Барбара Картленд

Любовь уходит в полночь

Примечание автора

Граф Гранвиль, главный государственный секретарь ее величества по иностранным делам в 1883 году, когда происходит действие романа, был родственником моего мужа.

У меня есть паспорт за его подписью, выправленный им для моего деда Джеймса Фолкнера Картленда, с разрешением на заграничные путешествия вместе с супругой.

Паспорт имеет вид письма на очень тонкой бумаге с королевским гербом вверху и с личной печатью графа внизу, рядом с подписью. В то время, да и в течение всей Викторианской эпохи Великобритания усиленно пыталась сохранить политическое равновесие в Европе, непревзойденно искусно используя для этого канал дипломатии.

1

1883 г.

Поезд, плавно отъехавший от платформы вокзала Виктория с опозданием в четверть часа, нагонял время. Колеса стучали, состав катился по рельсам вперед и вперед, угрожая прибыть в пункт назначения при такой скорости значительно раньше часа, указанного в расписании.

Ксении казалось, что вагон трясет и бросает из стороны в сторону самым нещадным образом, хотя это не мешало ей размышлять над одной приметой: вчера уголек из камина, когда она пошурудила там, распределяя огонь, выпал кругленький, аккуратный. «Это к богатству!» — авторитетно заметила ей миссис Беркли: ее познания по части примет были неисчерпаемы, она применяла их ко всем случаям жизни и всякий раз спешила таким способом предугадать события. Довольно часто предсказания миссис Беркли сбывались, и кто знает, было ли то случайное совпадение, или миссис Беркли и в самом деле так верила в эти приметы, что событию ничего не оставалось, как материализоваться.

Прежде чем поезд тронулся, Ксения плотно закрыла окна — по настоянию миссис Беркли: та озабоченно начала сетовать, что частицы сажи от дыма, черными клубами вырывавшегося из трубы локомотива, осядут на их одежде и лицах — а это дурной знак, к неприятностям, а может быть, даже к болезням. И как же она была права со своей просьбой! Дым из трубы и в самом деле тянулся густым темным шлейфом. А поначалу просьба Ксению раздосадовала — к чему все эти излишние опасения и треволнения? Дорога есть дорога. Всегда какие-то неудобства. При чем тут сажа? Но сейчас она была рада предусмотрительности хозяйки. Ехать чистыми гораздо приятнее.

Миссис Беркли сидела напротив нее. Ксения в тысячный раз повторяла себе: ей повезло, повезло, повезло! Она пересекает Ла-Манш, скоро, уже совсем скоро она увидит Францию! Правда, даже если бы Ксения и запамятовала, куда несет ее этот готовый соскочить с рельс поезд, миссис Беркли, вне всякого сомнения, не дала бы ей об этом забыть.

— Большинство девиц твоего возраста, — прозудела миссис Беркли сухим невыразительным голосом, — зашлись бы в приливе восторга, будь им предоставлена такая возможность — увидеть Европу! Ты не находишь? Но тебе, моя милочка, повезло в особенности!

Ксения отлично поняла скрытый смысл сказанного — как в этом случае, так она понимала его и во многих других, похожих. Это было очередное напоминание: «После смерти твоих родителей ты осталась под этим небом, на этой земле одна, и тебя пригрел не кто-то, а я, я, я, я, миссис Беркли!»

А Ксения-то надеялась, что о ней позаботится кто-либо из родственников: ведь есть же они у нее! Есть дед-военный. Есть брат отца. Однако так вышло, что опекать ее взялась совершенно чужая ей женщина. И, надо отдать ей должное, эту роль она мастерски исполняла. Миссис Беркли распирало от собственного великодушия — да и сказать прямо, это свойство натуры и заставило ее привести осиротевшую Ксению в дом, где та получила приют и благопристойное существование.

Достопочтенная миссис Беркли, вдова, жила в той же небольшой деревушке Литтл Кумб, где Ксения провела всю свою жизнь. Деревушка была расположена в герцогстве Корнуолл, неподалеку от Труро, столицы и самого большого города в герцогстве. Муж миссис Беркли был небедным помещиком, но отошел в мир иной, оставив супруге добротное и доходное хозяйство — более половины всего населения юго-западной части Великобритании занималось сельским хозяйством, и чета Беркли могла отнести себя к преуспевающим в этом составе. В Литтл Кумб большинство деревенских пробавлялось работой на Беркли, но отец Ксении не входил в их число, жил наособицу, независимо. Сильный, красивый, статный, он советом и делом помогал фермерам ухаживать за их лошадьми, и его помощь очень ценили: он был знающий и надежный — знал толк в каждой породе, имел подход к самой норовистой лошади, умел починить упряжь, если это было необходимо, не дожидаясь особой просьбы.

Такая независимость их семьи не давала миссис Беркли покоя — ведь она не могла охватить их своим покровительством, как всех остальных в деревне. Гордость миссис Беркли страдала. Каждое изъявление своей щедрости она драматически обставляла и в душе всякий раз ощущала что-то вроде маленькой личной победы — Ксения, повзрослев, отметила про себя это свойство ее характера, наблюдая ее с другими людьми, но ни с кем его не обсуждала, ограничившись собственным наблюдением.

И тем не менее миссис Беркли — со всеми своими деньгами, обширными земельными угодьями, богатым особняком — томилась завистью к тихой и скромной миссис Сандон, матери Ксении, которая никогда не пыталась делать что-нибудь напоказ, без чего, наоборот, не могла обойтись миссис Беркли. Вот только миссис Беркли не могла объяснить себе природу того странного чувства, какое она испытывала к семейству Сандон. Это было ощущение их превосходства над нею, ничем не выражаемое, никак не обозначаемое и, вне всякого сомнения, в их сознании не присутствующее, что и было для миссис Беркли самое неприятное, сбивающее с толку, — но чье-то превосходство над собой она всегда чуяла нюхом лесного зверя.

А Ксения знала: ее мать в деревушке любили — за добрый нрав, за приветливость, за готовность понять, искренне посочувствовать, не помня в этот момент о себе, — не то что миссис Беркли, к которой в деревне любви никто не испытывал.

Но в минуту беды миссис Беркли решила во что бы то ни стало простереть свое великодушие и над Сандонами, и то, что их единственное дитя оказалось вдруг брошенным на произвол судьбы, каким-то непостижимым образом вдохновляло вдову.

— Что бы ты делала, — не упускала она момента шепнуть Ксении в самое ухо, — если бы я не приютила тебя? Не сделала своей компаньонкой? Не говоря уж об очень приличном жалованье, которое ты от меня получаешь! И ты его получаешь, заметь, почти не прилагая усилий!

Последнее замечание было в высшей степени несправедливо.

В должности компаньонки миссис Беркли Ксения падала с ног, выполняя все ее бесконечные прихоти с утра и до позднего вечера.

То и дело нужно было что-то куда-то переносить, уносить, отправлять какие-то сообщения — плюс ко всем тем бесконечным мелким услугам, какие должна была бы выполнять в доме горничная.

И, что хуже всего, Ксения часами была вынуждена выслушивать въедливые замечания хозяйки не только в свой адрес, но и в адрес всех, с кем она была близко или отдаленно знакома. А перемыть косточки знакомым миссис Беркли очень любила — это было одним из очень важных для нее удовольствий. Ничто так не возвышает, как унижение других, усвоила Ксения этот, как она назвала его, «урок совершенства».

Да, миссис Беркли никогда и ничем не была довольна. Она поистине жаждала совершенства — во всем! Но только Ксения в порыве бунтарской самозащиты частенько думала: а ведь доведись миссис Беркли повстречать настоящее совершенство, вряд ли она бы его распознала, эгоистически сосредоточенная на себе, — даже несчастье Ксении она смогла обернуть себе в пользу.

Но сказать, что Ксения была несчастна, значило ничего не сказать. Ей выпало тяжкое испытание. Жестокая инфлюэнца, скосившая половину Англии в том злополучном году, не обошла стороной и их Литтл Кумб. Умерли многие заболевшие старики, умерли дети, не смогли одолеть болезнь и самые крепкие из трудяг. Редкая семья в их деревне осталась в полном составе, когда эпидемия отступила. Ксения в одночасье лишилась матери и отца.

Все это случилось внезапно. Ксения и осознать до конца не успела, что осталась одна-одинешенька — ни о ней некому позаботиться, ни ей о ком-то.

Миссис Беркли на крыльях заботы переселила ее в Беркли Тауэр, и, еще до того, как успели высохнуть ее слезы, Ксения обнаружила, что ей отдают приказы, а она марширует как новичок-рекрут под командованием офицера.

— Слезами горю не поможешь! — в паузе между перестуком колес назидательно провозгласила миссис Беркли очередную истину на тему единственно правильного поведения в трудных жизненных обстоятельствах. Она любила порезонерствовать, полагая под этим блеск своего ума. И рецептов на все случаи жизни у нее было хоть отбавляй, как примет. — Жизнь научила меня тому, что нет смысла бороться с непоправимым — со смертью, к примеру, — проговорила она на сей раз. — Если уголек выскочил бы из камина продолговатый — это было бы к смерти, к гробу… А тебе выпал кругленький — ты не забыла? К богатству! — Удивительно, но и эту случайность она бессознательно пыталась обернуть собственным благодеянием в адрес Ксении. И дама многозначительно помолчала, дабы сиротка Ксения поглубже усвоила наставление, оценила ее, миссис Беркли, ум, и властным тоном продолжила:

— Помни всегда — тебе необычайно, сказочно повезло, что я взяла тебя под свое крылышко! И в благодарность за это ты должна почитать за честь выполнять все мои просьбы.

Это было бы делать куда проще, мысленно отвечала ей Ксения, если бы в просьбах и указаниях была хоть толика здравого смысла. Но указания миссис Беркли менялись не просто день ото дня, а час от часу. Попытки себя защитить, предпринимаемые в отчаянии Ксенией, разбивались о частокол очередных придирок и уму непостижимых упреков.

— Но вы же сами сказали мне сделать так! — призывая на помощь всю свою деликатность, напоминала Ксения забывчивой своенравной даме. Но куда там! Следовал очередной нагоняй с воздеванием рук к небесам — для пущей картинности лицедейства — и констатация полной безмозглости бедной сиротки.

— Забудь, что я тебе говорила! — с пафосом доходила до верхних октав миссис Беркли, и совсем недавно ставшие дряблыми щеки ее тряслись — аллегория «Гнев праведный», думала про себя Ксения, опуская ресницы, чтобы не встретить взгляда миссис Беркли, способного, по ощущению, поранить физически. — Когда это было? Теперь мне нужно совсем другое! — и в такт словам она притопывала ногой.

— Но вчера вы хотели все ровно наоборот… — робко возражала ей Ксения.

— Не много ли ты рассуждаешь? — заключительный притоп каблучком.

И все начиналось сызнова, бежало по кругу. Карусель из дурного сна. Иногда Ксения, снедаемая печалью и безысходностью, спрашивала себя: а может быть, она и в самом деле такая, как говорит о ней миссис Беркли? Упрямая, неловкая, недогадливая… Какая еще? Ах, тугодумка!..

А отец называл ее умницей. И от матери она не слышала за всю свою жизнь ни слова упрека. Так почему же сейчас?.. Почему? Что в ней не так?

Летели дни, проходили недели, месяцы — ответа Ксения не находила. И только спустя почти год пребывания на службе у хищной благотворительницы она вдруг нашла ответ: ее беда в ее красоте. Да, да! Чем острее миссис Беркли отмечает для себя ее, Ксении, внешнюю привлекательность, тем большую приписывает ей человеческую бездарность! Вот в чем все дело. Открытие обескуражило Ксению — она ничего не могла поправить, — но ей стало и значительно легче: она перестала подозревать в себе те пороки, которыми — а тут миссис Беркли была необычайно щедра! — награждала ее компаньонка.

Да, Ксения была очень красива. Она унаследовала внешность от матери. И на фоне окружающих ее сверстниц выглядела куда ярче и благороднее. При общей привлекательности, стати и стройности дело вершила порода. Была в ней и утонченность, и грация, и точность в каждом движении. Всего этого нельзя было не заметить. Каждый спешил сказать ей что-то приятное, сделать какой-нибудь комплимент. От этого губы миссис Беркли, если она была рядом, кривились, в выражении лица появлялась некая напряженность, что-то вроде протеста. Сейчас ей было за сорок, красотой она не блистала, но было видно, что в молодости она была хороша собой и привыкла быть в центре внимания. Конечно, ее не могло не нервировать, что Ксения притягивает к себе взгляды, оставляя ее, миссис Беркли, в тени. Какая женщина готова безропотно сносить подобное, особенно когда годы неумолимо приближают тебя к старости?

А Ксения задавалась вопросом: да что за прок от такой красоты, если в обыденной жизни от нее столько сложностей, столько простого житейского неудобства? Но восхищенный блеск в глазах какого-нибудь мужчины, пускай даже немолодого, почти старика, приносил ей иной раз утешение. Возможно, однажды ее кто-то полюбит, захочет связать с нею жизнь, и тогда она упорхнет из этой клетки, где ее — да, сытно! — кормят, не испытывая при этом ни сердечной привязанности к ней, ни теплоты в душе.

Никакой благодарности к миссис Беркли Ксения тоже не испытывала, как ни старалась. Каждый день все одно и то же! От одного этого голоса — его обладательница призывала, сетовала, досадовала — снова и снова, еще и еще — у Ксении начинала кругом идти голова. И по контрасту она не могла не вспоминать всякий раз, как ей жилось с отцом и матерью дома. Как это было не похоже на ее теперешнее унизительное существование подле спасительницы с разрушительными наклонностями!

В их маленьком скромном домике, крытом соломой, было всегда очень тихо и очень уютно. Пожалуй, ни в каком другом доме в их деревушке Литтл Кумб не царило такой атмосферы сердечной любви и привязанности родных друг к другу. Вся домашняя обстановка, со всеми ее безделушками и мелочами, казалось, была пропитана душевным благорасположением членов семьи друг к другу.

— Что ж, здесь почти можно жить! — сдержанно констатировала сама миссис Беркли, перешагнув порог их жилища после похорон и обводя цепким взглядом доселе незнакомое ей место.

Предметов в комнатах было совсем немного, но все они были хорошего качества и куплены явно не враз, а старательно собирались долгие годы один к одному. Ничто здесь не выбивалось из общего ряда, ни один предмет не противоречил другому. Миссис Беркли нашла в себе силы оценить и добротность мебели, и ухоженность утвари, и чистоту, и что-то еще — ей непонятное, но привлекающее. Например, кое-где были развешаны черно-белые рисунки лошадей, выполненные уверенной рукой, — лошади вскачь, пасущиеся лошади, лошадиные морды с их выразительными глазами. Хотелось остановиться перед каждым рисунком и долго всматриваться в каждый штрих, в каждый росчерк, сделанный рукой художника — безусловно, любителя, но очень талантливого. Привлекали взгляд салфетки и скатерти с вышивкой: белой нитью по белому — это выглядело изысканно и благородно.

И все же Ксению уязвляло высокомерно-снисходительное отношение миссис Беркли к себе и к скромному быту своей семьи — уязвляло значительно больше, чем придирки, упреки и недовольство по повседневным рутинным поводам.

Как часто она была на грани того, чтоб рассказать этой несносной тиранке всю правду о своей матери и увидеть ее реакцию! Но рассказать все — значило бы нарушить данное обещание. И Ксения хранила молчание. Вспоминала. Вспоминала одно из самых значительных событий своей жизни. Тот первый на эту тему разговор с матерью.

Ей было четырнадцать. В один из дней — она и мать были заняты одним делом, шили себе новые фартучки с пелеринкой — миссис Сандон ей сказала: — Доченька, я уверена, ты задумывалась, почему я ничего тебе не рассказываю о моих отце и матери и других членах семьи.

Ксения не успела ответить, как мать продолжила:

— Родня твоего отца живет на севере Англии. В живых из них мало кто и остался, рассказывать почти нечего. Но вот моя семья… О ней ты должна знать все. Ты тоже принадлежишь к этой семье.

— В самом деле, мама! — очнулась вдруг Ксения. — Почему ты мне никогда ни о ком не рассказывала? Да, я задумывалась об этом! Но не решалась докучать расспросами. Или пыталась спросить, но ты уклонялась от разговора, а я не настаивала. Думала, придет такой день, и ты мне расскажешь обо всем сама.

— Верно. А молчала я потому, что мое прошлое — это тайна для всех. И тайной оно и останется, Ксения. Ты должна мне пообещать, что никогда никому не расскажешь о том, что услышишь сейчас.

— Но почему, мамочка? — Ксения не могла удержаться на месте и вскочила на ноги, пританцовывая. — Ой, как все интересно… Но почему, почему это тайна? От кого нам ее хранить? Моим подругам я завтра же…

Мать улыбнулась, глядя, как дочь в нетерпении теребит дрожащими пальцами оборки недошитого передника, и тихо сказала, скрывая нотки лукавства в голосе:

— Никаких подруг, слышишь? Я и твой отец — беглецы. Ясно? Мы сбежали от всех, чтобы быть вместе. Я разорвала все связи не только с родителями, но и с сестрой. А мы с ней — близнецы.

— Ма-а-а-ма?!

Лицо Ксении застыло от изумления.

— Так ты сбежала из дома? Ма-а-ама! Вы с папой от всех скрывались? Вас искали, преследовали? — Она чуть не захлебывалась от восторга — романтические картины погони сменяли в ее голове одна другую. — Вот это да! Как же вам все удалось? А ты ничего не придумала?

— Нет, я ничего не придумала, — с улыбкой ответила мать, прочитывая по лицу дочери ее бурные чувства. — Да, все очень, очень романтично, Ксения, и я никогда об этом не пожалела, ни разу, ни полразочка! — Она защемила кончик мизинца и раскатилась легким заливистым смехом. — И это было не только самое мудрое мое решение, какое я приняла в жизни, но и то, что сделало меня самой счастливой на свете! Я говорю очень серьезно, ты понимаешь? — Ее лицо светилось, ямочки на щеках играли и были убедительнее всего, были самым главным и безошибочным доказательством ее счастья: они за столько лет не сгладились, не исчезли.

Ксения, вспоминая о матери, чаще всего вспоминает ее в тот самый миг — ее мизинчик, эти вот ямочки, легкий звенящий смех… Смех женщины, счастливейшей из живущих.

То, что отец и мать были счастливы, не вызывало сомнений. Достаточно было взглянуть на мамино лицо, когда появлялся отец, и на его глаза, когда он видел ее, подметить, как их взгляды встречаются, чтобы сказать со всею уверенностью: эти двое живут в своем особенном мире, блаженном мире любви и взаимного обожания.

— Я знаю, что ты родилась в Европе! — с игривым вызовом объявила матери Ксения.

— Откуда ты это знаешь? — Миссис Сандон насторожилась.

Ксения рассмеялась.

— Да не волнуйся ты так! Просто все всегда говорят мне, что у меня волосы, как у тебя и у австрийской императрицы, а еще говорят, что в наших жилах должна течь венгерская кровь! Вот прямо так и говорят.

— Что ж… То и другое верно, — тихо ответила миссис Сандон, поглядев на дочь исподлобья.

— Тогда расскажи… расскажи мне все, мама! Обещаю, я никому не скажу ни слова! Ни-ко-му! Ни-ко-гда! — Ксения была так трогательно торжественна и серьезна, что мать не могла сдержать улыбки: нежные губы ее приоткрылись, обнажив полоску жемчужно-белых зубов.

— Ну что ты все улыбаешься, мамочка? Ты мне не веришь?

— Что ты, доченька, я тебе верю… А улыбаюсь я просто так — могу я улыбнуться собственной дочери? Вон ты какая у меня выросла — красивая, стройная…

— Мама, я это все слышу и от людей. Каждый день! По нескольку раз. А ты расскажи мне про все остальное.

Миссис Сандон вздохнула. Мгновение помедлила. Тонкими пальцами поправила прядь волос, упавших на лоб. Прижала запястья к раскрасневшимся вдруг щекам. И объявила:

— Мой отец — твой дед — король Словии Константин.

Ксения судорожно вздохнула, отступила на шаг, всплеснула руками — и не нашлась что сказать. Все, что угодно! Но не такое… Губы ее чуть дрогнули, но так и остались слегка приоткрытыми — только влажно поблескивала полоска таких же, как и у матери, белых ровных жемчужин.

— Это правда, — добавила миссис Сандон все с той же улыбкой, догадываясь о состоянии дочери.

— Точно правда, не сказка? — недоверчиво спросила Ксения, руками обхватив плечи, точно на нее накатил озноб.

— Нет, не сказка, чистая быль.

— Тогда почему у тебя нет титула?

— Это как раз то, что я хочу тебе объяснить, моя дорогая. Ты должна это знать. Я отказалась от всего, когда сбежала с твоим отцом…

Ксения сделала несколько беспокойных шагов по комнате, сцепила перед собой пальцы, такие же тонкие, как у матери, и молча ждала продолжения. Только бросила на мать вопросительный взгляд. Та, опустив глаза, повела речь дальше:

— Ох, если б такое было возможно и ты могла бы увидеть своего отца, когда он впервые появился у нас во дворце! В военной форме — он был в ней просто неотразим: как это часто бывает, форменная одежда очень идет мужчинам! Но мое сердце остановилось. Я потеряла голову с первого взгляда. Я почувствовала в нем не просто солдата, выполняющего приказы, а разглядела в выражении его лица душу поэта — не буквально пишущего стихи, а воспринимающего мир поэтически. Это меня покорило вконец. Как оказалось потом, он прекрасно рисует, с детства хотел быть художником, но отец заставил его стать военным. Это, по его мнению, было настоящим мужским занятием, а не каким-то там бумагомаранием, как это ему представлялось. Но не все, к чему нас вынуждают, имеет успех. Впрочем, наша с ним встреча случилась благодаря его сыновнему повиновению.

— И он в тебя тоже влюбился вот прямо так сразу? — Ксения затаила дыхание.

— В одно мгновение! — быстро ответила миссис Сандон и слегка закусила губу. Нежный румянец со щек опустился на ее шею и грудь — мама была похожа сейчас на свежую розу, Ксения смотрела на нее и не могла наглядеться, такой красивой она маму еще не видела.

— А что он тебе говорил?

— О, сначала молчал… А потом — говорил, что от меня будто исходит сияние. И что он долго искал такую, как я, и вот нашел!

— Он сразу сказал тебе о своих чувствах?

— Не сразу, — спокойно ответила мать. Ее взгляд стал рассеянным, отрешенным, в выражении лица появилась расслабленность. Она была там, далеко, в своем прошлом. Ксения это почувствовала и не торопила ее. — Нам было трудно соединить наши жизни, но мы справились. Как только мы посмотрели друг другу в глаза и его рука прикоснулась к моей, слова были уже не нужны: мы знали, что принадлежим друг другу.

— Как красиво… А дальше? Что было дальше? — негромко спросила Ксения, обмирая.

— Мы боролись с нашими чувствами.

— Что-о-о? Боролись… с чувствами? Но зачем? Зачем? Вы же полюбили друг друга! Как вы могли с этим бороться? — Ксения снова вскочила.

Мать взяла ее за руку.

— Сядь, пожалуйста. Успокойся. Все не так просто. Чувства — это еще не все. Есть еще разные обстоятельства.

— Как же так? А я думала…

— Ты все правильно думала, дочка. Но есть много других вещей, которые нам с твоим отцом приходилось учитывать. Мы знали, что наши чувства и наши поступки вызовут не просто протест моих близких, не такой взрыв эмоций, какой случается сплошь и рядом в семьях, где дети действуют наперекор воле родителей, а потом всё успокаивается и входит в свои берега. Негодование моих родителей — это видимая всем их позиция на долгие годы. Ведь я оскорбляла аристократическое представление о порядке и добродетели, дав волю своему сердцу. Посягала на незыблемое и святое — на свой долг принцессы, которая должна поступать сообразно дворцовым устоям.

— То есть твой отец, король, счел бы папу неподходящей парой, если бы ты ему сразу сказала, в кого ты влюбилась и за кого хочешь идти замуж? — важно спросила Ксения. В ее голосе прозвучали взрослые нотки, и миссис Сандон опять улыбнулась.

— Он и мысли такой не мог допустить! — кивнув, ответила она дочери.

— Но как папа попал во дворец?

— Он приехал в Словию в числе одного из адъютантов английского генерала, который прибыл с военной миссией.

— Да вы просто чудом встретились! — ахнула Ксения. — А дальше, дальше?!

— Нам помогла моя сестра. Мы же были похожи как две капли воды! Если бы не она…

— О! Так у тебя есть сестра?! Но про сестру-то ты могла бы и раньше мне рассказать! — огорчилась Ксения с укоризной.

— Поверь, что нет. Как я могла рассказать о ней — и не рассказать всего остального?

Вздохнув, Ксения присмирела.

— А ты была еще не готова узнать так много всего необычного. Не каждая, знаешь ли, семья имеет такое начало, как наша, я говорю о нас с папой… Но если бы ты знала, как я хотела, чтобы ты узнала о нас все! Чтобы мы могли поговорить по душам! Мне так этого не хватало! — Миссис Сандон сделала круг по комнате, собрала в узел пышные рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, и обернулась к дочери. — Близнецы — это самая тесная родственная связь из всех возможных! — очень серьезно произнесла она, и голос ее чуть дрогнул. — Хоть я и любила без памяти и продолжаю любить твоего отца, частичка меня осталась с сестрой, с Доротиной!

— Какое красивое имя! До-ро-ти-на… — мечтательно произнесла Ксения. — Но мне всегда очень нравилось твое, мама… Лилла! Как колокольчик звенит. И ты так смеешься, как звенит колокольчик.

— Выдумщица ты моя!

— Нет, не выдумщица, а так все и есть!

— Ну хорошо… Но я хотела здесь, в Англии, зваться Лили, но твой отец мне не позволил. Он сказал, я только Лилла — и никакая я не Лили! А ты знаешь — я всегда все делаю так, как он того хочет. — Миссис Сандон склонила голову набок и выжидающе посмотрела на дочь.

— И он всегда все делает так, как ты хочешь! — весело рассмеялась Ксения.

— Мне очень, очень повезло, — мягко произнесла миссис Сандон, смущенно потупившись. — Я поняла, что в любви совсем не важно быть всегда во всем первой и любой ценой стоять на своем. Гораздо приятнее быть второй и знать при этом, что твой супруг это ценит и тебе за то благодарен. Но даже если он этого не замечает, а ты сама выдвигаешь его вперед себя — это делает союз двоих крепче. Да и это просто приятнее — жить в согласии и не ссориться.

— И ты не жалеешь, что оставила дворец, семью, всех родных?

— Я всегда очень скучала и скучаю по Доротине, — уклончиво ответила мать. — Но мне тяжело думать о моих родителях. Они вычеркнули меня из своей жизни, будто меня у них не было.

— Да как же так? — Ладони Ксении возмущенно сжались в два маленьких кулачка.

— У них на это были все основания! — рассудительно отозвалась миссис Сандон. — Я ведь не только влюбилась в человека незнатного рода, но и отказалась от очень выгодного союза, который они для меня готовили и который, по их мнению, был бы чрезвычайно выгодным для страны. Когда-то в свое время они и сами вступили в брак, руководствуясь соображениями государственной выгоды. Но смогли полюбить друг друга. Только, я думаю, им повезло — не всегда в таких браках приходит любовь. Видишь, как все непросто?

— Я догадывалась, что королевские браки совершаются по уговору! Но чтобы вопреки протесту невесты или жениха… — Ксения сдвинула брови.

— Да, так. Это так называемые династические браки, когда соединяются — женятся или выходят замуж — невесты и женихи из правящих династий разных государств. Вот в России, например, был такой царь — Ярослав Мудрый. Давно это было, очень давно, девятьсот лет тому назад. Сам он женился на дочери шведского короля. Сестру свою отдал в жены польскому королю Казимиру. Сын Ярослава — Изяслав — взял в жены сестру Казимира Гертруду. Дочь Ярослава Анна вышла замуж за французского короля Генриха Первого. Другая его дочь стала королевой Венгрии. Третья дочь стала женой норвежского принца! Видишь, как укрепилось положение Руси среди других государств в Европе? И все только благодаря династическим бракам. Так что не случайно этого царя Ярослава прозвали Мудрым. Но браки не всегда оказываются несчастливыми, даже если поначалу им не сопутствует любовь, я тебе уже говорила! — добавила миссис Сандон с улыбкой. — Я знаю такие случаи. Вот, к примеру, вторая жена русского царя Петра Великого — Екатерина Первая. По рождению она из латышских крестьян, в семнадцать лет ее отдали замуж за шведского драгуна. А через два дня после свадьбы муж ее ушел на войну и пропал без вести — шла Великая Северная война русских со шведами, русские наступали. Царь Петр заприметил эту молодую особу и сделал своей женой. Их брак можно назвать счастливым. Царь Петр Великий даже учредил в честь любимой жены награду — орден Святой Екатерины. Мне все это отец рассказывал, когда я была совсем юная. Но считается, что у королевских невест в принципе не должно быть других чувств и желаний, кроме чувства долга по отношению к своей стране.

Она горько засмеялась и уронила руки вдоль тела.

— О, Ксения, как мне тебе объяснить, насколько это другое — быть замужем за любимым и знать, что меня любят за меня саму и больше не из-за чего другого.

— А папа должен был оставить свой полк?

— Разумеется, — кивнула миссис Сандон. — Мы наделали столько шуму! Такой разразился скандал! Подобное не так-то легко сходит с рук в высших кругах. Но всё это как-то сгладили, насколько было возможно. Английский адъютант сбежал с королевской дочкой! Дело немыслимое! Думаю, это весьма сотрясло весь дипломатический корпус.

Ксении стало смешно.

— Никогда бы, ха-ха-ха, не подумала, что одно сердце влюбленной девушки может сотрясти целый дипломатический корпус! Я еще понимаю — взбесить родителей этой девушки…

Миссис Сандон тоже развеселилась.

— Видишь ли, при дворе свои правила — и правила очень строгие. Важно все! Особенно — аристократические корни, знатность рода. Так что мне и твоему отцу пришлось просто исчезнуть. Это было лучше и проще для всех. Что нам еще оставалось делать, если мы решили быть вместе — всю жизнь? Ведь невозможно такое, чтобы офицер неродовитого происхождения стал членом королевской семьи! — Миссис Сандон развела руками.

— А почему вы выбрали Литтл Кумб?

— Твой отец знал это место давно. Еще до того, как мы познакомились, он ездил в отпуск сюда с одним своим полковым другом, тот родом из этой деревни, но сейчас он живет в Бодмине, это тоже здесь, в Корнуолле, не так далеко от Труро, ты должна знать. А когда мы приехали сюда вместе с твоим отцом и я увидела эту деревню — такую красивую, — а потом, спустя недолгое время, и весь Корнуолл — такой изумительный, цветущий, бескрайний, с его небом и морем, и наш маленький дом в Литтл Кумб, окруженный кустами гортензий… Я много месяцев не могла налюбоваться тем, что я здесь вижу! Мне казалось, я очутилась в раю! — Миссис Сандон выглянула в окно, словно бы убедиться, что за стенами дома и вправду рай.

А за стенами дома — он был крайний в деревне, и вид из окна не закрывали другие дома и садики с непременной ухоженной кустарниковой растительностью вдоль стен и вдоль каменной кладки заборов — были поля: разных оттенков зеленого или песочного цвета, небольшие, с непрямыми границами, в виде «заплат», окаймленных рощицами и длинными перелесками — полосами древесных зарослей. На этих «заплатах» паслись где коровы, где овцы, где лошади, а иные были пусты — отдыхали, или на них отрастала трава для будущего сытного выпаса. Всё это выглядело очень уютно, как всё сотворенное заботливыми руками, — и вместе с тем как-то изящно, несмотря на то, что работали тут земледельцы и скотоводы. Но особую неповторимость придавали пейзажу отдельно стоящие среди полей деревья — с сильной ветвистой кроной, толстым стволом и густой листвой — очень красивые и величественные. Они стояли здесь как хозяева или стражи, как некие живые существа со своею собственной историей и судьбой. Ни одна пила лесоруба за многие десятки лет не покушалась на эти святыни — возможно, еще помнящие отголоски передаваемых из уст в уста поверий и песен древних кельтов под своими ветвями. Население в этих благословенных краях жило с природой в тесном содружестве и словно брало у нее свои блага взаймы — и честно их отдавало, не пуская в бездумный расход ни травинки, ни веточки, ни кусточка, оберегая при том во множестве жизнь лесных и полевых тварей, а не только свою.

Миссис Сандон долго молчала. Ксения ее не торопила.

— Но когда влюбишься, моя милая доченька, — заговорила мать снова, — ты поймешь, что в жизни важно только одно: быть с тем, кого любишь, и заботиться только о нем. Все остальное — приличия, правила, даже место, где ты живешь, — не имеет значения. Тем более — если речь идет о богатстве… Если делишь его не с тем, кого любишь, счастья оно не приносит.

— Уверена, папа думает точно так же!

— Да, он думает так же, хотя и сожалеет — совершенно напрасно, как я его искренне уверяю! — обо всех тех удобствах и дворянских привилегиях, какие были бы у меня в Словии и каких он не может мне здесь предложить.

— Так, значит, мы всегда жили так бедно лишь потому, что вы с папой сбежали? — Ксения потерла кончик носа — он вдруг зачесался. Она чихнула.

— Именно так, милая, но меня никогда это не волновало. Однако я бы хотела дать тебе настоящее благородное воспитание… Ведь неизвестно, как сложится твоя жизнь, и надо быть к ней готовой.

— Мама, но мне с вами так хорошо! — серьезно ответила Ксения, шмыгнув носом. — Я могу ездить с папой верхом — он мне столько рассказывает про лошадей! И я очень люблю смотреть, как он рисует. С ним так интересно! Он много всего знает и про растения, и про землю, и про лесных птиц и мелких зверьков. Мы столько смеемся… А у тебя я набираюсь ума-разума — и всего-всего, что ты умеешь делать руками! А сколько ты мне всего рассказываешь! Ты же столько знаешь — ты у меня такая умная, мамочка! И наш Литтл Кумб я очень люблю. Да мне очень, очень повезло с вами — с тобой и с папой, что вы у меня такие — самые мои любимые и независимые!

Миссис Сандон растроганно притянула ее к себе и поцеловала.

— Это именно то, что я хотела от тебя услышать.

— Как у нас все необыкновенно! — Ксения обняла мать за талию и уткнулась лбом ей в плечо. — Но почему же твоя сестра… Доротина… почему она тебя не искала? Вы близнецы… Как это интересно — каждый день видеть перед собой саму себя! И не в зеркале, а наяву! Она, наверное, так по тебе скучала! Она же перестала тебя видеть! Это как потерять половину себя!

— Я знаю, что Доротина по мне скучала. Но не было никакой возможности, чтобы она поддерживала со мной связь вопреки воле отца. Да и как бы она нашла меня здесь, в Литтл Кумб?

— А ты сбежала и ей не писала?!

— Конечно, нет! Я не могла ставить ее под удар. Я знала, мое письмо ее очень обрадует, но и причинит ей неудобства. Прежде всего моральные — представь себе, что бы она почувствовала, получив от меня весточку! А отвечать на письмо — ей бы очень хотелось этого! — значило бы тоже нарушить отцовскую волю.

— Да… Ты права… А она вышла замуж?

— Да. Как-то я увидела в газете объявление о ее помолвке с эрцгерцогом Фридрихом Прусским — через год после моего бегства из Словии.

— Эрцгерцог — должно быть, человек о-очень знатный!..

— Это тот человек, которого мой отец прочил мне в мужья, — ответила мать. — Но, ручаюсь, ни за что на свете я не хотела бы оказаться на месте моей сестры Доротины.

— А дети у них… у тети Доротины… есть? — с любопытством спросила Ксения.

— Не знаю, — печально ответила миссис Сандон. — Видишь ли, английская пресса не слишком жалует мелкие балканские государства, чтобы писать о них все подробности. Иногда они вскользь упоминают Словию, и вот два года назад я узнала, что наша мать скончалась.

— А отец жив?

— Да, но он стар, и в последних новостях говорилось, что нездоров. Думаю, он мог приезжать в Англию по делам государственным, но, похоже, он слишком слаб, чтобы покидать пределы дворца.

Ксения выдохнула:

— Как это трудно — представить, что ты дочь короля, мама…

— Ох, я об этом давно забыла! И ты тоже должна забыть, — с нажимом проговорила миссис Сандон.

— Ну уж нет, нет и нет! Я совсем не хочу забывать, что ты дочь короля! А я… — она упрямо тряхнула рыжими, как у матери, волосами, — я хочу об этом помнить. Всегда. Теперь-то я знаю, почему ты держишь себя с таким достоинством! Почему в тебе столько… как его… шарма! И почему папа дразнит тебя насчет твоего аристократического профиля. Он ведь часто подтрунивает над тобой, а? Признавайся!

Ксения вскочила и подбежала к зеркалу.

— Нос у меня такой же, как у тебя, смотри какой ровный! — Она потеребила кончик. Миссис Сандон наблюдала за ней. Она откровенно любовалась дочерью. И понимала, что дочь — точная ее копия: такой она и была в свои юные годы. — И вообще, я очень похожа на тебя: волосы — рыжие… глаза — зеленые… А вид у меня — тоже аристократический, — не унималась Ксения.

— Надеюсь, ты всегда будешь вести себя так, как подобает особе королевской крови, — сдержанно ответствовала миссис Сандон. — Это означает быть гордой и смелой, тактичной и внимательной к окружающим.

— То есть быть такой же, как ты! — согласно кивнула Ксения. — Я попытаюсь, мама. И я такой буду, честно. Все это так здорово!

— На самом деле не очень, — со вздохом ответила миссис Сандон. — И помни, Ксения, никому ни слова о том, кто я такая. Мой отец и моя мать, когда была жива, вели себя так, будто я умерла. Пусть для всех, кто меня знал, так и будет.

Голос матери дрогнул, и Ксения, расчувствовавшись, подскочила, чтобы обнять ее.

— Ну что ты, что ты, мама! Мамочка, родная, милая, самая красивая и умная мама! — быстро и горячо зашептала она, пряча лицо у матери на груди. — У тебя есть папа и я, и мы тебя очень, очень любим! Ты для нас самая главная, ты для нас — первая! Слышишь? И всегда такой и была.

— Ах ты, чуткая моя девочка! — сдержав подступившие слезы, сдавленным голосом ответила миссис Сандон. — И поверь, Ксения, куда лучше жить в любви и согласии, но с небольшим достатком, чем в самом богатом дворце, но среди равнодушных к тебе людей, кому невдомек, что делается в твоем сердце, кому безразлична твоя душа.

Как же вспомнились Ксении эти слова, когда она попала в роскошный особняк Беркли Тауэр — мать говорила ей сущую правду: когда нет ни любви, ни понимания между людьми, жить им совсем не радостно. — Бог мой, ветреница, да где тебя носит! — фырчала в очередной раз миссис Беркли, когда Ксения приносила ей какую-то вещь по ее требованию, а вещь эта пряталась неизвестно где.

— Она была на самом верху, на чердаке, в куче разного хлама, — искренне оправдывалась Ксения. — И чтобы ее найти…

— Да тебя, дорогая, только за смертью и посылать! Сколько времени ты прокопалась? — недовольно отвечала ей миссис Беркли. — В твоем возрасте можно быть попроворнее! По лестнице можно и бегом взбежать. И бегом же спуститься.

Ксения хотела было сказать какие-то слова в свою защиту, но промолчала. Какой прок в оправданиях? Тем, кто прав, все равно окажется миссис Беркли. И отыщет изъян во всем, что сделает Ксения, как бы она ни старалась. Ведь, случалось, миссис Беркли выговаривала ей за то, что она носится вверх и вниз по ступенькам, подавая этим дурной пример слугам…

Ночью, лежа в просторной, удобной спальне, которую ей предоставили в Беркли Тауэр, ибо спальня эта соседствовала со спальней хозяйки и миссис Беркли в любой момент могла потребовать к себе компаньонку, Ксения скучала по своей домашней крохотной спаленке со скошенным потолком.

Там, за оконными створками, выглядывавшими из-под соломенной крыши, ей казалось, что мир вокруг полон солнца и радости.

И вдруг — ничего не стало. Она помнит ту спаленку, но забыла о радости, забыла о солнце. Где это все? Она совсем одна в недобром к ней, холодном, враждебном мире…

— Да ты не слушаешь меня, голубушка! Изволь наконец отвечать! — как сквозь вату, донесся до нее голос распалившейся от возмущения миссис Беркли. — Простите, простите, — скороговоркой пробормотала Ксения, очнувшись от воспоминаний. — Эти колеса так сильно стучат, такой стоит шум в ушах, я просто…

— Я говорю о ручном багаже! В третий раз, дорогуша, заметь! В Дувре нужно будет проявить особую бдительность! На всех вокзалах полно воров! И я не хочу, чтобы, пока ты витаешь в облаках, кто-то прибрал к рукам мои вещи. В Дувр приезжает столько иностранцев, а что касается их… — миссис Беркли не закончила фразы, но лицо ее выражало все, что она хотела сказать о жителях континентальной Европы.

— Я буду очень внимательна, — виновато пообещала Ксения.

— Надеюсь. — Миссис Беркли поджала губы и посмотрела в окно. — В конце концов, мне стоило немалых денег оплатить тебе эту поездку со мной!

— Понимаю. — Ксения смиренно потупила взгляд. — И я вас уже благодарила за это. Благодарю еще раз, миссис Беркли!

— Да уж! И что мне твоя благодарность? — Миссис Беркли махнула рукой. — Одно только твое платье мне влетело в круглую сумму. Однако я не могу возить с собой компаньонку одетой, как уличная попрошайка.

Это не было правдой! И это было так оскорбительно слышать! В лицо Ксении ударил румянец, но она научилась не отвечать на подобные унижения.

Миссис Беркли изощренно высмеивала те платья, какие носила Ксения, пока не начала жить в Беркли Тауэр. Платья были из недорогой ткани, но шила их Ксении мать, а вкус у нее был безупречный, фантазия — неисчерпаемой, руки — на зависть самой умелой портнихе. И эти платья чрезвычайно шли Ксении — обе они, мать и дочь, очень радовались каждой такой обновке, а отец по-доброму над ними посмеивался: «Мои милые обезьянки!»

Миссис Беркли купила ей несколько строгих черных нарядов, но через пять месяцев траура велела избавиться от всех черных вещей.

— Мне не нравится этот цвет! — тоном, не терпящим возражений, объявила она. — Кроме того, в черном ты выглядишь театрально. Антигона! Медея! И это при твоей-то анемичной коже, да с такой вызывающе огненной шевелюрой. Что-то надо делать с тем, как ты выглядишь. Пожалуй, я возьмусь за тебя всерьез!

Размышляя, почему миссис Беркли ассоциирует ее с Медеей и Антигоной — они не обязательно должны носить только черное! — Ксения послушно и в глубине души с радостью стала носить свои прежние платья. Наверное, черное — это личные ассоциации миссис Беркли в отношении античных трагедий, решила Ксения. Но Антигона — это и символ любви к родителям, а Медея, кроме всего остального, — волшебница… Что ж, это совсем не обидно… Но спорить Ксения не взялась, промолчала, углубившись в то, что рассказывала ей мать об античности — а рассказывала она ей очень многое. Однако миссис Беркли не унялась — стала насмешничать еще больше, а потом одно за другим принялась покупать ей платья — одного цвета, другого, всяких оттенков — взамен всего старого, шитого Ксении мамой. И, разумеется, требовать благодарности за заботу о «гардеробе сиротки, ты только взгляни на эту цветочную клумбу!».

Ксения хорошо понимала, почему и эти новые платья не оставляют в покое хозяйку. А как могло быть иначе? Они подчеркивали цветущий вид молодой кожи — Ксения выглядела как нежный майский цветок независимо от того, что было на ней надето.

— Ей досталась и твоя удивительная кожа, любимая! — сказал однажды отец ее матери, не зная, что Ксения близко и слышит их. — Тебя коснешься — и ощущение, что будто гладишь или целуешь цветок магнолии…

Платья, на которых после долгих и мучительных переборов миссис Беркли все же остановилась (сколько денег она на них не пожалела!), были на редкость унылыми, чем обрадовали ее, но цвет волос Ксении был необорим.

Это был тот огненно-рыжий цвет, каким то и дело вспыхивают полотна Тициана и какой вообще так любят многие из художников, — цвет волос австрийской императрицы Елизаветы на ее портрете кисти Винтерхальтера…

— А у нас есть какие-нибудь общие корни с самой красивой королевой в Европе? — спросила Ксения мать во время того долгого разговора. — Она моя дальняя родственница, — ответила ей миссис Сандон. — И в тебе тоже течет венгерская кровь. — Миссис Сандон улыбнулась: — Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты выучила и немецкий язык, и венгерский?

— И, может быть, я однажды поеду в Словию, мама!

— Если это случится, знание языков тебе будет необходимо. Мы — смесь нескольких наций. Но мы смешали и языки. Так что многие слова — немецкого происхождения, другие — венгерские. — На ее лице появилось ностальгическое выражение. — Мой отец был весьма озабочен тем, чтобы мы с Доротиной хорошо знали близкие языки и могли общаться с соседями. Помню, как-то нас навещал лютенийский король. Его восхитило, что я и сестра могли свободно изъясняться с ним на его языке.

— Мне кажется, я никогда не буду говорить так же свободно, как ты, мама.

— Будешь, дочка, если захочешь! Конечно, трудно выучить язык в совершенстве, если ты никогда не была в той стране, где он всем родной, — ответила миссис Сандон, — но со временем ты поймешь, что если знаешь немецкий, французский и венгерский, и, пожалуй, немного греческий, то будешь легко говорить на всех балканских языках. У нас дома есть книги на разных языках — не так много, но ты начни их читать, а я помогу тебе с грамматикой и произношением.

И Ксения засела за языки, хотя раньше была уверена, что ей вполне хватит английского. Отец-англичанин не возражал, чтобы она занималась немецким, венгерским и прочими языками, и дело пошло.

Наедине с матерью по-английски они не разговаривали, а всегда на каком-то другом языке — из тех, что старательно штудировала внучка короля Константина, о которой тот знать не знал.

А вскоре Ксения стала мечтать, что когда-нибудь, накопив денег на самое скромное путешествие, она поедет в Словию и в другие балканские страны, о которых рассказала ей мать. Хоть издали — а, возможно, повидает своих родных.

Теперь она была на шаг ближе к мечте — миссис Беркли взяла ее с собой во Францию, и они должны будут проехать через всю страну с севера на юг, чтобы попасть в то место, где ждет миссис Беркли ее подруга, гостеприимно предложившая ей погостить у нее нынешним маем! Это место — Прованс. Миссис Беркли рассказывала Ксении, как там красиво. Это не на самом берегу моря, но в достаточной близости от него. Окрестные холмы покрыты виноградниками и оливковыми и дубовыми рощами. А в мае там все цветет. И особенно знаменит Прованс лавандой. — Но ты, по всей видимости, не говоришь по-французски, — незадолго до намечающейся поездки спросила ее хозяйка. Спросила утвердительным тоном, с оттенком собственного превосходства по части безусловного знания французского языка и Франции как таковой: дед ее мужа по материнской линии был француз, и во Франции жила его многочисленная родня, отличающаяся крепкими связями друг с другом, — миссис Беркли называла это чувством клана. Они привечали миссис Беркли во время ее нередких поездок на галльскую землю, она эти поездки очень любила и всегда обновляла себе гардероб, дабы предстать среди родственников и их знакомых в наилучшем галантерейном виде. Старания не пропали даром. Не очень давно, но порядочно для того, чтобы принять столь ответственное решение, у миссис Беркли наметился брак на континенте — друг детства дальнего родственника ее покойного мужа, некий виконт Беретон, не так давно овдовевший, очень ею заинтересовался, и миссис Беркли с воодушевлением — когда на нее снисходило благодушное настроение — не скрывая тщеславия, рассказывала Ксении о своих амурных успехах, чрезвычайно ими гордясь («но ты, милочка, еще так далека от того возраста, когда внимание мужчины будет придавать тебе жизненных сил!»). У мосье Беретона свои виноградники — обедневший дворянин решил попробовать себя в коммерции и преуспел, виноградарство его затянуло, и дело пошло… так что… если соединить их винодельческие доходы по одну сторону Ла-Манша и доходы от рационального использования земли в имении Беркли Тауэр — по другую… То… Эту часть рассуждений миссис Беркли, да простится ей, Ксения слушала не слишком внимательно, и, может быть, очень напрасно: видимо, сказались гены отца, не проявлявшего большой практичности по части приумножения семейных доходов.

А вот французские книги в книжном шкафу миссис Беркли Ксения тайком от нее почитывала, когда удавалось выкроить ночью два-три часа и если у нее оставались на это силы.

Так что на вопрос миссис Беркли о знании ею французского языка Ксения заметно разочаровала свою культурную благодетельницу на выданье, ответив не без легкой гордости, каковую она прятать не пожелала, как бы того ни требовали ее внутренние правила самосохранения, выработанные за месяцы близкого общения с миссис Беркли:

— Я читаю по-французски и говорю по-французски! — с достоинством сказала она, и тон ее был на грани вызова, но самую чуточку.

— Не может быть! В самом деле? — Тонкие брови миссис Беркли взлетели вверх. — Ах, ну конечно! Как же это я сразу не сообразила? Ведь ты не чистокровная англичанка. Вне всякого сомнения! Ни твоя покойная мать не была похожа на англичанку, ни ты не похожа.

На комплимент это не походило. Ксения густо зарделась и со всем безрассудством молодости бросилась защищаться:

— Да, мама не была англичанкой! И что из того? Она приехала в Литтл Кумб с Балкан… и… а это… а вы знаете…

— О, Балканы! — по счастью прервала ее миссис Беркли, причем это название прозвучало в ее устах совсем безнадежно.

Боясь потерять над собой контроль и сболтнуть лишнего, Ксения благоразумно поспешила переменить тему:

— Наверное, в Провансе уже настоящее лето?

Не вслушиваясь в ответ — последовала обстоятельная лекция миссис Беркли о погодных условиях Франции в разные месяцы года в разных ее местах, — Ксения размышляла: интересно, что бы сказала ей мама, узнав, что ее дочь едет во Францию и поживет некоторое время в Провансе? А главное, что бы она ответила на вопрос, как ей вести себя при миссис Беркли с ее родными, — вот что самое важное. Ксении иногда очень хотелось поговорить с кем-то на равных, но было не с кем. Может ли она себе такое позволить, если представится случай? Ксения помнила давнее наставление, данное ей матерью. Скорее всего, оно не повредит в любой ситуации…

Часто, лежа в постели, она разговаривала с мамой, будто с живой, и рассказывала, какой несчастной чувствует себя без нее. И после таких минут и часов она не могла ответить самой себе, стало ли ей легче от того, что она жаловалась и жалела себя?

И еще ей подумалось: а ведь это с ее стороны эгоизм — желать, чтобы один из родителей остался при ней, был бы жив. Да, они любили ее — но истинная любовь их была сосредоточена друг на друге, и если бы один из них выжил, единственным его желанием было бы умереть, чтобы быть вместе с супругом. Все годы, проведенные ими вместе, они жили, словно опьяненные друг другом. Раньше Ксения этого не замечала так явственно, как стала осознавать это сейчас, вспоминая мельчайшие подробности всего того, что она помнила про мать и отца, про их совместность, даже когда они проводили дни порознь. А помнила она очень многое.

Миссис Беркли глянула на часы. — Уже скоро! — довольно вздохнула она и потянулась руками к прическе, поправив в ней прядь, которая лежала немного не там, где положено. — Но путешествовать поездом — как утомительно! Уверена, бедняжки во втором и третьем классах совершенно измотаны…

А это замечание, подумала Ксения, рассчитано на то, чтобы она, «бедная сирота», осознала, в какой роскоши путешествует. Вежливый благодарственный ответ был уже у нее на языке, но на этот раз миссис Беркли не получила желаемого. Раздался грохот, похожий на взрыв, и в этот самый миг вагон тряхнуло. Миссис Беркли пронзительно завизжала.

Ксения не издала ни звука, но судорожно схватилась руками за воздух.

Пол ушел у нее из-под ног, ее бросило в сторону, и она потеряла сознание.

Первое, что услышала Ксения, медленно и мучительно возвращаясь к реальности, был шум — кажется, он и вернул ее из небытия, куда она провалилась, едва ей заложило уши от грохота и швырнуло к стене. Дальше она ничего не помнила. Спине было прохладно и жестко — она лежала на какой-то ровной поверхности. А шум немилосердно резал ей уши, и ей захотелось прикрыть их ладонями. Она сделала движение, но руки ее не послушались. Она попробовала пошевелить пальцами. Они ощутили что-то прохладное, местами шероховатое и вместе с тем кое-где шелковистое. Вероятно, она лежит на земле, поросшей травой. Все ее тело от макушки до кончиков пальцев было налито свинцовой тяжестью, и она не находила в себе сил ее преодолеть. Даже открыть глаза ей было невмоготу. Похоже, некоторое время назад ее куда-то несли… Она смутно припомнила мерное небольшое покачивание из стороны в сторону. Это были носилки? Она и сейчас лежит на носилках?

Отовсюду слышались крики и стоны, но все эти звуки перекрывало пронзительное шипение паровозного пара. Свист действовал ей на нервы и не давал собраться с мыслями. Ее снова подняли и понесли. Но куда? В морг? Сквозь меркнущее и вновь просыпающееся сознание она плохо понимала, что с ней происходит. И не было сил подать знак, что она жива, жива!

Шипение и свист усилились: если это паровозный пар, ее, наверное, сейчас поднесли совсем близко к локомотиву. Значит, не в морг… Движение еще немного продолжилось, и она услышала мужской голос:

— Хвала Всевышнему! Быстро же мы ее отыскали!

Другой голос ответил:

— Просто нам повезло, что станция рядом.

Ах, вот оно что… Теперь она поняла: поезд попал в аварию, это случилось недалеко от станции, и ее кто-то нашел, какие-то люди.

Да, да, вагон тряхнуло, потом взрыв — и беспамятство. Как глупо, что она сразу не сообразила, что произошло.

Ксения вяло вспомнила о миссис Беркли. Где она? Что с ней? Но более, чем на воспоминание о хозяйке, усилий у Ксении не хватило.

Она почувствовала, что снова впадает в забытье… и пришла в себя уже в здании — так она заключила, услышав тяжелые шаги по деревянным половицам.

— Ну вот, теперь все в порядке, — проговорил первый мужской голос. — Опускайте! И доложите шефу. А что это она там болтала? Бредила, как ненормальная! Звала какую-то миссис Беркли… Кто это?

Ксения почувствовала, что носилки, на которых ее принесли, положили на пол. Двое вышли из комнаты, и за ними хлопнула дверь — она определила это на слух.

Несколько минут она полежала, собираясь с силами, потом открыла глаза. Освещение было неярким, если не сказать тусклым — окна были довольно-таки высоко и совсем небольшими, на одной стене приглушенно горели два бра.

Она взглянула на потолок, оглядела стены — они были выкрашены в какой-то очень сдержанный коричневатый цвет. Похоже на зал ожидания. Авария случилась рядом с вокзалом, так, кажется, было сказано? Тогда все сходится, это зал ожидания. Ксения напряглась и заставила себя сесть. Потом, еще поднапрягшись, встала на четвереньки и переползла на пол, покрытый невзрачным линолеумом с мелким рисунком.

Помещение было меньше, чем обычно бывает зал ожидания, и плюс к полагающейся в таком случае длинной скамье здесь перед камином стояли два кресла. Странный какой-то зал ожидания…

Медленно, очень медленно Ксения поднялась на ноги. Колени дрожали. Но все кости как будто целы, подумала она с облегчением. И в самом деле, если забыть о разрывающей мозг головной боли, кажется, с ней все порядке. И все же ноги ее не держали — она опустилась на скамью как подкошенная. Развязав ленты шляпки, она сдернула ее с головы и сразу почувствовала себя лучше: свободная голова думает по-другому! А где перчатки? Собственно, какая разница? Нашла время думать про какие-то там перчатки, даром что купленные ее благодетельницей. Ничего, она за них отчитается. Произошла… железнодорожная катастрофа. Поезд столкнулся с чем-то, возможно, с другим поездом, и… из-за этого… сошел с рельс.

Она вздохнула один раз, другой. Заставила себя сосредоточиться на дыхании и дышать ритмично и глубоко.

У тебя… просто… шок, медленно говорила она себе в такт выдохам, говорила ласковым тоном, как будто уговаривает маленькую девочку, которая растерялась в незнакомой для нее обстановке. Не бойся, ничего не бойся. Сейчас… просто нужно… чего-то попить. Чего-то горячего. Лучше бы чаю. Но где ж его тут найти? Поэтому — дышим…

И все-таки — что с миссис Беркли? Надо бы выяснить.

Странно. В зале ожидания никого больше нет, кроме нее. Неужели нет других пострадавших?

В глубине помещения она заметила две двери и на одной из них — темные стеклянные панели, как если бы она вела в комнату отдыха или же гардеробную.

Ксения сделала вторую попытку встать на ноги.

Ощутимо ныло бедро, но в остальном определенно все было в порядке. Прихрамывая, зажав шляпку в руке, она доковыляла до двери с панелями и толкнула ее.

Она была права. Это действительно была комната отдыха. Над умывальником — зеркало. Она подошла и взглянула на свое отражение. Бледное, как простыня, лицо, глаза на нем — как огромные темные плошки… Хороша, ничего не скажешь!

«Нечего там разглядывать! — строго сказала она себе. — Пей воду и отправляйся искать миссис Беркли». И для убедительности приказа сдвинула брови.

Взяв с подзеркальной полочки стакан, она отвернула кран и, дав первой воде стечь — так учила мать, — наполнила посудину до краев.

Вода была ледяная. Ксения, стуча зубами о стеклянный край, залпом осушила стакан и почувствовала, что разум ее укрепился от влившегося в тело холода, в голове наступила полная ясность.

Так. Искать, искать миссис Беркли!

Она вымыла руки, они мгновенно стали такими же ледяными, как вода в кране, и приложила их ко лбу. Постояв так минуту-другую, она, не забыв прихватить шляпку, вернулась в зал ожидания. Но он уже не был пуст. На скамье спиной к ней кто-то сидел. Ксения пригляделась. Женщина! Молодая.

Она подошла к скамье. Услышав ее шаги, женщина обернулась.

На долю мгновения Ксении показалось, что она все еще смотрит на свое отражение в зеркале. Или ей только кажется, что она пришла в себя, а на самом деле она еще в глубоком обмороке и ничего не соображает.

Но тут женщина заговорила:

— Святые угодники! Кто вы такая?

Ксения стояла, молча теребя в руках шляпку.

Разглядывая незнакомку, она видела в ней себя: та же белая кожа, те же глаза — зеленые, в темных ресницах… Только лицо не изможденное и обескровленное, а полное жизни, в глазах блеск, на щеках нежный румянец.

— Как вас зовут? — властно спросило ее сияющее отражение.

— К-ксения… Сандон… — очнулась она.

— О-о-о… Я должна была догадаться!

— То есть?

— Ты же моя кузина! Мы родственницы! Я всегда знала, что у меня есть двоюродная сестра, но я не думала, что мы настолько похожи, хотя наши матери и близнецы.

«Нет, это все еще бред, — подумала Ксения. — Или над ней кто-то решил вот так подшутить. Нашел время! Где миссис Беркли? Надо искать, искать миссис Беркли!» — как за спасительную соломинку, которая не даст ей лишиться рассудка, приказывала себе Ксения и не могла отвести взгляда от незнакомки, которая говорит ей такие удивительные вещи.

— Что ты молчишь? Как твое имя? — настойчиво твердила ее полная копия. И тут на Ксению снизошло просветление. Никто над ней не смеется, и это не бред.

— Так ты что — дочь… дочь тети… моей тети… Доротины?

— Святые Небеса! Разумеется! Я Джоанна — точнее, Джоанна Ксения.

— Тоже Ксения?

— Да, Ксения. Насколько мне это известно, наши матери договорились, что, если у какой-то из них родится дочь, она будет названа Ксенией — так звали их любимую куклу.

Ксения засмеялась. Но мышцы лица слушались плохо, и смех прозвучал надтреснуто, суховато.

— Моя мама говорила мне о своей сестре. Но я никогда не думала, что на свете есть кто-то настолько похожий на меня. Мы же все-таки не близнецы!

— Да, но я копия моей мамы, — сказала Джоанна.

— И я моей, — эхом отозвалась Ксения.

— И потому нас не отличить одну от другой.

Ксения слегка покачнулась.

— Ты ранена? — обеспокоилась Джоанна. Быстро встав со своего места, она обошла скамью и потянула Ксению за руку, чтобы та села с ней рядом.

— Нет. Я просто… я… потеряла сознание… на какое-то время… и меня принесли сюда.

Джоанна издала короткий смешок, тряхнув волосами. Пряди сверкнули огнем.

— Несомненно, они были уверены, что несут меня!

— Несут тебя? Куда и зачем? — недоуменно спросила Ксения.

— Видишь ли, это особый вокзал лорда Синк Порт — по крайней мере, мне так говорили, и, похоже, это его личная комната отдыха. Для пассажиров отведены другие помещения.

— О… теперь мне понятно, почему здесь так пусто, — Ксения изобразила вежливую улыбку и обвела взглядом комнату. — Теперь я вспомнила, один из двоих, что несли меня, сказал что-то вроде: «Ну, вот и гора с плеч! Быстро же мы ее нашли».

— Значит, они точно приняли тебя за меня! — весело объявила Джоанна. — Ну-ка, ну-ка, расскажи мне все, что ты знаешь! Только давай пересядем и устроимся там, где помягче! — Она помогла Ксении пересесть в кресло, откинуться поудобнее, сама села подле и пустилась в расспросы: — Так куда же ты едешь? Почему была в этом поезде? Ты одна путешествуешь? Где твои близкие?

Ксения начала отвечать по порядку.

— Я знаю очень и очень немного. Вагон тряхнуло, потом этот взрыв… Потом меня куда-то несут… А еду… то есть мы с миссис Беркли едем во Францию. Я ее компаньонка. У меня никого нет. Мои мать и отец… они умерли… грипп… в прошлом году.

— Ох… прости… прости! — порывисто придвинулась к ней Джоанна. — Горе-то какое!

— Нам было так хорошо втроем… — грустно пробормотала вслух Ксения фразу, которая постоянно крутилась у нее в голове все эти долгие, долгие месяцы, пока миссис Беркли внушала ей, какая она счастливица, что живет в Беркли Тауэр и ее опекает она, миссис Беркли. — Мы были счастливы, пока я не осталась одна.

Кузина посмотрела на нее вопросительно, можно даже сказать — с подозрением.

— В самом деле?

— Что же тут удивительного? — не поняла Ксения, мысленно поразившись черствости сердца новоприобретенной родственницы. Но все же продолжила говорить: — Конечно! Когда живы родители — это совсем другая жизнь, чем когда ты осталась одна на всем белом свете. Чувствовать себя сиротой — я никому не пожелаю такого.

— Да, да. Да, ты права! Да-да! Но я вот что хочу сказать! Ой, прости меня! Представляю, что ты обо мне подумала! Я перескакиваю с одного на другое! Но ты — ты мне скажи, мне это так важно знать! Твоя мама — она в самом деле нашла свое счастье, когда сбежала с твоим отцом? Я так часто об этом думала! И, я знаю, моя мама — тоже, только она мне об этом впрямую не говорила. Но мне сейчас особенно необходимо это знать.

— Мои мама и папа были очень счастливы вместе, — кивнула Ксения. — Мама часто мне говорила, она ничуть не жалеет, что променяла роскошный дворец на бедный домишко и жизнь с папой, человеком совсем не только не знатным, но и неблагородного происхождения. Она говорила: мы счастливы там, где мы есть, счастье — оно в нас самих.

— Твоя мать — исключительная женщина. Не то, что я… — сияющая Джоанна вдруг сникла. — Я на такое бы не решилась. Для этого нужен очень сильный характер. И воля. Я не такая.

— Знаешь… Будь ты влюблена…

— Да я как раз влюблена! — со стоном вздохнула Джоанна. — В том-то и дело! Но как я могу пожертвовать привычной жизнью? Всем, к чему я привыкла! Пожертвовать — хоть бы и даже ради Роберта?

Ксения остановила на ней удивленный взгляд.

— Ты влюблена в англичанина?

— Да, прямо как твоя мать!

— И ты тоже собираешься сбежать вместе с ним?

— Я бы хотела, но мне не хватает смелости.

— Тебе не хватает силы любви.

— Тебе легко говорить, но я должна выйти замуж за лютенийского короля Иствана, и если я не сделаю этого, это всех разозлит и настроит против меня! Не только моих родителей, но и его.

— Но моя мама была точно в таких обстоятельствах! — с горячностью воскликнула Ксения, молитвенно сложив перед собой ладони. — Она должна была выйти замуж за эрцгерцога Фри…

Ксения прикусила язык. Ох, эрцгерцог же стал мужем маминой сестры, Доротины! Значит — он отец Джоанны!

— Ты хочешь сказать, твоя мама должна была выйти замуж за моего папу? — Джоанна нетерпеливо поерзала в кресле, ожидая ответа. Ксения смущенно молчала, хрустя пальцами. Джоанна откинула голову и расхохоталась — в глазах ее, густо опушенных ресницами, вспыхнули зеленые огоньки.

— О, вот теперь я все понимаю! Так вот что от меня скрывали! Знаешь, вот мы тут с тобой разговариваем, а я думаю: почему мне с тобой так легко и свободно говорить на такие темы?! В нашей семье они были запретными! Но наше с тобой родство… Это оно так действует! И, знаешь ли, я скажу тебе: отца моего привела в ярость мысль, что ему предпочли какого-то простолюдина, да в придачу к тому — англичанина!

— Но он ведь женился на твоей матери! — быстро вставила Ксения реплику во спасение.

— Думаю, его это мало утешило. Несмотря на то, что одна сестра была ничем не хуже другой. Вряд ли он смог бы заметить подмену, даже если бы и не случилось скандала. Но все равно! Получается, им пренебрегли! Какому мужчине — да и женщине тоже — это приятно? — Джоанна вздохнула. — Но меня не удивляет теперь, что имя твоей мамы — табу в нашем семействе. Я могу о ней говорить только с моей мамой и только с глазу на глаз.

— А моя мама так и не узнала о том, что у нее есть племянница, так похожая на меня, — печально сказала Ксения. — Она мечтала узнать, есть ли дети у тети Доротины — но как раздобыть эти сведения? В газетах почти не писали о Словии и королевской семье.

— А в наших газетах ничего не пишут об Англии! — Джоанна задорно хихикнула. — Делают из нас патриотов! Но при этом мы все должны чествовать вашу королеву. А она заставляет всех трепетать!

— Ты ее видела? — меланхолично спросила Ксения. Не то чтобы это было ей любопытно, она спросила из пущей любезности, для поддержания разговора. В душе у нее царило смятение, она никак не могла поверить, что все это правда, а не сон или бред.

— Я остановилась на две ночи в Виндзорском замке — и это была одна из причин, почему я приехала в Англию: Роберт, лорд Граттон, был здесь. И было так чудно урвать у жизни пару мгновений для нас двоих!

Час от часу не легче! Прятаться с любимым в Виндзорском замке! Ксения уже приготовилась удивиться вслух, но лицо Джоанны на миг озарилось счастьем. А дальше она уныло сказала:

— Только все это лишено смысла. За мной тут же послали — и мне теперь велено немедленно возвращаться в Лютению. Что за причина такая? Так срочно… Но не повиноваться я не могу.

В ее голосе звенело отчаяние. Но тут…

Она взглянула на Ксению:

— Послушай, у меня есть одна, кажется, весьма неплохая идея! Вполне вероятно, что грандиозная… Нет, идея, которая все в корне меняет!

— Идея? Какие корни? — Ксения рассеянно потерла ноющее бедро и переменила позу.

— Слушай внимательно, у нас мало времени! И быстро соображай!

— О чем ты? Мы куда-то торопимся?

Джоанна, не обращая внимания на вопросы, оглянулась, словно их кто-то подслушивал. И быстро заговорила:

— Мы должны были провести с ним десять дней вместе перед тем, как расстанемся навсегда. Подготовить все было непросто, сейчас не время вдаваться в подробности, но мы должны были быть вместе в последний раз в жизни.

Джоанна тихо всхлипнула и заставила себя продолжить, все той же скороговоркой:

— А потом эта депеша, чтобы я немедленно возвращалась в Лютению, и британское министерство иностранных дел вместе с нашим посольством уже сделали все приготовления.

Она немного помолчала, переводя дух.

— Но теперь появилась ты! Понимаешь? То есть я смогу побыть с Робертом! И никто никогда не узнает, что я не в Лютении!

— Это как же? — непонимающе спросила Ксения.

— Ты сказала, что ты компаньонка какой-то дамы. Если ты просто исчезнешь — сильно ли она будет тревожиться о тебе?

— Думаю, она обратится в соответствующие органы…

— Она, скорее всего, решит, что ты погибла, разбилась или что-нибудь в этом духе, — деловито рассуждала Джоанна. — Во всяком случае, в твоем исчезновении никто не увидит чего-либо странного, а тем более никто не станет скорбеть по тебе… О-ой, прости! Но пойми меня! Я буду с Робертом! А ты должна поехать в Лютению вместо меня!

— Ну почему же должна? Да и как я могу так поступить? Миссис Беркли…

— Ну далась тебе эта твоя миссис Беркли! Ты так дорожишь ею? А она тобой? Ну, найдет себе другую компаньонку, свет клином, что ли… О-о-ой, ну прости, прости же меня… Я не думаю, что говорю! Вернее, я только и думаю что об одном — мы с Робертом можем пробыть вместе все десять дней! Как и планировали! А ты поедешь в Лютению. Мы с тобой выглядим одинаково. Кто различит нас? Никто. Никогда. А потом ты вернешься к своей миссис Беркли…

От волнения она вскочила на ноги и стала ходить вдоль камина.

— Раздевайся! — скомандовала Джоанна.

— Ч-что?

— Да-да, ты не ослышалась. Пока ты сидишь тут этакой каменной Психеей, сюда в любой момент может кто-то войти, и нам нужно быстро переодеться — вон там, в комнате отдыха, она же и гардеробная.

— Я… я не могу.

— Что ты не можешь? Раздеться? Я тебе помогу.

— Они… догадаются!

— Не догадаются, — чуть не вскричала Джоанна. — Раздевайся же! — И она, схватив Ксению за руку, потащила ее в сторону гардеробной, на ходу начав расстегивать пуговицы на своем платье. — Давай! А если вдруг окажется, что ты не знаешь чего-то там протокольного или просто какие-то вещи из обихода, что знаю я, то — амнезия! Вот тебе выход! Тебя же несли на носилках? Несли. Ты теряла сознание? Еще как! Вот и скажешь, что после обморока потеряла память. Все просто и очень легко. И вполне убедительно! Учитывая обстоятельства…

Ксения, спотыкаясь, кое-как шевелила ногами и таращилась на родственницу во все глаза. Странное дело, как все помыкают ею! Ну, миссис Беркли — еще понятно, ей требуется подтверждение ее воинствующего альтруизма. А Джоанна — бери выше! Ей нужно подтверждение себя самой в свое отсутствие — в лице ее, Ксении. Ксении стало смешно — несмотря на всю абсурдность той авантюры, в какую ее пытаются затащить, она от души засмеялась своим невеселым мыслям.

— Что ты смеешься? Надо мной? Или тебе совсем нехорошо стало…Ты ведь и в самом деле теряла сознание…

— Да нет… То есть… Ты в самом деле мне предлагаешь, чтоб я прикинулась… чтоб я сыграла тебя? Но я-то, я! Куда я сама в это время денусь?

Джоанна ее поняла. Поняла тот скрытый смысл, какой Ксения вкладывала в вопрос. И отнеслась к ответу серьезно. Она обернулась и со значением на нее посмотрела.

— Пока… исчезнешь для всех. На время. И будешь жить в моем благодарном сознании, — мягко сказала она. И, наклонившись — они были уже в гардеробной, — приступила к расшнуровыванию ботинок. — Размер-то у нас один? Да. Один. Великолепно…Ну послушай еще раз меня, пожалуйста! — Она еще более смягчила тон и добавила в него нотки просительности. — Все, что тебе нужно сделать, — это поехать в Лютению. Дело заключается в том, что три месяца назад объявлено о моей помолвке. Но свадьба состоится не раньше осени. Полагаю, я должна буду появиться на какой-нибудь церемонии, но этот вопрос мы решим после.

— Но король… твой жених… он же поймет, что я — это не ты! — попробовала сдержать напор сестры Ксения.

— Жених! — усмехнулась Джоанна. — Вряд ли он будет уделять тебе так уж много внимания, судя по его со мной поведению, — сквозь зубы язвительно пробормотала она.

— Ах, вот как? Он что, настолько не рад вашей свадьбе?

— Расскажу, когда переоденемся. Давай быстренько! Расстегивай пуговицы! Вон их сколько! И ботинки, ботинки! Живее!

— Но мы не можем… то есть… это же невозможно! Как же… — упиралась и протестовала Ксения.

Но Джоанна ее не слушала. Она уже напяливала на себя шляпку Ксении, которую не забыла прихватить со скамьи, где они сидели в первые минуты знакомства.

— Ну переодевайся же! — Джоанна защелкнула задвижку на двери гардеробной.

— Ты с ума сошла! — совсем отчаянно запротестовала Ксения. — Да стоит мне рот открыть, как все тут же поймут, что я — это вовсе не ты.

— Не преувеличивай! — твердо сказала Джоанна. — Ты ведь говоришь по-словски.

Это было скорее утверждение, нежели вопрос.

— Да, конечно! — гордо ответила Ксения, и у нее загорелись глаза. — Мама научила меня всем языкам, какие знала сама. И лютенский очень похож на словский.

— Тогда о чем мы тут спорим? — усмехнулась Джоанна, перейдя на язык Лютении. — Все, что от тебя требуется, — улыбаться. Это на всех языках одинаково, — и она широко улыбнулась, как на приеме. — Улыбайся, побольше молчи и будь милой. Осанка у тебя королевская, держишься ты с достоинством, как и подобает особе королевской крови… Что еще нужно? В конце концов, пусть все считают тебя немного загадочной — женщине это не повредит. А потом я сменю тебя, и ты сможешь благополучно вернуться в свою добрую старую Англию, как ее все называют, к этой своей… ой, прости.

Джоанна виновато умолкла. И через пару секунд заговорила снова — совсем другим тоном:

— Разумеется, я тебе заплачу. Заплачу за то, что ты сделаешь для меня — для нас с Робертом. Дай подумать, в английской валюте… в английской валюте я могу тебе дать сотню… нет, двести фунтов!

— Двести фунтов? — выдохнула Ксения, прижав руки к груди. Это было больше, чем она заработала бы за годы у миссис Беркли!

— Я могу потратить двести фунтов, не вызывая лишних вопросов, — потупившись, пояснила Джоанна, — и кроме того, если ты действительно стеснена в средствах, Роберт — лорд Граттон — тебе поможет. Он будет так благодарен тебе за то, что мы сможем провести эти десять дней вместе, что скупиться не станет!

— А как ты с ним познакомилась? — внезапно с улыбкой спросила Ксения. Ей и в самом деле это интересно было узнать.

Джоанна, умилившись ее простодушию, улыбнулась в ответ. Ей про деньги, а она…. Улыбка одной была отражением улыбки другой, но с разной «начинкой».

— Роберт был послан в британское посольство в Словии по делам. Мы встретились. И влюбились, вот и все!

— А дальше? Он что-то предлагает сейчас?

— Он готов к тому, чтобы я с ним сбежала, и он готов бросить свою дипломатическую карьеру.

— А ты?

— А что я? Как я могу отказаться стать королевой? Кроме того, папа… Он бы меня убил!

— Моя мама никогда не жалела, что сбежала с папой. Я же тебе говорила! И повторяю. Они любили друг друга так сильно, что…

— Пока что я решаюсь только на десять дней с Робертом… Ну давай же, Ксения, быстрее переоденемся! Мои фрейлины вот-вот объявятся на пороге!

— Ты не можешь… так со мной поступать… Джоанна! — слабым дрожащим голосом возмутилась Ксения, услышав про фрейлин. — Что еще за фрейлины и что они обо мне подумают?

— Ничего не подумают! — Джоанна с досадой дернула себя за локон. Но было видно, что она была бы рада схватить за волосы Ксению. — Единственная опасная персона — баронесса фон Абсихт. Она прибыла со мною из Словии. Пронырливая старушенция! Но даже ей вряд ли придет в голову, что мы с тобой впервые встретились только что.

— Да уж, кто бы мог в это поверить, — согласно кивнула Ксения.

— Как в бульварном романе! — блеснула познаниями Джоанна. — Я один такой прочитала украдкой от мамы, она мне их не дает, но я бы не против… Она строго следит за моим чтением… О чем это мы тут болтаем? Мне нужно рассказать тебе о своей свите.

— Я… О, Пресвятая Дева Мария! Я не могу, Джоанна!

— Не можешь слушать о моей свите?

— Сыграть твою роль, как ты не понимаешь!

— Ты должна мне помочь, Ксения! — взмолилась Джоанна. — Сестра ты мне или нет? И тебе совсем не помешают лишние двести фунтов!

Это была чистая правда — и дальше Ксения продолжала слушать Джоанну, проворно расстегивая пуговки и расшнуровывая ботинки…

— Другая фрейлина, мадам Гиюла, приехала из Лютении и присоединилась ко мне только сегодня, в Лондоне. Так что она не опасна. Но есть еще горничная.

— Уж она точно что-то учует! — пропыхтела Ксения, вылезая из платья.

— Она просто подумает, что я не пришла в себя после аварии и, возможно, у меня легкая мозговая травма, — уверенно отмела страхи сестры Джоанна. — Лучше нам обменяться и бельем! Твое как будто похуже будет, а? Ой, прости, я не хотела тебя обидеть.

— Никогда не видела такого красивого белья, как твое! — простодушно восхитилась Ксения, не услышав замечания Джоанны в свой адрес.

— Ну, теперь это все твое. Пользуйся! Наряды все недурные и станут частью приданого. Кое-что я купила в Париже, по пути в Англию.

— Ты уверена, что не против, если я буду их носить?

— Глупая. А что еще ты можешь сейчас носить? Тебе и надеть-то нечего, — со смехом проговорила Джоанна. — И чего тебе категорически нельзя делать, так это посылать за своим багажом.

Ксения сцепила руки.

— О, Джоанна, давай остановимся, пока не поздно! Мне будет так страшно… я просто теряю сознание! Я что-то скажу невпопад, сделаю что-то не так! Я никогда не жила во дворце, я не знаю придворного этикета, как обращаться к горничной, к слугам, к лакею, к дворецкому…

— Об этом не беспокойся, — уверенно сказала Джоанна. — Всегда найдется какая-нибудь старая фрейлина, которая не даст позабыть, что надо делать в данный момент: «Не забудьте перчатки, ваше высочество», «Сделайте реверанс, ваше высочество», «Пожмите руку майору, ваше высочество». Я от этого просто вою! Ты думаешь, я все помню, все эти тюрли-мюрли? Как бы не так! Живу на подсказках! И ничего!

— Я буду благодарна за любую помощь, — серьезно, с глазами, полными слез, ответила ей Ксения.

Джоанна улыбнулась.

— Знаю, что ты меня не выдашь. Сейчас я думаю только о Роберте. О том, как хорошо нам будет. Мы едем в его имение в Корнуолле. И будем мы там совсем одни.

Ксения посмотрела на нее особым взглядом.

— Совсем одни… Я правильно тебя поняла, ты говоришь мне, что…

— Что Роберт — мой любовник. Именно это я тебе говорю. Разумеется! И уже больше года!

— О, Джоанна… Я никогда не думала… И не знала, что кто-то…

— Может вести себя так развязно? — закончила ее мысль Джоанна. — Не знаю, где ты воспитывалась, Ксения, но какую страну ни возьми… Ты просто отстала от жизни!

Нет, Джоанна смеется над ней, рассудила Ксения. Не может этого быть! Чтобы ее сверстница из приличной — да какой там приличной! из королевской! — семьи имела любовника, будучи к тому же помолвленной? Это не укладывалось в ее голове.

— Но… но король Истван — так зовут твоего официального жениха? — с запинкой произнесла она миг спустя.

— Вот видишь — запомнила имя! Так что дальше все пойдет как по маслу. У короля есть его Эльга — его любовница, от которой он без ума. И мы уже договорились: поженившись, мы не будем вмешиваться в личную жизнь друг друга.

Ксения не ответила.

— Это тебя поражает? Или даже шокирует?

— Порядочно, — призналась Ксения. — Подобная манера заключать брак кажется мне рассудочной и неприятной.

— Вообще неприятно выходить замуж за человека, которого ты не любишь, — огрызнулась Джоанна. — Даже будучи воспитанной в незнатной семье, ты должна понимать, что у королевских особ есть некоторые обязательства, которые нельзя игнорировать.

— Моя мама их проигнорировала, — взмахнула победным знаменем Ксения.

— И потрясла всю Европу! О, я знаю, это хотели замять, — щеки Джоанны горели, она всерьез разозлилась, — но, разумеется, об этом шептались то при одном дворе, то при другом. Шаг твоей матери восприняли как безумство и расценили его как удар по монаршей власти.

— Мама никогда и не думала, что ее персона столь важная, — миролюбиво отозвалась Ксения, желая сгладить конфликт. — И ей никакого дела не было до Европы. У нее был мой папа — и потом появилась я…

— Но я не хочу войти в историю подобным образом! — все еще пылко отвечала Джоанна.

Затем, взглянув в обеспокоенные глаза кузины, принцесса подошла к ней и поцеловала ее.

— Перестань тревожиться обо мне, Ксения. Я все делаю правильно — по крайней мере, правильно для меня. Твоя помощь для нас неоценима. — Она выдержала паузу и торжественно произнесла: — И я буду всю жизнь хранить о ней память.

— Передумай, пока не поздно, и выходи замуж за Роберта… за лорда Граттона! — взмолилась Ксения.

— Нет! — отвечала Джоанна. — Я помолвлена с королем Истваном, и я намерена стать королевой. Все, что должна сделать ты, — это придержать для меня местечко, чтобы не случилось скандала.

— Но как же мы… совершим рокировку? — хмыкнула Ксения, вспомнив шахматные уроки с отцом.

— Оставь это мне, — понимающе улыбнулась Джоанна. — Это не будет рокировкой в длинную сторону. Я как-нибудь проникну во дворец, и все, что тебе останется, — забрать свои денежки и отправиться восвояси.

Все это звучало весьма несерьезно и очень весело, но Ксения чувствовала: она еще не пришла в себя от потрясений, чтобы одержать победу в борьбе с сестрой.

— А ты? — спросила она слабым голосом. — Как ты встретишься с Ро… с лордом Граттоном?

— Пути Господни неисповедимы, — уклончиво отвечала Джоанна. — Роберт намерен, хотя я и предупреждала его, что это опасно, встретить меня в Дувре. Он отбыл туда предыдущим поездом и хочет, чтобы мы еще разок встретились, прежде чем я сяду на пароход и уеду в Лютению. Он-то думает, это будет нашим последним свиданием! А тут я ему и скажу…

Застегивая на Ксении платье — ткань была голубая, шелковистая, с муаровыми разводами, — она простонала:

— Как же он будет рад — и благодарен тебе! И мы преспокойно проследуем в отель лорда Уортена в Корнуолл.

— Корнуолл — это чудесно. Это лучшее место в Англии. Ты там была? — невольно зацепилась за родное Ксения.

— Нет, с твоей помощью буду впервые… Если ты прекратишь трястись от страха!

— Но что почувствует лорд Граттон, когда ему скажут, что ты попала в аварию? Вдруг вы не успеете встретиться раньше? — испуганно посмотрела на сестру Ксения.

— Полагаю, раненых пассажиров отвезут в Дувр как можно скорее, и меня среди них не будет, — беспечно отвечала Джоанна. — В любом случае не беспокойся. У меня куча денег, и я смогу о себе позаботиться. Я найду способ опередить любой санитарный транспорт.

— Ты мне кажешься такой храброй…

— А ты мне — чудо-ангелом!

— Ну нет… какой из меня ангел… У меня просто мозги набекрень съехали, если я покорно приняла твое авантюрное предложение.

— Все продумано. Что ты волнуешься? — Джоанна заканчивала облачаться в одежду Ксении. — Ты только погляди на нас! Да кому придет в голову, что по земле могут ходить две такие одинаковые молодые дамы?

— А твоя мать? — спохватилась вдруг Ксения. — Вдруг она меня увидит? Уж она-то заметит, что я не ее дочь!

— Не увидит. И если даже мама с папой решили бы завернуть ко мне в Лютению, они не смогли бы это сделать в течение ближайших десяти дней.

— Почему это?

— Они в Петербурге, гостят там по приглашению русского царя Александра Третьего и не смогут вернуться из России так быстро.

— Да, из России — не смогут, это правда, — кивнула Ксения и издала вздох облегчения.

— Говорю же тебе — не беспокойся! Нет никаких причин беспокоиться, — приобняла Джоанна сестру. — Тебе нужно только прихрамывать и позволять окружающим о тебе заботиться. Они в этом поднаторели. Я от этого уже с ума схожу! И потом, как говорит моя мама, я в папу — у меня от него моя властность и своенравие. Так что ты не отвертишься! Покоряйся.

— Твой отец был бы… в ужасе, если б узнал, что мы тут творим на волне твоего своенравия и склонности властвовать, — устало проговорила Ксения. Не много ли ей для одного дня? А что ее ждет впереди?

— Он никогда не узнает, — без тени сомнения отвечала Джоанна. — Кстати, тебе полезно будет узнать: папа, мама и король Истван называют меня Ксенией — но только они.

— Как странно! И почему?

— Мама хотела, чтобы это было моим единственным именем, потому что она обещала твоей матери назвать свою дочь Ксенией. Папа настоял, чтобы меня назвали так в честь его бабки. А король Истван говорит, что Джоанной звали его тетку, которую он терпеть не мог!

Ксения рассмеялась:

— Вот и славно! По крайней мере, я привычно отзовусь им на свое имя.

Джоанна посмотрела на себя в зеркало.

Темно-голубое платье Ксении — из недорогой ткани, с корсажем, — подчеркивало ее талию. Пышная юбка облаком укрывала бедра.

— Хм… А это платье не так безнадежно, как можно было того ожидать… — с довольным видом заметила Джоанна. — Я могла бы выглядеть куда хуже!

— Но другой-то одежды у тебя нет… — вернула ей Ксения реплику.

— А, неважно, — махнула рукой Джоанна, улыбаясь особой улыбкой. — Все необходимое можно купить в Дувре. Да, собственно, много одежды мне и не понадобится…

Кузина сказала это так, что Ксения покраснела. Но прежде чем она смогла что-то ответить, в дверь постучали.

— С вами все благополучно, ваше высочество? — спросил мужской голос.

— Вполне, спасибо, мистер Донингтон, — ответила через дверь Джоанна. — Я просто привожу себя в порядок. Сейчас выйду.

— Нет нужды торопиться, ваше высочество.

— Спасибо.

Они услышали, как шаги удаляются.

— Кто это был? — спросила Ксения шепотом.

— Мистер Сомерсет Донингтон, — объяснила Джоанна ей на ухо. — Он из британского министерства иностранных дел.

— Он что-то заподозрил?

— Нет. Он никогда раньше меня не видел, увидит сегодня. Тебя! — Джоанна издала короткий смешок.

Ксения одномоментно с ней издала короткий вздох ужаса.

— А теперь выходи! — приказала Джоанна. — И пребывай в томной расслабленности — ты это сумеешь! Изображай слабые нервы и общее недомогание. Пусть попрыгают вокруг тебя. А ты клади руку себе на лоб, приопускай ресницы, пальцами сжимай виски…

— А ты?

— Я здесь подожду, пока тебя уведут.

— Я… я не смогу!

— Чего не сможешь? — не на шутку взвилась Джоанна. — Изобразить стукнутую пыльным мешком из-за угла? Еще как сможешь! Вперед! — И, быстро чмокнув Ксению в щеку, она распахнула дверь и вытолкнула сестру в коридор, а сама встала за ее спиной, свирепо дыша в затылок и отрезая путь к отступлению.

Ксении ничего не оставалось, кроме как в полуобморочном состоянии, на ватных ногах войти в зал ожидания. И в самом деле — ее как пыльным мешком из-за угла стукнули, такой она себя ощущала. Или это состояние томной расслабленности, о котором упоминала Джоанна?.. И что-то еще про ресницы… Куда их? Вверх? Вниз?

Ее ожидал мужчина среднего возраста. На его лице она прочла беспокойство. Господи, им-то всем о чем беспокоиться?! Это ей, Ксении… О-о-о-о, хватит!

— Простите, что заставил себя ждать, ваше высочество, — начал мужчина с легким поклоном. — Но у меня для вас нехорошие новости.

Ксении было трудно совладать с голосом. Она смогла только вопросительно взглянуть на говорившего с ней дипломата. Но, кажется, это у нее получилось. Выразительности мимики ей было не занимать.

— Боюсь, баронесса фон Абсихт и ваша горничная слишком тяжело ранены, чтобы продолжать путь. Карета «Скорой помощи» отвезла их в Дувр, где, по мнению докторов, им придется остаться, по меньшей мере, недели на две или на три.

— Мне очень жаль это слышать.

Ксения удивилась, что может говорить столь отчетливо и не заикаться. Она даже слегка пожалела, что Джоанна не видит ее сейчас.

— Но я нашел мадам Гиюлу, — продолжал мистер Донингтон. — Она отделалась легким испугом. Мадам ожидает ваше высочество в экипаже.

— Мы дальше поедем в карете? — исполненным достоинства тоном осведомилась Ксения.

— До Дувра три четверти часа езды, — ответил мистер Донингтон, — и я решил, мэм, что вам покажется менее утомительным уехать сразу же, не дожидаясь другого поезда.

— Разумеется, — величественно согласилась Ксения.

— Тогда идемте?

— Д…. да…

И она, внутренне подобравшись, пересекла комнату, прикидывая, как Джоанна оценила бы ее первый выход.

«Это просто безумие! Бред! Сумасшествие! Все это кончится какой-то большой бедой!» — твердила она себе.

И миссис Беркли… Она так и не знает, что с ней. Но этот укол совести Ксения в себе подавила — обстоятельства сильнее ее.

Более того, начавшееся приключение — дикое, волнующее, о каком она не могла и помыслить! — постепенно вселяло в нее некий возвышенный трепет. И в конце концов она изыщет способ узнать о судьбе миссис Беркли, и даже если она ранена и ей нужна медицинская помощь, она ей будет оказана и без посредства ее незадачливой компаньонки.

2

Однако по мере приближения к Вене Ксению все сильнее охватывал ужас от предстоящего. До сих пор все шло относительно гладко, но теперь по сто раз на дню ей казалось: люди вокруг нее вот-вот догадаются, что она не та, за кого себя выдает.

Все естественно и сочувственно восприняли факт, что перенесенная авария оставила на здоровье принцессы след в виде небольшого расстройства рассудка: порою ее немного заносит, но это не стоит понимать буквально и брать в расчет, это временно, это пройдет, принцессе просто нужен покой — и всеми силами старались ей его обеспечить.

С того момента, как она пересекла Ла-Манш — в отдельной каюте, с двумя полицейскими в штатском, охраняющими ее персону, — она отчетливо понимала: жребий брошен, пути к отступлению нет.

Но ей повезло: мадам Гиюла — дама за сорок, многоречивая, весьма эмоциональная — пострадала гораздо серьезнее; последствия аварии сказались на ней куда сильнее, чем боль в бедре у Ксении и ее вынужденный маскарад.

Мадам Гиюла никак не могла опомниться от потрясения и все сетовала и причитала, за какие такие грехи ей выпал жребий сопровождать принцессу в Лютению.

— Ах, эта поездка! Дорого же она мне досталась! Долго же я ее не забуду! До конца своих дней! Неужели не нашлось никого помоложе меня? — твердила она, незаслуженно относя себя к дамам в возрасте. — Но, конечно же, я ценю, очень ценю то доверие, какого я удостоена его величеством… конечно. Я очень его ценю, но все же… все же… И что он мне скажет, когда узнает, что приключилось с вашим королевским высочеством? Я чего-то недоглядела? — патетически восклицала она, всерьез полагая, что ее бдительность могла бы предотвратить то, что колеса поезда сошли с рельс. Вот у нее, Ксении, вся жизнь покатилась в другом направлении, думала про себя «ее высочество». И отвечала мадам Гиюле, едва удерживаясь от смеха:

— Вряд ли король возложит на вас всю вину за железнодорожное происшествие! — и вывешивала на лицо спасительную улыбку, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее звучал успокаивающе.

— Это с какой стороны посмотреть, ваше высочество! Король Истван очень любит во всем порядок, как вам известно, ваше высочество. А тут такая неразбериха! Всё сбилось, многие слуги теперь нездоровы… Он ожидает, что все будут молниеносно повиноваться его приказам, но не все сейчас это смогут, учитывая полученные увечья, физические и… и душевные! Ах, что же мне делать, что делать? — И снова по кругу.

Мадам Гиюла столь навязчиво упоминала о приверженности короля к порядку, что Ксения заключила: он такой же напыщенный деспот, как и отец Джоанны.

Мать так и говорила Ксении об эрцгерцоге Фридрихе — тиран и деспот!

— Моей жизни пришел бы конец, выйди я за него замуж! — частенько повторяла она. — А твой отец человек добрый, любящий — он любит то, как я думаю, как чувствую… Мне это и нужно. Хотя ему немного не хватает практичности, — деликатно замечала она.

После смерти родителей Ксения не то чтобы осталась ни с чем — оказалось, у их семьи были долги, и все время, сколько они прожили в Литтл Кумб, они едва сводили концы с концами.

Отец ее родом был из военной семьи, и после его смерти ее дед, генерал-майор Александр Сандон, написал ей сухое письмо, из которого Ксения поняла: генерал так и не простил сына за то, что тот оставил службу и полк.

Сугубо деловое письмо генерала было далеко от эпистолярных изысков и утешительных интонаций. Вот что прочла несчастная Ксения, нуждавшаяся в помощи и сочувствии:

«Мне никак невозможно приехать, чтобы присутствовать на похоронах Вашего батюшки. Его братья вместе с полком в Индии. Вам, конечно, известно, что Ваш отец получал от меня пособие в течение последних девятнадцати лет. Полагаю, после его смерти Вы не слишком хорошо обеспечены. Я продолжу отправлять Вам половину той суммы, что я выделял моему сыну. Вы будете получать эти деньги один раз в три месяца при посредстве моих юристов».

В письме не было и намека на то, что дед желал бы повидаться с внучкой, это было обидно, но больнее ей было думать, что он до сих пор обвиняет ее мать в загубленной военной карьере сына. Пособие, которое Ксения должна была получить, составляло чуть менее ста фунтов в год, что означало: ее отец и мать получали двести.

Этого было достаточно, чтобы не умереть с голоду, но теперь Ксения поняла, почему им нужно было так тщательно экономить — даже при такой скромной жизни, какую они вели в Литтл Кумб.

Она думала, что, может быть, выручит какие-то деньги от продажи дома, который, как она знала, был куплен в свое время за счет продажи того небольшого количества украшений, что ее мать все же прихватила с собой при бегстве из Словии.

Но дом был заложен, и к тому времени, когда выплаты ей прекратились и Ксения с тяжелым сердцем продала мебель, чтобы у нее были деньги на жизнь, сумма в банке значилась столь ничтожная, что она всерьез испугалась за свое будущее.

Ей нужно было срочно найти для себя какой-то источник дохода, какой-то заработок. Чем скорее, тем лучше. И когда миссис Беркли милостиво предложила ей место своей компаньонки, Ксения знала: выбора у нее нет.

Но в теперешних обстоятельствах после многих раздумий она решила: что бы ни случилось в дальнейшем, у нее останутся две сотни фунтов Джоанны — и воспоминания, которых в противном случае просто бы не было!

И в то же время ее терзал страх: во что она ввязалась! У нее внезапно начинали мелко стучать зубы, и ей стоило немалых усилий не показывать виду, что она на грани приступа паники.

Разумеется, поразительное сходство с Джоанной ей будет порукой, что ни в одной голове не мелькнет и тень подозрения, что она, Ксения, — другой человек, а не ее кузина. Однако все это в значительной мере зиждется лишь на том, что ее временное «походное» окружение плохо знает Джоанну с человеческой стороны!

И мистер Сомерсет Донингтон, и мадам Гиюла впервые увидели Джоанну за день до отбытия той из Лондона. А в Вене? Там Ксению передадут в руки придворного из Лютении, и путь они продолжат в личном поезде короля. Джоанну они знают лучше.

Мало того, для нее зарезервирован целый вагон на поезде из Кале в Париж, где ей будут прислуживать хорошо знающие Джоанну и ее привычки слуги! Боже Всевышний!

Но, несмотря на все треволнения, Ксении не терпелось узнать, будет ли у нее возможность осмотреть город, о котором она столько наслышана. С разочарованием она обнаружила: времени у них хватит только на то, чтобы сесть на ночной поезд, который пересечет Европу и со ступенек которого она сойдет в Вене…

А мистер Донингтон все продолжал извиняться за то, что у нее нет горничной.

— Уверен, мадам Гиюла будет вам помогать по возможности, мэм, — заверил он. — У меня не было времени подыскать еще какую-то женщину, но я отправил его величеству телеграмму с изложением событий и попросил прислать помощницу на королевский поезд.

— Уверена, король не испытал радости, оказавшись перед необходимостью погрузиться в эти незначащие заботы, — церемонно ответила Ксения.

— Убежден: все, что касается комфорта вашего королевского высочества, для него чрезвычайно важно, — выставил дипломатичный ответ мистер Донингтон. Впрочем, ничего другого он и не мог сказать.

Ксения надеялась, что, оставшись наедине с мадам Гиюлой, она сумеет разжиться какими-нибудь глубоко личными — неважно какими — подробностями относительно личности короля, каковые можно будет взять на вооружение для приватных контактов с ним.

Но мадам Гиюла ее сильно разочаровала. Она только и могла, что бранить судьбу, аварию, поезда, набирающий силу прогресс, приговаривая, что уж король непременно обрушит свой гнев за случившееся именно на нее — «да-да, так и будет, вот увидите!».

Если уж многоопытные дамы вроде мадам Гиюлы пребывают в таком всепоглощающем страхе от короля, то что остается ей, бедной наивной девушке, угодившей в эту ловушку, уныло думала Ксения.

В ту ночь, ворочаясь до утра в постели и зная, что на страже ее сна стоят полицейские в штатском, она твердила себе: все, что происходит с ней, — это просто увлекательное приключение! Она запомнит его навсегда и будет вспоминать о нем в старости. Возможно, со смехом… Может быть, со слезами… Но уж точно без скуки.

Мама, мама! Вот кто поможет, убережет ее от ошибок, вовремя даст незримые и ведомые только ей, Ксении, наставления! А она будет следовать им, будет ловить те знаки, которые будет подавать ей мать, видя ее с Небес…

И она ни за что не предаст Джоанну, их уговор! Они сестры, они родные — Джоанна сейчас единственная из всей семьи, с кем — пусть так коротко — познакомилась Ксения. И, может быть, в будущем… Нет, о будущем рано загадывать. Пока надо справиться с настоящим.

Что бы там кузина ни наговорила ей о любовных похождениях короля с… Эльгой, Ксения была уверена: вряд ли он ожидает, что его супруга и королева будет иметь любовника.

Ксения покраснела от самого этого слова, хоть в ночной темноте никто не видел ее лица.

Но как, как может благовоспитанная девушка, и в частности племянница ее матери, вот так вот взять и уехать с мужчиной — так, будто они женаты?

Ксения была очень наивна. Она даже не была уверена, правильно ли себе представляет, что происходит, когда мужчина и женщина предаются любви.

Она могла думать лишь об отце с матерью. Между ними происходило нечто очень интимное, но это было с благословения Божьего.

Однако пробыть десять дней в объятиях мужчины, в одной с ним постели, ощущая его всей своей кожей, зная при этом, что расстанешься с ним навсегда? Это неправильно! Это… это порочно! Как Джоанна пошла на такое? Чтоб на такое решиться, она должна полюбить, причем до такой степени, чтобы престол для нее мало что значил — ну попросту ничего, ровным счетом!

Вот если бы влюбилась она, Ксения… Вне всякого сомнения, уж она точно повела бы себя так, как ее мать! И никто и ничто не смогло бы ее остановить! И если она будет уверена, что станет хотя бы наполовину так счастлива, как были счастливы ее родители, за это можно заплатить любую цену, поступиться всем, чем угодно, включая престол!

Прошла ночь. Затем полетели минуты, часы; часы складывались в сутки — и Ксения незаметно для себя стала получать удовольствие от почтительного к себе обращения и настойчивого внимания к своей персоне: ведь это внимание она получала теперь с обратным знаком, и это так контрастировало с язвительными любезностями в ее адрес миссис Беркли. Мистер Сомерсет Донингтон — о, это был дипломат старой школы! — он произносил именно те ласкающие ухо слова, какие королевской особе хотелось бы слышать. Он умел сгладить любую неловкость — с мастерством, отшлифованным годами великосветской практики.

Совсем незадолго до прибытия в Вену Ксения обратилась к нему со смелым вопросом:

— Скажите, мистер Донингтон, почему меня так… скоропалительно вытребовали из Англии в Лютению?

Мистер Донингтон явно смешался. Он не торопился с ответом, и Ксения попросила:

— Вы были бы очень добры ко мне, сказав правду. Мне надо знать истинные причины. Видите ли… я не хочу совершить какой-нибудь непоправимой ошибки или просто неловкости, когда прибуду в Мольнар. — Ксения выбирала каждое слово и старалась быть убедительной. Она говорила о столице Лютении, где они должны были встретиться с королем.

— Разумеется, не хотите, я вас понимаю, — согласился мистер Донингтон. — Но я уверен: ваше высочество ждет очень теплый прием лютенийских граждан, и они будут с нетерпением ожидать дня вашего бракосочетания с королем Истваном.

Ответ был обтекаемый, самый что ни есть дипломатический. Ксения молчала, и он продолжил:

— Как я понимаю, мэм, вы не были на родине с тех самых пор, как было объявлено о помолвке?

— Именно так. — Ксения сделала легкий кивок и выжидающе смотрела на дипломата, теребя длинную бахрому шелковой шали, которая укрывала ей плечи: она постоянно зябла — или и в самом деле было прохладно в помещении, где они ехали, или она так волновалась, но в любом случае она не думала, куда девать руки — движения ее были естественны, и все могли любоваться ее породистой кистью с длинными изящными пальцами.

— В таком случае… — он помолчал, видимо, тоже подбирая слова, — вам нужно быть готовой к многочисленным проявлениям энтузиазма, — так выразился мистер Донингтон. — Полагаю, вы помните, что лютенийцы — народ горячий, иногда они забываются в выражении собственных чувств…

— Как я должна вас понимать? — быстро спросила Ксения, чуть дернув за концы шали и чувствуя, как к щекам ее прилила кровь. О чем он? Что ее ждет? Какой такой энтузиазм? Соотечественники встретят ее так бурно, что она должна этого опасаться и иметь при себе какое-то средство защиты?

Она уж подумала было, что мистер Донингтон сожалеет о сказанном, но тут он ответил, внеся ясность в то, что хотел сказать, — или же дипломатично уйдя от ответа:

— Я просто хотел вам напомнить, что лютенийцы, знаете ли… весьма темпераментны и что, несомненно, вызвано… скорее присутствием венгерской крови, которая течет в их жилах, нежели крови немецкой.

— Ах, вот оно что! — серьезно проговорила Ксения. — Насколько мне известно, австрийский двор при Габсбургах очень чопорный, и их этикет довольно суров по сравнению с другими дворами Европы.

Она слышала это от матери — и мнение мистера Донингтона было ровно такое же:

— Это правда, но, как вам известно, король Истван — совсем не то, что император Франц Иосиф.

— Не будете ли вы так любезны, чтобы рассказать мне, какого вы мнения о короле Истване, мистер Донингтон? — Она еще не оставляла надежды узнать из дальнейшего разговора, почему ее срочно призвали в Лютению — ведь мистер Донингтон так этого и не сказал.

— Я не предполагал, ваше высочество… — осторожно начал мистер Донингтон.

Ксения мягко, но настойчиво подстегнула его:

— Мне хотелось бы знать все как есть. Я хочу помочь моей будущей второй родине, и мне будет легче, если я узнаю, что думают о короле дипломаты вашего уровня, обладающие тем весом, каким обладаете вы, в Англии и других странах Европы.

Ей показалось, что дипломат удивлен. И было видно, его не оставила равнодушным ее искренность.

— Лютения, — проговорил он, на секунду задумавшись, — очень важная для политического равновесия в Европе страна. Ваш отец, конечно, говорил вам, что над ней постоянно висит угроза Оттоманской империи, которая расширяет свои владения на севере, и Австрийской империи, аппетиты которой — на юге.

Ксения поняла, что от нее ждут ответа.

— Да, я это понимаю, — сдержанно кивнула она.

— Уверен, ее величество королева Виктория сказала вам то же самое, — полувопросительно проговорил мистер Донингтон с улыбкой. — Думаю, это была одна из причин, по которым вы должны были посетить Виндзорский замок.

Вместо того чтобы что-то придумывать, Ксения скрыла растерянность за многозначительной улыбкой, и он повел речь дальше, удовлетворенный своим якобы подтвердившимся предположением:

— То есть у короля Иствана сейчас идеальное положение, чтобы стать чрезвычайно важной фигурой, с поддержкой Великобритании, Франции и Германии.

Мистер Донингтон помолчал, словно взвешивая информацию, слетевшую с его уст.

— Я встречался с его величеством лишь однажды, но он произвел на меня впечатление чрезвычайно одаренного молодого человека. Он многого мог бы достичь, если бы посвятил себя делу Лютении.

— А вы думаете, он еще далек от этого? — живо спросила Ксения.

Мистер Донингтон, кажется, чуть стушевался, но виду не подал.

— Уверяю, ваше высочество, я ни в коей мере не имел цели делать какие бы то ни было заявления в адрес его королевского величества.

— Разумеется, нет, — с великодушной готовностью отозвалась Ксения. — Но меня беспокоит, что я не знаю его намерений в точности.

Мистер Донингтон наклонился к ней.

— Полагаю, ваше высочество, — очень тихо произнес он, — что вы можете помочь его величеству!

— Помочь? — по лицу Ксении скользнуло недоумение. — Но в чем?

— Хотя бы в том, чтобы принести мир в Лютению.

— А там неспокойно?

Теперь пришел черед удивиться мистеру Донингтону.

— Я был уверен, ее величество королева вам сообщила об этом.

— Да, все именно так, вы не ошиблись, но я… смутно представляю себе… что происходит… — Ксения приложила руку ко лбу и слегка опустила ресницы, мысленно вообразив подле себя Джоанну, наблюдающую за ней.

— В студенческой и рабочей среде — одна за другой манифестации. Народ взбудоражен, — нейтрально проговорил Сомерсет Донингтон. Он несколько поколебался, однако затем последовало открытое заявление: — Если потерять над всем этим контроль, это может стать угрозой монархии.

Бах!

— Должна ли я понимать вас так, мистер Донингтон, что король будет вынужден отречься от престола? — на одном выдохе произнесла Ксения, сама не слыша себя — так ей было страшно. Шутка ли — она ведет с дипломатом политический диалог!

— Боюсь, подобного нет пока в моих мыслях, — поспешно ответил мистер Донингтон. — И, если вообразить себе такого рода катастрофу, Великобритания будет ввергнута в беды немалые.

Он пристально посмотрел на Ксению:

— Вот почему, ваше королевское высочество, всего, что хотя бы отдаленно может иметь отношение к подобной национальной трагедии, надо будет избежать — чего бы это ни стоило.

— Понимаю, — сдержанно молвила Ксения, потуже стягивая на груди концы шали. — И благодарю вас, мистер Донингтон, что были со мной столь откровенны. Я вам чрезвычайно признательна.

— Если я поведал вам что-либо, что обеспокоило ваше королевское высочество, прошу меня извинить.

— Я всего лишь просила вас не таить от меня правды, — обворожительно улыбнулась ему Ксения — кажется, так улыбаются принцессы своим высокородным подданным? — И рада, что вы говорили со мною открыто.

— Вы очень любезны, — элегантно склонил ровную спину в поклоне дипломат Донингтон.

Позже, обдумывая такой непростой для себя разговор, Ксения ужаснулась. Ведь что получается? Это было бы настоящей трагедией: для короля — потерять трон, а для Лютении — потерять независимость. Мать рассказывала ей о династии — предыдущий король был дружен с ее дедом. И еще мама ей говорила, что из всех балканских стран Лютения, по ее мнению, — красивейшая.

— Там высокие горы, покрытые снегом, — вспоминала она. — И есть долины, где текут реки. Земля — плодородная, а у людей счастливые лица…

Это было совсем не то, что Сербия, которая, как она знала, не понравилась ее матери, или неуютная Босния, с ее мрачным народом и малосъедобной пищей.

Как жаль, что она тогда не расспросила маму поподробнее о Лютении! И все же за то короткое время, что она там пробудет, она сделает все возможное, чтобы понять, что происходит в этой стране, и предупредить Джоанну.

Во время остановки в Вене Ксении страстно хотелось увидеть прекрасную императрицу, которой все восхищались, но которая, по рассказам, жизнь вела жалкую и несчастливую — в суровом дворце Габсбургов, притесняемая грозной свекровью. В мыслях об императрице Ксения вдруг поняла: она же ровным счетом ничего не знает о родителях Иствана! И при первой возможности исподволь подвела разговор с Гиюлой к обсуждению королевы-матери.

— Мадам, а не окажете ли вы мне такую любезность, не расскажете ли о матери короля Иствана! — попросила она, когда та упомянула ее в рассуждении о наследуемых чертах характера.

— О, жаль, что вы не были с ней знакомы, ваше высочество, — пылко подхватила тему фрейлина. — Она была очень, очень мила! И приятна в общении.

«Была»! Вот, значит, что! Значит, мать короля умерла… А сам он, оказывается, рос единственным ребенком в семье.

— Это очень печально — расти одиноким, без братьев и без сестер, — грустно заключила мадам Гиюла, заканчивая свой короткий рассказ, — так что вся страна лелеет надежду, что семья молодого короля будет большая.

Проговорила — и спохватилась: что скажет принцесса? Не выразит ли неудовольствие неуместным вмешательством в королевскую жизнь подобными замечаниями?

— Я тоже поняла, что быть единственным ребенком в семье не очень-то весело, — утешила ее Ксения.

— Уверена, так и есть, ваше высочество! — с видимым облегчением закивала Гиюла. — Но в Лютении вам будет прекрасно! Все будут стараться развлечь вас, чтобы вы себя чувствовали как дома.

Разговоров о ситуации в стране Ксения старательно избегала. Когда же они достигли Вены, мистер Донингтон с ними распрощался, а на его место заступил граф Гаспар Хорват — поскольку принцесса была вызвана из Англии внезапно, король Истван не смог своевременно прислать в Лондон министра иностранных дел для сопровождения будущей супруги, как того требовал протокол. Граф Гаспар оказался ближе.

Он ждал их в королевском поезде, и мистер Донингтон передал подопечную из рук в руки — как дипломатический пакет, усмехнулась про себя Ксения.

Поначалу ее больше заинтересовал поезд, нежели граф Гаспар Хорват.

Из рассказов матери она знала, что у королевы Виктории был специальный состав, в котором она разъезжала, и как только железнодорожная сеть разрослась по Европе, многие монархи один за другим начали обзаводиться по ее почину такими же.

Поезд короля Иствана напомнил Ксении игрушечный: белый, с королевским гербом на боковых стенках вагонов, персонал в бело-золотой униформе.

В поезде были гостиная, утопающая в цветах, и несколько вагонов для свиты.

Прощаясь с мистером Донингтоном, Ксения от души поблагодарила его за заботу. А граф Гаспар в разговоре с ней начал с того, что стал в красках расписывать, сколь сильно встревожились и король, и все при дворе в Мольнаре, узнав об аварии, в которую она угодила.

— Да, было ужасно страшно, — с готовностью ответила Ксения. — Но мне повезло. Я ничего себе не повредила, хотя иногда замечаю, что чего-то не помню, а должна бы отлично знать.

— Этого можно было ожидать, ваше высочество, но вскоре это пройдет, вы почувствуете себя лучше. Да и мы уже недалеко от Лютении.

— Надеюсь, вы правы относительно моего самочувствия, — вздохнула Ксения. И, дождавшись удобного момента, ввернула в продолжившийся разговор об аварии реплику: — До меня дошел слух, граф, — или все это досужие домыслы? — что в столице наблюдаются немалые беспорядки…

Ей показалось — взгляд графа остро зацепил ее, словно он хотел немедленно знать: насколько хорошо она информирована? Что еще ей известно?

Лет графу Гаспару Хорвату было около сорока пяти, но волосы его были седы. Он был строен, подтянут, и, несомненно, как заключила Ксения, он был спортсмен и неплохой наездник — при том, что много времени проводил в составе королевской свиты.

— Лютенийцы, — говаривала ей некогда мать, — все, как один, отличные наездники. Это свойство венгерской крови!

Как-то миссис Сандон тихо промолвила, будто вслух размышляя:

— Как мне хотелось бы, чтобы папа купил себе настоящую верховую лошадь. И тебе — такую, как те, что были у меня в детстве и юности…

Ксения ее услышала и звонко ответила:

— Обо мне не переживай, мама! А папа… Нам так повезло, мама! Фермеры благоволят к папе и разрешают ему ездить на их лошадях! Он так прекрасно за ними ухаживает! Они его тоже любят.

— Да, твой отец — отличный наездник, — улыбнулась ей мать. — Собственно, он талантлив во всем, но…

Она помедлила. И Ксения ее поддразнила:

— Мне уже начинает казаться, мама, что на Балканах не найдется наездника лучше!

— Это другое, — быстро ответила мать. — Венгры, словийцы и лютенийцы почти всю жизнь проводят в седле, и я тоже скакала верхом с самого детства, с трех лет.

— Тебе сильно этого не хватает сейчас, мамочка? — нежно озаботилась Ксения.

— Иногда мне снится, что я галопом несусь по степи, — призналась ей мать. — Но ручаюсь, теперь мне нравится заниматься своим домом, шить на соседей… Очень нравится! Мне нравится наш уют, то, что тебе и папе у нас хорошо…

Повзрослев, Ксения ее раскусила: мать ее, как ни боролась с собой, не могла скрыть того огонька в глазах, какой вспыхивал в них, когда она видела красивую лошадь или наблюдала за верховой ездой.

Когда они были наедине, миссис Сандон часто описывала дочери конные трюки, наблюдаемые ею в детстве, рассказывала, как словийцы объезжали диких коней… Особый рассказ матери был о конюшне ее отца — знатока лошадей, державшего у себя экземпляры только элитных пород. Вот что вспомнилось Ксении, пока граф Гаспар Хорват готовился дать ей ответ. И ответ был таков:

— В Мольнаре… ваше высочество… имеют место небольшие волнения. Очень небольшие. Но я уверен, необходимо просто отвлечь народ от этих… преимущественно воображаемых!.. проблем, чтобы о них побыстрее забыли.

Так вот почему Джоанна была столь спешно вытребована в Лютению! Для отвлечения народа от политических дел!

И коли принцесса отсутствовала в Лютении со времени оглашения ее помолвки, то по ее приезде наверняка начнутся нескончаемые приемы, увеселения и, возможно, будет дан большой бал. В предвкушении побывать на настоящем королевском балу Ксения вместе со страхом ощутила легкое щекотание под ложечкой. Мать не скупилась на описание королевских приемов, но для Ксении это были только рассказы — а сейчас, вероятно, она все увидит воочию и примет участие в торжествах. Ей захотелось в нетерпении попрыгать на одном месте, как в детстве.

В Дувре она была ошеломлена количеством багажа, который Джоанна везла с собой. Во время крушения поезда он остался цел и невредим — вагон устоял на колесах, — и теперь большие кожаные чемоданы были перенесены в королевский состав. Когда же Ксения увидала содержимое чемоданов, она попросту онемела. Там были платья, каких она и не мечтала увидеть — не то чтобы надеть. К ним страшно было притронуться, коснуться их даже кончиком пальца — такой благородной была их ткань, такими немыслимо прекрасными были на них кружева и отделка.

Следует быть очень, очень осторожной, напомнила она себе. Но так восхитительно было видеть свое отражение в зеркале — и знать, что фея из волшебной сказки, заключенная в зеркальную раму, — это она, Ксения, «ее высочество», и это вокруг нее колышется и трепещет дивное облако нежного шелка!

Цвета платьев чудесно оттеняли огненный цвет волос и Джоанны, и Ксении: все оттенки голубого, обширная гамма травянисто-зеленого, мягко-коричневого, жемчужно-серого…

Единственное отличие во внешности сестер состояло в том, что кожа Ксении была чуть светлее и бархатистее, чем у Джоанны, однако наряды одинаково шли обеим.

В чемоданах были не только платья. Была и впечатляющих размеров шкатулка с драгоценностями. Драгоценности были, скорее всего, фамильные, и ими украшали себя еще бабушки матерей Джоанны и Ксении.

Ксения едва сдержала вскрик, потрясенная их необычайным великолепием, когда мадам Гиюла открыла шкатулку, дабы предложить принцессе выбрать себе брошь, браслет или ожерелье с серьгами.

— Как хорошо, — щебетала счастливая фрейлина, — что за шкатулку отвечаю я и что вагон уцелел! Если бы драгоценности пропали, вот это была бы трагедия! Вы только представьте себе! Это удача, да-да, это большая удача, что шкатулкой ведаю я!

— Да, совершенно верно, трагедия, — задумчиво и несколько невпопад пробормотала Ксения, разглядывая жемчужные ожерелья с бриллиантами и к ним браслеты — в соседнем отделении ящичка. Она гладила пальцами камешки и цепочки, брала в руки и подставляла под солнечные лучи взблескивающие разноцветными искрами камни. Немыслимая красота… сказочная…

— Ах, ну как же все-таки мне повезло! — не умолкала мадам Гиюла. — Все украшения целы, ни одно не повреждено! Вы только подумайте!

Ксения не могла не улыбнуться, стоя вполоборота к фрейлине и пряча лицо, делая вид, что роется в ящичке. С каждой минутой, приближающей их к Лютении, железнодорожное происшествие приобретало в воображении мадам Гиюлы все больший и больший масштаб. Несомненно, придворная дама готовится взять на себя роль героини, каковую сыграет для благодарной аудитории по прибытии, и, вне всякого сомнения, пылкий рассказ о ее травматическом опыте будет иметь беспримерный успех, решила про себя Ксения.

Но что по-настоящему было удачей, так это то, что бдительность мадам Гиюлы в это время, пока она предвкушала блеснуть жертвой, отступила на задний план и мирно спала, и Ксения несколько раз опасливо взглядывала на нее, совершая одну за другой оплошности в обращении с драгоценностями: что куда приколоть, как застегнуть… Было бы по меньшей мере странно объяснять фрейлине, что принцесса делает это впервые. Совершив над собой усилие — непривычно было надевать на себя драгоценности, — Ксения положилась на ловкие пальцы помощницы, и та с особенным удовольствием застегнула ей сзади на шее колье.

Королевский поезд шел быстро. Колеса бодро постукивали, пейзаж за окном постепенно менялся. Но в любом случае от Вены до Лютении были еще добрые сутки пути. Когда они проезжали Австрию, Ксения завороженно припала к окну, любуясь окрестными видами, не в силах отвлечься на что-то другое, даже на драгоценности. Боже, она сейчас почти уже там, куда влекло ее постоянно, — на родине матери, где она почти не надеялась побывать — разве что прибегнув к жесткой экономии, в качестве полунищей паломницы.

И вот ей прислуживают среди всей этой роскоши, и она едет туда, где выросла ее мама, и что ни день, Ксения видит себя в зеркале красивее, чем за всю предыдущую жизнь, — невероятное колдовство. Она даже тайком от мадам Гиюлы постучала по стенке вагона: не тыква? Вагон не был тыквой… А вот она была Золушкой — этот блистающий мир для нее скоро померкнет, и ее место в нем займет кузина, почти насильно толкнувшая ее в это неведомое и восхитительное приключение. Где-то она сейчас, ее сестрица Джоанна? Вместе с любимым? Ксения невольно представила себя в объятиях мужчины — и покраснела. Прочь, прочь коварные мысли! Она вновь взглянула в окно.

Они преодолели горный перевал, затем пересекли мост над широкой рекой и теперь были уже в часе пути от лютенийской границы. Ох… ей придется там выходить, отвечать на вопросы, что-то самой говорить… Подумав минуту, она попросила мадам Гиюлу пригласить к себе графа Гаспара.

— Будьте так любезны, — робко начала она, внезапно испытав легкий приступ удушья, — напомните мне протокол….

— Вам нечего тревожиться, ваше высочество, — ответил граф, видимо, удивленный ее взволнованным тоном. — Вы всего лишь получите приветствие от мэра, и к нам присоединится министр иностранных дел. Вы знаете мистера Миклоса Дудича.

Ксения приложила руку ко лбу, прикрыла глаза.

— Это должно показаться… странным, граф, даже… невероятным, — очень медленно, запинаясь, проговорила она, — но после аварии я с трудом… вспоминаю некоторых людей. Не расскажите ли вы мне… о мистере Дудиче?

— Вы сразу его узнаете, когда увидите, — заверил Ксению граф Гаспар Хорват. — Это же мистер Дудич организовал объявление о вашей с его величеством помолвке, когда встречался с вашим дедом в Словии!

— Да-да, конечно, — пролепетала Ксения. — Как глупо. Эти провалы в памяти… они так пугают меня… и угнетают. Я не привыкла к такой беспомощности…

— Смею вас заверить, ваше высочество, это довольно обычная вещь, — утешил ее граф Гаспар. — Помню, со мной однажды приключилось сотрясение мозга — контузия: я упал с лошади. Я тогда потерял память на две недели.

— Тогда вы должны понимать, как глупо я себя чувствую, — слабо улыбнулась ему Ксения. — Так что, пожалуйста, если вас не затруднит, помогите мне, если я запамятую какие-либо правила этикета в Мольнаре. Полагаю, его величество очень радеет об их соблюдении.

Лицо графа Гаспара Хорвата отчетливо отразило скепсис.

— Честно говоря, мэм, я бы желал, чтобы его величество радел о таких вещах больше.

— Да? — спросила Ксения с искренним удивлением. — Но мадам Гиюла…

Граф Гаспар усмехнулся. Но было видно, что он с удовольствием огласил бы гостиную раскатистым смехом.

— Мадам Гиюла — одна из тех личностей, ваше высочество, что всегда и всё склонны преувеличивать. Они в постоянном беспокойстве, то ли и так ли они делают, правильно ли поступают. Они думают, что от них ожидают чего-то большего, чем есть на самом деле. Может быть, это самонадеянность, а может быть, обычная неуверенность в себе. Этого я не знаю. Но то и другое вводит всех в замешательство.

— О, а я уже всерьез начала бояться, что совершу множество непоправимых ошибок или… что, наверное, еще хуже… на глазах у всех попаду впросак.

— Если когда-либо и случится нечто подобное, ваше высочество, любой лютениец, начиная с короля и заканчивая нижайшим его подданным, этого не заметит — и в душе вас простит, — торжественно провозгласил граф Гаспар Хорват. В глазах его явственно прочитывалось восхищение особой, к которой обращена его речь.

— Надеюсь, вы знаете, что говорите, — кротко ответила ему Ксения, правда, с сомнением в голосе.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы подсказать вам, что от вас ожидается, — проговорил граф Гаспар. — Но лютенийцы, из тех, с кем вы встречались у вас на родине, все, как один, утверждают: вы так уверены в себе и безупречны в любых обстоятельствах… Такими бывают дамы годами десятью старше… Поэтому для ваших переживаний нет поводов, смею заверить вас, ваше высочество!

Ксения почувствовала, как екнуло ее сердце. Вот оно! То, чего она так боится: раздвоения образа в глазах подданных. Вот! Их с Джоанной уже сравнивают, не ведая о подлоге!

На ничего не подозревающих лютенийцев и в особенности на их короля она, Ксения, отнюдь не произведет впечатления безупречной, уверенной светскости! Ей оставалось лишь горячо молиться, чтобы вконец не опростоволоситься. О, но тогда она подведет Джоанну! Тяжелые мысли метались в ее голове, не давая покоя душе и сердцу.

Однако же на границе она прошла сквозь суровые испытания с честью, она должна была это признать. Затем высокие особы — и Ксения в их числе — прибыли в столицу Лютении Мольнар.

Ей предстояла встреча с королем. Что может придать уверенность женщине? Конечно же, платье, в какое она одета. Эта истина справедлива для любых государств в любую эпоху и для любых слоев общества. Ксении придало немного уверенности то, что незадолго до прибытия она надела одно из самых красивых платьев Джоанны — бледно-зеленое, цвета распускающихся весенних почек. Дополняла наряд элегантная шляпка, украшенная весенними же цветами.

Одевшись при помощи мадам Гиюлы, Ксения взглянула на себя в зеркало. Как же ей захотелось, чтобы сейчас ее увидела мама! Только теперь она поняла, почему миссис Сандон так сожалела, что ее дочь не носит таких платьев, какие носила она когда-то. Наверное, скучно все время наряжаться и наряжаться, всегда пыталась утешать себя Ксения.

Но сейчас она поняла: ей никогда не наскучит быть одетой вот так, как сейчас, и знать доподлинно — она невероятно красива.

— Мы почти прибыли, ваше высочество, — прерывающимся от волнения голосом пропищала мадам Гиюла от двери.

Глядя на свое отражение в зеркале, Ксения увидела, что внешность ее вопиет: эта роскошно одетая молодая особа близка к обмороку. И почувствовала, как похолодели ее ладони и ступни ног. Колени подкашивались и дрожали. Она изо всех сил старалась казаться уверенной и сохранять осанку. Зацепившись глазами за свое отражение, она вздернула подбородок, повела бровью, сделала глубокий вдох.

Нет-нет, все в порядке. Король подумает, что она — это Джоанна, уговаривала она себя, как школьная учительница наставляет безнадежного ученика.

Граф Гаспар ей «напомнил», что, когда они прибудут на место, король, ожидающий их на вокзале, должен будет сразу же войти к ней в вагон, и они какое-то время пробудут наедине.

С ними не будет ни мадам Гиюлы, ни графа Гаспара Хорвата, ни министра иностранных дел, которого она уже горячо поприветствовала. А занавески на окнах вагона плотно задернут, чтобы назойливые взгляды не тревожили встречу жениха и невесты.

Входя в освещенную несколькими лампами вагонную гостиную, Ксения вдруг обмерла: Боже праведный, а не должен ли король поцеловать ее? Они ведь обручены… а жених и невеста должны целовать друг друга!

Ксения никогда ни с кем не целовалась. Это Джоанна поднаторела в таких вещах, как и в других, с подступающим к горлу негодованием подумала вдруг Ксения. И вот теперь по ее милости… Тут-то король и заметит подмену! Не может быть, чтобы не заметил! Так не бывает между любящими. Стоп. Между любящими! А они? Джоанна и король договорились идти каждый своим путем после свадьбы! Так что… Вряд ли король будет сейчас вести себя напористо против ее воли. А уж она не даст ему повода…

Эта мысль несколько утешала. В то же время, пока поезд медленно подъезжал к перрону и до Ксении донеслись первые звуки приветствий, а затем и оркестра, она почувствовала, что дрожит.

— Я буду неподалеку, ваше высочество! Я должна поприветствовать его величество, — засуетилась мадам Гиюла. — Нужно ли вам еще что-нибудь?

— Нет, спасибо, не беспокойтесь, — как можно более ровным голосом ответила Ксения.

Она неподвижно сидела на краешке кресла, и граф Гаспар Хорват взглянул на нее с тревогой.

— С вами все хорошо, ваше высочество? — озабоченно спросил он. — Не желаете ли стакан воды или бокал вина, может быть? Я вполне понимаю, что любая церемония должна вызывать напряжение после всего, что вы перенесли по пути сюда.

— Нет, со мной все в порядке, благодарю вас, граф, — с усилием выдавила из себя Ксения.

Это прозвучало не слишком уверенно, но чтобы сказать что-то еще, у нее уже не было времени.

Поезд остановился. Граф Гаспар Хорват, а за ним и министр иностранных дел, не мешкая, поднялись со своих мест и покинули вагон.

Снова послышались приветственные возгласы и звуки музыки, затем голоса, означавшие, что король приветствовал тех, кто сопровождал Ксению в поезде.

Она медленно поднялась. Сердце неприятно застучало в груди, и унять его не было сил.

«Веди себя непринужденно и уверенно, как отец вел себя с лошадью, усаживаясь в седло и беря в руки поводья, — почти шепотом диктовала себе Ксения программу действий. — Ну же! Ты хозяйка положения — ты Джоанна! Смелее!»

Для Джоанны все это ничего бы не значило — подумаешь, встреча с собственным женихом!

Дверь вагона открылась. И вошел он, король Лютении Истван.

Ксения много думала о нем, пытаясь выведать все, что было возможно, но она не ожидала, что король произведет на нее такое впечатление. Он не был похож ни на кого из молодых людей, кто встречался ей прежде. Ее глаза отказывались смотреть на что-то другое — можно сказать, она уставилась на монарха. А он застыл в дверях, устремив на нее взгляд, — в белом камзоле, покрытом орденами, темно-красных рейтузах и шляпе с пером. Он был темноволос. И еще прежде, чем он сделал движение в ее сторону, Ксения отметила про себя его грацию — мать включала ее в часть венгерского наследства, рассуждая о лучших качествах лютенийцев.

Но ее взгляд притягивало не это, а черты его лица и их выражение.

Он был красив, даже очень красив! Но она не наблюдала еще подобного выражения цинизма и надменного равнодушия. Казалось, он насмехается в душе над всеми и каждым.

И все же его темные глаза странно пронизывали. У нее было ощущение, будто он искал что-то скрытое за ее внешностью — и не находил.

Он подошел к ней. Она вспомнила, что должна присесть в реверансе.

Как только она это сделала, он взял ее руку. Ее ледяные пальцы трепетали, дрожа.

— Добро пожаловать в Лютению, Ксения, — проговорил король, жених ее кузины Джоанны и в данный момент по стечению обстоятельств ее жених. — Мне было чрезвычайно прискорбно услышать обо всем том неприятном, что вам пришлось пережить перед тем, как вы покинули берег Англии…

Поднимаясь из реверанса, она взглянула на него снизу вверх. Затем, почувствовав, что скована больше, чем ожидала, сверкнула глазами и отвернулась.

— Мне… очень… повезло… что я… уцелела, — старательно выстроила она свою первую фразу, обращенную к королю, монарху — кто может быть выше в среде аристократии?

— Граф Гаспар Хорват мне поведал, что вы какое-то время пробыли без сознания. Должно быть, удар по голове?..

Еще раз напомнив себе для уверенности, что это оправдает любую странность в ее поведении, она ответила:

— Со мной теперь… все в порядке… по крайней мере… я так думаю.

Король отпустил ее руку.

— Должен ли я сказать, что, вопреки всем волнениям и несчастьям, выглядите вы ослепительно? Ваше платье… и эта шляпка… о, вы проявили отменный вкус!

— Благодарю вас…

Несмотря на внутренние увещевания, Ксения не могла не залиться краской смущения от кончиков ушей до середины груди. И вдруг согрелась, перестала дрожать.

Не то чтобы она не привыкла к комплиментам — их за свою жизнь она наслушалась вдосталь. Однако король смотрел на нее таким необычным взглядом, и голос его был значительно более низким, чем она ожидала… И что-то в его голосе вызывало в ней ощущение, будто все, что он говорит, вливается ей в самое сердце.

— Что ж, мы оставались здесь достаточно долго, чтобы удовлетворить сентиментальную тягу простого народа к проявлениям романтичности, — внезапно проговорил король совсем другим тоном. — Вы готовы выйти отсюда и предстать перед публикой?

Произнес он это в манере, настолько отличной от той, в какой говорил минутой раньше, что Ксения подняла на него удивленный взгляд. Летели секунды, она молчала. Затем, спохватившись, что он ждет, что она скажет, скороговоркой пролепетала, опустив глаза:

— Да… разумеется. Я… готова. Вполне.

Король отворил дверь.

В гостиную быстро вошли мадам Гиюла и граф Гаспар Хорват.

— Давайте поторопимся, Хорват, — резко бросил король. — Надеюсь, солдат на дороге достаточно.

Ксения услышала эти слова, но не расслышала ответ графа. Она не стала допытываться, что это все означает, — король явно был не в лучшем расположении духа, а раздражать его еще больше ей не хотелось.

Они ступили на платформу, почетный караул вытянулся по команде «смирно», оркестр грянул национальный гимн, и гвардейцы стояли на красной дорожке, пока музыка не отзвучала.

Из вокзальной толпы доносились приветственные возгласы, но Ксения понимала: все это специально приглашенные сановные гости. Ей представили нескольких важных государственных лиц. Затем они вместе двинулись сквозь караул к ожидающей их у вокзала карете.

Ксения и король должны были ехать вдвоем в открытом ландо, которое везли шесть лошадей серой масти. Три лошади из упряжки несли на себе форейторов в богатой золотой униформе. Вспомнив рассказы матери о том, как та вела себя дома в Словии, Ксения помахала рукой толпе и улыбнулась.

Ее мать однажды сказала:

— Твоя бабушка считала улыбку простонародной и недостойной аристократки, и мой отец тоже, но Доротина и я всегда улыбались и махали рукой собравшимся ради нас людям. Мы чувствовали, что, если нам в толпе не улыбаются, что-то идет не так.

— Уверена, тебя они любили, мама! — ответила ей тогда Ксения.

— Доротина и я думали так же, — ответила миссис Сандон, — но иногда я себя спрашивала: а не должны ли августейшие особы вроде нас давать простым людям нечто большее? Народ делает для нас так много, и мы, наверное, могли бы помочь им множеством разных способов. Улыбка — скудная награда за службу длиною в жизнь.

Мать говорила очень серьезно, но в тот момент Ксения не поняла до конца смысл ее слов и не стала над ним раздумывать.

Теперь она вспомнила эти слова и улыбнулась, и помахала рукой — так, как, по ее разумению, должны это делать принцессы. Ей показалось, толпе ее жест и улыбка пришлись по душе.

Король не стал утруждать себя какой-либо реакцией на происходящее. Он откинулся на спинку сиденья, и вся его поза свидетельствовала, что церемония ему наскучила.

Ксении трудно было оторвать глаза от толпы и смотреть на дома, мимо которых они проезжали, но она успела заметить, что деревья вдоль дороги стоят все в цвету.

— Как красиво! — не удержалась она от восторженного восклицания.

— Красиво? — переспросил король. — Как я должен вас понимать? Не ваши ли это слова, что страна моя так мала и так незначительна, что, будь у вас выбор, вы предпочли бы Францию или Англию?

Ксения ничего не ответила, но задумалась. Странно… Как Джоанна может быть столь высокомерной по отношению к стране, которой ей предстоит править?

Кортеж свернул с площади, полной людей, на другую дорогу.

Приветственный шум затих, движение лошадей убыстрилось.

Все еще взмахивая то вправо, то влево рукой и улыбаясь, Ксения не сразу заметила, что на них смотрят теперь угрюмые лица, а люди вокруг — молчат. Некоторые держат плакаты. Поначалу она не могла прочесть надписи. Затем самые крупные бросились ей в глаза: «Угнетенные и презренные!» И еще: «Требуем справедливости!»

На приветственные жесты Ксении уже никто не отвечал, и она бессильно уронила руку на колено.

— Что случилось? — тревожно спросила она короля. — Кто все эти люди?

— Кучка бунтующих студентов, не более, — последовал равнодушный ответ. — Право же, они не стоят вашего внимания.

Едва он это проговорил, раздался оглушительный свист. И следом — крики и вопли, совершенно очевидно, оскорбительного характера.

Кучер стеганул лошадей, и они припустили быстрее.

Но враждебная атмосфера по обе стороны ландо, казалось, сгущалась. Ксении стало не по себе.

Ей припомнились слышанные ею когда-то в детстве мрачные разговоры про уничтожение аристократии, про анархистов, бросающих бомбы в монархов и в их ни в чем не повинных родных. Неужели все эти люди с плакатами — борцы против высшего света, против богатых… против Джоанны — и против нее, сейчас? Все это было так страшно и так неожиданно, что она бессознательно схватила за руку сидящего рядом мужчину — Иствана, короля.

— А они… не… причинят нам… вреда? — с детски подкупающей дрожью в голосе спросила она.

Король посмотрел на нее с нескрываемым удивлением:

— Да они просто пытаются показать себя! Им нравится устраивать все эти беспорядки! Им кажется, что они что-то значат, что они сильны, но это просто уличная потеха. Я должен был предупредить вас, что подобное может случиться по пути следования во дворец.

Слишком поздно Ксения вспомнила то, что мать всегда говорила ей: особы королевской крови никогда не показывают своего страха. Ей часто рассказывали истории о том, как храбро вели себя короли и королевы, даже когда бомбы задевали их кареты и лошади погибали от взрывов на их глазах.

Простолюдинка ты и есть простолюдинка, попеняла себе Ксения. Струсила! Никакая истинно высокородная особа не стала бы трястись как осиновый лист из-за какого-то там свиста на улице…

И продолжала сидеть, изо всех сил вцепившись в мужскую руку.

Через несколько секунд шумящая толпа осталась далеко позади, и снова раздались радостные возгласы и появились люди, приветственно машущие им руками, — в основном женщины и дети.

Затем, прямо впереди, на холме, перед ними предстал дворец. К нему вела широкая улица, обсаженная коридором цветущих деревьев. О! Что это был за дворец! Как в ее детских мечтах, когда девочки рисуют принцесс в бальных платьях, кареты и замки. Этот дворец впечатлял красотой форм, его украшали башенки, шпили и ажурная вязь лепнины. Его позолоченные ворота из кованого железа призывно блестели. Это был воплощенный образ королевского замка из ее детских грез.

От охватившего ее в один миг восторга Ксения прижала руки к вспыхнувшим румянцем щекам. Забыв и про страх, и про свою роль королевской особы, гордо приветствующей подданных, она, сияя глазами, обернула счастливое лицо к королю:

— Он изумительный! У меня даже нет подходящих слов! Настоящий королевский дворец! Он создан для счастья, и он прекрасен, как вся ваша страна!

Она взглянула в сторону горизонта. Его закрывали горы. На их вершинах кое-где лежал снег, добавляя пейзажу ярких светлых мазков.

— Как все чудесно! — звонким голосом воскликнула Ксения. — Чудесно, чудесно, чудесно! Как можно не быть здесь счастливым?

— Вы думаете, что будете здесь счастливы? — прохладно и отчужденно осведомился монарх.

Ей словно плеснули в лицо холодной водой.

Ах… Что же она наделала, что натворила?! Она была Ксенией — и только ею! Каждой своей клеточкой она была Ксенией, самой собой и говорила о своих чувствах и впечатлениях, абсолютно забыв, что она, подставная принцесса, должна играть роль Джоанны. А та должна все говорить и делать иначе!

3

Когда они подъехали ко дворцу, его стены окружала многочисленная толпа, но, подняв руку в приветственном жесте, Ксения увидела, что ей ответили лишь двое или трое из всех собравшихся. Большинство, в основном мужчины, стояли с недобрыми хмурыми лицами. В руках у некоторых из мужчин было оружие.

Она не имела возможности начать расспрашивать короля о том, чего хотят эти люди: в следующий момент она и ее жених уже входили в позолоченные ворота, охраняемые солдатами. Казалось, солдат в воротах и во дворе, на парадной лестнице, слишком много — очень нарядных в красных мундирах и темно-голубых рейтузах. Но самое броское зрелище являли собой офицеры — с золотыми эполетами и медалями.

Ксения и король поднялись по устланным красной ковровой дорожкой ступеням и вошли в вестибюль. Как же он был красив, этот дворцовый холл… Она в таких помещениях еще не бывала! Вестибюль был весь белый, с позолоченными колоннами в коринфском стиле: с украшениями кругом по верху и низу. Потолок был сплошь расписан рисунками на античные темы. Интерьер дополняли скульптурные изображения античных героев, причем герои демонстрировали не только свои качества согласно мифам, но и мастерство своих скульпторов.

Ксения повертела вокруг головой, жадно схватывая детали убранства этого восхитительного места, однако на то, чтобы подробно все разглядеть, времени не было, так как чиновники сразу же сопроводили их по широкому коридору в просторный зал для приемов.

Это зрелище поначалу также погрузило ее в культурный транс, и в первые секунды Ксения вычленила из обстановки лишь огромные хрустальные люстры, многократно отраженные в зеркалах по обе стороны длинного зала.

Пока она и король перемещались сквозь плотное собрание придворных к возвышению в дальнем конце зала, где были установлены два золоченых трона, в ее мозгу мелькнула мысль: а ведь план помещения скопирован с Зеркального зала в Версале — она видела соответствующую иллюстрацию в одной книге у миссис Беркли, когда та в очередной раз попросила ей почитать! Надо отдать должное миссис Беркли — читать эта дама любила, но особенно любила, когда ей читали вслух. Ксения с этим отлично справлялась: голос у нее был мягкий, речь отчетливая, интонации выразительные, читала она с удовольствием, так что это занятие было единственным, когда миссис Беркли не делала Ксении замечаний. За тот период, пока Ксения прожила в компаньонках у миссис Беркли, она начиталась изрядно — и художественных произведений, и книг по истории и искусству. И как же занимательно и приятно ей было сейчас обнаруживать и саму красоту, и то, что она ее узнает!

Она была бы рада смотреть и смотреть на все, что ее окружает, но перед ней мелькали все новые и новые лица, ей представляли все новых придворных, и думать о чем-то еще, кроме того, чтобы всех их запомнить, она не могла.

Прежде всего там было несколько пожилых родственников короля, съехавшихся во дворец, дабы всячески ее опекать, а также члены правительства. Вот их она должна была запомнить в первую очередь.

Премьер-министр был немолодым уже человеком, с седой головой, и вся повадка его и выражение лица подсказывали Ксении: он — та сила, с которой нужно считаться. Он был немногословен, представляя членов правительства, одного за другим, но, что называется, держал внимание на себе — крупный мужчина с намечающимся вторым подбородком и выпирающим «пивным» животом. Он смотрел на нее каким-то особым взглядом, от которого Ксении сделалось не по себе: взгляд был тяжелый, немигающий.

И Ксения почувствовала, что ее здесь не просто встречают — ее откровенно разглядывают: оценивающе, словно бы резюмируя для себя, полезна она будет этим сановным лицам или нет.

Впрочем, не слишком ли она мнительна?

В Лютении, как и в других маленьких государствах, настоящей, реальной властью оставался монарх, и только в исключительных случаях правительство могло не признать его решение обязательным к исполнению.

Однако Ксении нужно было познакомиться с таким количеством новых для нее лиц, что уже спустя немногим более четверти часа она почувствовала, что этот человеческий калейдоскоп ее одурманивает, она перестает различать людей и едва отвечает на их приветствия — надеясь все же, что ее благодарственные ответы звучат до известной степени связно и внятно.

Едва они вошли в зал, на нее напал такой ступор, что она была не в состоянии что-либо произнести. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю.

Да, но ведь все считают ее Джоанной — значит, видят не в первый раз! И что всегда говорила ей мать? Она говорила следующее:

— Застенчивость эгоистична. Она означает, что ты думаешь исключительно о себе. Думай о других людях — и об их проблемах, а не о своих собственных.

Ксения вняла этим давним и мудрым наставлениям, столь вовремя всплывшим в ее мозгу сейчас, — так что, когда прием закончился и гости зааплодировали, хотя это и был сдержанный и полный достоинства акт проявления вежливости, она почувствовала, что преуспела, что все же на высоте.

Далее последовало новое испытание. Покинув по окончании церемонии зал для приемов, она и король стали подниматься по ступенькам, как она догадалась, в их личные апартаменты. Ей приходилось постоянно держать в сознании и вести себя так, будто она не впервые в Лютении.

— Вот, взгляните! Эти комнаты обставлены и оформлены заново! — словно бы продолжая давний их спор, проговорил король, распахивая перед нею дверь одной из комнат. — Надеюсь, это вам придется по вкусу.

Однако тон короля выдавал его безоговорочную уверенность, что и новая обстановка опять не понравится его невесте! Но что? Что там было раньше? На всякий случай Ксения поднесла руку ко лбу, готовясь сыграть спасительную амнезию.

Но едва они ступили в гостиную, Ксения мгновенно определила ее французский дух — с приставными столиками в стиле Людовика XIV, с зеркалами… Забыв про амнезию, она осмотрелась — с восхищением, молча, благоговейно. Придерживаться определенных стилей стало немодно, но выбирать из прежнего значило иметь большой выбор: прежние века давали множество образцов, как сделать вид комнаты изысканным и уютным. Тут Ксения заметила вельвет, новую ткань для обивки мебели. Но общий стиль здесь был выдержан.

— Рококо! — тихо уронила она. — Причудливость линий, орнаментальные украшения, обилие мелких изящных деталей… — цитировала она строчки искусствоведческого талмуда из домашней библиотеки миссис Беркли.

А ее мать миссис Сандон прихватила с собой в изгнание каталог дорогих дворцовых вещей — на память. Но каталог пригодился в качестве отличного учебного подспорья, когда начала подрастать ее дочь. Среди многого прочего он содержал описание включенных в него образцов старинной мебели из словийского дворца. Мать не только описывала эту мебель Ксении, но и рассказывала о различных исторических эпохах, когда эта мебель была изготовлена, какая была в те времена мода на какие виды предметов комнатной обстановки и какие предпочитались сорта древесины, типы обивки, другая отделка.

Было в каталоге и описание живописных полотен, развешанных по стенам комнат дворца в Словии — с уменьшенными изображениями картин. По ним мать рассказывала Ксении об искусстве и художественных направлениях. Теперь, в лютенийском дворце, Ксения многое узнавала — и видела какие-то из картин в натуральную величину, только отнюдь не подлинники, но их искусные копии. Особенно привлекали Ксению итальянские мастера — не только эпохи Возрождения, но и позднейших периодов. Передвигаясь внутри дворца, она заприметила знакомые ей картины — разумеется, копии. Но любила она также и вот это французское рококо — с его картинками из частной жизни, укромными сценками, а не исключительно монументальные полотна на сюжеты из древней истории или мифологии, какие бы высокие чувства они в ней ни вызывали.

— О, Фрагонар! «Качели»! — воскликнула она с жаром подле одного из полотен, подбегая к нему ближе, затем отходя снова — на положенное расстояние, откуда надо смотреть на живописное произведение, чтобы восприятие, как объясняла ей мать, было правильным.

Во все глаза смотрела она на знакомый ей по маленькой копии фривольный «садовый» шедевр художника XVIII века. Воссозданная там атмосфера любовной игры пробуждала игривые чувства: дама раскачивается на качелях, а за нею снизу, из цветущих кустов, наблюдает возлюбленный. С ножки дамы (ножка в белом чулке) слетела туфелька, они оба смеются, а вокруг царит буйство зелени, занимая все пространство картины — все оттенки зеленого. Цветовой центр сценки — платье женщины, облако ее взвихренных юбок приглушенного абрикосового оттенка. Но более всего Ксении нравились переливы красок, какими Фрагонар писал растительность — густую, неспокойную, клубящуюся — Ксения воспринимала ее как отражение бурлящих эмоций влюбленных.

— Это, кстати, одна из моих любимых, — негромко сообщил между тем король. — Мне показалось, в этой комнате она будет очень уместна, хотя — помню, вас не очень-то интересует живопись. Чтобы не сказать, вы к ней равнодушны…

— Не оторваться! — не слыша ни себя, ни короля, пробормотала одними губами Ксения, следуя взглядом за нежными линиями рисунка и отрешенно любуясь тонкой изящной палитрой художественного шедевра. Король бросил на нее удивленный взгляд, но она его не заметила. Он промолчал.

Другую стену комнаты украшала картина Буше.

— «Купание Дианы»! — воскликнула Ксения с еще большим воодушевлением. — Вам в живописи нравится Франция, XVIII век, верно? — не оборачиваясь, бросила она королю. Он продолжал молча и удивленно взирать на невесту — по всему было видно, что он немало обескуражен произошедшей с нею искусствоведческой метаморфозой.

— Вам нравится эта картина? — спросила Ксения. — Мне очень! Здесь такой чудесный рисунок! И Диану-охотницу художник изобразил на свой лад — обычно ее пишут как суровую, привычную к лишениям охотничьей жизни строгую амазонку! А здесь она скорее напоминает изнеженную одалиску, а вместе со служанкой их две, одна красивее другой. Посмотрите, какой на Диане жемчуг! Очень трудно поверить, что это она подстрелила и зайца, и птиц!

Об одалисках, присевших возле ручья обнаженными, Ксения, стоя рядом с королем, с мужчиной, рассуждала абсолютно бесстрашно, не видя повода для смущения: мать объяснила ей, что искусство — условно, а художественная нагота несводима к обнаженному телу человека в жизни. То же — и относительно античных скульптур.

Монарх молча кивал, оглушенный потоком художественных подробностей и рассуждений невесты о красоте женского тела на картине Буше и нарушении им традиций в изображении мифологической Дианы-охотницы.

Восторги умножились, когда Ксения обнаружила на приставных столиках французский фарфор: вазы, кубки и чаши, украшенные пасторальными сценками с рисунков того же Буше. Отметила она среди фарфоровых украшений и копии с фигурок Фальконе «Дети» — из белого фарфора.

— Как все чудесно! Продуманно! У вас тонкий изысканный вкус, ваше величество…

— Я рад, что вам нравится комната. Она ваша, для вас она и оформлялась, — неожиданно мягко проговорил король. — Но только боюсь, вы не можете провести здесь сейчас много времени. У вас есть время только на то, чтобы немного передохнуть, а потом с вами желает встретиться для важного разговора премьер-министр.

— Премьер-министр? — Ксения чуть не выронила из рук фарфоровую статуэтку. Этот надутый толстяк с немигающим взглядом?

— Он хочет вам объяснить, почему вас просили приехать сюда со столь стремительной спешностью, — как ни в чем не бывало объяснил ей король цель встречи, словно бы не заметив ее неловких манипуляций с фарфоровой безделушкой ценою в круглую сумму.

— Наверняка вы и сами можете мне об этом сказать? Зачем для этого нужен премьер-министр? — резонно заметила Ксения, ставя фигурку на место — от греха подальше.

Освободив руки и опустив их вдоль тела, она повернулась и открыто взглянула на короля. Ее взгляд наткнулся на циничное и скучающее выражение его лица…

Да что это с ним? То он вполне дружелюбен, а то вот такой — отталкивающий, замкнутый и холодный.

Отчего он такой?

Случайно встретившись с ним глазами через секунду, она почувствовала, что он смотрит на нее так же пристально и изучающе, как и она на него.

Но, видимо, это ей показалось. Потому что через пару минут их взаимного недоуменного созерцания он произнес ледяным тоном:

— Премьер-министр, как вам должно быть известно, нужен для соблюдения протокола. А вы, надеюсь, хорошо провели время в Англии?

— Это… это было… приятно, — заплетающимся языком пролепетала Ксения первое, что пришло ей в голову.

— Приятно?

В его устах вопрос прозвучал насмешливо.

— Наверняка ваш английский любовник должен был сделать ваш досуг не просто приятным, а восхитительным…

Ксения окаменела. Как он с ней разговаривает? Да как он смеет? Что он себе позволяет? Она задохнулась от негодования, кровь ударила ей в голову. Она была не способна подобрать достойный ответ вот так сразу. Она молча отвернулась и отошла к окну, в чрезвычайном волнении сдернув с головы шляпку. От неловкого движения волосы ее рассыпались по плечам и спине, накрыв их золотым дождем. Она этого даже не заметила, сцепив пальцы рук так, что побелели костяшки.

И так она стояла и смотрела в окно. Но было ясно: она не видит ни английского парка внизу, ни бьющих посреди поляны фонтанов, в струях которых тут и там вспыхивали маленькие радуги.

Она лихорадочно соображала, что в такой ситуации могла бы сказать Джоанна, как отреагировать, в какой интонации, какими словами, но мозг ее отказывался работать, он был словно набит пыльной ватой. Мысли склеивались, слипались, и она была на грани отчаяния.

Волосы ее в солнечном свете пылали, кожа была бледна, душу раздирали противоречия. Драматическая пьеса, подумалось ей. Тайны, страсти, переодевания…

— Вы молчите! — насмешливо констатировал ее жених, подав реплику сзади, у нее за спиной. — Это было так прекрасно, что слов у вас нет? Или, может быть, вы разочарованы, как это часто случается в любовных интрижках?

Ксения по-прежнему не отвечала. Через мгновение он предпринял очередную попытку разговорить ее на занимающую его тему:

— Если это слишком интимно для обсуждения, вам, конечно, было бы любопытно услышать кое-что от меня? Вы ничего не спросили меня об Эльге. Но я просто уверен — вам любопытно!

Он откровенно глумился над ней. И внезапно, не вполне отдавая себе отчет в собственных чувствах, Ксения почти взмолилась:

— Пожалуйста, не надо так говорить!

— Почему нет?

— Потому что это все портит. Здесь так красиво! Дворец просто сказочный… И я хочу насладиться всем этим…

Она едва не добавила: «… за те несколько дней, сколько мне отпущено тут пробыть», — но вовремя оборвала себя. Голос ее замер на последнем слове подобно неоконченной музыкальной фразе.

На мгновение воцарилась полная тишина — как в зрительном зале в острый момент спектакля. Затем король заговорил снова. Но голос его был совсем другим:

— После того, что вы мне наговорили во время нашей последней встречи, мне трудно понять этот теперешний ваш настрой. Как его расценить, как интерпретировать? Что прикажете думать?

Ксения задержала дыхание. Сейчас! Сейчас все раскроется… И ее, самозванку, с позором вышвырнут за те золотые ворота, под ноги солдатам в блестящих мундирах…

Нет, только не это… Нельзя предавать Джоанну. Но как же быть… Она здесь всего на несколько дней — и эти дни будут вконец испорчены, отравлены? Эта мысль казалась ей невыносимой. В первый и последний раз в жизни она будет частью того мира, о котором рассказывала ей ее мать! Нужно хранить каждую секунду из проведенного здесь времени как дарованное ей свыше сокровище, чтобы вспомнить все это, когда она вернется в Англию и начнет искать работу, и только гонорар Джоанны за это вот драматическое представление и скудное наследство, оставленное отцом, будут спасать ее от голодной смерти…

Поскольку король замолчал и ничего более не добавил к сказанному, она обернулась. В ее широко открытых глазах застыл испуг.

Может быть, она невольно раскрыла ему слишком многое? Может быть, он заподозрил, что она не та, за кого себя выдает?

А он определенно ее разглядывал — да так жадно, можно сказать, ел глазами, что она смутилась. А он неожиданно для нее улыбнулся. Это полностью преобразило его облик. Сделало его много моложе и даже еще красивее и уж точно — значительно человечнее.

— Впервые, Ксения, — ровным, спокойным голосом заговорил король, — вы ведете себя в соответствии со своим возрастом, а не как поднаторевшая в светских интригах зрелая дама, какой вы казались совсем недавно, при нашей последней встрече.

Так вот оно что!

Она сделала шаг от окна, потом второй. Ноги сначала плохо ей повиновались, но третий шаг она сделала уже уверенно. Король не сводил с нее глаз. Стараясь говорить как можно естественнее, смело идя к нему легкой походкой, она спросила:

— Я непременно должна переодеться, прежде чем встречусь с премьер-министром?

— Нет, конечно же, — не отрывая от нее глаз, отмахнулся от ее вопроса король как от докучающей ему в этот важный момент мухи. Потом, спохватившись, добавил: — Но, может быть, вам хочется немного привести себя в… порядок? — Он с нескрываемым удовольствием смотрел на ее волосы. Медные пряди в беспорядке полускрывали ее лицо, успевшее приобрести свои обычные краски — мягкую мраморную белизну, нежный румянец. — Ваша спальня в соседней комнате. Там вас ждут горничная и служанка.

— Спасибо, — с готовностью кивнула Ксения. Какой он деликатный! Согласно протоколу ей следует сменить платье перед встречей с премьер-министром. Но как изящно он дал ей это понять! — А потом я должна буду вернуться сюда?

— Я зайду за вами через двадцать минут.

— Спасибо, — снова кивнула она.

Следует ли ей присесть в реверансе, прежде чем она выйдет отсюда, оставив здесь короля? Впрочем, решила она, уж лучше пусть она покажется ему слишком чопорной, чем попирающей этикет.

Она присела. В своем изысканном бледно-зеленом платье она без зазрения совести чувствовала себя эффектной и грациозной. Это доставляло ей несказанное удовольствие. Даже несмотря на беспорядки в городе, на беспорядок на голове. «И — в голове!» — мысленно добавила она сама для себя.

Затем, не глядя на короля, она отворила дверь в спальню. Перешагнув порог и слегка обернувшись, она увидела — но скорее почувствовала спиной, — что король стоит посреди гостиной и смотрит ей вслед… Она поискала слово, чтобы определить, каким был в этот момент его взгляд. И нашла. Его взгляд был озадаченный.

Спальня была так же красива, как и гостиная. Огромная позолоченная резная кровать была завешена бледно-голубым шелковым балдахином, цвет которого сочетался с панно на стенах.

Потолок, как и в гостиной, был заполнен изысканной росписью. Расписана была и мебель, украшенная резными узорами из цветов и фруктов, что, как Ксения знала, было австрийской традицией.

Комната была так красива, что в первые две минуты Ксения могла лишь озираться, пока не обнаружила, что горничная и служанка присели в глубоком реверансе и ожидают, чтоб их заметили.

Ксения протянула руку той женщине, что выглядела постарше, — и пусть она посчитает это странным английским обычаем.

— Приятно познакомиться, — сказала она, — и спасибо, что распаковали мои чемоданы.

— Это честь и привилегия, ваше высочество, — деликатно ответила горничная, никак не выражая своих чувств относительно манер «ее высочества».

— Скажите, как вас зовут.

— Маргит, ваше высочество, а это Вилма.

Вилма была молодой, привлекательной и была в явном потрясении от новой хозяйки — выразив это тем, что шустро проделала серию мелких, наползающих один на другой реверансов. Ксения улыбнулась и подошла к туалетному столику, чтобы сесть, а Маргит привела бы ей в порядок прическу.

— Не желаете ли переодеться, ваше высочество? — сдержанно, но озабоченно спросила Маргит.

Ксения взглянула на гардероб. Ах, эти чудесные платья! Сколько их…

Внезапно до дрожи ей захотелось примерить каждое — и походить в них, хотя бы немножко, прежде чем эта сказка о Золушке кончится и полуночный бой часов вышвырнет ее в лохмотьях на кухню.

— Какое из платьев более подобает этому времени дня, на ваш взгляд?

— Сегодня вечером во дворце банкет, — уклончиво ответила Маргит. — И я смею предположить, что ваше высочество могла бы пожелать надеть белое — возможно, вот это.

Горничная достала из шкафа белое шелковое платье. Передняя его часть ниспадала складками почти по-гречески и была прихвачена букетиками желтых лилий с боков, лишь с легким намеком на турнюр, переходя сзади в небольшой шлейф до самого пола.

Оно было таким… — почти божественным! — что образовалась долгая пауза, прежде чем Ксения смогла разлепить губы, чтоб дать ответ:

— Да, я уверена… именно это платье мне и следует надеть вечером.

— Тогда осмелюсь предложить вам сейчас вот это, — быстро нашла Маргит еще одно прелестное платье, удостоверившись, что принцесса совсем не капризна.

Она извлекла из шкафа платье из бледно-желтого шелка, отделанное шнуровкой того же оттенка. Надев его, Ксения обнаружила, что оно идет ей едва ли не больше, чем белое… Вот незадача… Какое выбрать?

Как удачно, что они с Джоанной одного роста. Ксения была лишь чуть стройнее, а следовательно, тоньше в талии. Фасон многих платьев предполагал пояс, а те, что его не имели, легко можно было на время слегка ушить. Пусть слуги думают, что она похудела — авария, волнения с пересадками… Поэтому, пока ее одевали (это было для нее так непривычно!), Ксения не поскупилась на краски, описывая Маргит и Вилме, что с ней приключилось и как все было тревожно и страшно.

— Как это ужасно, ваше королевское высочество! — то и дело почтительно бормотала Маргит, в то время как Вилма слушала рассказ с живыми эмоциями малышки, которую взяли на пантомиму.

— Все эти поезда… Они так опасны! — назидательно заключила пожившая Маргит. — Но, возможно, это просто английские поезда не так хороши, как наши.

При упоминании Англии Ксения сразу же сникла. Этот ее «английский любовник», о котором твердил ей «жених» — будь он неладен! «Английский любовник», конечно.

Сдается ей, король, говоря эвфемистически, не в восторге от поведения своей невесты Джоанны, что бы та ни говорила, будто он ее понимает и отвечает ей тем же! Такое заключение сделала Ксения, пробежавшись мысленно по их с королем мучительному для нее разговору. Возможно даже, он таким поведением Джоанны просто шокирован. Во всяком случае, она не сомневалась: манеры его будущей жены и ее дальнейшие планы в соответствующем направлении претят королю.

Как Джоанна могла все ему рассказать? Впрочем, она была честна с женихом — обман разве лучше? Обманывать — разве не более недостойно, чем изменять жениху или мужу открыто?

Эта загадка была из тех, какие ни за что в жизни не взволновали бы ее разум прежде. Она напряженно думала обо всем этом, пока Маргит ее причесывала.

Как бы то ни было, наконец сказала себе, измучившись, Ксения, поступки Джоанны — на ее совести и совершаются в тех пределах, какие отведены для них ее представлениями о нравственности. И точка.

А все, что нужно сейчас ей, Ксении, — это стараться, чтобы король был ею доволен и ни о чем не подозревал и — что, возможно, более важно! — попытаться помочь ему, как о том говорил мистер Донингтон, насколько это будет в ее силах.

При этой мысли она занервничала, чувствуя, как лицо и плечи ее пошли пятнами. Маргит поспешила спросить принцессу, все ли с ее прической как надо? Может быть, где-то сильно натянута прядь? Нет-нет, ответила Ксения горничной. Все хорошо, просто ей жарко. Вилма бросилась приоткрыть форточку.

Помочь королю… Чем? Как? Да во всем, что она ни скажет, ни сделает, не будет ни малейшего проку! Он так недоступен, ведет себя так отстраненно, величественно!

Но при всем том он явно несчастлив. Она это чувствует! Как бы он ни маскировал свое состояние королевской недосягаемостью, ему не удается полностью скрыть эмоции.

Ее мать однажды сказала, когда они в очередной раз беседовали о ее детстве:

— Простые люди всегда думают, что тем, кто обитает в богатых дворцах, живется легко и без всяких забот. Это, поверь мне, совсем не так.

— Так ты была несчастлива, мама?

— В ранней юности, — ответила мать. — Меня прятали от настоящей жизни! Я это почувствовала и стала злиться. Представь, я ощущала себя канарейкой в клетке или золотой рыбкой в чашке с водой — дивитесь, люди, какая красивая! А я — сиди и подставляй перышки, чтоб поярче сверкали? Ну, нет… Это было не для меня. Я хотела знать, что происходит вокруг, за пределами чашки и клетки. И участвовать в том.

Она помолчала.

— Если бы я не сбежала с твоим отцом, я была бы обречена на пустую, бессмысленную жизнь — с разбитым сердцем.

— Ты бы стала прекрасной эрцгерцогиней, мама! — ответила ей тогда Ксения.

— Одно я знаю наверняка, — с улыбкой ответила миссис Сандон, пожав плечами, — что я была бы очень несчастной женой эрцгерцога. И вдобавок к тому очень глупой. — И, словно чувствуя, что должна объяснить последнее обстоятельство, она, не дожидаясь вопроса, сделала это: — Когда люди несчастливы, они либо глупы, либо им скучно, или же они впадают в цинизм. Последний случай — из самых худших.

— Я это понимаю, мама.

— Я хочу, чтобы ты это понимала всегда. Быть счастливым важно не только для самого себя. А для всех, кто тебя окружает, с кем ты общаешься, с кем ты близок.

Именно счастье и пыталась ее мать подарить жителям Литтл Кумб, и вовсе не странно, что все в деревне ее боготворили! Сколько слез было пролито на ее похоронах, и даже самые бедные жители деревни принесли тогда цветы на ее могилу.

Вот и диагноз: король несчастлив, сказала себе Ксения, сжав ладони в маленькие кулачки. И она должна попытаться сделать его счастливым — как это сделала бы ее мама в своем случае. Ксения не спрашивала себя, как это возможно за столь короткое время. Она знала лишь то, что если она поставила себе цель, то, какой недостижимой ни казалась бы ей эта цель, нужно постараться ее достичь.

Когда она вернулась из спальни в гостиную, аккуратно причесанная — Маргит постаралась и подняла все ее волосы вверх, заколов их черепаховыми гребнями, чтобы открылась красивая линия шеи с маленьким завитком в ложбинке у позвоночника, — сменив бледно-зеленое платье на бледно-желтое, со шнуровкой, король уже ждал ее. Он стоя просматривал газету и порывисто повернулся всем корпусом, услышав звук открывшейся двери. Почти инстинктивно Ксения остановилась на самом пороге и замерла. Описать свои чувства в этот момент она затруднилась бы. Что в них было? Опасение, что вышло что-то не так… Страх перед тем, что ей предстоит… Но главным было совсем другое — этого чувства она не могла распознать, но это было то, что испытывает любая женщина под взглядом мужчины, который…

Недолгая пауза. И вот он сказал, положив конец ее внутреннему смятению и попыткам разобраться в себе:

— Очень… очень… недурно! Вы сейчас даже прекраснее, чем получасом ранее. — Ксения просияла. И через секунду услышала: — Это то, что вы ожидали, чтобы я сказал?

Боже, да он подтрунивает над ней! Ее лицо отразило готовность к испугу — или даже к обиде, но улыбка на его губах дружески свидетельствовала: она ему нравится.

— Мне очень бы не хотелось, чтобы ваш двор… надо мной посмеялся, если бы я надела что-то не то, — сделала серьезную попытку объяснить свое минутное замешательство Ксения и, удовлетворенная тем, как она себя держит, шагнула в сторону короля.

— Вы никогда не сможете быть ничем иным, кроме как его украшением! — церемонно провозгласил король, продолжая ей улыбаться все той же улыбкой доброго друга.

— Я польщена…

Лицо Ксении озарилось ответной улыбкой — непосредственной, искренней. Мизансцена на несколько секунд оставалась такой: двое молодых людей в прекрасных нарядах, улыбаясь, смотрят друг другу в глаза. Аллегория «Счастье».

— Это самый приятный комплимент из тех, что я могла бы услышать! — первой нарушила молчание Ксения.

Она произнесла это с волнением. Хотя… Наверное, ее открытая радость от его слов немало его удивила — ведь его невесте наскучили комплименты, и он это прекрасно знает и ждет от нее выражения пресыщенности от восторгов в свой адрес. А что получает? Наивное, простодушное ликование по поводу одобрения женихом ее платья и внешности. Не слишком ли бросается в глаза разница между ею, Ксенией, и Джоанной — в их поведении? Наверное, надо себя контролировать и подвергать все свои чувства жесткой цензуре: что сказала бы и сделала бы на ее месте кузина Джоанна? Ксения прикусила губу… Они все еще стояли и смотрели друг на друга — и ей было хорошо и спокойно. Но вдруг радость ее померкла, скукожилась.

А потом она неожиданно для себя почувствовала горькое раздражение. Как же ей надоело даже за этот короткий срок примерять на себя образ Джоанны — в большом и в малом! Она не выдержит бремени этой осторожности по всякому поводу — крупному или ничтожному! Это невыносимо! Да, разумеется, король не должен заметить различия — ведь они разыграли подлог именно для того, чтобы вскоре все вернулось на круги своя. Чтобы никто ничего не заподозрил — и, главное, чтобы ничего не мог заподозрить король. Но…

Ах! Лети оно все в пропасть… вся эта осторожность и осмотрительность! Даже если он что-то и заметит, махнула про себя рукой Ксения, он с этим ничего не поделает. А она уже будет не здесь, не в этом дворце, не среди этих картин и фарфора, и ей будет все безразлично. Пусть Джоанна сидит в этих креслах, опирается на эти подушки, морщится от комплиментов среди всей этой немыслимой расписной роскоши. А она, Ксения, будет сейчас только и исключительно самой собой! И если ей приятно выслушивать комплименты от короля — она будет ему улыбаться! Она не стала подавлять в себе всплеск теплых чувств к королю — и они отразились в ее улыбке. Пусть так и будет, сказала она себе.

Ей как будто нашептывал эти крамольные мысли кто-то невидимый.

И вслед за ними пришла еще одна мысль: если она хочет помочь королю, то помогать ему должна именно Ксения-Золушка!..

— Покажите мне, какие еще изменения произошли во дворце! — попросила она. — Говоря откровенно, катастрофа на поезде, кажется, так сильно повлияла на мою память, что я не могу точно вспомнить, как все выглядело, когда я была здесь в последний раз.

— А что еще вам трудно припомнить? — все еще улыбаясь, спросил король.

— Да почти все! Граф Гаспар говорил мне, что после контузии он потерял память на две недели. Со мной, скорее всего, произошло то же самое; и скорее всего, через пару недель я приду в себя, но пока… пока мне нужен в буквальном смысле слова… поводырь!

— Отлично! — уже без улыбки ответил король. — Я готов! Видите ли, по причине ли катастрофы, или еще по какой-то другой, но такая, какая сейчас, вы мне безумно нравитесь. Если угодно — очень нравитесь. — Слова он сопроводил почтительным наклоном головы. Взгляд его был серьезен.

— Я буду вам очень признательна! — Ксения чуть отвернулась, чтобы не показать волнения, какое охватило ее при этих его словах. — Видите ли, я не могу вспомнить расположения комнат, не помню, с кем я знакома, а с кем нет, и мне бы совсем не хотелось, чтобы кто-то при дворе подумал, что я пренебрегла им, забыла о нем.

— Вам действительно важно, что о вас будут думать и что будут чувствовать по отношению к вам? — спросил король недоверчиво.

— Разумеется, — кивнула Ксения. — Мне не хотелось бы остаться в чьей-то памяти злой или холодной, равнодушной, невнимательной…

Ей очень хотелось добавить, что и король не должен бы выглядеть перед своим народом равнодушным к нему, особенно когда люди вышли его поприветствовать. И уж никак он не должен иметь при этом скучающий вид.

К ее удивлению, он угадал ее мысли:

— Уж не читаете ли вы мне проповедь? Если да, этого я никак не ожидал от вас.

— Прошу покорно меня извинить, но я не пыталась читать вам проповедь! Хотя была не так далека от этой мысли. Только я не назвала бы это проповедью… — быстро проговорила Ксения, слегка испугавшись — не лишку ли она хватила, «вербуя» монарха в поводыри да в придачу предписывая ему правила поведения.

— То-то у меня чувство, будто с ложкой варенья я проглотил пилюлю!

Ксения рассмеялась и легонько направила его в дивану. Они сели. Ксения разгладила складки платья, а король устремил взгляд на ее туфельку, которая выглянула у нее из-под края подола. Туфелька была в цвет платья, бледно-желтая, атласная.

— Именно так мне всегда и давали лекарство — в ложке варенья или меда.

— Мне тоже, — весело признался король, устраиваясь поудобнее. — Вот почему я испытываю опасения, что ваши предложения будут несладкими!

А он гораздо чувствительнее, чем она думала! Будет ошибкой пытаться манипулировать им открыто.

— Премьер-министр нас уже ожидает? — деловито спросила она, сделав движение встать с дивана.

— Думаю, да, — небрежно ответил король, оставаясь сидеть. — Но не надо спешить. Пускай подождет!

— Разве это не… не унизительно для него?

— Любое унижение, какому я подвергаю Калолия, им многократно заслужено, — неожиданно злобно и медленно, будто он наслаждался тем отвращением, которое вкладывал в каждое слово, проговорил король, не меняя удобной позы. — Он подрывает мой авторитет, узурпирует мою власть и, если я не помешаю, когда-нибудь усядется и на мой трон.

Король произнес это так, что Ксения взглянула на него с невольной опаской. Странно ей было слышать эти слова! Но сердцем она была на его стороне.

— Если ваше отношение к нему таково, почему же вы от него не избавитесь? — Она встала и сделала несколько быстрых шагов по комнате. На ходу ей всегда лучше думалось, а сейчас они затронули такую тему… Король молча следил за ней, как за движущейся мишенью. И сделал выстрел:

— Избавлюсь — и спровоцирую конституционный кризис? — Она остановила хождение. Он усмехнулся. — Речь не о том, кто выиграет битву. Калолий уже победил. Король этой страны — он, не я!

И тут для Ксении многое прояснилось, пришли ответы на многие «почему?». Почему на улицах толпился недовольный народ, почему у короля был такой неприступный вид при их встрече?..

— Я слышала, в столице у вас… беспорядки? — осторожно ступила она на минное поле лютенийских проблем.

— Беспорядки? Ну да, разумеется! Еще какие! А как им не быть? — нарочито бодро ответил король.

— И вы ничего с этим поделать не можете?

— А вот об этом спроси у Калолия! — резко ответил король. — Бразды правления — у него. Когда дела идут хорошо, слава достается ему, а когда плохо, все шишки валятся на меня.

Его голос звучал отчаянно и вместе с тем доверительно:

— Только зачем тебе все это слушать, копаться в этом? Иди и выслушай то, что собирается сказать тебе наш премьер-министр, тогда и узнаешь, какой ложкой ты будешь расхлебывать ту кашу, что он заварил. И сколько в ней обнаружишь пилюль.

Ксения едва сдержала порыв сесть рядом и успокаивающе погладить короля по плечу, но вовремя остановила себя, просто взглянула на него с удивлением, а он встал с дивана, подошел к двери и распахнул ее. Она шагнула вперед, в отворенный проем. Король вышел следом.

Лакей за дверью почтительно им поклонился и зашагал впереди вниз по парадной лестнице, сопровождая их к месту, где было назначено высокое совещание. — Все гости разъехались? — спросила Ксения, не зная, о чем говорить, — их было трое, и уши третьего были лишними для того диалога, который она бы хотела сейчас продолжить.

— Думаю, кто-то еще остался, — в тон ей ответил король, — но нам они не помешают. Наша встреча с премьер-министром — в другой части дворца.

Они миновали несколько широких лестничных маршей. На стенах висели картины. Ксении не терпелось рассмотреть их все, подробно, не торопясь, и она затаила надежду, что, пока она здесь, то непременно выкроит время на это. Вот бы сделать макет дворца наподобие кукольного домика, во всех подробностях, тогда было бы легко запомнить каждую мелочь и унести потом с собой в свою бедную жизнь. Минуты бегут слишком быстро. И уже совсем скоро придет час разлуки с теми, с кем она тут сближается.

Лакеи в парадных ливреях открыли при их приближении высокие двустворчатые двери, и Ксения с королем шагнули через порог вместе, бок о бок. Ксения взглянула на них двоих мысленным взглядом: красивая пара! Идут гордо, слаженно…

Помещение, куда они вошли, вид имело гораздо более мужской и деловой, чем другие части дворца, где она уже побывала. Здесь их ожидали трое мужчин. Первый оказался министром иностранных дел Дудичем, с которым она уже встречалась в дороге, второй был премьер-министр Калолий, а про третьего она вспомнила, что на приеме его представили ей, кажется, как лорда-канцлера — имени она не запомнила.

Все трое склонили головы, когда они вошли. Король указал на обитое зеленым бархатом кресло, предназначенное для Ксении, и сел подле нее со словами:

— Пожалуйста, садитесь, господа. — Все заняли свои места.

Премьер-министр сел против Ксении и, пока она с легкой тревогой ждала его слов, обратился напрямик к ней, мельком бросив взгляд на короля:

— Думаю, ваше королевское высочество уже известили…

— Ее королевское высочество ни о чем не извещено! — прервал его король с легкой нервозностью. — Я оставил это для вас, премьер-министр. Это сугубо ваш план, и, думаю, вы можете объяснить его намного лучше, чем кто бы то ни было, включая меня.

В его подчеркнуто вежливой интонации слышалась примесь едкости. Это не понравилось Ксении и привело ее в замешательство. Но она улыбнулась премьер-министру и уточнила:

— Вы хотите что-то мне сообщить? Что-то важное?

— Именно так. Иначе бы мы не собрались здесь. Вы, должно быть, спрашивали себя, мэм, почему мы попросили вас прибыть из Лондона в Мольнар с такой срочностью? — вкрадчиво начал премьер-министр, никак не отреагировав на монарший пассаж, что еще более утвердило Ксению в ее первом впечатлении от Калолия как от персоны «с двойным дном» — плюс ко всему, что уже сказал ей в отношении него король. Бархатные интонации Калолия контрастировали с интонациями короля. А золотые часы Breguet на шатлене — цепочке, которой премьер-министр поигрывал при разговоре, производили эффект подчеркнуто назидательный и показной. Часы носили далеко не все мужчины-аристократы. Это было скорее продиктовано желанием лишний раз продемонстрировать собственное достоинство и организованность, то есть ношение часов в известной степени было внешним атрибутом, символом деловитости, возносящей обладателя механизма, отсчитывающего драгоценное время, над собеседником. А брелок от часов Калолия явно утверждал обладателя сего в числе ценителей прекрасного — это была превосходная эмаль со вделанными в мелкий рисунок драгоценными камнями, кажется, бриллиантами. В драгоценных камнях Ксения еще путалась.

— Совершенно верно, я этого не ожидала, — церемонно ответила ему Ксения, устремив глаза на брелок, дабы премьер-министр не заметил в ее взгляде плохо скрытую в этот напряженный момент неприязнь. — И я не рассчитывала на такой скорый отзыв из Англии, мои планы были совсем другие, и я вынуждена была их изменить.

— Но вы, разумеется, слышали, что в Лютении беспорядки?

— Да, мне говорили об этом…

— Боюсь, вследствие всего этого — я имею в виду беспорядки — и возникла насущная необходимость как-то отвлечь внимание народа, и чем быстрее, тем лучше.

— Отвлечь внимание… от чего? — Ксения поерзала в кресле, но взгляда на Калолия не подняла.

— От бунта! От революции! — густым голосом, наполнившим все кабинетное пространство, объявил премьер-министр.

— Если до этого дойдет, это будет делом рук правительства, — вмешался король, едва скрывая закипающие интонации. — Как я не устаю говорить, налоги непомерно растут, и народ не будет вечно мириться с таким количеством мелких частных запретов.

— Я информировал ваше величество в прошлые наши встречи, — выдержанно ответил премьер-министр, — что у правительства не было иного выхода, кроме как ввести те законы, против каковых вы возражали.

— Мои возражения определенно остаются незамеченными или попросту игнорируются, — проговорил король неприятным голосом.

Казалось, премьер-министр вот-вот ответит ему так же занозисто. Но, с усилием удержав себя от такого соблазна, Калолий, все так же поигрывая цепочкой, повернулся к Ксении:

— Мы обратились с просьбой к вашему высочеству прибыть в Лютению, потому что, как я сказал, необходимо отвлечь внимание толпы от ее якобы невзгод.

Ксении показалось, король сейчас снова остро вклинится в их диалог на слове «якобы», но тот лишь откинулся на спинку кресла — с тем мрачным выражением лица, с каким он ехал в ландо с вокзала.

— И что вы предлагаете, чтобы я сделала? — тихо спросила Ксения, краем глаза удерживая в поле зрения выражение лица короля.

— Я делаю приготовления к тому, ваше высочество, — невозмутимо повел речь премьер-министр, — чтобы ваша свадьба с его величеством… состоялась… незамедлительно… — Проговорив это, премьер-министр прокашлялся и замолчал, ожидая реакции. Часы, которые он было достал, на этот момент он спрятал в карман, посверкивал только брелок на животе.

Ксения сначала молчала, ошарашенная. Она-то думала — ее ожидают приемы, банкеты по поводу близкой свадьбы его королевского величества! А оказывается, задумана экспресс-свадьба….

Поперхнувшись, она переспросила:

— Незам… незамедлительно?

— В течение семи дней, ваше высочество, — подтвердил премьер-министр. И уточнил так, словно исключал прекословие: — О свадьбе объявят сегодня, а с завтрашнего дня начнут украшать улицы.

— Это… никак невозможно! — слова будто сами слетели с губ Ксении.

— Нет ничего невозможного, — мягко, но настойчиво ответил премьер-министр, снова вынимая часы из кармашка, будто бы наглядно свидетельствуя: отсчет времени до свадьбы уже пошел, вот, убедитесь сами, ваше высочество… — Мадам, иного выхода просто нет. Поверьте!

— Но… это всего через неделю? — растерянно прошептала Ксения и посмотрела на короля. Тот сидел отвернувшись. — Нет! Я не могу согласиться. Нужно подождать… Это… нет-нет…

Она бешено пыталась высчитать, сколько времени понадобится Джоанне, чтобы прибыть сюда, во дворец. Путь до Мольнара занял у нее самой три дня, а Джоанна собиралась отсутствовать десять дней. Предположим, что путь до Лютении займет у нее те же три дня, значит, всего это будет тринадцать дней.

По тому, как премьер-министр нервным движением напряженных пальцев спрятал часы в кармашек, Ксения увидела, что он готовится заговорить, и опередила его:

— Две недели! Мой срок — через две недели! — строптиво дернула она головой. Это было похоже на то, как на рынке покупатель выторговывает у продавца свою цену. Но Ксения этого не заметила и повторила: — Мой срок — через две недели и ни днем раньше! — Она растерянно оглядела присутствующих в поисках их поддержки. Но все сидели съежившись, присмирев, пряча глаза. Король сохранял вид нейтральный. — Мне кажется… — снова заговорила она, — мне кажется, лишняя неделя не сыграет никакой роли!

— Вы ошибаетесь, ваше высочество. Счет идет на часы. — Ксения едва сдержала улыбку: не напрасно он тут манипулировал со своим золотым брегетом! — Менее двадцати четырех часов нужно для того, ваше высочество, чтобы страна потонула в пучине мятежа и трон был низвергнут.

Премьер-министр произнес эти слова патетически и в то же время зловеще, и похоже было, он испытывал наслаждение, говоря о том, что трон будет в два счета низвергнут. Да он ее шантажирует! Ксения снова обернулась к королю за поддержкой. Но тот сидел все с тем же отсутствующим видом — даже вызывающе отсутствующим, демонстративно не намереваясь как-либо участвовать в обсуждении столь важного в своей жизни события, как сочетание браком. Браки совершаются на Небесах? Ничего подобного. Его, короля Лютении Иствана, брак совершался — вынашивался, обосновывался идейно — здесь, под назойливое позвякивание золотой часовой цепочки. И эта цепочка будто сковывала его по рукам и ногам.

— Вы действительно уверены, что, если наша… с-свадьба… — Ксения прокашлялась и вздохнула, — не состоится… на следующей неделе, это может стоить его величеству трона?

Трудно было произнести это спокойно, но ей почти удалось.

— Вне всякого сомнения, ваше высочество, — ответил премьер-министр, пуская в ход все модуляции своего богатого бархатными обертонами голоса. — Свадьба должна с необходимостью состояться в следующий вторник, как я уже распорядился. Какой смысл дожидаться еще неделю? Испытывать судьбу?

— Но мой… отец и моя… мать… Они же не смогут присутствовать на моей свадьбе! Как же так… Это событие… — начала было Ксения, но тут же примолкла под тяжелым взглядом премьер-министра.

— Да, это и в самом деле печально, — кротко согласился Калолий. — И в то же время, я уверен, его королевское величество оценит давление ситуации этих дней, когда узнает, что здесь происходило, — с гражданским пафосом закончил он фразу.

— Если даже свадьба… объявлена, церемонию нельзя проводить еще… четырнадцать дней, — на всякий случай снова уперлась Ксения, все более теряя уверенность, что победит.

Премьер-министр сделал нетерпеливый жест рукой.

— Я все объяснил, ваше высочество! Препятствий нет. Вы здесь, в Мольнаре. Все улажено, и его величество согласился на мой план — еще до того, как мы послали за вашим королевским высочеством в Англию…

Ксения бросила быстрый взгляд на короля. Отчего-то ей очень хотелось видеть его лицо.

— Я согласился, потому что вы приставили к моей голове пистолет! — холодно отчеканил король. — Фигурально, разумеется, фигурально! — Лицо его было непроницаемо. «А ведь такой и настоящим пистолетом пригрозит — не моргнет глазом», — подумала мельком Ксения.

— А если согласие получено, к чему спорить о каких-то там нескольких днях? — отечески примирительно проворковал сановник, наслаждаясь фактурой своего голоса и собой, непобедимым, убедительным, властным.

Ксения металась в поисках веской причины, почему следует отдалить свадьбу, — но не находила.

Все выжидающе молчали.

— Что ж, очень хорошо. Договорились, — подвел итог дискуссии премьер-министр, похлопывая одной толстой ладонью по краю стола, другой поглаживая брелок от часов. — О свадьбе объявят тотчас же, объявление будет в газетах завтрашним утром.

Он помолчал, оглядев лица присутствующих. Никто не проронил ни слова. И он продолжил — деловито, напористо, как бы на полном ходу:

— Завтра утром, ваше высочество и ваше величество, у вас встреча с прессой. Журналисты будут на приеме, который дает парламент, а затем они могут быть приняты во дворце, мэм, и позднее, возможно, захотят узнать более частные подробности о вас и, несомненно, о вашем приданом.

В голос премьер-министра, столь профессионально обошедшего все возможные рифы, просочилась язвительность, которая Ксении не понравилась.

Собственно, этот человек производил на нее откровенно отталкивающее впечатление. Его метод, каким он властвует, — принуждение. Открытая демонстрация своего безусловного превосходства — и принуждение. Что-то есть в нем такое, что люди и в самом деле начинают поступать против собственной воли — так, как того хочет он, упивающийся своим могуществом и авторитетом.

Король поднялся. Было видно, что в его душе — целя буря чувств, но он вынужден держать ее на замке, дабы сохранить внешнюю благопристойность, а иначе бы он бросился в рукопашный бой, который было бы лучше назвать в этом случае мордобоем, если бы речь не шла о дворце монарха и приближенных к нему персонах.

— Итак, Калолий, — сдержанно проговорил король тоном возобладавшего в споре, — мы ждем инструкций, каковые, разумеется, необходимо будет соблюсти в точности и исполнить неукоснительно.

Это прозвучало с издевкой — издевкой смертника над палачом. Калолий решил великодушно этого не заметить. Или просто устал. Или не считал нужным душевно тратиться на реакцию мелкого грызуна, которому придавили капканом хвост…

— Вы так обходительны, ваше величество! — елейно прошелестел губами премьер-министр, прижав ладонью живот на месте брелока.

Казалось, накопившееся в помещении напряжение вибрировало в воздухе, лишая его кислорода и проникая под кожу. Чтобы разрядить обстановку, Ксения протянула руку министру иностранных дел.

— Было так любезно с вашей стороны встретить меня у границы, мистер Дудич!

— Я сделал это с большим удовольствием, — с готовностью ответил тот, тоже тяготясь ситуацией, которая нешуточно накалилась: еще один-два пассажа в диалоге короля и его премьер-министра — и первому маячило аутодафе в целях сохранения репутации. — Позвольте выразить сожаление по поводу того, что эрцгерцог и эрцгерцогиня не смогут присутствовать на вашей свадьбе. Как я понял, они в России сейчас, по приглашению его императорского величества Александра Третьего? Там сейчас интересно, в России… Вся Европа сейчас следит за Россией…

— Да, — с благодарностью подхватила Ксения беспроигрышную тему восхождения Российской империи на мировую арену. — И я уверена, их огорчению не будет предела.

Когда дошла очередь прощаться с премьер-министром, она поразилась, насколько прикосновение к его руке показалось ей неприятным — точнее сказать, омерзительным. Что-то скользкое и неживое было в его рукопожатии. Ей стало душно. Король был прав: этот человек начинен амбициями, властолюбив, и, несомненно, диктаторские замашки не дают ему спать спокойно. С чувством облегчения Ксения увидела финальную подхалимскую улыбочку на физиономии лорда-канцлера, и на этом она и король быстрым шагом вышли — как показалось обоим, выскочили — за пределы переговорной гостиной.

Они уходили вдвоем — тихо, молча, обдумывая бесчинства непрошеного властелина. Ксения шла, слабо реагируя на окружающую обстановку, как бы великолепна и продуманна она ни была в каждом уголке дворца, где они проходили, — настолько ошеломляюще подействовал на нее этот акт пьесы. Она шла, просто отдавшись ритму движения. Вскоре король остановился перед расписными дверями. Двери немедленно распахнулись руками стоящих по обе стороны от дверных створок лакеев, и Ксения очутилась в другой гостиной, высокие узкие окна которой были обращены к саду.

Как только двери за ними закрылись, король со вздохом дал себе волю:

— Теперь ты понимаешь? Теперь ты видишь, с чем вынужден я бороться? То, что речь зашла о грозящей нам революции, — это полностью заслуга Калолия. Он задавит любого. Найдет способы.

— Народ не может его любить, — заметила Ксения.

— Какое там! Они его боятся, что куда более важно. А члены правительства — те просто кролики. Он их гипнотизирует! Удав. А я тоже хорош…

— Да ты просто должен от него избавиться, вот что! — решительно заявила Ксения. — Терпеть его брелок на животе…

Король рассмеялся, но смех его был невесел.

— Я могу с таким же успехом пойти попытаться сдвинуть гору одной рукой. Он так поставил себя, что его слово — закон, и наш трясущийся от старости лорд-канцлер во всем ему вторит.

— Ну должен же… должен же быть… какой-нибудь выход! — пробормотала Ксения, продолжая вышагивать по комнате, не в силах остановиться.

Король взглянул на нее, всю в движении, разгоряченную, и проговорил совсем другим тоном:

— Мне жаль, что приходится вовлекать тебя во все это низкое и недостойное. А свадьба… В конце концов, тебе этот брак нужен не больше, чем мне, но Калолий так хитроумно его смастерил…

— А ты хочешь… жениться на ком-то другом? — быстро и тихо спросила Ксения и остановила ходьбу.

— О господи, нет! — почти закричал король. — Нет, нет и нет! У нас с Эльгой речь не идет о браке, и тебе это прекрасно известно! Но я не хочу ходить под пятой у Калолия! Он обо всем договорился с твоим отцом — кроме даты свадьбы! Причем не посоветовавшись со мной!

— Я понимаю, насколько тебе это все… противно. — Что еще могла ответить Ксения королю, лишенному свободы принятия личных решений?

— Но ты не слишком-то мне сочувствовала, когда мы обсуждали это с тобой всего каких-то три месяца тому назад!

Ксения молчала, потупившись.

— Сейчас у нас нет времени на обсуждение, — через минуту сказала она обтекаемо. — Нужно подумать… о будущем… И… и о том, как нейтрализовать власть Калолия, этой жабы, — и над тобой, и над страной!

Сказала — и испугалась своим словам.

Что ей известно о премьер-министрах, революциях и королях? И какие такие советы она может дать королю, у которого отнимают власть?

И все же тираны, даже такие мелкие, «домашние», как миссис Беркли, — все одинаковы. Они обращают своих жертв в рабство, не оставляя им возможности бегства.

— О чем ты думаешь? — спросил король.

— О тебе, — честно ответила Ксения, очнувшись. — Я спрашивала себя, не слишком ли легко ты… сдался?

— Как прикажешь тебя понимать?

— Видишь ли, еще когда мы ехали с вокзала в ландо, я подумала… — Она нерешительно остановилась.

— И что же ты подумала? — подстегнул ее мысль король.

— Тебе это может показаться… грубым, если я выскажу все как есть…

Он слабо улыбнулся.

— Думаю, ты просто обязана сказать мне именно все как есть — ведь это касается меня? Будь со мной откровенна. Придаст ли тебе уверенности мое обещание принять все сказанное тобой, какими бы грубыми ни показались мне твои слова? Вот только не верю я, что твои губы способны произнести что-то грубое.

— Сейчас поверишь… Ну… я подумала, что ты… надменный такой… скучающий… Все тебе опостылело… Сидишь и как будто думаешь, что все люди, которые приветствовали нас по дороге… не стоят и капли твоего внимания.

— Боже мой! Всё, всё не так! — взорвался король. — Я ехал и досадовал, что за тобой послали, не спросив об этом меня. Меня коробило при мысли, что я должен жениться на тебе против твоей воли! Что еще?.. Я тяготился тем, что люди приветствовали нас по принуждению!

— То есть… как это по принуждению? — Ксения выхватила, на ее взгляд, главное из того, что прокричал ей король в свое оправдание.

— По улицам последние три дня ходили глашатаи, крича о твоем прибытии, превознося твои чары и разъясняя всем — не прямо, а косвенно, — что все изменится, как только у них появится королева. А ты, черт побери, отлично понимаешь, что это неправда!

Ксению задело крепкое словцо в королевских устах, и он раздраженно сказал:

— Прошу прощения, я не должен был с тобою так разговаривать, но я устал от этого колеса, в которое заперт, как белка, и которое никуда не ведет, как быстро я ни бегу.

Усталость, с какой он это сказал, не оставила Ксению равнодушной.

Она подошла к нему и взялась за его локоть теплыми пальцами.

— Мне жаль. Слышишь? Мне очень жаль, но я не верю, что для тебя нет выхода… мы только должны… найти его.

Слова шли из самого ее сердца. И когда она посмотрела ему в глаза, оторвать взгляд у нее не было сил.

Они стояли, глядя друг на друга, и тут на камине забили часы.

Ксения нехотя отвела взгляд.

— Когда мне нужно быть… готовой… к банкету? — спросила она.

— У тебя есть три четверти часа.

Она слабо вскрикнула.

— Тогда мне нужно поторопиться.

Она метнулась к выходу.

— Пускай подождут! — остановил ее король. — Я могу сидеть во главе стола, но хозяином будет Калолий. Это он приглашал гостей.

Ксения повернулась, чтобы улыбнуться ему.

— Я не собираюсь опаздывать! Я жуть какая голодная и уверена: еда при твоем дворе восхитительна, как и все остальное.

Она потянула за ручку двери и, выходя, услышала, как король во все горло хохочет, и его смех был искренним, от души.

4

Разбудило Ксению чувство досады. И причин для него у нее было несколько. Первой и основной было то обстоятельство, что ей, возможно, придется сочетаться браком — до того, как Джоанна вернется к законному жениху. Следовательно, она, Ксения, не выполнит главного своего обязательства перед Джоанной: раз уж она согласилась, надо соблюдать условия этой игры, независимо от грозящих стране беспорядков.

Чтобы немного утешиться, Ксения предположила: ведь Джоанна должна непременно увидеть объявление о свадьбе в английских газетах! И что она сделает? Конечно, ринется сразу в Лютению.

Но вот напишут ли в газете о свадьбе? Впрочем, вряд ли какая-то из европейских газет упустит тот факт, что свадьба короля последует в предстоящий вторник, то есть через неделю! И, уж конечно, главные материалы первых газетных страниц будут посвящены рассуждениям о том, чем вызвана такая необычайная спешка, и, разумеется, никто не докопается до простого ответа — чтобы успокоить народ.

Но что она может предпринять в данный момент, пока Джоанны здесь нет? Только согласиться с планами премьер-министра. Признав неизбежное, Ксения отстранилась от этой проблемы и сосредоточилась на придворных и политических промахах лютенийского короля.

Накануне, во время своего первого великосветского банкета, она остро ощутила, как сейчас в ее жизни все волнующе и прекрасно! Нет, никакое народное недовольство не должно испортить ей жизнь! И она должна сделать так, чтобы этого не случилось.

Минувшим вечером, среди общего блеска и торжественности обстановки, ее окружали политики и аристократы, представители королевской семьи, и какое же это было для нее наслаждение — слушать их полные глубокого содержания разговоры, беседовать с ними, наблюдать за их поведением, следить за манерами. Сама она от них не отставала. Движения, взгляд, осанка — все в ней было полно достоинства и врожденного аристократизма. И в разговоре ей было доступно многое — от беглого обмена репликами по поводу интерьеров дворца до серьезного обсуждения какой-либо новой темы в искусстве — к примеру, нового течения в живописи, импрессионизма. Да, эта новая техника ей известна… Да, очень интересные художники, очень разные по выражаемым настроениям… И сколь художественно продуктивными оказались на этом фоне японские гравюры… Какой толчок для развития европейской живописи дало японское искусство!..

Нескольких особ среди присутствующих она отметила для себя как наиболее ей понравившихся.

Прежде всего таковой оказалась вдовствующая герцогиня Элизабет де Милденбург, тетушка короля. Она очень напоминала Ксении ее мать — немного внешностью, но значительно более — интонациями речи; к тому же Ксения узнала, что герцогиня — дальняя родственница словийского короля.

Услышав, что свадьба состоится в момент, когда эрцгерцог и эрцгерцогиня будут еще в России, в Петербурге, герцогиня пришла в неописуемый ужас.

— Вашу матушку постигнет глубокое и длительное огорчение, детка! — проникновенно посочувствовала она Ксении. — И подумать только — это случится в момент, когда всероссийский император Александр Третий оказывает им свое беспримерное гостеприимство! А Словии очень нужны хорошие отношения с Россией! У России с ее императором есть что перенять другим странам: законодательную политику в пользу народа, мирный настрой в отношении других государств… И тем более очень обидно будет вашим родителям, что они окажутся лишены присутствия на таком важном событии в их жизни и жизни их очаровательной дочери.

— Спасибо за такие сердечные слова, мэм, — искренне ответила Ксения. И не удержалась от продолжения: — Но премьер-министр убедил всех в том, что свадьба — это единственный способ предотвратить революцию, народ отвлечется на торжества…

По взгляду герцогини Ксения поняла: та изумлена смелостью, с какой Ксения открыла ей правду. И герцогиня «в обмен» доверительно произнесла со вздохом:

— Ну, если так… Сохранение и поддержание мира народного — дело первостепенное для правителя. Ваши родители это поймут, когда их посвятят во все тонкости происходящего здесь, в Лютении. Но я так беспокоюсь за Иствана! Вы должны ему помочь, милочка, ибо только жена может помочь мужчине в его трудные времена, какие для Иствана наступили сейчас.

— Клянусь вам, ваша светлость, я сделаю все, что в моих силах, — пообещала Ксения, и вдовствующая герцогиня милостиво ей улыбнулась.

А Ксения неспроста дала герцогине такое громкое обещание. Среди разговоров в гостиной она уловила очень серьезные — о реформах, происходящих в России.

Она узнала, что после недавней войны с Турцией одна часть русского общества была недовольна медленностью реформ, а другая боялась их, считая нововведения слишком смелыми. Экономически Россия еще не окрепла после тяжелой турецкой войны. Об этом веско рассуждал старый военный в мундире со звездами, разговаривая с другим военным, чуть помоложе, но опиравшимся на трость с набалдашником и украшениями из янтаря, — Ксения сначала заметила эти звезды и эту трость и подошла поближе незаметно их рассмотреть. Но донесшийся до нее разговор двух военных притянул ее ближе и заставил изобретательно — чтобы это выглядело естественно, непринужденно — продлить время нахождения в этой точке гостиной, где женщин было совсем немного. Ей нестерпимо хотелось дослушать, что происходит сейчас в России, и она присела в стоящее рядом кресло и принялась обмахиваться веером, будто ей жарко. В гостиной и вправду было слегка душновато. И что же она узнала, покручивая на пальце веер и то раскрывая его, то закрывая?

Император Александр Третий, оказывается, укреплял власть администрации и выделял интересы сословий! Это показалось Ксении важным и для Лютении. А совсем недавно в России был учрежден государственный крестьянский банк для облегчения крестьянам покупки земли. Тоже важно! И еще учреждена фабричная инспекция — ограничена и урегулирована работа на фабриках малолетних детей и женщин. Узаконены школы грамотности, начали приниматься меры к распространению церковно-приходских школ…

Дальше военные гости заговорили о чем-то еще, ей не очень понятном, сугубо военном — что-то о приеме русской морской эскадры в Тулоне, — но и услышанного ей хватило для размышлений. Ксения живо соединила «добытые» ею сведения со всем тем, что она уже узнала в Лютении, что наблюдала здесь своими глазами. И за ужином переваривала не только пищу гастрономическую.

А стол, украшенный золотыми орнаментами, экзотическими цветами и светом золотых канделябров, был прекраснее, чем она когда-либо могла себе вообразить. Она молчаливо ахала про себя…

И знала, что и сама выглядит ослепительно, и с удовольствием ловила на себе взгляды — особенно ее радовали взгляды, какие бросал на нее король. Она читала в них невысказанный вопрос, заинтересованность, восхищение.

Да, теперь она понимала Джоанну, которая ни за что не хотела отказываться от такой жизни: вокруг все такое красивое, все блестит, такая вкусная еда, у окружающих изысканные манеры, обстановка в комнатах невыразимо прекрасная — и столько можно услышать всего интересного от гостей…

Правда, если на другой «чаше весов» — любимый, то все блага престола Ксения, подобно своей матери, отдала бы за то, чтобы быть с ним, принадлежать ему, а не правилам этикета, испытывать радость близости с ним, а не подчиняться холодным пунктам придворного протокола. Но это если бы ее кто-то любил так же, как отец любил ее мать…

Видимо, Ксения унаследовала от матери самоотверженность, поскольку, сочувствуя королю, в желании как-то поддержать его, оказавшегося под таким жестким давлением и, можно сказать, в ловушке, она стала предпринимать все возможное, чтобы очаровать придворное общество, собравшееся на банкет, и всем, кому можно, она, преодолевая природную застенчивость, говорила о короле что-то приятное или просто что-то такое, что могло бы как-то особенно заинтересовать, зацепить собеседника.

— Я очень жду вашей свадьбы, мэм, — почтительно сказал ей один из дворян, который, как она заключила, был крупным землевладельцем и пользовался большим влиянием в своей части страны, среди своего сословия. И, на свой страх и риск, не упустила удобного случая «завязать узелок».

— Я понимаю необходимость этого так же, как, насколько мне теперь известно, и вы, ваша светлость, — ответила Ксения тихо. — Дворянские поместья должны быть в безопасности. Я и мой будущий муж уповаем на то, что безопасность будет залогом дальнейшего процветания всей страны. И я уверена, король сможет рассчитывать на вашу поддержку в будущем…

Помещик, с кем она так говорила, посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. И у Ксении мелькнула озарившая ее догадкой мысль: а ведь король никогда и не пытался укрепить связь с влиятельными лютенийцами из разных сословий, как это следовало бы ему делать! Что ж, лучше поздно, чем никогда.

И она стала не просто наслаждаться банкетом, а сосредоточенно двигаться от гостя к гостю, стараясь дать понять, кому это было возможно, что она в курсе напряженной и опасной обстановки в стране — и в некоторой степени за ее пределами.

Ее действия увенчались тем, что она удостоверилась: если раньше влиятельные фигуры, важные в политическом отношении, не обозначили своей позиции в существующей расстановке внутренних лютенийских сил, то сделали это сейчас, при ее посредстве.

Ей и в голову не приходило, что подобное поведение королевской особы было беспрецедентным, но король лишь наблюдал за ней со стороны, не слыша, о чем она говорит с гостями, — ему казалось, это обычные светские любезности, какими принято обмениваться на приемах.

Когда банкет постепенно пошел на убыль и гости начали расходиться, кое-кто из них, прощаясь, многозначительно говорил королю приблизительно следующее, немало его удивлявшее:

— Ваше величество знает, что всегда может на меня рассчитывать, я и мои возможности — в полном вашем распоряжении.

А когда король и Ксения вместе с королевской семьей покидали большую гостиную, где они узким кругом собрались после ужина для более тесного разговора, король поинтересовался:

— Что ты им всем говорила такое?

Ксения взглянула на короля с тревогой, не зная, одобрит ли он ее несанкционированную активность, и с запинками объяснила:

— Я подумала, что… неплохо, если… приглашенные сегодня гости будут знать, что ты… что они могут тебе понадобиться, если… все так серьезно, как заявляет премьер-министр…

Король какое-то время не отвечал, но, когда они достигли конца лестницы и Ксения собралась идти в спальню, он вдруг сказал ей:

— Я благодарен. И удивлен. Не знал, что тебе интересна политика!

— Та политика, что творится здесь, — с готовностью ответила Ксения, — касается не только тебя, но и всех твоих подданных.

Король не уходил — все стоял и глядел на нее выжидающе.

— У меня такое впечатление, что тех, кто живет за пределами столицы — крупных землевладельцев, вообще знать, — держали в неведении, возможно, умышленно, относительно того, что происходит в стране! — разгоряченно заметила Ксения.

— А ты дальновидна! — поразился король. — То есть мне нужно было раньше заручиться поддержкой?

— Начать никогда не поздно, — мягко и дипломатично улыбнулась Ксения.

К ним присоединилась вдовствующая герцогиня, и разговор пришлось прекратить.

Но король взял руку Ксении в свою и поцеловал.

— Спасибо, — одними губами сказал он, но она услышала.

А затем он стоял и смотрел, как она помогает его тетушке подняться по лестничным ступенькам.

Улегшись под одеяло и отослав горничную, Ксения подвергла ревизии свои действия в этот вечер. Кажется, она все сделала верно, ей не за что себя упрекнуть. Ничего изменить в настоящем она не может, но может повлиять на будущее. Несколько шагов в этом направлении она сделала. И залогом того, что она действовала правильно, стал тяжелый взгляд премьер-министра, наблюдавшего за нею весь этот вечер издалека. Король должен, должен избавиться от него! Но как?

Как избавиться от политика, который имеет такое влияние на свой кабинет и членов парламента?

С этой мыслью она вчера и уснула.

Подняв занавески, Маргит подошла к кровати, на которой спала Ксения, укрывшись шелковым одеялом. Привычным бесшумным движением она поправила край покрывала в ногах и уголок подушки. Теперь ложе принцессы не имело изъянов. — Я принесла вам газеты, ваше королевское высочество! — объявила Маргит, уверенная, что Ксения уже не спит: опыт горничной ее не подвел. — Может быть, взглянете во время завтрака? Там есть довольно милые очерки. О вашем прибытии к нам!

Ксения уселась на кровати и с интересом открыла газеты.

Их было три. Она бегло их просмотрела.

И сразу заметила, что выражения в статьях повторяются. Сразу видно — у них один и тот же источник.

Когда Маргит принесла завтрак и поставила его на столик, Ксения спросила:

— Это все газеты, какие выходят в Мольнаре?

— Есть еще одна, ваше королевское высочество.

— Так где же она?

— Я… мне кажется… боюсь, это не тот вид прессы, что может заинтересовать ваше высочество.

— Почему же?

Маргит опасливо замолчала, словно боялась открыть какую-то правду, но с неохотой ответила:

— «Народный голос» — независимая газета. И она в оппозиции к правительству.

— Хочу почитать ее! Непременно! — воодушевилась Ксения.

Горничная казалась еще более встревоженной.

— Я уверена, во дворце найдется один экземпляр! — настаивала Ксения. — Наверное, вы сможете одолжить газету у кого-нибудь из прислуги.

Она уж подумала, Маргит откажет, но та, кивнув и тихо обронив «хорошо, ваше высочество», молча вышла из комнаты. Ксения как раз доедала завтрак, когда Маргит вернулась. Газету она прятала под фартуком и достала ее, лишь дойдя до изголовья кровати.

— У меня будут неприятности, ваше высочество, если узнают, что это я вам ее принесла…

— Обещаю, никому не скажу! — ответила Ксения, улыбаясь.

Открыв газету, она сразу же поняла, почему Маргит не хотела, чтобы газета попала ей в руки. Содержанием эта газета в корне отличалась от тех, что она уже видела. Передовица вместо дифирамбов по поводу ее приезда и извещения о свадьбе на следующей неделе явно порицала оба этих события следующей статьей:

«Когда у древних римлян возникали трудности с завоеванными народами, они устраивали цирк, чтобы отвлечь умы людей от несправедливости и лишений. Брак нашего короля с принцессой Джоанной Прусской — не что иное, как лютенийский цирк, за который народ должен будет платить, нравится ему представление или нет».

Ксения перешла к другим страницам. Все они кричали о несправедливости и притеснениях. Даже сделав поправку на враждебно-агрессивный настрой материалов и заголовков, она не сомневалась — газета не лжет. Она прочитала ее от корки до корки, вернула Маргит и отправилась в ванную. Прочитанное не шло у нее из головы. И ее угнетало чувство беспомощности, что она сама по себе ничего не может с этим поделать.

Затем, пока Маргит помогала ей одеваться, Ксения вызвала ее на разговор:

— Лютения кажется страной процветающей. В Мольнаре много бедняков?

— В наши дни да, ваше высочество, — ответила Маргит, — потому что людям не помогают, если они попадают в беду. И налоги очень высокие. Даже богатые люди не могут вести себя так щедро, как раньше.

— А почему такие налоги? — У нее было на этот счет мнение, почерпнутое из оппозиционной газеты, но ей хотелось узнать, что думает Маргит.

Горничная какое-то время молчала, так что Ксения взмолилась:

— Скажи мне правду, Маргит. Ты знаешь, я здесь чужая, но я хочу помочь королю и восстановить его доброе имя. Только поняв, в чем загвоздка, я смогу попытаться что-то исправить!

Она уловила удивленный взгляд Маргит, прежде чем та ответила ей:

— Мы все любили его величество, когда он был маленьким, так же, как и королеву-мать, за ее доброту и милосердие.

— Я хочу, чтобы вы и сейчас его любили, — подхватила Ксения. — В газете, которую я только что прочла, говорится о страшной нищете, но всем до этого как будто нет дела. Я хочу знать вот что: куда деваются деньги?

Маргит оглянулась через плечо, словно боялась, что их подслушают.

— Говорят, ваше высочество, — осторожно начала она, — что деньги тратятся на постройки — это новое здание муниципалитета, особняки для премьер-министра и других членов правительства, статуи, арки и фонтаны в лучших частях города! Люди думают, что этого уже слишком много, в то время как муниципальных школ не хватает и дети, которые их посещают, часто голодают.

Ксения сжала губы. Об этом она тоже прочитала в газете, но, произнесенные вслух, слова эти приобретали более страшный смысл.

— Я согласна, Маргит, — прочувствованно сказала она, — что это ошибка, большая ошибка.

Времени, чтобы добавить что-то еще, у нее не оставалось: ей нужно было срочно следовать на прием в палате парламента.

Граф Гаспар говорил ей, что сегодня королевскую карету будет сопровождать лишь небольшой кавалерийский эскорт.

Король ждал ее в холле, и она заметила на его губах легкую улыбку, когда спускалась по лестнице — в бледно-лиловом платье и шляпке, украшенной страусовыми перышками в тон. Маргит уложила ее волосы кольцами на макушке. Топазовое ожерелье нежно обнимало ее шею.

День был жаркий и солнечный, и Маргит вручила ей маленький зонтик, в тон платью, и, выходя вместе с королем через парадную дверь и спускаясь по лестнице, она открыла его и подняла над головой.

На улице их встретила многочисленная толпа. Женщины и дети махали руками и кричали что-то приветственное. Но были и несколько зловещего вида мужчин, которые глядели на них так же мрачно, как накануне.

Кавалеристы в касках с плюмажем выглядели ослепительно, и Ксения была уверена: крики приветствия адресованы скорее всадникам, нежели ей и королю.

Сегодня с ними в карете ехали мадам Гиюла в качестве ее фрейлины и граф Гаспар Хорват в качестве адъютанта короля — они сидели напротив.

Цветущие деревья вокруг, солнечные отсветы на горных вершинах, яркие женские юбки снова вызвали у Ксении чувство, что она в сказке.

— Когда с формальностями будет покончено, — сказала она королю, — я надеюсь, мне представится шанс увидеть город и все окрестности…

— Сомневаюсь, что для этого найдется время до свадьбы, — ответил король.

— Я найду! — воскликнула Ксения.

Ведь Джоанна успеет прибыть до свадьбы! И история Ксении закончится: нужно будет возвращаться в Англию. Так что надо успеть!

— Если для тебя это так важно, — вздохнул король, — мы, безусловно, попытаемся… хотя предупреждаю: дел у нас очень много.

— Может быть, мы можем встать пораньше и лечь попозже? — предложила Ксения, и он рассмеялся.

— Тебе нужно поговорить с графом. Он организует все наши дела и должен их немного перетасовать, чтобы ты могла сделать то, чего тебе хочется.

— Я определенно постараюсь сделать все, что в моих силах, мадам, — пообещал граф Гаспар.

— Я бы не хотела пропустить что-то… важное, — быстро сказала Ксения.

— Это зависит от того, что ты считаешь важным, — с легким нажимом заметил король.

Ксения не ответила, и спустя секунду он объявил:

— Сегодня мы должны получить свадебный подарок от парламента, и Калолий уже решил, что мы с ним сделаем.

— И это тоже в его ведении? — удивилась Ксения.

— Кто встанет ему поперек? — вопросил король. — Что это будет на этот раз, Хорват, ты слышал?

— Ничего официального, сир, — сдержанно ответил ему граф Гаспар. — Но, конечно, это будет нечто, по мнению премьера, добавляющее значимости городу.

— Но лишь в одной его части, — колко заметила Ксения, памятуя о том, что ей сказала Маргит и что она прочитала сегодня в газете.

И король, и граф — оба посмотрели на нее с удивлением.

— Ты о чем это? — сдвинул брови король.

Ксения уже собралась было ответить, но тут они подъехали к площади перед зданием парламента. Зазвучал радостный гул приветствий. Полагая, что от нее ждут именно этого, Ксения обернулась, чтобы помахать рукой и улыбнуться людям, выстроившимся рядами на улицах. Их было довольно много, и она подумала, что это премьер-министр устроил все так, чтобы ее и короля лицезрело как можно большее число горожан — приезд в парламент, разумеется, часть цирка!

По мере того как они пересекали площадь, толпа густела, и хотя некоторые ее представители отнюдь не источали энтузиазма, приветствий раздавалось достаточно, чтобы Ксения могла предположить в них искренность.

Карета остановилась перед парадной дверью огромного, внушающего почтительное смирение здания. А чтобы достичь крыльца, нужно было преодолеть небольшой кусок мостовой.

Толпу оттеснили солдаты. Рядом стояли и несколько полицейских — их форма показалась Ксении весьма нарядной, если не сказать роскошной.

Она намеренно шла медленно, чувствуя, как важно дать присутствующим возможность попристальнее разглядеть короля и его будущую жену. С легким привкусом радости она поняла, что король отвечал на приветствия так, как не делал этого накануне. Они почти дошли до крыльца — и тут Ксения увидела плакат. Его держали две женщины. Ксения прочла: «Всем на нас наплевать!»

Женщины выглядели небогато, их одежда была поношенной, рядом топтались босые детишки. Один, как заметила Ксения, стоял на костылях. Ничего не говоря королю, она внезапно повернулась и прямо по траве зашагала к тем женщинам, что держали плакат. Это заняло всего несколько секунд. Никто ничего не понял. Толпа замерла в изумлении. Но Ксения как ни в чем не бывало остановилась и любезно спросила у женщин:

— Скажите, что означает плакат? Почему всем на вас — извините меня — наплевать?

Но тут за ее спиной возник граф Гаспар и почти продышал ей в затылок:

— Ваше высочество…

Ксения остановила его жестом руки, и он покорился.

— Мы беспокоимся о наших детях, принцесса, — нерешительно ответила одна из женщин.

— Почему же? — настойчиво спросила Ксения.

Женщины испуганно замолчали. Но вмешалась другая, постарше и явно не такая забитая:

— Они хотят вам сказать, ваше высочество, что в городе нет нормальной больницы. Была одна больничка в пригороде, но нам сообщили, что на ее содержание не хватает средств. Мало кто может туда попасть. Да и лечение, которое там проводится, недостаточное.

Ксения перевела взгляд на женщин с плакатом.

— Это правда?

Дюжина голосов из толпы, которая теперь собралась вокруг них, ей ответила вразнобой:

— Мой мальчик два года ждал, пока ему выпишут очки! — выкрикнул кто-то из ближайших рядов. — И теперь он ничего не видит!

Другому ребенку нужно было удалить миндалины, но не было места, чтобы провести операцию. У одной из женщин умерли двое детей, у другой три ребенка.

Теперь, когда женщины поняли, что принцесса их слушает, все больше и больше их подходило к Ксении, чтобы высказать, в чем их беды, пожаловаться.

— Ваше высочество, премьер-министр ждет нас, — настойчиво поторопил Ксению граф Гаспар, не отходящий от нее ни на шаг.

— Я рада, что вы мне все это высказали, — проникновенно ответила она женщинам. — Обещаю, что и король, и я постараемся вам помочь.

Женщины смотрели на нее недоверчиво, как будто были уверены, что вряд ли она сможет выполнить свои обещания. Но определенно многие из них ободрились.

В сопровождении графа Ксения вернулась к подножию лестницы, где все это время ее дожидался король. Ксения посмотрела на него с затаенной тревогой: сердится? Однако его глаза лучились теплом.

— Мне очень жаль, если я что-то нарушила, — шепнула она, подойдя к нему.

— Это не нарушение, но явно беспрецедентный случай, — был ей ответ. — Мне интересно, что скажет Калолий.

И они быстро поднялись по ступенькам. В дверях их встретил премьер-министр. Ксения была уверена, что он все видел, и взгляд его ей показался враждебным. Тем не менее прямо сейчас он не был готов к расправе — их ждали бесчисленные приемы и поздравления.

Ксению с королем провели в просторный холл, который, как говорил ей вчера за ужином граф Гаспар, был последним осколком старого парламента, построенного аж в XVI веке. Он был очень красив — с великолепной покатой крышей, но к нему прилепилось огромное современное здание, возведенное в последние годы, которое, Ксения была в том уверена, стоило больших денег.

Все члены парламента сидели перед трибуной, на которую сопроводили Ксению и короля, а за ними сидели их жены и дети, секретари и чиновники, и остальные особы, причастные к работе парламента.

Стол перед трибуной занимала пресса. Интересно, инструктировал их кто-то, что говорить, и выдали ли им текст статьи, которая на следующий день должна появиться в газетах?

И хотя лорд-канцлер в мантии и другие государственные лица выглядели очень внушительно, премьер-министр превосходил важностью всех. Свою приветственную речь он начал с того, что дал понять: это он устроил будущий брак, и подношение подарков — его прерогатива. Дело было не только в его словах. Премьер-министр был так уверен в своем могуществе, что, казалось, физически возвышался над остальными.

— Мы решили, ваше величество и ваше высочество, — провозгласил он, — что, имея мало времени для выбора достойного подношения, подарим вам определенную денежную сумму, каковую парламент готов потратить по такому благоприятному случаю.

Он замолчал и знаком подозвал спикера палаты лордов, который нес в руке богато украшенную шкатулку — очень старинную, как определила Ксения.

Спикер встал перед ней и королем, и премьер-министр продолжил речь:

— Деньги мы дарим вам в знак нашего почтения и уважения. Мы чувствуем, что ваше величество и ваше высочество захотят потратить эти средства на обновление золотого блюда для формальных случаев. Сейчас оно, к сожалению, недостаточно богатое, чтобы символизировать значение нашей страны.

Спикер встал на одно колено и протянул руку со шкатулкой в направлении короля и его невесты.

— Положите руку на шкатулку, — тихо подсказал граф на ухо Ксении, — в знак принятия подарка и его одобрения.

Ксения послушно вытянула руку в перчатке и положила ее на шкатулку рядом с рукой короля.

— Я принимаю этот дар с тем же чувством, с каким он преподнесен, — проговорил король.

Спикер поднялся и ушел. Премьер-министр, наоборот, приблизился к ним, и Ксения поняла, что сейчас наступит момент говорить королю.

— Можно сначала я скажу несколько слов? — быстро спросила она его.

Даже бросив к его ногам бомбу, она не могла бы вызвать сенсацию большую.

Премьер-министр сделал жест рукой, как будто хотел придавить ее, чтоб молчала, но после мгновенного раздумья король ей ответил:

— Сегодня определенно день сюрпризов, но если ты этого хочешь — прошу.

Сказав это, он сел в кресло, так что стоять осталась лишь Ксения. Она никогда прежде не произносила речей. На мгновение она почувствовала, что голос ее застрял у нее где-то глубоко в горле, а колени ослабли так, что ноги едва держали ее.

Затем она сказала себе: что бы ни произошло, все забудется! Через неделю ее здесь не будет, и если она в самом деле хочет помочь Лютении, нужно сделать это сейчас — или уже никогда.

— В… ваше величество… — начала она.

Голос ее был так слаб и так дрожал, что, она была в этом уверена, ее никто не услышал. Тогда, устремив взгляд на противоположную стену холла и посылая звук как можно дальше, туда, выше людских голов, она повторила свое обращение:

— Ваше величество!.. Господин премьер-министр!.. Уважаемые члены парламента!.. — Она сделала паузу, чтобы звук ее окрепшего голоса мог достаточно распространиться по помещению. — Я знаю, это необычно, чтобы женщина произносила речь. Возможно, поэтому о нас так часто и забывают…

В зале тут и там раздались смешки, и она дала им улечься. Снова установилась тишина.

— Я знаю, — продолжила она с большей уверенностью, — что его величество собирается поблагодарить вас за щедрый свадебный подарок, который вы только что нам преподнесли, так что я лишь поблагодарю вас за гостеприимство, каким была окружена с момента своего приезда сюда, и надеюсь, вы выслушаете, что я хотела бы сделать с вашим подарком. По справедливости, мне кажется, я имею на это хотя бы половинное право…

Снова раздались смешки, и снова она выдержала паузу, дожидаясь полной тишины, и продолжила — громко, отчетливо:

— Я хотела бы, чтобы эти деньги были потрачены на строительство больницы для женщин и детей, которая, я убеждена, жизненно необходима здесь, в Мольнаре.

Все затаили дыхание. И через секунду зал взорвался аплодисментами — ее слова приветствовали все женщины в зале.

Ксения улыбнулась и тихо сказала:

— Спасибо, что выслушали меня, — и, улыбаясь королю с почтительной признательностью, она села на свое место.

На мгновение воцарилась тишина. Казалось, все чего-то ждали. Ксения взглянула на премьер-министра. Такой неприкрытой ярости ей еще не доводилось видеть на человеческих лицах. Еще бы! Своим дерзким поступком она швырнула ему в лицо перчатку. Публично! И битва между ними началась.

Она подумала было, что слово сейчас возьмет премьер-министр и выразит ей протест, но поднялся король. И обращался он не к премьер-министру, а к собравшимся в зале.

— Моя мать, — начал он, — которую, я думаю, все вы любили, всегда говорила мне, что, когда я женюсь, я должен буду прислушиваться к словам жены. Мне жаль лишь того, что моя мать сегодня не с нами, потому что чувствую: она дала бы мне совет не только прислушаться к словам моей невесты, но и повиноваться очевидно мудрому ее предложению, которое, я уверен, получит полное одобрение всех женщин и детей в Лютении.

Он улыбнулся — куда девалась с его лица маска циника?

— Кто я такой, — спросил он, — чтобы не согласиться на это всем сердцем? Пусть этот щедрый денежный дар потратят на основание госпиталя. И он должен быть назван в честь вашей будущей королевы.

Зал снова взорвался аплодисментами. Ксения с удовлетворением отметила, что репортеры что-то лихорадочно строчат в своих блокнотах. Затем, не дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, журналисты стали торопливо пробираться к выходу, как будто наперегонки стремились вынести новость на улицы: кто это сделает первым?

Лишь премьер-министр не присоединился к всеобщему ликованию. Он стоял, сузив глаза и угрюмо сжав губы, пока Ксения и король не встали и не направились к выходу.

Затем Ксения услышала, как премьер-министр, шедший за ними, сказал королю:

— Не думаю, сир, что денег хватит на осуществление той грандиозной схемы, какую предложила ее высочество.

— В этом случае, господин премьер, — медленно проговорил король, придавая весомость каждому своему слову, — проекты некоторых новых зданий можно будет частично свернуть, а может быть, дезавуировать за ненадобностью.

Не дожидаясь ответа премьер-министра, король начал спускаться по лестнице. Ксения шла рядом с ним. Когда они вышли из здания и поравнялись с женщинами, державшими плакат, Ксения сделала им знак рукой, желая сказать этим, что они услышаны, что не зря тут стоят и вскоре узнают, что случилось в парламенте.

Карета уже ждала их, но, когда Ксения и король подошли к экипажу, в толпе неожиданно началась потасовка. Несколько человек активно проталкивались вперед с криком и свистом. Стоявшая на их пути женщина с ребенком упала.

Сама женщина не поранилась, но ребенок, которому было лет около четырех, ударился о колесо кареты и повредил ногу.

При первых признаках беспорядка граф Гаспар стал заботливо заталкивать Ксению в экипаж. Она увернулась от его рук и склонилась над мальчиком. Он плакал — на ноге его была кровь.

Ксения подняла ребенка, один из чиновников в королевской свите помог его матери встать.

— Простите, меня кто-то толкнул! — чуть не плача, повторяла и повторяла бедная женщина. — Я не хочу никому причинять неприятностей!

— Позвольте мне взять ребенка, ваше высочество, — сказал Ксении граф Гаспар Хорват.

— Куда вы его денете? — возразила та. — Вы же знаете, в городе нет больницы!

Граф неопределенно посмотрел на мать мальчика.

— Я сама, я сама справлюсь! — суетливо стала уверять своих благородных спасителей несчастная пострадавшая. Ее обуревали многие чувства: страх за ребенка, страх за себя, за них обоих — надо же такому случиться!

Одета женщина была очень скромно, хотя чисто, как и ребенок; но юбка ее была вся в заплатах, а блуза заштопана в полудюжине мест, Ксения это быстро приметила взглядом, можно сказать, профессиональным: она и сама отлично штопала и ставила незаметные со стороны заплатки на потаенных местах одежды, когда приходилось. Мама ее учила: не зазорно латать одежду, а стыдно ходить неряшливой. Ксения гордилась своим рукодельным искусством и сейчас отдала должное женщине — пальцы у той были ловкие.

— Дайте мне ребенка, мэм, — снова сказал граф Гаспар Ксении.

Мальчик все еще плакал, но теперь он прижался головой к груди Ксении, как будто ее объятия его успокаивали.

— Думаю, лучшее, что мы можем сделать, — предложила Ксения, — это забрать ребенка и его мать с собой во дворец. Да-да, именно так, — кивнула она в ответ на вопросительно-недоверчивый взгляд графа. — Там его перевяжут, как полагается, а потом их обоих отправят домой.

Говоря это, она взглянула на короля, опасаясь, что он откажет, но в его глазах теперь уже явственно вспыхивали лучистые искорки.

— Разумеется! — поддержал он невесту. — Я уверен, карета вместит еще нескольких пассажиров!

Граф Гаспар Хорват смотрел на него так, будто король лишился рассудка.

— Да, сир, — только и смог он пробормотать. Но весь его вид выражал внутреннюю растерянность от необычности происходящего. Однако его графское дело при монархе — повиноваться, и с этой задачей он справлялся отменно.

Ксения и король уселись в карету — Ксения все еще держала ребенка у себя на руках. Из раненой ножки мальчика сочилась кровь прямо на ее платье, и король достал свой шелковый носовой платок с вензелем. Сняв перчатки, он аккуратно повязал им ранку.

Мать, ошеломленная и потерявшая дар речи, сидела против Ксении, в то время как мадам Гиюла теперь сидела тесно прижатая к графу Гаспару и с удовольствием бы на это пожаловалась, если бы не боялась сделать это в присутствии короля.

Карета тронулась. Крики и свист затихли, и на обратном пути их встречали лишь приветственными возгласами, без провокаций и иных неожиданностей. Люди на площади во все глаза взирали на Ксению с ребенком на руках — и с еще большим недоумением глазели на простолюдинку, сидящую в королевской карете. Все спрашивали друг друга, что случилось и кто это втерся к королю в экипаж.

Но когда они прибыли во дворец, оказалось, что ошеломляющие вести, если не о случае с ребенком, то, конечно же, о том, что прозвучало сегодня в парламенте, поспели сюда раньше их. И теперь уже не было сомнений в искренности тех приветствий, что слышались за пределами дворцовых позолоченных врат. Ксения не могла махать рукой, обе руки у нее были заняты, она лишь улыбалась и кивала по сторонам, но король махал рукой своему народу сейчас так, как и должен был, когда она только появилась в Мольнаре.

Карета подкатила к крыльцу. Ксения отдала мальчика матери — со словами, обращенными к графу Гаспару:

— Думаю, их следует отвести в комнату для прислуги, чтобы там осмотрели ножку, а потом пускай их хорошенько накормят и дадут еды и, если надо, медикаментов с собой.

— Я возьму это под свой контроль, мэм, — ответил граф Гаспар Хорват, давая понять, что осознает важность возложенной на него миссии. С прямой спиной и серьезным лицом он остался сидеть в карете, которая, отъехав от парадного, свернула к черному входу. Мадам Гиюла поехала с ними.

Поднимаясь по ступенькам дворцовой лестницы, Ксения озабоченно посмотрела на пятна крови на своем платье. Король перехватил ее взгляд:

— О, не печалься! Да, платья жаль — оно тебе очень идет, но оно прославится!

— Это как?

— Очень просто. Это платье мы выставим на всеобщее обозрение за стеклянной витриной и сопроводим сию политическую экспозицию надписью: «Первый акт неповиновения Калолию!»

Ксения засмеялась.

— Я заметила, премьер-министр метал громы и молнии! Мне казалось, парочка вот-вот попадет прямо в меня! — и с легкой усталостью она вздохнула, переходя от смеха к серьезности.

— Ничего, ему придется принять то, что случилось, — уверенно проговорил король. — Сегодня новость разлетится по всему Мольнару, это уж точно, а завтра — в крайнем случае послезавтра — по всей Лютении, какие бы громы и молнии он ни метал.

В холле, едва Ксения сделала движение подняться наверх, чтобы сменить платье на «политически благонадежное», король взял ее под руку и увлек за собой в маленькую гостиную.

Удивленная, она вошла, и он плотно закрыл за ними обоими дверь. Она молчала, но на ее лице застыл немой вопрос. Она ждала объяснений.

— Полагаю, ты понимаешь, что начала свою собственную революцию? — без предисловий, пристально глядя на нее, спросил монарх. — Видишь ли, дело в том, что я не знаю наверняка, чем все это закончится…

Он говорил серьезно, но в его глазах было что-то, чего она прежде не видела. Какой-то интерес и живое человеческое беспокойство. За нее? Или он просто трусил?

Она не отвечала, и он стоял, глядя на нее, ждал. Потом, не выдержав, спросил:

— Что произошло с тобой? Почему ты так изменилась? Почему ты совсем не такая, какой была три месяца назад?

— Возможно, я… повзрослела и… поумнела, — нашлась Ксения, не ожидавшая такого поворота в событиях этого дня.

— Не понимаю, — покрутил головой король, словно таким способом пытался разгадать эту загадку.

— Давай не будем говорить обо мне, а? — жалобно попросила Ксения. — Мы здесь, чтобы думать о тебе. Я так боялась, что ты рассердишься…

— Ты — боялась? — изумился король.

— Я знала, что это большой шаг — прилюдно бросить вызов премьер-министру, но я чувствую, что мы можем победить его, лишь восстановив против него мнение всего общества.

— Ты понимаешь, что он никогда тебе этого не простит?

— Я не имею значения. Важен — ты.

Король отошел от нее к окну.

— А вдруг я все испорчу? — негромко спросил он. — Ты совершила очень смелый поступок. Я спрашиваю себя, смогу ли продолжить начатое тобой.

— Конечно, сможешь! — уверенно ответила Ксения с облегчением, что он не стал допытываться, почему она не такая, какой запомнилась ему недавно. — Тебе нужно придумать способы, как дать народу понять, что причина его страданий, лишений и бедственного положения — действия премьер-министра… а не твои.

— Он довольно ясно дал всем понять значительно раньше, что это я отвечаю за все декреты, ведь они выпускаются от моего имени, то же — с налогами. — Король говорил это, задумчиво глядя в окно.

— Тогда ты должен вмешаться и положить конец всему этому.

— Как? Как? Это не так-то просто! — Он резко обернулся к ней.

— Ну, я не открою тебе тайны, если скажу, что многое в жизни непросто… Но до сих пор нам везло! — лукаво улыбнулась ему Ксения. — Пусть повезет еще… Если бы я не заговорила с теми женщинами, которые держали плакат, если бы их там не было, я бы никогда не узнала про то, что в городе нет больницы…

— До этого момента мне никогда не приходило в голову, что в городе ее нет.

— А премьер-министр тебе скажет, что есть. Но она за городом, и в состоянии, не пригодном для лечения там людей. И я могу понять женщин-матерей — как им тревожно, когда их ребенка увозят куда-то… А если у них не один ребенок, как они смогут поехать навестить больного, когда это так далеко от Мольнара?

— Ты права, конечно, права! — Король откровенно ею восхищался. Все так просто, но самому ему в голову это не приходило. — Однако бьюсь об заклад, Калолий тратит деньги, предназначенные госпиталю, на собственные нужды.

— Тогда средства на строительство нужно найти другим способом, — стукнула кулачком Ксения по своей же ладони. — Попроси крупных землевладельцев внести свой вклад, а если не получится — грозись, что продашь государственные сокровища!

Она говорила об этом так убежденно, что король, откинув голову, рассмеялся.

— А ты скора на расправу! И ты великолепна! — зашелся он новым приступом смеха. — Тебя послушать — Калолий просто нечистый на руку интриган.

— Он просто самонадеянный выскочка! — с вызовом ответила Ксения, — И при твоем попустительстве добрался до власти. Причем даже тебя прибирает к рукам! Ты слишком ему доверял.

— Я уже думал, что рано или поздно об это споткнусь, — понуро сказал король.

— Конечно, так и есть! — согласилась Ксения. — У тебя есть здоровье и сила. У тебя есть мозги, если ты хочешь употребить их на дело. Так чего же ты ждешь?

Она говорила так бойко, что король покатился со смеху, бессильно плюхнувшись в кресло.

— Ты неподражаема! — прорыдал он. — Как я был слеп и не увидел, что ты такая? Да рядом с тобой я буду править не только Лютенией, но и половиной Европы!

— Почему бы и нет? — весело рассмеялась Ксения. — И я не шучу. Ты хоть понимаешь, насколько значителен твой исторический вес? Именно в этот момент европейской истории?

— Мой исторический вес? — переспросил король, постанывая от нового приступа смеха. — В данный момент европейской истории? Ой, ну что за невеста, а?! Ей бы обсуждать подвенечный наряд, бантики, кружева, а она… обсуждает… момент европейской истории! Святые Небеса!.. О, есть многое на свете, друг Горацио…

— Шекспир с его Горацио тут ни при чем, — очень серьезно проговорила Ксения. — Мистер Донингтон сказал мне, что Великобритания поддержит тебя в любом твоем начинании…

— Кто такой мистер Донингтон? — мгновенно посерьезнел король. Но поза его оставалась расслабленной — руки висели по сторонам кресла, коленки несолидно торчали в стороны. Ксения прыснула. — Объясни, что значит то, что ты говоришь?

— Мистер Донингтон — это чиновник из британского министерства иностранных дел, — сгоняя с лица улыбку, объяснила она. — Он сопровождал меня в Вену. Мы немножко поговорили.

— Они немножко поговорили! И вот так сразу — о моей исторической роли?

— Выходит, так…

— Но почему он так сказал? Ты что, его спрашивала? И что же ты ничего мне не сказала — молчала?

— Да, я его спрашивала! — кивнула Ксения. — Я очень хотела знать, почему я должна была приехать сюда в такой спешке, и он сказал, что Великобритания в курсе всех беспорядков в Лютении и что вы жизненно важны для политического баланса в Европе.

— Почему, черт подери, никто мне раньше этого не говорил? — в раздражении спросил король, вскочив на ноги.

— Думаю, все слишком боялись или, может быть, думали, что ты не будешь никого слушать.

— Это правда, — признал ее правоту король, снова садясь и с досадой хлопая себя по колену. — Британский министр в Мольнаре — зануда, и я никогда не думал заводить с ним приватных бесед. Или, может быть, Калолий специально так все подстроил, чтобы у меня никогда не было возможности остаться с кем-либо из иностранных министров наедине?.. Я готов в это поверить.

— Скорее всего, дело обстоит именно так. Тогда почему бы не пригласить их во дворец, каждого по отдельности?

Король снова встал, пораженный ее сообразительностью.

— Я это сделаю сразу же, как только мы поженимся, — торжественно объявил он. — К тому времени, я полагаю, у тебя возникнет еще сотня предложений или, я бы даже сказал, инструкций для исполнения!

Ксения не ответила.

Сколько еще дней они пробудут здесь вместе? Мысль, что совсем немного, была столь острой, что причинила ей почти физическую боль.

После спокойного, умиротворяющего ланча с королевской семьей, мадам Гиюлой и графом Гаспаром Ксения вспомнила: кажется, премьер-министр говорил о пресс-конференции? Не успела она спросить графа о времени ее начала, как в комнату вошел адъютант с объявлением для короля:

— Думаю, вы бы хотели знать, ваше величество, что представители прессы — здесь, однако от премьер-министра пришел посланник с известием. Премьер-министр считает, что в данных обстоятельствах было бы нецелесообразно вам или ее высочеству встречаться с ними.

— А уважаемый премьер-министр мотивировал это чем-нибудь? — невозмутимо спросила Ксения.

— Как я понимаю, ваше высочество, премьер-министр полагает, что некоторые вопросы могут показаться вам слишком дерзкими или неподобающими, чтобы на них отвечать.

Ксения бросила взгляд на короля, вопросительно приподняв брови:

— Я отвечу?

— Конечно, — кивнул он. — Если помнишь, премьер-министр утверждал, журналистов будут интересовать интимные подробности о тебе и о твоем приданом.

— Пожалуйста, передайте посланнику, — обратилась Ксения к адъютанту, — что я прекрасно подготовлена для ответов на любые вопросы представителей прессы, и я уверена, его величество присоединится ко мне, на случай если у них будут вопросы и к нему тоже.

Адъютант развернулся, чтобы уйти, но у самых дверей Ксения остановила его:

— А скажите… репортер из «Народного голоса» — он будет присутствовать?

Адъютант ее плохо расслышал:

— Из… «Народного голоса»?

— Это газета, которая против правительства, — подсказал ему граф.

Ксения снова взглянула на короля.

Он ее понял:

— Полагаю, по такому важному поводу, как королевская свадьба, в пресс-конференции должны участвовать все газеты, — твердо проговорил он.

— Вы действительно этого хотите, сир? — недоверчиво уточнил граф Гаспар. — «Народный голос» последнее время яростно ругает монархию!

— То, что они измыслят, вне всякого сомнения, будет гораздо более вредоносным, чем то, что они услышат от нас самих, — так же твердо ответил король.

— Тогда я пошлю за репортером, сир, — кивнул граф, — и попрошу остальных журналистов потерпеть, пока он прибудет.

— О чем это? — спросила вдовствующая герцогиня де Милденбург. Она молча прислушивалась к разговору, переводя взгляд с одного говорящего на другого. — Во времена моей молодости газетных репортеров почитали за париев, а в наши дни, говорят, их жалует даже королева Виктория!

— Приходится шагать в ногу со временем, тетя Элизабет, — добродушно усмехнулся король, — и чем больше людей умеют читать, тем более увеличивается их способность голосовать за правильных представителей в парламенте.

— Уверена, ты прав, дорогой Истван, — ответила вдовствующая герцогиня. — И все же мне кажется довольно революционным, что ты и милая Джоанна должны принимать всех этих писак.

— Это просто люди из плоти и крови, — улыбнулся король.

— Твоя бабка определенно так не сказала бы!

Король рассмеялся.

— Джоанна убеждена, что для нас эти люди представляют ценность значительно большую, нежели полк солдат, и я не уверен, что она не права.

Он улыбнулся Ксении и неожиданно предложил:

— У нас есть немного свободного времени. На что бы ты хотела его употребить?

— На то, чтобы осмотреть дворец! — не раздумывая, ответила Ксения. — В особенности картины!

— Тогда пойдем! Доставка анархиста, которого ты пожелала включить в ваши добрые посиделки, займет около часа, так что давай пока посибаритствуем.

Он протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в его. Вот так, ведя ее словно ребенка, король отправился с Ксенией в домашнее путешествие.

Удивительная обстановка завораживала ее больше, чем Ксения ожидала, а король знал про свои владения все-все-все, особенно про картины — так что радости хватало обоим, пока они разгуливали по дворцу, не умолкая ни на минуту.

— Какая прелесть! — восторгалась она изящной кушеткой, углубленной в маленькую уютную нишу, или каннелированными по новой моде ножками стульев, стоящих тут же, возле кушетки, — тихий уголок для приватной беседы.

— Когда-нибудь я возьму тебя с собой в Вену, — мечтательно пообещал король. — Но это если у нас останутся какие-то деньги, которые мы не вбухаем в твою благотворительность.

Его слова навели ее на одну прекрасную мысль!

— Ты богат? — напрямик неожиданно спросила Ксения.

— Это в зависимости от того, что ты хочешь купить, — уклончиво ответил король, взглянув на нее с подозрением.

— Я подумала вот о чем! — Она отступила на шаг, вздохнула и с победительной интонацией закончила мысль: — Если бы мы основали фонд помощи самым бедным жителям города и жертвовали на госпиталь и другие вещи, которые сейчас крайне нужны, то этим вдохновили бы других небедных людей делиться своим достатком. Особенно если назвать это предприятие — «Королевский фонд»!

— Определенно, хорошая мысль! — согласился король.

— Если ты не можешь себе это позволить, — неуверенно добавила Ксения, — то, думаю, в Париже или в Лондоне за такие картины можно получить очень даже неплохие деньги…

— Если ты намерена отдать дворец на разграбление, — без улыбки настороженно ответил король, — предупреждаю: я тебя слушать не буду.

— Нужно взвесить, что будет дороже в цене — несколько картин или сам дворец, — фыркнула Ксения, не сильно задумываясь над тем, что она говорит.

Повисла напряженная пауза.

— Извини, — быстро сказала она. — Пожалуйста, извини меня! Я не должна была так говорить, но нужно сделать так много, а времени у нас так безнадежно мало…

— Ты действительно веришь, что революционеры уже стучат в дверь? — тихо спросил король.

Ксения не могла честно ответить ему, почему для нее сейчас время столь убийственно важно! А она с каждым вздохом приближалась к мгновению, когда, как в сказке о Золушке, волшебство потеряет силу и она побежит на поезд, который увезет ее в Англию.

— Если нам так срочно нужно жениться, — с усилием вымолвила она через пару секунд, — то я не преувеличиваю: каждый шаг, посредством которых ты хочешь остановить революцию, нужно делать немедленно.

— Ты права, — невесело вздохнул король. — Но трудно поверить, что меня могут свергнуть так запросто.

— Думаю, следует открыто признать: премьер-министр сделает все, чтобы предотвратить это, — сказала Ксения. — Но на своих условиях и своими методами.

— Будь он проклят! — выругался монарх. — Если бы он не был таким властолюбцем, этого народного недовольства бы вообще не случилось.

— Но теперь это факт, — подвела итог Ксения. — И нам придется встретить его лицом к лицу. А вот и граф…

— Я не сразу нашел вас! — Он слегка запыхался. — А вы вон где… Такая напряженная обстановка, а вы картинки разглядываете… Прибыл сам главный редактор «Народного голоса», мэм, — доложил он Ксении, — и, судя по выражению его лица, думаю, вас, — он посмотрел на короля, потом опять на нее, — ждет суровый перекрестный допрос.

— Я не боюсь, — по-детски храбро ответила Ксения.

И снова взяла короля за руку.

— Иди со мной и поддержи меня, — неожиданно жалобно попросила она. — У меня предчувствие, что никто не будет спрашивать меня про приданое или любимый пудинг! Будет политика… сплошная политика!

— И я почти уверен, — сухо заметил король, — довольно неудобоваримая.

5

В это раннее утро прохладный и чистый воздух, как будто хрустальный, казался Ксении райским! И она впервые скакала на лошади-чистокровке — резвой и в то же время послушной каждому прикосновению руки седока к поводьям. Ее сопровождал король, тоже верхом. Если бы ее мама могла их сейчас увидеть!

Снег на самых вершинах и крутых склонах гор на фоне синего неба блистал еще ослепительнее, трава густо пестрела цветами — пришла пора проклюнуть свои головки к теплу и свету нежным и милым тюльпанам, и они словно соперничали окраской: какие красивее — белые, желтые, красные, розоватые, с тоненькими сизоватыми прожилками на лепестках?.. Ни один художник не смог бы схватить и запечатлеть на холсте всю эту непередаваемую роскошь творения неутомимого изощренного мастера — природы. И радость Ксении тоже не поддавалась тому, чтобы ее описать словами; казалось, эта весенняя сказка — только для них двоих: для нее и скачущего рядом с ней всадника. И лошади их несли по ярко вытканному ковру — словно только для них он и был брошен на согретую солнцем землю.

Сопровождавший их конный эскорт из четырех солдат держался сзади поодаль, и Ксения выбросила их из головы. Они здесь одни, одни — вдвоем под этим бескрайним небом, в этой степи, среди этих гор.

Из-за множества дел и протокольных обязанностей ей почти не удавалось побыть наедине с Истваном — так она стала иногда его про себя называть: это получалось само собой, помимо ее воли. И вдруг этот невероятный подарок судьбы — прогулка верхом вдали от людских глаз…

После случая с малышом они, ведомые Ксенией, наведались в эту семью, чтобы справиться о его здоровье. Это был и предлог, чтобы король увидел другую часть города, обычно скрытую от него, когда он проезжал по улицам в экипаже. На этот раз они продвигались по узеньким грязным улочкам, которые скрывались за фасадами зданий, возведенных стараниями премьер-министра Калолия. Она чувствовала, какое потрясение, смешанное с отвращением, испытывает король. Ветхие покосившиеся дома, открытые сточные канавы… Колодцев, из которых люди могли бы брать чистую воду, на всех не хватало.

Та женщина жила с мужем и сыном в одной из комнат полуразвалившегося дома, в котором ютились еще пара десятков душ на грани голодной смерти. Но в уголке ребенка Ксения заприметила рисунки на клочках бумаги. Она сразу увидела, что это не просто детские попытки водить карандашом по бумаге от нечего делать. В малыше зрел талант, сомнения в этом не было. Ксения увидела, как нарисована сидящая на ветке птица, — юный художник очень точно подметил, как она спрятала голову, нахохлилась: спит. На другом бумажном листке — растянулся дворовый пес. Рядом миска с водой, обглоданная кость. А вот просто горка камешков, сложенных один на другой. Малыш рисовал то, что видел вокруг, он рисовал свой мир. Ксения ничего не сказала ни матери мальчика, ни его отцу — учить сына «художеству» им явно не по карману — хорошо, если средств будет хватать на пропитание.

Королевская чета ограничилась тем, что оставила беднякам нужные в хозяйстве вещи, подарки и деньги. А по дороге назад Ксении показалось, что на лице Иствана появилось новое выражение, какого она прежде не видела, — выражение отчаянной решимости, здоровой злости, упрямства. Рисующий мальчик не шел у нее из головы. И ей пришла в голову одна мысль. Но со своим предложением она решила повременить.

Накануне монарх объявил прессе, что намерен учредить «Королевский фонд», и деньги фонда будут потрачены на облегчение положения народа, улучшение условий жизни бедняков. Доступ к деньгам фонда сможет безвозмездно получить каждый, кому потребуется незамедлительная помощь.

Как же Ксения потешалась потом над выражением физиономий газетных репортеров, когда они слушали его речь!

— Они вытаращились на тебя, как рыбки в аквариуме! Я думала, у них глаза повыскакивают из орбит!

— Жаль, они так и не успели обсудить твое приданое! — с довольным видом хмыкнул король.

Это было неудивительно, ибо, как они — Ксения и король — и ожидали того, редактор «Народного голоса» бомбардировал вопросами правящую персону. Женская точка зрения на то, о чем он страстно и с возмущением говорил, его не интересовала, как не интересовали подробности меню принцессы, предпочтения в ее гардеробе и тайные альковные приключения ее и членов ее семьи.

Газеты, даже традиционные, консервативные, вдохновляемые правительством, изобиловали заголовками, которые, Ксения поняла это сразу, приведут премьер-министра в неистовство: «Принцесса, которой не все равно», «Король берет быка за рога»…

Все это вызывало в ней приятное волнение, и Ксения не могла дождаться момента, чтобы обсудить все с Истваном наедине.

Но дворец наполнялся приезжавшими из ближних окрестностей родственниками, спешащими на торжества, и каждый день потоком приходили ответы на свадебные приглашения от монархов других государств, далеких и близких.

Каждый потенциальный гость ожидал, как само собой разумеющегося, что ему отведут покои в самом дворце, и происходила беспрестанная замысловатая перетасовка: кого-то, более важного, следовало заранее переместить в дворцовые апартаменты, кого-то, рангом пониже, поселить поскромнее.

Вдобавок к суете, в которую были погружены будущие новобрачные, премьер-министр организовал для них поездки по другим городам Лютении на порядочном расстоянии от столицы. В соответствии с протоколом визит предполагал отбытие рано утром на королевском поезде, приветствие народом королевской четы по прибытии, инспекцию королем и его невестой почетного караула, их встречу с городскими сановниками — и довольно часто затяжной обед, в течение которого произносились бесконечные речи во здравие и процветание.

Отказаться от этих визитов было никак нельзя. Но как только премьер-министр упомянул в предварительных разъяснениях, что королевскую чету будут ожидать мэр и представители муниципалитета, Ксения почувствовала: визиты окажутся небесполезными. И верно: народные приветствия, в момент прибытия высоких гостей сдержанные и формальные, в корне менялись, когда они уезжали — были бурными и, без сомнения, искренними.

До свадьбы оставался всего один день. Джоанна могла появиться в любой момент. И Ксения правдами и неправдами уговорила графа Гаспара, чтобы тот помог ей изменить предсвадебную программу: она хочет вместе с женихом вкусить толику «заслуженного отдыха» в последний день перед свадьбой — покататься верхом.

— Но совсем скоро, в медовый месяц, мэм, вас ждет так много свободного времени! — резонно заметил граф, не одобряя в душе затеваемую невестой прогулку. — Вот тогда и скачите… верхом…

— Мне необходима физическая нагрузка непременно сегодня! — стояла на своем Ксения.

Граф по-мужски рассмеялся.

— Вы неутомимы, мэм! И бесшабашны, если угодно! Большинство женщин вашего хрупкого телосложения давно слегли бы от перенапряжения во всем этом невообразимом сумасшествии, а вам подавай физическую нагрузку!

Ксения не ответила, только слегка улыбнулась: шутки графа были отеческими, а подтрунивания его — добрыми; за эти несколько дней она успела распознать в графе его природную человечность. Его забота была ей приятна, но тут она не могла с ним согласиться. Хотя иногда вечерами она и чувствовала неодолимую усталость, время она проводила отлично, и занемочь вовсе не входило в ее планы. Каждый проживаемый ею миг был восхитителен сам по себе.

И еще она чувствовала: всякая самая маленькая победа в визитах, приемах и конференциях становилась ей еще дороже оттого, что она по-своему сражалась за короля — и потому, что они были союзниками в этой битве, это их тайно и близко связывало. Так что чем больше Ксения была причастна к делам государственным, тем больше это вселяло в нее вдохновения на новые поступки и мысли, тем больше давало ей сил.

Услышав об их с невестой прогулке верхом, настойчиво вытребованной Ксенией, король, посмеиваясь, сказал графу Гаспару:

— Раз так, мы едем к Святым источникам, Хорват! Ей непременно понравится это место!

— А что это? — спросила Ксения, когда наутро им уже вывели их лошадей и грум подставил ей сложенные вместе ладони, чтобы она села в седло. — Кажется, я о них ничего не слыхала! Что это за источники? И почему — святые? Истван жестом руки оттеснил грума. Он не стал подставлять ей ладони, как это следовало бы сделать, а, взяв за талию, легко ее поднял. Когда она оказалась в седле, он опытной рукой расправил ей юбку над стременами, затем отошел и вскочил на своего вороного — сплошь черного, без единого светлого пятнышка, шерсть коня отливала на утреннем солнце нестерпимым блеском. Для Ксении была выбрана лошадь гнедая: с черными туловищем, хвостом и гривой — и рыжим крупом. Ксении дали гнедую, поскольку они считаются самыми надежными лошадьми, и Ксении она сразу понравилась, несмотря на то, что вороной конь под королем смотрелся жуть как эффектно, прямо-таки заразительно! Она азартно им любовалась, не скрывая оценочного восторга.

— Это часть ранней истории Лютении, — с явным и нескрываемым удовольствием ответил король на вопрос Ксении об источниках, когда они двинулись в путь. — Давно-давно, уже много веков, народ поклоняется этому месту — так, как благоговеют перед оракулом.

— Как все интересно и как загадочно! — воскликнула Ксения, несильно натягивая поводья и пробуя лошадь. Та послушно ускорила бег.

— Возможно, они не такие уж и святые, эти источники, — хохотнув, добавил король, возвысив голос и догоняя нетерпеливую всадницу, — но потрясающе красивые! Описывать я не стану. Сама увидишь. Но место, уверяю тебя, необычное!

— Тогда, разумеется, мне хочется их увидеть как можно скорее! Эге-гей! — взвизгнула Ксения, издала оглушительный йодль на манер тирольского и бесстрашно пустила свою гнедую в галоп. Что за чудесное это животное — лошадь! Благороднейшее из животных! Самая важная победа человека над животными — приручение лошади. В ней мощь и легкость, сила и грация. И она — верный помощник и союзник человека везде: дома и на войне, в далеких, тяжелых и опасных передвижениях. А чистокровная лошадь — это значит, что с конца XVIII века в ее родословной не случалось прилития случайных кровей, и эти лошади «с чистой кровью» все записаны в специальную английскую книгу. Да и выведены-то чистокровные скакуны в Англии! Так и назывались они сначала: чистокровные английские скакуны. Сколько же всего рассказала ей мама про лошадей!..

Топот лошадиных копыт по траве звучал у нее в ушах изумительной полузабытой музыкой. Как давно она не испытывала этого наслаждения! Все то время, пока жила в компаньонках у миссис Беркли. И вот — под ней чудесная лошадь, а сама она одета, как принято в высшем свете. Святая Дева Мария, как она счастлива! Как она бесконечно счастлива!

Среди нарядов Джоанны она нашла несколько весьма привлекательных, отлично сшитых костюмов для верховой езды. Выбрать, какой надеть, было нетрудно: днем погода стояла теплая, а после полудня и вовсе жаркая. Так что она позволила Маргит одеть ее в костюм из белого пике — материала, который начали носить в Париже дамы, прогуливаясь верхом по Булонскому лесу.

Костюм был отделан ярко-зеленой тесьмой, и Ксения нашла среди багажа сапожки из зеленой же кожи и к ним перчатки. Газовая вуаль на шляпке, того же оттенка, делала блеск ее глаз почти изумрудным. «Ты стройна, точно кобылица в колеснице фараоновой…» — такими словами из библейской Песни песней встретил ее сегодня утром Истван, — так царь Соломон говорил своей Суламифи… — Она промолчала, но сердце ее забилось птицей в груди — она знала Песнь песней наизусть, а значит — помнила, о чем шла речь дальше…

После бешеной скачки галопом они перешли на рысь. — Божественно! — прокричала Ксения, оглядываясь на короля.

— Долой всех тиранов! — в тон ей прокричал Истван. — Без них и дышать легче, и воздух слаще!

Постепенно лошади перешли на шаг.

Аромат диких трав дурманил. Глядя на окрестные горы, Ксения вздохнула:

— Вот бы умчаться за самый за горизонт — и не возвращаться!

— Как скоро, по-твоему, ты бы там заскучала? — хитро посмеялся над ней Истван, сделав особенное выражение лица: дескать, я тебя раскусил, дева-воин, меня ты не проведешь!

— Этот вопрос следует задать тебе, — весело отозвалась Ксения и расхохоталась. Эта свобода и окружающая их красота действовали на нее опьяняюще, ей хотелось смеяться и петь…

И — какая радость! Истван не выглядит больше унылым. В его глазах живой блеск, и с тех пор как они вступили в борьбу, он приобрел вид человека, который, начав битву, принял решение стать в ней победителем.

— У меня есть замок в горах, — неожиданно сообщил ей король. — Но вот уж не думал, что тебе по вкусу простая жизнь «за горизонтом».

— Я была бы очень рада там побывать, — тихо молвила Ксения. — В твоем замке…

Побывать в королевском замке… Такая возможность казалась ей столь же недосягаемой, как и окружающие их горы. Зато приезд Джоанны — совсем не за горами, грустно скаламбурила она в своих тягостных мыслях, и ее «роковая полночь», скорее всего, уже завтра. Она примолкла и пришпорила лошадь.

Та шла безустанным ритмичным аллюром, характерным для венгерских коней. Король скакал рядом, и было невыразимо чудесно мчаться так быстро, щеками чувствуя мягкий прохладный ветер.

Они скакали уже часа два.

— Мы приближаемся, — наконец объявил король. — Нужно подождать наш эскорт, чтобы они могли взять лошадок. Дальше пойдем пешком, а они будут нас ждать.

Уронив поводья, Ксения провозгласила:

— Ты великолепный наездник! Я это подозревала.

— Этот комплимент я готов с чистым сердцем вернуть тебе, — галантно и живо ответил король. — Я и не знал, что ты превосходная всадница!

— Я давно не ездила верхом, — на всякий случай предупредила Ксения. И, спохватившись, добавила: — Такое у меня ощущение. Мне так всегда кажется, когда я не сажусь в седло больше недели.

— Как только поженимся, мы будем каждый день ездить верхом, — пообещал король. — У меня в летнем дворце несколько превосходных лошадей, хочу тебе показать.

— Я вся в нетерпении! — Ксения постаралась, чтобы ее голос выразил энтузиазм, а не отчаяние — от понимания, что этого никогда не будет.

Король подъехал к ней совсем близко.

— С тех пор как ты приехала в Мольнар, — заговорил он так, как еще не говорил с ней ни разу, — каждый день ты выглядишь прекраснее, чем накануне. Я подумал, что ты красива, когда увидел тебя в Словии три месяца назад впервые после наших детских лет, но теперь ты выглядишь по-другому.

— Как по-другому? — Ксения затаила дыхание.

Она знала, что сейчас немедленно сменит тему беседы: неизвестно, куда заведет их этот разговор и как ей, возможно, придется выкручиваться, но ее распирало от любопытства. И его комплименты вызвали в ней странное ощущение — чувство, которого она не узнавала, но которое овладевало ею все больше.

Истван разглядывал ее лицо, каждую его черточку, а Ксении казалось, будто она невесомо плывет…

— В тебе так много юного, наивного, непосредственного, и в этом столько необычной прелести, — рассуждал король, — и в то же время ты вдруг становишься очень зрелой и проявляешь такой ум, находчивость, что я поражаюсь, как много ты всего знаешь, какой чуткий и безошибочный подход у тебя к людям… Где ты этому всему научилась? Я готов признать твое превосходство!

— Ты мне… льстишь, — застенчиво пролепетала Ксения, пораженная.

— И еще, — продолжал король, как будто не слышал ее, — ты такая милая, так ты меня притягиваешь, что я не могу дождаться того законного дня, когда я заставлю тебя поверить, что же ты для меня значишь! Ты поняла меня?

Ксения задохнулась. Их глаза встретились, взгляды зацепились один за другой, и так они стояли, оцепенев.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — произнес Истван каким-то низким, незнакомым ей голосом. — Хочу этого больше, чем хотел чего-либо за всю мою жизнь!

В его голосе звучала настоящая мужская страсть. Она поняла это сразу, интуитивно. Сердце Ксении перевернулось.

Все еще стоя и глядя на него, не в силах пошевельнуться, она услышала, что приближается их охрана. Истван поскакал вперед, указывая направление, она следом, всадники поскакали за ними.

Проскакав изрядно по краю горы, они остановились в густой древесной чаще. Король спешился и привязал лошадь.

— Дальше нужно идти пешком, — сказал он.

Солдаты тоже спешились, и, прежде чем Ксения соскользнула на землю, Истван принял ее из седла. Его руки на талии, его близость — она снова ощутила то странное обволакивающее чувство…

Он поставил ее на землю, и они, доверив своих лошадей эскорту, пошли вдвоем незаметной овечьей тропой.

Они прошли достаточно, прежде чем Ксения услышала звук водопада, и миг спустя он предстал перед ними. Это и были Святые источники.

Водопад начинался высоко в горах и падал на сотни футов вниз в узкую лощину, где между двумя утесами образовывался поток.

Камни по обе стороны водопада были покрыты дикими цветами. Серебряная вода, в которой отражалось солнце, живая синь неба — зрелище было необычайное, и Ксения замерла от восхищения.

— А хочешь — пойдем дальше, в самое сердце источника? — спросил ее Истван.

— Куда это?

— Есть место за водяной стеной, куда древние священники ходили слушать оракула. Когда летом вода была тихой и нежной, вот как сейчас, они считали, что угодили богам, живущим высоко в горах. Но зимой, когда вода потоком с грохотом несется с вершин, они думали, что боги в гневе.

— Да, впечатляет, — задумчиво проговорила Ксения.

— Давай посоветуемся с оракулом, — предложил король. — Спросим, ждет ли нас успех, и, возможно, получим ответ.

— Надеюсь, что да, мы добьемся успеха… и я за это молюсь! — серьезно ответила Ксения.

Истван смотрел на нее, но она от смущения не могла поднять на него глаз.

— Следуй за мной, — сказал он, и они начали пробираться между камнями вниз.

Когда они подошли совсем близко к водной стене, Ксения заметила, что в глубине, за потоком воды, вьется тропинка, по которой можно пройти, оставшись сухим, ибо сверху нависают защитные скалы.

— Только будь осторожна. Тропинка скользкая, — предупредил Истван. — Я бы не хотел, чтобы ты оказалась в озере. Говорят, тела, пожертвованные жрецами, никогда не всплывали, что означало — боги их приняли.

— Тела? — Ксения вздрогнула.

Король улыбнулся.

— Естественно, здесь совершались жертвоприношения! Это часть любого первобытного культа. Думаю, жертвой могла быть и какая-нибудь афинская девственница.

— Не хочу думать об этом! — Ксения повела плечами.

— Дай мне руку и двигайся осторожно, — снова улыбнулся король.

Ксения послушно дала ему руку, и, поскольку оба они сняли перчатки, прикосновение его пальцев внезапно вызвало у нее дрожь, пронизавшую все ее тело.

«Это любовь», — поняла она вдруг. И с восторгом и ужасом осознала, что давно любит его, короля Лютении, Иствана! Просто у нее не было момента, чтобы понять это так неопровержимо отчетливо и себе в этом признаться.

Теперь она была уверена в своих чувствах. Она сжала его пальцы.

— Все в порядке, — откликнулся он успокаивающе. — Там не так опасно, как кажется отсюда.

На самом деле опасным был только узкий вход.

А за стеной воды был грот, пещера, и земля там была сухой, за исключением тех нескольких дюймов, куда бил водопад.

Вода ниспадала подобно серебристой вуали, и слышалось лишь журчание, тихое, мелодичное, почти как музыка.

Солнечный свет превращал каждую каплю в минутную радугу, поток весь искрился, будто это светились волшебные драгоценности Аладдина и пещера была его: вот сейчас выскочит джинн из старой, покрытой вековой пылью и паутиной бутылки….

Не отпуская ее руки, Истван провел ее в глубь пещеры.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — проговорил он. — Утром для этого я не нашел подходящей возможности. А потом мне просто не хотелось…

— Что такое? — с замирающим сердцем спросила она.

— Помнишь, ты говорила мне, что одна из причин недовольства городских жителей — высокие налоги на лютенийское пиво? Из-за них им приходится покупать австрийское. Оно дешевле, но оно им не нравится.

Да, Маргит поведала это Ксении, а та передала королю, предлагая понизить налоги на лютенийское пиво, чтобы местные пивовары могли снова начать работать.

— Так вот. Я поразмыслил над тем, что ты мне сказала, — продолжил Истван, — и мне все это показалось весьма и весьма странным. Я послал человека, которому доверяю, разведать, что происходит. Что это за импорт из Австрии, насколько он нам необходим?

— И что ты обнаружил?

— О, я обнаружил нечто довольно-таки любопытное! Оказывается, Калолий частично владеет австрийской пивоварней, которая снабжает Лютению пивом!

Ксения молча уставилась на него. Потом взорвалась негодованием.

— Частично владеет? Что ж, хорош, ничего не скажешь! Как же это бесчестно! Он, видите ли, обогащается, а платят за это его сограждане!

— Именно так! — подтвердил король. — И теперь я почти уверен: он обкрадывает лютенийских граждан еще и другими способами. Просто мне они пока еще неизвестны.

Ксения торжествующе вскрикнула:

— Но теперь ты можешь от него избавиться!

— Это будет не так-то просто! — неожиданно произнес грубый голос из глубины, гулко раскатываясь по пещере.

Король и Ксения чуть не подпрыгнули, оглядываясь вокруг себя.

Со стороны водопада, противоположной той, откуда они пришли, появился… Калолий, премьер-министр, сам собой, во плоти — и, как ни невероятно это показалось Ксении, в руке он держал пистолет — она разглядела слабо блеснувший ствол.

— Что ты здесь делаешь? — хладнокровно осведомился король, будто у них шло государственное совещание.

— Узнав сегодня утром, куда вы направляетесь, — столь же невозмутимо ответил ему премьер-министр, — я обнаружил, что вы идете прямо мне в руки!

— Как тебя понимать?

— Сейчас вам все станет понятно. Очень понятно! Понятнее некуда, — усмехнулся Калолий. — Когда я узнал, что вы наводите обо мне справки, я решил, ваше величество: либо вы, либо я. Вы меня понимаете. Я не из тех, кто сдается.

Сердце Ксении будто сдавила ледяная рука.

Король отпустил ее ладонь, и она детским защитным движением прижала ее к своей груди.

— Ты мне угрожаешь, Калолий? — спокойно спросил король.

— Это не угроза, ваше величество, — ответил премьер-министр. — Я просто информирую вас, что вы и ее высочество не вернетесь с верховой прогулки на Святые источники!

В его голосе было слабо замаскированное злорадство.

— Нет… нет! — вскрикнула Ксения.

— Всего два шага вперед — и вы на дне озера, вас навсегда примут древние боги, — издевательски процедил сквозь зубы Калолий. — Или, если предпочитаете, я могу вас вначале убить — застрелить. Выстрел не будет слышен за пределами этой пещеры. Все шито-крыто.

— Что ж, ты все отлично продумал, надо отдать тебе должное! — проговорил король все тем же ровным спокойным голосом, не выказывая страха перед наглецом.

Ксения сжалась в комок. Что теперь будет?

А Истван стоял — непринужденно, одна рука в кармане, другая свободно и расслабленно вытянута вдоль тела.

Все, что им остается, подумала Ксения, это принять смерть достойно. И тоже выпрямилась, внутренне гордясь любимым, — даже в этом кошмаре, в какой они угодили, он не спасовал. А она трясется от страха, хоть и старается не показывать этого.

— Теперь вы должны признать, ваше величество, что я в высшей степени изобретателен! — снова хвастливо заговорил Калолий. — Я устроил все так, что, если ваше величество пострадает в несчастном случае или будет не в состоянии править страной по иным причинам, Лютения станет частью Австрийской империи под моим управлением.

— Значит ты еще и предатель, среди всего прочего! — констатировал под дулом пистолета король, не повышая голоса.

— Согласитесь, решение простое и здравое, — доверительно, почти семейственно заметил премьер-министр. — Но если бы вы не вмешались, у меня не было бы причины прибегать к столь радикальным действиям. Если бы вы дали мне возможность сохранить статус-кво.

Он помолчал. Затем, глядя на Ксению, произнес:

— Возможно, более всех стоит винить ее королевское высочество. Женщины — корень всех зол на земле, и эта — не исключение.

— Ты избавишь ее высочество от того, что задумал! — жестко бросил ему король. — И я готов с тобой торговаться — моя жизнь в обмен на ее жизнь.

Калолий неприятно осклабился.

— Вы что, действительно можете себе представить, чтобы я был таким кретином и оставил в живых свидетельницу вашей бесславной кончины?

Король не ответил.

— Но не будем понапрасну тратить время, — деловито продолжил Калолий. — Я должен вернуться в Мольнар и дождаться доклада ваших сопровождающих о том, что вы бесследно пропали, и они могут лишь полагать, что боги Святых источников приняли королевскую жертву во благо Лютении.

Он откровенно издевался над ними! И наслаждался властью, каковую обеспечивало ему его преимущество, — он был при оружии и держал их под контролем.

— Я предлагаю вот что, — тоном джентльмена проговорил этот довольный собой предприимчивый государственный деятель, — пускай ее высочество воспользуется дамской привилегией — и уйдет первой.

Ксения смотрела на него широко открытыми глазами, но не могла проронить ни слова.

— Всего два шага вперед, — заботливо напомнил Калолий. — Обещаю, вы не будете долго страдать. Всего одно ужасное мгновение — и все, финита ля комедиа! Никто еще не возвращался со дна этого водоема, чтобы рассказать о своих ощущениях.

Ксения превратилась в соляной столб.

Пистолет в руке Калолия дулом продолжал смотреть на короля.

Она знала: эта рука не дрогнет. Не на такого напали. Он застрелит сначала Иствана, потом — ее, столкнет их тела в озеро и вернется в Мольнар как ни в чем не бывало. Никто никогда не узнает, что тут произошло — или что он вообще был здесь.

В ее сознании вспыхнула мысль: они уйдут из жизни вместе, она и Истван, ее любимый! Она узнала любовь, о которой мечтала, и умирать ей теперь не так страшно! Впрочем, к смерти она не стремилась. Мысль о любви ее осчастливливала — даже в этих немыслимых обстоятельствах, но верить в возможность своей смерти прямо сейчас она категорически отказывалась.

— Сделайте первый шаг, ваше высочество! — джентльменски обходительно руководил затеянной им церемонией этот невесть откуда здесь взявшийся джинн, Калолий.

Ксения стояла, будто ее кто приклеил к земле, ни жива ни мертва. Успеть попрощаться — молнией мелькнуло в ее мозгу, и она взглянула на Иствана. В этот момент он неуловимым движением выдернул руку из кармана.

Раздался внезапный металлический звон — и по скалистому грунту, сталкиваясь, покатились, слабо поблескивая, золотые монеты, их было немного, но звук их падения был неожиданным и вклинился в происходящее отвлекающим образом.

Ксения и Калолий инстинктивно обернули взгляды туда, откуда раздался звон.

Этой доли секунды хватило, чтобы король сделал выпад вперед и ударом в прыжке отбил руку Калолия в сторону — руку, в которой был зажат пистолет. Грянул выстрел — пистолет отлетел в сторону, — и двое мужчин сцепились в смертельной схватке.

Они боролись, хрипя, у самых ног Ксении, а она ничем не могла помочь Иствану. То один одерживал верх, то другой, наконец силуэт удачливого министра отразился в водной поверхности озера — руки раскинуты, ноги опираются на пустоту, — и с пронзительным криком Калолий исчез в глубине: плавать он не умел. Будто и не было джинна… Пистолет полетел вслед за ним в воду.

Трудно было поверить, что весь эпизод им не привиделся, если бы не помятая одежда на Истване и не его распаренное от борьбы и напряжения лицо.

Ксения что-то коротко прошептала — как будто послала благодарную молитву богам — и повернулась к нему.

Он тяжело дышал, его грудная клетка судорожно вздымалась, он шагнул к ней, прижал к себе, и она почувствовала, что жива…

Она подняла к нему бледное, дрожащее лицо, и их губы встретились.

Губы Иствана были твердыми, почти ранящими. Но поцелуй все длился и длился, его губы незаметно становились нежнее, отвечая мягкости ее рта. Она дрожала — и это была совсем не дрожь страха. Поцелуй Иствана был настойчивым и захватывающим — и ее тело ответило на него каждой клеточкой. Она влюблена — и она любима! Именно о такой всепоглощающей взаимности она всегда и мечтала, когда думала о любви…

Сейчас она могла думать лишь об Истване и его близости, и о чувствах, какие он пробуждал в ней, приникнув губами к ее губам.

За их спинами пела вода, тусклый пещерный свет скрыл их от всего мира, сделав принадлежащими древним богам, которые сделали это место священным — и таким счастливым для них.

Сколько прошло времени? Может быть, минута, может быть, час, даже век — король поднял голову.

Он поглядел на нее, и она не могла не прошептать:

— Я тебя… люблю! Я тебя люблю!

— И я тебя люблю, стойкая ты моя, драгоценная ты моя невестушка! — нежно и благодарно ответил ей Истван.

И снова поцеловал ее — поцеловал страстно, дико, словно извергал из себя чувство свободы и ликования от того, что они живы, любимы и любят.

Он целовал ее глаза, лицо, мочки ушей, нежную шею…

Он снял с нее шляпу, чтобы запустить руку в сияющую даже в этой мгле роскошь волос, и она почувствовала, что все ее тело растворяется в этом прикосновении его пальцев к ее волосам, и она теряет над собой власть, оставаясь покорной лишь этим прикосновениям.

Наконец король от нее оторвался — с усилием, она видела, чего ему это стоило, — и сама хотела бы не размыкать объятий, а тонуть в них все глубже и глубже…

— Мы свободны, мое сокровище, и мы живы!

Ксения спрятала лицо у него на груди.

— Я думала… мы… погибнем, — прошептала она.

— Я тоже так думал, — признался ей Истван. — Мог ли я знать, мог ли я догадаться, что в душе он убийца?

— Я почувствовала, что он… омерзителен, как только тронула его руку, — пробормотала Ксения.

Истван расправил плечи.

— Мир без него станет лучше, — сказал он. — Но ты должна понять, дорогая, что никто, и я говорю буквально, никто никогда не должен узнать, как он умер. Мы никогда не должны об этом говорить вслух, потому что кто-то может подслушать, как Калолий подслушивал то, что мы тут говорили.

— А что же будет, когда он… не вернется? — тревожно спросила Ксения.

— Пойдут по всему городу и стране пересуды, как и положено, — невозмутимо ответил король, — но поскольку Калолий изощренно замел все следы, которые вели бы сюда, с нами это не свяжут.

Он снова поцеловал Ксению — и отстранился.

— Нет, пойдем! Давай возвращаться. Думаю, на сегодня нам впечатлений достаточно.

Он взял ее за руку и бережно повел вдоль выступа вон из пещеры, на солнце.

— Не смотри назад, дорогая, — сказал он, — и помни: не произошло ничего, кроме того, что ты увидела Святые источники и нашла их очень красивыми. Экскурсия удалась! Тебе все ясно?

Он посмотрел на нее каким-то особенно глубоким взглядом и добавил:

— И у меня нет слов, чтобы сказать, как ты красива и как я люблю тебя!

Глаза Ксении засветились.

— Мог ли мечтать я, что буду чувствовать вот такое? — спросил Истван. — Я и не думал, что такое бывает.

Он наклонился и, не в силах сдержаться, поцеловал ее губы.

И они пошли по тропе, пока не дошли до места, где ждали их лошади и четверо всадников королевской охраны.

Затем они молча мчались верхом, и, только прибыв во дворец, Ксения ощутила слабость, и ужас объял ее.

— Я хочу, чтобы ты отдохнула, — тихо проговорил король, принимая невесту из седла на руки. — Я объясню всем, что ты устала после такой продолжительной скачки верхом, и какие бы еще дела ни были назначены на сегодня, я с ними управлюсь один, без тебя. Любовь моя…

— Нет… я буду… с тобой, — воспротивилась было Ксения.

— Мои слова — это приказ, — строго прервал ее правитель Лютении. — Ты хотела, чтобы я был авторитарным? Так вот: я начинаю с тебя. — Он торжествующе улыбался.

Она улыбнулась тоже, ибо знала, как много стоит за его словами. Но когда Маргит помогла ей раздеться и лечь в постель, она поняла, что совершенно без сил и хочет только одного — спать, спать, спать…

Она проспала несколько часов и, проснувшись, обнаружила, что день перешел в вечер. Интересно, что сейчас делает Истван? Бурлит ли город в связи с пропажей премьер-министра?

Ей стало любопытно — до такой степени, что она сделала попытку встать. Но не тут-то было! Любое, самое незначительное движение давалось ей с неимоверным усилием, и она поняла: одна из причин — верховая езда, то самое физическое напряжение, о котором она так просила графа Гаспара и от которого мышцы теперь нещадно болели.

Тело расплачивалось за сердечные удовольствия.

«Я хочу видеть Иствана», — подумала она и провалилась в беспамятство, унося в сон неземной — и очень земной — поцелуй короля…

Ей приснилось, что они вместе идут по каким-то руинам, а вслед им несется зловещий смех, отражаемый эхом от каменных стен. Они в лабиринте и заблудились, кругом мрак и сырость, а смех усиливается, нарастает, и вот уже уши начинают болеть от нестерпимо громкого звука, но вдруг все прерывается — они выходят к свету: скала сама отделилась от темной стены и пропустила их, напоследок проскрипев каменной пылью.

— Что это было? — спросила она Иствана, жмурясь от света.

— Это нас проверяли древние боги. Затащить нас на дно озера они не смогли, подослав нам Калолия, значит, колдовство потеряло силу и перешло к нам. Значит, мы теперь защищены. Мы выдержали!

На следующее утро Маргит вместе с завтраком, как обычно, принесла ей газеты. Теперь она вместе с другими тремя без напоминаний приносила Ксении и «Народный голос». Ксения, перебирая в памяти последние события и отделяя то, что ей снилось, от того, что было на самом деле, с трудом села в кровати. Голова гудела. В ушах все еще стоял тот каменный смех. Но ничего… Она понемногу придет в себя. Читать все подряд не было сил. Но она пробежала глазами по заголовкам, предполагая, что там может быть что-то об исчезновении премьер-министра, хотя и подозревала, что это маловероятно — слишком рано для таких экстренных сообщений.

Но не менее сенсационный эффект производили огромные заголовки о речи короля накануне, вчера. Ах да! Как же она забыла? Она тоже должна была присутствовать на городском приеме, где им вручались подарки от мэра и членов муниципалитета Мольнара. Подарки получал Истван один. Но как жаль, что она пропустила — по всем признакам сенсационное — его заявление! Однако ничего не поделаешь, вчера ей выпал главный подарок — жизнь. Эта мысль примирила ее с отсутствием на приеме. А Истван объявил городским сановникам, что уже проинструктировал канцлера министерства финансов относительно того, чтобы снизить налоги — причем все, но особенно касающиеся производства. А в будущем, пообещал король, как о том писали газеты, он намерен следить, чтобы те, кто хочет начать новое производство в Лютении или расширить имеющееся, могли получить специальный грант от правительства.

Ксения улыбнулась, представляя изумление на лицах тех, кто внимал королю, и волнение репортеров, спешащих в свои редакции с беспримерными новостями.

Истван сказал как раз то, что она надеялась от него услышать. И она знала, что теперь в парламенте не будет никакой оппозиции: потеряв лидера — а он его потерял, но пока не знает об этом, — парламент поддержит планы монарха.

— Это хорошие новости, верно, ваше высочество? — с улыбкой проговорила Маргит, понимая по лицу Ксении все, что та чувствовала. Сложив руки под белым накрахмаленным фартуком, горничная ждала возможных указаний принцессы.

— Очень хорошие новости! — с готовностью согласилась Ксения, покончив с газетами и принимаясь за желанный завтрак. Она чувствовала себя жутко голодной, а вид и запах свежих румяных булочек с корицей все это время, пока она листала газеты, сводил ее с ума. Она сделала большой глоток сладкого горячего чая с молоком. — Маргит, — отщипнув румяный край булочки и с наслаждением отправив его в рот, спросила она, приготовившись смаковать каждый кусочек, — а что я должна сделать нынешним утром?

— Сегодня много делегаций прибудут с подарками. Ваше высочество должны их встретить, принять… — ответила горничная. — Первая делегация в десять часов тридцать минут.

Боже, времени почти не осталось! Ксения молниеносно проглотила завтрак и приняла ванну, уделив ей времени несколько больше, чем булочкам.

Маргит приготовила для нее платье — жемчужно-серое, фасон его сочетал атласную ткань и бархат. Из украшений Ксения выбрала только одну нитку жемчуга. Яркость волос в сочетании с мягкими оттенками серого придавала всему ее облику вид нарядный и радостный — к тому же одну прядь волос Маргит перевила ей серой атласной лентой и завязала сзади у шеи бант. Взглянув на себя в зеркало, Ксения осталась довольна. Только в глазах у нее появилось новое выражение. Счастья в соединении с затаенной тревогой. Она знала, откуда оно, это новое выражение. Ей хотелось какое-то время побыть одной и перебрать в памяти весь их с Истваном вчерашний день, вспомнить, как они скакали верхом, как он потом ее обнимал, как они целовались, что испытывала она от прикосновения его губ… Вспомнить все, за исключением неприятного, трагического. И вырезать его из памяти навсегда, оставив на этом месте только зрелище цветочного ковра под копытами их лошадей и ощущение свежего ветра, дующего в лицо. Но времени у нее совсем не оставалось.

Уже одетая и причесанная, спускаясь по лестнице, она поняла: больше всего на свете ей сейчас хочется увидеть Иствана. Но обязанности невесты держали ее до обеда.

Обед был званый — присутствовали все родственники короля и гости, съехавшиеся на торжество. Жениху и невесте было положено сидеть на противоположных сторонах стола, и они могли только посылать друг другу полные любви взгляды. Эти взгляды были предельно откровенны. Но надо было участвовать в общей беседе, подавать уместные реплики, уделять внимание каждому из родных и гостей. Не обед, а настоящая пытка…

Тем не менее, когда они коротко встретились в гостиной перед обедом, Истван поднес ее руку к своим губам, и, чувствуя, как от его прикосновения по ее телу проходит дрожь, она понимала, что он чувствует то же самое.

Во второй половине дня у короля было собрание в Тайном совете, где в отсутствие премьер-министра он выдвинул несколько указов и предложений, которые насторожили присутствующих. Возражений не последовало, но все члены совета внутренне напряглись, это было видно по выражениям их растерянных лиц.

Король отчетливо понимал: каждый ставит перед собой вопрос: что на тот или иной указ скажет премьер-министр по возвращении и что они будут делать тогда, оказавшись между Сциллой и Харибдой?

К вечеру по городу пополз странный зловещий слух. Премьер-министр со вчерашнего утра дома не появлялся, ни с кем не встречался, и не было никаких признаков его присутствия где бы то ни было.

Поговаривали, будто ему предъявлялись обвинения в незаконной торговле с другой страной и в интригах с Австрией, направленных против независимости Лютении.

Никто не знал, откуда пошли эти слухи, но их с каждым часом все более уверенно продолжали повторять все жители города от мала до велика.

Одеваясь к ужину, Ксения боролась с отчаянием. Это последний ее вечер с Истваном, и, скорее всего, у нее не будет возможности побыть с ним наедине. Она и мысли не допускала, что перед поездкой в храм на следующее утро Джоанны еще не будет и она не займет ее место. Та еще успевала сделать это, хотя Ксения подсчитала: если Джоанна прочитала новости о скоропалительной свадьбе в первый или второй день после прибытия в Мольнар ее, Ксении, она должна была прибыть сюда «для рокировки» уже вчера утром или, учитывая, что поезда опаздывают, сегодня. Раз пока ее нет, значит, появится сегодня во второй половине дня… Но ей нужен хотя бы еще один поцелуй Иствана — и это все, что она будет вспоминать в будущем!

Маргит застегнула на ее шее бриллиантовое ожерелье и закрепила несколько алмазных звезд в волосах. И в последний раз в жизни на ней драгоценности, подумала Ксения. Она задержала взгляд на своем отражении в зеркале. Перед ней стояла прекрасная девушка. Бледно-бирюзовый наряд — таким бывает потемневшее небо на западе, когда солнце уже закатилось, а ночь еще не наступила, — делал ее еще более хрупкой и неземной, а возможно, это сказались переживания последних суток. Ксения чувствовала себя невесомой, воздушной, и причиной тому были и ее чувства к Иствану, и напряжение, в каком она пребывала, с минуты на минуту ожидая кузину Джоанну.

И теперь она плюс ко всему знала, что никогда не выйдет замуж и вся ее жизнь будет пуста. Она предпочтет одиночество, нежели свяжет себя с тем, кто ей будет немил. А что кто-то сможет вызвать в ней чувства, хоть отдаленно похожие на те, что пробудил в ней Истван, она даже не сомневалась: такого человека она не встретит. Да, полюбить кого-то другого она не сможет — в этом она повторит свою мать, однолюбку.

Ксению несколько утешало, что она спасла королевский трон от того, чтобы трон этот не был захвачен злодеем Калолием и его приспешниками, — а таковые, бесспорно, имелись, и их еще предстояло Иствану выявить. Что ж, он справится. Главного врага, Калолия, нет. И король стал совсем другим человеком, не таким, какой встретил ее по приезде.

В этих мыслях она спустилась в гостиную. Прием сегодня был неформальный, и гости не толпились в ожидании, чтобы быть представленными королю. Стоя произвольными группками, они болтали, и, когда вошла Ксения, до нее донеслись отдельные возгласы и заливистый смех. Ее заметили дамы, подступили с непременными комплиментами, но Ксения знала, что комплименты искренние и имеют под собой все основания, а не часть ритуала приветствия девушки накануне свадьбы.

Едва она вошла в гостиную и окинула ее взглядом, то поняла: Иствана здесь сейчас нет — и он в самом деле появился лишь двадцать минут спустя, рассыпаясь по сторонам в извинениях за задержку.

— О, Истван! А вот и ты! А я уж думал, мы тебя не увидим! Ты устроил себе грандиозный мальчишник? И то верно — последний день на свободе! А дальше… — отпустил шуточку один из гостей. Шуточку подхватили, и она утонула в веселье и смехе. Каждый хотел отличиться своей остротой и непременно спешил ее высказать вперед остальных.

— Я могу вас всех удивить, — дождавшись кратковременного затишья в общем великосветском галантном гвалте, взял слово король. — Но я охотно позволю опутать себя брачными узами! — серьезно закончил он, встретившись в этот момент глазами с Ксенией — она всем своим существом тянулась к нему, стоя в отдалении, в окружении дам, со вкусом обсуждающих ее прическу, ткань наряда и драгоценности. Одна немолодая дама вспомнила, что видела эти алмазные звезды в прическе бабушки Ксении. Дамы оживились и стали перечислять, что они помнят и видели из фамильных драгоценностей королевской семьи. Разговор не мог быть коротким — по количеству драгоценностей.

Затем гости стали переходить в столовую, и снова Ксения не могла подойти к Иствану. По одну сторону от нее шел какой-то монарх и что-то ей говорил, а она что-то ему отвечала, по другую — престарелый родственник, он тоже пытался сказать ей что-то значительное и напутственное, и она вежливо склоняла в его сторону голову, чтобы расслышать, что он сказал, и ответить ему, не перепутав реплики в одну и в другую стороны…

Стремящаяся к прогрессу Европа сохранила немало традиций, но в сравнении с консервативной Азией она выглядит подростком с пубертатными завихрениями. Однако Балканы — такое место на европейской карте, где традиции чтут во всем, а уж тем более в свадебном деле. Тут очень важны семейные обычаи и передаваемые изустно советы на темы всего полезного в жизни, приметы, действительно имевшие место случаи и поучительные истории. Ужин прошел в таких разговорах. После ужина дамы перебрались в гостиную, мужчины — сначала в курительную комнату, а потом тоже в гостиную. Ксения с нетерпением ожидала, что король присоединится к ней. Должна же она с ним увидеться… Должна!

И в то же время каждый раз, когда дверь отворялась, она думала, что сейчас войдет лакей и доложит, что кое-кто хочет срочно ее увидеть, и этим кем-то окажется кузина Джоанна.

Но вот Истван вошел в гостиную, посмеялся и перемолвился кое с кем из гостей и подошел к ней.

— Дорогая, мне нужно сообщить тебе нечто, — сказал он уже знакомым ей низким голосом.

Она посмотрела в его глаза, и ей показалось, что окружающие — все, кто был сейчас с ними рядом, — исчезли, испарились, пропали… Его взгляд говорил: и он чувствует то же. Стеклянные двери гостиной с одной ее стороны открывались в сад. Через самую дальнюю из дверей он быстро вывел ее из зала. Они пошли не по дорожке, а по траве, и последние лучи солнца играли в фонтане, превращая его в фейерверк.

— Что ты хочешь сказать мне? — осторожно спросила она, следя за фонтанным блеском.

— Сегодня днем я назначил заместителя премьер-министра — до тех пор, пока мы не проведем новые выборы.

— А это не чревато никакими опасностями? — быстро спросила Ксения, вынырнув из облака чувственности и мгновенно обретя ясность мысли.

— Об исчезновении премьер-министра поползли такие слухи, что этот шаг показался мне вполне обоснованным. Даже необходимым. Какие бы выводы ни сделала полиция — а она вовсю работает, — мы не должны бездействовать.

— Что ж, тогда я очень, очень рада! — воскликнула Ксения. — Теперь все поймут, что настоящая власть принадлежит тебе, и никому больше!

— На то я и надеюсь, — улыбнулся король. — И я рад, что ты меня понимаешь.

Они остановились в дальнем уголке сада, где их не было видно из окон дворца.

— У меня до сих пор не было возможности, — тихо проговорил король, — сказать тебе, как я тебе обязан. Я отлично осознаю, что всего этого бы не произошло, если бы не ты. Ты приехала и преобразила мою жизнь, все в ней перевернула.

Последнее замечание укололо Ксению. Она вложила в него свой горький смысл. Но ответила Иствану так, как она чувствовала:

— Теперь ты именно такой, каким я хотела, чтобы ты стал.

— Ты меня вдохновила и вела за собой, — продолжал ее милый монарх, — и завтра я смогу тебе сказать не только, как я тебе благодарен, но и как я люблю тебя!

Он схватил ее в объятия. Его губы захватили ее губы в кольцо и не отпускали так долго, что ей показалось, сад закружился, а они несутся по небу в закат…

В его глазах был настоящий огонь, когда он наконец от нее оторвался.

— Я должен тебя оставить, моя драгоценная. Нужно так много сделать до завтра! Но нас ждет медовый месяц. Мы все наверстаем! Мы забудем про всех и будем вдвоем, вдвоем и только вдвоем! Это я тебе обещаю.

Он сжал ее крепче.

— Ничто и никто не помешает нам, и тогда я заставлю тебя поверить, что ты моя и что я люблю тебя больше жизни.

— Я никогда не забуду… как ты… предложил свою жизнь в обмен на мою, — прошептала Ксения.

— Забудь об этом! — слегка встряхнул ее Истван за плечи. — Забудь! Забудь обо всем, что случилось в пещере. Мы никогда не должны об этом не только говорить вслух, но даже и вспоминать. Но в будущем, моя чудесная, у нас не должно быть никаких тайн друг от друга.

О, он не знает, какая тайна уже лежит между ними, чуть не застонала вслух Ксения. Может быть, стоит сказать ему правду сейчас? Но этим она просто предаст Джоанну — а та вот-вот должна появиться, так что какой смысл в том, что она сейчас станет рассказывать Иствану про миссис Беркли, про то, как они ехали во Францию в поезде, как случилась авария, а потом на станции они повстречались с Джоанной — и она, глупая Ксения, согласилась помочь кузине из сестринских побуждений?! Нет, пусть все остается как есть. Пока. Тем более что данное кузине слово еще остается в силе. А король готовится к свадьбе, срок которой перенесен вовсе не по вине ее, Ксении, а она, как могла, противилась такой срочности. Эта свадьба нужна двум королевствам — Пруссии и Словии. Значит, свадьба должна состояться…

Чувствуя, что такая их встреча наедине, в укромном месте, — это в последний раз, Ксения прижалась к Иствану.

— Поцелуй меня снова, Истван, пожалуйста… всего один такой же поцелуй, как ты меня сейчас целовал!

— Нет, не один! — страстно возразил он. — А первый среди тысяч будущих поцелуев, которые я тебе подарю, моя любимая, дорогая, мое солнце, моя прекрасная будущая жена!

И он поцеловал ее так, что оба чуть не задохнулись.

— Осторожно, Словии нужен король! — тихонько засмеялась Ксения.

— И королева! — в тон ей добавил Истван, нежно прикусив ей мочку уха.

У Ксении земля поплыла из-под ног. Надо было остановиться. Она отстранилась и сделала шаг назад.

— Пора вернуться к гостям, — с трудом выговорила она ставшим вдруг хрипловатым голосом.

И, повернувшись, пошла чуть впереди Иствана, чтобы придать себе большей решимости. Он быстро нагнал ее и пошел рядом. Так они вместе молча вышли из сада. Едва она шагнула в гостиную, он, придержав стеклянную дверь, пока она переступит порог, оставил ее — какой-то высокий гость нуждался в королевском внимании.

Голова ее пылала, мысли бессвязно кружились в воспаленном мозгу, светская беседа на этот раз ей не удавалась, сколько ни прилагала она усилий — она плохо понимала, что ей говорят, боялась сказать что-нибудь невпопад, молчала и улыбалась, когда от нее ждали ответа… Спасибо вдовствующей герцогине Элизабет де Милденбург: заподозрив, что именно происходит с Ксенией, она сжалилась над невестой и предложила ей немедленно отправляться в постель, «и не вздумайте прекословить, милочка, вас спасет повиновение и только повиновение, а иначе…».

— Завтра вас ожидает долгий и трудный день, моя дорогая. Вам надо набраться побольше сил, чтобы его выдержать! — вставая проводить Ксению до дверей, погромче сказала она, приглашая сидящих рядом присоединиться к ее предложению-распоряжению.

Дойдя с Ксенией до дверей, она негромко сказала ей, когда их уже никто не мог слышать:

— Душа моя, несравненная моя девочка, не могу выразить, как много для меня значит видеть Иствана таким счастливым! Вы совершили невероятное! Вы изменили его, Джоанна! И мы все очень, очень вам благодарны.

— Спасибо… — пролепетала Ксения, тронутая тем, что сказала ей сама вдовствующая герцогиня Элизабет де Милденбург.

Но в голосе Ксении зазвенели слезы, и она, попрощавшись, как полагается, ускользнула прочь по парадной лестнице — к себе, в кровать, скорее, скорее остаться одной, накрыться с головой одеялом и выплакаться….

6

И вот настал этот «долгий и трудный день» — день бракосочетания короля Лютении с принцессой Словии, столь одобряемый Пруссией и всеми европейскими монархиями. Окруженная со всех сторон ликующей толпой карета везла Ксению в собор, где все с нетерпением ждали ее появления. Сказка? Да, сказка. Но что-то надо с ней делать. Такие сказки добром не кончаются, уныло думала одетая невестой Ксения, вторые сутки в напряжении ожидающая прибытия кузины Джоанны в любое из этих счастливых мгновений.

Перед тем как начать одеваться, она трижды посылала вниз — спросить, не дожидается ли ее «дама из Англии». Ответом всякий раз было «нет». Что тут поделаешь? Ничего. И она позволила Маргит одеть себя в усыпанное алмазами свадебное платье, которое тоже нашлось в багаже Джоанны: к свадьбе та готовилась заблаговременно, хоть и не желала ее.

Как того требует обычай, невесту к алтарю должен сопровождать отец. Ксению сопровождал посол Пруссии герр Винхофенберг, и все знали почему. Посол что-то ей говорил: по-немецки, монотонно и неразборчиво. Ксения сначала не понимала его бормотания, но прислушалась повнимательнее:

— Не знаю, что его светлость эрцгерцог, ваш батюшка, скажет на это… Он, конечно же, обвинит меня в этой ненужной поспешности, mein Prinzessin[1], и что я ему отвечу?

— Вы должны сказать ему правду, герр Винхофенберг, — приноравливаясь к языку, на котором она говорила не так свободно, с учетом его многочисленных диалектов, ответила Ксения. — Обстановка в Лютении потребовала того, чтобы у народа… были король и королева. Как можно скорее. И потому в правительстве решено было максимально ускорить намеченную свадьбу короля Иствана. — На слово «нашу» язык Ксении не повернулся.

Но, кажется, она пробудет с Истваном дольше, чем ей это представлялось вчерашним вечером! Радоваться этому или печалиться? Ведь расставание все равно неминуемо. Каждый новый день, проживаемый ими вблизи друг друга, соединяет их теснее и теснее, связь между ними крепнет. Значит, и боль расставания будет острее. Во всяком случае, для нее. Ксения радовалась, но эта радость была радостью обреченной на пытку.

Народ приветствовал ее со всей непосредственностью. И Ксения не сомневалась: не только обретенное им уважение к королю сказывалось в этих приветствиях, но и уважение к ней самой.

Люди в толпе держали яркие транспарантики и, когда карета к ним приближалась, поднимали их выше: «Ей не все равно!»; «Боже, храни королеву, которая думает о нас!» — с удовольствием прочитала Ксения. Как это было приятно! Дети по сторонам дороги бросали охапки цветов к колесам кареты — по подсказке родителей, в чем Ксения тоже не сомневалась.

Последние два дня в газетах кипели бурные страсти: обсуждалось строительство госпиталя для женщин и детей, и эта тема почти затмила радостное удивление налогоплательщиков по поводу снижения налогов и обещания короля помочь местным держателям производства как денежными средствами, так и законодательными мерами.

И все это не без участия ее, Ксении, думала она себе в оправдание. Ведь как бы ни разгневался, ни разбушевался Истван, узнай он об их с сестрой «рокировке», не в его силах сбросить со счетов тот факт, что его единение с народом не обошлось без посредства обманщицы, если ему будет угодно назвать ее так…

Да, с народом король Лютении Истван теперь в единстве.

Остался открытым вопрос: в единстве с кем он пойдет под венец? Ксения все еще не теряла надежды — с Джоанной! Хоть бы в самый последний момент та должна появиться!

Но если — допустим такое — Джоанна не успеет к венчанию и женой короля все же станет она, Ксения, то пробудет она ею совсем недолго, всего несколько минут… часов — самое большее день, и Джоанна займет свое законное место на лютенийском троне.

— Этот народный энтузиазм весьма привлекателен, вы не находите mein Prinzessin? — рассуждал тем временем прусский посол Винхофенберг, пока они ехали по улицам Мольнара, — толпа по мере того, как карета приближалась к собору, заметно густела. — И какая жалость, что этого не видит сейчас его светлость эрцгерцог, ваш батюшка! Он бы многое понял, увидев такую картину.

Ксения, чтобы не отвечать на трудном для нее языке — все же ей не хотелось делать ошибок, — ограничилась извиняющейся улыбкой и повернула лицо к послу — дескать, она с ним согласна, она разделяет его чувства.

И тут на глаза ей попалась афиша — на глухой стене здания без окон. Афиша была большая — и, скорее всего, она бы ее заметила, даже если бы ей не пришлось реагировать на высказывание герра Винхофенберга. Женщина в короткой юбке народного стиля, вытянув вперед ногу, непринужденно откинулась назад всем своим пышным чувственным телом. А поверху шла зазывная надпись: «Встречайте Эльгу в «Причудах Мольнара»!»

Ксения уставилась на афишу. Улыбка слетела с ее лица.

Так это Эльга! Как оказалось — танцовщица мюзик-холла. Ксения почти забыла о ней — происходящее отодвинуло то, что в эти дни было незначимо. Но оно настигло ее — может быть, кстати? Чтобы она легче перенесла свое отвержение? Но, как бы то ни было, у Ксении сжалось сердце.

Так вот она какая, эта самая Эльга… Не просто яркая и красивая, а свободная и раскованная — таких называют жадными до удовольствий жизни… Вот, значит, какие женщины нравятся Иствану! Ничего общего с нею, Ксенией, какой она сама себе виделась!

«Эльга! Эльга!» — все повторяла про себя Ксения, пока праздничная карета катилась по мостовой, а ее, невесту короля Иствана, радостно приветствовали незнакомые ей люди криками, цветами и транспарантами. Это мелодичное имя так свирепо сверлило ей мозг, что ей стало казаться, будто и толпа скандирует только его.

До церкви осталось совсем немного. Ксения сделала над собой усилие и приказала себе: забудь! Сейчас не время, не место. Не станет же она в самом-то деле устраивать Иствану сцену ревности! Эта мизансцена спектаклем не предусмотрена. Да и это само по себе низко и глупо, пошло, скандально и недостойно — и какие у нее для этого основания и права? Может ли она вообще предъявлять ему хоть какие-нибудь претензии — она, самозванка и лгунья!

Пусть развеселая Эльга в короткой юбочке пока повисит там, на афише, предлагая всем свое тело, а у нее, Ксении, есть проблемы куда серьезнее. Например — что она должна сейчас делать? Карета вот-вот остановится. Куда ступить, что сказать? Она никогда не была ни на чьей свадьбе, хоть бы и самой скромной, — никто из ее подруг в Литтл Кумб еще не вышел замуж, а на другие свадьбы ее не звали. И мама ей ничего такого на этот счет не рассказывала. Что теперь будет? Вот и пришел момент, когда она опозорится… Перед кем ей разыгрывать контузию и амнезию, если она шагнет не туда или что-то скажет не так?

С затаенным в глазах вопросом Ксения растерянно взглянула на прусского посла герра Винхофенберга, словно в поисках руководства. Но все, что он ей сейчас скажет на своем неудобоваримом немецком, не только будет нудным и длинным, но и она ничего не поймет из того. Нет уж… Но что же, что же ей делать? Сейчас бы сюда миссис Беркли с ее приметами… Вот уж она разгулялась бы — не остановить: столько зря пропадает намеков и знаков, никем никак не истолкованных, не опознанных! Может быть, и без примет нельзя, свадьба без примет недействительна, как приход весны — без птичьего щебета?

Но, как бы то ни было, свадебное колесо — круглое, и катилось оно сегодня только вперед, и это следовало считать самой верной приметой, что свадьбе — быть. Королевская карета, украшенная дельфинами и русалками в сверкающем золоте, остановилась. Вот они, высокие двери городского собора. И вот он, миг ее краха…

Едва Ксения ступила на мостовую, шум толпы обрушился на нее, оглушил — и она почувствовала себя беспомощной и раздавленной, как, вероятно, чувствует себя зверек в капкане, если бы он мог пропищать о своих ощущениях.

Свадебный шлейф, прикрепленный к линии талии, был чудовищно длинным, украшенным горностаем, тяжелым, и его должны были нести четыре пажа, одетые в костюмы XVII века. Но Ксения должна будет тащить его сама — как каторжник свои кандалы, иронически подумалось ей. В этой символике явно скрывался зловещий смысл!

Приготовления делались второпях, подружек невесты у нее тоже не было, но на помощь пришла мадам Гиюла. Мадам Гиюла должна была исполнить роль старшей подруги и взять у нее букет, когда она подойдет к алтарю. И они вместе придумали, как Ксении лучше прихватить горностаевый шлейф, чтобы это было удобно и вместе с тем выглядело изящно. Надо намотать его на руку возле локтя, а оставшийся кусок пусть свисает до полу — облику невесты это только добавит величественности и элегантности.

Но в порыве отчаяния, какое охватывает утопающего среди бушующих волн, Ксению в довершение ко всему обожгла мысль: во время церковной службы король должен короновать брачующуюся с ним избранницу!

Но что случится, если именно в этот самый момент, когда она станет королевой Лютении, ее и обличат как самозванку? И толпа, так живо приветствовавшая ее только что, будет готова разорвать ее на куски! И, что неизмеримо более важно, все хорошее, что она сделала, пойдет насмарку в их головах. Впрочем, противоядия от всего этого у нее нет. Есть только реальность момента — ей надо как-то добраться до алтаря, не потеряв при этом достоинства.

«Тихо!» — мысленно прикрикнула она на себя и бросила еще один взгляд на посла Пруссии. Спокойно. Никто никогда ничего не узнает. Главное — самой не подавать к этому повода. Смотри вперед и улыбайся. Улыбка — беспроигрышный билет на лучшие спектакли жизни, безусловный и ни с чем несравнимый залог успеха, как говорила ей всегда мама. И до нее вдруг дошло, что герр Винхофенберг молча протягивает ей руку, чтобы сопровождать ее к алтарю…

И вот она шагает, чтобы сочетаться браком, ведомая прусским послом в государстве Лютения. Что ты скажешь на это, мама?..

Органист, дабы не мешать собравшимся в церкви переговариваться и обсуждать свои наряды, прически и будущее королевской четы, негромко наигрывавший до сих пор церковные гимны, взял в полный звук первые аккорды триумфального марша, и они вознеслись к островерхому сводчатому потолку собора. Разумеется, это был Мендельсон, марш из музыки к комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». Популярным свадебным маршем он стал после того, как был исполнен на свадьбе выходившей замуж за прусского кронпринца Фридриха дочери королевы Виктории, тоже Виктории, — большой поклонницы композитора, который специально приезжал в Лондон поиграть для нее. Ни одна значительная и пышная свадьба не обходилась теперь без этой великолепной музыки, так отражающей праздничное ликование и высокий настрой.

Услышав эти сладостные и торжественные музыкальные фразы, при звуках которых душа готова взлететь и парить над всем суетным и земным, плотная толпа гостей расступилась, образовав коридор для прохода невесты, и яркие краски нарядов, и сверкание драгоценностей слились перед глазами Ксении в головокружительный калейдоскоп, пока она шла, а все на нее смотрели — во все глаза, затаив дыхание: сейчас эта красавица-принцесса станет королевой Лютении!

Путь к алтарю казался Ксении бесконечным. Наверное, путник в пустыне ищет воду не так обреченно. Вот епископы. Вот клир в шитых золотом одеяниях. Вот изукрашенный дорогими камнями крест, и солнце льет на него сквозь зарешеченные мозаичные окна свой теплый благословляющий свет…

Ксению снова накрыла паническая волна. Что она делает? На что посягает? Вырвать руку, убежать, спрятаться — пока не поздно! Притворство ее зашло слишком далеко — оно привело ее к святотатству: ведь не только тайна брака будет начинена ложью, но и коронация королевы.

И вот наконец — алтарь. И король Истван — здесь, посмотрел на нее.

Одного его взгляда хватило, чтобы она почувствовала себя увереннее. Словно они уже встречались — в вечности, и все это уже происходило — давно, много раньше, сколько-то веков назад…. Они были сейчас вместе, они нашли друг друга, а все остальное не имеет значения.

Она ощутила на своем теле его объятия, губами ощутила его губы.

А когда он взял ее руку в свою и надел ей на палец обручальное кольцо, она почувствовала, как по ее телу опять побежала дрожь, — он должен был это заметить, и он заметил, она поняла это.

А после, когда она повторяла слова клятвы, ее будто накрыло золотое горячее облако.

Затем она преклонила колени, с нее сняли алмазную тиару, и король водрузил на ее голову один из символов королевской власти — корону.

Она — королева… Но ей захотелось сказать ему, что она у его ног и будет вечной его рабыней, что она готова отдать за него свою жизнь! У нее перехватило горло от этих чувств, и она судорожно всхлипнула, не в силах удержать эмоциональный выплеск. Истван услышал и понял все, посмотрев на нее с любовью, благодарностью и обожанием.

Служба была продолжительной, и можно было устать, но для Ксении она пронеслась в два мгновения — подле Иствана она не ощущала времени и не могла думать ни о чем другом, а только о его объятиях и его поцелуях.

Наконец после благословения король подал ей руку, и они пошли вдоль церковного нефа. Мужчины снимали шляпы, дамы с милым и грациозным видом приседали до самой земли. Волна приседаний напомнила повеселевшей Ксении пшеничное поле, по которому одна за другой проносятся волны ветра, пригибая стебли растений. Ей очень захотелось шепотом сказать об этом Иствану, но она не решилась — ее могут неверно понять окружающие.

Они спустились по ступеням собора, принимая поздравления от членов королевской семьи и самых близких из приближенных, осыпаемые зерном и лепестками цветов — по традиции, чтобы дом был — полная чаша и звенел детскими голосами.

У подножия лестницы их ждала не закрытая королевская карета, в которой Ксения прибыла к месту венчания, а украшенное цветами ландо с шестью впряженными в него белоснежными лошадьми. На голове каждой красовался плюмаж. Тонкие лодыжки, безупречно расчесанные хвосты и гривы — Ксения невольно залюбовалась зрелищем.

Перед нею опустили откидывающиеся ступеньки — лесенку, она взобралась по ней, ей помогли придержать шлейф, уложив его затем, когда она села, на противоположное сиденье. Король сел с нею рядом.

В белом камзоле и шляпе с пером он выглядел просто сказочно. Она хотела ему и это сказать, но в шуме толпы говорить было никак невозможно. Едва они тронулись с места, король взял руку Ксении и нежно поднес к своим губам.

По ее телу опять пробежала дрожь, но, зная, чего от них ждут, не отнимая своей руки от губ короля — теперь формально и ее мужа, — она приветственно помахала собравшимся свободной рукой. Цветы, что бросали дети, не только устилали дорогу, но и падали им на колени. Вскоре Ксения и король были завалены этим благоухающим великолепием. Несколько лепестков запутались в фате Ксении, несколько — в золотых эполетах Иствана.

На протяжении всего пути встречали их только радостно. И всю дорогу, пока они ехали, длилась одна нескончаемая овация, и полиция с трудом удерживала ждущую новобрачных восторженную толпу, собравшуюся возле дворца.

Когда они остановились и настал момент выходить, Истван ее спросил:

— Ты устала, моя дорогая? — И добавил, глядя на нее с улыбкой и нежностью: — Это было долгое и суровое испытание, но ты с ним справилась! И теперь ты моя жена. Я счастлив уже одним этим, но жду большего…

Ксения посмотрела на него. В ее глазах светилась любовь, но у нее не находилось слов, чтобы выразить то, что она чувствует. Однако Истван понимал ее и без слов.

— Сначала банкет, а потом мы наконец сможем остаться наедине. А завтра — в свадебное путешествие.

Ксения задержала дыхание. Что принесет ей завтрашний день? Впрочем, о завтрашнем — завтра. Сейчас же их ждали гости, и первым, кто поцеловал Ксению со светлым лицом и слезами в глазах, была вдовствующая герцогиня Элизабет де Милденбург. Вместе с другими родственниками короля и большинством гостей, которые должны были присутствовать на королевском приеме по поводу свадьбы, она вернулась во дворец более короткой дорогой.

Длинный зеркальный зал был превращен в банкетный холл, поскольку это было самое вместительное во дворце помещение. Теперь всю его длину занимал стол, и золотые украшения, белые цветы в вазах бесчисленно отражались в зеркальных стенах.

Главная хранительница королевских нарядов сняла с головы Ксении тяжелую корону и заменила ее алмазной тиарой, которая была на ней по пути в собор. Эта тиара была гораздо легче и шла ей куда больше. В фате, ниспадающей по сторонам лица, Ксения выглядела воздушной, настоящей принцессой фей. Она еще раз взглянула на свое отражение в зеркале. Ее часы не пробили полночь, как Золушке, — и ее принц женился на ней!

«Боже, позволь мне побыть с ним еще, чуть подольше, не отнимай», — молилась про себя Ксения.

Сегодня впервые за торжественным дворцовым обедом она сидела рядом с Истваном, во главе стола. Речи следовали одна за другой, и ей казалось, в них звучала какая-то новая искренность, с нотками особого уважения — чего раньше не было. Мистер Донингтон был прав, Истван будет блестящим королем и удержит политическое равновесие в Европе без всяких усилий!

Речь короля была непродолжительной и лишенной излишне возвышенных пассажей — только самое необходимое. Поблагодарив всех за поддержку и понимание, он сказал:

— Нет нужды напоминать вам — многим из того, что произошло за последние несколько дней, я обязан тому вдохновению и тем верным импульсам, какие я получил от моей прекрасной и мудрой жены. Если в будущем я буду служить вам так, как я желаю того, если вместе мы сможем сделать Лютению страной процветающей, с которой будет считаться Европа, это произойдет потому, что королева верила: чудеса возможны, а это в истории нашей страны и есть настоящее чудо.

Он сказал еще что-то, прежде чем сесть, но для Ксении из всей речи звучало в ушах одно только слово: жена, жена…

Она надеялась, что, съев свой праздничный ужин, гости попрощаются и разойдутся, и в зеркальном холле все случилось именно так. Однако их ждал второй торжественный прием — для «не дотягивавших» по положению до главного торжества, тем не менее достойных приглашения для развлечения во дворце в столь важный и торжественный для страны день.

Две соединенные между собой и празднично украшенные большие гостиные были многолюдны, а в саду был выставлен еще и буфет.

Было пока светло, но вдоль дорожек висели китайские фонарики, с деревьев свисали корзины с цветами, светильники. Фонтаны были подсвечены так, что струи воды, взлетавшие в воздух, сияли всеми цветами радуги.

Парк был из тех, какие распространены и преобладают в Европе, — регулярный: с симметрично расположенными клумбами, фонтанами и газонами, с прямой перспективой ровных дорожек, лучами, расходящимися от главной аллеи; земляные неровности в таких парках архитекторы обычно оформляют в виде водных каскадов — и здесь было что-то подобное. Но, что показалось Ксении любопытным, она обнаружила в этом лютенийском дворцовом парке замкнутые пространства в виде чуланчиков-кабинетиков из цветущих кустарниковых растений, приятные для уединения. Это придавало парку особенное какое-то настроение. Это выглядело так необычно! Сразу хотелось заглянуть в такой вот «чуланчик», посмотреть, нет ли там кого, — или самой спрятаться, помечтать, а возможно — для разговора. И ей вспомнился один английский парк. Это было в имении Лэнхайдрок, Корнуолл, недалеко от Труро, куда миссис Беркли была приглашена в память о дружбе ее супруга со старшей четой этого большого семейства, отмечалась какая-то семейная дата, и было большое стечение гостей — миссис Беркли взяла тогда с собой Ксению. Парк и дом потрясли ее.

Это был ландшафтный парк с обширными полянами и отдельно стоящими на них раскидистыми деревьями — обычно это были дубы, они особенно почитаются по всей Англии, но особенно в этой части страны, в Уэльсе. В некоторых деревнях бытовало поверье, что летом или ранней осенью листья дубов нашептывают древние пророчества. Похоже, что было именно так!

Кустарники в этом парке цвели почти что всегда — в Корнуолле растут многие тропические растения, из-за влажности и теплоты климата. А ручьи здесь просто текли себе и текли — проще сказать, это был ограниченный изгородью природный пейзаж, окружающий замок. Но там была и «парадная часть» при въезде — с аркой, газоном, пирамидально подстриженными туями, возвышавшимися на этих газонах вроде камней Стоунхенджа, и яркими небольшими клумбами — немножко игрушечными для цветовых пятен на сплошной плоскости пухлой мягкой газонной зелени.

Пожалуй, английский парк нравился Ксении больше — раздольем, величественностью простоты… Правда, миссис Беркли ей говорила, что все не так просто: надо было искусно поддерживать эту естественность дренажной системой, своевременным высаживанием растений — или заменой их на более сильные и эффектные, но не любые, какие тут приживутся, а именно на растения и цветы данной определенной местности, что и создавало впечатление полного невмешательства человека в природу, хотя вмешательство это было — продуманное, инженерно обоснованное, с завершенной в голове архитектора и инженера идеей непринужденной свободы, живого неорганизованного пространства. И по такому парку прогуливались коровы, как правило, черно-белые! Лишь двойные калитки не позволяли им неспешно пройтись по парадной въездной части ансамбля и оставить там свои ароматные «визитные карточки»… Странно, но они совсем не портили общего впечатления, даже если принять во внимание издаваемый животными запах. Все составляло единство, было неразделимым: мир флоры и мир фауны дополняли друг друга уютом и обоснованностью своего существования в тесном соседстве.

Сейчас яркие краски, веселье и шум утомляли Ксению. Ей хотелось поскорее остаться вдвоем с Истваном и забиться в кустарник-чулан-кабинетик и переждать, пока закончится это празднество. Но она понимала, что это событие не для нее одной и даже не для нее и Иствана, — это событие для всех лютенийцев, а разделить его с королевской четой могут немногие, если взять за точку отсчета все население. И поэтому Ксения старательно делала приветливое лицо, лучезарно всем улыбалась, чтобы у присутствующих не осталось сомнений в том, что главные на этом торжестве — они, гости, и ради них устроен весь этот праздник, так что им будет что вспомнить и рассказать детям.

Она и король, ее муж, прохаживались среди гостей, одаривая всех вниманием и выставляя себя на всеобщее жадное обозрение — пусть любуются, пусть вскипает их любопытство к тому, кто во что одет, что подавали к столу, кто с кем раскланивался и с каким выраженьем лица. Они ходили и ходили по парку — и тут Ксении пришла в голову мысль, что не так-то легко — с физической стороны дела — быть королевой. Это своего рода спорт. Ходьба. Как не устать при этом? И делать это с достоинством, а не таскать себя полусгорбленной от скамейки к скамейке. Про улыбку они с матерью уже говорили, а вот о спортивной стороне дела королевского ремесла — не пришлось…

К особенной радости Ксении, горностаевый шлейф с ее наряда был снят, а остался только короткий, легкий, отделанный по всему краю тонкой полоской лебяжьего пуха; в нем ей было удобно двигаться — и она не могла не испытывать удовольствия от того, что все — и мужчины, и женщины особенно — любовались ею в ее блистающем алмазами воздушном платье невесты — кажется, его одного хватило бы для озарения светом места праздничного приема…

Подобное притягивает подобное. Свадьба лютенийского короля спровоцировала многие околосвадебные разговоры и обсуждения нарядов и церемоний, а также разных случаев, имевших место на свадьбах высоких персон. Истван ненадолго отвлекся от молодой жены и заговорил с почтенной четой, которая мило поздравила их и пожелала, конечно же, счастья. Ксения в этот момент поймала ухом разговор двух среднего возраста дам — по всей видимости, из тех, что пристально следят за модой и придворной жизнью в Европе. Сейчас, видимо, пришел черед обсуждения ими Англии, и в частности — деталей нарядов невест.

— Следует заметить, — сказала первая дама, стоящая ближе к Ксении, в платье цвета красной камелии, второй даме, которая внимательно ее слушала, в платье цвета бледной горчицы с отделкой из белых кружев, — мне очень запомнилось одно платье невесты из королевской семьи. Можете себе вообразить, кружевные аппликации на лифе платья символизировали четыре провинции Соединенного Королевства: английские розы, шотландский чертополох, уэльские нарциссы и ирландский клевер. Ах, как это чудесно, не правда ли? И я бы даже сказала, деликатно и очень находчиво!

Ксения про себя кивнула: еще как находчиво! И деликатно. Дипломатично… Она бы еще с удовольствием послушала этих дам, но к ней подошел Истван, и она тут же забыла про дам — со всеми их розами, чертополохом, нарциссами и… чем еще там?.. Клевером!

— О чем ты думаешь, моя красавица? — спросил ее Истван, беря за талию и привлекая к себе. — У тебя такое серьезное сейчас лицо…

— Я думала — вернее, слушала — о чертополохе и клевере! — хитро рассмеялась Ксения. — Об их значении в поддержании политического равновесия провинций Соединенного Королевства!

— О, дорогая! Какой такой клевер?! В жены мне досталась не просто принцесса, а какая-то вечная неразгаданная загадка!.. Чертополох какой-то! Что ты смеешься? Я не шучу…

— Видишь ли… — начала объяснять мужу Ксения, давясь смехом, — на самом деле это вещи очень даже политические! Ну, сам посуди! Ты не можешь не знать, что в Соединенном Королевстве идет постоянное соперничество между четырьмя составляющими ее провинциями…

Но тут как из-под земли наконец явился граф Гаспар Хорват с сообщением королю:

— Десять тридцать, ваше величество!

— Тогда мы можем благополучно откланяться, пожелав всем доброй ночи! — радостно отозвался король, подавляя в себе интонацию откровенного ликования. Граф слегка улыбнулся в знак понимания и сочувствия. — А сагу о чертополохе мы с тобой, душа моя, еще продолжим. А сейчас сделай, пожалуйста, серьезное и торжественное лицо, достойное королевы!

Истван церемонно подал Ксении руку, и придворный повел их в покои.

Они шли во дворец небольшой процессией, замыкаемой графом Гаспаром, и по обе стороны от них гости кланялись им, прощаясь. Для всех новобрачные отбывали в свадебное путешествие, хотя в действительности эту ночь они должны были провести во дворце.

— До свидания, моя изумительная Джоанна, — прочувствованно обняла Ксению и прижала к себе вдовствующая герцогиня Элизабет де Милденбург. — Да благословит Господь вас и Иствана! Хотя, я чувствую, он уже это сделал.

Ксения и король перешли из гостиной в холл. Ну, все, вздохнула с облегчением Ксения. Теперь они наконец-то вдвоем! Но оказалось — радость ее была преждевременной: главная хранительница гардероба и пять других фрейлин по традиции должны сопроводить ее в опочивальню. Король поцеловал ей руку, и она нехотя стала подниматься по лестнице под патронатом заботливых женщин.

В опочивальне хранительница гардероба, приняв позу глубокого реверанса, произнесла горячую речь, вознося Богу просьбу благословить их с королем брак и выражая надежду, что Господь ниспошлет им наследников, каковые пойдут по стопам его величества, их отца. Все это, надо сказать, немного смутило Ксению. После напутственной речи хранительницы гардероба каждая из фрейлин по очереди не только присела перед ней в реверансе, но и поцеловала ей руку, произнеся клятву верной и преданной службы. Затем они все-таки удалились, и Ксения позволила Маргит себя раздеть.

Это был последний рубеж. Сейчас она должна будет принадлежать Иствану телом. И это будет самым большим ее счастьем, но и самым большим враньем. Джоанны еще нет, чтобы они успели с ней поменяться. Она приняла вместо нее обручальное кольцо и корону, но сейчас Истван должен узнать правду. Она не имеет права дурачить его и дальше — принадлежать ему телом, в то время как он принимает ее за другую женщину. Да, авантюра двух рыжих кузин обернулась столь серьезными переворотами не только в сердцах Ксении и Иствана, но и в стране, как ни патетично это звучит. Но всему есть предел.

Во время венчания было сказано, что мужчина и женщина «становятся единым целым». А ведь от этого бывают дети. Что, если Джоанна приедет, останется с королем, а она, Ксения, по возвращении в Англию обнаружит, что ждет ребенка? Эта мысль не приходила ей в голову раньше — приезд Джоанны был для нее границей происходящего.

Необходимо сказать Иствану правду прежде, чем он до нее дотронется, решила Ксения. Иначе она не найдет в себе сил, чтобы от него оторваться. Ей вдруг стало страшно. Как же он разгневается! Какие же проклятья обрушит на ее голову! А чего же она хотела? Кто бы обрадовался, узнав, что его обманули и со всех сторон цинично одурачили?

Но… он целовал свою Эльгу и, несомненно, чувствовал к ней то же чувственное желание, что и к ней, Ксении, желание обнимать ее и зайти еще дальше…

Нет, Эльгой она не прикроется! Не получится! Эльга не спасительный щит, и упоминание ее не индульгенция, как не индульгенция и ее, Ксении, помощь Иствану в делах государственных. Она случайно оказалась с ним рядом и сделала все, как, казалось ей, будет правильно. То, что чувства захватили ее, в этом она не виновата — природа не спрашивает, кому и когда посылать любовь. Она ее посылает. Вот послала и им. Но дальше — вранье, если не назвать это предательством.

В этих мыслях она обнаружила, что уже одета в ночную рубашку, и Маргит ждет ее, чтобы проводить в постель… Ох… Но не будет же она объясняться с горничной!? И Ксения покорно пошла, как овечка, куда ее повели.

Огромная кровать — с богато украшенным балдахином, мягкими подушками, обвитыми шнуром, с вышитым покрывалом на ней — была столь монументальной, что Ксения, забравшись на этот постамент, почтительно ощутила смутное биение сердца.

Маргит поправила простыни, сложила пеньюар Ксении на подлокотник кресла и приглушила свет, оставив гореть лишь три свечи в канделябре рядом с кроватью. Их прикрывали от глаз складки балдахина. Да, вот так, в тени, гораздо лучше — говорить правду при свете неизмеримо труднее. Ксения вжалась в подушки, собирая все силы на то, что ее ожидало. Сердце уже вовсю колотилось в груди, пальцы похолодели.

Дверь, соединяющая покои короля и королевы, открылась — впервые с тех пор, как Ксения очутилась в этом дворце. Ей стало душно. Она услышала шаги Иствана. И увидела его, когда он вошел в полосу света.

На нем был длинный голубой халат, почти до пола, и ростом он казался в нем выше, чем был в действительности.

Он подошел к кровати. Ксения вскинула на него испуганный взгляд. В его глазах она уловила волнение. Она сидела с прямой спиной, волосы ее были распущены, тонкий батист подхваченной под бюстом ночной рубашки едва маскировал мягкие линии грудей.

Он стоял, и было видно, что говорить ему трудно. Она сжала пальцы.

— Истван…

— Ты знаешь, как ты красива? — проговорил он наконец, не слыша ее. — Сколько дней я уже хочу увидеть тебя вот такой…

— Истван… — Дыхание ее сбилось, она замолчала, чтобы сделать глубокий вдох, и невольно опять взглянула в его глаза. В них было столько любви! И в них полыхало пламя.

— Истван…

Звук был таким слабым, что он ее не услышал, поглощенный тем, что смотрел на нее, сидящую на самом краю кровати, хрупкую, нежную, со скрытой недюжинной силой. Он сел рядом с ней.

— Господи, как я люблю тебя! Я никогда не думал, что можно испытывать такие чувства!

Он протянул руки и прижал ее к себе.

— Я влюблен — безумно, дико влюблен, моя прекрасная, моя замечательная жена! Моя красавица! Ангел мой!

— Истван… — снова бессильно пролепетала она и ощутила знакомую дрожь во всем теле: его руки обвились вокруг ее талии и медленно опустились чуть ниже, сквозь батист она чувствовала их тепло, их властную настойчивость и нетерпение. Она думала, он снова ее не услышал, но он спросил — правда, голос его был отстраненным, далеким:

— Ты что-то хотела сказать мне?

Его руки продолжали блуждание по ее телу, и сознание ее свернулось в отдаленную смутную точку, при ней остался лишь зов природы во всем ее теле.

— Так что, милая? — все так же отстраненно повторил Истван, не выпуская ее из объятий, которые становились все жарче, настойчивее. Он целовал ее руки у локтя, ее плечи, губами отодвигая тонкий батист.

— Я… я хотела… сказать тебе, — бессвязно прошептала она, — что… что не знаю… что теперь делать…

Слова срывались с ее губ сами собой. А он продолжал ее обнимать, зарываясь лицом в ее волосы, целуя ей шею под подбородком, ямочки возле ключиц…

— Ты о чем, моя прелесть? Еще поцелуй, еще, и еще… — Он поднял ей волосы, обнажив сзади шею, и прижался губами к выступающим остреньким позвонкам. Она застонала.

И вдруг он понял: ее никто еще не целовал — вот так. Да и никак не целовал… И он — ее первый мужчина! Так вот оно что… Господи…

И скорее утвердительно, чем вопросительно, он проговорил, на этот раз внятно:

— Ты никогда не принадлежала другому мужчине, и ни один мужчина не прикасался к тебе…

— Это… правда, — пролепетала Ксения, почти теряя остатки сознания, захваченная только одним ощущением: его близости и желания большего.

И он опрокинул ее на подушки, сбрасывая с себя халат на пол возле кровати.

Ей передалось то дикое торжество, каким был охвачен он, и, кроме накатов дрожи в каждую клеточку ее тела, она не чувствовала ничего. Они горели в одном костре, и языки любовного пламени взметывались все выше, выше, пока не достигли заоблачной точки, откуда уже нет возврата.

И до утра они были одни в целом мире.

Ксении слышались размеренные шаги. Она еще не совсем проснулась, а пребывала на той зыбкой границе, где сон еще не перешел в явь, где реальное и то, что происходит во сне, фантастически соединяются в прекрасные картины или в картины ужаса. Звук шагов постепенно перешел в звук метронома, который отсчитывает ей время — сколько ей быть еще женой короля? Метроном не останавливался, его звук превращался в журчанье ручья, по берегам которого густая травянистая растительность вдруг вспыхивала невиданной красоты цветами, их головки склонялись к воде и отражались в рябящей поверхности, согреваемой солнцем.

Шаги, что слышались Ксении, были шагами солдат, патрулирующих дворец по периметру.

Она осторожно приподняла веки. Истван лежал на спине, раскинувшись, и она принялась изучать его профиль. Строгая линия лба, прямой нос, слегка припухлые сейчас, но твердо вырезанные губы. Губы, которыми он ее целовал, а она от этого сходила с ума…

Ее голова удобно покоилась у него на плече. Она тихонько повернула ее, и он вздрогнул — значит, уже не спал! Но лежал не шелохнувшись, чтобы не тревожить ее. Милый… Ее любовь, ее счастье…

Она закрыла глаза, не желая выплывать из нирваны, в которую была погружена в этот предутренний час, лежа нагой подле любимого. Во всем ее теле была невесомость. Легкость птицы в полете. Свобода облака, гонимого ласковым слабым ветром от восхода к закату… Она опять начала погружаться в сон. Золотые птицы летали вокруг нее, осыпая шелковистыми перьями. Одно перо упало ей прямо на лоб. Она открыла глаза. Это был поцелуй. Поцелуй Иствана… Наверное, он чувствует то же самое… Ей очень хотелось, чтобы он чувствовал то же самое! Но говорить и спрашивать ничего не хотелось. Хотелось молчать, не расставаясь с ощущениями этой их первой ночи, — и хотелось взахлеб обо всем говорить, делиться радостями, открытиями и узнаванием нового, доселе невообразимого, увлекательного. Но в плену держала истома.

Сквозь оконную занавеску начал слабо проникать желтый свет. Это вставало солнце, возвещая наступление нового дня, который наполнится для них новым счастьем и новыми любовными красками. А свечи, которые им ласково светили всю ночь, совсем догорели.

— Я… люблю… тебя! — пробормотала она, потершись носом о грудь Иствана.

Эти слова она повторяла уже в тысячный раз, но ей хотелось произносить их еще и еще, вкладывая в них каждый раз новый смысл.

— Я тебя обожаю! — слегка хриплым со сна голосом ответил Истван, ладонью поворошив ее волосы. Они были разметаны по подушке, и он любовно стал наматывать на свой палец то одну прядь, то другую. — Ты знаешь, я и представить себе не мог, что можно быть таким счастливым — и все еще жить на белом свете…

— Ты в самом деле… счастлив? — Ксения приподняла голову, ловя его взгляд. — Я не наделала… ошибок?

Истван издал добрый веселый смешок.

— Ошибок, моя драгоценная? — в вопрос он вложил все свое изумление. — Каких таких ошибок? Да ты настоящее совершенство! Алмаз, не требующий огранки! Сокровище ты мое! Да никто не мог бы быть совершеннее! Не тебе сомневаться в правильности того, что ты делаешь — все всем!

Она засмеялась легким счастливым смехом — и от облегчения, и от того, как он все это сказал. В нем пропадает актер!

— Мы созданы друг для друга. Мы совпадаем! Ты моя, а я твой, и ничто в мире больше не имеет значения.

— Ты словами назвал то… что я чувствую, — восхищенно выдохнула Ксения.

— Вот видишь… Я твой, а ты моя… И мы это быстро поняли. Разве мы не молодцы? О, моя чудесная, во мне столько любви, которую нужно выразить, что я сомневаюсь, хватит ли нам для этого жизни.

Где-то глубоко-глубоко, в самом дальнем уголке сознания, Ксения вспомнила, что они не будут вместе всю жизнь… им придется расстаться… Но она не готова была принять эту мысль в ее определенности прямо сейчас. Нет, не сейчас! И она поспешила вернуться в свою нирвану. Это ее час и день, и ничто и никто уже этого у нее не отнимет. Это запечатлено в ее сердце. Этим напитано ее тело, и она помнит тот горячий полет, тот ожог от соединения их тел — в одно, единое, неделимое…

Она прижалась к нему, словно бы в подтверждение того, что она чувствует.

— Вот так я и хочу быть с тобой: ты у самого моего сердца и моя до скончания мира, — проговорил Истван, отвечая на движение ее тела. — И тогда нас ждет наш собственный рай… Мы никогда не расстанемся.

— Я… уже в раю, — тихо ответила ему Ксения. — Счастливее, чем я сейчас, быть невозможно. И все потому, что ты меня обнимал. — Она взяла его руку, поднесла к своим губам и поцеловала в ладонь. Потом поцеловала подушечки его пальцев, каждую по отдельности. — Они волшебные! Волшебные! — прошептала она. — Они возносят на небо… Лишают ощущения времени… Если бы мне пришлось сейчас умереть, я ушла бы из жизни счастливейшей из счастливых — я узнала любовь!

— Да ну? — хмыкнул Истван. — А у меня в отношении тебя совсем другие, знаешь ли, планы… — Он лег на бок и подставил под голову руку, согнув ее в локте, чтобы видеть ее лицо и все ее тело со всеми его изгибами и выпуклостями. Он провел теплой тяжелой ладонью по ее бедру, чуть прихватил пальцами кожу. — Умрет она, видите ли… Ты, прелесть моя, не умрешь, а будешь жить для моей услады, — веско сказал Истван и легонько щелкнул ее по носу. — Это только начало. Ты как бутон, радость моя, который еще не раскрылся. Но я постараюсь, чтобы он раскрылся во всей полноте. Ты не познала еще всю ту любовь, какую мы можем познать только вместе.

Он снова поцеловал ее лоб, легонько проведя двумя пальцами вдоль позвоночника.

— Не могу поверить, что кто-то может быть красивее, чем ты сейчас. Но сегодня ты прекраснее, чем вчера. И знаешь почему? Потому что с сегодняшнего утра ты женщина!

Ксения покраснела и спрятала лицо у него на груди.

— Моя женщина! Моя! О, моя драгоценная, если бы ты знала, как много для меня значит то, что все эти твои выдумки про… хм… любовника… оказались неправдой.

Он фыркнул.

— Тоже мне, фантазерка! Но я понимаю, почему ты это придумала. Чтобы отыграться за Эльгу. И еще, наверное, чтобы дать мне понять, какой я дурак.

— Ты… любил ее? — быстро спросила Ксения, вспомнив афишу.

— Нет, конечно же, нет, моя рыженькая глупышка! Она была просто мимолетным увлечением! Она легкая, она… в общем, она тебе не соперница. Мы просто повеселились. Такое бывает, особенно у мужчин: тренировка природных рефлексов в реальных условиях. К тому же я для нее, возможно, был рабочим моментом, частью спектакля, ведь ее профессия — развлекать. В профессионализме ей не откажешь. Но и только. Любовь — это совсем другое.

Он крепче сжал Ксению в объятьях.

— То, что ты узнала об этой женщине, вторглось в наши отношения в первую же нашу взрослую встречу не лучшим образом, даже учитывая, что нас принудили к этому браку.

— Можно… забыть об этом… хотя бы… сегодня? — просительно пискнула Ксения, стиснутая его руками.

— Мы забудем об этом навсегда! — клятвенно заверил голый король голую королеву. — Ты принадлежишь только мне, а я только тебе. Правда, мне все еще слабо верится, что ты ни с кем не заводила интрижек, учитывая твою внешность, хотя мои губы и говорят мне, что это правда, что тебя никто никогда не целовал до того сказочного, чудесного момента у водопада.

— Придется поверить… Я не знала, что поцелуй может вызвать такой… прямо обморок! Или…

Она замолчала.

— Или? — подсказал голый король. И она прошептала:

— Или что соединение земных тел может быть таким… божественным!

— Да, это так. Потому что мы любим друг друга. Я обещаю тебе, моя единственная: в нашей жизни никогда не будет кого-то еще.

Он стал искать ее губы…

— Но я буду тебя ревновать! Пусть это глупо и недостойно, но я не смогу остаться спокойным, если ты с интересом посмотришь на кого-то еще. Ты слишком красива, чтобы на тебя не обращали внимания, так что держись! Я наготове — если придется, отобью любую атаку!

Ксения против воли вспомнила, как он и Калолий сцепились в схватке — и какое при этом было лицо у Иствана. Морда животного, самца, защищающего свою самку. Но она не собиралась говорить это Иствану. Сейчас, во всяком случае. Сейчас она хотела сказать ему, что ей никогда не будет нужен другой мужчина, если уже есть он, Истван, и она принадлежит ему всем своим существом. Но его губы становились все настойчивее, в них было все больше страсти, и его руки опять властно обхватили ее, так что сознание ее снова блаженно померкло, и впереди замаячили только прекрасные облака, за которыми нет преград и запретов.

Огненные волны побежали по ее жилам, дыхание участилось.

Все, что она могла сказать, не словами, но разумом, телом, душой, было:

— Я люблю тебя! Я… люблю тебя! Я… люблю… тебя…

Ксения проснулась и обнаружила, что сквозь занавески уже вовсю пробивается солнце. Открыв глаза, она тут же зажмурила их — таким нестерпимо ярким был свет, льющийся в узкую щель между портьерами. «Я замужем!» — было первое, о чем она подумала, вынырнув из глубокого сна-забытья.

Она лениво, как морской котик на лежбище, повернулась к Иствану — но на его месте никого не было. На кровати она лежала одна. Чувство, которое ее охватило, было соединением нескольких: разочарования, растерянности, тревоги, отчаяния…

Но вдруг она услышала, как тихо притворилась дверь в смежную с их спальней комнату. Она быстро села, подтянув коленки к груди и обхватив их руками. Распущенные волосы накрыли ее золотым шатром…

Это был Истван — уже безупречно одетый и готовый к тому, чтобы выйти на публику, со свежим лицом, бодрый, в хорошем расположении духа. Он энергично подошел к окну и распахнул занавески. В комнату напористо ворвался солнечный свет. Истван обернулся и посмотрел на жену, окидывая взглядом ее всю — от кончиков пальцев ног до рыжей макушки.

— Ты проснулась, моя несравненная? — Он улыбался — и весь его облик свидетельствовал, что он счастлив, всю ночь провел на пике блаженства, успел отдохнуть и готов к продолжению прекраснейшего из сафари — по любовной саванне.

— Я… я проснулась — а тебя нет… Я… я подумала, что… больше тебя не увижу! — Она еще не успела прийти в себя от потрясения и придумать что-то более вразумительное, чтобы это не показалось мужу абсурдом. И готовое вырваться из ее горла рыдание — вырвалось и не показалось Иствану абсурдом: он очень обрадовался такой острой любви к нему.

Приближаясь к кровати, он любовался женщиной, которая стала его женой, королевой. Она и утром была прекрасна, его драгоценная! Лицо сохраняло белизну кожи, глаза были ясными, прозрачными, чистыми, а ее рассыпавшиеся по плечам и спине волосы напомнили ему граций и муз с картин Боттичелли.

На мгновение он даже замер, желая продлить этот миг наслаждения от созерцания принадлежащей ему теперь красоты.

— Это и вправду ты, милая? Ты — моя? А может быть, ты все-таки нимфа и вот-вот ускользнешь к себе в лес или в морские воды, а я останусь в глухом одиночестве?

И Ксению в очередной раз укололо неотвратимое знание того, что это и в самом деле случится. Она оставит его, уедет в другую страну, и ей останется лишь вспоминать это мелькнувшее счастье — в глухом одиночестве. Возможно, их общий настрой на одну волну сообщил ему эти мысли.

— Что мы… будем сегодня делать? — чтобы отвлечься, спросила она.

— Я хотел бы ответить, что возвращаюсь к моей любимой в постель, чтобы заняться с ней изучением тайн любви. Уверяю, что больше всего я хочу именно этого.

Он сел на кровати напротив нее и, говоря это, протянул руку, чтобы погладить ее по волосам.

— А в действительности… что мы будем делать?

В ее голосе прозвучала настойчивость — ей и в самом деле нужно было знать это.

— Я собираю, хоть и против желания, Тайный совет этим утром, — со вздохом ответил король. — Но потом, кто бы что ни сказал мне, мы отправимся в свадебное путешествие.

— И куда мы поедем? — оживилась Ксения.

— Это пока секрет. У меня для тебя сюрприз. Но если ты все узнаешь раньше времени, сюрприза уже не будет.

Она радостно ойкнула и заерзала на постели.

— Ой, я люблю сюрпризы… если они… приятные.

— Этот будет приятным, — Истван выделил голосом последнее слово, — но мне приходят в голову и другие определения, какими можно было бы описать пребывание наедине с тобой без всяких торжественных церемоний и, уж конечно, без докучливых чопорных фрейлин.

— Все, чего я… хочу…. это быть с тобой, чтобы ты и я, мы одни… — прошептала Ксения, зажмуривая глаза и вытягиваясь на простыне всем своим гибким телом.

В ее голосе слышалась нотка страсти, которую ни с чем нельзя было спутать, и король, наклонившись к ней, проговорил:

— Если ты будешь так смотреть на меня, так вот потягиваться и говорить такие вещи, Тайный совет не состоится. Или же они прождут на своих местах до завтрашнего обеда…

В его глазах снова играл огонь, и она не могла удержаться от того, чтобы не обвить его шею руками.

— Ты меня любишь? — игриво прошептала она.

— Хочешь, чтобы я это тебе доказал? — Истван не скрывал своей бурной готовности. — Я очень хочу это сделать.

Их губы слились, и она не смогла ответить ему тотчас же.

Затем с почти сверхчеловеческим усилием она уперлась рукой ему в грудь и оттолкнула его:

— Ты должен делать сейчас то, что… следует!

— Мне следует поцеловать тебя!

Он снова приник к ее рту, разведя ее руки и прижав их по сторонам подушки. Его губы уже не ласкали, а требовательно забирали у нее всю ее волю и способность мыслить здраво и сообразно с моментом. Она чувствовала его состояние и сама была точно в таком же.

Ей ничего не оставалось, как взять инициативу на себя. Она дернулась в сторону — и увернулась от его губ. Он навис над ней, тяжело дыша, глаза покрылись поволокой разогревшейся страсти.

— Поспеши, любимый! — тихо, но твердо сказала Ксения. — Давай ты поскорее окончишь свой Тайный совет, и мы быстро… уедем в свадебное путешествие… и пожалуйста… пожалуйста, Истван, дорогой… пусть ничто на свете не остановит нас… каким бы срочным оно ни казалось.

— Я тебе обещаю, — встав на ноги, ответил король, поправляя мундир и приглаживая сбившуюся шевелюру. — Это мучение — вот так покидать тебя, и ты это знаешь. Все мое тело выражает протест. И я чувствую, моя драгоценная, в тебе тоже горит огонек, которого раньше не было.

Ксения посмотрела в его глаза, утонула в них, и он услышал ее ответ без всяких слов.

Он стремительно наклонился, коротко поцеловал ее и вышел из комнаты, словно солдат на параде.

Ксения издала короткий радостный клич.

Неужели все то, что происходит, происходит с ней? И это она испытала за одну ночь с любимым мужчиной тысячу разных ощущений, неведомых ей доселе?

Это была истинная любовь; та любовь, которая не только объединяет двоих, но и возносит их в рай, так что страсть благословляется свыше и озаряется святостью.

И Ксения стала думать об Истване, вспоминать минувшую ночь и все, что между ними было, еще раз пропуская через себя волшебные ощущения… Какой он чудесный!

Маргит принесла ей завтрак, и она приняла ванну, все еще думая только об Истване и размышляя, что это за место такое, куда он задумал ее повезти, где их никто не найдет. Политическое окружение и люди в лютенийских верхах начинают ему доверять. И без премьер-министра, который из всего раздувал неприятности, все будет продолжаться спокойно, пока Истван не вернется к своим королевским обязанностям… Она вышла из ванны, вытерлась. Маргит принесла ей утреннюю одежду. Это была легкомысленного покроя сорочка из голубого шелка на тонких бретельках и пеньюар, отделанные кружевными оборками. Ксения надела сорочку, набросила пеньюар и уселась перед туалетным столиком, глядя в зеркало. А Маргит стала укладывать ей волосы. Она соорудила ей легкую девическую прическу, а не прическу замужней женщины — так просил Истван: ему очень нравился юный вид его молодой жены.

И все же он назвал ее женщиной! Это было так приятно!

Ксения изучающе посмотрела на свое отражение. Что-нибудь изменилось в ее внешности? По ее ощущениям, отличия ее вчерашней от ее сегодняшней были огромными, и это не могло не отразиться на том, как она выглядит. И это действительно было так. Зеленый отлив ее глаз был прежним, но теперь в них тихо и ровно светилось счастье, чего раньше не было. И в линии губ появился новый изгиб, губы были слегка припухшими от поцелуев… Еще бы! Она слегка порозовела, вспоминая, откуда все это…

Только Маргит воткнула последнюю шпильку в ее прическу, как в дверь постучали.

Горничная торопливо пересекла комнату и отворила дверь. Раздался шепот, затем она вернулась к Ксении и сообщила:

— К вам дама из Англии, ваше величество. Мажордом подумал, что раз вы так настойчиво спрашивали о ней вчера, наверное, ваше величество ее ожидает. Эта дама в соседней комнате, дожидается вас.

— Эта дама уже здесь, вот она! — возвестил уверенный женский голос от двери.

Не поворачивая головы, Ксения ни на секунду не усомнилась в том, чей это голос…

Это была Джоанна. Она опоздала на целые сутки!

7

Маргит двинулась к двери.

— Ваше величество может позвонить мне, когда я понадоблюсь, — предупредила она Ксению, сделала реверанс и оставила их одних — Ксению и ее кузину Джоанну.

Ксения обернулась.

Джоанна стояла в дальнем углу спальни у самой двери. Ее туалет свидетельствовал, что она вдова: платье — пожалуй, излишне элегантное для пережившей утрату женщины, оно не без вызова подчеркивало ее стройную и грациозную фигуру, — было отмечено крепом.

На голове у Джоанны был с отделкой из крепа же чепчик, креповая вуаль закрывала ее лицо. Руками в черных перчатках она ее быстро откинула, и Ксения увидела, что кузина весело улыбается.

— Вот и я! — радостно воскликнула костюмированная вдова. — И не говори, что ты удивлена моим появлением.

— Нет… я не удивлена, ничуть, — только и смогла вымолвить Ксения, не в силах пошевелиться и встать. — Но я так ждала, что ты приедешь… вчера… или позавчера!..

Джоанна подбежала к ней, и снова Ксению поразило то, что она видит саму себя — с некоторыми лишь несовпадениями в выражении лица и одежде. Траур — конечно же, изобретательная маскировка, но он подчеркивал белую кожу, рыжие волосы и зеленый блеск глаз Джоанны. А манерами и интонацией голоса она источала некое легкомыслие, этакую игривую фривольность.

— Я думала, — продолжала Ксения, не сразу подбирая слова, — что ты прочитаешь в газетах о том… о том, что свадьбу перенесли на более ранний срок… и что ты… и что ты быстро приедешь.

— Ах да, я несколько дней не брала в руки газет! — беспечно отвечала Джоанна, ходя взад-вперед по комнате и пристукивая каблучками лаковых туфель. — Я была занята совсем другими вещами и думала совсем о другом, как ты понимаешь… — Она состроила умильненькую гримаску и хитро и кокетливо улыбнулась.

Сделав еще пару кругов по комнате, она остановилась перед сестрой и сказала серьезно:

— О, Ксения, я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты меня заменила тут! Я была так счастлива все эти дни! Я просто райски провела время с Робертом! И за это спасибо только тебе, моя дорогая!.. — Она вдруг сменила серьезно-сладостно-мечтательный тон на деловой: — Но теперь ты должна поторопиться! Роберт ждет тебя здесь, внизу, с билетом, а твой поезд отходит уже через час! У нас с тобой времени в самый обрез! Извини, мы не смогли раньше, — она хихикнула.

— М-мой поезд? — переспросила Ксения, уставившись в одну точку и цепенея еще больше.

— У Роберта твой билет, и он посадит тебя на поезд! Разве что-то тут непонятно? У него же и деньги, которые я тебе обещала — твое вознаграждение! Все, как договаривались!

— Н-но… я… — начала было Ксения и замолкла. Что она могла сказать Джоанне? Та ни в чем ее не обманула… Хотя обман в этом случае был бы с ее стороны чрезвычайно желанным подарком! Но этого Ксения ей сказать не могла.

Ей нечего было сказать и нечего возразить. Сказке пришел конец. Не в полночь, а солнечным утром, и возвестил об этом не бой часов, а тихий стук в дверь.

Нечеловеческим усилием она подняла себя на ноги.

— Ой, да ты не одета!.. Но как мило ты выглядишь, как соблазнительно… Знаешь, как тебе идет этот голубой пеньюар! Но тебе придется надеть все вот это, все, что на мне, — засуетилась Джоанна. — Помоги мне только снять это чертово платье! Ой, прости… Там сзади шнуровка… Ну прошу тебя, умоляю, пожалуйста, поторопись. Ну что ты опять как каменная Психея? Ты другой-то бываешь, мой ангел? — И она повернулась спиной к Ксении.

— Ты… была счастлива? — тихо спросила Ксения. Кроме как о счастье, сейчас она не могла говорить ни о чем другом, хотя душа ее и окунулась в ледяной холод — словно она оказалась на краю черной пропасти.

— Еще бы! Конечно же, я была счастлива! Изумительно, блаженно, бесконечно, бесстыдно счастлива! — засмеялась Джоанна каким-то особенным — грудным смехом. — Я люблю Роберта! Он самый лучший на свете. Во всяком случае, для меня это так, я так чувствую!

— Но… тогда почему ты… почему ты не останешься с ним? Он не беден… Он тебя хорошо обеспечит… Вы не будете с ним нуждаться, и тебе не придется сидеть в четырех стенах, ставя заплатки на платье!

Ксения не могла удержаться от этого вопроса и всех этих слов, хотя прекрасно знала ответ — но слова сами сорвались с ее губ.

Джоанна молитвенно сложила руки и обернулась к ней, словно бы защищаясь.

— О-о-о-о! И ты? Не говори мне больше об этом! — простонала она. — Всю дорогу сюда я только об этом и слышала! Роберт просто извел меня этим вопросом — почему, почему, почему? Я уже не могу его слышать! Пожалуйста!

Она издала смешок, похожий на всхлип.

— Ты не понимаешь этого, и Роберт тоже не понимает! Но я не могу — не могу, не хочу и не стану! — лишать себя самого высшего общества, королевского трона, общения с европейскими династиями, я хочу править, я хочу быть королевой, я хочу занимать умы, если ты понимаешь, о чем я! Я не смогу поступить так, как смогла поступить твоя мать, Лилла, заперев себя в четырех стенах в маленькой английской деревне! Лишиться трона — это смерть для меня… Понимаешь? Для меня это полная смерть… Я, ты пойми, не смогу это пережить!

Джоанна не просто говорила, но яростно отстаивала свою правоту, которая была для нее единственно важной в жизни. Они забыли про ее шнуровку, и она нервно ходила по спальне в полурасстегнутом на спине траурном туалете.

— Вот только… Если б я знала, что мне выпадет испытать с Робертом, я бы с ним точно сбежала! Точно — как твоя мать! Но я бы ясно дала всем понять, что я остаюсь принцессой, и не позволила бы своим родственникам все замять, как будто я неприкасаемая, вытравить меня из памяти. Уж я бы смогла остаться известной и на слуху!

— А теперь… теперь уже поздно? — тихо спросила Ксения, тенью следуя за Джоанной по комнате и продолжая расшнуровывать застежку на ее платье.

— Слишком поздно! — с безнадежностью махнула рукой Джоанна и опять повернулась лицом к Ксении: — Ну как бы мы объяснили твое присутствие здесь? Ты об этом подумала, дорогая моя кузина?

Как объяснили бы? А очень просто! Эти слова живо напомнили Ксении обо всем, что она сделала для Лютении, — специально заранее к этому не стремясь, но уж так получилось. А раз столько всего хорошего произошло при ее участии, то, может быть, часть вины за постыдное легкомыслие с нее снимется?

— Послушай, Джоанна! — решительно проговорила она очень быстро. — Да остановись же! Твое платье… надо же его наконец расстегнуть! Мне нужно так много тебе рассказать…

— Но у меня нет времени тебя слушать! — прервала ее Джоанна, приостановившись. — Роберт ждет, а у короля, как я понимаю, Тайный совет, но они не всегда тянутся долго.

— Понимаешь, мы должны были… отправиться сегодня в свадебное путешествие, и если бы…

— Ну, на это он пусть не надеется! — отрезала Джоанна, восприняв сообщение на свой счет. — Я остаюсь в Мольнаре! Это для меня единственная возможность видеться с Робертом.

— Так он… останется… в городе? — со странной надеждой на что-то неясное ей самой, но поманившее от края пропасти, спросила Ксения. Мысль ее отчаянно работала. Она понимала, что уговор есть уговор, но ее не оставляло чувство, что на ней лежит еще и обязанность — то, от чего ей никак нельзя сейчас отказаться… Что значимо не меньше, чем ее любовь к Иствану.

— Да, останется в городе, на какое-то время, — неопределенно отвечала Джоанна. — Ну что там с застежкой? Скоро? Я не могу устоять на месте… Я так волнуюсь… Так вот! С Робертом я не расстанусь, пока он будет жить здесь, в Мольнаре! Как я могу? Ну, подумай сама! Вообразила?

Она задала этот вопрос почти со слезами. Со шнуровкой на платье они наконец покончили, и вдовья одежда упала к ногам Джоанны. Та осталась в одном прекрасном белье — ее чемоданы, откуда Ксения извлекала наряды все эти дни, были просто набиты им. Белье было не только красивое, но и чрезвычайно удобное. Джоанна стянула с себя последнее, что на ней осталось, и, нагая, обернулась к зеркалу.

— Роберт считает, что я красива, как греческая богиня! — объявила она. — Так что и ты тоже! — Она издала короткий смешок. И хмыкнула: — Я все же рада тому, что он сопровождает тебя не в саму Англию, а лишь до вокзала!

Ксения ее почти не слушала. Тем более что ее мало интересовали мысли лорда Граттона. Она не теряла надежды вразумить Джоанну, чтобы та прониклась необходимостью помогать Иствану в его начатых им реформах. И она так и сказала, не реагируя на античные ассоциации и игривый тон голой кузины:

— Ты должна помочь Иствану, дорогая Джоанна! Он очень нуждается в помощи.

— А что, сам Истван разве не справится? — фыркнула Джоанна, не отрываясь от своего отражения в зеркале. Повернувшись одним боком, потом другим, она начала принимать обольстительные позы. — В чем это я должна буду ему помогать? Ну, я прочитала в газетах, когда мы пересекали границу, что ты занялась тут… всеми этими госпиталями… и прочей благотворительностью! Только не могу тебе выразить, как мне от всего этого тошно! Ну просто скучно мне вникать во все это! Нет, я все понимаю и про здоровье женщин, и про здоровье детей, им нужна медицинская помощь, и школы, и все такое… Только пускай не я все это буду держать в голове, а?

— Но… Джоанна… госпиталя необходимы — отчаянно необходимы в Лютении!

Джоанна не отвечала, выразительно глядя на Ксению и ожидая, пока та разденется, чтобы они снова обменялись одеждой. Да, все, что она, Ксения, сделала для Лютении, Джоанне неинтересно…

Подавляя в себе отчаянье, почти автоматически Ксения натянула на себя одежду, брошенную Джоанной на пол у кресла, а ее кузина проворно облачилась в голубые утренние неглиже Ксении — сорочку и пеньюар.

— У Роберта есть для тебя вещи, — предупредила она. — Мне так или иначе нужно было много всего купить. Надеюсь, они тебе пригодятся.

— У меня ничего нет… больше. Кроме того, что сейчас на мне.

— С этим мы повременим, — засмеялась Джоанна. — Вот доиграем спектакль, и ты все это выброси с глаз подальше! А вещи, что даст тебе Роберт, тебе очень понравятся! — ласково улыбнулась она. — Они почти такие же красивые, хотя их и нельзя сравнить с теми, что я купила в Париже.

Под этот щебет она цепким взглядом оглядывала гардероб. Маргит оставила его открытым, чтобы королева выбрала, что надеть. Затем без всякой просьбы на то Джоанна застегнула Ксении на спине платье и подняла с полу чепчик.

— Удачная маскировка, нечего сказать, а? Как ты считаешь? — снова посмеялась она. — Это Роберт придумал! Иначе как мы тут разминемся, чтобы никто ничего не заметил?

— Мне кажется… Я должна тебе объяснить… — опять начала Ксения, все еще не теряя надежды сказать Джоанне, что между нею и Истваном разгорелась любовь, вспыхнула страсть, что все у них очень серьезно!

Она знала, что должна рассказать Джоанне об их проведенной вместе ночи, о том, что она стала его женой, не только повинуясь закону, но и потому, что они полюбили друг друга.

Но подходящие слова не приходили, а те, что были у нее на языке, их бы Джоанна не поняла — не захотела бы понять и принять во внимание. А многое было просто невыразимо.

Джоанна посмотрела на часы и легонько вскрикнула:

— Твой поезд! Боже, ты сейчас опоздаешь! И где я тебя буду тут прятать? Чем скорее ты отсюда исчезнешь, тем лучше!

Сгребя в комок свои черные перчатки, шелковый мешочек-сумочку, Джоанна сунула все Ксении в руки.

— На! Держи крепче, не растеряй по дороге! И кольцо! Кольцо обручальное! Дай мне скорее кольцо — и поторопись вниз! Роберт ждет тебя там в карете. Он тебе все объяснит.

Говоря это, она надевала на Ксению вдовий чепец, завязывала ленты под подбородком и напоследок чмокнула ее в щеку, перед тем как накинуть вуаль ей на лицо.

Ксения сняла обручальное кольцо и, когда Джоанна взяла его, сказала:

— Спасибо тебе, Джоанна, добрейшая и любезнейшая из кузин. Печально, что мы никогда больше не встретимся, но я всегда буду благодарна тебе за все, что случилось в моей жизни благодаря тебе.

Ксения протянула руку и позвонила в золотой колокольчик, стоящий на туалетном столике. Почти сразу, едва он прозвенел, вернулась Маргит.

— Проводите мою подругу миссис Кресвелл на лестницу, — повелительно сказала Джоанна.

— Да, хорошо, ваше величество.

Ксения ожидала, что Маргит заметит перемену в хозяйке, но нет… Маргит со всей очевидностью признала Джоанну как королеву, и Ксения могла лишь покорно последовать за ней к двери, пониже наклонив голову, как бедная родственница, явившаяся в богатый дом за подаянием.

У двери она обернулась, чтобы присесть в реверансе — перед королевой, Джоанной, как того требовал дворцовый этикет. Та замахала на нее руками: дескать, не трать понапрасну время, спеши! Зачем эти все приседания?

Маргит вывела ее на лестничный пролет, где стоял мажордом, и тот проводил ее вниз, на парадное крыльцо.

Ксения увидела крытую карету — карета предназначалась ей. И толпу за позолоченными воротами, которая тоже предназначалась, по сути, ей же, но так вышло, что вряд ли все эти люди смогут поприветствовать своих короля и королеву, отправляющихся в свадебное путешествие. Скорее всего, ее кузина никуда не двинется из Мольнара, пока здесь ее Роберт, ее лорд Граттон, которого она, как Ксения поняла, любит без памяти…

Но вдруг поездка все же состоится? Истван как-то уговорит Джоанну, и король с королевой отбудут в полагающееся им свадебное путешествие, и их будет приветствовать толпа за позолоченными воротами, радуясь за молодоженов и уже начав ожидать появления во дворце наследника…

В ее сердце словно провернулся кинжал. Король в любовном угаре отправится путешествовать с Джоанной, а она, Ксения, будет тайком удирать вон из страны, прячась под черной вдовьей вуалью…

Едва волоча ноги, она побрела к карете. Со стороны это не выходило за рамки положенного вдове выражения скорби. А что, как не скорбь, испытывала сейчас Ксения? Бесконечную скорбь по своей закатившейся жизни. Что сегодня ее закат, в этом Ксения не сомневалась. Кучер предупредительно открыл перед нею дверцу, и ей ничего не осталось, как дать ему возможность помочь ей удобно усесться на сиденье.

В карете — в этой унылой тыкве — ее ждал мужчина. Пока карета не тронулась, он молчал. И как только лошадиные копыта застучали по мостовой, он обратился к ней:

— Вне всякого сомнения, Джоанна поблагодарила вас за то, что вы для нас сделали. И я хотел бы поблагодарить вас в свою очередь, ибо моя благодарность не уступает той, что испытывает к вам Джоанна.

Ксения повернула голову, чтобы посмотреть сквозь мрак вуали на так вежливо заговорившего с ней мужчину. Да, он действительно англичанин и действительно очень хорош собою. Но только неужели Джоанна не замечает, насколько Истван лучше? И как она могла предпочесть его королю? Уму непостижимо.

— Вам не нужно… благодарить меня, — сказала она миг спустя, опомнившись, что не о том думает. — Это был… незабываемый для меня… м-м-м… опыт….

Несмотря на принятое ею решение говорить спокойно, в ее голосе предательски зазвенели слезы. Лорд Граттон, уловив, что она чувствует в эти минуты, сказал отчужденным, нейтральным тоном:

— Ваш билет до конечного пункта в Англии, до Труро, у меня. Я позаботился, чтобы в поезде у вас было спальное купе и отдельная каюта на пароходе через Ла-Манш.

— Спасибо, спасибо… — пробормотала Ксения. — Вы очень любезны.

— Джоанна сказала мне, что должна вам двести фунтов за ту роль, которую вы сыграли в том маскараде, — продолжал лорд Граттон, — но поскольку я лично обязан вам столь многим, я добавил еще двести фунтов. Они здесь, в этом конверте.

С этими словами он передал его Ксении, но в его руке осталась другая бумага.

Она положила деньги в сумочку — изящный шелковый мешочек, висевший у нее на запястье. А лорд Граттон продолжил свои пояснения:

— Вам будет нужен паспорт, чтобы вернуться в Англию. Его будут проверять, когда поезд прибудет в Австрию. Я выправил его на имя миссис Кресвелл. Поскольку вы одеты так, как одеваются вдовы, паспорт должен демонстрировать ваш статус замужней дамы.

— Я… понимаю, — кивнула Ксения. — Разумеется.

— Все продумано, учтено, неприятностей не случится, — ответственно делал необходимые наставления лорд Граттон, — вы не должны ни о чем беспокоиться. Однако если вдруг что-то произойдет, вы не сможете связаться с Джоанной. Я остановлюсь в отеле «Корона» в Мольнаре еще приблизительно на неделю. Возможно, на две или даже больше.

— А… это… разумно? — тихо спросила Ксения.

— Разумно оно или нет, но я так решил, — убежденно проговорил лорд Граттон. И неожиданно искренне у него вырвалось: — Я не могу не быть рядом с Джоанной — разлука с ней невыносима для меня! Мы с ней за это время… — он замолчал, сочтя, по всей видимости, некорректным такое обнажение чувств перед незнакомой дамой.

Но Ксения чутким ухом распознала в его голосе страсть, и это заставило ее проникнуться к лорду Граттону сочувствием. Как же она его понимает! И как же она сама могла пойти на то, чтобы разлучиться с Истваном? Как она могла уехать — вот так, тихо, крадучись, прикрыв лицо вдовьей вуалью? Зачем она была так покорна? Как под гипнозом… И Истван никогда не поймет, почему она вдруг так переменилась, — ведь Джоанна будет с ним совсем другой, чем она, Ксения, и он не получит от нее той любви, какой будет ждать после того, что он уже получил минувшей ночью…

Он будет в недоумении, изумлен, озадачен. Нет, даже не так — он будет потрясен, не меньше! И — она уверена — он испытает настоящую муку. Не может не испытать! Иначе зачем была эта их ночь?..

Карета приближалась к вокзалу, и душевная боль Ксении нарастала: чем ближе становился вокзал, тем острее жгла ее эта боль. Холодные железные колеса увезут ее из страны Иствана, и больше они никогда не увидятся… Возможно, потому, что она хранила такое угрюмо-страдальческое молчание, одев им себя, как панцирем, поглощенная своим горем, а может быть, потому, что лорд Граттон сам страдал так же, он в точности угадал, что произошло с ней в Лютении!

— Боюсь, я прошу меня извинить за вторжение в интимную сферу, вы… в вашем сердце… увозите любовь… к королю? — на всякий случай вкрадчиво и осторожно спросил Роберт.

Ксения, подняв на него глаза, в которых застыли слезы, кивнула, но так и не решилась заговорить. Едва она произнесет хоть слово, чувствовала она, бурным потокам ее рыданий не будет конца. А мужчины не любят слез. Да и чем он ее утешит, даже если не будет раздражен ее всхлипами?

— Тогда мы с вами в одной лодке! — горько констатировал лорд Граттон в слабо удавшейся ему попытке самоиронии. Но Ксения ее оценила. Этот Роберт Джоанны в чем-то был ей по душе! Пожалуй, они могли бы дружить, предположительно заключила она.

— У меня не было времени поговорить с Джоанной, — через силу проговорила Ксения, выдержав паузу, чтобы внутренне немного собраться, — но не могли бы вы попросить ее быть… как-то добрее… с Иств… с королем? Как-то… помочь ему? Ему нужна помощь… во всем.

— Я прочитал в газетах, что он уже провел довольно значимые реформы в стране, которые, безусловно, получат одобрение Великобритании, — с готовностью углубил эту сторону темы Граттон. — Да-да, газеты пишут и о том, что сделали вы… Значит, вы и король Истван совершали шаги в одном направлении? И дорожка завела вас… точнее будет сказать, привела вас друг к другу! — И он посмотрел на нее вопросительно: не допустил ли он перехлеста, не слишком ли был волен и смел в суждениях?

— Хорошо вы сказали! — Ксения не могла не улыбнуться. Нет, определенно этот Граттон ей нравится! Как друг. Или как добрый приятель. — Я… надеюсь, что реформы продлятся, и у Иствана все получится, — уже более спокойно ответила Ксения, — но… нужно сделать еще так много! Урегулировать систему налогов… Открыть банк для мелких фермеров… А школы для бедных… И городские коммуникации…

Лорд Граттон ненадолго, но крепко задумался. Затем на его лице отразилось уважительное сочувствие:

— Я вижу, вы интересуетесь вещами, которые никогда не волновали Джоанну. Жаль, что мы не можем оставить все, как оно есть. Чтобы мы… То есть… Чтобы вы… продолжали реформы, а мы с Джоанной… — Он замолчал, но Ксения поняла, что он имел в виду. Как же она была с ним согласна!

Она устремила взгляд в окно сквозь вуаль и подумала: в некотором роде это будет символично — когда она увидит Мольнар в последний раз, город для нее будет окутан мраком.

Улицы были полны народу, и, хотя она могла предполагать в том игру фантазии, ей показалось, что люди на улицах стали выглядеть как-то счастливее, в походке некоторых она усмотрела упругость, какой прежде не было, когда она только приехала в Мольнар. Ей было жаль, что она уже ничего не сможет сделать для этих людей.

Впрочем, какой смысл воображать, будто ее исчезновение что-то изменит в стране, кроме разве что частной жизни ее короля?

Итак, ее мысли вернулись в прежнюю точку. Король. Истван. Она его не увидит уже никогда. Когда эта мысль достигла накала в ее мозгу, карета остановилась.

Вокзал.

— Ваш поезд отходит через пять минут, — сообщил лорд Граттон. — Боюсь, этот поезд из очень медленных, он будет делать остановку на каждой станции, пока не достигнет границы, но в Австрии вы сядете на экспресс, который домчит вас до Вены.

А она не торопится… Ее ничто и никто не ждет в Англии, и если бы у нее был выбор, путешествие заняло бы месяц или год, прежде чем она ступила бы на родную землю и разорвала бы последнюю связь с Лютенией.

Тем не менее сказать, по существу, ей было нечего. Она вышла из кареты, и лорд Граттон приказал носильщику отнести несколько тюков, крепившихся сзади кареты, в багажный вагон.

Лорд Граттон и Ксения прошли по платформе к поезду, и Ксения обнаружила, что для нее зарезервирован целый вагон. Лорд Граттон помог ей зайти в него, щедро одарил носильщиков, затем, сняв шляпу, взял ее руку в свою.

— И еще раз спасибо! — с чувством произнес он. — Если я понадоблюсь вам, когда вернусь в Лондон, вы можете найти меня в Граттон Хаус. Но я не собираюсь возвращаться, пока не буду к этому вынужден.

Это, поняла Ксения, произойдет тогда, когда Джоанна велит ему уехать.

— Спасибо, что проводили меня, — добрым тоном сказала она, — и за деньги… это было очень… любезно…

— Никакими деньгами нельзя оплатить то счастливейшее время жизни, которое вы мне подарили… — говоря это, англичанин явно скрывал за словами отчаянье.

Ксения знала: для него, как и для нее, все, что придавало жизни смысл, окончилось, и в будущем их не ждало ничего, кроме одиночества и раздирающих душу воспоминаний. Она попыталась найти слова, чтобы его утешить, но в этот момент раздался паровозный свисток, захлопали двери, и лорд Граттон спрыгнул с подножки.

Со стуком колес и лязгом вагонов поезд тронулся, и Ксения увидела, как Граттон развернулся и зашагал к ожидающей его карете.

Она откинула вуаль, чтобы в последний раз взглянуть на Мольнар.

Уже через несколько минут поезд оказался за городом, по сторонам железнодорожных путей стали попадаться полевые цветы, а из окна открылся изумительный вид на долину с петляющей по ней серебристой рекой. Белые пики гор сверкали на фоне синего неба, напоминая ей день, когда она и Истван катались верхом.

Ксения в последний раз охватила взглядом такую знакомую ей картину, и к ней пришли слезы. Вначале они просто тихо катились у нее по щекам, а потом обратились в рыдания, сотрясавшие все ее тело.

Все было кончено!

Она оставила сердце и душу там, в Мольнаре, и от нее самой осталась лишь оболочка.

Я люблю тебя! О, Истван… я люблю тебя! — в голос прорыдала она, не боясь, что ее кто-то услышит.

И погрузилась в ад. А чем, если не адом, была ее безысходность, ее тоска, которая хуже, чем смерть? Ведь если бы Истван умер и она — вслед за ним, у нее бы осталась надежда, что однажды они снова встретятся. Но жить в разных частях света, любить друг друга и не иметь права встречаться — этого нельзя пожелать и врагу.

Она плакала и плакала, пока не дошла до полного изнеможения. Стало ли ей легче? Этого она понять не могла, потому что мысли ушли из ее головы — совсем, все. В голове и в душе было пусто, холодно, как осенью на чердаке в дождливый вечер: холодно и темно.

Она утерла лицо ладонью и села. Где они едут? Какое ее воспоминание о Лютении будет последним? Она вгляделась в окрестный пейзаж. Поезд полз вверх, к ущелью в горах.

Как лорд Граттон и предупреждал, это был очень медленный поезд. Они останавливались на каждой самой крохотной станции, где иногда сходили по одному или по два пассажира, а иногда садилась какая-нибудь фермерская жена с корзиной яиц или цыплят.

Затем с грохотом и лязгом поезд трогался, чтобы вскоре процесс повторился.

Позже в этот же день они долго стояли на запасном пути, пропуская другой какой-то поезд. У Ксении было чувство, что страна не отпускает ее, выражая ей таким способом свое нежелание расставаться и подставляя ее взгляду свою внутреннюю жизнь: людей в их повседневных заботах, которым нужна была ее посильная помощь.

Становилось все жарче, скоро наступит полдень. Как раз к этому времени король и его супруга должны были покинуть дворец. Скорее всего — хочет Джоанна того или нет — они поедут в свадебное путешествие, просто потому, что альтернативы нет.

Конечно, она могла хотеть остаться в Мольнаре — в надежде видеться с лордом Граттоном, — но король уже сделал все приготовления и просто не понял бы, почему у его жены возникли какие-то возражения.

У его жены!

Это слово отозвалось в ней болью.

Его женой была она, Ксения. Их соединил архиепископ, и они стали единым целым в акте любви, который, как она знала, также был освящен.

Истван был таким бережным, нежным, таким тактичным и так уверенно и осторожно вел ее за собой, что от одних только воспоминаний о прошлой ночи по ее телу прошла сладкая судорога. Ощущения, разбуженные в ней Истваном, наполнили ее до краев.

— Я тебя обожаю, моя чудесная женушка, — сказал он ей в самый близкий и самый значительный для нее момент.

Любовь их благословенна. Но как так? Король никогда не узнает и не поймет, почему его королева так изменилась, почему она больше не ищет его поцелуев или почему отворачивается от него.

— О, Истван, Истван! — воскликнула она в отчаянии, но ответом ей был лишь перестук колес.

Поезд был не просто медленный, а очень медленный, решила Ксения. Он тащился уже несколько часов, и она чувствовала не только изнеможение, но и полную умственную пустоту. Ну конечно, она голодна и испытывает сильную жажду! За завтраком, который ей принесла Маргит, она не стала есть булочки, а только выпила свежий сок. Потом появилась Джоанна… Никакой еды у нее с собой не было. Выскочить из поезда, чтобы купить что-нибудь на какой-то из остановок, она не решалась — это стоило бы ей немалых усилий, а сил у нее на все это не было. Наверное, все ее силы ушли на страдание — так она рассудила. Страдание физически изматывает — она уже успела понять это за свою еще такую короткую жизнь!

Она стала размышлять о страданиях. Ведь, если подумать, страдают многие! От разного. У всех свои причины быть несогласным с тем, как складываются обстоятельства, и не иметь возможности их изменить. Об этом и в книгах пишут. Вот хоть Стендаль. «Красное и черное», «Пармская обитель»… Ей вспомнилась героиня второго романа — Клелия Конти. Она давала обет, что не увидит Фабрицио, если тот останется жив. Но как же она любила его! И, конечно, страдала. Ксения почувствовала сходство своих обстоятельств с теми, что выпали на долю Клелии. Она тоже отказывалась от любимого… Ксения почувствовала, что она уже не так одинока, как ей поначалу казалось. Оказывается, герои из книжек могут поддерживать в тяжелый час и даже становиться твоими друзьями… Она будет много читать, живя вдалеке от Иствана, лишенная возможности видеть его и слышать! Она будет читать о любви. Ведь это любовь «движет солнце и светила» — так говорила ей мама, цитируя слова Данте, написанные им в «Божественной комедии». А любовь без страдания не бывает. От этой мысли Ксении стало немного легче.

Вспоминая романы, которые она брала в шкафу миссис Беркли и ночью читала, Ксения подумала о самой миссис Беркли. Вдруг ей сейчас очень плохо и она тоже страдает? Ксения не хранила на нее зла. Все же благодаря ей она не осталась жить в нищете, а с миссис Беркли она многое узнала о жизни, стала самостоятельной, да и жила в хороших условиях. А все ее прежние страдания из-за характера миссис Беркли были ничто в сравнении с тем, что она переживает сейчас. Нехорошо, что все события и любовь к Иствану заслонили ей все, — она совершенно забыла про миссис Беркли! Надо побыстрее или найти ее, или узнать, что с ней. Она непременно это сделает при первой возможности! Но не сейчас, пока она в этом поезде. Она не должна никуда выходить из вагона. Если случайно обнаружится ее сходство с королевой, даже и вообразить трудно, что произойдет тогда и какие новые переживания начнут терзать ее сердце. Она даже не стала представлять их себе — на это тоже не было сил.

Как жаль, что она не обратилась с вопросом про миссис Беркли к лорду Граттону — он бы не отказал ей в помощи. Во всяком случае, сколько бы он ни провел времени в отеле «Корона», потом он вернется в Англию. И он предлагал ей свою помощь, когда будет в Лондоне. Решено — так она и поступит. Она воспользуется его великодушием.

Но вот только она не спросила его, в котором часу они пересекут границу с Австрией. По всей видимости, совсем скоро — поезд карабкался по гористой местности и успел взобраться высоко в ущелье, а горы вокруг множились и сгущались, и земля вокруг была каменистой.

Как это часто бывает на альпийских плато, цветы здесь были значительно ярче, и их здесь было гораздо больше, чем ниже, в долине. Праздничный вид их Ксению сейчас не радовал — она с болью в сердце опять вспомнила их с Истваном верховую прогулку и цветочный ковер под ногами… На глаза ее навернулись слезы. Наверное, увидев цветы, она теперь всегда будет плакать…

Поезд снова остановился.

Граница?

Дверь открылась, вошел человек в форме.

Ксения быстро приготовилась к проверке документов — вытащила из сумочки билет и паспорт, которые ей вручил лорд Граттон.

Чиновник долго вглядывался в билет, затем открыл паспорт. Паспорт имел вид письма на тонкой бумаге с королевской гербовой печатью.

Письмо же гласило:

«Мы, Джордж Льюисон Гауэр Гранвиль, граф Гранвильский, пэр и член Наиболее Почетного Тайного Совета при Ее Величестве, главный секретарь Ее Величества по иностранным делам и прочая. Прошу и требую именем Ее Величества всех, кого это может коснуться, позволить миссис Ксении Кресвелл путешествовать без помех и преград и оказывать ей всяческую поддержку и содействие, в каковых она может испытать необходимость.

Выдано в министерстве иностранных дел Лондона 12 дня июня 1883.

Гранвиль».

Подпись графа подкрепляла печать с его личным гербом. Чиновник медленно прочел написанное.

— Пожалуйста, пройдемте со мной, мадам! — И он пригласил ее следовать за собой.

Ксения предположила, что нужно подписать какие-то бумаги, так как она въезжает в другую страну, Австрию.

Она послушно встала, и чиновник помог ей сойти на перрон.

Там топтались несколько крестьянок в ярко-красных юбках и вышитых блузах, глазея на поезд, а несколько пассажиров, едущих, судя по их виду, по служебной надобности, загружали багаж.

Чиновник шел впереди Ксении, и она проследовала за ним в красивое здание, выкрашенное в белый цвет. Окна здания украшали цветы, рассаженные в продолговатые ящики. Они прошли через холл — какие-то люди препирались с кассиром. Наконец служащий станции открыл перед ними дверь в дальнем углу. Чиновник пропустил Ксению вперед, и, войдя, она увидела, что в маленькой комнате за столом сидит человек. Она окинула его беглым взглядом — и не могла поверить своим глазам.

Это был Истван!

Без мундира, одетый словно для пикника — шелковая голубая рубашка с отложным воротником, сильно открывавшая шею, просторный темно-синий жакет, удобные для дальней ходьбы брюки из ткани в клетку, заправленные в ботинки на высокой шнуровке… Волосы, взлохмаченные ветром, делали его моложе. Лицо его слегка тронул загар. Ксения ахнула — такого Иствана она еще не видела. Любя его, испытывая к нему влюбленность, она влюбилась в него сейчас заново — в такого незнакомого ей и такого ей близкого, но которого она навсегда потеряла! От его взгляда ее сердце почти остановилось. — Вы миссис Кресвелл? — спросил этот незнакомый ей Истван как ни в чем не бывало.

Она не могла ответить. Она просто окаменела. Что он здесь делает? Почему задает ей вопросы? Как ей отвечать на них? Господи, что же делать?

— Как я понимаю, вы покинули Мольнар в некоторой спешке? — продолжил король допрос, явно понимая, в каком она состоянии, но игнорируя это. — Да, вы бежали. Бежали столь торопливо, что кое-что там, в Мольнаре, оставили.

Ксения смотрела на него сквозь мрак вуали, силясь понять, что он говорит, а ее любовь затапливала ее, как морская вода затапливает берега в час прилива.

Она ничего не могла с собой поделать: из глаз ее полились слезы, и она видела его словно в тумане.

— Вы не подойдете поближе? — попросил Истван. Интонация его голоса не наводила ни на какие мысли.

На ватных ногах она подошла к столу, чувствуя себя марионеткой, которую он подергал за ниточки, и она повиновалась. Это были всего несколько шагов, но ей они показались милями.

Она стояла перед ним, остро чувствуя его близость, и в то же время лишенная возможности заговорить или просто вздохнуть. У нее словно отняли разум, она не понимала, что происходит.

— Я хочу, чтобы вы сняли перчатку с левой руки, — подсказал ей король.

Зачем? Но она повиновалась.

Она сняла лайковую перчатку с левой руки — и король взял ее руку в свою.

— Вы не носите обручального кольца? — с изумлением спросил Истван. — Как же можно быть замужем, а кольца не носить? — С этими словами он достал из нагрудного кармана кольцо и надел ей его на безымянный палец.

Так это же ее обручальное кольцо! Ксения судорожно вздохнула, но не могла найти в себе сил ни пошевелить рукой, ни отнять ее. Истван отпустил ее руку и, обеими руками взяв край вуали, откинул ткань с ее лица.

— Позвольте взглянуть на вас, миссис Кресвелл, — голосом, исполненным любопытства, проговорил он. — Я хочу посмотреть, все так же ли вы красивы, какой запомнились мне?

Ксения покачнулась, но устояла, утонув в его взгляде.

— Почему ты плакала? — вдруг строго спросил он совсем другим тоном, без всякой игры. — Я вижу, ты вся зареванная…

Он ждал ответа. И голосом, который, казалось, пришел к ней откуда-то издалека, из небытия, дрожащими губами она пролепетала:

— Я думала… никогда… тебя… не увижу…

— Ха-ха! Ты и в самом деле так думала? Ты думала, что я могу тебя упустить? — весело захохотал король и обнял ее. — Ну нет… Такую добычу я никому не отдам! Ни-ко-му. Хотела сбежать, да? Скрыться? Тайком? Вон какая вуаль… да ты в трауре? Бог мой! Театр! Маскарад! Но ты моя. Не спрячешься и не сбежишь. У нас с тобой столько дел… Мне одному не справиться! — Он посмотрел на нее особым взглядом, который уже был ей знаком, и она поняла, что он говорит не только о делах государственных.

Он с силой прижал ее к себе, и, когда она почти совсем задохнулась, их губы встретились — будто из самых адских глубин она взмыла в сверкающий рай, прекрасный и первозданный. Она закрыла глаза.

Истван не отпускал ее губ до тех пор, пока не почувствовал, что она окончательно пришла в себя и с нею можно вести разговор. И тогда, оторвавшись от нее, странно срывающимся голосом он спросил:

— Как ты… Как ты могла додуматься до такой скверной, уму непостижимой выходки — бросить меня?

— Я… я тебя не бросала! Все не так! Я должна объяснить! Я… я люблю тебя!

Ее голос сорвался. Слезы снова потекли из ее глаз, но это были слезы радости.

Он поцеловал ее мокрые глаза, щеки. Провел пальцем от нижней губы по подбородку и шее…

— Ты моя, — словно убеждая ее и убеждаясь сам, проговорил он. — Моя, слышишь? И расстаться с тобой для меня — все равно что расстаться с жизнью.

— Для… для меня — тоже так, — всхлипнула Ксения и вдруг разрыдалась в голос, так, как плачут дети, не пряча лица, не стесняясь его некрасивых гримас, отчаянно и безутешно. — Н… но… Джоанна?

Истван ее не останавливал. Она плакала, пока не выплакалась. И когда она, вытерев тыльной стороной ладони глаза и судорожно вздохнув, спросила его:

— Но… Джоанна?

Ответил:

— Не стоит тревожиться о Джоанне, моя драгоценная. Она сейчас на пути в Вену в королевском поезде вместе со своим будущим мужем Робертом, лордом Граттоном, и строит планы по поводу приданого, которое собирается купить себе в Париже.

Ксения вопросительно на него посмотрела, но он молча развязал ленты под ее подбородком, стянул с ее головы чепец с вуалью и кинул все это на стол.

— Я все объясню, — ровным голосом сказал он и взглянул на нее исподлобья. — Но я очень давно не видел тебя, коварная ты беглянка, и ты мне должна поцелуй.

Ее губы были на его губах прежде, чем он договорил эту фразу.

Она почувствовала, как знакомая дрожь, словно луч солнца, согревая теплом, бежит по ее телу. Ее сердце билось возле его сердца, и это было невыразимо чудесно.

Все еще держа ее в объятьях, король уселся в кресло и усадил ее к себе на колени.

Она уткнулась лицом ему в шею. Но быстро подняла голову:

— Как ты… как ты все узнал? Как тебе удалось?

Король хитро и победоносно ей улыбнулся.

— А ты и вправду думала, что меня может провести какая-то другая женщина, даже если она так умопомрачительно похожа на тебя?

— И как… как ты… понял?

— Признаюсь, что поначалу был несколько сбит с толку и изумлен — на какое-то мгновение, — честно ответил Истван.

— Скажи мне… пожалуйста, скажи, как все было! — взмолилась Ксения.

Он поцеловал ее в щеку, потом в губы.

— Ты так любознательна? Или готовишь очередную диверсию? — Истван расхохотался, увидев ее лицо, скривившееся в гримасе плача. Еще секунда — и она разрыдается снова. — Да ты затопишь нас по колено! — Он взял ее за подбородок, поднял ее лицо и заглянул в глаза. — Все. Водные процедуры отменяются! Это приказ. Я ведь авторитарный монарх? — хмыкнул он. — Я требую безоговорочного подчинения. — Ксения улыбнулась, шмыгнув носом. Кивнула. — Ну, слушай… Когда Тайный совет окончился, я пришел в спальню, чтобы сообщить, что мы уже можем ехать и что кареты ждут нас.

Ксения чуть заметно вздрогнула, вспомнив, что именно так она себе все и воображала.

— Я прошел через комнату, чтобы обнять тебя и сказать, как мне не терпится остаться с тобой вдвоем, — продолжал как ни в чем не бывало «авторитарный монарх». О том, чтобы как-то щадить ее чувства, он не думал. И правильно, решила Ксения. Сама напросилась. — К моему удивлению, ты отвернулась и сказала:

— В самом деле, Истван! У нас же был уговор, если ты не забыл! Мы договаривались, что будем вести себя, как цивилизованные люди! Взаимная честность и уважение. Или я ошибаюсь?

Он задержал дыхание, наблюдая за реакцией Ксении. Кажется, мысль о честности и уважении ей понравилась.

— Эти слова меня огорошили. Что случилось? — спросил я. — Почему ты так со мной разговариваешь?

— Я нормально с тобой разговариваю. А вот ты с чего взял, что я хочу поехать в свадебное путешествие? — отвечаешь мне ты. Я опешил. А ты продолжаешь: — Я сказала тебе при помолвке, что хотя я и буду при всех безупречна, моя личная жизнь будет принадлежать только мне!

— Что ты такое несешь? — возмутился я не на шутку. Да что там — возмутился! Я был взбешен! — И это после всего, — говорю я, — что мы сказали друг другу ночью? Ты словно другой человек сейчас… Вот я только не понимаю… А как же… хм… извини… Ты что, играла со мной?

Ты пожала плечами и подошла к окну.

— Позволь мне объяснить, Истван, — услышал я твой суровый голос. — Я хочу остаться в Мольнаре на ближайшие несколько недель, и ничто меня не заставит отправиться куда-то еще!

— Я будто попал в сумасшедший дом.

В его голосе прозвучала обида — обида мальчишки, которого провели, обвели вокруг пальца, попросту зло обманули.

— Пару минут я вообще ничего не воспринимал, — продолжал Истван. — Мой мозг отказывался работать. Мне казалось, случилось нечто фантастическое. Это была точно не ты, но в то же время — ты! Твое лицо, твои волосы, голос… Ты была, бестия ты такая, такой же прекрасной, как и всегда! Рыжие волосы блестели на солнце, глаза посверкивали зеленым. Я не мог повернуться и просто уйти, я не мог от тебя оторваться…

— Я тебя чем-то обидел? Сделал что-то не так? Что случилось? — снова спросил я тебя.

— Ах, ничего! — огрызнулась ты. — Просто ты нарушаешь наш договор, который мы с тобой заключили. Отошли, пожалуйста, эти кареты и распорядись, чтобы слуги знали… мы остаемся здесь, во дворце.

— А если я откажусь? — заносчиво спросил я.

Ты повернулась к окну и равнодушно так произнесла:

— Тогда можешь ехать в свадебное путешествие сам по себе. И почему бы тебе не взять с собой Эльгу?

Вот тут я и понял, что это не ты. Ты не могла сказать таких слов. А это кто-то другой.

Король помолчал.

— И, знаешь, мне стало легче! Значит, я не обманут! И никто не водил меня за нос. Тут что-то другое, и я должен разгадать эту загадку, поскольку от этого будет зависеть все остальное. И реформы наши, и наша с тобой любовь. У меня вспыхнула мысль, что у тебя раздвоение личности, или, может быть, истории о колдовстве, от которого в тело женщины вселяется бес, в самом деле правдивы.

В дверь постучали и с нотой облегчения в голосе, как мне показалось, ты произнесла: «Войдите!» Это был граф Гаспар Хорват.

— Простите меня, ваше величество, — сказал он, — но вдовствующая герцогиня Элизабет де Милденбург очень хочет поговорить с вами до того, как уедет.

Я, ничего тебе не говоря, молча поспешил за графом по лестнице в холл.

— Извини, что беспокою тебя, Истван, — первой обратилась ко мне герцогиня, — но вчера я забыла сказать тебе кое-что важное.

— Что же? — спросил я без особого интереса, мыслями все еще в происходящем с тобой и непонятном.

— Я хочу, чтобы ты как можно скорее съездил с Джоанной навестить ее деда.

— Но в чем срочность? Зачем? — спросил я.

— Король Константин не в очень добром здравии, и я подозреваю, что ему не так долго осталось жить, — ответила герцогиня.

Я ничего ей не отвечал, просто кивнул, что — да, я все понял. И жду, что герцогиня, сказав мне, что она хотела сказать, сейчас уйдет, а я вернусь к тебе. Но герцогиня, неправильно истолковав мое молчание, сказала:

— Я знаю, что в прошлом он казался тебе человеком тяжелым. Истван, но он изменился с тех пор, как заболел. Не так давно он даже заговорил о Лилле!

Мне не было дела ни до какой Лиллы — извини, — и я снова ей не ответил, и она продолжала свою болтовню:

— Возможно, ты уже забыл, кто такая Лилла? Никто никогда вот уже много лет не упоминает ее имени. Но это сестра матери нашей милой Джоанны, и они близнецы.

— Сестра-близнец? — озарило меня.

— Но тебе должны были все рассказать! — вела свою речь герцогиня. — Тебе непременно должны были рассказать, что у Доротины была сестра по имени Лилла, которая самым предосудительным образом сбежала с англичанином из простонародья. Нам навсегда запретили упоминать ее имя, но я думаю, что теперь, при смерти, король смягчил свое к ней отношение.

— Сестра-близнец! — повторил я, кое-что уже соображая.

— Они были неотличимы, — сказала тетя. — Абсолютно! Никто не мог их различить. Но я всегда считала, что Лилла как-то мягче, милее, чем сестра ее Доротина. Близнецы все же не полностью повторяют друг друга. Наблюдательный человек их различит…

Она сделала легкий вздох:

— Я так и не узнала, что с ней случилось. Я часто размышляла, есть ли у нее дети. Думаю, если бы у нее была дочь, она бы выглядела точь-в-точь, как наша Джоанна.

Король крепче сжал Ксению в объятьях:

— Тут я понял, кто ты и на ком я женился.

— А потом?

— А потом я вернулся к Джоанне и вытянул из нее всю правду. Я, можно сказать, припер ее к стенке, и что ей оставалось делать, как не признаться во всем? Как можно отпираться, лгать и выкручиваться, если я в двух словах набросал ей сценарий, по которому вы разыграли вашу комедию?

— Ты поступил… разумно, — пробормотала Ксения, стыдливо пряча глаза. Она с готовностью приняла упрек. Тем более что не надо было объяснять Иствану, как так вышло, что задуманное, как комедия, стало реальной жизнью и в итоге едва не сменилось трагедией. Она вздохнула: — Да, разумно.

— Чего не скажешь о вас, сестрички! Но хорошо все, что хорошо кончается!

Он, довольный, потянулся к ней в очередной раз поцеловать ее, но Ксения его опередила:

— Расскажи мне все остальное, пожалуйста! Как ты сумел так быстро догнать меня?

— Ну, это было уже совсем просто. Учебное задание для будущих полицейских. Я понял, что должен остановить тебя, пока ты не добралась до границы. Конечно, я бы нашел и настиг бы тебя в любом месте, куда бы ты ни уехала в своей траурной шляпке, но в своем государстве я все же хозяин, и мне проще отдавать приказания соотечественникам, нежели обращаться с прошениями и просьбами к чиновникам в чужой мне стране. Так вот. К счастью, Джоанна была одета — пока я беседовал с герцогиней и она открывала мне семейные тайны, чуть не стоившие мне разума! — она приготовилась улизнуть к своему лорду, оставив меня с кучей вранья, а королевский поезд, который должен был повезти нас в свадебное путешествие, стоял под парами… ждал на вокзале. И мы помчались. Представь картину — король с королевой несутся сломя голову в свадебное путешествие — что должен думать о них народ, а?

— Что они очень любят друг друга… — без паузы скороговоркой ответила Ксения, как ученица-отличница отвечает выученный урок.

— Ну да… приблизительно… — мотнул головой король и улыбнулся. — Итак, мы помчались — как я уже и сказал, сломя голову, — в отель «Корона», чтобы прихватить с собой лорда Граттона. Для симметричности композиции. Он тоже потерпевший в этой истории с переодеваниями и скелетом в шкафу…

— Ты взял их обоих с собой? — тихо ахнула Ксения.

— Я затащил их, если тебе так угодно, в поезд! И после телеграммы о том, что я должен обогнать твой катафалк, мы тронулись — с минимальными проволочками.

— Но Джоанна… как она согласилась?

— Видишь ли, в жизни действует одно жесткое неотменимое правило: когда есть только один вариант, выбираешь его. Вопросов по этой теме более нет? — Король на мгновение посуровел. — Но в случае, если тебя это тревожит, отвечу: перед ней и Граттоном нет никаких преград, чтобы они были такими же счастливыми или почти такими же, какими намереваемся быть мы.

— Как тебе это удалось?

— Я понял, что, хотя Джоанна и любит Граттона, перспектива прожить жизнь в безвестности ее огорчает. Она не готова стать социально столь незначительной, как твоя мать.

— И что же ты для нее придумал? — спросила Ксения, отметив про себя, что непременно расскажет Иствану о своей маме и они еще поспорят о том, что такое быть социально значительным…

— Она будет ярким персонажем среди королевских семей Европы, — ответил король. — И не одно копье сломается в спорах о ней!

Ксения подняла голову и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он с улыбкой продолжил:

— Всем прекрасно известно, как любят в народе, кто бы то ни был, трогательные истории о благородном возлюбленном и принцессе, которая готова оставить свой трон и королевство ради любимого! Вот наши Джоанна и Роберт и будут героями подобной истории. Живой легендой. Такое вызовет к ней значительно больший интерес толпы, чем если бы она была просто королевой Лютении!

— Но как ты это сделаешь? Как? — не веря своим ушам, спросила Ксения.

— Да очень просто! Проинформировав об этом прессу. Они могут развить этот сюжет по своему усмотрению и в соответствии со вкусами своих читателей.

— Но ты… не можешь этого сделать! Только подумай, что они скажут про… про нас с тобой!

— Мы тут с Граттоном подкроили немного историю на свой лад, — миролюбиво согласился король. — Дело будет выглядеть так. Джоанна, полюбив лорда Граттона, решила выйти за него замуж, но, поскольку ее так сильно беспокоила ситуация в Лютении, ты добровольно и благородно предложила занять ее место, дабы народ получил свою королеву и полюбил ее за благотворительность. А дальше мы скажем сущую правду: ты и я полюбили друг друга с первого взгляда, и на тот случай, если семья начнет сопротивляться, поскольку твой отец не был дворянином, мы решили пожениться до того, как объявим миру о том, кто ты.

Ксения глубоко вздохнула:

— О, Истван, это… чудесная история! И… тебе не кажется, что ты и лорд Граттон не меньшие комедианты, чем оказались я и Джоанна?

— Это романтическая сказка, которую будут сладостно передавать из уст в уста еще много лет, — важно ответил король. — И ты, и Джоанна предстанете героинями-жертвами!

— Я ничем не пожертвовала! — быстро сказала Ксения.

— То есть как? Ты очень даже была готова пожертвовать мной! — довольно жестко возразил Истван. — И я, знаешь ли, очень зол на тебя, что ты так легкомысленно отнеслась к нашей любви.

— Но… Истван… ты же все знаешь теперь… Пожалуйста… прости меня, — Ксения виновато сникла. А ее мужу, казалось, весьма понравилось над ней подтрунивать.

— Ты мне еще ответишь за это!

Ксения улыбнулась, поняв, что он имеет в виду.

— С большой радостью!

— И все же, почему ты не рассказала мне все сразу, как только мы обвенчались? — ласково спросил Истван.

— Я хотела… и я пыталась… когда ты пришел в спальню… но… у меня не получилось…

Он посмотрел на нее, и выражение его лица стало очень и очень нежным.

— Знаешь, я еще больше полюбил тебя — вот за это, что ты… не смогла…

Она спрятала лицо у него на груди и прошептала:

— А вот если бы все было наоборот… я охотно отправилась бы с тобой… в неизвестность… Я бы пошла за тобой… если бы ты захотел… на самый край света!

Король крепко прижал ее к себе.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — Он потерся щекой о ее лоб. — Еще как знаю!

Он поцеловал ее в висок, поставил на ноги и поднялся из кресла, в котором они все это время сидели, обнявшись.

— Но у нас еще будет время поговорить об этом, — сказал он, — впереди наш медовый месяц, и карета нас ждет.

Ксения посмотрела на него, ее глаза внезапно зажглись.

— Куда мы едем? — спросила она, уже догадываясь об ответе.

— В мой замок в горах, — ответил Истван.

И посмотрел ей в глаза. В его глазах она видела огонь, и, понимая, чего он хочет, она снова почувствовала, как на ее тело стали накатывать теплые волны, которые он поднял в ней этой ночью.

— Я никогда не отпущу тебя от себя, — сказал Истван. — Это то, в чем ты можешь быть абсолютно уверена. Теперь я знаю, если не знал раньше, что не могу жить без тебя.

Затем с усилием, как будто боясь прикоснуться к ней, он сказал:

— Мы сейчас поедем, моя милая, но прежде я должен совершить одну вещь.

— Какую?

— Поведать миру, что произошло. И после этого мы можем забыть обо всем на свете — кроме нас двоих.

— Как же ты собираешься общаться сразу со всем миром? — с любопытством спросила Ксения.

Король не ответил. Он пересек комнату и распахнул дверь.

— Хорват! — позвал он, и граф явился.

— Тут все еще болтается этот репортер, который пытался поговорить со мной, когда мы приехали?

— Да, сир, — ответил граф Гаспар Хорват. — Он пишет очерк о вашем величестве для своей газеты, и, откровенно говоря, мне он кажется весьма талантливым.

— Приведи его, — скомандовал король. — Я собираюсь сделать его самым влиятельным молодым репортером в Европе, и он точно умрет богатым.

Граф Гаспар от таких слов замер на месте, но король коротко повелел: «Достань его!» — и повернулся к Ксении.

Она глядела на него с такой любовью, что он просто протянул к ней руки.

Она подбежала к нему.

— Что? Я могу остаться с тобой… и любить тебя… всю жизнь?

— Да, моя любимая, — сказал он, притягивая ее к себе.

— Помнишь сказку про Золушку? — прошептала Ксения. — Я подумала, когда уезжала на поезде: вот и тыква моя… Часы пробьют полночь, и я буду уже так далеко от тебя!

— Каждые сутки часы будут отбивать полночь, — ответил король, — но лишь для того, чтобы провозгласить новый день. И каждый наш день, дорогая, не будет казаться мне чересчур долгим.

Он склонил голову и поцеловал ее — в который уж раз за последний час с небольшим….

— Я люблю тебя! О, милый… чудесный мой Истван… Я люблю тебя! — пробормотала она у его губ…

Ни он, ни она не слышали, как открылась дверь и несмело вошел тихий скромный молодой репортер из местной газеты…

Следуя совету тетушки и доброй своей наставницы вдовствующей герцогини Элизабет де Милденбург, Истван решил не откладывать на неопределенное время поездку к королю Константину. Он и Ксения поехали вместе, уже из замка Иствана, проведя там всего одну ночь — чтобы успокоиться, пережить события последних суток. Во всяком случае, в этом очень нуждалась Ксения, а лютенийский король желал прибыть к королю Словии только вместе с супругой.

Они ехали в открытом экипаже, одетые совсем по-летнему. Ксения держала в руках кружевной зонтик от солнца, белый, с тонкой сиреневой кружевной окаемкой, в тон платью в прованском стиле, который стал таким модным по всей Европе в одежде и домашнем убранстве. Платье на Ксении было в мелких цветочках лаванды по белому полю — ярко-сиреневых, очень изящных. Белую шляпку с полями, которую она надела по просьбе Иствана на просто распущенные по плечам и спине волосы, украшала завязанная на бант сбоку под подбородком зеленая лента. К шляпке был прикреплен букетик сиреневых же цветов, тоже лаванды. Этот милый народный стиль очень шел Ксении, однако нотки изысканности, присущие стилю, делали прелесть наряда неповторимой на каждой выбравшей его даме. Ксения нашла всю эту одежду — и много еще другой — в том багаже, которым снабдил ее Роберт, лорд Граттон, сажая в поезд, увозящий ее вон из Лютении. И вот она здесь, и платья живут своей жизнью, какой им и положено жить, когда в них облачаются их владелицы, — жизнью очарования всех окружающих. Сейчас все окружение Ксении составлял только Истван, любимый муж и король чудесной страны, но источаемого им восторга Ксении хватало с лихвой, чтобы душа ее взлетала еще выше, чем совершают свой полет одуревшие от счастья птицы, одержимые летним восторгом и солнечным светом.

Разговаривать ни Ксении, ни Иствану не хотелось — а хотелось чувствовать себя растворенными в этом цветущем мире. Истван любовался своей юной супругой, а вокруг бушевало красками молодое лето. Истван и Ксения, взявшись за руки, с упоением вслушивались в радостную птичью разноголосицу — этакое певческое бесчинство, когда птицы вьют гнезда и самец привлекает самку замысловатыми трелями.

Путь занял один день, и к вечеру — солнце уже устремилось в закат — они были на месте. Их встретил дворецкий и прямиком, они лишь успели умыться и переодеться с дороги, провел к старику. Тот ждал их — это было видно — и волновался. Одет он был по-домашнему, и это было даже к лучшему: старый дед ждет в нетерпении «младое племя» — старая как мир притча.

Король Константин жадно их оглядел, не скрывая ни интереса, ни любопытства, — шутка сказать, он впервые видел свою внучку, как две капли воды похожую на его дочь! На глаза его навернулись слезы — как им и подобает навернуться на подслеповатые глаза старца, когда он видит цветение жизни в самом его разгаре… Что в этих слезах? Сожаление о невозвратности молодости? Жалость, что время возможной близости с родными ушло? И может быть, что-то еще, чего не понимал этот старик, так много лет пробывший на троне и растерявшийся при виде влюбленной молодой пары, явившейся пред его очи…

Разговор в первых фразах получился слегка напряженный, однако быстро приобрел теплоту и сердечность. Старик сидел в кресле — совсем седой, с пушистыми белыми усами, в феске с кисточкой, кожа его лица была красноватая, особенно возле носа, но он всем своим видом показывал, что еще держится. Истван и Ксения заняли соседние кресла, им принесли чай, но это было не главное. Главное — все чувствовали радость, что не таят друг на друга досады или обиды. Старик с интересом поглядывал на Ксению, потом со вздохом заметил, как же она похожа на его дочь, Лиллу, и стал расспрашивать, как они жили все эти годы. Ксения рассказала ему все, не избегая деталей. При рассказе о смерти родителей своей внучки король, не стесняясь, заплакал, трубно сморкаясь и промокая глаза большим белым платком. Он понял все, что пережила Ксения, и оценил характер своей дочери Лиллы, пожелавшей жить по велению сердца. И, казалось, в душе он был рад, что Лилла жила с мужем в любви и согласии. Ведь если забыть о политике и политесе, то с чем остается любой смертный, приблизившись к старости? Он не ответил на свой вопрос, промолчали и Истван с Ксенией. Но это молчание их сблизило еще больше. Старик, приняв вид торжественный и серьезный, благословил их брак, взяв с полочки под рукой икону, с которой он, видимо, теперь уже не расставался, и Ксения, когда ее дед Константин произнес: «Плодитесь и размножайтесь!», почувствовала, что таинство их брака обрело наконец завершенность. Вместо ее умершего отца эти слова произнес для нее дед, человек, родной ей по крови, то есть жизнь не останавливается… Она еле удержалась от слез — уж сколько она их пролила за последние сутки, что было странно, что они у нее еще есть и наготове.

Так они долго сидели втроем, обрадованные этой встречей, никто не разочаровал друг друга, и разошлись, когда уже брезжило утро. Истван и Ксения решили, что еще приедут сюда — погостят несколько дней, посмотрят окрестности. А в старика эта радость от предстоящей встречи влила новые живительные силы. Провожая их, он встал, вышел к самому экипажу и долго махал вслед рукой….

Эпилог

— Смотри, Истван, а это мы с тобой целуемся! — объявила за завтраком Ксения, привычно просматривая газеты.

Упиваясь уединением после того, как они еще раз навестили короля Словии Константина — Ксении очень нравилось называть его просто «дед» — и верхом объездили там все окрестности, делясь потом с «дедом» впечатлениями за ужином, который дед продумывал для них с особым тщанием, они боялись пропустить что-то важное в политических событиях Лютении и Европы. Важны были и на первый взгляд мелочи — как известно, дьявол скрывается в мелочах. А оба они шли негладкой дорогой к своему счастью, и сейчас оно не должно было лишить их ни глаз, ни ушей. Даже в медовый месяц. Который, кстати, незаметно подходил к концу.

— Что-то они не торопились опубликовать этот снимок. Выжидали… Хотя… Это мы с тобой пропустили газету! Снимок был опубликован сразу, а мы с тобой были заняты тем, любовь моя драгоценная, что тиражировали этот сюжет в реальности, и это лишь подтверждает подлинность факта, обнародованного на бумажных страницах…

— Милый, ты всегда найдешь победительный ход в рассуждениях! — засмеялась Ксения.

— Ну, в этом я твой ученик, душа моя. Подмастерье. Но независимо от даты в газете со снимком мы подаем народу хороший пример! Как ты считаешь? — серьезно заметил монарх, ставя на блюдечко чашку с остатками чая. — А снимок мне нравится! Я готов бесконечно позировать незримым фотографам! Ты готова, моя дорогая, предстать перед объективом?

Ксения молча одарила супруга влюбленным взглядом и продолжила ворошить газеты.

— А вот заметка о том, что мы решили открыть лицей для одаренных детей, чтобы они в нем учились наукам и учились там рисованию. Лицей под патронатом короля.

— Королевы!

— Ну, хорошо, я согласна взять лицей на себя. Но учти, самых талантливых я повезу в Италию, во Флоренцию. И я найду им учителя — настоящего, чтобы он с самых азов учил их тому, что они несут в себе искру Божию, как несет ее в себе любой талант.

— Вот это ты скажешь тем репортерам, которые придут вытряхивать из тебя душу, как вы, ваше величество, пришли к такой мысли, чтоб учредить лицей для бедняков…

— И я с удовольствием им расскажу, что прекрасно рисовал мой отец, но не имел возможности стать настоящим художником. Скажу, что увидела рисунки мальчика из бедной семьи и решила, что он будет учиться живописи! Я уже отправила письмо его матери. А вернемся в Мольнар, первое, что я сделаю, я их навещу.

— В тебе столько сил… Словно наш медовый месяц еще и не начинался.

— А мне он только придает сил! — лукаво улыбнулась Ксения, королева Лютении. — Послушай, а вот еще материал! Ты был прозорлив относительно Джоанны и Роберта! И снова это газета, которую мы пропустили… Никакой дисциплины в соблюдении наших главных обязанностей!

— Что такое? Мы плохо выполняем наши супружеские обязанности? Разве не они — главные? Объявляю протест, ваша честь! Это ложное обвинение и карается по закону. Мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса — ближе к вечеру! — Истван выразительно посмотрел на жену. Она ему улыбалась. — Так что там Джоанна?

— Джоанна и Роберт!

— Да-да, разумеется. Пресса уже ухватилась за них? Ну-ка, ну-ка. — Истван поднялся и, потирая руки, обошел стол и взял газету из рук Ксении.

Встав в позу античного воина-победителя, тоном глашатая на главной площади города победившей страны монарх зачитал вслух небольшую заметку:

«Самая яркая человеческая черта — любопытство. А самая яркая семья — королевская. Значит, следует предположить, что самое сильное человеческое любопытство — к королевской семье: кто к кому дружески расположен, кто кого ненавидит, кто что предпочитает в одежде, какие у кого любимые блюда и развлечения? И, вне всякого сомнения, апофеоз любопытства — кто с кем сочетается браком? А дальше — любопытство второго уровня, но силой не уступающее любопытству первого, верхнего уровня: все хотели бы взглянуть на платье невесты-принцессы, которая становится королевой, и как смотрел на нее принц-жених, становясь после венчания королем; кто их поздравил первым, как вели себя друг с другом новоиспеченные свекровь и теща… Но что, если принц или принцесса сочетается браком с любимым, в жилах которого кровь течет недостаточно — или вовсе не — голубая? Надо ли спасать репутацию королевской семьи, если ее постиг мезальянс — в любом его виде — и подается он под изысканным соусом?

Должна ли принцесса (принц) «проявить ответственность и понимание долга перед страной»? Напомним: к примеру, существовавший более века закон Испании, по которому кандидат в короли должен брать в жены непременно особу королевских кровей, был не так давно отменен. Лютения пока отстает от Испании (не только в этом, конечно) по части расширения свободы в заключении брачных союзов.

Но вот вам, о любопытные, первые ласточки: лютенийская принцесса Джоанна намерена сочетаться браком с англичанином, просто лордом. Ее избранник — лорд Роберт Граттон. Место, где совьет семейное гнездышко эта первая ласточка, в стадии обсуждения.

Редакция намерена держать своих читателей в курсе пикантных подробностей. Ведь любопытство — это святое, и мы приложим все силы и позаботимся, чтобы читатель не страдал недостатком ответов на то, что он хотел бы узнать!»

— Смотри-ка, Истван! То, что ты задумал, сбывается! Имя Джоанны уже зазвучало в газетах, а значит — в салонах, на приемах и званых обедах и ужинах! — А что я тебе говорил? И это — надолго. Ее имени не суждено быть покрытым мраком забвения, а газетчики еще долго будут воспламенять ее именем воображение читателей, эта лакомая тема всегда будет для них беспроигрышной!

Завтрак королевской четы завершался. Начинался день, двадцать девятый день их медового месяца. Как Истван и обещал, если не считать верховой поездки к королю Константину, они провели этот месяц в замке — одни, если не считать прислуги. Но прислуга не мешала им своим тактичным присутствием. Только газеты, державшие монарших супругов в курсе того, что происходит в мире, напоминали им, что в этом прекраснейшем из миров они все-таки не одни. — А что важного можно найти сегодня в свежих газетах? — иронически поинтересовался король, голосом выделив слово «свежие». Он прочитывал все газеты чуть позже, удалившись к себе в кабинет, с карандашом в руке. — Мы немного проштрафились, но да простится нам…

— А вот, вот! В свежей газете! — радостно воскликнула вдруг Ксения и даже в ладоши захлопала. — И для меня очень важное! На же, читай скорее!

Истван, заинтригованный, принял из ее рук газетный листок.

— Что, так срочно? Где? О, газета французская!

— Да-да! Французская… Раздел светской хроники. Там, внизу, среди объявлений! Помолвки… свадьбы…

— Ну — так помолвка или же свадьба?

— Свадьба! Вот, читай!

И Истван зачитал вслух то, куда ткнула пальчиком Ксения:

«Десятого июля в церкви Сен-Жан-де-Мальт Экс-ан-Прованса состоялась свадьба мосье Беретона и мадам Беретон. До свадьбы мадам Беретон носила имя миссис Уинифрид Беркли (она является вдовой мистера Джонатана Беркли, жившего в Литтл Кумб, герцогство Корнуолл — здесь же продолжала жить миссис Беркли, оставшись вдовой). Мосье Беретон возделывает виноградники и занят производством вина. Виконт Беретон с супругой обосновались в деревне Руссе, департамент Буш-дю-Рон».

— Видишь, браком сочетаются виконт Беретон и моя миссис Беркли! — запрыгала по комнате Ксения, королева Лютении. Истван с любовью следил за нею глазами. Что еще выкинет его супруга? Такая способна на многое, он в этом уже убедился. — Это она! И мы еще успеем послать им подарок в приличные для того сроки! А знаешь, Экс-ан-Прованс — это город художника-импрессиониста Поля Сезанна, он там родился… А летом там очень жарко, потому что город в низине, значит, скапливается теплый воздух… Я бы очень хотела там побывать, это очень старый город… Истван, нет, я не то говорю! Это я от волнения… — Ксения остановилась и серьезно посмотрела на мужа. — Я очень рада, что испытываю радость за миссис Беркли, что не злюсь на нее — ни вот столечко! — и спасибо ей за все, чему она меня научила. Я на нее обижалась — но потом поняла, что школа, которую я была вынуждена пройти, живя у нее, это школа, где вырабатывается характер. Тогда, когда все вокруг тебя любят, ты не получаешь представления о себе самом. Так и живешь с мыслью, что ты лучше всех и с тобой должны происходить только приятные вещи, а удача, как утренняя чашка чаю, должна стоять перед тобой на столе независимо от погоды. Ксения слегка задохнулась от такой взволнованной речи и остановилась.

Истван молча смотрел на нее. Как же она за эти дни повзрослела!

— Как и всегда, я склоняю голову перед мудростью моей несравненной возлюбленной, моей любимой жены, — церемонно произнес он, но Ксения поняла, что он не шутит, и зарделась.

— Опять ты хвалишь меня! А ты не хвали! А то недалеко до зазнайства.

— А я не дам тебе зазнаваться. Своей авторитарной рукой я подавлю в тебе мельчайшие ростки зазнайства. Веришь мне? Но пока, уверяю тебя, — все в порядке.

— Ну хорошо. И все же я повторяю: как самые жизнеустойчивые растения вырастают на трудных почвах, даже среди камней, самые выносливые характеры складываются не там, где их нежат. Любовь — это прекрасно, без нее плохо, но нужна мера в сочетании строгости и похвалы. Вот так я скажу!

Истван смиренно склонил перед ней голову.

— И самое главное! — объявила Ксения, торжественно встав посреди комнаты. — Ведь если подумать, это ей, зловредной, как думала я тогда, да простит мне она, миссис Беркли, это ей мы обязаны нашей встречей! Она просто решила взять меня с собой во Францию. И мы поехали! А потом случилась эта авария — и мы повстречались с Джоанной. Дальше ты знаешь!

— Вот видишь, любимая! Счастливые люди любыми путями находят друг друга! Так что пусть нас, счастливых, будет как можно больше! Подойди ко мне ближе, я тебя обниму!

Ксения в три прыжка подскочила и положила руки ему на плечи, заглянула в глаза.

— Истван, а у меня для тебя есть еще одна новость. И тоже — приятная… Мне кажется — то есть я даже уверена… нас… я имею в виду тебя, меня и… через определенное время… нас будет больше… трое! — если, конечно, не четверо! Ведь в роду, где есть близнецы, их рождение с большой вероятностью повторяется… Надо деда порадовать — он будет прадедом…

Примечания

1

Моя принцесса (нем.).

Content

Барбара Картленд
Любовь уходит в полночь

Примечание автора

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Примечания