельство, что город вообще не участвовал в промышленной революции, выглядело спасательным кругом.

И все же крупные компании Эдинбурга, а они в городе, разумеется, существовали, тоже пострадали от кризиса из-за снижения доходов и спроса. Это неизбежно должно было повлиять на покупки товаров «второй» необходимости, например книг. Ведь Эдинбург оставался крупным издательским центром. Семейство Блэквуд использовало журнал своего имени для выпуска романов с продолжениями Джона Бьюкена, а также Джозефа Конрада и других авторов-нешотландцев. Издательство преуспевало достаточно неплохо чтобы проработать еще полвека. Издательство «У. и Р. Чемберс» некоторое время оставалось шотландским, по-прежнему выпуская образовательную литературу, а ныне в первую очередь словарей; но теперь оно является дочерней компанией французского издательского концерна «Ашетт ливр». Издательство «А. и Ч. Блэк», которое в XIX веке выпустило «Британскую энциклопедию» и получило авторские права на произведения сэра Вальтера Скотта, перебралось в 1895 году в Лондон. Арчибальд Констебл предпринимал отчаянные меры, стараясь спастись от кризиса, обанкротившего его самого и Скотта, но умер раньше, нежели сложился рынок массовой литературы, появление которого он предвидел; предприимчивые наследники, впрочем, добились успеха, в настоящее время издательство находится в Лондоне, пережив немало приключений. В Лондон же переехало и издательство Томаса Нельсона, а его американский филиал после череды коммерческих метаморфоз возродился в XXI веке в качестве самого крупного религиозного издательства в мире.

Другой основной промысел Эдинбурга, пивоварение, тоже подвергся модернизации и рационализации, не в последнюю очередь через сокращения пивоварен. Эта тенденция отражала востребованность шотландского пива. Производство его достигло своего пика в 1899 году (два миллиона баррелей), но в первой половине XX века снизилось, достигнув в 1918 году «промежуточной» нижней точки, вследствие введенных после войны ограничений, а к 1932 году, в разгар Депрессии, — «окончательной», поскольку у людей пьющих просто не осталось денег. Последовало слияние двух самых крупных компаний, «Уильям Янгер» и «Уильям Макюэн». Дела ничуть не наладились и после Второй мировой войны. В 1950 году в Эдинбурге работало тридцать пивоварен, а к 1960 — только тринадцать. Три из них приобрела, скупив акции, компания «Макюэн — Янгер», которая сама пошла на добровольное слияние с «Ньюкасл бруэриз». И все же, несмотря на уменьшение числа пивоварен, общее производство пива постепенно начало расти, причем все быстрее и быстрее. В 1951 году оно снова достигло двух миллионов баррелей, в 1968 году дошло до трех миллионов, в 1971 году — до четырех миллионов и наконец в 1974-м — до пяти миллионов баррелей в год. Это сделало компанию «Скоттиш энд Ньюкасл» одним из крупнейших предприятий страны, пусть и не настолько крупным, чтобы выжить в долгосрочной перспективе на мировом рынке. В 2008 году эту компанию приобрел датско-голландский консорциум «Карлсберг и Хайнекен». К тому времени пивоварение, основной промысел Эдинбурга на протяжении столетий, почти прекратило существование; его последний выживший паладин — компания «Каледониан бруэри» в Стейт-форде. Да варит она и впредь свой эль «Дьюшарс ИПА».[386]

В остальном Эдинбург между войнами пролагал собственный экономический курс. Разница с состоянием дел по другую сторону англо-шотландской границы заключалась в следующем: к северу от нее отсутствовали признаки зарождения общества потребления, в котором все желают иметь личные дома, машины и предметы роскоши. К югу от границы, в расползшемся вширь Лондоне, эта тенденция и привела в конце 1930-х годов к Депрессии. Эдинбург оказался посредине, не выказав ни алчности к потреблению, как Англия, ни падения в нищету, как остальная Шотландия. Опрос 1936 года засвидетельствовал уровень безработицы в городе в 14 процентов, немногим хуже лондонских 10 процентов и намного лучше 29 процентов в Глазго.[387]

* * *

Восстановление после Депрессии происходило по южным стандартам медленно, однако ситуация мало-помалу менялась. Перемены наблюдались, например, в строительстве, хотя и не в той степени, какая была свойственна, скажем, английскому Метроленду. Подобно большинству европейцев, шотландцы воспринимали аренду жилья как норму, и до 1980-х годов владение недвижимостью не пользовалось популярностью. Это не помешало, впрочем, территориям к востоку и западу от Эдинбурга украситься многочисленными скромными и, по правде говоря, не слишком привлекательными домиками. Новый городской ландшафт казался скучным и лишенным своеобразия. Шотландцы редко интересовались пригородами, попросту не умели разбивать их столь же хорошо, как англичане; в любом случае, такое распространенное в садиках растение, как розовый алтей, отказывалось произрастать в северном климате. Однако пригороды все же манили клерков, ремесленников и лавочников Эдинбурга, которым хотелось жить в отдельных домах. Они переезжали из квартир в центре города в бунгало на окраинах. Там их встречали с распростертыми объятиями домовладельцы, видевшие в этой публике респектабельных и состоятельных жильцов, способных оплачивать жилье и поездки на работу. Так вновь зародилось частное строительство, пусть оно и шло менее быстрыми темпами и приносило меньше дохода, чем до войны.

Подъем в строительстве обеспечила иная сила, нежели свободный рынок. Во время войны состоялось заседание комиссии по благоустройству Шотландии, и был озвучен доклад о жутких условиях проживания на западе страны. На востоке Шотландии условия были приемлемыми, за исключением горнодобывающих районов, но рекомендованное средство исправления ситуации — вмешательство властей — оказалось общим для обоих регионов. Ненадолго пришедшее к власти лейбористское правительство в 1924 году запустило строительство муниципального жилья, хотя Эдинбургу потребовалось время, чтобы привыкнуть к такому повороту. В ближайших пригородах по-прежнему смущали взгляд трущобы, это относилось к Бротону, Лейту и Сент-Ленардсу, построенным или перестроенным в XIX веке по стандартам, что зачастую были ничуть не выше, чем в сносимом Старом городе. В 1930-е годы городской совет решительно взялся за оставшиеся рассадники нищеты, но добился неоднозначных результатов.

Жителей Лейта переместили на запад, в Грантон. Они вселились в дома, спроектированные городским архитектором Эбенезером Макреем и описанные в соответствующем томе «Зданий Шотландии» (1984) как «крайне скучные». При этом размещались дома, скажем так, привольно, с видом на Ферт-оф-Форт, который нигде не заслоняли бездействовавшие фабрики и газовые заводы. В Уордиберне, как именовался один такой район, предлагалось даже воссоздать некое подобие скученной жизни многоквартирных домов. Опрос, опубликованный лишь, как ни удивительно, в 1975 году, показал, что 83 процента «выселенцев» имели родственников в Эдинбурге, проживавших в 27 процентах случаев не далее, чем в миле от них самих. Поэтому традиционное распределение возрастных и гендерных ролей в пролетарской среде сохранялось, теперь на фоне первых ростков потребительского общества: «Везде темно-красные ковры „мокет“ контрастируют с обоями, телевизор в одном углу и волнистый попугайчик в другом». Былой уют начал исчезать, когда со временем семьи с достатком переехали в дома поновее, а их место стали занимать «проблемные» люди. И все же этот район города во многом в социальном плане опережал мелкобуржуазный Силверноуз, следующий вдоль залива, настоящий «заповедник» бунгало, где лишь 35 процентов семей имели родственников в Эдинбурге.[388]

В целом положение переселенных пролетариев могло и ухудшиться, как ухудшилось оно для тех, кого переселили из Сент-Ленардса в Крейгмиллар. Если в Уордиберне муниципальное жилье отличалось добротностью, по меркам своего периода, то Крейгмиллар поначалу представлял собой не более чем поселок при шахте. Он сразу же выродился в трущобы, чуть менее темные, нежели те, которые тут были раньше, и оказался лишен таких соблазнов большого города, как магазины и пабы. Тем не менее именно этому «сниженному» стандарту следовали участки застройки после 1945 года, в Пилтоне и Мурхаусе у залива и пригороды Вестер-Хейлс. Например, Западный Пилтон описывали как «кладбище благих намерений в сфере местного муниципального жилья, с посредственной планировкой в качестве врожденной болезни, дурным дизайном и единственной коммунальной услугой, за которую отвечали гробовщики».

Между войнами господствовала та точка зрения, что невысокий уровень частной инициативы и начало муниципального строительства помогали поддерживать экономическую активность Эдинбурга, когда в остальной Шотландии она резко упала. Но характер города от этого скорее проиграл, нежели выиграл.[389]

* * *

По крайней мере, для крупной буржуазии испытание Депрессией прошло сравнительно спокойно. Опрос 1934 года показал, что 7 процентов населения города имеют высокий доход, зарабатывая больше 7 фунтов в неделю, по сравнению с 2 процентами в Глазго и 5 процентами в среднем по Англии; в то же время 64 процента в Эдинбурге и 71 процент в Глазго зарабатывали менее 4 фунтов в неделю.[390] Есть свидетельства, что жизнь в шикарных домах Нового города и Вест-Энда практически не изменилась. Радиодиктор Людовик Кеннеди родился в 1919 году на Белгрейв-Кресент, малой родине своего деда, сэра Людовика Гранта, профессора общественного права в университете, и провел немалую часть детства с обожавшим внука стариком:

Мне позволяли смотреть, как он одевается по утрам, и я завороженно разглядывал предметы на туалетном столике — очень длинный рожок для обуви, инструмент для зашнуровывания ботинок, две расчески из слоновой кости, помеченные инициалами «Л. Дж. Г.», черепаховый футляр для запонок и ряды флаконов с серебряными колпачками. Рука об руку мы спускались по двум длинным лестницам в украшенную панелями столовую, куда еду доставляли на лифте с кухни, и мой дед неизменно нарезал себе тарелку холодной ветчины с яйцом всмятку.

Чаепитие обставлялось еще пышнее, особенно зимой, когда темнело уже в середине вечера:

Затем горничная деда Хелен, в платье из черной тафты, в белой наколке и переднике, в туфлях на пуантах, как у балерины, входила задернуть шторы и подать чай. И какой чай! Два серебряных заварочных чайничка, один для китайского чая и один для индийского, плюс серебряный чайник на горящей спиртовке; подрумяненные тосты, и соты с вересковым медом, булочки с патокой, оладьи, песочное печенье, овсяные лепешки, булочки, имбирные пряники и масло — длинные кусочки соленого масла, кружки несоленого — или наоборот?[391]

Хотя в 1930-х годах во всем мире назревал кризис, в этой части Эдинбурга ничто как будто не менялось. Юрист и политик Николас Фэйрбэрн, один из детей Рональда Фэйрбэрна, ведущего городского психиатра, провел первые годы жизни в «огромном доме» на Лэнсдаун-Кресент: «Он был четырехэтажным, в цокольном этаже обитали слуги, а в мансарде располагались мы с няней». И как братья Клоу ощущали родственную душу в Лоримере несмотря на разное положение в обществе, так и юный Фэйрбэрн настаивал, что:

Мне нравилось больше всего, когда няню посещали ее подруги. Мир моего детства населяли скромные шотландки вроде ее матери, и Агнес Нокс, Лизи Миллер, Кэти и Эффи, которые служили в доме. Женщины добросердечные, вежливые и доброжелательные. Они все вели себя естественно. Их язык, как и их привычки, был чисто шотландским, совершенно живым, природным. Одевались и говорили они, как им вздумается. Взглядов они придерживались простых и непринужденных. На их манеры было приятно посмотреть и очень приятно вспоминать. Во всем, что они делали, не было ничего непристойного, ничего «низкого». Настоящая соль земли.[392]

Слуги, возможно, и вправду по-прежнему говорили по-шотландски, а сэр Людовик Грант несомненно говорил по-английски после того как получил образование в Феттесе и Баллиол-колледже в Оксфорде. Но в промежутке между этими крайностями язык города стал бледнее, как знаменитый акцент Морнингсайда, с глотаемыми гласными, и это свидетельствовало о подавлении языка, равно как местного диалекта и местных жизненных ценностей. Здесь слово «секс» (как язвительно шутили в других районах Эдинбурга) означает то, в чем угольщики приносят уголь.

И все же, вопреки общепринятому мнению, эта манера речи могла быть не столько нелепой, грубой имитацией английского, сколько потомком настоящего шотландского произношения высших классов в предшествующие столетия. Лорд Кокберн вспоминал, что слышал в детстве, как дамы преклонных лет говорили на придворном шотландском, вероятно, в последний раз употреблявшемся публично, когда в Холируде пребывал в 1679–1681 годах Яков VII, но восходящем к еще более давним временам, предшествовавшим Унии. А в 1879 году в Ротсей-Плейс умерла, в возрасте восьмидесяти пяти лет, такая вот «настоящая шотландская мать семейства старой школы», леди Маргарет Синклер из Данбита. Она родилась в 1794 году в Кэнонгейте среди исчезавшего уже в ту пору сословия «здравомыслящих, отважных и все же благопристойных и учтивых старых шотландских дам, каких любил изображать лорд Кокберн». Ее последним местом проживания был Вест-Энд, но акцент не так уж отличался от диалекта Морнингсайда, и леди Маргарет, быть может, выявила один из его корней. Остальной город и страна по-прежнему насмехались над таким акцентом. Даже посетивший в Эдинбург американец, поэт Эзра Паунд, счел, что «большинство жителей хрипят, гундосят и издают этакое фыркающее чихание, очевидно, сквозь водолюбивую губку».[393]

* * *

Скрывается ли за искажением языка смятение в мозгах? Университет оставался знаменитым, но его золотые деньки безусловно миновали. Здесь возвели стройное здание шотландского права, однако типичные учебники о той эпохе сообщают, что «Шотландия не дала философии права ничего значительного» или что «с позиций науки шотландское право… в XX веке переживало упадок, особенно с 1914 по 1945 год». Честолюбивые устремления, однако, сгинули не до конца. Артур Берридейл Кит, профессор санскрита, воспринимал себя как нового Джеймса Мэдисона — иными словами, мнил себя, по крайней мере, потенциальным автором конституции страны. Он опубликовал много увесистых томов о форме и содержании такой конституции, но лишь зря потратил собственное и читательское время, поскольку никакой конституции Британской империи создавать не предполагалось. «Он удивительно много знал и обладал бесконечной энергией, и его книги пользовались большим авторитетом, хотя ныне они представляют собой в основном историческую ценность»; точнее не скажешь.[394]

Политэкономию продолжал развивать человек, сорок пять лет преподававший данную дисциплину, профессор Шилд Николсон, который ухитрился оспорить классические доктрины, оставлявшие место для имперских преференций, поскольку «в викторианскую эпоху свободная торговля предполагала не признаваемую Адамом Смитом простоту и универсальность»[395]; если Николсон мог верить этому, значит, он был готов поверить во что угодно. Традиция Давида Юма нашла продолжателя в лице Нормана Кемпа Смита, который вырвался из ограниченности современной ему шотландской философии, привнеся в нее озарения Фрейда и Ницше, дабы обратиться к излюбленным вопросам, прежде всего к теории познания. Национальной литературе хорошо послужил профессор английского языка и литературы Герберт Грайерсон, редактор и издатель двенадцати томов переписки сэра Вальтера Скотта. Но как ни велики были эти достижения, они не смогли восстановить международный авторитет, которым некогда пользовался университет. Сохранился этот авторитет лишь в медицине (вспомним хотя бы Эдинбургский проект, благодаря которому сэр Роберт Филип оказался первопроходцем в лечении туберкулеза и стал лечить пациентов, выявив, что туберкулез — заболевание инфекционное).

По крайней мере, на студенческом уровне университет еще внушал какие-то надежды. В нем сложился кружок, центром которого оказались философ Джордж Дэви, чья книга «Демократический интеллект» (1964) до сих пор оказывает влияние на умонастроения Шотландии, и Джеймс Кэрд, тот самый, кого так хотели назначить главным инспектором школ, учитывая его заслуги в сохранении национальной культуры; еще упомянем Сорли Маклина, величайшего гэльского поэта XX века, и многих других. Все трое названных выше были очарованы лирическим дебютом Хью Макдиармида — сборниками стихов «Сангшо» (1925), «Грошовый кнут» (1926) и «Под знаком чертополоха» (1926). В них современное сознание нашло выражение на старинном языке — шотландском.

* * *

Макдиармид был лидером шотландского Возрождения, культурной реакции на экономические и политические бедствия той поры. Это Возрождение осталось чисто литературным движением — хотя параллельно ему в 1926 году была основана Шотландская национальная партия, при слабой поддержке Эдинбурга. Новые культурные и политические течения оставляли город равнодушным. И чувство было взаимным. Литературному движению было наплевать на город, не имевший ни одного достойного писателя. В лучшем случае город терпели и не упускали возможности выбранить за дурную службу стране.

Эдвин Мюир, приехавший сюда с Оркнейских островов через Глазго, полагал, что причиной всему следует назвать Вальтера Скотта. Он подробно перечислял недостатки сэра Вальтера, объясняя их тем, что «большую часть жизни тот провел в эпоху перемен, в стране, которая не была ни страной, ни провинцией, и располагала, вместо центра, пустым местом с Эдинбургом в середине».[396] Нетрудно поверить, что Мюир считал город своего времени пустым местом. Но город эпохи Просвещения, пусть даже позднего Просвещения? Пожалуй, Мюир слишком увлекся полемикой.

Эрик Линклейтер, приехавший к нам из Абердина через Индию, придерживался не столь радикальных взглядов. В романе «Магнус Мерримен» (1934) описаны веселые сценки из жизни Эдинбурга. Он высмеивает наиболее манерного из шотландских поэтов той поры, Льюиса Спенса, который выведен в романе под именем Падрайг Макуикар и буквально выныривает из уголка ораторов на Принсес-стрит: «Сегодня вечером настала его очередь взойти на трибуну. Он толковал о национализме, но говорил весьма выспренно, и толпа решила, что он мормон, и прогнала его в шею». Линклейтер даже рискнул сатирически изобразить Макдиармида, в образе Хью Скина: «Я коммунист. И шотландский националист, так как считаю, что, будь Шотландия независимой, мы могли бы многое сделать для создания величайшего государства Западной Европы». Линклейтер писал и об ином Эдинбурге: «Такси остановилось на Ротвей-Кресент, в полумесяце высоких домов, торжественных на вид, достойных, богатых и сопричастных богатству. Здесь налицо респектабельность, достигшая высот совершенства и крайне ревностно сохраняемая». Вряд ли он восхищался этим, судя по фразе в дальнейшем повествовании от имени другого персонажа: «Так вот, я мисс Форсит с Ротвей-Кресента, и жизнь у меня упорядоченная и удобная, в общем-то, застойная, как стоялая вода».[397]

Сам Макдиармид гневался куда сильнее. Родившийся в Лангхольме в Пограничье, он жил в разных местах Шотландии, но всегда избегал Эдинбурга. Ключевым его вкладом в шотландское Возрождение стал «каледонский антисизигий»: англичанам рады из-за их склонности к компромиссам, но шотландцам следует гордиться тем, что их жизнь наполняют непримиримые противоречия. Однако, как Макдиармид высказался в стихотворении с простым названием «Эдинбург», этот город уже не способен формулировать мысли, непримиримые с другими:

Столица Шотландии зовется Старым Вонючкой,

И скрыто за этим

Чудовищное признание господства целей

Над свидетельствами усилия.

Он советовал городу:

Научись сызнова поглощать собственный дым,

Эдинбург, освободись от чудовищного покрова,

Отринь его и более не поддавайся.

Но при этом он не верил, что перемены могут произойти изнутри:

Но Эдинбург — Эдинбург — слишком глуп,

Чтобы усвоить, как не рядиться в собственный свет.

Цинизм Макдиармида несомненно объясняет его отказ в стихотворении «Выступая перед пятью тысячами в Эдинбурге» избавить от своего презрения

…ослепленного великана, который пока не усвоил

Что скрыто на деле за его силой…

Никто и вправду не живет в Эдинбурге:

Все проводят там лишь малую

Толику собственной жизни…

Так пусть Эдинбург превратится

В учебный кинофильм,

Какие мы видим по телевизору,

«Аборт», например, или «Почему идет дождь?»

Или «Как делают шелковые чулки?», или, наконец,

«В чем разница между человеком и бобром?»

Уже слишком поздно

Парню вроде меня

Пытаться устроить заговор чувств

Не где-нибудь, а в Эдинбурге.[398]

* * *

Городу потребовалось время, чтобы примкнуть к возрождению национальной литературы. Родившееся здесь новое поколение писателей могло показаться даже враждебнее Эдинбургу, чем те, кто в нем не жил. В 1940 году Рутвен Тодд написал автобиографическое стихотворение «В Эдинбурге»:

Я родился в этом городе серого камня и злых ветров,

Домов, покрытых сажей лживой истории;

Это место, где сухие холмы покрываются коростой ненависти,

Как камни лишайником.[399]

Самый лучший роман об Эдинбурге периода между войнами вышел лишь в 1961 году, когда Мюриэл Спарк примирилась с собственным воспитанием в романе «Мисс Джин Броди в расцвете лет». Сумасбродная героиня, несомненно, принадлежит к распространенному среди жительниц Эдинбурга типу, по крайней мере, проявляет неукротимую независимость ума. Мятежная старая дева, преподающая в дорогой школе, она посвятила себя превращению учениц, когда те повзрослеют, в сливки общества. Однако вырастают они не обязательно такими, какими ей хотелось бы их видеть, пусть отчасти и под ее влиянием, — а некоторые становятся неудачницами по жизни.

Студеным днем мисс Броди берет своих любимиц, в том числе девочку по имени Сэнди, из школы за Медоуз на прогулку. Они проходят к центру города через бедный район Грассмаркет:

Здесь Сэнди впервые испытала чувство, какое охватывает человека, попадающего в чужую страну… На холодной как лед мостовой сидел какой-то человек — просто сидел. Толпа мальчишек — некоторые из них босиком — играла в войну, и они прокричали что-то вслед лиловому выводку мисс Броди. Девочки не слыхали раньше подобных выражений, но справедливо догадались, что они неприличны. Дети и женщины в платках выходили из темных закоулков и снова скрывались в них… Вокруг стояла неимоверная вонь… Толпа окружила кольцом мужчину и женщину. Они кричали друг на друга, и мужчина дважды ударил женщину по голове.

Следуя далее, мисс Броди и девочки приходят к бирже труда:

Вдоль улицы тянулась длинная очередь мужчин. Они были без воротничков, в потрепанных костюмах. Разговаривая, они сплевывали под ноги и дымили окурками, зажатыми средним и большим пальцем.

Моника Дуглас прошептала:

— Это — праздные.

— В Англии их называют безработными, — сказала мисс Броди.[400]

Налицо намек на националистическую шутку, но основной посыл таков, что традиционное буржуазное воспитание в Эдинбурге (на самом деле и нетрадиционное буржуазное воспитание) отделяет людей, как выясняют девочки, от жизненных реалий. Сама Спарк облегчив душу, покинула Эдинбург, почти никогда не возвращалась сюда и больше не написала о городе ничего крупного.[401]

* * *

Откуда же могло начаться возрождение? Если Макдиармид был оптимистом (пусть колеблющимся), то Мюир оставался пессимистом. Но за пределами литературных кругов мало кто думал, что ключом к возрождению будет культура. В конце концов есть ведь религия и есть политика.

Пресвитериане наконец-то попробовали оставить раскол в прошлом. Церкви, после неоднократного размежевания в XVIII и XIX веках, начали в XX столетии сближаться. Год 1900-й стал свидетелем слияния Свободной церкви и Объединенной пресвитерианской церкви, которая сама по себе возникла в результате случившегося ранее слияния отколовшихся сект. Медленное движение к полному пресвитерианскому объединению продолжалось и в 1929 году. Его лидеры ожидали, что оно приведет к возрождению нации.

Но священнослужители не выдержали наложенного ими на самих себя бремени. Почти все они поддержали в свое время войну и порицали тех, кто ее критиковал.[402] Теперь же они винили в духовном и моральном упадке безработицу. Когда к 1930-м годам людские грехи уже не могли объяснить все невзгоды, церковь и комиссия генеральной ассамблеи предложили «в ограниченной степени поддержать светские власти». Однако, например, у достопочтенного Джеймса Блэка из Сент-Джорджес-Уэста ненадолго хватило терпения заниматься социальными вопросами, в частности дефицитом жилья, и, стремясь подсластить пилюлю, в одной своей проповеди он фактически скатился к расизму: «Мне припомнился старый рассказ об одном ирландце, который так любил своего поросенка, что полагал, будто обычная тяга свиней к грязи вызвана исключительно условиями, в каковых те вынуждены пребывать. И потому он построил для поросенка почти дворец и сказал: „Сами увидите, как все изменится!“ Он оказался прав. Все и вправду изменилось. Вот только дворец превратился в свинарник!» Скорбные взгляды слишком многих священнослужителей останавливались на пустяках. «Часто изумляешься, глядя, как родители позволяют детям обращаться к себе, — сетовал достопочтенный Чарльз Уорр. — Следует беречься и современного сленга, иногда он бывает удачным и остроумным, но зачастую глупым, пошлым и совершенно невнятным. Он портит наш благородный язык».[403]

По крайней мере один нетипичный священник увидел религию такой, какой ее могли видеть миряне. Достопочтенный Норман Маклауд из Сент-Катберта рассказал о семье, вернувшейся в Эдинбург из Калькутты и привезшей с собой слуг-туземцев. Эти слуги, через несколько дней после прибытия, выглянули на улицу и увидели, что все на ней остановилось, за исключением продолжавших шагать со скорбными лицами фигур в черном. Слуги пришли к выводу, что умерла Виктория, императрица Индии, и подняли плач и вой. Хозяевам пришлось заверить их, что это просто обычная суббота в городе. А вот еще один из анекдотов Маклауда:

Два студента-богослова, шедших воскресным утром на собрание братства, выходя с Лотиан-роуд на Принсес-стрит, увидели зрелище, от которого в изумлении встали как вкопанные. По широкой пустой улице несся, давя на педали, одинокий велосипедист.

— Если дозволена такая профанация, то что станет с церковью? — воскликнул Норман Макфарлейн, позднее священник в Джунипер-Грин.

— Это и вправду шокирующее зрелище, — ответил Александр Мартин, впоследствии ректор Нового колледжа.

Учитывая смирительную рубашку респектабельности, нечего удивляться, что влияние церкви было слабее всего в рабочих районах. Там воссоединение пресвитерианской церкви не сделало храмы более желанными для тех, кто не имел склонности нарядно одеваться по воскресеньям и опускать деньги в кружки для пожертвований.[404]

Но Эдинбург оставался городом набожным, и в определенных районах процветала этакая народная разновидность кальвинизма. В Ньюингтоне эта местная традиция восходила к жившему в середине викторианской эпохи достопочтенному Джеймсу Беггу. В этот приход входила и Поттерроу, улица бедняков с XVI века, и расположенный южнее Козвейсайд. Неутомимый священник, достопочтенный Джеймс Гудфеллоу старался сделать общество таким, каким оно виделось Томасу Чалмерсу, «христианской общиной, наделенной самоуважением и нравственностью, среди семей и жильцов этого рабочего района». У себя в миссии он встречался с группами прихожан по восемнадцать раз в неделю, для богослужения в неофициальной обстановке, бесед с рабочими, собраний матерей, репетиций оркестра «Надежда», религиозного наставления юношам и девушкам, занятий кружка кройки и шитья и разговора с правлением сберегательного банка для малоимущих. В других местах верующие могли обратиться к евангелическим миссиям или к сектам, отвергавшим сближение с государственной религией. При 1000 прихожан, являвшихся на молитву каждое воскресенье, капелла Шарлотты была центром одной из крупнейших конгрегаций баптистов в Великобритании. Здесь христианство «укрепившихся в вере» бытовало задолго до того, как само понятие вошло в обиход, и с тех пор его нисколько не ущемляли. Капелла стояла сначала в Новом городе, но собирались в ней не люди с достатком: прихожане приходили или приезжали на автобусах из небогатых пригородов.[405]

* * *

Продолжающая слабеть шотландская церковь отчасти походила в этом на другой столп государственности, либеральную партию, большинство членов которой, вполне вероятно, на деле придерживались либеральных взглядов. С 1832 года Эдинбург выбирал в Вестминстер одних депутатов-либералов, почти без исключений (и даже депутатов, составлявших эти исключения, считали либералами). Но Первая мировая война вызвала в разлад во мнениях внутри общенациональной партии, предвещая грядущий, более или менее окончательный упадок. На «выборах хаки» в 1918 году партия все же сохранила в Эдинбурге свои места, уступив лейбористам лишь одно, когда верх в центральном избирательном округе одержал журналист Уилли Грэм. В остальном лейбористская партия вплоть до 1924 года даже не оспаривала первенство либералов в городе. В том десятилетии выборы проводились несколько раз, и пускай случалось избираться и другим депутатам от лейбористов, Грэм единственный сохранял место без перерыва вплоть до полного поражения партии на всеобщих выборах 1931 года. Постепенно он сделался одним из ведущих лейбористских специалистов по финансам, разрабатывая традиционную экономическую политику, которая и привела к поражению. Брат писал о нем: «Он не испытывал никакого антагонизма к богатым… Он хотел лишь, чтобы все получили возможность жить в достатке и самим решать свою судьбу». А высокомерный столичный социалист Сидней Уэбб заметил, что Грэму «на самом деле не нравились радикальные или коллективистские предложения» и он «скептически относился к любым демократическим реформам, которые всегда связаны с коррупцией и тираническим насилием над личной свободой». По сути дела, такие взгляды представляли собой радикальный либерализм во всем, кроме названия. В Эдинбурге лейбористам пришлось в итоге ожидать успеха (постоянного присутствия) до 1945 года.[406]

Подобное положение дел составляло разительный контраст с Глазго, где лейбористы уже в 1922 году добыли десять из пятнадцати депутатских кресел. Это чудо вызвало у некоторых депутатов парламента и их последователей нечто вроде религиозной горячки. Прежде чем отправиться в Вестминстер, победители устроили благодарственный молебен, на котором звонкие речи о благах социализмом смешивались с пением ковенантских гимнов. На вокзал Сент-Инок явились сотни людей, чтобы устроить эмоциональные проводы, и один из депутатов, оглядевшись, провозгласил: «Когда мы вернемся, все это будет принадлежать народу!» В Эдинбурге ничего такого не было, хотя и могло бы быть. Помимо центрального, самым пролетарским избирательным округом был Лейт. Между войнами порт переживал застой, как и промышленные предприятия, которые разрослись вокруг него, особенно производство покрышек. Более того, район пострадал от уязвленной гордости, когда в 1920 году, во многом вопреки воле горожан, Лейт снова включили в состав Эдинбурга. Это решение было продиктовано практическими соображениями: плотно застроенные участки двух муниципалитетов слились воедино и уже сообща пользовались коммунальными услугами. Но с жителями Лейта при этом не посоветовались, так как все знали, что именно те ответят. Муниципальный совет Лейта организовал собственный референдум, и 5000 избирателей высказались за слияние, а 30 000 против.[407]

В Лейте никогда не забыли и так и не простили подобное объединение с Эдинбургом, которое никак не вязалось с вольным духом порта. Это отразилось и в политике. Кресло в парламенте — которое одно время занимал сам Уильям Гладстон — оставалось за либералами вплоть до 1945 года, даже при том, что в остальных округах Шотландии эта партия лишилась поддержки. Депутатом парламента был с 1920 года Уильям Веджвуд Бенн (отец Тони Бенна, лидер наиболее радикальной фракции в Вестминстере). В 1927 году он решил перейти к лейбористам и отказался от депутатского мандата, как поступали в те времена люди чести. Последовали дополнительные выборы. При находящемся у власти в Лондоне правительстве тори для лейбористов это был подходящий случай завоевать Лейт. Это могло бы стать эдинбургским аналогом «прорыва в Глазго». Могло бы, но не стало.

Либералы нашли кандидата, какой им требовался, в лице Эрнеста Брауна, баптистского проповедника-мирянина и человека весьма способного — во время Второй мировой войны он занимал пост министра по делам Шотландии. Его евангелический пыл и громкий голос были популярны в народе, особенно в малоимущей части города, там, где исповедовали эту старинную религию (даже сегодня в тамошних переулках встречаются ее миссии). Браун, человек набожный, сумел справиться с собственным рвением. В отличие от большинства избирателей, он не пил и не пристрастился к азартным играм. Но когда Союз баптистов Шотландии потребовал запретить собачьи бега, в том числе в Паудер-холле, депутат Браун ответил, что «неразумно лишать тех, кто желает посещать бега, всякой возможности это делать». А когда Шотландский союз за воздержание попросил принять меры относительно количества спиртного, выпиваемого шотландцами, он сообщил, что «за степенью потребления внимательно наблюдают».[408]

Другие политики не столь тщательно скрывали свои убеждения. В избирательном округе Брауна сложилось щекотливое положение. Этот округ был и традиционной опорой партии протестантского альянса, обвинявшей во всех бедах Шотландии ирландских иммигрантов-католиков. В 1934 году возглавлявший этот альянс баптист Джон Кормак добился депутатского кресла в городском совете Эдинбурга, которое удерживал за собой вплоть до 1962 года. Со временем он сделался человеком респектабельным, но вначале утверждал, что обзавелся телохранителем и бронированным автомобилем, словно в Чикаго, и подстрекал к насилию против католиков. Когда в 1935 году в городе проходил евхаристический конгресс, с заключительной обедней в приорате Морнингсайд, Кормак повел тысячи сторонников к зданию, и по его наущению те оскорбляли и забрасывали камнями прихожан, когда те пытались выйти. Достопочтенный Эндрю Макдональд, архиепископ Сент-Эндрюса и Эдинбурга, протестовал: «Некоторое время священнослужитель почти не мог появиться в городе, не подвергшись невыразимым оскорблениям. Священники не только становились мишенью низменной брани и самых грязных и неприличных ругательств, но и неоднократно оплевывались и подвергались побоям на общественных улицах».[409] Воинствующий протестантизм в Эдинбурге не умирал.

Кормак говорил, что поддерживал Брауна на парламентских выборах, хотя Браун, кажется, никак не был с ним связан и не проявлял никакого сочувствия к сектантским воззрениям. Однако если попытаться понять, почему Лейт и остальной рабочий Эдинбург до 1945 года были относительно невосприимчивы к лейбористской пропаганде, единственным правдоподобным объяснением будет сила религии. Глазго больше повинен в грехе сектантства, но если в Глазго социализм и религия в 1920-е годы в какой-то степени сблизились, то в Эдинбурге они по-прежнему держались врозь; религия тут в лучшем случае до 1945 года сдерживала социализм. Браун превратил Лейт в надежное депутатское кресло для либералов и сохранял его до ухода в том году на покой.

Религия и политика в Эдинбурге вскоре разошлись, достигнув развилки на пути, которым следовали вместе с 1832 года, когда лояльность одной подкрепляла приверженность к другой. Ныне в церковь все больше и больше заглядывают представители. По опросу 1966 года в пригороде Престонфилд, который с социальной точки зрения довольно типичен, две трети тех, кто занят ручным трудом, не посещают церковь, в отличие от двух третей «белых воротничков».[410] Это, конечно, не единственная причина того, почему буржуа по-прежнему отвергали лейбористов. Просто в депутаты от лейбористов с 1945 года обычно попадали страшные для буржуа персоны, вроде членов профсоюзов с запада Шотландии, малопривлекательные для любого, кто не симпатизирует пролетариям. На левом фланге четверть века не возникало ничего похожего на конкуренцию с этим пресным отношением к жизни, да и Эдинбург вряд ли того заслуживал. Настоящий политический колорит этого города заключался в отсутствии резких движений, даже вместе со всей страной. После Второй мировой войны город располагал семью местами в парламенте: четыре принадлежали тори (от северного, южного и западного округов и Пентландов) и три лейбористам (от центрального и восточного округов и Лейта). До 1983 года ни одно депутатское кресло не перешло в иные руки.

* * *

Эдинбург оставался новичком как в современной политике, так и, пускай в меньшей степени, в современном управлении. С 1885 года в нем находилась резиденция министерства по делам Шотландии. Этот факт положил предел стараниям вигов добиться полной ассимиляции Шотландии. Наоборот, процесс пошел в обратном направлении, хоть поначалу почти незаметно. До Первой мировой войны большая часть штата министерства по делам Шотландии по-прежнему базировалась в Лондоне. В Эдинбурге сотрудников этого министерства насчитывалось двое, тогда как общее число государственных служащих по делам Шотландии составляло 944 человека. Они получали в среднем 350 фунтов в год, так что платежная ведомость центрального правительства Шотландии округлялась до великолепных 320 000 фунтов. К 1999 году когда эту систему управления наконец отменили, число государственных служащих возросло до 3677 человек, а ежегодное совокупная стоимость управления — до 152 миллионов фунтов.[411]

За отсутствием надлежащей государственной службы Шотландия продолжала по старинке предоставлять выполнение обязанностей правительства советам специалистов и заинтересованных сторон, для которых министерство по делам Шотландии служило, так сказать, «зонтиком». К 1918 году это были совет по сельскому хозяйству, совет по здравоохранению, совет по тюрьмам, совет по опеке психических больных и инвалидов, совет поверенных шотландских национальных галерей. К ним вскоре добавилась трудившаяся на регулярной основе комиссия по образованию. Все они занимали офисы в Эдинбурге, в разных зданиях.[412] В 1920-х годах эту громоздкую систему заменили единым министерством государственной службы с многочисленными отделами, под началом государственного секретаря, заседавшего в кабинете министров в Лондоне.

Беда заключалась в том, что старшие государственные служащие тоже по-прежнему находились в Лондоне, а в Эдинбург присылали только нижестоящих чиновников. Когда по стране в целом стал поднимать голову национализм, тут обнаружился потенциальный источник недовольства. Были и другие, например, то обстоятельство, что дела Шотландии крайне редко обсуждались в палате общин; с 1832 года британский парламент, как правило, ограничивался созывом комиссий шотландских депутатов. В сотую годовщину закона о реформе парламента правительство сделало жест, призванный исправить положение. В ходе дебатов по поводу речи короля, открывавшей очередную сессию парламента, целый день был посвящен Шотландии. Наилучший вклад в дискуссию внес Джон Бьюкен, депутат парламента от шотландских университетов, которого сегодня помнят больше как автора романа «Тридцать девять ступеней» (1915) и других захватывающих триллеров. Он вырос в Глазго, но провел год-другой в Эдинбурге в качестве редактора журнала «Скоттиш ревью». Бьюкен говорил лорду Роузбери, что при нем журнал будет «полностью освещать все вопросы, литературу, политические и социальные темы, с шотландской точки зрения. Мы хотим сделать его центром шотландской школы беллетристики, каким был сто лет назад Эдинбург». Однако город был не в состоянии поддержать подобное начинание. Журнал вскоре закрылся.[413]

Бьюкен с тех пор проявил себя в других областях, и палата общин слушала его с уважением. Нужно что-то делать, настаивал он, для спасения исторических ценностей его страны. «Многим кажется, что нам очень скоро будет грозить опасность оказаться у той точки, когда Шотландия не сумеет предъявить миру ничего самобытного». Причиной болезни и источником недавнего всплеска национализма явилось страстное желание шотландцев не позволить стране потерять национальный характер. Однако что могло предпринять на сей счет правительство? Возможно, немногое: «Сельским хозяйством, образованием и здравоохранением Шотландии уже руководят, и, я думаю, другими проблемами управления Шотландией следует заниматься из Эдинбурга, а Уайтхолл должен быть для министра по делам Шотландии не более чем лондонским кабинетом». Кроме того, существовала и потребность в некой реформе для создания «внешнего и зримого знака шотландской национальности». Бьюкен предложил, чтобы в Эдинбурге находился достойный и влиятельный центр государственной службы, ныне «рассеянный в ущерб эффективности, единству и удобству для общества». Даже государственный секретарь при своих визитах вынужден выполнять работу в убогой комнатушке в здании парламента, которой обычно пользуется кто-то другой.[414]

Эта идея скоро воплотилась в реальность — был построен дворец Святого Андрея на южном склоне Кэлтон-Хилла. После сноса в 1817 году старого Толбута место это занимала городская тюрьма, и здесь стоял построенный в готическом стиле дом губернатора. Соседнее новое здание Томаса Тейта, суровое с фасада, но с романтическим видом на горы с обратной стороны, было возведено в новом для Эдинбурга стиле модерн, и приветствовали его далеко не все. Но журнал «Здания Шотландии» расценил его высоко, сравнив с дворцом Наций в Женеве Анри-Поля Непо: «строго симметричное в традиции бо-ар, но намного менее классическое и, по своей эксплуатации драматического вида с юга, намного более риторическое». Вход в здание, однако, «бесстыдно авторитарный» (он выглядит довольно похожим на вход в министерство люфтваффе Германа Геринга в Берлине). И все же, «какая бы то мысль ни стояла заданной архитектурой… нельзя отрицать ее абстрактные свойства и превосходное использование деталей… Южный фасад Тейта есть настоящий шедевр фантазии и величия, заслуживающий сравнения со старой Королевской Высшей школой на востоке».[415] Учитывая, какая посредственность преобладала в ту пору в остальной архитектуре Эдинбурга, здание и в самом деле могло показаться «пока самым интересным сооружением, воздвигнутым в Шотландии между войнами». И все же оно отмечало скорее начало, чем конец шотландской самостоятельности. Фактически к тому времени, когда сюда въехали государственные служащие, здание сделалось для них уже слишком тесным, и коллег продолжали распределять по конторам Нового города. Но это не имело значения: дворец Святого Андрея вновь сделал Эдинбург подлинной столицей.

* * *

Новая штаб-квартира министерства по делам Шотландии открылась, когда разразилась Вторая мировая война. На зарубежных полях сражений Королевский шотландский полк снова был вынужден принимать на себя главный удар. Первый батальон в 1940 году попал в плен под Дюнкерком участвуя в героических арьергардных боях по сдерживанию нацистов, пока эвакуировали 300 000 солдат союзных войск; после того как солдаты 1-го батальона сдались в плен, разъяренные эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова» хладнокровно убили некоторых сыновей Эдинбурга перед тем, как погнать остальных в немецкие концлагеря. Плен ожидал и 2-й батальон, входивший в состав гарнизона Гонконга, когда тот пал в 1941 году под натиском японцев; и здесь с пленными обращались отнюдь не мягко. На родине Королевский шотландский полк пришлось воссоздавать с нуля. Всем городам Великобритании угрожали немецкие люфтваффе. В Шотландии жестокой бомбардировке подвергся Клайдсайд, но Эдинбург почти не пострадал. Враг сосредоточился на тщетных попытках уничтожить железнодорожный мост Форт-Рейл и потопить корабли в заливе. Местные жители настолько не подозревали о печальной участи других населенных пунктов Великобритании, что во время первого воздушного налета в октябре 1939 года даже не укрылись в бомбоубежищах. Напротив, тысячи людей «выходили на улицы из домов, контор и лавок и стояли, глазея в небо. Не наблюдалось никакого волнения, так как почти везде считали, что стрельба означает стрелковые учения довольно крупного масштаба».[416]

Год спустя бомбардировщики нанесли по Эдинбургу серьезный удар, пусть и не причинили большого ущерба. В каменном городе царила уверенность, что он способен выдержать все, что ни сбросят немцы. Газета «Скотсмен» сообщала, что бомба, сброшенная на Лондон, могла уничтожить четыре или пять домов, «тогда как бомба схожего типа, упав в Эдинбурге перед крепко построенным многоквартирным домом на Маршалл-стрит, никак не повредила здание, не считая выбитых дверей и окон». Хотя ожидалось, что бомбардировщики вернутся, горожан приглашали посмотреть на детей и пенсионеров, «показывающих, как легко обезвредить и погасить „зажигалку“ с помощью переносного насоса». Мужчин, не призванных в армию, вербовали в ряды «Добровольцев местной самообороны». Их готовили защищать Эдинбург улицу за улицей и дом за домом: «Такая форма подготовки требовала досконального знания городских переулков и проходных дворов, определенной ловкости при влезании на обшарпанные стены и бегании по крышам. Немолодые мужчины весело учились этому навыку и занимались упражнениями с немалым рвением». На самом деле единственные немцы, вошедшие в город, были военнопленными, которых перевозили в отдаленные лагеря: «Когда поезд ждал у платформы, пленные высовывались из окон, и пока некоторые из них болтали с железнодорожниками, другие махали руками кассиршам в вокзальных окошечках. Железнодорожные охранники и некоторые носильщики давали сигареты пленным, многие из которых довольно хорошо говорили по-английски».[417]

* * *

На ином уровне воздействие войны на Эдинбург обернулось существенным расширением полномочий шотландского правительства, соответствующим грандиозному расширению полномочий правительства Великобритании; обоим правительствам предстояло сохранять эти сильно расширившиеся полномочия и после окончания войны. Покуда стране угрожала опасность, никто не возражал, в Шотландии не больше, чем в Англии. Однако премьер-министр Уинстон Черчилль все же позаботился о том, чтобы задобрить шотландцев. В годы Первой мировой ему и другим политическим лидерам приходилось зорко следить, не проявятся ли в находившемся под влиянием социалистов Глазго признаки подстрекательства к мятежу. Поэтому необходимая для ведения войны централизация ни в коем случае не должна была вызвать недовольства у шотландцев. К счастью, в Эдинбурге ныне пребывало министерство по делам Шотландии, и централизацию можно было осуществлять при его посредстве.

История министерства по делам Шотландии во время войны рассказана выше. Здесь же следует отметить, с каким удовольствием оно взяло на себя роль «коллективного интервента». Роль эту оно потом стремилось всячески разыграть, даже спустя три десятилетия после заключения мира, используя в качестве рычага убеждения крах традиционной экономики на западе Шотландии. Министерство по делам Шотландии полагало, что способно не столько реформировать, сколько модернизировать экономику страны, если только распознает, какая тяжелая промышленность понадобится в будущем. Такая политика требовала крупных инвестиций без видимой отдачи, но платил-то Лондон. Наконец Шотландия стала производить автомобили на западе и на востоке, используя сталь из местности между ними, одновременно выплавляя на севере алюминий и выпуская бумагу в отдаленном Хайленде. После 1979 года Лондон платить перестал. Историк министерства по делам Шотландии Джон Гибсон едва сохраняет официальную объективность, описывая закрытие предприятий: «Это был жестокий удар, и соль на рану сыпали раздававшиеся со стороны и отметавшие всякие упреки замечания о политике регионального развития в Шотландии 1960-х, краеугольным камнем которой были заводы в Линвуде и Батгейте, Инвергордоне и Лохабере, наряду со сталепрокатным заводом в Рэвенскрейге, Ланакшир».[418]

Об Эдинбурге Гибсон вообще не упоминает. Только этот город в Шотландии не попал в «ласковые сети» региональной политики. Архитектор, доктор Гэвин Маккроун, писал, что исключение Эдинбурга может показаться «абсурдным». Статус Эдинбурга как столицы Шотландии, наверное, в данном контексте не очень важен, но, по крайней мере, город являлся «наиболее естественной точной роста» для окружающего региона. Однако «его экономика процветает даже без помощи политики регионального развития, и найдется, конечно же, много подходящих мест для развития промышленности в районе строительства, непосредственно за городской чертой. Поэтому требование включить Эдинбург в план, возможно, не однозначно… но данное положение нужно тщательно рассмотреть». На деле, без тяжелой промышленности и региональной поддержки, Эдинбург преуспевал больше регионов, имевших то и другое.[419]

* * *

Мало-помалу стали возникать сомнения относительно власти центрального правительства и государственной власти вообще. Поскольку Англия оставалась самой крупной частью Соединенного Королевства, статистическая система, вероятнее всего, должна была следовать английским нормам. Однако шотландцев с самого 1707 года всегда предоставляли самим себе. Если они объединялись в поддержку чего-то своего, «доморощенного», англичане были рады им это позволить, вмешиваясь только в тех случаях (признаться не столь уж редких), когда шотландцы предпочитали не объединяться, а враждовать между собой.

Централизация подвела итог этому беззаботному времяпрепровождению. Например, после Первой мировой войны правительство Великобритании вмешалось в шотландское жилищное строительство и продолжало вмешиваться в него и после Второй мировой. На строительную практику Шотландии, продукт долгих веков самостоятельной истории, оказывался сильнейший нажим. Повсюду камень меняли на кирпич, вместо многоквартирных домов строили коттеджи, вместо городских джунглей создавали города-сады. Можно сказать, что большинство домов, возводимых ныне в Шотландии, похожи не на шотландские дома, а на английские. Местные условия все же заставляют порой вспоминать былой опыт. Известковый раствор крошится в сильную стужу, поэтому не покрытые галечной штукатуркой здания скоро начинают выглядеть обветшавшими; тем, кто никогда об этом не задумывался, стало ясно, что английскому дому, спроектированному для щадящего климата, нужна шотландская штукатурка для противостояния климату суровому. Но в промышленности по обе стороны границы действуют единообразные правила. Лондонские бюрократы устанавливают стандарты для строительных материалов, типов и плотности, а шотландские учреждения просто следуют установленным правилам. Чиновники в центре могли и не ведать о какой-то там разнице в природных условиях Англии и Шотландии, а наиболее въедливые настаивали на точном следовании правилам — и надували щеки, заставляя шотландцев злиться на навязывание чуждых норм.[420]

Для городов, разбомбленных немцами, политические прикидки будущего казались после 1945 года необходимыми и желанными. Если исправлять хаотическую городскую застройку, лучшей возможности и представиться не могло. Пристальному рассмотрению подверглось все: жилье, дороги и коммерческие здания. К 1960-м годам стали очевидны последствия такой политики, а в XXI веке нам приходится их расхлебывать. Зачастую они воплощены в развалинах городов, неузнаваемых для предыдущих поколений и неудобных для нынешнего. Снос домов можно простить, если он не спровоцирован утопическими намерениями. Но для того, что получилось в итоге, изобрели противоположность утопии — антиутопию. Такой участи избежал лишь Эдинбург — и то едва-едва.

* * *

До войны в Эдинбурге городским планированием занимались мало. Общенациональные политические партии не всегда соперничали на местных выборах, и городским советом заправляла непрочная коалиция, зачастую из среды представителей малого бизнеса, именующих себя прогрессистами. На самом деле будучи реакционерами, они преследовали всего две цели: не пускать к власти лейбористов и снижать местные налоги. Сэр Уильям Дарлинг, лорд-провост во время войны, нашел в этом повод для гордости: «У Эдинбурга долгая история государственной экономики».[421] Поэтому грандиозные планы социальной инженерии заметной роли не играли. Однако со временем потребовался иной, свежий взгляд на развитие Эдинбурга, не потому что город подвергся разрушениям, а потому что в 1939 году всякое строительство было приостановлено. К 1945 году городу не хватало 10 000 жилых домов — тогда как возвращавшимся с полей сражений героям нужно было где-то жить. Земли в пределах обширных муниципальных границ хватало. И для удовлетворения возникшей потребности столица Шотландии остановила выбор на самом выдающемся городском планировщике Великобритании, Патрике Аберкромби, который уже приступил к восстановлению Лондона. Судя по имени, он не был шотландцем, родом был из Ливерпуля. Вскоре это обстоятельство начнут ставить ему в упрек.[422]

Аберкромби с самого начала подошел к делу неправильно. Он был не только градостроителем по профессии, но и социальным инженером по зову души. И ошибочно принял Эдинбург за Лондон или, наверно, за Глазго, за разделенный город, где разделение на фешенебельные и нефешенебельные районы будет усугубляться, пока кто-то (а именно он сам) кое-чего не предпримет. Верно, что по сравнению с временами, когда все теснились на Королевской миле, среди жителей Эдинбурга существовала пространственная дифференциация. Но это верно для всякого современного города. Городское социум все равно жив, если его скрепляют иные силы, такие как общие ценности, общие и надежные муниципальные учреждения, многовековая привычка к совместному проживанию и — самое лучшее из возможных вариантов — экономические успехи. У Эдинбурга все это наличествовало, тогда как другие города, где занимался планировкой или перепланировкой Аберкромби, подобным похвастаться не могли: будь то Плимут или Халл, которые война сровняла с землей, или Кроули и Харлоу, английские города-спутники. А для него это не имело значения. На Аберкромби куда большее влияние оказывали статистический анализ и то, что можно назвать топографическим детерминизмом. Он, подобно Рескину, предпочел бы видеть Эдинбург стоящим на плоской равнине. А вместо этого кругом были холмы и долины, горы и реки, участки каменистые и болотистые. Они отделяли жителей Эдинбурга друг от друга и препятствовали возникновению чувства общности: для будущего намного лучше относиться к ним так, словно их нет.[423]

Первой ошибкой Аберкромби было нежелание вскрывать социальные нарывы. Немногие города обладают такими застройками, как широкий пояс вилл викторианской эпохи, протянувшийся южнее центра Эдинбурга, от Грейндж до Мерчистона. В этих мирных городских кварталах не бывало ни заторов, ни загрязнения окружающей среды; тут проживали молодые специалисты, бдительно следящие за своей собственностью и окружающей средой. Но у Аберкромби вызывало озабоченность то обстоятельство, что в этом поясе не наблюдалось плотности населения, необходимой для предоставления коммунальных услуг (что, конечно же, можно вычислить математически). Такая аномалия угрожала его мечте: «Если в промышленной зоне Далри и Горджи требуется сократить население в соответствии с зональным принципом размещения промышленности и провести разделение, то в Мерчистоне следует по меньшей мере произвести перепланировку увеличив долю жилья для рабочих в этой промышленной зоне». Грейндж, возможно, тоже понадобится перепланировать, застроив многоквартирными домами для беженцев из нового пролетарского рая в Мерчистоне.[424]

И это только в пригородах. Когда Аберкромби обратил взор на центр, он обнаружил два проходящих через него основных маршрута, ось «восток — запад» по Принсес-стрит и ось «север — юг» по мостам. Принсес-стрит надо сделать многоуровневой, с проезжей частью внизу и полной магазинов пешеходной зоной наверху. Предвидя такой исход, некоторые начали сносить старые здания, стараясь ликвидировать в первую очередь лучшие викторианские постройки. Что касается сменившей те двухъярусной застройки, то, согласно соответствующему тому «Зданий Шотландии», «немногие изолированные примеры представляют скорее исторический, чем архитектурный интерес, и реализация данного типового проекта была около 1979 года остановлена». В то же время мосты, как предполагалось, обогнут две автомобильные магистрали, по туннелю через Кэлтон-Хилл и далее в Каугейт и на выезд из города. Как обычно, сильнее всех пострадали от того, что делалось в Эдинбурге, жители Лейта. Фактически Аберкромби хотел ликвидировать Лейт как место обитания, во многом повторяя меры Гитлера в Варшаве после восстания 1944 года. Имея за плечами ровно 600 лет истории, Лейт должен стать промышленной зоной. Даже сам Аберкромби, когда его припирали к стенке, признавал, что такой замысел, пожалуй, «немного радикальный».[425]

Возможно, жители Эдинбурга и происходят от людей флегматичных, признанных потомков упрямых крестьян Нортумбрии, которые свыше тысячи лет назад укротили Лотиан. Наверное, именно поэтому они в прошлом игнорировали все планы правителей, занимаясь повседневными делами, благочестивыми или сладострастными. Но в их жилах все же текла кельтская кровь, а в душах пылал кельтский огонь. Аберкромби своими действиями вызвал взрыв негодования. Одно из его выражений отлично передает чувства всех горожан. Озвучил его Мелвилл Кларк из Кокбернской ассоциации, названной в честь лорда Кокберна и с 1878 года добровольно пекущейся о красотах города. В письме в редакцию газеты «Скотсмен» (главный орган, на страницах которого велось сражение) Кларк описал доклад Аберкромби как возмутительный, олицетворяющий собой «кощунственные предложения» построить «хорошо налаженный некрополь». На протяжении всего письма он подвергал Аберкромби нападкам, называл иностранцем, опыт которого заключался в отстраивании разбомбленных городов. Но «Эдинбург не разбомбленный город — пока еще нет». Натолкнувшись на всеобщую враждебность, план провалился. Разрушили только ряд районов, покуда остальные ожидали решения своей участи. Никаких решений так и не приняли. В целом градостроители проиграли, а народ выиграл.[426]

* * *

Однако эта победа народа не была окончательной. В 1960-х годах градостроители перегруппировались и пошли в контратаку. Возглавлял их профессор Колин Бьюкенен, имя которого за долгую карьеру (он умер в 2004 году) связывалось главным образом с политикой уменьшения числа автомобилей на улицах города — и даже сегодня это остается приоритетом, пусть так и не реализованным, городского планирования в Эдинбурге. В «галлюциногенных» 60-х главным инструментом сочли строительство кольцевой автострады. Будь таковая построена, она несомненно оказала бы такое же воздействие, как и трасса в Глазго; тамошняя кольцевая, завершенная лишь наполовину, сильно повредила качеству жизни в тех районах города, через которые ее проложили.

Когда Бьюкенен предложил построить внутреннюю кольцевую автостраду, он не шутил. На юге она должна была пройти над Медоузом, в полумиле от Хай-стрит, по эстакаде. Сегодня мы знаем парк Медоуз как местность, где здания из песчаника гармонично сочетаются с открытыми зелеными пространствами, где играют на траве дети и бегают трусцой студенты; не требуется напрягать воображение, чтобы представить, в какую свалку и скопление пустырей превратил бы его Бьюкенен. На севере автострада прошла бы через Новый город, в полумиле от Принсес-стрит. Бьюкенен совершил ту же ошибку, что и Аберкромби, недооценив эдинбургскую буржуазию. Домами в Новом городе владели или арендовали молодые специалисты, «подкованные» в юриспруденции и способные воспрепятствовать осуществлению любого плана. Так и случилось: поражение потерпел не только Бьюкенен, но и вступившие в тайный сговор чиновники из городского совета и министерства по делам Шотландии, которые полагали город игрушкой в собственных руках, пластилином, легко принимающим какую угодно форму. Другие города Великобритании удалось подтолкнуть к подобным решениям без серьезного сопротивления, поскольку там жители либо уже давным-давно покинули центр, либо съезжали прямо сейчас. Однако в Эдинбурге любили селиться в центре и не проявляли желания его покинуть, не говоря уж о том, чтобы заменить дома автострадами. В конце концов жилье в центре, помимо его исторической и эстетической ценности, еще долгие годы не обветшает и будет вполне пригодным; зачем же его уничтожать?

Спас ситуацию укоренившийся консерватизм Эдинбурга, как говорили некоторые. На самом деле, из XXI столетия видно, что ретроградами выступали как раз градостроители, а те, кто протестовал против их планов, были людьми передовыми. Так или иначе, общественность отвергла идеи Бьюкенена.[427]

Это ключевые эпизоды в истории современного Эдинбурга. Они затронули и политическую жизнь. Городской совет продемонстрировал неспособность примирить историю и вызовы современности. Реакционные прогрессисты и динозавры-лейбористы одинаково погрязли в планах, что сулили разрушение города. В итоге те и другие столкнулись с мятежом в своих рядах. Споры вокруг устройства Эдинбурга фактически привели к устранению прогрессистов, поскольку партия консерваторов решила, что настала пора вступить в соперничество с лейбористами на местных выборах, и выдвинула грамотно составленную программу, которая тут же привлекла избирателей. А в рядах лейбористов былых лидеров постепенно теснили молодые «волки», которые вряд ли благоговели перед градостроителями и были ближе к консерваторам по своему отношению к прожектерским идеям. В результате городской совет окончательно утратил поддержку горожан. Последовали кардинальные изменения в политике, отныне задачей провозгласили спасать и восстанавливать, а не уничтожать или переделывать. И, наверное, именно от этой исторической развилки мы должны отсчитывать начало новой политической нестабильности, которая связана с тем, что сегодня никакая партия не имеет гарантированных депутатских мест от Эдинбурга в парламенте. Старые споры, впрочем, возобновляются в новых обличьях. Город продолжает дебатировать по поводу способов доставки жителей в сохраненный городской центр и обратно, к счастью, не выказывая стремления избавить их от подобных сложностей, попросту разрушив этот центр. И по сей день налицо конфликт между планами градостроителей и предпочтениями горожан.

* * *

Прежде чем закончился его недолгий расцвет, городское градостроительство успело учинить парочку катастроф, просто с целью показать, как мог бы выглядеть город, реализуйся все планы. Площадь Сент-Джеймс-сквер (1773) отмечала восточную границу первого Нового города, состояла из домов, всегда мрачных на вид, а к тому времени изрядно обветшавших, хотя стояли они на одном из прекраснейших городских земельных участков в Европе. На взгляд прогрессистов этот земельный участок годился исключительно под магазины. Жилые дома на Сент-Джеймс-сквер пошли на снос, и на их месте вырос Сент-Джеймс-центр, превративший симпатичный район в подобие неряшливого рынка. В этом надругательстве над городом приняли участие как местное, так и центральное правительство. Можно упомянуть и Новый Сент-Эндрю-хаус, предназначенный свести воедино разрозненные отделы министерства по делам Шотландии в шестиэтажном семиугольнике — к тому же сплошь бетонный, по-видимому, в качестве преднамеренного оскорбления городу, выстроенному из камня. Как бы подчеркивая оскорбительное высокомерие властей, эта махина выросла до восьми этажей, вознесясь над куполом Реджистер-хауса и особняком сэра Лоуренса Дандаса на Сент-Эндрю-сквер, причем именно в тех местах, откуда они видны лучше всего. Позже Новый Сент-Эндрю-хаус окажется заброшенным, ибо выяснится, что в нем полным-полно асбеста. Сейчас, когда пишутся эти строки, есть неплохие шансы, что его и Сент-Джеймс-центр все-таки снесут.[428]

Другой жертвой градостроителей стала площадь Джордж-сквер (1766), на юге Старого города. Ее архитектуру едва ли можно назвать выдающейся, но в историческом городе, не превратившемся в город-музей, должно найтись место для не только для монументального, но и для посредственного. Эта площадь образовывала тихий островок посреди суетливого квартала. Ее судьбу решила близость к университету, который приобретал недвижимость вокруг, а потом намеренно пренебрегал покупками, лелея мечты о новых стройках. Лишь по этой причине консерваторам удалось выиграть бой.

Защитники города враждовали и с закоренелым бюрократом сэром Эдуардом Эпплтоном, ректором университета, — «английским филистером», по словам Николаса Фэйрбэрна. В самом деле, множество документов, оставшихся после Эпплтона, показывают, что его интересовали сугубо предмет собственных занятий, зоология и управление университетом. Выпускники пытались протестовать против планов сноса окрестных кварталов, но сэр Эдуард грубо отмахнулся от всех протестов и предложений, отличных от его собственных — как от «совершенно неприемлемых для любого, кто понимает принципы работы современного университета» (очевидно, к последним он причислял только себя самого). Несогласные ставили настоящее и будущее университета в зависимость от сохранения двух террас по соседству. По контрасту новая застройка должна была создать «современный университет, размещающийся в комплексе четырехугольных зданий различной формы и величины, с разумным уединением и стимулирующих интерес студентов — в самом сердце Эдинбурга!» Университет, по мнению Эпплтона, действовал отнюдь не эгоистично: «Он придерживается выбора, так как видит в нем потенциал возникновения, не самого по себе, но ради Эдинбурга и Шотландии в целом, академического центра, единственного в своем роде, при гражданском университете». Снос достоин сожаления, но «настоящую привлекательность и качество площади перевешивает уникальная возможность воздвигнуть нечто прекрасное в наше время и предложить Эдинбургу будущее, достойное былых достижений свободного и интегрированного в город университета». В итоге же никто теперь не гуляет в этих местах по окончании занятий. Учебные корпуса ныне перенесли в пригороды. Студенты разбредаются по барам и кафе на близлежащих улицах. И сегодня взгляду открывается унылая череда бетонных зданий, олицетворяющих предел падения британской архитектуры.[429]

Это не выглядит случайным совпадением (хотя наверняка так и есть), но приблизительно в те же годы университет отказался от роли городского колледжа, основную массу студентов которого составляют молодые люди из Эдинбурга, получающие широкое образование, основанное на этической философии славных былых времен. Конечно, университет развивался, да и сама традиция, надо признать, несколько одряхлела. Но, по крайней мере, Эдинбургский и другие шотландские университеты сполна пользовались добрыми отношениями с правительством, обеспечивавшими известную автономию: этими отношениями заведовала комиссия Тайного совета, следовательно, они отличались от официальной политики, проводимой в английских университетах. В 1970 году все отменили. Все масштабные университетские исследования в Соединенном Королевстве передали в ведение нового министерство образования и науки. Снова централизация по-лондонски означала англицизацию Шотландии. В Эдинбурге, например, шотландская философия исчезла из курса обучения, ее заменил оксбриджская аналитическая философия (несмотря на причитания Джорджа Дэви). На некоторое время Эдинбург, некогда оплот шотландского Просвещения, словно забыл о своих корнях, пока несколько энтузиастов не добились все же разрешения воскресить прошлое. Увы, лишь школа права на самом деле возродила старинную ученость под началом Т. Б. Смита, последователя наиболее патриотического судьи минувшего столетия, лорда Купера; прочие не преуспели.[430] В целом же два десятилетия физического и интеллектуального вандализма, которому предавался университет, не прошли для учебного заведения бесследно: отношения с городом испортились и налаживаться не спешат.

* * *

Эдинбург так или иначе пережил в XX веке все то, что могло уничтожить его характер. Но неизменно в городе рассуждали не о выживании, а о возрождении. Как часто бывало в прошлом, решения оказались неожиданными и вызревали долго.

Теперь странно вспоминать, что еще четверть столетия назад люди тоже пессимистически смотрели на будущее финансовой индустрии Эдинбурга. В эпоху, когда повсюду делали деньги, эта отрасль почему-то оказалась в отдалении от источника капиталистической энергии. Джентльменская и старомодная по сути, она вряд ли была способна модернизироваться.

Профессиональный экономический анализ 1980 года сосредоточился на внешних угрозах: «Шотландия издавна располагала способами финансового развития и независимого финансового предпринимательства, уникальными для Соединенного Королевства, где финансовые рынки и развитие финансовых институтов во многом определяются Лондоном». В Эдинбурге действовали и местные, и иностранные институты; среди местных заметную роль играли банки и страховые компании. «Однако применительно к обеим категориям Шотландия, являясь их родным домом, не была ни единственным, ни даже основным рынком. Действуя параллельно и во многих случаях конкурируя с местными, работали все те институты, которые базировались в других странах, а в Шотландии оперировали через филиалы и агентства, образуя национальные и даже транснациональные сети». Конкуренция росла, английские и иностранные банки устремились в Шотландию, а шотландские банки устремили взоры за пределы страны. Сектор, состоящий частично из местных институтов, а частично из национальных и транснациональных учреждений, которые борются между собой на внутреннем рынке, ставил перед обществом ряд вопросов. Например, такой: «Благотворны ли для Шотландии результаты работы этой финансовой структуры и изменения, которым та подвергается?» Выходит, кое-кто признавал, что последствия могут оказаться и неудачными? Словом, этот анализ вряд ли можно назвать оптимистическим.[431]

Эксперты по экономике уделили втрое больше места анализу шотландского машиностроения (и еще больше анализу роли правительства в его поддержке). Это доказывало, даже на поздней стадии, до какой степени промышленная революция определила характер современной Шотландии для ее народа и правителей. Встречаются иногда люди, которым трудно поверить, что человек работает по-настоящему, если на нем нет спецовки и каски, но в руках масленка. Однако в Эдинбурге свидетельствами промышленной революции, вновь цитируя Кокберна, были не высокие черные трубы и черный дым. Они проявлялись в излишке капитала, возникающего из инвестиций в подобные предприятия, в этакой замене дефицита, который не могли восполнить производство и торговля. Именно потому Эдинбург стал финансовым центром.

* * *

Банковское дело зародилось здесь еще до Унии 1707 года и развивалось вплоть до середины XIX века. К тому времени город также начал предлагать и услуги страхования. Фондовая биржа открылась в 1844 году. Выделилась группа людей умственного труда, которая добилась признания: возникли общество бухгалтеров (1853) и страховое общество Эдинбурга (1859). Эта же группа оказалась движущей силой в развитии инвестиционных фондов. Из солиситорских контор Лондона и Глазго, представлявших коммерческие компании, в Эдинбург приходили инновации. Новые отрасли экономики развивались быстро, в особенности бухгалтерское дело. Один английский комментатор заметил в 1895 году: «Нет никаких сомнений в том, что в Шотландии бухгалтерия достигла немалых высот и что шотландские бухгалтеры превосходят бухгалтеров любой другой страны»; в итоге сегодня бухгалтеры фактически повсеместно управляют бизнесом. К 1911 году лишь один из двадцати пяти эдинбургских служащих работал в финансовом секторе, а ныне — уже один из четырех.

В XVIII веке Шотландия оставалась бедной, и столетие спустя Эдинбург не увидел крупных капиталистов, наживающих огромные состояния, как было в Глазго. В отличие от Глазго, Эдинбург за век, прошедший с заключения Унии, так и не сумел найти свое место в системе межконтинентальной торговли. Поэтому для него выбор был очевиден: экспортировать не товары, а капиталы. Будучи городом скорее интеллектуального труда, нежели фабричного, он охотно принял этот выбор. Перемещения денежных потоков сопровождались стремительным ростом спроса на наличные, а последних вокруг имелось более чем достаточно.

Основой экономики стали банки. Пусть финансовые потребности страны до 1707 года и какое-то время после были довольно скромными, в Эдинбурге расположились два ведущих банка — Шотландский, основанный в 1695 году, и Королевский банк Шотландии, основанный в 1727 году. Эта локальная система небольшого размера облагодетельствовала человечество, впервые предложив такой инструмент, как овердрафт. Со временем были основаны и другие банки. Важнее всего было то, что они создали в Шотландии банковский сектор, независимый от английского и почти не заметивший в этом отношении заключения Унии.[432]

После 1707 года, как гласил договор об объединении корон, официальной валютой Шотландии стал фунт стерлингов. Старый шотландский фунт сохранял призрачное существование в качестве единицы торгового баланса, при обменном курсе 12:1 (в этой валюте, например, рассчитывали сборы в порту Лейт). И все же общая валюта сама по себе не объединяла банковские системы — не больше, чем ныне евро объединяет банки разных стран Европейского союза. Фактически, шотландская банковская система сохраняла независимость до 1845 года, при минимальном английском вмешательстве. Вдобавок эта финансовая полунезависимость вполне соответствовала политической полунезависимости. Банк Англии был готов выступить при серьезном финансовом кризисе кредитором «последней руки», пусть это и не подтверждалось официальными документами. Но кризиса, по счастью, так и не случилось, даже в период величайшей экономической нестабильности после наполеоновских войн (как с удивлением отмечал Карл Маркс). По сути, это была система без центрального банка, где применялись различные автоматические инструменты для управления эмиссией денежных знаков, контроля денежной массы и уровня инфляции.[433]

Сэр Роберт Пиль изменил положение законом о (шотландских) банках 1845 года. Его экономическая политика была ориентирована на свободу торговли и ослабление государственного вмешательства. При этом сэр Роберт полагал, что должна существовать централизованная финансовая система Соединенного Королевства, управлять которой мог только банк Англии. Шотландским банкам позволили оперировать некоторыми инструментами без учета мнения банка Англии, например, выпускать банкноты для обращения на данной территории. Но зона их деятельности была строго ограничена; всякие попытки создать конкуренцию английским банкам пресекались и будут пресекаться впредь. Да, и английские банки не могли соперничать с шотландскими в Шотландии, поскольку не имели права выпускать банкноты. Следствием этого стала картелизация шотландских банков, вынужденных действовать в границах малой территории (хотя многие шотландские банкиры работали на нешотландские банки, особенно во времена империи).[434]

В 1918 году в Шотландии по-прежнему действовали восемь банков-эмитентов (к 1969 году их количество сократилось до трех). На компактном рынке они стремились не упустить ни единого пенни дохода, а потому были просто вынуждены расширять свои услуги. Зачастую несколько банков соперничали, скажем, в обеспеченном пригороде Эдинбурга, избавляя клиентов от необходимости выбираться в центр города, пусть именно в центре располагались головные офисы шести из восьми банков. Банки обеспечивали также и занятость местного населения. Так, дефицит рабочей силы в годы Первой мировой привел к увеличению числа женщин-работниц, нередко в очаровательной роли «леди-машинистки». После войны тенденция сохранилась, поскольку в стране наблюдались массовые сокращения работников-мужчин в других отраслях экономики. Банковское дело в Эдинбурге и Шотландии оставалось надежным, пусть и скромным, источником прибыли почти до конца XX века.[435]

* * *

Страховое дело представляло собой вторую опору финансовой индустрии. Первая страховая компания Эдинбурга, «Френдли сосайети», была основана еще в 1719 году. Дальнейшее развитие сектора зависело от двух факторов. Во-первых, от научного подхода к оценке рисков, подспорьем в чем могла послужить шотландская математическая школа. Во-вторых, от ускорения экономического развития страны и увеличения капитализации, сопровождавшихся, увы, ростом числа пожаров и несчастных случаев. Так или иначе, с начала XIX века страховой рынок бурно расширялся. Северобританская страховая компания была основана в 1809 году, «Фонд шотландских вдов» — в 1815 году, Эдинбургская компания страхования жизни — в 1823 году, компания «Стэндард лайф» — в 1825 году. Они привлекали молодых сотрудников, охочих до работы, поручали им заманивать клиентов, и учили задаваться правильными вопросами: «Суров клиент или благодушен? Худ или тучен? Крепок телом или совсем обрюзг?»[436]

Самой крупной со временем стала компания «Стэндард лайф». Она показала, что финансовое учреждение, стремящееся к респектабельности и надежности, не должно, вопреки ситуации с банками, замыкаться в границах Шотландии. Кроме того, эта компания ни в коем случае не считала иностранный бизнес подозрительным и не придерживалась мнения, что высокие процентные ставки сигнализируют о неприемлемом риске. В 1866 году она приобрела компанию, которая оперировала в Канаде и Индии и получала дополнительный доход от инвестиций в эти доминионы. «Стэндард лайф» участвовала в биржевой игре, тщательно отслеживая надежность рынков, к примеру, курсы ценных бумаг колониальных правительств. Полвека спустя эта компания уже оказалась крупнейшим в Великобритании страхователем жизни по ежегодному обороту.

Первая мировая война сильно ударила по финансовому сектору, как и по всей экономике Шотландии. Страхование оказалось под наибольшей угрозой, ведь всякая война приводит к гибели людей и уничтожению имущества. Некоторые компании пострадали сильнее прочих и оказались в затруднительном положении. Однако кризис удалось довольно быстро преодолеть, в том числе за счет особенностей этого бизнеса в Эдинбурге. Конкуренция страховщиков в городе никогда не была ожесточенной. И местные компании в тяжелые времена, что называется, сомкнули ряды. В 1922 году «Шотландская компания по страхованию жизни» подверглась атаке со стороны «группы спекулянтов… безжалостных бизнесменов, которые затеяли слияние с целью нажить прибыли на спекуляциях акциями ряда компаний». Поняв, к чему все идет, «Шотландская страховая» отказалась регистрировать переход права владения акциями. Напряжение возрастало, и председатель эдинбургской фондовой биржи счел себя обязанным указать, что биржа не может функционировать, если «люди, приобретая акции, не уверены, что им позволят довести сделку до конца». Он пригрозил исключить «Шотландскую страховую» из котировок биржи, но совет директоров компании стоял на своем, и спекулянты в итоге «испарились». Имелось и иное средство сорвать любые планы конкурентов. В 1925 году компания «Стэндард лайф» решила стать компанией на взаимных началах. Как предполагалось, это нарушит замыслы потенциальных конкурентов: ведь во взаимной компании право собственности принадлежит ее членам, а прибыль распределяется между ними соразмерно их вкладам. От принципа взаимных начал отказались лишь в 2006 году, чтобы «Стэндард лайф» снова могла привлекать средства через фондовую биржу. Но эта структура, стоит отметить, была уязвимой для рейдерских операций.[437]

* * *

Следующей крупной финансовой инновацией в XIX веке стало основание в 1844 году Эдинбургской фондовой биржи. Это нововведение совпало по времени с крупной экономической инновацией, внедрением железных дорог. В 1836 году была проложена колея до Лейта и Ньюхейвена, а далее паромом в Файф. В 1842 году появился железнодорожный путь до Хеймаркета, ныне старейшего действующего вокзала в мире. Это стало своего рода сигналом к началу в Шотландии «железнодорожной мании». В последующие несколько лет Великобритания в целом стала свидетельницей лихорадочных инвестиций в революционное средство передвижения и грандиозных темпов строительства сети железных дорог (по большей части эти ветки действуют по сей день). Из Лондона в Шотландию проложили два маршрута, «Норт Бритиш» по востоку через Берик и «Каледониан» по западу в направлении Глазго и с развилкой в Карстерсе на Эдинбург. Главный городской вокзал, Уэверли, был построен в 1866 году. Схождение железнодорожных путей с севера и юга привело к строительству и открытию в 1890 году моста через Форт и появлению самого большого вокзала в Великобритании после вокзала Ватерлоо в Лондоне. Параллельно в финансовом секторе тоже произошла революция: при такой активной деятельности рынок акций железнодорожных компаний выглядел весьма привлекательным, и это еще мягко сказано. Именно для работы с ним и возникла шотландская биржа. В 1844 году в Эдинбурге брокерской деятельностью занимались четыре индивида, три товарищества и четыре компании; а к 1846 году — пятнадцать частных брокеров, четырнадцать товариществ и шесть компаний. То есть биржа фактически сразу заработала на полную мощь.

Самая крупная фондовая биржа находится, разумеется, в Лондоне. Эдинбургская биржа и другие биржи Шотландии с давних пор с нею связаны (первоначально телеграфом). Шотландские биржи торговали некоторыми бумагами лондонской, и эти «перекрытия» постепенно увеличивались в объемах, как и число бирж бумаг, и потому различия мало-помалу исчезали. Однако шотландские биржи продолжали действовать, поскольку многие акционерные компании базировались в Шотландии и имели в ней интересы. Даже для таких компаний, как железнодорожные «Каледониан» и «Норт Бритиш», бумагами которых торговали по всей Британии, главным рынком являлась Шотландия. К концу века фондовый сектор достиг зрелости, все настолько отладилось, что операции с акциями сделались широко доступными через брокеров и агентов по всей стране. Конечно, сектор не был по-настоящему независимым, как и любой другой во времена скороспелого викторианского глобализма. Но в Шотландии акции и паи стали важной, особой формой собственности, обслуживаемой «домашними» посредниками.[438]

* * *

Иными словами, происходило накопление капитала. В зрелую викторианскую эпоху налогообложение еще оставалось косвенным, так что высокооплачиваемые специалисты могли сохранять то, что заработали или унаследовали. Среди нижних социальных слоев наблюдалось стремление к бережливости, пусть и в связи с отсутствием иных способов «запастись деньжатами» на случай болезни, старости или вдовства. В Эдинбурге сберегательный банк — скорее, он обслуживал депозиты, а не текущие счета — действовал с 1813 года, другой появился в 1836 году; оба были основаны с целью «убедить работный люд не тратить все деньги на выпивку». Стоявший за этой идеей бизнесмен, Джон Хэй Форбс, полагал, что сбережение благотворно скажется на моральном облике нации: «Основанием нравственности является обуздание страстей; при сем трата денег на удовлетворение эгоистических прихотей есть причина и следствие большинства пороков бедноты». Предложенная им схема была недвусмысленно ориентирована на привлечение малых сумм — едва счет достигал 10 фунтов, деньги переводили в коммерческий банк.[439]

В ту пору существовали и более выгодные способы сохранять и приумножать деньги — прежде всего, в Эдинбурге были доступны иные виды инвестиций. Агрегирование малых сбережений представляло собой важный источник средств для реконструкции и застройки города, и к этому источнику охотно обращались землевладельцы, разработчики и строители. Например, застройщик мог собрать средства на задуманное строительство через акции или облигации на пятнадцать и более лет, с доходностью, скажем, на один процент опережающей текущую доходность государственных ценных бумаг. В мире минимальных доходов на капитал, в мире, где не ведали об инфляции, это было привлекательное вложение — особенно на местном рынке, где легче добиться доверия заинтересованных лиц. Опять же, феодализм предлагал способ получать небольшой, но регулярный доход, поскольку преимущественное право собственности могло быть по закону отделено от права обладания. Следовательно, феодальные пошлины, выплачиваемые вассалами сюзерену, были в состоянии обеспечить скромный ежегодный доход.

Похоже, в Эдинбурге проживали легионы владельцев скудных сбережений, заинтересованные не в громких финансовых успехах, а в скромном, но постоянном доходе «по мелочам». Эта задача требовала пристального внимания к деталям, и к ее решению обычно привлекали адвокатов. В Эдинбурге эти поверенные обладали огромным опытом инвестиций во что угодно, от акций и паев до управления крупными поместьями, и проявляли немалое терпение, соглашаясь вести дела с самыми разными клиентами, далеко не всегда богатыми. Они научились искусно забрасывать «финансовый невод» и ловили капитал везде, где предоставлялась возможность. Все это способствовало открытию Эдинбурга для остального мира. За морем можно было заработать больше, чем дома, например, в бурно развивающихся Америке и Австралазии. В узком кругу шотландских юристов многие поддерживали связи с родственниками и друзьями по школе или колледжу, которые отправились добывать состояния в экзотические края. Шотландцам было приятнее и легче иметь дело друг с другом, а не с кем-то посторонним.[440]

* * *

Вот «кирпичики» инвестиционного фонда как инструмента коллективного распоряжения капиталом. Такой фонд управлял рисками, принимая средства многих инвесторов и вкладывая их в разнообразные предприятия. Со временем фонды сделались важной частью финансового сектора Эдинбурга и остаются таковой и поныне.[441]

Человек, разработавший эту идею, Уильям Мензис, очевидно позаимствовал ее из Бельгии. Но Эдинбург, в отличие от Брюсселя, оказался отличным «хабом» международной сети. Сам Мензис был сыном университетского профессора. Сперва он управлял компанией церковных юристов, хотя к тому времени даже шотландская церковь стала утрачивать вкус к тяжбам. Посему у него нашлось время заинтересоваться иными проектами, а несколько поездок в Соединенные Штаты открыли ему огромный потенциал страны, которая вплоть до Первой мировой войны оставалась чистым импортером капитала. В 1873 году он учредил «Шотландско-американский инвестиционный фонд», вскоре получивший известность как «Святые» и финансировавший освоение Дикого Запада, от строительства железных дорог до возведения ранчо. Мензис писал: «Грандиозное плодородие почвы и безграничные ресурсы рождают предприимчивость и спекуляции в масштабах, невиданных для нашей родины… Склонность к спекуляциям в Америке такова, что нашей стране подобного размаха не достичь никогда».[442]

Ключевая фигура следующего поколения, Джеймс Айвори, тоже происходил из юристов — его отец Уильям в качестве шерифа Инвернесса судил недовольных мелких арендаторов, а дед Джеймса был членом сессионного суда Шотландии. Юный Айвори предпочитал бухгалтерию и в 1895 году вступил в товарищество с Томасом Саймом. Компания «Айвори и Сайм» показала, как инвестиционные фонды могут процветать на нишевых рынках, которые отпугивали обычных инвесторов. Австралия пережила в 1890 году финансовый крах из-за падения мировых цен на сырье. Компания Айвори ничуть не устрашилась этого обстоятельства, смело ринулась в мутные кризисные воды, скупая активы банков и страховых компаний, которые явно должны были оправиться, как и произошло. Прибыли с этой операции вложили в очередной недооцененный рынок.[443]

В следующем поколении Карлайл Гиффорд совместно с Огастесом Бейлли, землевладельцем из Пограничья, организовал в 1908 году фирму «Бейлли и Гиффорд». В новом веке инвестиционные фонды столкнулись с условиями, которые радикально отличались от спокойного и неуклонного становления капитализма в викторианскую эпоху. Первая мировая война обернулась исчезновением иностранных инвестиций, но подъем рынков в 1920-х годах снова их привлек. За Депрессией наступил глубокий кризис, и от него толком не успели прийти в себя, когда разразилась Вторая мировая война. Гиффорд стал специалистом по экономике Соединенных Штатов и, что важнее, подружился с Джоном Мейнардом Кейнсом: они оба обожали рискованные спекуляции. По настойчивому совету Кейнса правительство поручило Гиффорду распоряжаться всеми американскими ценными бумагами, которые по состоянию на 1940 год находились во владении граждан Великобритании. В его обязанности входило погашать обязательства и тем самым обеспечивать финансирование огромной материальной помощи, отправляемой через Атлантический океан. Ситуация была довольно щекотливая, так как эти активы составляли два процента от бумаг, котируемых на нью-йоркской бирже, и их погашение могло привести к падению рынка, а то и к экономической катастрофе. В итоге от действий Гиффорда страдали собратья-шотландцы: одним «Святым» пришлось лишиться около 7 миллионов долларов дохода и капитала. Но умение Гиффорда торговаться, по крайней мере, означало, что ему удалось добиться хороших цен.

Ничуть не обескураженные, фонды восстановили после 1945 года свои заморские активы, в некоторых случаях вернув почти половину портфелей ценных бумаг. Финансовых вливаний теперь жаждала шотландская промышленность. Лейборист и депутат парламента от Мотеруэлла Джордж Лоусон жаловался в 1955 году в парламенте, что из Эдинбурга больше денег уходит в Северную Америку, чем в Шотландию. Разумеется, так и было: фонды ведь отвечали прежде всего перед своими акционерами, нежели перед обществом или отраслью местной промышленности. Их цель состояла в получении прибыли. Именно ради этого осуществлялись инвестиции, во всяком случае в Эдинбурге (в Мотеруэлле, возможно, было иначе). Мотеруэлл получил в 1959 году новый сталелитейный завод «Рэвенскрейг». Ныне этого завода не существует, а вот инвестиционные фонды по-прежнему на месте.[444]

* * *

Постепенно стали вызревать и новые вызовы. К 1980-м годам стало ясно, что будущий капитализм окажется куда более организованным, чем в прошлом. В Лондоне в результате произошел «Большой взрыв», отмена государственного регулирования, уничтожившая прежние финансовые сети, в которых так уютно жилось. Не остались в стороне и шотландцы, также вынужденные создавать более крупные группировки. Среди инвестиционных фондов лидировали двое предпринимателей, Дональд Марр в Данди и Грант Кокрейн в Эдинбурге. В 1984 году они образовали компанию «Дьюнедин фонд менеджере», базирующуюся в Эдинбурге: Данди банально «кинули», но быстро меняющаяся обстановка не оставляла места сентиментальности. Слияния компаний продолжались, и в новых условиях из Эдинбурга управляли капиталами более чем в 150 миллиардов фунтов стерлингов. Местная знаменитость, Робин Энгус, говорит: «Эдинбург — вовсе не пригород лондонского Сити. Он сам по себе мировой финансовый центр, напрямую связанный с другими мировыми финансовыми центрами, вроде Нью-Йорка и Токио».[445]

В банковском деле тоже произошла консолидация. Ее предшественником стал шумный спор по поводу того, сохранять ли независимость Королевского банка Шотландии. Завтракая 17 марта 1981 года, Александр Флетчер, министр промышленности в министерстве по делам Шотландии, раскрыл газету и прочел неприятную новость — Королевский банк Шотландии согласился на слияние с банком «Стэндард чартеред». Первый был самым крупным банком страны. А второй вообще чужак: пусть и зарегистрированный в Соединенном Королевстве, он почти не оперировал на Британских островах, его интересы затрагивали в основном Азию и Африку. Но не это обеспокоило Флетчера, а невысокая цена слияния, намного ниже себестоимости активов Королевского банка. Хотя после объединения в совете директоров «Стэндард чартеред» должно было оказаться восемь шотландцев, это выглядело слабой компенсацией за перемещение управления шотландским банком в Лондон — а что именно этого будет добиваться новый совет директоров, казалось вполне вероятным.

Будучи человеком компанейским, Флетчер знал на шотландской экономической и политической арене всех, кто обладал хоть каким-то весом. И он выяснил, что знакомые в этих кругах разделяют его тревогу, в том числе и непосредственный начальник, государственный секретарь по делам Шотландии Джордж Янгер, и у него есть соратник даже в Лондоне, новый государственный министр торговли Джон Биффен. Последний выделялся среди твердо выступавших за единую и неделимую Великобританию англичан тем, что относился к шотландцам без враждебности. Фактически он считал, что в рамках действующей конституции можно предоставить шотландцам достаточно автономии, и этого следует сделать, если страна хочет выжить. Чем не повод вмешаться? Флетчер сумел добиться его расположения, и это было важно, так как именно Биффену предстояло решать, позволить ли слиянию идти своим чередом или передать дело в комиссию по монополиям.

Заниматься рабочими вопросами пришлось самому Флетчеру, поскольку члены кабинета министров Великобритании не могли выступать на той или иной стороне в деле, грозившем обернуться судебным процессом. Проблема состояла в том, что основания для передачи дела в комиссию по монополиям не выглядели очевидными. Обе стороны предполагаемого слияния пришли к соглашению. В банковской сфере Великобритании не существовало ни монополий, ни риска их возникновения. Да, картели имелись, но картели — не монополии. Например, в картель были объединены четыре английские клиринговые банка, в то время как пятый, «Уильямс и Глин», был связан с Королевским банком и, следовательно, с картелем трех шотландских клиринговых банков. Неписаное правило картелей гласило, что ни один из них не должен посягать на зону интересов другого (во всяком случае открыто). Легкое давление на конкурентов при этом считалось желательным. С присущей эпохе осторожностью уже давно ожидалось появление среди банков Великобритании «пятой силы», хотя никто не мог сказать, откуда она возьмется. У шотландских банков имелся незначительный потенциал, однако ни один из них не был достаточно силен, чтобы возвыситься самостоятельно. А вот слияние с третьей стороной смахивало на движение в этом направлении.

По крайней мере, именно так посчитал амбициозный председатель Королевского банка, сэр Майкл Херрис. Видимо, перспективы собственного банка казались ему мрачными (впрочем, это, возможно, отражало общие ощущения верхушки эдинбургских финансистов). Он определенно искал, с кем заключить союз. Нежелание привлечь внимание комиссии по монополиям заставило искать партнеров за пределами Соединенного Королевства — например, на Востоке, где сэр Майкл в свое время подвизался. Королевский банк соответствовал требованиям двух былых имперских банков, «Стэндард чартеред» и «Гонконгского и Шанхайского», которые стремились модернизироваться в период, когда империя рухнула. В особенности они жаждали доступа на рынки, закрытые для них исторически, — в Америке и в Европе. И способом проникнуть на европейские рынки мог стать Королевский банк.

Но на этой дороге хватало препятствий. С Первой мировой войны банк Англии настаивал на разделении банковских секторов метрополии и заморских владений и не позволял ни одной заморской компании приобретать активы в Великобритании. Херрис надеялся это изменить, однако выбирать партнеров приходилось все же с величайшей осмотрительностью. «Гонконгский и Шанхайский» банк ему чем-то не понравился. И в итоге он пришел к выводу, что «Стэндард чартеред» идеально подходит Королевскому банку. Оба могли дать друг другу то, чем не обладал партнер, сеть за рубежом в обмен на прочное положение дома. И хотя «Стэндард чартеред» был крупнее Королевского банка, союз можно было подать именно как слияние, а не как захват. И при всем том у Херриса наконец-то появился шанс утереть нос директору банка Англии Гордону Ричардсону.

Все же Херрис, по-видимому, не учитывал препоны, возникшей вовсе не далеко на юге, на лондонской Треднидл-стрит, а в кабинете здания в Эдинбурге, в министерстве по делам Шотландии, где строил свои планы Флетчер. Для Флетчера жизненно важным было то, будет ли возникшая после слияния корпорация управляться из Эдинбурга или из Лондона. Хотя Херрис не принимал ничью сторону, шотландцы у власти не допускали мысли, что приобретение для Великобритании может оказаться потерей для Шотландии. То есть проблема грозила перерасти в политическую, и Флетчер это понимал. Его приятели Питер де Винк и Иэн Ноубл принялись организовывать сопротивление. Но едва мобилизация была проведена, как пришлось отражать атаку «Гонконгского и Шанхайского» банка, предлагавшего нечто куда более привлекательное, нежели безвольная капитуляция перед английским финансовым империализмом. Его предложение сулило сохранение шотландской банковской автономии и обещало превращение Королевского банка в европейского флагмана новой финансовой группы, именно в партнера, а не в дочернее предприятие. До поры до времени предложение пользовалось поддержкой: если выбирать между ним и «ущербным» планом «Стэндард чартеред», общественное мнение Шотландии наверняка оказалось бы в пользу «Гонконгского и Шанхайского» банка. Но Херрис оставался непоколебим, как и Ричардсон, поскольку по сравнению с новым предложением старое выглядело глупым. Он приложил все силы, чтобы его заблокировать. И перво-наперво «Стэндард чартеред» следовало повысить цену, до уровня, когда оба предложения покажутся равно выгодными.

Но когда в Шотландии поднялся шум, Херрис и Ричардсон обнаружили, что ситуация выходит из-под контроля. Отныне никаких закулисных махинаций, только открытая конкуренция, никаких «удобных» слияний, только упорные схватки. И волей-неволей слияние банков стало делом всей Шотландии, а не заботой акционеров. Самые разные учреждения, от министерства по делам Шотландии и по нисходящей, принимали ту или иную сторону, Янгер умело руководил, Флетчер же превратился в записного демагога, который разъезжал по Эдинбургу и называл директоров Королевского банка «предателями Шотландии». К нему присоединились шотландская пресса, политические партии и лоббисты в парламенте. Возвысил голос и банк Шотландии, уступающий в капитализации лишь Королевскому банку и принадлежащий на 35 процентов банку «Барклайс»: он опасался за собственную участь, если не удастся сохранить целостность и нерушимость местной банковской системы. Правительство обсуждало меры по недопущению кризиса. Требовалось маневрировать, уклоняясь от боя, тем более что комиссия по монополиям была готова вмешаться в любой момент. Биффен справился с алчностью ее чиновников, заявив, что, помимо частных интересов акционеров, на кону стоят и интересы общественные. В подтверждение он охарактеризовал Эдинбург как важнейший финансовый центр и напомнил, сколь значима прочная банковская система для шотландской экономики (ощущается влияние Флетчера). И 1 мая Биффен передал оба предложения на рассмотрение комиссии.[446]

* * *

Комиссии по монополиям понадобился год на принятие решения. Учитывая обстоятельства дела, условия соглашения требовали тщательного изучения. Оба «заморских» банка вовсе не испытывали радости, когда их просили ответить на неконкретные обвинения, которые надлежало рассматривать по непонятным критериям. По крайней мере, Ричардсон придерживался четкой линии: любой ценой остановить «Гонконгский и Шанхайский» банк. Представитель Ричардсона доказывал, что поскольку этот банк базируется за морем, банк Англии в состоянии по закону его контролировать, хотя фактически сотрудничал с ним со дня его основания в 1864 году. Вдобавок намекали, чуть ли не впрямую, что сфера деятельности этого банка, пусть и в бывших владениях короны, оставляет желать лучшего (при этом банк лучше управлял денежной системой в Гонконге, чем банк Англии — валютой Великобритании). Основное же возражение заключалось в том, что, если пренебречь позицией Ричардсона, авторитет банка Англии в Сити заметно ослабнет. Комиссия желала скорее подправить условия предложений, чем отвергнуть любое из них или оба сразу. Но враждебное отношение Ричардсона к «Гонконгскому и Шанхайскому» банку не столько благоприятствовать «Стэндард чартеред», сколько обозначало шотландские притязания на Королевский банк. Задача комиссии свелась в итоге к определению того, перевешивают ли преимущества «пятой силы», базирующейся в Лондоне, стремление к многообразию, то есть к сохранению и развитию Эдинбурга как финансового центра.

В конечном счете комиссия отвергла оба предложения. Несмотря на доводы тех, кто отстаивал противоположное решение, комиссия согласилась, что смена владельца лишит Шотландию контроля над Королевским банком, причинит ущерб экономике, препятствуя карьере потенциальных работников из Шотландии, приведет к банкротству предприятий и помешает «гармоничному развитию страны». Кроме того, комиссия запретила владеть клиринговыми банками из-за границ Соединенного Королевства. Иными словами, она постановила, что Королевский банк должен остаться независимым.

Из этого сражения, похоже, никто не вышел со щитом. Оба заморских банка потратили много времени и денег и ничего не добились. Банк Англии в пользу «Стэндард чартеред» отказался от им же установленного давным-давно разделения банковского сектора на внутренний и внешний и тоже не достиг успеха. Королевскому банку требовалось искать новую схему партнерства. Шотландские правящие круги обзавелись несмываемое пятно на мундире. Люди, окружавшие Херриса, принадлежали к общенациональной системе «взаимосвязанных интересов», в которой директора крупных компаний являлись членами совета директоров в других компаниях. Сам Херрис в разгар шумихи вокруг слияния стал председателем компании «Шотландские вдовы». Его заместитель в Королевском банке, Питер Бальфур, был также председателем совета директоров компании «Скоттиш и Ньюкасл»; кроме того, он возглавлял Шотландский совет — орган, представлявший частный и общественные секторы экономики и вынужденный разбираться с потоком обращенных к Лондону жалоб на действия местных властей. Еще один директор Королевского банка, Робин Дьюти, был одновременно председателем управления по развитию Шотландии, которое финансировало из общественных средств восстановление экономики; в этой должности он во всеуслышание осудил невежество лондонцев в отношении любой территории севернее Уотфорда. Однако где был он и все остальные, когда настала пора выступить против захвата Королевского банка? Они одобряли сделку со «Стэндард чартеред».

Серые кардиналы финансовых кругов, целиком политически приверженные идее единого и неделимого Соединенного Королевства, пытались ущемить шотландские интересы, которые на словах отстаивали. В результате им пришлось подчиниться общественному мнению, изрядно при этом подпортив свою репутацию. Единственным среди них, кто выбился из общего ряда, был лорд Клайдсмюр, директор банка Шотландии. В остальном кампанию против Херриса возглавляли «посторонние», наподобие де Винка и Ноубла или же самого Флетчера, министра-консерватора, родившегося в доме с видом на верфи Гринока, где работал его отец. Национализм не был основным мотивом их поступков, однако несомненно присутствовал — и кое в чем помогал.[447]

* * *

Этот эпизод оказался поворотным пунктом в истории шотландского финансового сектора и имел разнообразные последствия. Янгер в 1989 году сменил Херриса на посту президента Королевского банка. Многие сочли эту должность подобающей наградой за роль, сыгранную Янгером семь лет назад. Действуя из-за кулис, «Джентльмен Джордж» сорвал планы Херриса, не вызвав, однако, неприязни к себе: эти двое отлично ладили, будучи представителями шотландского земельного джентри, и Херрис сам видел Янгера своим преемником. Но если Херрис ожидал, что это позволит сохранить в неприкосновенности былой патрицианский режим, он ошибался. В президентство Янгера, растянувшееся на все 1990-е годы, банком управляли «лаской и таской», одновременно, как выяснилось позднее, расчищая дорогу наверх суровому Джорджу Мэтьюсону. Инженер из Дунфермлина, Мэтьюсон не принадлежал к патрициям. Он вернулся на родину из Америки, где успешно делал карьеру, привлеченный профессиональными перспективами, когда стали разрабатывать нефтяные залежи на дне Северного моря. Вернувшись в Эдинбург, он проявил себя столь заметно, что в 1981 году его назначили главой Шотландского агентства по развитию (ныне «Шотландская инициатива»). В 1987 году он вошел в состав правления Королевского банка в качестве директора по стратегическому планированию и развитию. Херрис все еще не решил, в каком направлении развивать банк, и работа шла ни шатко ни валко. После того как президентом банка стал Янгер, Мэтьюсон сделался исполнительным директором. Он провел безжалостную реорганизацию, в ходе которой пострадали многие, и которая заложила прочную основу для роста. В 1998 году Королевский банк стал первой шотландской компанией, прибыли которой превысили миллиард фунтов стерлингов. Мэтьюсона возвели в рыцарское звание.

Но вершина карьеры Мэтьюсона была впереди. Шотландским банкам пришлось принять трудные, но спасительные решения, и английским банкам предстояло последовать их примеру. В 2000 году местный соперник Королевского банка, банк Шотландии, попытался захватить намного более крупный Национальный Вестминстерский банк, предложив 20 миллиардов фунтов за контрольный пакет акций. Подраться друг с другом шотландцы любят даже больше, чем враждовать с англичанами, и этот шаг подтолкнул Мэтьюсона к действиям. У Королевского банка не было средств для покупки Национального Вестминстерского, поэтому Мэтьюсон получил кредит у американских инвесторов из банков «Меррилл Линч» и «Голдман Сакс». И после напряженного, жестокого сражения победил. На следующий год, когда Янгер покинул поста из-за проблем со здоровьем, Мэтьюсон стал президентом Королевского банка. Причем еще до того, как завершилась процедура поглощения.[448]

В 2007 году должны были пройти выборы в восстановленный в 1999 году шотландский парламент. Мэтьюсон объявил, что будет голосовать за Шотландскую национальную партию. В письме в газету «Скотсмен» он заявил: «Я не разделяю страха перед независимостью, который в настоящее время преследует тех, кто больше всего потеряет от изменения статус-кво, и тех, кто рассматривает Шотландию как источник надежных депутатских кресел, гарантирующих тем самым власть над Соединенным Королевством» — то есть лейбористов. Далее письмо гласило: «Кроме того, замечания относительно проникновения на английский рынок явно абсурдны. В настоящее время огромная часть английского рынка финансовых услуг обеспечивается компаниями Соединенных Штатов, Голландии, Германии, Ирландии и т. д. Глобализация уже состоялась, и шотландские компании приняли ее и осознали ее преимущества».[449] Иными словами, Шотландии не следует опасаться экономических последствий независимости. Они могут быть довольно суровыми, но шотландцы тоже бывают суровыми: посмотрите на Мэтьюсона. В его лице шотландские банкиры сильно отошли от джентльменов старой школы. Эдинбург пока не готов к политической автономии, но и финансовая автономия как первый шаг — вполне достойный результат.

Однако высокие устремления Эдинбурга получили серьезный удар в форме международного кредитного кризиса, разразившегося осенью 2008 года. Банк Шотландии, не в состоянии расти темпами, которых требует выживание на глобальных рынках, был продан «Галифакс билдинг сосайети», а его руководство фактически перебралось в Англию. В то же время Королевский банк, по-прежнему культивирующий национализм, раскинул свои сети слишком широко и ввязался в рискованные операции. Когда разразился кризис, банк предъявил рынку убытки за предшествующий год в размере 28 миллиардов фунтов (самые крупные среди корпораций Великобритании). Обоим институтам потребовалась помощь центрального правительства. Банк Шотландии по сути растворился в огромном новом конгломерате с неясными перспективами. Королевский банк Шотландии уцелел, но принадлежит отныне большей частью государству. В целом банковское дело в Шотландии после трех веков процветания почти уничтожено. Если его и ожидает какое-то будущее, оно вряд ли напомнит о славном прошлом.

Походит ли это на погребальный звон по Эдинбургу как финансовому центру? Хотя сейчас ничего нельзя утверждать наверняка, долгая история, по крайней мере, придала местной финансовой деятельности глубину и разнообразие. Последствия кризиса еще не преодолены, однако второй важный сектор, страховое дело, успешно справляется с трудностями. Что же касается третьего сектора, то инвестиционные фонды уже с середины 2008 года заявляли, что их клиенты уходят с мировых рынков. Во всяком случае в этом отношении шотландцы проявили присущую им рачительность. Наверное, в ней кроется залог возрождения.

* * *

В современном мире, в таких источниках могущества, как Нью-Йорк и Сан-Франциско, зачастую можно проследить крепкую связь между финансовой олигархией и сильными наркотиками. Несомненно, кельтская любовь к опьяняющим напиткам проявляет себя и в Эдинбурге. Официальный доклад 1976 года засвидетельствовал, что жители Эдинбурга (а вовсе не Глазго) пьют в Шотландии больше всех. И с приходом «первой волны порока» Эдинбург оказался и главным потребителем наркотиков.[450]

Наркотики из группы опиатов гуляли по Эдинбургу 200 лет. Они прибыли в город вместе с шотландцами, служившими в Индии. На пристрастие к наркотикам поначалу смотрели без страха, но все же осуждали. О сэре Джеймсе Макинтоше, который, если бы не пагубное пристрастие, мог бы добиться в 1821 году кафедры этической философии в университете, говорили, что он «практически совершенно бесполезен». Томас де Куинси, приехавший в 1821 году вкусить удовольствий эпохи Просвещения, был наркоманом и без труда находил способы утолить тягу; он написал автобиографию-признание, в которой назвал себя «опиумоглотом». Знакомство с наркотиками не ограничивалось избранным кругом. Джон Инглис, судебный клерк, записал в дневнике 28 марта 1880 года, что у его жены «страшно болят зубы. Она сходила к аптекарям и достала немного героина, снадобья, состоящего, судя по запаху, частично из хлороформа. Это сказалось на ее нервах самым благоприятным образом». Героин оставался в открытой продаже вплоть до Первой мировой войны, когда правительство его запретило, поскольку шотландские солдаты в письмах из окопов просили родных снабдить их этим зельем. В Эдинбурге героина по-прежнему оставалось достаточно чтобы «подсесть» на него. Героин можно было приобрести по рецепту фармаколога на Шэндвик-Плейс в фешенебельном Вест-Энде. Наркоманы приезжали из периферийных микрорайонов, застроенных муниципальными домами, но не все наркотики употреблялись пролетариями или преступниками; медицинская диссертация на эту тему называлась «От Морнингсайда до Мюирхауза». Иными словами, наркотики употребляли не только в трущобах, но и в респектабельных пригородах.[451]

В 1969 году число осужденных в Эдинбурге за хранение наркотиков равнялось пятнадцати. На следующий год оно возросло до двадцати девяти человек — скромное начало неизбежного роста. Полицейский надзор раньше был прост и эффективен, но теперь случаи употребления наркотиков в рабочих пригородах Крейгмиллар, Лейт или Мюирхауз множатся и множатся, и ситуация все печальнее. Поставка и распространение наркотиков — важная часть криминального бизнеса, приносящая существенный доход, пусть и от продажи малых партий. К 1985 году уже свыше 300 человек осудили за хранение или распространение героина. В начале десятилетия с наркотиками было связано менее одного процента дел в Верховном суде; ныне этот показатель достиг 27 процентов, и преступников нисколько не смущают суровые приговоры.

Вдобавок появился и такой бич, как СПИД, спровоцированный использованием наркоманами общей иглы для уколов. Больше всего ВИЧ-инфицированных в Лондоне, но и Шотландия не сильно отстает. И среди шотландских городов первое место по ВИЧ занимал Эдинбург 1980-х (три из каждых пяти случаев). То есть у нас дела обстояли даже хуже, чем в Лондоне. Причина очевидна. Местная полиция стремилась помешать использованию шприцов и игл, конфискуя их везде, где только видела. При дефиците стерильного снаряжения наркоманам не оставалось ничего иного, кроме как делиться шприцами и иглами. Позднее число арестованных за хранение и употребление героина сократилось вследствие «естественной убыли» (закоренелые героинщики поумирали). Сегодня проблемой являются рекреационные наркотики, но в Эдинбурге положение с ними, кажется, не хуже, чем где бы то ни было. Во всяком случае от табака и алкоголя умирает намного больше людей.[452]

* * *

ВИЧ-инфекция может распространяться и половым путем, но история секса в Эдинбурге в XX веке весьма темна по сравнению с имеющимися у нас богатыми свидетельствами о прежних временах. Правонарушения сексуального характера больше не вызывают публичного скандала. И это обстоятельство, среди прочего, ослабило внимание общества к проституции, практически подведя черту под ее долгой историей. В 1842 году Уильям Тейт насчитал 800 проституток и 200 борделей, а полицейский доклад 1901 года сообщал о 424 проститутках и 45 борделях — возможно, полиция подправила статистику из своих соображений. В 1920-х годах стороной столичной жизни, которой не одобрял Эдвин Мюир, было обилие секса:

Нигде я так ни омывался, ни соблазнялся и ни окутывался носящимся в воздухе половым влечением, как на определенных улицах… Эдинбурга. Это влечение заполняет главную площадь и растекается по всем прилегающим заводям и водоемам: по чайным, ресторанам и кинотеатрам. Укрыться от него можно только в пабах, куда по обыкновению запрещается входить женщинам, но где, тем не менее, всегда хватает посетителей. Там мужчины, подобно морякам после трудного и изматывающего плавания, укрываются в тихой гавани и кутаются в надежный плащ спиртного.[453]

Господствующий пуританизм не изгнал внебрачный секс, на что хватило смелости указать священнику Симпсону Марру из церкви Богоматери: «Анналы церкви в прошлом часто удручали, повествуя о местных обычаях. Церковь преследовала тех, кто удовлетворял спрос, а не тех, кто создавал предложение. Она также часто забывала об отношении Христа к падшим женщинам». Церковь в ответ на это признание лишила Марра прихода и даже сана.[454]

После Второй мировой войны самым печально знаменитым адресом была Дэнъюб-стрит, где миссис Дора Нойс верховодила домом на пятнадцать постоянных девушек и двадцать пять «девушек по вызову», которых приглашали по телефону в часы пик, например, когда проводилась генеральная ассамблея шотландской церкви. Сама миссис Нойс, облаченная в меха и костюм-двойку, держалась с немалым достоинством в тех сорока семи случаях, когда ее вызывали в суд за «безнравственные доходы». Заведение закрылось после ее смерти в 1976 году. Сейчас в Эдинбурге нет знаменитого борделя, зато имеются два-три десятка саун, служащих той же цели. Городской совет санкционировал их из-за страха перед принявшим характер эпидемии СПИДом, — в сущности как способ контроля проституции. Легальные сауны должны отвечать официальным стандартам, которым не соответствуют незаконные бордели; полиция, кажется, тоже предпочитает такое положение дел. Но даже при этом проститутки не покинули улицы. Их численность по оценкам 2004 года достигала 100 девушек, примерно половина которых доступна каждую ночь. Иногда их можно увидеть и в центре города, но по большей части они работают в Лейте. Беда в том, что Лейт изрядно облагородился, в нем появилось множество ресторанов, коктейль-баров и фешенебельных квартир с видом на залив Форт. Поэтому полиция вынудила девиц легкого поведения перебраться в район, который в докладе обозначен как «зона ограниченного преследования»; такой район не выглядит очень привлекательным.[455]

* * *

Культура города основана не на этом чувственном уровне. С 1946 года город принимает у себя Международный фестиваль искусств и за минувшее время несомненно повидал выступления величайших артистов мира. И все же эти ежегодные посещения долго оставляли горожан равнодушными, а иногда и раздражали. Джон Драммонд, директор фестиваля с 1978 по 1983 год, однажды даже бросил: «Нас тут не желают видеть»; незачем уточнять, что он управлял фестивалем из Лондона.

Как и во многом другом, истинные чувства Эдинбурга понять трудно. В свое время наблюдалось некоторое ритуальное заискивание перед фестивалем. При этом журналист и ведущий телевикторины Магнус Магнуссон писал в «Скотсмене» в 1967 году: «Мне сложно поверить, как кто-либо может не соглашаться с мнением, что Международный фестиваль вознес Эдинбург после веков забвения в настоящие столицы». Наверное, это громкое заявление объяснялось тем, что Магнуссон знал: есть и несогласные с ним. Один из несогласных, Том Нэйрн, ныне профессор глобализма в Мельбурнском университете, огрызнулся знаменитой статьей в «Нью стейтсмэн», полной яростных нападок на «Фестиваль мертвых»:

Люди беспрестанно замечают, сколь малое влияние фестиваль оказывает на настоящую, повседневную жизнь города, но чего они ожидали? Почва, которую Шотландия предлагает хрупкой фестивальной культуре, — это заплесневелая религиозность в милю глубиной; и что способно прорасти из такой почвы? Душа Эдинбурга — черная библия, замаринованная в скуке веками проповедей, запеленутая церковью в поношенный фрак; какую новизну может внести в это двадцать один год фестивалей?[456]

На самом деле религия ныне вошла в Эдинбурге в крутое пике. Три века мрачного кальвинизма отброшены, обнажился гедонизм, который подспудно присутствовал всегда, и скоро в Эдинбурге будет едва ли больше безумного фанатизма, чем в любом другом крупном городе западного мира. Это тоже может быть причина, по которой Эдинбург постепенно примиряется со своим фестивалем.

Среди сменяющих друг друга директоров фестиваля молчаливо предполагалось, что высокая культура — нечто такое, что следует завозить извне. Ее можно привозить в Эдинбург, ее можно демонстрировать в Эдинбурге, но от Эдинбурга никогда не ждали чего-то большего, чем желание наблюдать и выказывать благодарность — например, какого бы то ни было вклада в высокую культуру. Через пять лет шотландский драматург Роберт Кемп решил, что пора показать, как в прошлом Шотландия оказывалась способной на собственный вклад. Он возобновил постановку пьесы сэра Дэвида Линдсея «Три поместья». Пьеса произвела сильное впечатление на зрителей, но эффект был кратковременным.[457] Фестиваль по-прежнему игнорировал шотландскую культуру, словно ее не существовало. А жители Эдинбурга продолжали игнорировать фестиваль.

Это изменилось, хотя и не благодаря самому фестивалю. Скорее, причина в том, что возникли и восстановили равновесие два новых фестиваля. Один — это Фриндж, привнесший великое разнообразие культур, настоящий рынок культуры, нацеленный именно на развлечение зрителей, а не на собирание денег. И на этом рынке жители Эдинбурга охотно тратят свои средства. Второй — книжный фестиваль, опирающийся на давние литературные традиции этого города. Он тоже напоминает нам о том, сколь многообразна культура, которую невозможно свести к высокой культуре международной элиты. В своей любви к книгам Эдинбург выражает себя, не кичась прошлым, наряду с культурами других мест. И возникает вдруг в своих истинных цветах, мало отличных от тех, какими рисовал Дэвид Уилки два столетия назад. Здешняя культура лишена вычурности и помпезности, гламура и блеска; это тихая и непритязательная культура, оттого не менее глубокая, в которой люди довольствуются игрой на скрипке или чтением романа, когда по окну барабанят капли дождя, а в камине потрескивают дрова. И эта культура подходит Эдинбургу как нельзя лучше.

Заключение

Четырнадцатого октября 2004 года ЮНЕСКО, организация ООН по вопросам образования, науки и культуры, провозгласила Эдинбург первым в мире «городом литературы». Шотландская делегация выехала в штаб-квартиру ЮНЕСКО в Париже, чтобы подтвердить заслуженность награды.

Выступая под сенью Эйфелевой башни, министр культуры Шотландии миссис Патриция Фергюсон (родом из Глазго), сказала: «Я чрезвычайно рада, что Эдинбург признан ЮНЕСКО первым в мире городом литературы. Это хорошая новость не только для Эдинбурга, но и для Шотландии в целом. Она подтверждает положение Шотландии как страны отличной литературы».

Из Парижа подал голос и Джеймс Бойл (тоже родом из Глазго), председатель учрежденной правительством Шотландии комиссии по культуре, бывший председатель Шотландского художественного совета и бывший глава шотландского радио. Он сказал: «Я поражен. Едва мы услышали эту новость, то сразу вскочили и подняли тост за Эдинбург».[458]

В недавнем стремлении к международной известности Глазго несколько опережал Эдинбург, поэтому, наверное, вполне уместно, что именно жители Глазго выступили в авангарде успешной кампании за это почетное звание. Или же причина в том, что в самом Эдинбурге не удалось найти никого, готового проявить интерес к подобным ничего, в общем-то, не значащим званиям.

Фактически в XX веке Эдинбург менее всего за шесть минувших столетий отличился в области литературы; обстоятельство на которое, пожалуй, с чрезмерной радостью обыкновенно указывают шотландцы из других городов. По крайней мере, сегодня, в начале XXI века, наблюдаются несомненные признаки возрождения. Эдинбург сделался родным домом для писателей, которые не просто добились успеха, но и превратились в глобальных мегазвезд, приобрели славу и состояния, превышающие все те, что известны литературной истории города. И некоторые из них прославились написанием книг на тему, которой давно пренебрегали — об Эдинбурге и его жителях.

Возрождение в литературе шло рука об руку с возрождением в жизни. Эдинбург разбогател на финансовых операциях и, чуть ли не себе вопреки, наслаждался полученным опытом. Он щеголял богатством, как никогда не раньше, как не смел щеголять им в прошлом. Это находило отражение в магазинах и улицах, барах и ресторанах, нарядах горожан и автомобилях, на которых они ездили. «Физическая ткань» города вдруг заиграла красками после эпохи безразличия к внешнему виду. Позорные пустыри стали застраивать. Вновь появились статуи знаменитых сынов города. Новые здания выглядели не вычурными, а органичными, как музей Шотландии, шато или, скорее, донжон, на который архитектора вдохновили работы Корбюзье, из-за чего принц Уэльский перестал считаться патроном данного строения; как шотландский парламент — наверное, немного слишком каталонский снаружи, благодаря архитектору Энрику Миральесу, но напоминающий изнутри Келиддонский лес Тристана, только в камне. И прежде всего парламент не просто заставил Эдинбург снова выглядеть столицей, но и ощутить себя таковой. И имело место еще одно обновление.

Безусловно, многое осталось тем же самым. Вернись в город сэр Вальтер Скотт, он легко бы наметил себе путь от своего первого дома на Джордж-сквер до тех, где жил потом — на Касл-стрит и Уокер-стрит, и обнаружил бы, что окружение мало изменилось (о Джордж-стрит сказано достаточно, повторяться не будем). В тех частях города, которых сэр Вальтер никак не мог видеть, наподобие южного пояса вилл от Грейнджа до Мерчистона, уютное буржуазное существование продолжается в полном соответствии с укладом. Кварталы богемного свойства, как Стокбридж или Брантсфилд, обновляются с каждым подрастающим поколением. Эстер-роуд и Далри-роуд по-прежнему представляют собой подлинные викторианские рабочие пригороды. Эдинбург, конечно же, изменился, в некоторых отношениях сильно — и все же трудно представить себе другой город Великобритании, который изменился столь незначительно.

Быть может, именно успешная смесь старого и нового оставляет относительно мало места возрождению. Городу еще предстоит обзавестись полумиллионом жителей, хотя к числу горожан вполне можно добавить пару сотен тысяч тех, кто проживает за городской чертой, но регулярно ездит в Эдинбург на работу из Лотиана и через мост Форт-роуд (построен в 1964 году) из Файфа. Но это ничто по сравнению с 28 миллионами жителей Токио или 18 миллионами жителей Бомбея, Мехико и Сан-Паулу. И все же, возможно, в новом веке человечество устанет от мегаполисов и снова осознает все преимущества малых размеров. Оно найдет их в Эдинбурге. Район Сентрал еще можно за полчаса пересечь пешком, и любой, кто так поступит, почти наверняка встретит на пути знакомого. Если Эдинбург и столица, он зачастую вызывает ощущение пребывания в деревне. А из-за тесных отношений их жителей деревни тоже могут предложить завидный вариант человеческого существования. Три писателя «города литературы» объясняют, что это именно так.

Александр Макколл Смит славит Эдинбург буржуазии. Он с ним хорошо знаком, хотя очутился в этой среде уже студентом университета (он родился в империи и в этом отношении типичный шотландец). После недолгого флирта с шотландским национализмом он получил диплом юриста, а позднее стал профессором судебного права в университете. Одновременно он увлекся беллетристикой. Хотя во многом сама карьера подготовила его к жанру, который он предпочитает, к «мягкому» детективу, место жительства тоже оказало влияние и напитало пронзительной иронией роман «Скотланд-стрит, 44» (2005). Идея повествования, охватывающего жизни разных людей что проживают на одной лестнице типичного дома в Новом городе, не оригинальна, но все предыдущие примеры чересчур рафинированные. Макколл Смит в некотором смысле тоже рафинирован, хотя и настроен достаточно сатирически, чтобы остановиться на грани приторности: фактически он язва, но самая приятная из всех возможных.

Почти в самом конце романа Макколл Смит, в разговоре между двумя персонажами, Энгусом Лорди и Доменикой Макдональд, предъявляет обвинение Эдинбургу. Они обсуждают злое, враждебное стихотворение Рутвена Тодда. Энгус говорит:

— Эдинбург крупной буржуазии… раньше был именно таким. Хрупким. Эксклюзивным. Замкнутым на себя. И наделенным сильнейшим снобизмом.

— И по-прежнему таким остается, — тихо произнесла Доменика. — В свои самые худшие мгновения.

— Но намного лучше, чем раньше, — возразил Энгус Лорди. — Нынче очень редко видишь у людей настоящее, холодное, эдинбургское отношение. Высокомерие сломлено. Они просто не могут сохранить его безнаказанно. Мерзкое неодобрение всего, что двигается, — оно исчезло.

Доменику Энгус, похоже, не вполне убедил.

— Не уверена, — сказала она. — Что отличает Эдинбург от других городов на этих островах? А он, знаешь ли, отличается. Я думаю, в нем по-прежнему есть определенная надменность, интеллектуальная сварливость…

Энгус Лорди улыбнулся.

— Но Доменике все это нравится, — протянул он с озорной усмешкой. — Она, знаете ли, чуточку Джин Броди.[459]

На противоположном конце социальной лестницы находится Эдинбург Ирвина Уэлша из романа «На игле» (1993) — город наркоманов, город юнцов, пристрастившихся к героину (среди прочей «дури»). От некоторых эпизодов в этом рыхлом произведении просто тошнит, но одна особенность все перевешивает — его лингвистическое богатство. Уэлш — новатор в области шотландского языка. Традиция, установленная романами сэра Вальтера Скотта, которой следовали почти все местные авторы, состоит в следующем: диалог может быть разукрашен шотландским диалектом, но повествование должно вестись на английском; единственным крупным исключением является рассказ Роберта Луиса Стивенсона, полностью написанный по-шотландски, — «Окаянная Дженет». Уэлш нарушает эту традицию. Он употребляет шотландский не постоянно, но по большей части, как в диалогах, так и в нарративе. Это шотландский, который раньше не появлялся в печати, современный народный язык рабочего Эдинбурга, простой, жаргонный диалект, наверное, вульгарный на вкус пуристов из Шотландского языкового общества.

Действие романа «На игле» происходит в конце 1980-х, в эпоху распространения ВИЧ, и большей частью в Лейте до облагораживания последнего. В ту пору немногие туристы отваживались туда зайти, а если заходили, то всеми силами рвались убраться целыми, на такси со стоянки в начале Лейт-уок. Вот тут-то Уэлш и рисует сцену, когда его персонажи начинают страдать от абстиненции:

На остановке на Лейт-уок не было ни одного такси. А когда не надо — сколько угодно. Вроде бы только август, а у меня аж яйца задубели. Ломки ещё не начались, но они уже, бля, в пути, будь уверен… Таксисты, бля. Суки загребущие… — бессвязно, задыхающимся голосом ворчал Дохлый. Когда он вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть Лейт-уок, его глаза выпучивались, а сухожилия напрягались.

В конце концов подъехало такси. Несколько чуваков в «болониях» и куртках на молнии стояли здесь еще до нас. Не думаю, что Дохлый их заметил. Он кинулся на середину улицы, вопя: ТАКСИ!..[460]

Романы Иэна Рэнкина охватывают весь социальный спектр Эдинбурга и все же из-за сюжетов тяготеют к «нижнему краю». Их герой, инспектор-детектив Джон Ребус, внешне не очень интересный человек, даже если встретить такого в его любимом баре «Оксфорд». Помимо работы, его мало что интересует — покурить, выпить и угрюмо поглядеть на мир: все эти пороки довольно типичны для Эдинбурга. Ребус искупает эти недостатки тем, что ухитряется в конечном счете и на свой лад раскрывать преступления и побеждать, хотя бы на некоторое время, даже если сам при этом остается в проигрыше. Многие читатели отождествляют себя с таким героем, причем не только проживающие в его родном городе.

Жизненно важно, что действие происходит именно в Эдинбурге. Ничего похожего на эти романы не могло быть написано в середине XX века, потому что на город и на всю Шотландию тогда махнули рукой. Ныне же в Эдинбург вернулись краски и движение, лишний раз оттеняя цинизм и усталость Ребуса, человека прежней эпохи, зачастую на дух не переносящего современность.

Уэлш увлек нас в Лейт, так давайте посмотрим, как, в свою очередь, обрисовывает этот район Рэнкин. Налицо прогресс. В романе «Пусть кровоточит» (1995): «Лейт все еще сохранял прежнее, единственное в своем роде обаяние: он был по-прежнему чуть ли не единственной частью города, где можно днем увидеть проституток, мерзнущих в коротких юбках и открытых жакетах. Ребус по Бернард-стрит прошел мимо нескольких, готовых торговать собой: юрк в машину — и уже в тепле и уюте». Коль скоро мы переходим к «Вопросу крови» (2003), тут Лейт уже не вечный и неизменный, а «всегда на грани какого-то возрождения. Когда склады превращали в „шикарные квартиры“, или открывали комплекс кинотеатров, или стояла у причала открытая для посещения туристов устаревшая яхта королевы, всегда шли разговоры о „восстановлении“ порта. Но… этот район никогда не менялся: все тот же прежний Лейт, все те же прежние лейтяги». Всего через год, в романе «Рядом с мясным рынком» (2004), перемены признаны свершившимися: «Лейт, некогда процветающий корабельный порт, с характером, отличным от характера города, в последние несколько десятилетий пережил тяжелые времена: упадок промышленности, потом культура наркотиков, проституция. Одни его части подверглись перестройке, другие прихорошились. Понаехали приезжие и не желали видеть прежний, грязный Лейт».[461]

За передним планом перемен, отрицать которые невозможно, хоть и не всегда желанных, есть и задний план, что не меняется вовсе. Рэнкин, который твердо основывает свои произведения на реальности, способен ударяться в абстрактное: «Архитектура Эдинбурга лучше всего подходит к зимнему, резкому, холодному свету. Возникает ощущение пребывания где-то далеко на севере, в каком-то месте, зарезервированном для самых крутых и самых безрассудно-храбрых». Или опять: «были те, кто говорил, что Эдинбург — город-невидимка, скрывающий истинные чувства и намерения, его жители респектабельны лишь снаружи, его улицы кажутся временами застывшими. Этот город можно посетить и уехать, так и не поняв, что им движет». Даже Ребус способен на подобные размышления, хотя его они возвращают обратно на землю, снова вписывая в пространство и время: «Разделенный город, думал Ребус, разделенный между Старым на юге и Новым на севере. Или же между востоком („Хайберниан“) и западом („Хартс“). Город, который его прошлое определяло ничуть не меньше, чем настоящее, и который лишь теперь, с появлением парламента, смотрит в будущее».[462]

Выросший на первоначальном вулканическом камне, сглаженном морями и реками, исторический городской ландшафт кажется почти творением природы. Если смотреть на город издалека, зубчатые стены Эдинбургского замка, громоздкий купол Старого колледжа и неисчислимые шпили церквей выстраиваются в гармоничную перспективу. И все же гармония обманчива. В понижениях и впадинах таятся от невооруженного глаза глубинные силы, которые действуют в городе, продолжая обретать материальное воплощение — ныне в дворцах финансов в центре и пригородах, в самом шотландском парламенте, с его внутренним каменным лесом у подножия Седла Артура. Одна из достопримечательностей Эдинбурга — то обстоятельство, что пытливый взгляд может увидеть эволюцию города за минувшие 3000 лет, с тех пор как на Скале возвели первую крепость. А одна из бед Эдинбурга — тот факт, что некоторые верят, будто богатство и разнообразие многократно увеличатся, если растянуть их на дыбе некоего рационального плана. Но история города сама по себе есть аргумент против всех попыток усовершенствования. Хотя тут многое нацелено на совершенство и в самом деле его отражает, целиком город никогда не был свободен от несовершенства. Посему красота продолжает пребывать рядом с уродством, добро — со злом, любовь с ненавистью — и Эдинбург не был бы Эдинбургом, если бы дело обстояло иначе. Он определенно олицетворение Шотландии, а может, и всего нашего мира.

Иллюстрации

1. Вид с холма Кэлтон-Хилл на улицу Принсес-стрит. На переднем плане отель «Балморал», за ним шпиль памятника В. Скотту, вдали — церковь Святой Марии

2. Эдинбургский замок на Скале. Вид с Принсес-стрит

3. Вид через Луга (Медоуз) на замок

4. Эдинбургские Луга (Медоуз)

5. Сады Принсес-стрит-гарденс на месте зловонной клоаки Нор-Лох

6. Холм Седло Артура. Слева у подножия холма — новое здание шотландского парламента

7. Дворец Холируд. Вид с холма Кэлтон-Хилл. Слева внизу развалины аббатства Святого Креста

8. Верхняя часть Королевской мили (в направлении замка)

9. Собор Святого Жиля на Королевской миле. Перед собором памятник Дж. Ноксу, на дальнем плане — шпиль церкви Трон

10. Памятник А. Смиту на Королевской миле

11. Улица Грассмаркет — район пабов и ресторанов

12. Церковь Грейфрайерс

13. Фрагмент бывшего Южного моста

14. Вывеска паба «Кенилворт» с портретом В. Скотта

15. Памятник в честь побед адмирала Нельсона на холме Кэлтон-Хилл

16. Памятник герцогу Веллингтону перед Реджистер-хаусом

17. Здание банка Шотландии в Новом городе

18. Фасад Национальной портретной галереи в Новом городе

19. Вид на Лейт и устье реки Форт с холма Кэлтон-Хилл

20. Железнодорожный мост через Форт. Вид от Куинсферри

21. Автомобильный мост через Форт. Вид от Куинсферри

22. Фестиваль Фриндж: театральное представление на Роуз-стрит

23. Фестиваль Фриндж: уличный джаз

24. Ежегодный парад военных оркестров Military Tattoo перед замком

Примечания

1

J. Hutton. «Theory of the Earth», Transactions of the Royal Society of Edinburgh, 1, pt. 1 (1788), 304.

2

J. Playfair. Biographical Account of James Hutton (Edinburgh, 1797), 34.

3

H. Miller. My Schools and Schoolmasters (Edinburgh, 1874), 256.

4

G. Y. Craig. «Topography and Building Materials». Цит. по: J. Gifford, C. McWilliam and D. Walker. The buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1974), 21.

5

A. C. Kitchener. «Extinctions, Introductions and Colonisations of Scottish Mammals and Birds since the Last Ice Age». Цит. по: Species History in Scotland (ed. R. A. Lambert, Edinburgh, 1998), 63–92.

6

V. G. Childe. Prehistory of Scotland (London, 1935), 97.

7

S. T. Driscoll, P. A. Yeoman. Excavations within Edinburgh Castle in 1988–1991 (Edinburgh, 1997), theme 1.

8

S. T. Driscoll, P. A. Yeoman. Excavations within Edinburgh Castle in 1988–1991 (Edinburgh, 1997), 41, 222.

9

«Traprain Treasure» in The Wealth of a Nation in the National Museums of Scotland (ed. J.Calder, Edinburgh, 1989), 180–182.

10

M. Bowra. Heroic Poetry (Oxford, 1952), 45.

11

The Gododdin (ed. К. H. Jackson, Edinburgh, 1969), VII; J. T. Koch. The Gododdin of Aneirin (Cardiff, 1997), introduction. Macdiarmid’s comment is at 11.48–49 of his poem «On Reading Professor for William’s Canu Aneirin in Difficult Days».

12

Koch. The Gododdin, XIII, 23, 73.

13

Koch. The Gododdin, XIII, 729–737.

14

Bede. History of the English Church and People, trans. Leo Sherley-Price (London, 1990), II, 2; Aired. St. Ninian, (ed. I. MacDonald, Edinburgh, 1993), 39.

15

W. F. C. Nicolaisen. Scottish Placenames (London, 1976), 152.

16

J. Williams. Bulletin of the Board of Celtic Studies, V (Cardiff, 1926), 116–121.

17

A. Gunnlangsdottir. Tristan en el Norte (Reykjavik, 1978), 183; W. Haug. Tristanroman im Horizont der erotischen Diskurse des Mittelalters and derfruhen Neuzeit (Freiburg (Schweiz), 2000), 1—48; P. Menard. De Chretien de Troyes au Tristan en Prose (Geneva, 1999), 98; M. Schausten. Erzahlwelten der Tristangeschichte im hohen Mittelalter (Munich, 1989), 147.

18

G. S. Maxwell. The Romans in Scotland (Edinburgh, 1989), ch. 2.

19

R. Oram. Scottish Prehistory (Edinburgh, 1997), ch. 4.

20

Bede. History, I, 34; II, 12–13; III, 6. 4.

21

Nicolaisen. Scottish Placenames, 72–73; С. I. Macafee. «Older Scots Lexis», in Edinburgh History of the Scots Language (ed. C. Jones, Edinburgh, 1997), 195; R. Burns. The Complete Poetical Works, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 132.

22

Nicolaisen. Scottish Placenames, 115, 162.

23

Nicolaisen. Scottish Placenames, 68.

24

Nicolaisen. Scottish Placenames, 69.

25

D. Rollason. Northumbria 500—1100 (Cambridge, 2003), passim.

26

Последнее издание «Видения о кресте»: The Dream of the Rood, ed. I. L. Gordon (Rosemarkie, 1993).

27

Historia de Sancto Cuthberto, ed. T. J. South (Cambridge, 2002), passim; St Cuthbert, his cult and his community to 1200 (ed. G. Bonner, D. Rollason, C.Stancliffe, Woodbridge, 1989), ch. 10.

28

Nicolaisen. Scottish Placenames, 37.

29

The Scotichronicon of Walter Bower, ed. D. E. R. Watt (Aberdeen, 1994), III, 51.

30

Turgot, Vita Margaretae, trans. W. Forbes-Leith (Edinburgh, 1884), 1—84.

31

G. W. S. Barrow. King David I of Scotland (Reading, 1985), 92.

32

Aelredi Rievallensis Opera Omnia, ed. A. Hoste, C. Talbot (Turnhout, 1991), III, 29.

33

C. McWilliam. The Buildings of Scotland: Lothian except Edinburgh (London, 1978), 173–177, 246–247.

34

W. Chambers. Story of St Giles Cathedral Church Edinburgh (Edinburgh, 1879), 20; C. McWilliam, Buildings of Scotland 168—70.

35

Gifford, C. McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 131–134.

36

J. Grant. Cassell’s Old and New Edinburgh (London, Paris & New York, 1883), II, 1—46.

37

C. McWilliam, Buildings of Scotland, 35, 74,184, 235–237, 345–348, 363, 431, 446–449.

38

C. McWilliam, Buildings of Scotland, 117, 168–170, 227, 230–234, 270–274, 276, 460; Gifford, C. McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 554–555; J. Gifford. The Buildings of Scotland: Fife (London, 1988), 175–180.

39

Gifford, C. McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 84.

40

Barrow. King David I, 84—104.

41

D. D. R. Owen. William the Lion 1143–1214, Kingship and Culture (East Linton, 1997), 188.

42

Le Roman des Aventures de Fergus, par Cuillaume le Clerc, ed. F. Michel (Edinburgh, 1842), 142–143. Il 11. 3927–3940.

43

Letters of David Hume, ed. J. Y. T. Greig (Oxford, 1969), II, 171.

44

The Manuscripts of Adam Ferguson, ed. V. Merolle (London, 2006), 47–71; Boswell’s Edinburgh Journals, ed. H. Milne (Edinburgh, 2001), 257.

45

D. Hume, History of England (London, 1762), I, 26.

46

D. Hume, History of England (London, 1762), I, 427.

47

D. Hume, History of England (London, 1762), II, 69, 97.

48

G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland (London, 1965), 1 et seq.

49

G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland (London, 1965), ch. 1, n. 39.

50

G. W. S. Barrow. Robert Bruce and the Community of the Realm of Scotland (London, 1965), ch. 1, n. 49. Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), II, 459. 1.

51

Chronicle of Lanercost 1272–1346, trans: H. Maxwell (Glasgow, 1913), 178–179; Chronicle of Walter of Cuisborough, ed. Rothwell (London, 1957), 279.

52

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 27; V, 475.

53

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), II, 1022.

54

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 218, 317.

55

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 47.

56

Chronicle of Lanercost, 190–191.

57

See the list in Barrow, Robert Bruce, 3rd edn (Edinburgh, 1988), 325–328.

58

Chronicle of Lanercost, 217.

59

Chronicle of Lanercost, 194–195.

60

Chronicle of Lanercost, 195; Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 337.

61

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), I, 386; III, 186, 245; Rotuli Scotiae in Turn Londinensi et in Domo Capitulari Westmonasteriensi Asservati, eds J. Caley. W. Illingworth and D. Macpherson (London, 1814), I, 107–111.

62

Edinburgh 1329–1929 (Edinburgh, 1929), XIX; Rotuli Scotiae, I, 111–114; Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 186, 337.

63

Calendar of Documents relating to Scotland preserved in Her Majesty's Public Record Office, London, ed. J. Bain (London, 1881), III, 562.

64

Chronicle of Lanercost, 223.

65

Barrow. Robert Bruce, 300.

66

Charters and Other Documents relating to Edinburgh, ed. J. D. Marwick (Edinburgh, 1870), 16.

67

Rotuli Scaccarii Regum Scotorum, eds G. Burnett and J. Stuart (Edinburgh, 1878), I, 503.

68

Oeuvres de Froissart, eds Baron Kervyn de Lettenhove (Brussels 1877–1887), V, 133, 181, 334–335.

69

Oeuvres de Froissart, eds Baron Kervyn de Lettenhove (Brussels 1877–1887), 336 et seq.

70

P. H. Brown. Early Travellers in Scotland (Edinburgh, 1891), 26.

71

P. H. Brown. Early Travellers in Scotland (Edinburgh, 1891), 43.

72

J. Gifford, C. McWilliam, D. Walker. The Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 84.

73

J. Ruskin. Lectures on Architecture and Painting (London, 1854), 9.

74

C. Wilson. «Medieval Towerhouses, Castles and Palaces», in Gifford, McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 49 et seq.

75

Charters, 35, 121.

76

M. D. Young (ed.). Parliaments of Scotland (Edinburgh, 1973), II, 747–750.

77

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 4–6, 19–20, 59.

78

Gifford, McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 183–184.

79

Gifford, McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 81.

80

Gifford, McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 125.

81

Gifford, McWilliam, Walker. Buildings of Scotland, 81, 84.

82

M. Lynch, M. Spearman and G. Stell (eds). The Scottish Medieval Town (Edinburgh, 1988), 4; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 28–34, 47–58, 80–83, 97—104; Rotuli Scaccarii, XI, XXIII.

83

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 7.

84

R. Lindsay of Pitscottie. The Historic and Cronicles of Scotland (Edinburgh 1899–1912), I, 282–283.

85

Sir Walter Scott. Tales of a Grandfather (Edinburgh, 1828), I, 266.

86

Charters, 19.

87

The Scotichronicon of Walter Bower, ed. D. E. R Watt (Aberdeen, 1999), VIII, 12.

88

H. Dingwall. Physicians, Surgeons and Apothecaries (East Linton, 1995), 38 et seq.

89

A. Pennecuik. Historical Account of the Blue Blanket (Edinburgh, 1726), passim.

90

Selected Poems of Henryson and Dunbar, eds P. Bawcutt and F. Riddy (Edinburgh, 1992), 27–38, ll. 1521–1523, 1566–1568.

91

Selected Poems of Henryson and Dunbar, eds P. Bawcutt and F. Riddy, 161–163, 11.8—10, 22–27, 43–53, 64–72.

92

Sir David Lindsay of the Mount. Ane Satyre of the Thrie Estaitis, ed. R. Lyall (Edinburgh, 1989), 11. 909–911,1815–1818, 2965–2970.

93

M. Wood. «The Domestic Affairs of the Burgh», Book of the Old Edinburgh Club, XV, 1927, 15.

94

Registrum Secreti Sigillum Regum Scotorum, eds D. H. Fleming et al. (Edinburgh, 1908—), IV, nos 1344, 3268.

95

J. Knox. History of the Reformation in Scotland, ed. W. C. Dickinson (Edinburgh, 1949), I, 6–9.

96

J. Knox. History of the Reformation in Scotland, ed. W. C. Dickinson (Edinburgh, 1949), I, 25, 78, 121.

97

J. Knox. History of the Reformation in Scotland, ed. W. C. Dickinson (Edinburgh, 1949), I, 122–123.

98

Livre des Anglois, ed. J. Burns (Geneva, 1839), 15.

99

Knox, History, I, 158.

100

Knox, History, I, 196–204.

101

Knox, History, I, 206–265.

102

Knox, History, I, 212–213.

103

Knox, History, I, 351–352.

104

Knox, History, II, 7–8.

105

Переписка, касающаяся этого назначения, хранится в Национальной библиотеке Шотландии. (Robertson-Macdonald Papers, National Library of Scotland, MSS 16725—16726.)

106

Anecdotes and Egotisms of Henry Mackenzie, ed. H. W. Thompson (Oxford, 1927), 171.

107

W. Robertson, History of Scotland (London, 1759), preface.

108

W. Robertson, History of Scotland (London, 1759), 34–35,133.

109

J. Knox, History of the Reformation in Scotland, ed. W. C. Dickinson (Edinburgh, 1949), II, 82–84.

110

Works of John Knox. ed. D. Laing (Edinburgh, 1854), III, 337 et seq.

111

Knox. History, II, 21.

112

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 166.

113

T. Craig, Epithalamium, quo Henrico Darnelii et Mariae Scotorum Reginae nuptias celebravit (Edinburgh, 1565), n. p.; George Buchanan: The Political Poetry, eds P. J. McGinnis and A. H. Williamson (Edinburgh, 1995), 154; A. Scott, Ballattis of luve, ed. J. MacQueen (Edinburgh, 1970), 19.

114

H. V. Morton. In Search of Scotland (London, 1929), 40.

115

Historical Memoirs of the Reign of Mary, Queen of Scots and of King James the Sixth, ed. R Pitcairn (Edinburgh, 1836), 79.

116

Historical Memoirs of the Reign of Mary, Queen of Scots and of King James the Sixth, ed. R Pitcairn (Edinburgh, 1836), 78–85.

117

Bittersweet within My Heart, the collected poems of Mary Queen of Scots, ed. R. Bell (London, 1992), 61.

118

R. Sempill. The Sege of the Castel of Edinburgh (Edinburgh, 1573), n. p.

119

J. Gifford. C. McWilliam and D. Walker, The Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 86, 103–104, 126.

120

J. Gifford. C. McWilliam and D. Walker, The Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 207–208.

121

Edinburgh City Archives, Moses bundle 195, no.7029; Records of the Convention of the Royal Burghs of Scotland 1295–1597, ed. J. D. Marwick (Edinburgh, 1866), 47–48, 514–530.

122

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 54, 557, 603; C. McWilliam. Buildings of Scotland: Lothian (London, 1978), 205, 284, 327.

123

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 265.

124

D. Calderwood. History of the Kirk of Scotland (Edinburgh, 1842–1849), IV, 90; J. Spottiswoode, History of the Church of Scotland (Edinburgh, 1851–1865), I, 372.

125

A. A. M. Duncan. «The Central Courts before 1532», in An Introduction to Scottish Legal History, ed. G. С. H. Paton (Edinburgh, 1958), 321–340; R. K. Hannay. The College of Justice (Edinburgh, 1933), passim; An Introductory Survey of the Sources and Literature of Scots Law, ed. H. McKechnie (Edinburgh, 1936), 133–153.

126

Register of the Privy Seal of Scotland, eds M. Livingstone et al. (Edinburgh 1908–1982), I. no. 1546.

127

J. Grant. Cassell's Old and New Edinburgh (London, Paris and New York, 1883), I, 110; II, 285.

128

Register of the Privy Council of Scotland, eds J. H. Burton et al. (Edinburgh, 1877–1898), II, 528–529; III, 472–474.

129

J. Kirk. «Clement Little's Edinburgh», in Patterns of Reform (Edinburgh, 1989), 16–69.

130

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 200; Edinburgh City Archives, Edinburgh Town Council Records, MSS VI, f. 126; University of Edinburgh Charters, ed. A. Morgan (Edinburgh, 1937), 12–16.

131

Catalogue of the Graduates… of the University of Edinburgh since its Foundation (Edinburgh, 1858), 7–8.

132

Liber Officialis Sancte Andree (Edinburgh, 1845), 138.

133

Poems of Alexander Scott, ed. J. Cranstoun (Edinburgh and London, 1896), 1, 12–15.

134

Poems of Sir Richard Maitland of Lethingtoun (Edinburgh, 1995), 8.

135

Buik of the Kirk of the Canongait, ed. A. B. Calderwood (Edinburgh, 1961), 18.

136

J. A. Fairley. «The Old Tolbooth, with extracts from the original records», Book of the Old Edinburgh Club, especially IV, 1911, 116 et seq; V, 1912, 107 et seq.

137

Buik of the Kirk, 20.

138

Buik of the Kirk, 22.

139

Buik of the Kirk, 54.

140

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 111.

141

Buik of the Kirk, 15.

142

Buik of the Kirk, 30, 67.

143

G. F. Black. Calendar of Cases of Witchcraft in Scotland 1510–1727 (New York, 1938), 15.

144

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IV, 48, 67; VI, 21, 259.

145

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), I, 2; V, 339.

146

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), II, 262; V, 12.

147

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), III, 86; IV, 154.

148

Exodus 2:18.

149

Black. Calendar, 30.

150

Примечание, перев.: В оригинале приведенный фрагмент стихотворения выглядит так:

And thou, о Phoenix, why was thou so moved,

Thou foule of light, by enemies of thee,

For to forget thy heavenly hewes, whilkis loved

Were baith by men and fowlis that did them see?

Примечание М. Фрая: Здесь имеется непереводимая игра слов, основанная на том, что в шотландском произношении (и современном, и XVI века) слова «fool» и «foul» звучат одинаково.

151

In His Maiesties Poeticall Exercises at Vacant Houres (Edinburgh, 1591), 61.

152

Poetes du XVIe Siècle, ed. A.-M. Schmidt (Bibliotheque de la Pleiade, 1953), 604.

153

Poems of John Stewart of Baldynneis, ed. T. Crockett (Edinburgh, 1913), 132.

154

Poetical Works of William Drummond of Hawthornden, ed. L. E. Kastner (Edinburgh and London, 1913) I, 143, 153.

155

Calderwood. History of the Kirk of Scotland, VI, 206–216; Spottiswoode. History of the Church of Scotland, III, 133–139.

156

J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 36.

157

J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 65.

158

J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 231.

159

J. J. Brown. «The Social, Political and Economic Influences of the Edinburgh Merchant Elite 1600–1638», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh 1985, 111.

160

A. Constable. Memoirs of George Heriot (Edinburgh, 1822), passim.

161

G. Marshall. Presbyteries and Profits, Calvinism and the Development of Capitalism in Scotland 1560–1707 (Oxford, 1981), 284–320.

162

Calderwood. History of the Kirk of Scotland, VI, 293–305.

163

J. Row. History of the Kirk of Scotland (Edinburgh, 1842), 331.

164

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 121; L. A. M. Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh 1617–1653», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2003,63.

165

L. A. M. Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh 1617–1653», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2003, 92.

166

Brown. «The Social, Political and Economic Influences», 389.

167

Diary of Sir Archibald Johnston of Wariston, ed. G. M. Paul (Edinburgh, 1911), II, 76,196, 272.

168

Diary of Sir Archibald Johnston of Wariston, ed. G. M. Paul (Edinburgh, 1911), II, 297.

169

Stewart. «Politics and Religion in Edinburgh», 137.

170

Boswell for the Defence, eds F. A. Pottle and W. K. Wimsatt, 240.

171

M. R G. Fry. The Dundas Despotism (Edinburgh, 1992), chs 1 and 2.

172

Boswell, the Ominous Years, eds F.A. Pottle and C. Ryskamp (London, 1963), 160.

173

Fry. The Dundas Despotism, chs 8 and 10.

174

Boswell. The Applause of the Jury, eds I. S. Lustig and F. A. pottle (London, 1981, 144–145.

175

Fry. The Dundas Despotism, 85.

176

J. Fraser. Chronicles of the Frasers (Edinburgh, 1905), 372.

177

«Diary of John Nicoll», Book of the Old Edinburgh Club, 16 (1928), 38.

178

Edinburgh University Library, Laing MSS, I, 298–299.

179

Diary of Sir Archibald Johnston of Wariston, ed. G. M. Paul (Edinburgh, 1911), III, 83; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), IX, 199.

180

G. Burnet. History of his Own Time (London, 1979), 59.

181

G. Burnet. History of his Own Time (London, 1979), 62.

182

W. Wodrow. History of the Sufferings of the Church of Scotland (Edinburgh, 1721), I, 257–261, 443; II, 13, 265, 493.

183

Edinburgh University Library, Laing MSS, I, 416; W. M. Bryce. History of the Old Greyfriars Church, Edinburgh (Edinburgh, 1912), 119.

184

C. Lamer, С. H. Lee and H. V. McLachlan. Source-Book of Scottish Witchcraft (Glasgow, 1977), 261–268.

185

Diary of Sir Archibald Johnston, 71; Edinburgh University Library, Laing MSS, II, 336.

186

Wodrow. History of the Sufferings, I, 292.

187

Wodrow. History of the Sufferings, I, 277.

188

J. Gifford, C. McWilliam and D. Walker. The Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 200.

189

Coltness Collections, ed. J. Dennistoun (Edinburgh, 1842), II, 48–49.

190

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), X, XIII, 120,181, 298; XII, 88

191

Edinburgh City Archives, Minute Book 75, 206–207; Hugh Arnot. History of Edinburgh (1782), 512: M. R G. Fry, The Union: England, Scotland and the Treaty of 1707 (Edinburgh, 2006), 148.

192

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), X, 161, 226–228, 282; XI, 36; J. Marshall, «Social and Economic History of Leith in the Eighteenth Century», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1969, 444–448.

193

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XI, 74, 180, 240–241, 272.

194

National Library of Scotland, MS 17498, ff. 70 et seq.

195

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XII, 165.

196

N. H. Nicolas. History of the Orders of Knighthood in the British Empire (London, 1842), 4 et seq; R. A. Houston. Social Change in the Age of Enlightenment (Oxford, 1994), 217.

197

J. St Clair and R. Craik. The Advocates Library (Edinburgh, 1989), 1 et seq.

198

H. Dingwall. «The Social and Economic Structure of Edinburgh in the Late Seventeenth Century», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1989, 284.

199

H. Dingwall. Famous and Flourishing Society, a history of the Royal College of Surgeons of Edinburgh (Edinburgh, 2005), ch. 2; W. N. B. Watson, «Early Baths and Bagnios in Edinburgh», Book of the Old Edinburgh Club, 34 (1979), 57–60.

200

R. Sibbald. Autobiography (Edinburgh, 1833), 15.

201

L. J. Jolley. «Archibald Pitcairne», Edinburgh Medical Journal, 60 (1953), 65–95.

202

J. Friesen. «Archibald Pitcairne, David Gregory and the Scottish Origins of English Tory Newtonianism», History of Science, 41 (2003), 163–195.

203

Testimonials in favour of David Gregory… as candidate for the chair of mathematics in the University of Edinburgh (Edinburgh, 1838), 8.

204

A. Lang. Sir George Mackenzie of Rosehaugh, His Life and Times (Edinburgh, 1909), passim; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 162.

205

R. Emerson. «Sir Robert Sibbald, the Royal Society of Scotland and the Origins of the Scottish Enlightenment», Annals of Science, 45 (1988), 55 et seq.

206

A. Pitcairne. Selecta Poemata (Edinburgh, 1726), 83; Poems of John Dryden, eds P. Hammond and D. Hopkins (Harlow, 2000), III, 219.

207

Proceedings of the Society of Antiquaries of Scotland, I, 1789, 512.

208

J. Kinsley. «А Dryden Play at Edinburgh», Scottish Historical Review, 22 (1954), 129 et seq.

209

40 Sir G. Mackenzie. «Observations upon Precedency», in Works (Edinburgh, 1716–1722), 11, 517–518; Gifford, McWilliam and Walker, Buildings of Scotland, 145–146.

210

J. K. R. Murray. «The Scottish Silver Coinage of Charles II», British Numismatic Journal, 38 (1969), 117–118; J. K. R Murray and В. H. I. H. Stewart. «The Scottish Copper Coinages 1642–1697», British Numismatic Journal, 41, 105–135.

211

Lord Balcarres. Memoirs touching the Revolution in Scotland (Edinburgh, 1841), 15–17; Siege of the Castle of Edinburgh, ed. R. Bell, 17–19, 97–98; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XI, 252–254; Sir John Lauder of Fountainhall. «Historical Notices of Scottish Affairs 1661–1688», Book of the Old Edinburgh Club, 16 (1968), 149.

212

Loudoun Papers, Huntington Library, San Marino, California, LO 9347.

213

A. Monro. Presbyterian Inquisition (London, 1691), 36.

214

R. K. Hannay. «The Visitation of the College of Edinburgh», Book of the Old Edinburgh Club, 8 (1916), 80 et seq.

215

Acts of the General Assembly of the Church of Scotland (Edinburgh, 1843), 241.

216

J. Webster. Select Sermons Preached on Several Texts (Edinburgh, 1723), 68; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XII, 140; Register of the Resolutions and Proceedings of a Society for the Reformation of Manners, Edinburgh University Library, La.III.339, especially meeting of 7 January, 1701.

217

M. F. Graham. The Blasphemies of Thomas Aikenhead (Edinburgh, 2008), passim.

218

Burnet. 802.

219

Letters of Daniel Defoe, ed. G. Healey, 134–140.

220

Fry, Union, 252.

221

National Archives of Scotland, GD 220/55/383/12; GD 220/4/583; Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XIII, 165,181, 208.

222

R. Chambers. Traditions of Edinburgh (Edinburgh, 1824), 1,21.

223

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, eds J. D. Marwick et al. (1869—), XIII, 266, 368.

224

D. Szechi. 1715: The Great Jacobite Rebellion (New Haven, 2006), 59 et seq.

225

J. W. Cairns. «The Origins of the Edinburgh Law School: the Union of 1707 and the Regius Chair», Edinburgh Law Review, 11 (2007), 300–348.

226

I. S. Ross and S. A. C. Scobie, «Patriotic Publishing as a Response to the Union», in Т. I. Rae (ed.), The Union of 1707 (Glasgow, 1974), 96—108.

227

Allan Ramsay MSS, Edinburgh University Library, La.II.212, especially f. 3.

228

National Library of Scotland, Advocates, MSS, 23.3.6, ff. 23–25.

229

Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 3–7.

230

Orain Ghaidhealach mu Bhliadhna Thearlaich (Highland Songs of the Forty-Five), ed. J. L. Campbell (Edinburgh, 1984), «Oran Luaidh no Fucaidh (A Waulking Song)», 11. 55–56.

231

Anon. History of the Rebellion in the Years 1745 and 1746 (London, 1944), 62.

232

Journal of Sir Walter Scott, ed. W. E. K. Anderson (Oxford, 1972), 319–320; Letters of Sir Walter Scott, ed. H. J. C. Grierson et al. (1932–1937), X, 173.

233

Так заканчивается «Глава первая, вступительная». Поскольку романы об Уэверли издавались множество раз, ссылок на конкретные страницы в этих примечаниях нет [Скотт В. Уэверли. Перевод И.А. Лихачева. — Прим. перев.].

234

Sir J. G. Dalyell. Musical Memoirs of Scotland (Edinburgh, 1849), 198.

235

Глава первая, вступительная.

236

Обратить особое внимание на начало главы восьмой.

237

Глава четвертая.

238

Скотт В. Эдинбургская темница. Перевод З. Е. Александровой и С. П. Мирлиной.

239

Глава четвертая.

240

Глава седьмая.

241

D. Gifford, С. McWilliam and D. Walker. Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 60, 231, 328.

242

History and Statutes of the Royal Infirmary of Edinburgh (Edinburgh, 1778), passim.

243

Edinburgh City Archives, town council minutes, 6 May, 1752, SL 1/1/70, fF. 138–139.

244

A. J. Youngson. The Making of Classical Edinburgh (Edinburgh, 1966), 1—17.

245

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 293–297.

246

F. C. Mears and J. Russell, «The New Town of Edinburgh», Book of the Old Edinburgh Club, 22 (1938), 106.

247

Statistical Account of Scotland, VI: Midlothian, eds I. R Grant and D. J. Withrington (Wakefield, 1983), 559.

248

Letters of John Cockhurn of Ormiston to his Gardener, ed. J. Colville (Edinburgh, 1904), passim.

249

The British Linen Company 1745–1775, ed. A. J. Durie (Edinburgh, 1996), passim.

250

J. Pinkerton. Select Scottish Ballads (Edinburgh, 1782), dedication.

251

J. L. Cranmer. «Concert Life and the Music Trade in Edinburgh 1690–1830», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1991, 18–27, 76–78.

252

N. Phillipson. «Lawyers, Landowners and the Civic Leadership of Post-Union Scotland», Juridical Review, 1976, 101–106; «The Social Structure of the Faculty of Advocates 1661–1840», in A. Harding (ed.). Law-making and Law-makers in British History (London, 1980), 155–156.

253

H. Cockburn. Memorials of his Time (London, 1856), 114–118, 140.

254

Autobiography of Dr Alexander Carlyle of Inveresk, ed. J. H. Burton (Edinburgh and London, 1910), 312.

255

J. Buxton and M. R G. Fry. Land Reform and Liberty (Edinburgh, 1998), 1–3.

256

J. Buxton and M. R G. Fry. Land Reform and Liberty (Edinburgh, 1998), 3–4.

257

К. G. С. Reid. Abolition of Feudal Tenure in Scotland (Edinburgh, 2003), passim.

258

W. Creech. Letters respecting the mode of living, trade, manners, literature etc. of Edinburgh, in 1763, and the present period (Edinburgh, 1792), 36.

259

Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 150–151.

260

Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 121.

261

Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 142.

262

Poems by Allan Ramsay and Robert Fergusson, eds A. M. Kinghorn and A. Law (Edinburgh, 1985), 182.

263

Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 269. [Перевод С. Я. Маршака — Прим. перев.]

264

Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 262, 300.

265

Robert Burns, Complete Poetical Works 1759–1796, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 264, 434.

266

The Songs of Duncan Ban MacIntyre, ed. A. Macleod (Edinburgh, 1952), 11. 4929–4933, 4937–4940, 5015–5016.

267

A. Somerville. Autobiography of a Working Man (London, 1848), 107–117, 148–151.

268

Hugh Miller's Memoir, ed. M. Shortland (Edinburgh, 1995), 200–219.

269

Royal Commission on Children’s Employment, Parliamentary Papers (1842), pt. 1, XVI, 449 et seq., witnesses 1–8.

270

National Library of Scotland, Lee Papers, NLS MS 341, f. 300.

271

Edinburgh City Archives, minutes of the Edinburgh charity workhouse, «Categories for admission», April 1743; minutes, 14 April, 1743.

272

Ch. 29.

273

Poems, 144.

274

Creech. Letters, 18; Report on the State of the Edinburgh Magdalene Asylum for 1806 (Edinburgh, 1806), 1–5.

275

Boswell’s Edinburgh Journals 1767–1786, ed. H. M. Milne (Edinburgh, 2001), 275–276.

276

R. Chambers. Traditions of Edinburgh (Edinburgh, 1824), II, 141–155.

277

National Archives of Scotlland, Home Office Papers; RH 2/4/87/85; Scottish Catholic Archive, Blairs Letters, 3/307/2, 3/309/11; Scottish Mission Papers, 4/16/3, 4/17/2—3, 10; 4/19/1—2; 4/40/6—9; Thomson-Macpherson Papers, sect.13, 1779.

278

National Archives of Scotlland, GD 235/10/2/4; Home Office Papers RH 2/4/63/79.

279

Edinburgh University Library, La.III.552.

280

Chambers, 144; W. Innes. Notes on Conversations with Hugh McDonald, Neil Sutherland and Hugh Mcintosh, who were executed at Edinburgh… (Edinburgh, 1825), 13.

281

Somerville, 156.

282

Extracts from the Records of the Burgh of Edinburgh, XII, 257.

283

Correspondence relative to Phrenoology between Sir William Hamdton, bart. Dr Spurzheim and Mr George Combe (Edinburgh, 1828), passim.

284

R. Owen. Life of Robert Owen by Himself (London, 1857), 74.

285

National Archives of Scotlland, Edinburgh Presbyteiy Register, CH2/121/9/14, 12/47.

286

Fasti Ecclesiae Scoticanae, ed. H. Scott (Edinburgh, 1915), I, 40, 101, 119, 123.

287

Royal Commission on Religious Instruction, Parliamentary Papers (1837), XXX, 12–13, and (1837–1838), XXXII, 13; W. McKelvie. Annals and Statistics of the United Presbyterian Church (Edinburgh, 1873), 187 et seq; R Small. History of the Congregations of the United Presbyterian Church (Edinburgh, 1904), 441.

288

Carlyle. Autobiography, ch. 7.

289

I. S. Ross. Lord Kames and the Scotland of his Day (London, 1972), ch. 6; E. C. Mossner. Life of David Hume (Oxford, 1980), ch. 25.

290

[J. Bonar]. An Analysis of the Moral and Religious Sentiments Contained in the Writings of Sopho [Kanes] and David Hume, Esq. (Edinburgh, 1755), especially 49; R. Wallace. Various prospects of mankind, nature and providence (London, 1761), 238.

291

Letters of David Hume, ed. J. Y. T. Greig (Oxford, 1932), I, 224; Scots Magazine, 19 (Feb. 1757), 108–109.

292

J. Home. Douglas, ed. G. D. Parker (Edinburgh, 1972), ll. 9—10.

293

Carlyle. Autobiography, ch. 8.

294

S. J. Brown. «William Robertson (1721–1793) and the Scottish Enlightenment», in S. J. Brown (ed.), William Robertson and the Expansion of Empire (Cambridge, 1997), 7—35.

295

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 188–191.

296

Correspondence of Adam Smith, eds E. C. Mossner and I. S. Ross (Oxford, 1982), 203.

297

J. Hutton, «Theory of the Earth», Transactions of the Royal Society of Edinburgh, I, 1785.

298

Sir W. Ramsay. Life and Letters of Joseph Black (London, 1918), passim.

299

D. Hamilton. «The Scottish Enlightenment and Clinical Medicine», in A. Dow (ed.), The Influence of Scottish Medicine (Carnforth, 1986), 205 et seq.

300

R. Paterson. Memorials of the Life of James Syme (Edinburgh, 1874), 198–199.

301

O. D. Edwards. Burke and Hare (Edinburgh, 1980), 119–120.

302

Scott Letters, XI, 108.

303

W. Smellie. Literary and Characteristic Lives of Gregory, Karnes, Hume and Smith (Edinburgh, 1800), 161–162.

304

Warrender Letters, ed. W. K. Dickson (Edinburgh, 1935), 27–28.

305

H. Arnot. History of Edinburgh (Edinburgh, 1779), 517.

306

Youngson. Making, 83–84; F. A. Pottle and C. Ryskamp. Boswell: the Ominous Years (London, 1963), 5.

307

National Archives of Scotlland, GD 22/1/315.

308

H. Cockbum. Memorials of his Time (Edinburgh, 1856), 86, 95: E. Grant. Memoirs of a Highland Lady (Edinburgh, 1988), II, 103.

309

National Archives of Scotlland, GD 51/5/603/2, 612, 51/5/623, 51/5/749/2, 375.

310

Collected Letters of Thomas and Jane Carlyle, ed. C. Sanders (Durham, NC, 1970), IV, 440–441.

311

H. Cockburn. Life of Lord Jeffrey (Edinburgh, 1852), 131; J. G. Lockhart. Memoirs of the Life of Sir Walter Scott (Edinburgh, 1837), 149.

312

Edinburgh Review, 12 (1808), 278; 23 (1814), 3; 33 (1823), 237; T. Carlyle. Reminiscences (London, 1881), II, 14.

313

G. W. T. Omond. Lord Advocates of Scotland (Edinburgh, 1883), II, 301.

314

H. Cockburn. Letters on the Affairs of Scotland (London, 1874), 4, 33.

315

J. G. Lockhart. Peter’s Letters to his Kinsfolk (Edinburgh, 1819), 147.

316

M. O. W. Oliphant. Annals of a Publishing House (Edinburgh, 1897), 337.

317

A. Gide «Introduction» to Cresset Library Edition of J. Hogg, Private Memoirs and Confessions of a Justified Sinner (London, 1947), IX.

318

A. Cunningham. Lives of the Most Eminent British Painters (London, 1879–1880), I, 459–489; II, 6.

319

R. L. Stevenson. Virginibus Puerisque (London, 1881), 114.

320

Ch. 2; Cunningham. Lives, II, 6.

321

Blackwood’s Edinburgh Magazine, 48 (1830), 128; J. Gifford, C. McWilliam and D. Walker. Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 123, 287, 289, 293–294, 314–316.

322

J. A. Froude. Thomas Carlyle, a history of the first forty years of his life (London, 1890), I, 65.

323

T. Carlyle. «Sir Walter Scott», London and Westminster Review, 12 (1837), 42; Froude. Thomas Carlyle, I, 14–33; II, 95, 214.

324

Census of Scotland 1901, Parliamentary Papers 1904 СVIII.

325

Census of Scotland, Parliamentary Papers 1883 LXXXI; C. Booth. «Occupations of the People of the United Kingdom 1801–1881», Journal of the Royal Statistical Society, 49 (1886), 414.

326

R. Mudie. Modern Athenians (Edinburgh, 1825), 276–277.

327

I. Donnachie. History of the Brewing Industry in Scotland (Edinburgh, 1979), 148, 237–245.

328

Robert Burns: Complete Poetical Works, ed. J. A. Mackay (Darvel, 1993), 410; R. L. Stevenson. Edinburgh: Picturesque Notes (London, 1881), 44.

329

H. Cockburn. A Letter to the Lord Provost on the Best Ways of Spoiling Edinburgh (Edinburgh, 1849), 5.

330

A. H. B. Masson. «Dr Thomas Latta», Book of the Old Edinburgh Club, 33 (1972), 143–149; E. D. W. Grieg. «The treatment of cholera by intravenous saline injections, with particular reference to the contribution of Dr Thomas Latta of Leith (1832)», Edinburgh Medical Journal, 53 (1946), 256–263.

331

J. Duns. Memoir of Sir James Young Simpson (Edinburgh, 1873), passim.

332

R. Paterson. Memorials of the Life of James Syme (Edinburgh, 1874), 261–262; E. B. Simpson. Sir James Young Simpson (Edinburgh and London, 1896), 51, 63.

333

Religious Worship and Education, Scotland, Parliamentary Papers (1854), LIX.

334

Cockburn. Life, 431.

335

S. J. Brown. Thomas Chalmers and the Godly Commonwealth in Scotland (Oxford, 1982), 363.

336

M. R. G. Fry. «The Disruption and the Union», in S. J. Brown and M. R G. Fry (eds), Scotland in the Age of the Disruption (Edinburgh, 1993), 31–43.

337

Cockburn. Letters, 137–138.

338

G. Davie. The Democratic Intellect (Edinburgh, 1961), 26–40; R. D. Anderson. Education and Opportunity in Victorian Scotland (Oxford, 1983), 38 et seq.

339

J. B. Mackie. Life and Work of Duncan McLaren (Edinburgh, 1888), I, 303–312.

340

A. Thomson. Ferrier of St Andrews (Edinburgh, 1985), passim.

341

Davie. Democratic Intellect, 41–75; Anderson. Education and Opportunity, 67–77.

342

Anderson. Education and Opportunity, 296–306.

343

H. Cockburn. Memorials of his Time (Edinburgh, 1856), 389.

344

Endowed Schools and Hospitals (Scotland), first report of the royal commissioners, Parliamentary Papers 1873 XXVII, 337 et seq.

345

Endowed Schools and Hospitals (Scotland), first report of the royal commissioners, Parliamentary Papers 1873 XXVII, 36–37, 524; third report of the royal commissioners, appendix, Parliamentary Papers 1875 XXIX, II, 354; T. J. Boyd. Educational Hospital Reform, the scheme of the Edinburgh Merchant Company (Edinburgh, 1871), 14; Minutes of the Edinburgh Trades Council, ed. I. MacDougall (Edinburgh, 1968), 356.

346

R. Q. Gray. Labour Aristocracy in Victorian Edinburgh (Oxford, 1976), 11–24.

347

MacDougall. Minutes, 108, 284–286; J. Finlay. «The Early Days of the Socialist Movement in Edinburgh» (1909), NLS Acc 4965, 7, 17.

348

I. MacDougall (ed.), A Catalogue of some Labour Records in Scotland (Edinburgh, 1978), 291; Select Committee on Coal, 1873, X, question 4624.

349

Gray, 112–120; см. также, «Thrift and Working-class Mobility in Victorian Edinburgh», in A. A. MacLaren (ed.), Social Class in Scotland, Past and Present (Edinburgh, 1976), 128–139.

350

Anderson. Education and Opportunity 346–357.

351

Sir J. H. A. Macdonald. Life Jottings of an Old Edinburgh Citizen (Edinburgh, 1916), 427.

352

B. Mortimer. «The Nurse in Edinburgh 1760–1840, the impact of commerce and professionalism», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2001, 52 and passim.

353

H. Kerr. «Edinburgh», in A. Bosanquet (ed.), Social Conditions in Provincial Towns (London, 1912), 56–57.

354

N. Wilson. «Sociology of a Profession, the Faculty of Advocates», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1965, 65 77–87.

355

Omond. Lord Advocates, II, 260–288.

356

Davie. Democratic Intellect, 41–75.

357

J. Lorimer. Institutes of Law (Edinburgh, 1872), dedication.

358

J. Ruskin. Lectures on Architecture and Painting (London, 1854), 1–4.

359

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 378–379.

360

A. Macpherson (ed.). Report of a Committee of the Working Classes of Edinburgh on the Present Overcrowded and Uncomfortable State of their Dwelling Houses (Edinburgh, 1860), passim.

361

R. Rodger. The Transformation of Edinburgh (Cambridge, 2001), 504–508.

362

R. Rodger. The Transformation of Edinburgh (Cambridge, 2001), 84,156,197, 220, 385.

363

R. Rodger. The Transformation of Edinburgh (Cambridge, 2001), 26, 74–76, 84—114.

364

H. D. Littlejohn. Report on the Sanitary Condition of the City of Edinburgh (Edinburgh, 1865), 19; F. McManus. «Public Health Administration in Edinburgh 1833–1879», unpublished M. Litt. thesis, University of Edinburgh, 1984, 3–6; P. J. Smith, «The Foul Burns of Edinburgh», Scottish Geographical Magazine, 91 (1975), 25 et seq.

365

Sanitary Condition of the Labouring Population of Scotland, Parliamentary Papers XXVIII, 1842, 8–9, 156, 201.

366

G. Bell. Day and Night in the Wynds of Edinburgh (Edinburgh, 1849), 23–26.

367

W. Tait. Magdalenism (Edinburgh, 1842), 5–9, 59, 193–196, 258.

368

I. Bird. Notes on Old Edinburgh (Edinburgh, 1869), 22.

369

Return by the Superintendent of Police (Edinburgh, 1870), passim.

370

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 222–223.

371

R. Chambers. Essays, Familiar and Humorous (London, 1867), II, 81.

372

J. Clark. Life of James Begg (Edinburgh, n. d.), 7.

373

Housing of the Working Classes, Parliamentary Papers XXXI 1885–1886, QQ 18, 596; 18, 860; 19, 188.

374

W. Chambers. The Lord Provost’s Statement to the Town Council respecting Sanitary Improvements (Edinburgh, 1865), 5–9; City Improvements (Edinburgh, 1866), 12–16.

375

P. Geddes. «Edinburgh and its Region, geographic and historical», Scottish Georgraphical Magazine, 18 (1902), 307.

376

Здесь и далее перевод И. Гуровой. — Прим. перев.

377

R. L. Stevenson. The Strange Case of Dr Jekyll and Mr Hyde (London, 1888), 20, 31, 51.

378

Н. Cockburn. Life of Lord Jeffrey (Edinburgh, 1852), II, 377.

379

Blackwood’s Edinburgh Magazine, XII, 1827, 337; Selections from the Correspondence of the Late Macvey Napier (London, 1877), 45.

380

Blackwood's, 1842, XXVII, 86.

381

B. Lenman. From Esk to Tweed (Glasgow & London, 1975), 119–122.

382

R. Rodgers. The Transformation of Edinburgh (Cambridge, 2001), 270.

383

C. Hussey. The Work of Sir Robert Lorimer (London, 1931), 106.

384

R. H. Paterson. Pontius Pilate’s Bodyguard: History of the First or Royal Regiment of Foot, the Royal Scots, I:1633–1918 (Edinburgh, 2000), 336–339, 373, 389.

385

J. Gifford, C. McWilliam and D. Walker. Buildings of Scotland: Edinburgh (London, 1984), 99.

386

I. Donnachie. History of the Brewing Industry in Scotland (Edinburgh, 1979), 148, 234–241.

387

M. Abrams. Home Market (London, 1937), 10–20.

388

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 609; Social Environment in Suburban Edinburgh, ed. G. Hutton (York, 1975), 160.

389

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 627.

390

Abrams. Home Market, 35.

391

L. Kennedy. On My Way to the Club (Glasgow, 1989), 23–25.

392

N. Fairbairn. A Life is Too Short (Glasgow, 1987), 16.

393

J. Grant. Cassell’s Old and New Edinburgh (London, Paris and New York, 1883), III, 62; The Hugh MacDiarmid Anthology, eds M. Grieve and A. Scott (London, 1972), epigraph, 233.

394

D. M. Walker. The Scottish Jurists (Edinburgh, 1985), 415–419.

395

S. Nicholson. A Project of Empire (London, 1909), 42–43.

396

E. Muir. Scott and Scotland (London, 1936), 110.

397

E. Linklater. Magnus Merriman (London, 1934), 74–75, 90–95.

398

MacDiarmid Anthology, 233–235, 247–250.

399

R. Todd. Ten Poems (London, 1940), 5.

400

Спарк М. «Мисс Джин Броди в расцвете лет». Перевод А. Михалева. — Прим. перев.

401

M. Spark. The Prime of Miss Jean Brodie (London, 1961), 39, 48.

402

S. J. Brown. «А Solemn Purification by Fire: responses to the Great War in the Scottish Presbyterian Churches», Journal of Ecclesiastical History, 45 (1994), 82 et seq.

403

J. M. Black. Days of My Autumn (Edinburgh, 1939), 87; C. L. Warr. Scottish Sermons and Addresses (London, 1930), 294.

404

N. Maclean. Set Free (London, 1949), 97.

405

F. D. Bardgett. Devoted Service: The Lay Missionaries of the Church of Scotland (Edinburgh, 2002), 79–83; I. L. S. Balfour. Revival in Rose Street, Charlotte Baptist Chapel, Edinburgh, 1808–2008 (Edinburgh, 2007), 150–200.

406

T. R. Graham. Willie Graham (London, 1948), 76; R. Skidelsky. Politicians and the Slump, the Labour Government of 1929–1931 (London, 1967), 434.

407

J. S. Marshall. Life and Times of Leith (Edinburgh. 1985), 184–188.

408

Hansard, House of Commons, CCCLXV, 1940, col. 570, 15 Oct.; col. 709, 16 Oct.

409

T. Gallagher. Edinburgh Divided, John Cormack and No Popery in the 1930s (Edinburgh, 1987), 192–194.

410

D. R. Robertson. «The Relationship between Church and social class in Scotland», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 1966, 48.

411

J. Gibson. The Thistle and the Crown: A History of the Scottish Office (Edinburgh, 1985), 45; B. Monteith. Paying the Piper (Edinburgh, 2007), 13.

412

Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 61.

413

F. Gray. Comments and Characters (London, 1940), XVI.

414

Hansard, House of Commons, col. CCLXXII, 1932, cols. 235–360, 24 Nov.

415

Gibson. Thistle and the Crown, 90; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 441–442.

416

Paterson. Pontius Pilate's Bodyguard, II: 1918–1945 (Edinburgh, 2000), 66 et seq.

417

The Scotsman, 15 July 1939; Evening News, 17 Nov., 5 Dec. 1939, 27 Jan. 1941; Evening Dispatch, 29 March 1944.

418

Gibson. Thistle and the Crown, 175.

419

G. McCrone. Regional Policy in Britain (London, 1969), 212–213.

420

W. M. Ballantine. Rebuilding a Nation (Edinburgh, 1944), 194.

421

W. Darling. So It Looks to Me (London, 1953), 229.

422

C. Hague. The Development of Planning Thought (London, 1984), 195–204.

423

P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh (Edinburgh, 1949), 65.

424

P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh (Edinburgh, 1949), 97.

425

P. Abercrombie and D. Plumstead. A Civic Survey and Plan for Edinburgh (Edinburgh, 1949), 129; Gifford, McWilliam and Walker. Buildings of Scotland, 309–313.

426

The Scotsman, 30 Sept. 1949.

427

С. Buchanan et al. Edinburgh: The Recommended Plan (Edinburgh, 1972), passim.

428

Я не удостою архитекторов, занимавшихся этим, упоминания в основном тексте. Их компания называлась «Burke & Martin». Стыд им и позор!

429

Fairbaim. A Life is Too Short, 192; University Development and George Square (Edinburgh, 1960), 13, 27–28.

430

Walker. The Scottish Jurists, 417, 420.

431

M. Gaskin. «The Scottish Financial Sector 1950–1980», in R. Saville (ed.), The Economic Development of Modern Scotland 1950–1980 (Edinburgh, 1985), 114.

432

S. G. Checkland. Scottish Banking: A History 1695–1973 (Glasgow and London, 1975), pt 1.

433

F. A. Hayek. Denationalisation of Money (London, 1976), 101; K. Marx. Grundnisse der Kritik der Politischen Ökonomie (Berlin, 1953), 125.

434

M. R. G. Fry. Banking Deregulation, the Scottish Example (Edinburgh, 1985), passim.

435

Checkland. Scottish Banking, pts 5 and 6.

436

A. Rae. The Other Walter Scott: The Eighteen-twenties in Edinburgh, Law, Business, Banking Insurance (Edinburgh, 1971), 10.

437

J. M. Denholm. One Hundred Years of Scottish Life: A History of the Scottish Life Assurance Company 1881–1981 (Edinburgh, 1981), 77–80.

438

R Michie. Money, Mania and Markets: Investment, Company Formation and the Stock Exchange in Nineteenth-century Scotland (Edinburgh, 1981), 101–103, 197–214, 257.

439

M. Moss and A. Slaven. From Ledger Book to Laser Beam: A History of the Trustee Savings Bank in Scotland 1810–1990 (Edinburgh, 1992), 9—11.

440

R. Rodger. Transformation of Edinburgh (Cambridge, 2001), 19–24, 142, 165–170.

441

J. Newlands. Put Not Your Trust in Money (London, 1997), 71–87.

442

W. J. Menzies. America as a Field for Investment (Edinburgh and London, 1892), 21.

443

Newlands. Put Not Your Trust, 90.

444

D. М. C. Donald. «Scottish Investment Trusts», Scottish Bankers Magazine, 47 (1956), 202–206.

445

Newlands. Put Not Your Trust, 71.

446

F. H. H. King. The Hongkong Bank in the Period of Development and Nationalism 1941–1984 (Cambridge, 1991), 895–896.

447

L. Barber, «The Scottish Economy at Mid-term: more than an invisible hand at work», in H. M. and L. N. Drucker (eds), Scottish Government Yearbook 1982 (Edinburgh, 1982), 175–180.

448

D. Torrance. George Younger (Edinburgh, 2008), chs 13 and 14.

449

The Scotsman, 15 March 2007.

450

S. E. Dight. Scottish Drinking Habits (London, 1976), 23, 51.

451

V. Berridge and G. Edwards. Opium and the People (London, 1981), 13; L. Bulwer. Historical Characters (London, 1868), II, 93; J. R Findlay. Personal Recollections of Thomas de Quincey (Edinburgh, 1886), 39–40; L. Foxcroft. The Making of Addiction: The Use and Abuse of Opium in Nineteenth-century Britain (Aldershot, 2007), 83 et seq.; J. Inglis. A Victorian Edinburgh Diary, ed. E. Vaughan (Edinburgh, 1984), 106; W. Aitken. Science and Practice of Medicine (London, 1880), II, 115; G. S. Muir. «The Trade in Morphine to the East», British Medical Journal, 1910, 1, 240; N. Olley. «From Morningside to Muirhouse; towards a local governance of the self in drug policy», unpublished PhD thesis, University of Edinburgh, 2002, especially 42.

452

Olley. «From Morningside to Muirhouse», 81, 107–108, 121–123, 147.

453

E. Muir. Scottish Journey (London, 1936), 198.

454

G. S. Marr. Sex in Religion (Woking, 1936), 99.

455

Expert Group on Prostitution in Scotland: Being Outside: Constructing a Response to Street Prostitution (Edinburgh, 2004), 19.

456

New Statesman, 10 Nov. 1967.

457

Текст пьесы был опубликован: Satire of the Three Estates, ed. R. Kemp, introduction by T. Guthrie (London, 1951).

458

The Guardian, 14 Oct. 2004.

459

A. McCall Smith. 44 Scotland Street (Edinburgh, 2005), 321.

460

I. Welsh. Trainspotting (London, 1993), 4: перепечатано с разрешения The Random House Group Ltd. [Перевод В. Нугатова. — Прим. перев.]

461

Rankin. Let it Bleed (London, 1995), 113; A Question of Blood (London, 2003), 290; Fleshmarket Close (London, 2004), 69.

462

Rankin. Let it Bleed, 47; Set in Darkness (London, 2000), 222, 260.

Content

Майкл Фрай
«Эдинбург. История города»

Введение

Лингвистическое примечание

Глава первая «Город пожаров в ночи» (Александр Смит)

Глава вторая «Обрывистый город» (Роберт Луис Стивенсон)

Глава третья «Город, полный опасностей» (Г. К. Честертон)

Глава четвертая «Город дворцов и склепов» (Уильям Хэзлитт)

Глава пятая «Город N-бург» (Норман Маккэг)

Глава шестая «Город-прибежище» (Генри Кокберн)

Глава седьмая «Очень старомодный город» (Дора Нойс)

Заключение

Иллюстрации

Примечания