Фридрих Незнанский

Опасное решение

В основе книги – подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Пролог

Из недавнего прошлого

Одного из пассажиров московского рейса в астраханском аэропорту встречали трое: генерал милиции в форме, красивая, полная женщина, щеки которой, очевидно от волнения, алели спелыми яблоками, и другая женщина, светловолосая, невысокая и стройная, будто рано повзрослевшая школьница, все время смущенно улыбавшаяся. Наконец, появился он, начинающий незаметно седеть, коротко стриженный блондин высокого роста, одетый в дорогой спортивный костюм и с такой же модной сумкой через плечо. Судя по его поведению, решительному и независимому, в этой сумке и заключался весь его багаж.

Реакция участников встречавшей «команды» была разная. Полная женщина, как и большинство традиционных казачек, жгучая брюнетка страстного южного типа, с девичьей непосредственностью кинулась мужчине на шею и повисла на нем, что, впрочем, не застало его врасплох, и он сумел сохранить мужское достоинство, даже не покачнувшись от внушительной тяжести. Ее смущенная подруга мяла в руках платочек и смотрела на целующихся с нетерпеливым ожиданием и опаской. Ну а генерал, наблюдая за раскованным поведением своей темпераментной сестрицы, снисходительно улыбался и, сняв фуражку, стирал широкой ладонью пот с высокого лба истинного провинциального мыслителя. На открытом поле аэродрома было слишком жарко, могли бы и в помещении аэропорта подождать, но нетерпеливые женщины умолили его выйти на летное поле, почти к трапу московского «борта».

Александр Борисович, артистично демонстрируя свой восторг, с наигранным стоном «запечатлел» окончательный поцелуй на щеке Дуси, аккуратно снял с плеч ее руки и, подмигнув ей и продолжая обнимать одной рукой, другую протянул в сторону ее подруги:

– Зинуля, ну же! – и, как бы принимая женщину под свое «крыло», немедленно прижал и ее к себе, целуя совсем уже без фокусов, как целуют женщину, с которой был близок, не боясь при этом осуждения от посторонних. Впрочем, назвать генерала посторонним можно было лишь с большой натяжкой. Что и продемонстрировал таким вот образом Александр Борисович Турецкий.

– Здравствуйте, Алексей Кириллович, очень рад с вами познакомиться. В прошлый приезд, к сожалению, не удалось. Славка наговорил мне о вас столько хорошего, что я уж, грешным делом, подумал, будто он хочет к вам подлизаться, а сам тем временем умыкнуть вашу замечательную сестричку.

Продолжая крепко обнимать обеих женщин, Турецкий сделал шаг навстречу генералу и протянул ему руку, смешно при этом скособочившись. А тот, ухмыльнувшись, решительно протянул свою крепкую, крестьянскую ладонь. «Силен, – подумал Александр, – ну, да и мы не из слабаков».

– Вот в этой связи спешу доложить «высокому собранию» о том, что грандиозная операция по капитальному ремонту Грязновской квартиры усилиями всего трудового контингента охранно-разыскного агентства «Глория» благополучно завершена, хотя, скажу вам, это была та еще эпопея!

Генерал Привалов шутливо изобразил аплодисменты, на что Турецкий, отпустив женщин, повторил его жест. И оба расхохотались.

– Однако, – Александр поднял указательный палец, – как вы понимаете, теперь встал во всей своей полноте… – откинув голову, он со значением и даже с причмоком окинул взглядом соблазнительную фигуру Дуси. – Короче, встал другой, куда более серьезный вопрос: требуется в срочном порядке заполнить пространство трехкомнатной, будем говорить откровенно, гостеприимной генеральской квартиры. Докладываю честно: у нас были самые различные предложения на сей счет, но Грязнов, со свойственным ему самомнением, категорически отмел все и заявил официальным тоном, что лучше Дусеньки… Вам, как главному руководителю областной милиции, надеюсь, известна такая женщина? – Турецкий уставился на Привалова и, дождавшись его ухмылки и кивка, закончил мысль: – Так вот, лучше ее, мол, этого не сделает никто. Ну, как я могу прокомментировать? Из его довольно путаных объяснений мы поняли одно: раз уж ей там жить, стало быть, ей и решать. В принципе это вполне логично. Но теперь появился, будем говорить прямо, основной вопрос к самой Дусеньке: ее-то мнением он поинтересовался? Или это сугубо генеральская Славкина самодеятельность?

Но Дуся только сияла глазами, наполняющимися слезами.

– Так, мне кажется, и эта проблема готова отпасть, как… – Александр на миг задумался и, сохраняя полную серьезность, закончил: – Как предмет последней надежды сифилитика…

Все буквально задохнулись от хохота. Генерал качался, сгибаясь в поясе, Дуся, сотрясаясь, обеими руками вытирала слезы, а Зина просто рыдала, уткнувшись лицом Турецкому под мышку. Уж кому, как не ей, медсестре, была понятна шутка любимого Саши.

– Значит, и этот вопрос тоже ясен. – Александр переждал приступ смеха и продолжил: – Тогда я, обладая чрезвычайными полномочиями, обязан лично проследить за тем, чтобы Евдокия Григорьевна, захватив с собой то крайне необходимое, без чего не сможет протекать в нормальном режиме ее дальнейшая жизнь в качестве генеральской супруги, так мы, во всяком случае, поняли у себя в «Глории», села в самолет, осуществляющий воздушные перевозки в Москву. Я понятно выражаю свои скомканные душевным волнением мысли?

– Уж куда понятнее! – Привалов восхищенно развел руками. – Но только я…

– Секундочку, господин генерал! Хочу мысль закончить, чтоб не забыть. Таким образом, у нас вырисовывается следующая картина. Провожает даму один генерал, в самолет ее сажает другой, а встречает третий. Сразу три генерала – на одну даму? Это, скажу вам, по-моему, не самый худший вариант подхода к будущей семейной жизни. Или у вас иное мнение?

Но Привалов только отмахивался.

– Да, и, наконец, ответ на ваш незаданный вопрос. Вот что просил Славка передать известной нам даме. Послание, разумеется, личное, но, надеюсь, она разрешит нам сунуть в него носы? Не любопытства ради, а исключительно для общей информации?

Он передал Дусе незапечатанный конверт, и та дрожащими пальцами взяла его, достала записку Грязнова, развернула и стала читать вслух, откидывая назад голову и словно смахивая с глаз слезы.

«Дусенька, убедительная просьба к тебе: Саня обо всем расскажет, а ты помоги ему, пожалуйста, с проживанием. По моей договоренности с Алешей, он должен провести там у вас серьезное расследование, – письмо Кати Нефедовой не дает нам всем покоя. Лучше, конечно, если бы он остановился у тебя дома, поскольку тот все равно теперь будет пустовать. Если какие-нибудь твои родственники им не заинтересуются. Ты бы ему тогда просто оставила свои ключи, а он поможет тебе добраться до аэропорта и посадит в самолет на Москву. А я встречу тебя уже здесь.

Я очень соскучился и хочу поскорее увидеться. Если ты, конечно, не забыла еще одного старого и толстого отставного генерала и встреча с ним у тебя не вызовет резкого протеста. Только перед отлетом обязательно расскажи ему о тех людях, с которыми ты знакомила меня и которые могли бы выдать максимально полную информацию по делам об убийствах в Ивановской.

Еще лучше будет, если успеешь познакомить Саню с ними, все-таки твоя рекомендация поможет ему наладить контакты. Я тебе потом все объясню, когда ты прилетишь. Сказал бы, что обнимаю, да только на расстоянии ты этого не почувствуешь, а для меня особенно важны именно эти твои ощущения.

Ну, жду с нетерпением, Слава.

Горячий привет Леше, теперь ты – хозяйка, приглашай его к нам в гости, будем всегда рады. В.Г.»

Она передала записку брату, чтоб тот убедился, что все написанное – правда, и пока тот разбирал сквозь очки своеобразный Славкин почерк, Саня наклонил голову к Зине:

– Ну вот, видишь теперь, а ты не верила… Золушка.

– Прилетел, не обманул, – выдохнула в ответ она и прижалась к нему. Взглянула вверх: – Ты такой светлый, радостный… как будто Бог спустился на землю…

– Скажешь тоже…

Турецкий никому не поверил бы, если бы ему сказали, что он может так смутиться…

Вечером того же дня, выйдя на воздух из дома, где они в тесной компании с Алексеем и Зиной устроили предварительные проводы Дуси в Москву, Турецкий достал телефонную трубку и позвонил Грязнову.

– Славка, – начал он вместо приветствия и сообщения, что долетел благополучно и его встретили, – ты не можешь себе представить, как она плакала. Мне безумно хотелось ее пожалеть, но я, честно говорю, испугался, как бы мое желание утешить не переросло в нечто, куда более нахальное с моей стороны. Остановило присутствие Зины и генерала, а то так бы и остался ты с носом. Давно не встречал такого откровенного проявления душевной боли, надежды и счастья – одновременно. Искренне завидую, старина. Не пугай больше женщину… А с моими доводами, что у них тут произошла судебная ошибка, Алексей как-то неожиданно легко согласился… Не знаю, может, и слишком легко, и даже отреагировал спокойно и по-деловому. Я удивился, думал, он начнет возражать и защищать местную Фемиду. Впрочем, ты знаешь, я – Фома неверующий и на сладкие слюнки вместо натуральной карамельки не сильно реагирую. Посмотрим. И вместе с тем появилась вдруг такая нелепая мысль: слушай, неужели мы с тобой, Славка, в самом деле еще что-то можем? Короче, старина, как мы когда-то докладывали нашему высокому начальству в недавнем прошлом, я приступаю к расследованию!..

Глава первая

Начнем сначала…

Эйфория первого дня продержалась недолго.

Турецкий уже знал о тех событиях почти годичной давности, которые произошли, говоря языком прошлого, в Ивановской волости, Замотаевского уезда, Астраханской губернии. Прошлое-то возвращается потихоньку, неизвестно, правда, зачем, но отчего же и не отдать ему дань былого уважения? Все бы неплохо, наверное, да только никогда не было в том прошлом такого, чтобы сразу четыре убийства повесили на невиновного человека, осудили его, а затем пересмотрели решение, и из всех убийств оставили-таки одно, в котором по-прежнему ни у кого не было твердой уверенности. Всякая юстиция бывала в разные времена, и коррупция, и взяточничество – тоже, но никогда прежде не было, чтобы человека именно с поразительной легкостью обвиняли, а чуть позже с такой же легкостью оправдывали, но не полностью. Надо же было все-таки убрать его с глаз подальше и тем «закрыть вопрос»! Нельзя демонстрировать широкой публике, что вся правоохранительная и судебная системы нового демократического общества не оправдывают даже тех невеликих зарплат, которыми их обеспечивает государство, и поэтому ищут для себя иные источники доходов! Абсурд! Наоборот, говорят скептики: какое общество, таковы и защитники его, таков и суд.

Отдыхавший здесь, в станице Ивановской, директор «Глории» отставной генерал милиции Грязнов принял тогда активное участие в расследовании фактически четырех уголовных дел и предоставил начальнику ГУВД области Алексею Привалову доказательства того, что обвинения против невиновного человека были инспирированы. Сфальсифицированы, другими словами. И все вроде бы стало на свои места. Но в Москву, в «Глорию», прислала слезное письмо гражданская жена осужденного-таки Антона Калужкина, в приговоре которому апелляционная инстанция районного суда сняла три откровенно нелепых обвинения, оставив четвертое, и на этом основании суд определил ему меру наказания в виде лишения свободы сроком на 12 лет строгого режима. То есть, иначе говоря, правоохранители и прокуратура, вкупе с судом, добились-таки своего, как гласит русская поговорка, пусть не мытьем, так катаньем.

И при этом никто – ни Грязнов, ни свидетели – жители станицы, так и не поняли, почему в качестве «козла отпущения» властью был избран именно Антон? Хоть убей, не понимали. Вот и прилетел Александр Борисович, имея в кармане скудные гроши, ибо требовать с Кати Нефедовой, умолявшей о помощи, какие-либо средства на проведение дополнительного расследования было делом пустым и безнадежным. Кое-что «наскребло» агентство – уже из чувства протеста против откровенно творящейся несправедливости. Но главным образом и Грязнов, и Турецкий очень рассчитывали на помощь ГУВД, коим руководил двоюродный брат Дуси, начальник областной милиции генерал Привалов. Да, рассчитывали…

Но уже два дня спустя, когда проводили Дусю в Москву и Турецкий попытался договориться с Приваловым о деловой беседе, генерал повел себя на удивление индифферентно, и это после такой радостной встречи в аэропорту! Звучали его оправдания примерно так: «Оно бы, мол, конечно, да, однако, с другой стороны, видите ли, Александр Борисович, существуют, к сожалению, некоторые обстоятельства, которые, в свою очередь…» – и так далее. Называется это, как в известном анекдоте об «умном» старшине, – «уклончивым ответом». А ведь мог бы и спасибо сказать, поскольку явно сбывалась его затаенная мечта – выйти в родственники Вячеславу Ивановичу, а скорее, вероятно, воспользоваться в дальнейшем его немалыми московскими связями. Нехорошо получалось, и Александр Борисович это увидел почти сразу, как ни скрывал теперь Привалов своего недовольства вторичным вмешательством москвичей в сугубо провинциальное дело, в гораздо большей степени касавшееся именно его «епархии». Ведь как раз милиция и следственные органы и «заварили» эту «кашу», и должны были, в конечном счете, ответить за свои бесчинства. Впрочем, к самой Дусе все эти события не имели ни малейшего отношения.

Нет, категорически не понравился генерал Привалов при второй их встрече Александру Борисовичу. И показное его радушие – в первую очередь. Об этом стоило бы, вообще-то, «перекинуться» со Славкой, но Турецкий понимал, что и тот сейчас в эйфории, поскольку Дусенька, выполнив его просьбу и проведя Саню по всем соседям, с которыми уже однажды разговаривал Грязнов, благополучно отбыла в Москву, имея при себе минимум багажа, как и просил ее жених.

Итак, Привалов вместе с Турецким проводили Евдокию Григорьевну в аэропорт, и Алексей Кириллович немедленно поспешил, сославшись на какую-то свою особую, экстренную занятость, «закруглить» возникший было разговор о том расследовании, ради которого и прибыл сюда московский сыщик. Вид у него сразу стал сугубо деловым, «начальственным», что не должно было оставлять никаких сомнений в его «государственной занятости». А Турецкий с его проблемами вполне мог обойтись и сам. Именно это дано было понять Александру Борисовичу отказом Алексея Кирилловича в ближайшие дни принять у себя сыщика для подробного и серьезного разговора. Единственной помощью, которую тот действительно оказал, был звонок кому-то в областной суд с просьбой посодействовать Турецкому в его ознакомлении с последним обвинительным заключением по делу Антона Калужкина. Причем попросил Привалов как бы о личном одолжении. Очень «любил» всегда «благодеяния» такого рода Александр Борисович и оценил помощь.

После такого, почти бесцеремонного, можно сказать, «отлупа» Турецкий уже видел, что с дальнейшими просьбами относительно помощи с транспортом и прочими необходимыми в любом расследовании надобностями обращаться к Привалову – дело бесполезное, точнее, бессмысленное. Ну что ж, и это – не впервой… Власть никогда не помогала в подобных расследованиях, ибо чаще всего именно ее «уши» торчали в нарочито и грамотно запутанных ситуациях. И это означало, что теперь Александру Борисовичу придется самому, не опираясь и не ссылаясь на прежние наработки и знакомства Грязнова, заняться делом Калужкина с самого начала, практически с нуля. И это – тоже не новость. Взялся, как говорится, так уж не жалуйся на обстоятельства. Но, хотя Турецкий мог бы с абсолютно чистой совестью послать всех станичников с их заботами и болями куда-нибудь подальше и закрыть свою частную «лавочку благодеяний», наперед зная, что ни перед кем ответа ему держать не придется, даже перед Всевышним, он прекрасно понимал, что никогда этого не сделает. Прежде не мог, не сумеет и сейчас, просто совести не хватит. Оно, конечно, неприятно сознавать, что ты – дурак, которого фактически подставили в заранее обреченном расследовании, но и иного выхода для утешения своего самолюбия он тоже не находил. Одни только умоляющие и верящие в его силу и убежденность глаза Зины, не говоря уже о Кате Нефедовой с ее сынишкой, чего стоили! Как после этого смотреть-то в них?

Нет, разумеется, можно было бы и не смотреть, а просто сесть в ближайший самолет и послать всех к определенной матери, но и это не выход для самооправдания. Значит, залихватское «я приступаю к расследованию» все еще имеет место быть, по выражению записного бюрократа.

Но с Грязновым он все-таки созвонился, чтобы поставить того в известность о том, что «друг Алеша» оказался очередной и, к сожалению, самой типичной милицейской сукой. Это – на всякий случай, чтобы у Славки, который, естественно, очень расстроился, в дальнейшем неожиданно не возникло ненужных иллюзий. Ну а Дуся, разумеется, была здесь ни при чем, – что ее просили, то она сделала быстро и с охотой. Очевидно, родственные отношения с генералом ее также никоим образом не касались. А может, и тяготили, кто знает. И такое бывает в жизни…

Что ж, сначала так сначала… Турецкий совершил формальный акт: взял у Катерины Сергеевны Нефедовой заявление на имя директора «Глории» В.И. Грязнова с просьбой провести объективное расследование обстоятельств преступления, за которое безвинно осужден ее гражданский муж Калужкин Антон Сергеевич. Вопрос о сумме гонорара не поднимался. Сделал это Турецкий отчасти и с той целью, чтобы душу больше не мучили сомнения: стоит – не стоит? Стоит, раз взялся…

А еще в день прилета Александр Борисович с помощью того же Привалова нашел в Астрахани фирму проката автомобилей и взял там за свои кровные подержанную «тойоту» серебристо-серого цвета, как уверял его менеджер, в отличном состоянии.

После оглашения приговора прикрепленный к осужденному адвокат Петровичев буквально в последний день отведенного ему уголовно-процессуальным кодексом срока обжалования решения суда принес протест в апелляционном порядке. После ряда следственных действий уже городской суд, рассмотрев дело Калужкина, снял три эпизода, оставив в силе четвертый – обвинение в убийстве участкового уполномоченного майора милиции Грибанова. И приговорил к 12 годам строгого режима. И вот после этого адвокат внес протест уже в кассационном порядке в Судебную коллегию областного суда, и исполнение приговора снова временно приостановилось. Вероятно, и в последнем случае также еще «сработало» личное общение Грязнова с Приваловым и обещание последнего, данное им Вячеславу накануне возращения Грязнова из Астрахани в Москву. С этого и начнем, сказал себе Турецкий.

Явившись с утра пораньше в суд, он попытался добиться встречи с судьей, которая вела процесс, Эллой Серафимовной Санаевой, но ему ответили, что в течение ближайшей недели он не может рассчитывать на беседу, слишком много работы, а вот на будущей неделе… ему обязательно сообщат о такой возможности.

С судом ясно, все было сработано грамотно. Значит, придется обращаться в прокуратуру, где должны быть копии обвинительных заключений. А если начнется очередная тягомотина, тут уже потребуется включить в действие напор и энергию Кости Меркулова, заместителя генерального прокурора. Но Турецкий надеялся, что до этого не дойдет, он и сам еще мог оставаться в памяти руководства прокуратуры как недавний, относительно, конечно, первый помощник генерального прокурора. Да и на удостоверении была его фотография того времени, когда он носил мундир государственного советника юстиции третьего класса.

Вмешательства «высоких сил» не потребовалось. Ему удалось без особого труда получить разрешение на ознакомление с необходимыми материалами, находившимися в архиве прокуратуры. Отправившись туда, Александр Борисович собирался внимательно ознакомиться с обвинительным заключением и сделать для себя все необходимые выписки и пометки. А затем попытаться вернуться к тому, самому первому обвинительному заключению, в котором Калужкину инкриминировались целых четыре убийства. Турецкого интересовали метаморфозы, которые произошли в апелляционной инстанции, оставившей из четырех только одно преступление. Была ведь какая-то причина? Вот в ней и следовало разобраться: по какому принципу обвинения снимались? Это же не просто так, практически во всех эпизодах фигурировали похожие улики. Но где-то они суд не устроили, а в Грибановском деле – устроили, так получалось? «Теньденьсия!» – как говорится в известном анекдоте про наблюдательного чукчу.

Между прочим, Турецкий сразу понял, что в архиве ему повезло, он познакомился – так уж невольно получилось! – с очаровательной женщиной из этой «конторы», как он всегда непочтительно называл учреждение, в котором провел практически всю свою трудовую жизнь, достигнув при этом немалых высот и чинов. Людой звали кокетливую… Девушку?.. Дамочку?.. Причем самого заманчивого для опытного мужчины возраста – по его прикидкам, что-то между двадцатью пятью и тридцатью годами, но не задавать же жарко дышащей красотке столь невежливый и бестактный вопрос! Впрочем, «дышала» она, вполне возможно, и по причине довольно-таки тяжелой атмосферы в помещении, где пыль и духота составляли вреднейший из всех возможных коктейль.

Внимательный к женщинам, Александр Борисович отметил также, что в гораздо большей степени ее занимал не пристальный интерес москвича к уголовному делу, по которому уже вынесен приговор, а его собственное присутствие в подведомственном ей помещении, где она чувствовала себя хозяйкой. Люда ведь, как и он, знала о том, что исполнение приговора временно приостановлено, в связи с кассационной жалобой адвоката. И потому она не совсем понимала, зачем нужно было копаться в обвинении симпатичному мужчине, который поглядывал на нее и с нежным сочувствием, от которого что-то разливалось в животе, и с явно недвусмысленным любопытством. А уж чем кончается такое любопытство, ей было известно лучше, чем кому-либо другому. И она немедленно приготовилась ему помогать, как только он попросит об этом, а что обязательно попросит, она нюхом чувствовала. Причем помогать собралась исключительно по личной инициативе. На служебную необходимость в этом вопросе начальство ей не указывало.

Из нескольких случайных реплик, каждая из которых сама по себе, казалось бы, не несла никакой серьезной информации, Александр Борисович без труда выяснил, что эта стройная шатенка с очаровательной и, вероятно, модной здесь скобкой волос, а также полной грудью, которую она носила словно высокую правительственную награду, то есть с откровенным вызовом и гордостью, проживала в настоящий момент одна. Родители ее, сотрудники областной прокуратуры, уехали в подмосковный санаторий: отец – подлечить сердце, а мать – проследить за ним и не давать воли. И дочь их оказалась, таким образом, почти на целый месяц предоставлена сама себе. Ну и немного службе, поскольку летом суета в архиве прокуратуры несколько замирает. Опять же и напарница, пожилая тетенька Варвара Лавровна – существо доверчивое, тихое и на протест неспособное, ее и попросить об одолжении нетрудно, она всегда подменит.

Люда чем-то очень напомнила Турецкому Алевтину, Альку – не менее привлекательную дочь генерала из Минобороны, исполнявшую в «Глории» должность секретаря. Люда показалась ему такой же раскованной, правда, может быть, излишне смелой, но твердо уверенной в том, что ей должно принадлежать решительно все, на что падает ее взор. Что ж, это обычные в наше время издержки воспитания.

Вручая Турецкому папку с обвинительным заключением, она с таким интересом стала его разглядывать почти в упор, что Александр Борисович, несмотря на свою годами отработанную реакцию в подобных ситуациях, ощутил минутную слабинку. Но, тем не менее, привычно послав девушке в ответ вместе с легкой усмешкой понимающий взгляд, он подумал так: если уж на то пошло и правоохранительная власть, вкупе с судебной, не собирается ему помогать в установлении истины и справедливости, тогда он имеет все основания для того, чтоб хотя бы немного «насолить» этой власти, «застолбив», как говорится, прямо здесь, в ее анналах, свое временное присутствие.

Нет, конечно, у этой маленькой, но очень приятной мести было и одно неудобство, точнее, неловкость. И называлась эта «неловкость» Зиной. Однако милая женщина находилась в нескольких часах езды от Астрахани, и вряд ли бы кто-то специально задался целью донести до нее очередную сплетню об астраханских похождениях Саши. Тем более что сам Александр Борисович сообщать ей о своей прирожденной «мстительности» вовсе не собирался. К тому же у него был и еще один важный повод быстро и действенно завоевать расположение незамужней, как опять-таки легко выяснилось, Люды: он хотел бы не довольствоваться Славкиным пересказом, а самостоятельно прочитать первое обвинительное заключение, чтобы провести сравнительный анализ логических выводов местных следственных и судебных органов. А добыть те материалы в данный момент он смог бы с помощью той же Люды, у которой, как ему показалось, личные интересы и амбиции определенно превалировали над служебными. И, значит, стоило рискнуть, не спрашивая снова разрешения в секретариате: выйдет – не выйдет, к тому же отмщение уже само по себе довольно-таки сладкая штука.

Когда Александр Борисович закончил делать выписки по последнему приговору, а летний зной на улице достиг своего максимума и мало приспособленное к подобным погодным условиям помещение архива стало сравнимо с банной парилкой весьма непрезентабельного уровня, вот тогда единственной формой спасения могли стать лишь подходящие домашние условия, желательно с холодным, освежающим душем. В шутку высказанное предположение вызвало внезапный и вполне доброжелательный отклик со стороны сотрудницы архива, также изнывающей от зноя и, очевидно, еще и от неутоленных желаний. Оказалось, кстати, что спасение могло бы состояться в непосредственной близости от данного госучреждения, стоило лишь перебежать через раскаленную улицу вон в тот большой жилой дом с тенистым двором, укутанным кронами столетних, наверное, акаций. Да к тому же и обеденный перерыв был совсем уже близок. А где, между прочим, собрался провести его Александр Борисович? Но как же изумилась девушка, услышав, что он даже не удосужился узнать, где здесь можно пообедать! Разумеется, жарко, однако жара не является поводом для «зверского издевательства» над собственным драгоценным организмом! И тут же поторопилась добавить, что, по ее убеждению, есть масса способов поправить пошатнувшееся здоровье, к примеру, хорошей окрошкой с ледяным квасом из холодильника! Или мороженым – на десерт, с рюмочкой… хм, да, можно и хорошего коньячка – по контрасту: одно опаляет душу, а другое ее тут же охлаждает. Ох, да ну что вы, какие заботы! А, с другой стороны, куда нам без них, понятное дело, но ведь надо же и о себе иногда думать… Какое еще дело? Ах, он имеет в виду то, годичной давности? Он собирается идти и просить в секретариате новое разрешение на ознакомление с документами? Делать больше нечего? Господи, да какое там еще разрешение для хорошего человека?! Кому оно требуется? Ей, что ли?.. Вот юмор!.. Ну, конечно, гораздо разумней и полезней знакомиться с обвинительными заключениями именно в домашних условиях! Сию минуту!..

Люда не любила бросать слов даже на ветер, который мог бы принести и прохладу. Она смылась куда-то в глубь помещения, и Александр Борисович услышал голоса – Люды и другой женщины. Из отдельных реплик он понял, что молодая сотрудница срочно нуждается в перерыве своей служебной деятельности. Кажется, договоренность была быстро достигнута, поскольку появилась сияющая Люда и с удовольствием потерла ладошки одну о другую, как это делают в случае нечаянной удачи. И вот уже пухлое обвинительное заключение преспокойно улеглось в подходящую для схожих случаев папку, а папка уютно устроилась под мышкой у сразу взбодрившейся сотрудницы архива. После этого Турецкий, чтобы не привлекать к своей персоне ненужного внимания охраны, первым покинул ставшее вдруг таким гостеприимным здание. Оставлять у входа в здание прокуратуры взятую в прокате «тойоту» необходимости не было, и Александр Борисович, опустив все стекла, ибо в машине дышать было нечем, проехал немного вперед.

Увидев вышедшую из подъезда Люду, которая стала нетерпеливо оглядываться, он махнул ей рукой, и та, ловко и кокетливо перебирая очаровательными ножками в насквозь просвечивающем коротком платьице, что, естественно, немедленно взволновало Турецкого, бодро подбежала к машине. Как же это он сразу-то не углядел там такое изящество?! Ну да, он же документы обвинения изучал, да и свет в помещении был «сиротский», как, очевидно, во всех в мире архивах.

– Садитесь, Людочка, – с ласковым вздохом пригласил он, – не мучить же на такой жаре ваши восхитительные ножки, которые, по моему твердому убеждению, не могут вызвать у мужчины, понимающего в них толк, ничего, кроме искреннего почтения и обожания! – «Во, как оторвал! – подумал с юмором. – Кажется, девочка скушала». – И покажите, как нам удобнее подъехать к вашему дому? Сейчас, мне кажется, лучше даже не очень хорошо ехать, чем замечательно ходить по этому пеклу, верно?

По красноречивому взгляду девушки, а также по элегантно выставленным на обозрение, очень приличным не только на вид, но, вероятно, и на ощупь, обнаженным и загорелым коленкам он понял, что глубоко прав в своем «изящном» предположении. Немедленно выплыла из памяти фраза-анекдот о водителе автобуса, глядящем в зеркальце заднего обзора: «Девушка, прикройте, пожалуйста, коленки, вы заслоняете мне дорогу!» Ответом Александру Борисовичу был искренний смех, мгновенно устранивший ненужные условности.

– А если так? – воскликнула со смехом Люда, обнажая отличные загорелые ножки почти до трусиков. Имея в виду, что она тут же охотно и подтвердила Турецкому, только что рассказанный им анекдот.

– Блеск! – с артистичным придыханием, которым он попытался замаскировать естественное напряжение, констатировал Турецкий. – Но только теперь и я, как водитель того несчастного автобуса, тоже ничего не вижу… кроме…

– Кроме чего? – настаивала игривая девушка, потягиваясь всем телом и медленно раздвигая и сдвигая такие непослушные коленки, что у Александра Борисовича вдруг потемнело в глазах и он даже замотал головой, словно прогоняя опасное для себя видение.

– Господи, да не испытывайте же меня! – простонал он с восторгом. – Если вы еще желаете живой и, главное, целой-целехонькой добраться до противоположной стороны улицы…

– Ага, так я и послушалась! – злорадно заявила она, вперяя в него рыжие и горящие сладким бесстыдством тигриные глаза. – А вы что же, считаете себя опытным механиком? Умеете разбирать объект вашего пристального внимания на запасные части? Или только хвастаетесь своим мастерством?

А это уже был не намек, а приглашение, на которое и следовало соответственно отреагировать. Турецкий всем корпусом повернулся к ней, несколько раз глубоко вздохнул, расширяя ноздри, и сдавленным голосом, с придыханием громко прошептал:

– Все, я пропал окончательно!..

Тронувшаяся было машина сама осторожно прижалась к бортику. Александр Борисович, на всякий случай бросив пытливый и несколько вороватый взгляд на пустынный тротуар и улицу вокруг них, со страстным выдохом рухнул и прижался губами к бархатной, почти шоколадной коже ее бедра. Запечатленный поцелуй немедленно возымел действие. Теперь уже слабым голосом охнула она, словно окончательно покорившись своей неизбежной судьбе, и жадно прижала его голову острыми коготками прекрасной хищницы к вздрагивающей от нетерпения, сильной, оказывается, и очень нервной ноге. Но он с трудом, словно преодолевая сопротивление ее рук, оторвался, поднял осоловевший взгляд и сообщил, что боится теперь просто не дотянуть до пристани спасения. А в ее жадных глазах полыхало торжество. Оно и понятно: целых полдня старалась, а с его стороны – ну, никакого впечатления! Ишь ты, каков москвич! Да еще в генеральской форме на фото в удостоверении. Людочка была сильна в вопросах субординации и понимала, что просто так, ради собственного интереса, никто заниматься «копеечным» делом не станет. Значит, все с этим Калужкиным не так просто. Впрочем, ей-то что за дело? Куда интереснее для Людочки был теперь отставной, но относительно молодой, а как только что она выяснила, еще и вполне «жизнеспособный» генерал, которого ей так и хотелось нечаянно назвать Сашенькой, чтобы затем быстро привыкнуть к этому ласкающему, будто любовный шепоток, имени. И она была твердо уверена, что все шло к тому… И Сашенька – уже в пределах осязания, и шепоток – на волне сладкой слышимости. Оставались лишь мелкие детали, которые легко устранялись с помощью последующих активных и решительных действий обеих сторон. В домашних условиях, где же еще!..

Господи, да какой там теперь обед! Пребывая уже больше недели в домашнем одиночестве, Люда перестала заправлять свою постель, считая, что любые усилия, затраченные ради наведения порядка, излишни. И теперь, ухватив гостя за руку, она быстро, почти торопливо, протащила его за собой по коридору прохладной квартиры с работающими кондиционерами.

Привычно, или, скорее, профессионально, выхватывая взглядом отдельные предметы обстановки, чтобы составить себе впечатление о семье Людмилы, Турецкий отмечал, что мебель здесь старинная, может быть, даже фамильная, передающаяся по наследству. Видывал он подобные громоздкие буфеты с наборными стеклами на дверцах и мраморными досками, на которых, наверное, удобно было хлеб резать. А еще – эти глубокие кресла с бархатной зеленой обивкой, стулья с высокими спинками и столы на резных ножках. Но чаще встречал такие гарнитуры в мебельных комиссионках – раньше, когда их было в Москве много. Разглядывал, словно в музее, не очень представляя себе, как можно жить среди таких памятников «высокой старины». Очевидно, и характеры, и поведение людей в такой обстановке должны быть медлительными и достойными, чуждыми стремительным, как любили говорить тогда, веяниям века. И здесь, похоже, время тоже немного приостановилось.

Но девушка не собиралась давать ему время на всякие бесплодные философские размышления, она почти втолкнула его в свою комнату, и глаза Турецкого сразу уперлись в постель, а девушка, перехватив его красноречивый взгляд, медленно «провела» и свой взгляд по его фигуре сверху донизу и на миг замерла – на середине. Напрягся и Турецкий. И через короткое мгновенье их неуправляемые руки почти одновременно отшвырнули в сторону его брюки и ее платье, а следом туда же полетело и белье. Сильной борцовской хваткой сжав ее тело, он приподнял девушку и, опрокидывая ее на постель, успел заметить, как взметнулись ее шоколадные ноги и мертвым узлом замерли на его спине. Давно не помнил Турецкий подобной, почти дикой, первозданной страсти. Он лишь услышал, как в глубине ее груди возник и начал нарастать низкий стон. Тело ее энергично изгибалось из стороны в сторону, пятки неистово колотили по спине. И, наконец, резкий последний рывок и страстный вопль указали на то, что все у них было задумано и, что гораздо важнее, исполнено абсолютно правильно и с необузданным чувством взаимного восторга. Распались ноги, разомкнулись раскаленные тела, и на смену ослабевшим рукам хлынули встречные потоки острых и жалящих, почти беспощадных поцелуев, от которых окончательно «поехала крыша»…

Время текло неторопливо, и никакой обед был не нужен. В одну из задыхающихся пауз Людка – она теперь уже так входила в сознание Турецкого – заявила, что служба сегодня может отправляться ко всем чертям, потому что только полный идиот захочет сменить душевный, а также и телесный праздник жизни на глухую и зеленую архивную тоску. А если кому ее взгляды не нравятся, пусть увольняют, только «спасибо» скажет. Александр Борисович не знал еще, что слова об увольнении были обычными и ничего не значащими словами, но коренным образом с нею согласился, ибо уже и сам не желал представлять свое грядущее, пусть и достаточно отдаленное пока, завтрашнее утро без горячей чашечки хорошо заваренного кофе. Оказалось, что и Людкины мысли развиваются в аналогичном направлении. Такое единство мнений следовало немедленно отметить горячей решительностью очередных действий. А позже нашлись и иные, не менее веские причины не прерывать стремительного развития их тесного знакомства, родившегося столь неожиданно для обоих…

В комнате, в которой вдруг сгустилась тьма, не было слышно ничего, кроме тягучих вздохов и быстрого шепота, – ни телефонных звонков, ни автомобильных сигналов снаружи. Александр Борисович удивился: надо же, как прекрасна эта тихая провинция, старательно щадящая нежные чувства даже случайных любовников. Людка с таинственным смешком ответила, что еще при входе в квартиру вырубила городской телефон, а «мобилу» отключила еще в машине. Все предусмотрела, умница. Это, чтоб ее не нашли и не оторвали от дела – ни люди, ни бумажки…

А, собственно, обвинительное заключение, ради которого у Турецкого и возникла идея поработать в спокойных домашних условиях, по-прежнему покоилось в папке, которую Людка нечаянно, надо полагать, выронила из рук еще в прихожей. И поднимать ее с пола они не стали, просто не заметили, не до нее было. Да и прерывать ради сомнительного служебного рвения великолепное общение было глупо, – с этим тезисом однозначно согласились оба. В конце концов, решительно заявила девушка, – не в том смысле, что все еще девица, а в том, что до сих пор незамужняя, – у Сашеньки есть абсолютно все возможности заняться этими дурацкими бумажками завтра утром. С мучительной гримаской человека, обреченного совершить очередной ненавистный ей трудовой подвиг, она сообщила ему, что с утра на службе появиться ей, к сожалению, придется, но она постарается отлучиться туда ненадолго, а затем воспользуется любой подвернувшейся возможностью, чтобы побыстрее вернуться домой. Она считала теперь своей прямой обязанностью и даже в немалой степени престижем продолжить соревнование и, хотя бы приблизительно, ответить на основополагающий вопрос: кто из них двоих окажется в конечном счете выносливей и изобретательней.

Ну, а пока, на данном этапе, пальма первенства была Александром Борисовичем безоговорочно присуждена Людке, о чем он без конца и повторял ей, ибо действительно, ее знания и умение стоили, по его признанию, наивысшей оценки. Девушка торжествовала: всегда ведь приятна «твердая пятерка», проставленная учителем, высоким профессионалом. Именно так она почему-то с самого начала и представляла себе Сашеньку. Жаль, конечно, что желанные уроки будут длиться недолго, но… все в жизни преходяще, придется смириться и с этой неизбежностью.

А вообще-то, было бы неплохо пройтись, к примеру, по Новому Арбату под ручку с таким вот генералом, – ох, сладкие девичьи грезы! Впрочем, кто знает, ничего, как было хорошо известно Людке, нельзя исключить в этой жизни, полной сплошных приятных случайностей и захватывающих недоразумений…

Выпитый до донышка, но не растерявший присутствия духа и ответственности за принятое на себя дело, Александр Борисович заставил себя, едва восхищенная его утренним кофе и нежной обходительностью хозяйка отправилась в «присутствие», приняться за обвинительное заключение. И, к своему крайнему удовольствию, быстро осилил довольно-таки пухлое дело. Да там, собственно, практически ничего нового для него не оказалось, – если иметь в виду подробный разговор еще в Москве с Грязновым, обладавшим, как было широко известно в узких кругах, незаурядной профессиональной памятью. Но восстановить кое-какие эпизоды, тем не менее, было бы весьма полезно. Особенно заключения экспертов. И Турецкому стала в общих чертах понятна политика нового следователя, назначенного для повторного расследования всех четырех убийств, инкриминируемых Калужкину. Он очень грамотно отвел три обвинения, в которых откровенно просматривалась милицейская заинтересованность в скорейшем закрытии своих «висяков». А вот в эпизоде с Грибановым, в котором оставалась определенная неясность, обычно трактуемая в пользу подозреваемого, он поступил, что называется, не по закону, а по понятиям. Либо по подсказке. Следовал вывод, что так было надо. И это обвинение он оставил. А ведь кто-то, да чуть ли не сам Привалов, уверял Славку, что тот следователь – человек глубоко порядочный, что сомнению не подлежит. Что ж, очередное очко не в пользу господина генерала.

Нет, все-таки в этих делах определенно просматривался нечистый местнический интерес вездесущей власти. И Алексей Кириллович, как бы ни уверял Вячеслав Иванович Турецкого в искренности и тоже высокой порядочности Дусиного родственника, помня того по прежним временам, был – по все более усиливающемуся убеждению Александра Борисовича – нечист на руку. Вот только поймать его было непросто, поскольку и сам генерал – тоже наверняка профессионал, и, следовательно, для него никакого секрета не представляет нынешнее отношение к нему приезжего сыщика-москвича. Ради обычного интереса бывшие следователи по раскрытию особо важных преступлений из Генеральной прокуратуры в населенные пункты типа станицы Ивановской не прилетают. Даже и в качестве частных сыщиков. Разве что, как говорится, на полном безрыбье. Вот и палки в колеса он обязательно начнет ставить, несмотря на «твердые обещания», данные им Славке. Но если Турецкий окажется прав и случится именно так, то на вопрос, почему осужден Калужкин, можно будет ответить, когда станет ясна причина личной заинтересованности начальника ГУВД. Короче, cui prodest? – кому выгодно? Вечный вопрос, тревожащий души следователей еще из глубин человечества…

Ну все, пухлое обвинительное заключение можно преспокойно возвращать Людочке – страстной, нетерпеливой, но такой покорной в кратких паузах, – просто удивительная женщина. Турецкий невольно начинал сравнивать ее с Алевтиной и видел, что, пожалуй, Альке следовало бы кое-чему подучиться у провинциальной красотки. А впрочем, каждая хороша по-своему. Но, во всяком случае, если вдруг впоследствии выпадет новая возможность оказаться в этих краях, первым человеком, кого он с наслаждением захочет навестить, будет, конечно, замечательная Людмила, чертова Людка…

Мучила ли его совесть? Пожалуй, нет. Ясно же, что каждому – свое. Замуж за него, как пытались «размечтаться» некоторые нравящиеся ему женщины, она не собиралась. Ее интересовал конкретно мужчина, то есть именно он. И в совершенно определенном плане. Но, может быть, у нее тоже имелись свои «заморочки», свои соображения на будущее? Тогда она определенно о них сказала бы, за долгую ночь у нее было немало поводов шепотком поведать о своих мечтах. Но она отделывалась лишь страстными оценками то его, а то и своих «человеческих» качеств, проявляя при этом недюжинные познания. Надо же, насколько стала в последние годы образованной и оперативно мыслящей былая глухая провинция! А все телевидение помогает настоящему воспитанию да «ихнее» кино!

Людка, как пообещала, явилась два часа спустя, но почему-то запыхавшись, будто бежала. Уставилась вопросительно, как если бы присутствие в квартире Турецкого стало для нее неожиданностью. А он смотрел и ждал продолжения. Непонятное молчание затягивалось.

– Я что-то сделал не так? – наконец спросил он.

– У тебя все так. А у меня… – она помолчала, передохнула и спросила: – Ты прочитал уже?

– Давно. А там ничего нового, ничего такого, о чем я не знал бы, нет. Вот, – он показал на папку с завязанными тесемками. – Я тут просто сидел и ждал тебя, наверное, было бы очень гнусным делом уйти, не дождавшись, да? А вот у тебя, мне кажется, что-то случилось?

– Случилось, – несколько скованным голосом произнесла она. – Скажи правду, тебе очень надо было сунуть нос в это заключение?

– Нет, всего лишь проверить некоторые свои мысли. А что? Кому-то уже не понравился мой интерес? – он усмехнулся, чувствуя, что становится «горячо» и, кажется, разгадка находится где-то совсем близко. Выяснить бы только, откуда подул ветер, уж это Людка должна знать. – Я прав, девочка?

– Вот именно, – она насупилась. – И теперь этот твой интерес может выйти мне боком… Скажи, ты собираешься как-то оперировать фактами из этого заключения?

– Так они же прекрасно всем известны, Людочка, дорогая моя! Ими два месяца назад, еще перед первым судебным заседанием, подробно занимался один опер, которого Привалов выделил в помощники Грязнову, и, кстати, по указанию самого же глубокоуважаемого Алексея Кирилловича. Того, который и мне дал разрешение ознакомиться с последним приговором. А тот опер, Володя Климушкин, он – майор из УСБ, буквально в деталях поведал обо всем моему коллеге, который занимался этими четырьмя делами в начале вашего жаркого лета. К слову, он – давний и большой друг Алексея Кирилловича, директор нашего агентства, тоже генерал милиции. Я – о Вячеславе Ивановиче Грязнове, к слову, и моем давнем друге. А потом, не забывай, что и адвокат, как его, Петровичев, кажется, эту фамилию называл мне Славка, тщательно изучил все эпизоды насквозь, именно и по нашим, так сказать, наработкам. Все эти вопросы Привалов уже обсуждал с Грязновым по телефону, и не раз. Так что тайны тут нет никакой. Хотя, скажу тебе, обращаясь к известному старинному принципу – «они не должны знать, что мы знаем о том, что они знают», – кое-кому бывает выгодно создать видимость проблемы. На пустом месте. Так иногда и делается в силовых структурах – для увеличения финансирования. Я понятно объясняю?

Людмила натянуто кивнула.

– Вот поэтому, дорогая моя, я не вижу решительно ничего опасного для тебя лично. Но если что-то где-то сейчас и прозвенело, могу дать деловой совет. Будем считать, что ты мне ничего не показывала, а я ничего и не просил, в глаза не видел. Кинь эту папку на ту же пыльную полку и забудь о ней. Как я уже забыл. Или, может быть, мне заодно уж и помочь тебе, пронести ее обратно через вашу охрану, скажем, под одеждой, под плавками, например? – Он ухмыльнулся. – Ты не стесняйся, говори.

– Мне было крайне неудобно просить тебя об этом… Но если ты соглашаешься, тогда помоги. Чего-то они там бучу подняли. Кто-то, очевидно, позвонил и сказал. Не знаю точно, но – похоже, так. У нас уже не первый случай. Они вчера меня разыскивали, но телефоны, ты сам знаешь… – Она лишь развела руками. – А ты сделай вид, что меня ищешь для уточнения каких-то фактов по последнему приговору областного суда. Ну, а я скажу, что в аптеку бегала. Голова у меня вчера весь день и вечер дико болела. И сейчас, мол, болит. И мы пройдем ко мне, где я заберу у тебя папку и суну на место, ладно?

– Нет вопросов, дорогая. Главное, чтоб ты была спокойна. После вчерашних событий я могу относиться к тебе исключительно с искренним восхищением и горячей благодарностью. Поэтому пусть этот тайный поступок станет моим скромным вкладом в дело твоей личной безопасности, – он улыбнулся, – ну и так далее. Можешь рассчитывать на меня полностью. А этой папки, повторяю и всем остальным скажу, даже на Страшном суде, а не только на вашем, я никогда и в глаза не видел. Они ж не станут меня на контроле обыскивать, надеюсь? Или уже и до охраны доведено, что я ворую уголовные дела в прокуратуре? Нет?

Она наконец с облегчением улыбнулась.

– Я тебе так скажу, Сашенька, – проникновенным низким голосом, который его так возбуждал, произнесла она и приблизилась вплотную, вздрагивая от странного нетерпения, причина которого, впрочем, Александру Борисовичу, тонкому знатоку женской души, была понятна, – если выручишь и не подставишь меня, обещаю, что и следующая ночь – тоже твоя.

«Эва, – отстраненно подумал он, – а что ж я Зинке теперь скажу? Чего я тут делал двое суток? Впрочем… Этот вопрос следует хорошенько потом обдумать…».

– Я буду трогательно счастлив, дорогая. На такую поразительную щедрость я не мог и рассчитывать…

И он резво поднялся, чтобы жарко прижать ее к своей груди и… пока только поцеловать. Однако ей уже и этого вполне хватило, чтобы издать тонкий, жадный стон. Но – время! Она заторопилась и выпустила его из квартиры первым, сказав, что придет следом, после него…

Турецкий подкатил на машине к зданию прокуратуры, с озабоченным видом прошел пост охраны, небрежно сунув милиционеру под нос свое удостоверение, и тот даже рассматривать «ксиву» не стал, мельком взглянул и махнул – проходите.

Естественно, Людмилы на месте не оказалось, и Турецкий поинтересовался в секретариате, когда появится сотрудница архива? Секретарь позвонила, очевидно, Людке, не дождалась ответа и, пожав плечами, предположила, что Егоркина, наверное, вышла, на несколько минут на воздух – отдышаться. В кабинетах-то не продохнуть, кондиционеры, как всегда, не тянут, а вентиляторы вовсе не спасают, а только гоняют без конца из угла в угол осточертевшую жару, поэтому надо просто подождать Людмилу Васильевну возле ее кабинета. Александр Борисович приветливо улыбнулся и поблагодарил. А вскоре и встретил запыхавшуюся сотрудницу архива.

Неужели прошедшая ночь до такой степени измотала девушку, что ей становилось трудно дышать, поднимаясь по лестнице? А что же тогда с ней будет завтра? И Александр Борисович, из-за пазухи вытащив папку, которую Людмила немедленно отнесла на место и воткнула между другими, аналогичными, с мягким юмором спросил, не слишком ли он был вчера горяч и стремителен? Она не поняла, и он, облизываясь, словно сытый кот, объяснил насчет ее одышки.

– А-а! – она облегченно рассмеялась, будто у нее гора с плеч свалилась, и ответила со знойной такой интонацией: – Это мы еще поглядим, кто из нас жарче и стремительней… А у меня головная боль, не забывай об этом.

В этот момент на ее столе зазвонил телефон. Люда взяла трубку.

– Слушаю вас, Арсен Гаврилович… – и, зажав микрофон ладонью, шепнула: – Прокурор… выйди на минутку. – Выходя, он услышал: – Да как обычно, все на своих местах! Как это не могли найти? Спросили бы… ах, да, у меня же вчера башка прямо раскалывалась, ничего не слышала… могла не услышать… А я сейчас сама посмотрю и принесу. У меня ничего пропасть не может. Слушаюсь, Арсен Гаврилович…

Турецкий обернулся и посмотрел вопросительно, потом с вопросом в глазах кивнул в сторону стеллажа. Она утвердительно кивнула в ответ и пошла за папкой. Взяла в руки, посмотрела, сощурившись, на Турецкого:

– Когда листал, внутри ничего не забыл?

– Никогда ничего не забываю, я знаю порядок, дорогая. И пометок не делал. А вот ты, – он снова кивнул теперь уже на папку: – не забудь, в свою очередь.

– Чего?

– Из папки-то вынь, – тихо сказал он и улыбнулся.

– Ах да! – спохватилась она и вытащила дело из папки, которую небрежно отбросила в угол. Улыбнулась: – Спасибо. Подожди меня в коридоре… Кое-кому не терпится…

Естественно, он дождался. Она подмигнула ему, подходя. Уже без обвинительного заключения в руках. Значит, кому-то действительно не терпелось, не спалось спокойно, если еще вчера забили тревогу. Странно! Впрочем, какие странности, если все тут только вид делают, что озабочены. Вот прохиндеи!

– Ну, и кто ж это у нас такой ретивый? – спросил Александр Борисович, возвращаясь следом за девушкой в помещение архива.

– Тот, кто о твоем посещении побеспокоился. Генерал Привалов. Не понимаю, ему-то что нужно? Там же все даже ежу понятно!

– А ты-то откуда знаешь? – вдруг что-то словно бы осенило Турецкого.

– Так мой же папашка и расследовал…

«Точно, Егоркин, – вспомнил Александр Борисович. – Славка же, по-моему, называл и эту фамилию… Так, а где же он отдыхает? Надо бы уточнить. Может, в нашем пансионате на Истре? Это было бы очень удачно».

– Здорово он утомился на этом деле? – спросил у Люды. – Если теперь сердце лечить приходится? Да еще под неусыпным контролем родной супруги? Это у него, в самом деле серьезно?

– Нет, там другое, – она брезгливо скривила лицо. – Кажется, они подгоняли что-то, ну, чтоб самим в галошу не сесть, а отец возражал, даже ругался, я не раз слышала по телефону. Правда, толку от этого… Я и удивилась, когда ты попросил показать тебе старый приговор. Я ж все-таки немного в курсе…

– А ты сможешь мне сегодня еще немножечко помочь? Так, по мелочам, и таким, кстати, чтоб к тебе ни теперь, ни потом никаких вопросов ни у кого не возникало?

– А ты обещаешь мне, что не сбавишь накала? – в свою очередь лукаво спросила она, нервно шевеля ноздрями.

– Жаль, что здесь показать не могу, – таинственным шепотом ответил он, приближая свои губы к ее.

– Иди, иди, – шепнула она, отталкивая его, – а то кто-нибудь обязательно сунет нос…

– А когда подъехать?

– Так я скоро домой прибегу. Через часок-другой, если не задержат. У руководства вопросов, кажется, больше не предвидится, а который вчера возник, уже отпал. А ты машинку свою поставь где-нибудь подальше, не надо, чтобы она у моего дома отсвечивала. И предварительно обязательно мне позвони… Ну, скажу тебе, и люди ж у нас!

– А ты их не ругай, у бл… – он дошептал слово до конца, – это обычная, более того, привычная и даже необходимая работа.

Людка расхохоталась. «Ух, до чего ж хороша, зараза!» Он ободряюще подмигнул ей и вышел.

Глава вторая

Скелет в шкафу

Целенаправленное и достаточно бурное общение со следовательской дочкой показало, что для нее не существовало каких-то там тайн следствия и судебного процесса, проведенного в закрытом режиме, как якобы ни требовали осужденный с его адвокатом присутствия присяжных. И это обстоятельство, которое, в общем, являлось откровенным нарушением со стороны судьи, позволяло Александру Борисовичу предпринять новые шаги в изучении истинных мотивов исполнителей судопроизводства по делу Калужкина и скрытых руководителей этого позорного действа.

Нужен был адвокат. Он должен был определенно знать о тех причинах, которыми руководствовались обвинители. О них в принципе нетрудно догадаться. Но опять-таки только – в принципе, а Турецкому требовалась точная информация, которой он мог бы оперировать в дальнейшем своем расследовании, нужны факты. И никто из располагающих ими, кроме адвоката, делиться с ним не стал бы.

Адрес адвоката Турецкий взял еще у Кати. Та говорила, что пыталась ему «плакаться», уверяя, что ее Антоша ни в чем не виноват, но Петровичев, как оказалось, достаточно молодой человек, хотя и болезненного вида, лишь отмахивался и сонно отвечал, что и так делает все, что в его силах. А, мол, через голову свою он перепрыгнуть не может. Ну да, с огорчением подтвердила Катя, такой хиляк сопливый не только через голову, он и через кучку дерьма переступить не сумеет, увязнет! И зачем только таких назначают, – специально, наверное, чтоб невиновных гробить? Что он может-то?.. В общем, не верила Катя ему, считала, что Петровичев нарочно не стал защищать Антошу, чтоб не ссориться с судейскими. Разве это правильно?!

Что ответить? Конечно, неправильно. Но такой ответ ее не успокоит.

Турецкому показалось странным другое: чем болен-то адвокат? Одно дело – насморк там, и совсем другое… ну, скажем, если он – на «крючке» кое у кого. Тогда его инициатива может быть лишь показной. Что он и продемонстрировал. Протест – в последний день. На присяжных вовсе не настаивал, да и подсудимый якобы не требовал их присутствия. Хиляк… сонный… А не в этом ли причина? Надо найти его и встретиться. И лучше всего – у него дома, чтоб тому убежать было некуда. И потом, адвокат просто обязан поделиться с частным детективом материалами следствия. Если он действительно озабочен доказательством невиновности своего клиента. А также обязан обеспечить Турецкому встречу с осужденным. И вообще, ввести в курс дела.

Кстати, известно, по чьей инициативе он принес протест после оглашения приговора. Привалов обещал это Грязнову. Лично. А жалобу в кассационном порядке? По собственной? Вряд ли, если сам не продолжает адвокатского расследования. А что оно не производится, совершенно ясно, ибо он ни разу не появился в станице, где полно свидетелей. Значит, они его не интересуют, как не интересует в конечном счете и результат. Формальный ход? Возможно. Не исключено, что таким вот образом господин Привалов «держит свое слово», данное им Грязнову. Но при этом не ударил палец о палец. Разве мог он подумать, что Грязнов попросит приехать в Астрахань не какого-нибудь «завалящего» сыщика, лишь бы выполнить формальность и закрыть вопрос за отсутствием доказательств невиновности Калужкина, а самого Турецкого? Уж Александра-то Борисовича Привалов не мог не знать, как и то, что проигрышей в делах бывшего «важняка» практически не случается. Значит, по этой причине и была сначала проявлена показная радость. Пока Дуся была рядом. Пока пили в ее доме холодную водку, провожая невесту в Москву и весело рассуждая о близких уже перспективах ее «сладкой» семейной жизни, и пока махали руками вслед отлетавшему самолету. Очевидно, решил Привалов, на этом акте и закончилась его «благотворительная» миссия.

Ну, хорошо, не хочешь поспособствовать – твое дело, точнее, твоей совести. Но тогда хоть не мешай! Чего всполошился-то по поводу первого приговора? Сам же помог ознакомиться с материалами. Или запоздало спохватился? Понял, что «копать» собирается Турецкий. Значит, знает кошка, чье мясо съела! «А что, если, – сам собой возник вдруг вопрос, – генерал и рулит процессом? Кому больше других необходимы эти, отсутствующие ныне, – по утверждению, кстати, того же Привалова в разговоре со Славкой, – неизвестные материалы покойного Грибанова, переданные майором в ГУВД и касавшиеся проблемы роста наркомании в губернии? А кроме того, тех, кто занимался их распространением? Кому, помимо самого генерала? Ведь по его ведомству проходили материалы. Были и исчезли бесследно. Как понимать? И это его следователь Полозков творил бесчинства в станице. Интересно, где он теперь? Осужден или благополучно отпущен восвояси? Тоже показатель. Как и новый участковый Жигало, которого, по утверждениям станичных женщин, провожавших Дусю, никто никуда не вызывал, хотя обещали разобраться и наказать. На что, к слову, там же, в застолье, как-то криво отреагировал Алексей Кириллович и предложил женщинам не заниматься самодеятельностью, мол, те, кому положено, не спят и работают. Но везде и во всем должна в первую очередь соблюдаться законность. Его бы слова, да Богу – в уши! Только вряд ли дойдут, искренности-то в них даже не просматривается…

Одним словом, у Турецкого все больше падала «планка доверия» к очень успешному в жизни начальнику Главного управления астраханской милиции. А у него на территории, между тем, растут и наркомания, и торговля наркотиками, и жесточайшее браконьерство, – так что не до празднования больших успехов. Однако в глазах его Александр Борисович никакой озабоченности не заметил, скорее наоборот: если и проявилось беспокойство, то именно в связи с его появлением. Вот, собственно, те аргументы, которыми можно оперировать при доверительной беседе с адвокатом Петровичевым.

Как и предположил Турецкий, на физиономии, да и во всей фигуре Ивана Артемьевича ясно проглядывали пороки, присущие людям, употребляющим наркотики, причем не от случая к случаю, а регулярно. Худой, болезненного вида, с сонным взглядом и заметно замедленной реакцией. И как его держат в его конторе? А может, он – чей-то сын? Или сват, брат? Кому-то он нужен, иначе его духа давно бы уже не было. То есть становилось понятно, что и адвокат – тоже чья-то подстава. Зачем такому «работничку» бороться за установление истины? Он и адвокатских расследований не производил, в станице его никто не видел. В общем, липа чистой воды. Наверняка и о суде с участием присяжных заседателей ни сам не заикнулся, и не подсказал неопытному, очевидно, в таких делах Калужкину.

Во всех этих обстоятельствах Александр Борисович определился с первых же минут знакомства – не очень, как оказалось, ожидаемого, а оттого и неприятного для адвоката. Если б тот вовремя сообразил, кто к нему явился, то мог бы и вообще в квартиру не пустить. Но вид у Турецкого был решительный, и Петровичев не успел сделать выводы для себя. А может, и не рискнул. Ничего толком он и рассказать не мог – пустое место, формальность с криминальным уклоном. Ну что ж, и такой факт может быть с интересом воспринят в суде следующей инстанции – скажем, в Федеральном. Вот, посмотрите, какими методами пользуется астраханское правосудие! Неприятно будет им тут услышать мнение, пусть и бывшего, но все же первого помощника генерального прокурора. А уж потрясти собственными заслугами – этому Александра Борисовича Турецкого учить не надо было. Да и связи в столице оставались, как-никак.

Но, видя полную беспомощность адвоката, он решил попытаться хотя бы вытрясти из того душу и собрать максимум необходимых ему фактов. Особенно его интересовали родственные связи Петровичева. Впрочем, надо бы проверить у Люды, может, она знает. Астраханское правосудие – система по-своему прозрачная, все здесь друг друга знают, слухами мир полнится. А этот Петровичев наверняка является притчей во языцех, важно только концы отыскать. Вот тогда и задницу ему можно будет прижечь основательно. И посмотреть, кто его кинется защищать.

И Александр Борисович решил сделать «впечатляющий ход». Он набрал на своем мобильном номер Люды и, не называя ее, а просто сообщив, что сам находится у адвоката Петровичева, попросил ее дать ему информацию об этом человеке. Почему откровенный наркоман назначается судом для ведения защиты? Кто он и как попал в коллегию адвокатов? Кто его «курирует» на этой должности? Задав для начала эти три вопроса, Александр сказал, что ссылка на источник информации полностью исключается. А сам Ванька – вот он, напротив сидит и глазами сверкает, потому что ответить ничего не может, под кайфом, похоже. Или о новой дозе мечтает.

Разговаривая по телефону, Александр Борисович хоть и скользящим взглядом, но достаточно внимательно, отмечая характерные детали, осматривал комнату. Не по средствам живет этот прохиндей. Явно имеет солидную «крышу». Знать бы какую, чтобы разыграть дальнейшую комбинацию. А может получиться весьма любопытный вариант, ох, и покрутятся же здесь господа прокуроры! Ведь создана абсурдная ситуация, рассчитанная на полный провал защиты. Потому, вероятно, и присяжных не было. Если о них вообще заходил разговор у адвоката с обвиняемым. Короче, сплошные нарушения закона. Что ж, можно ведь в конечном счете и до Верховного Суда дойти. Но тогда уже с очень неприятными последствиями для местных деятелей правосудия. И, возможно, они об этом догадываются, потому и спешат, и убирают все, что могло бы стать оправданием для Калужкина. Но почему же, черт возьми, они в него так вцепились?! Где причина? Ведь она наверняка была.

Пока Ванька-Каин, как мысленно назвал адвоката Турецкий, мялся ввиду невозможности избавиться от назойливого гостя, позвонила Люда и сказала с легким смешком, что Ваня Петровичев – племянник судьи Санаевой, той самой, что вынесла в областном суде обвинительный приговор Калужкину. Турецкий поблагодарил, сказал, что может немного задержаться, но обязательно будет на связи, и отключил телефон.

Он поднялся, и глаза его грозно сверкнули.

– Это как же получается, господин адвокат? – произнес Турецкий с откровенным и даже вызывающим сарказмом. – Тетушка назначает племянника защищать того, кому собственноручно выносит обвинительный приговор? А племянник – ни бэ, ни мэ, поскольку является законченным наркоманом? Ничего себе, как вы считаете? Если еще умеете считать! Я полагаю, что уже сам этот факт вызовет пристальный интерес Верховного Суда Российской Федерации своим вопиющим нарушением профессиональной и служебной этики. Впрочем, мне с вами больше говорить не о чем, свое полное ничтожество вы уже продемонстрировали, даже и не пытаясь защищать невиновного человека, а пошли, как тупой баран, на поводу у нечистых на руку работников прокуратуры и суда! – Александр Борисович был наступателен и храбр, поскольку твердо знал, что никаких аудиозаписей адвокат в его теперешнем состоянии сделать был не в силах, а словам его никто, ни одна сатана, не поверит. – Я очень надеюсь, – продолжил с пафосом, – что ваша местная коллегия адвокатов не оставит и этот преступный факт без своего внимания!.. А я-то думаю, что это тут происходит? Клиент не проинформирован о своих правах! Интересно, чем же вы занимались в суде? Кокаин нюхали?!

– А я тут при чем? – «прорезался» наконец адвокат. – И вообще, чего вам от меня надо? Катитесь вы со своими… Все давно было решено, усилия бесполезны…

– Кто так решил? – резко спросил Турецкий.

– А-а… – открыл рот Каин, но испугался. – Не знаю. В суде сами узнавайте.

– Ты прекрасно знаешь, сукин сын! – рявкнул Турецкий, кончая с вежливостью. – Отвечай! Тетка твоя? Санаева, ну? Или Привалов? Быстро отвечай! А то я ждать не буду, так врежу, что костей не соберешь! Ты знаешь, кто ты такой есть? Ты грязный, ссучившийся адвокатишка! Даже уголовники таких не терпят! Они им перья вставляют, чтоб избавиться от подобной погани! Отвечай, кто тебе продиктовал линию поведения защиты, ну?!

– Да не надо на меня орать, – морщась, как от сильной головной боли, безвольно отмахнулся тот. – Все орут, всем по… Кто?.. Ха, да все… И Привалов тоже… Он просто… Сказал: ты понял? Не, ты понял?! И все! И я сразу понял… А мне что, сильно надо? Копейки платят, это что – процесс? Не-а, одна вонь. Всем по…

Он невнятно выругался и вообще выглядел сильно пьяным, но, конечно, не от водки, наркоманы, как правило, не смешивают «жанры». То есть он был уже «на грани». И спорить с ним о чем-то было бессмысленно. Но роль Привалова нарисовалась достаточно «выпукло». И тут Александра Борисовича посетила неожиданная мысль. Он вышел, хлопнув дверью и не беспокоясь, что наверняка все соседи в этом, элитного типа доме наверняка вздрогнули. Ничего, потерпят.

Он сел в машину и достал телефон. Поступок должен быть неожиданным и наглым. В этом его сила и суть.

– Алексей Кириллович, добрый день, уважаемый! – и, не дав тому опомниться и сослаться на срочную занятость, продолжил с наивным напором: – Это что ж творится-то? Никто ничего не может. Адвокат этот, он же – законченный наркоман, лыка не вяжет! Мычит… Чего-то про тетку свою нес, это судья которая, да? Я так его и понял – Санаева! Вас приплел! Мол, взяли вы его, дурака, за глотку и пригрозили, ну, надо же! Слушайте, уж если я бы и решился в чем-то вас подозревать, то уж никак не в подобном идиотизме! – Турецкий раскованно расхохотался, рассчитывая и на ответную реакцию, и услышал мелкий смешок – все правильно! – Нет, ну, слушайте, просто полный отпад! И вот в этой связи, вы уж извините мою настойчивость, я вынужден снова просить вас об очередном одолжении: помогите мне встретиться с осужденным, – ни от кого ничего не добьешься! Судьи – нет, адвокат – мычит! Я думаю, это уже последняя моя просьба, мне ведь тоже неохота отрывать вас от дела своими дурацкими жалобами…

– А что у вас за срочность такая, Александр Борисович? Ну, подождите немного, появится судья и решит ваш вопрос в два счета, все-таки это – по ее ведомству…

– Да я хочу побыстрей избавиться от этого маразма! Нет, но этот ваш адвокат – он же настоящий феномен! Между нами, его что, сама Санаева, что ли, на свой процесс и назначила? Я так из его слов понял. Это ж – ни в какие ворота! Нет, я понимаю, своя епархия, ворочу, чего хочу, но есть же элементарная законность! Я ему так прямо и сказал вот только что: сам по себе этот факт уже является вопиющим нарушением служебной этики! Ну, прямо роскошная иллюстрация к докладу верховного судьи на очередной сессии!

– Нет, Александр Борисович, я уверен, что все это не так, как вам представил адвокат. А что он того… это, к сожалению, прискорбный факт, никуда не уйдешь от этого. М-да… Но ведь никто, наверное, и не захотел включаться в процесс, вот, в чем беда, наверное, тогда и назначили первого, кто под руку подвернулся. Конечно, совершили ошибку. Надо исправлять, согласен. Так вы-то чего хотите, встретиться с этим… с Калужкиным? А кто мешает? Поезжайте в следственный изолятор, а я уж позвоню им и попрошу оказать вам содействие. Поверьте, мне прискорбно слышать от вас подобные оценки, но ведь, недаром говорится, что со стороны всегда виднее. Так что нет проблем, рад помочь. Всего доброго, – заторопился он и положил трубку.

«Ага, прискорбно ему! Ну, сукин сын!.. Крепко его тряхнуло с наркоманом – не ожидал удара с этой стороны. Сразу подобрел. Интересно, что они теперь с ним сделают? Выгонят? Уберут? И судье хороший подарок, а то развели тут, понимаешь, хозяева жизни… Интересно бы послушать, как станет оправдываться перед ними наркоман? Зато нет у них проблем, хорошо живут…».

Калужкин имел вид опустившегося бомжа, у которого отсутствовали какие бы то ни было жизненные перспективы. Более того, показалось, что этот крупный, совсем не старый мужик окончательно простился со всем своим прошлым, с людьми, с Катей и Петенькой, которых ему больше не суждено никогда увидеть, да и с самой жизнью. Интерес потерял, поэтому и говорить не мог поначалу, только равнодушно слушал Турецкого и кивал, когда Александр Борисович передал узнику привет и пожелания удачи, на которую надеялись все знавшие его станичники и Катя в первую очередь. Его помнят и не верят ложным обвинениям.

А чтобы как-то повернуть ход расследования, объяснил Антону Турецкий, ему требовалось точно знать причину ссоры пчеловода с Грибановым. Но при этом не надо объяснять, почему они перед своей громкой уличной ссорой квас пили в доме и смеялись.

И Антон словно очнулся. Внимательно из-под тяжело нависших мохнатых бровей взглянул на Турецкого и почти прошептал, едва шевеля губами, – видно, имел причину:

– А мы и не ссорились. Мы так договорились.

– Это было связано с бумагами? – осенило Турецкого.

Антон, не меняя позы, снова кинул на него мгновенный взгляд, а потом медленно кивнул.

– Ах, пчелки, пчелки… – Турецкий вздохнул, внимательно следя за мимикой Калужкина. От его ответа зависело многое, может быть, даже самое главное. И снова Антон медленно, словно через силу, кивнул. Но теперь в глазах его, поднятых к Александру Борисовичу, блеснула надежда.

– Как они… там? – спросил охрипшим голосом.

– Вас любят и ждут, – твердо ответил Турецкий. – Передачи получаете от Кати? Что сказать?

– Я не виноват, – с трудом выговорил он.

– Они знают. И я здесь по этой же причине. Провожу собственное расследование. Значит, говорите, пчелок жалко?

– Чего жалеть… Их там, – он блеснул глазом, – уже давно нет. Погибли, наверное, без хозяина. Да и ульи уже… совсем старые, менять собирался, да руки так и не дошли… На дрова годные…

– Ничего, освободитесь, купите новые, – постарался утешить Турецкий. – Ну, а те не стоит и жалеть, верно? Или все-таки жалко? – он исподлобья посмотрел на Антона, и тот поднял к нему глаза и дважды почти незаметно отрицательно качнул головой, словно говоря: «Нет, не жалко».

– А что, Антон Сергеевич, зачем вы отказались от суда присяжных? Или это адвокат вам так насоветовал?

– А я и не знал, что это нужно делать, и он не сказал.

– Все понятно. – Турецкий поднялся и пожал Антону руку. – Крепитесь, мы будем стараться. Потерпите еще немного, так надо.

– Потерплю, – твердо уже сказал Антон, и Александр Борисович понял, что он не сломлен…

«И тут – вранье! – думал Турецкий, выходя под жгучее солнце. В машине сидеть не было возможности, и он распахнул дверцы, а сам тем временем достал телефон и набрал номер Людмилы. Судя по времени, она уже вполне могла быть дома. Как подумал, так сразу же и захотелось до дрожи душевной принять холодный душ. А лучше – контрастный, если в доме есть горячая вода. По сезону обычно в это время в Москве ремонтируют сети и отключают воду в домах. А здесь иначе?

Телефон не отвечал. Наверное, отошла, а трубку на столе оставила. Вспомнил и усмехнулся: на ее платье, в котором она бегает на работу, нет ни одного кармашка, оно вообще напоминает легкомысленную комбинацию, которую так приятно стягивать с нее через голову. Вот же, все продумано! И не девочка уже, а заражает своей откровенной молодостью, – счастливое качество. Надолго ли? Странно, что у нее нет кавалеров… Или есть, но тайные? Вот с этими мыслями он и сел в машину, чтобы ехать в направлении прокуратуры.

В обвинительных заключениях, как он запомнил, фигурировали акты судебно-медицинских и криминалистических экспертиз. Фамилии экспертов ничего не говорили Александру Борисовичу. Но один подлог он все же заметил, поймал. И теперь было бы очень важным проверить свои выводы у тех, кто подписывал акты осмотра трупа и местности, на которой произошло убийство. Не совпадало. Такое ощущение, что показания просто подгоняли под готовую версию. Обращаться с очередными просьбами к Привалову – значило просто погубить все дело. Могла бы помочь Людка, если бы узнала адреса нужных ему людей. Вот это и была у него на данный момент задача номер один. А девушка молчала. Вне доступности? Прокурор вызвал? А к нему с «мобильниками» не ходят? Конечно, так.

Подумал и на всякий случай позвонил к ней по домашнему телефону, и трубку немедленно подняли, словно Людка смотрела на нее в томительном ожидании.

– Ну слава богу, додумался наконец! – нервно закричала она. – Я забыла «мобилу» на работе, – жара ведь, мозги плавятся! Думала, сам догадаешься! И сижу теперь, вот уж скоро час, как дура! Ты где?

– Мчусь к тебе. Не волнуйся, я был в СИЗО и у адвоката. А ты – совсем уже освободилась?

– Не знаю. Только, пожалуйста, не тяни, я так устала, – совсем уже жалобно закончила она.

От чего устала, она не разъяснила, и Турецкий самоуверенно решил, что, наверное, ждать его. И поторопился… Помня ее просьбу, он оставил машину вообще у соседнего дома, в ряду других, замерших у тротуара. И отправился к ней, соблюдая самые примитивные законы конспирации. Не торопился, не оглядывался подозрительно, не смотрел в витрины магазина, мимо которого проходил. Шел спокойной походкой, прикрывая от солнца голову газетой, она же и лицо его скрывала от любопытного, если бы таковой нашелся. Чушь это все, но береженого, как говорится, и Бог бережет. Вошел в тенистый двор, присел на одинокую лавочку под акацией, посидел, посматривая по сторонам, покурил. Потом, не обнаружив ничего подозрительного и полагаясь на собственную, отработанную годами интуицию, независимо прошел мимо нужного подъезда, а у следующей арки ворот повернул обратно и спокойно вошел в прохладный подъезд. Лифт был где-то наверху, и вызывать его Александр не стал, решил подняться на пятый этаж собственными ногами. Заодно и полюбопытствовать, нет ли кого на лестничных площадках. И здесь было пусто: видимо, народ, не занятый делами, предпочитал в душных квартирах не сидеть, Волга же рядом.

Полураздетая, в халатике, и босоногая Люда сразу отворила и, пропустив в квартиру Турецкого, захлопнула дверь за собой и кинулась ему на шею. Нормально, хоть и жарко, он с удовольствием сбросил бы с себя всю одежду и встал под душ. Держа девушку навесу, прошел по коридору к ее комнате и услышал, как громко хлопнула дверь лифта на этаже. Александр Борисович невольно обернулся, и тотчас же раздался долгий звонок.

Быстрый взгляд, брошенный им на Люду, подтвердил, что чей-то приход был и для нее неприятным сюрпризом. Глаза ее расширились, звонок повторился. Она освободилась из объятий Александра и на цыпочках кинулась на кухню, осторожно выглянула в окно и обернулась к подошедшему к ней скользящим, неслышным шагом Турецкому.

– Так, доигрались, – почти прошипела она и кивнула в окно.

Александр Борисович аккуратно, из-за занавески, выглянул во двор и увидел стоящую возле подъезда длинную черную иномарку с погашенной «мигалкой». На таких машинах обычно ездят большие начальники. Он вопросительно посмотрел на девушку, у той словно кровь отлила с лица.

– Ты знала?

Она неопределенно пожала плечами, сморщилась в презрительной гримасе, а потом кивнула.

– Это Привалов, его «мерин».

– Ни фига себе! И что ты теперь предлагаешь? Зачем он приехал?

– Зачем?! А ты не догадываешься? – она сощурилась. – За тем же, что и ты. Но он без звонка еще ни разу не приезжал… Он не видел тебя, хотя бы случайно?

– Мы много говорим. – Турецкий отреагировал на новый дверной звонок усмешкой. – Не видел. А что, это даже забавно. Спрячь меня куда-нибудь, куда он не полезет. В родительский шкаф, например. А ты чего испугалась? Ты ж болеешь. А вот мне с ним встречаться необязательно, хотя и тут проблем особых нет. Зашел просто навестить больную. Впрочем, долго не открываем, а это – подозрительно. Лучше уж ты поболей одна.

– Идем, – решительно шепнула она и провела его в спальню родителей. От двери до подоконника тянулась модная когда-то стенка с ореховой облицовкой. Несколько отделений в ней, с вешалками, были предназначены для хранения костюмов и платьев. Вот в одном из них, потеснив одежду, пахнущую сухой апельсиновой коркой, и уместился Александр Борисович, прикрывшись спереди висящим костюмом. Не самый лучший способ избежать нежелательной встречи, но не под кроватью же прятаться!

Легко щелкнул поворот ключа, и Люда, вынув его, сунула в кармашек халатика. А дырочка осталась.

Следующие полминуты она медленно и тяжело, усталыми шагами прошлепала босиком к входной двери, натирая кулачками глаза до красноты. Приблизилась, хрипло откашлявшись, прислушалась и неохотно спросила:

– Кого черт принес?

– Открывай, что с тобой? – раздался начальственный басок Привалова.

Люда, громко и с отвращением вздохнув, неуверенными движениями начала отпирать дверь. Открыла, отошла, морщась. Привалов буквально ворвался в прихожую, подозрительно огляделся. Наконец, обратил внимание на мокрое полотенце, которым была обвязана голова Людмилы, и на ее красные, словно воспаленные, глаза.

– Что с тобой? – повторил он вопрос, но уже с тревогой.

– Угадай с трех раз…

– Мне сказали, что…

– Ага, – она сморщилась и прижала полотенце обеими руками. – Сказали-мазали… Делать тебе не хрена! Чего ты от меня хочешь? У меня башка раскалывается! – почти истерично выкрикнула она.

– Но отчего? – удивился генерал.

– От вас от всех, заботливых!

– Но я-то при чем? Люда, не вали с больной головы на здоровую…

– А твоя-то от каких забот болит? Заигрался, что ли?

– Не говори глупостей! – резко бросил он и тотчас снизил тон: – Извини. Я ж не знал. И потом, кого ты имеешь в виду, говоря о заботливых? Уж не москвич ли тут успел затесаться?

– Да при чем здесь он?

– А при том, что его с тобой видели. Как он лез к тебе… Сюда, что ли, набивался? Так я его вмиг утихомирю!

– Да пошел ты… Леша. Мне уже противно слушать, как ты сплетни обо мне собираешь!

– Не сплетни, а оперативная информация! И мне доложили, что у тебя к нему неравнодушное отношение.

– Ага, а как же! Человек вопрос задал, а я ответила. Ну, блин!.. Нет, Леша, он лучше и умнее тебя, он хотя бы ахинеи не несет. Это тебе давно уже нечего делать, кроме как «бабки» заколачивать! А я ж не в машине с «мигалкой» по бабам катаюсь, я целыми днями давлюсь в полутемном душном архиве, где дышать нечем, кроме пыли…

– Я тебе давно говорил…

– Знаешь, мне надоел твой бесконечный базар. У меня второй день голова болит! Ну, чего тебе от меня надо?! Не могу я… Поезжай домой, к Марине своей, поплачься ей, что тебя любовницы обижают. Может, посочувствует, даст…

– Ну, зачем ты издеваешься? Ты же знаешь, с ее здоровьем…

– Вот ее и лечи!.. А меня оставь в покое. Уходи, потом позвонишь. Завтра. Если я смогу. Или послезавтра. Чего, у тебя больше нет никого, что ли? Нагнуть некого? Ведь врешь!

– Ну, зачем ты мне гадости говоришь? Ты прекрасно знаешь мое к тебе отношение…

– Не хочу больше ничего знать! Вы все – козлы!

– Кто, все?

– Да и ты, и Арсен… «Извините, Людмила Васильна, а нет ли у вас охотки отужинать нынче со мной?» – «Нет охотки, Арсен Гаврилович, уважаемый!» – «А отчего же? Можно ведь и на дебаркадере, там прелестные, такие уютные каютки!» – «А оттого, что меня уже Привалов, дружок ваш молочный, тянет-потягивает!»

И она сделала попытку хрипло рассмеяться, но охнула и снова схватилась руками за голову.

– Да ты что несешь?! – возмутился генерал. – Ты действительно больна! Так лечиться надо! Сейчас врача привезу. И лекарства.

«Зря обостряет», – подумал Турецкий, выглядывая одним глазом в замочную скважину. Разговор в коридоре становился все более интересным. Но, что показалось ему странным, Люда будто знала, в чем заключается главный интерес московского сыщика.

– А я вас не пущу. И позвоню в милицию, что ко мне ломятся два насильника… Ладно, Леша, уезжай, ну тебя… Неужели ты такой тупой и твердолобый? Есть уже у меня лекарства, которые я пью, сама в аптеке купила, без вашей помощи.

– Ну, ладно, ладно, не сердись… Тапочки-то хоть надень, на-ка вот, – он подвинул ей домашние тапочки, в которые она сунула ноги. – А чего у тебя вид такой… разобранный?

– А я забыла, что в постель надо ложиться по-генеральски, не снимая сапог.

– Успокойся, – мирным уже тоном сказал Привалов. – Слушай, мне очень не нравится поведение Арсена в отношении тебя. Вот уж действительно козел!

– А сам? Ну, и расскажи ему об этом. А я посмотрю, как вы бодаться станете, а потом делиться начнете, кому что достанется…

– Брось, – он небрежно отмахнулся, как от детской глупости. – Мне совсем не по душе твои частые головные боли. Подожди еще немного, вот возьму отпуск и отправимся… да хоть в Швейцарию. Там, на горных курортах, любые боли лечат. И отдохнем, и людьми себя наконец почувствуем.

– А тут ты – не «люди»? В самом деле, – в ее голосе появился сарказм, – какая это жизнь, когда приходится жить скромно и тихо, даже на доктора для больной жены денег не хватает, у бедного! Зато какие красивые, какие роскошные и щедрые у нас мечты! Даже зависть берет!..

– Люда, ты прекрасно знаешь, что денег у нас с тобой на две жизни хватит. Но я не могу здесь и сейчас тратиться так, как хотелось бы. Вот уедем в Испанию или в Италию, дом себе купим. В Италии, говорят, да я и сам по телевизору видел передачу, чуть ли не за символические деньги отличное жилье продают. Квартиры, дома. Не хватает им на привычную, безбедную жизнь, кризис давит. Но нам-то с тобой никакой кризис не страшен! А потом выйду в отставку, и заживем, как короли! Знаешь, я уже давно сплю и вижу, как мы с тобой вдвоем…

– Может, кончишь хвастаться и дашь мне спокойно вернуться в постель?

– Да я готов немедленно помочь тебе! В постели, разумеется! – он жизнерадостно захохотал… – А что, давай, правда, попробуем немножко? Вдруг снимем боль? Знаешь, как говорится, способом отвлечения. Переключим внимание с головы на… – сытый генеральский смех продолжился. Самодовольный, «предвкушающий», его почему-то называют «жеребячьим», наверное, зря обижая приличных лошадей.

«Очень любопытный разговор», – думал, отсиживаясь в платяном шкафу, Александр Борисович. Ему уже не казалось, а он был уверен, что Людка завела этот долгий «базар» специально для него. И генерал, ничтоже сумняшеся, как говорится, раскрылся, подобно хорошо охлажденной устричной раковине…

Он почему-то не испытывал никакого неудобства от своего нелепого положения. Напротив, в такой игре была даже какая-то необъяснимая прелесть, этакие «казаки-разбойники». Турецкий наблюдал только отчасти за жестами и мимикой разговаривающих, когда те входили «в зону» его видимости, но даже по одним их интонациям смог сделать вывод о том, как они себя ведут. И неожиданно восхитился поведением Людки – жила в ней блестящая актриса!.. Так, значит, генерал уже готов помогать ей в постели? Впрочем, что за вопрос, он же за этим, естественно, и явился…

– О постели можешь забыть! – жестко отчеканила Людмила и охнула, снова взявшись за голову. – И подумай о своей жене. И о сыне вспомни, генерал успешный…

– Так я все равно разведусь! Ты только не торопи меня. После отпуска и займусь.

– И совесть не заест?

– Слушай, уж кому-кому – о совести-то?!

– А ну, убирайся! И чтоб ноги твоей больше здесь не было! Хам!

– Ну ладно, перестань, перестань, не нервничай… Я ж понимаю твое состояние, неужели ты думаешь, что я способен… причинить тебе?.. Уйду, конечно, какая сейчас может быть любовь, верно, дорогая моя? А я действительно заволновался, ты пойми меня. И я настойчиво прошу тебя, впредь веди себя с этим москвичом осторожно. Не надо ему помогать, пусть сам со своей работой справляется. Тут, понимаешь, такая ситуация. Дуська моя, ну, седьмая вода на киселе, за дружка этого Турецкого… Надо ж, какая дурацкая фамилия!..

Александр Борисович немедленно обиделся за свою фамилию. И пообещал себе запомнить обиду. Не простить, во всяком случае… А что такой случай у него теперь представится, он уже был уверен: не будите, как говорится, во мне лохматого зверя!

– Так вот, дружок его, и я его давно знаю, упертый такой был в свое время, МУРом руководил, знаешь, что это? Московский уголовный розыск! А потом в нашем министерстве руководящий пост занимал. Сама понимаешь, какими связями обладает! Да мне с такими – вообще хлопот никаких! А ты говоришь!..

– Да ничего я не говорю! Надоело мне… Уже и сестру приспособил, ну и сукин же ты сын, Лешка!

Он снова захохотал.

– Обожаю, когда ты так говоришь! Ух, как я тебя!.. Ладно, девочка, ты обиды не держи, я и сам на нервах. А за Дуську не беспокойся, она даже не догадывается, какую роль должна сыграть в нашей с тобой дальнейшей судьбе. И пусть сама будет счастлива, я – человек независтливый…

– Это ты-то? Ладно, рассказывай лучше дружку своему, Арсену. Вы ж с ним – не разлей вода! Не завистливый он, ха! И москвича опасаешься наверняка не зря, – вот сядет он тебе на «хвост».

– Да не его я опасаюсь! – воскликнул Привалов. – Я за дело опасаюсь, потому что он всегда ловко рыл, зараза. А на «хвост» ему я уже сам сел, ты только молчи, никому не говори. И ему – тем более, все наше дело испортишь.

– Опять – ваше! С Арсеном, что ли?

– Ну, а с кем же? Там же добрая половина – его. И в этом деле он побольше моего должен быть заинтересован, вот как. Это, чтоб ты была в курсе.

– Спасибо за секретную информацию! – с сарказмом воскликнула Люда. – Послушай, Лешка, ну какое там у вас дело? Я ж читала обвинительные заключения. И те, и последнее! К кому прицепились-то? Пчеловод какой-то гребаный! Опасность, ах! Дело рушится! Бросьте врать! Ванька-дурак вам нужен!..

– Да не нужен он никому, пойми! Я б его сам завтра выпустил! На кой он черт кому?.. Но зачем он полез в мужские дела? Не хрена ему там делать! Вот и пусть теперь посидит…

– Неужели тебе человека не жалко?

– Да какой он человек? Выбрось из головы! Когда ума нет, и говорить не о чем.

– Ну, если ты считаешь, что один умный, то, я уверена теперь, сильно ошибаешься. А Турецкий – с неприятной тебе фамилией, и я даже знаю почему, так вот он – умный. И поэтому ты его боишься. Не так, разве? Ну, хоть раз в жизни скажи правду!

– Никого я не боюсь. У меня концы чистые. А уж если кому и бояться, так это твоему Арсену. Своих баб у него, что ли, не хватает? Все на чужое зарится! Ишь, козлина старый!.. Ну, а ты – это… посылай его спокойно, ничего он тебе не сделает, я его тогда крепко приструню. Это он полагает, что через тебя на батю твоего может давить. А сам способен только слюни пускать. Да и какой он мужик? У него ж, – Привалов захохотал, – и висит-то неправильно! Ох, добьется у меня!

– Вот с ним и разбирайся, а меня оставьте в покое оба. Хватит болтать, я сейчас блевать начну! Давай, двигай отсюда!

– Все-все, ухожу… До завтра, дорогая. Иди, ложись. Я позвоню, узнаю. Ухожу, ухожу, не провожай…

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина. Потом послышались приближающиеся шуршащие шаги. «Ну да, она ж – в тапочках», – почему-то подумал Турецкий и вдруг, словно только сейчас увидев себя со стороны, ощутил жуткое неудобство.

В дырочке стало темно, в нее вошел ключ, повернулся, и дверца шкафа открылась. И вот теперь Александру Борисовичу стало по-настоящему стыдно за себя и за свое «смиренное» поведение. Вряд ли был у него в жизни аналогичный способ, да и повод унизить самого себя до такой степени. Но, увидев смеющиеся глаза Людки, ее распахнутый халат, под которым ровным счетом ничего уже не было, он будто ожил. И тут же постарался перехватить инициативу в свои руки.

– Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?

– А ну, интересно, – она кокетливо склонила голову к плечу и посмотрела на него с явным подтекстом, понять который Александр сейчас, с ходу, вряд ли смог бы. А он постарался перевести молчаливый диалог на другие, менее неприятные рельсы:

– Я вспомнил, наверное, известный тебе, старый анекдот. – Подниматься на ноги и выходить из шкафа он вроде бы даже и не собирался, понравилось ему здесь. – Одна молодая английская леди принимала у себя любовника. Но неожиданно вернулся ее муж. Вот она того любовника и заперла в старинный шкаф, в котором хранились какие-то семейные реликвии. А муж, ни о чем не догадываясь, занялся с женой любовью. Потом они уехали ужинать в ресторан. Потом отправились к друзьям в гости, в соседнее графство. А там случилось так, что этот друг, собираясь в кругосветное путешествие, пригласил и их принять участие. Короче, прошло много лет, когда леди со своим мужем смогла вернуться в родовой замок. По поводу ее приезда собрались подруги, которых она не видела много лет, начались воспоминания. И одна из них вдруг спросила: «А ты помнишь симпатичного молодого человека? Его звали Джоном, и он за тобой одно время даже, кажется, ухаживал. Но он исчез после твоего отъезда в кругосветное путешествие. Ты не знаешь, что с ним случилось?» Леди с истошным криком кинулась к шкафу, распахнула дверцу, и оттуда вывалился скелет человека в истлевшей одежде.

– Блеск! – Людка захохотала. – Нет, не слышала! А это что, намек такой?

– Нет, я все искал объяснение известной и, возможно, тоже английской поговорки: «У каждой женщины есть свой скелет в шкафу». Понимаешь, о чем я? – он пытливо уставился ей в глаза.

Людмила, став вдруг серьезной, ответила с несколько холодноватой интонацией, не приемлющей попытки Турецкого переложить свою неловкость на ее плечи.

– А я-то, дура, подумала о другом. О том, как помочь хорошему, как мне показалось, человеку разобраться, в чем он сам никогда не разберется, и дотянуться туда, куда сам не дотянется. Извини за инициативу, – закончила сухо и, словно машинально, запахнула халат.

Александр немедленно, как из пушки, вылетел из шкафа и схватил ее в объятья.

– Прости, я совсем не собирался тебя обижать. Ты не поняла, я имел в виду себя. Вот если бы он сейчас настоял на своем, совершил свое гнусное и отвратительное дело, а потом, скажем, завтра утром, увез тебя в Испанию или куда-то там еще, я бы, чтоб не компрометировать тебя, пожалуй, как тот англичанин тоже не стал бы ломиться из шкафа. И твои родители, вернувшись из Москвы, обнаружили бы среди своей одежды высохшую мумию. А потом разыскивали бы тебя в заграничных странах, по всяким там Испаниям, Италиям и Швейцариям, чтобы выяснить, какой конкретно музей восточных культур ты ограбила. И вот бы ты тогда удивилась, а!.. Или так бы и не вспомнила, как мумия оказалась в шкафу? Между прочим, и это похоже на женщин, – забывчивость. К примеру, пришел вот молодой и очень интересный мужчина. Скажем, я. У тебя возник закономерный вопрос: зачем он явился? Чего ему тут надо? Рядом с моей спальней?

Она обмякла в его руках. Подняла голову, пытливо посмотрела в глаза, натянуто рассмеялась и прошептала:

– Ловко выкрутился. Ладно, мумия, пойдем делом заниматься, а то у меня, и вправду голова от вас от всех разболится…

Глава третья

Судебный медик

Как ни уговаривала и ни успокаивала его Люда, Александр ушел до рассвета: долгого вечера и половины ночи, полагал он, им было вполне достаточно. Людка, видимо, так не считала. Она вообще, словно желая загладить неприятные впечатления о вечерних событиях, старалась с такой неистовой силой, что Турецкому впору было изумляться. О прошедшем пытались не вспоминать. Но ближе к утру к вчерашнему факту «незапланированной встречи» все равно пришлось вернуться, Александр вынужден был уточнить несколько не совсем ясных для него событий. Неохотно, будто отвечая на вопросы надоедливого экзаменатора, Люда «расшифровала» некоторые реплики Привалова. В частности, причину их натянутых отношений с прокурором, основанных вовсе не на ссоре из-за нее, Людмилы, на которую Арсен давно уже «положил глаз», а Привалова это злило. Но злился-то он так бурно и безрезультатно, – и это уже не раз замечала Людмила, – будто на самом деле был бы даже доволен, если бы притязания прокурора Микитова достигли наконец цели. Ну, то есть, не я, мол, тебя ему подсунул, а это ты сама дала своему начальнику, ах ты, такая-сякая-разэтакая! Ну, и пошла-поехала потом по рукам!.. А если, мол, не дашь, тогда твоему папаше-следователю станет трудно жить. Такие сволочи!

А по поводу счетов? Он однажды не удержался, похвастался, что имеет свой счет в Цюрихе, какой-то там банк, названия он не уточнял, просто сказал. Отсюда и уверенность в завтрашнем дне. Это если он «пролетит» с Москвой, на которую очень рассчитывает. А чего ему там надо, не говорил, просто заметил, что жизнь в столице могла бы в корне изменить его общественный статус, а вместе с ним и семейное положение. Он имел в виду брак с Людмилой. Или, может быть, свое обещание жениться на ней, когда сам утвердится на новом месте. И дружба с генералом Грязновым почему-то, по его мнению, была для него своеобразным «вездеходом» в московской жизни.

В общем, сидение в шкафу оказалось не напрасным. С таким выводом, полагал Турецкий, Славка обязательно согласился бы, даже несмотря на то, что в его отношениях с Дусей, возможно, и возникла бы в этой связи некоторая напряженность. Но та, как теперь убедился Александр Борисович, была не в курсе той роли, которую ей предложил, а по сути, навязал, «родственничек». Пожалуй, только это ее и оправдывает…

Впрочем, почему ей нужны какие-то оправдания? И Турецкий понимал, что ему придется теперь искренне защищать Евдокию от напрасных подозрений, потому что скрыть правду от Грязнова он не сможет. Дело того требовало. Но Александр Борисович не мог забыть слезы, которые так и хлынули из Дусиных глаз, когда она прочитала послание Славки, а слезы, как известно, врут редко, для этого нужен великий артистизм, совсем не свойственный этой женщине, – тут Турецкий был твердо уверен. Да и Зина – чистая душа – подтвердила, что ее подруга отродясь подлости в себе не держала, а уж Зинке-то можно было верить.

«Ох, мама родная, а ведь совсем запутался наш мальчонка!», – размышлял, как о постороннем, Турецкий, покидая гостеприимный – во всех отношениях – дом, в котором даже платяные шкафы по-своему гостеприимны, однако, на всякий случай, оглядываясь. Этот милицейский монстр вполне мог оставить где-нибудь своего «топтуна», – он же собирает сведения о своей любовнице. А теперь, значит, и за москвичом слежку установил? Впрочем, этого и следовало ожидать, странно только, что Привалов так долго ждал. Интересно, где находится сейчас тот наблюдатель, если он действительно есть? Ну, ничего, пусть теперь поищут в станице Ивановской, а в «официальной» Астрахани, то есть у «высокого начальства», в ближайшие дни Александру Борисовичу делать было пока нечего.

Но зато крайне необходимо встретиться лично, а не с помощью того же «помощника» в генеральском мундире, с двумя экспертами, которые работали в Ивановской «на трупах». А те проживали в Замотаевке, и адреса их для «Сашеньки» достала, естественно, Людка. Она отыскала дома записи своего отца по тому уголовному делу, которое отец вторично расследовал, «залезла» в них и оттуда выписала. Вот ведь на какие ухищрения и жертвы идет женщина, чтобы завладеть мужчиной, на которого она «положила глаз». Это ее слова, между прочим: «Положила – и все!» Что положила, это уже он сам додумывал вслух, лежа рядом с утомленной красоткой, высокая грудь которой прерывисто вздымалась от пережитых волнений. Под утро дело было, когда он уже уходить собрался, а она все не желала его отпускать и всячески тянула с расставанием. Даже оповестила о своем желании навестить его в выходные прямо в той станице, но он постарался снять эту проблему, которая могла запросто стать для него жизненно опасной…

Дусин дом все еще, казалось, хранил тепло хозяйки. Уют, порядок, чистота, даже пыль не успела покрыть блестящие поверхности стола и шкафа, а пыль здесь – это не то слово, – крупная, зернистая, песчаная, ясное дело – пески кругом, пыльные бури. Даже хлеб иной раз на зубах скрипит. А тут, в доме, – чисто, и запах каких-то степных трав, которые хозяйка развешивала по углам большой комнаты, – горьковатый, терпкий, даже немного тревожный – наверняка полынь или чабрец. Развлекаясь здесь в прошлый раз с Зиной, Турецкий меньше всего обращал внимание на запахи, царившие в доме, а теперь, в одиночестве, вдруг оценил. И подумал, как хорошо, что есть такие вот оазисы посреди бесконечной мерзости, предательств, крови и воровства. Гнусен мир, сделал он вывод и подумал, что сейчас самое время немного вздремнуть, чтобы избавить себя от ненужных эмоций и настроиться снова на рабочую тональность, прерванную его же собственными приключениями. Нет, Бог, конечно, милует его, значит, возможно, и есть еще за что, потому что ситуация чуть было не стала, что называется, критической, «крайней». Он бы сумел в конце концов выпутаться, постаравшись свести ситуацию к шутке, к веселому розыгрышу, «разрулить» ее, как выражаются теперь уже не только уголовники, но и политики. Ну, напрягся бы немного, уличив и генерала в неэтичном отношении к женщине. Тот бы прекрасно понял, что обострение отношений с Турецким ему самому в высшей степени невыгодно: могла бы разрушиться в одночасье выстроенная генералом пирамида «московских возможностей», а заодно и красивые планы дальнейшей фривольной жизни с Людмилой Васильевной за границей. Конечно, было чем рисковать, и, скорее всего, конфузная ситуация закончилась бы распитием бутылки и «дружеским замирением» – на время, разумеется.

Но мог бы, понимал Турецкий, случиться и другой финал: случайная машина на дороге или нападение хулиганов с ножами, найти которых, к сожалению, так и не удалось. И тогда осталось бы местной власти лишь одно: с глубоким прискорбием сообщить коллегам и семье покойного в Москве о безвременной кончине их горячо любимого и уважаемого… Вся Астрахань нынче скорбит!

Ладно, пока угроза «косой», если та уже успела приготовить орудие своей мести, миновала, но надо быть осторожнее. И необходимо сосредоточиться, потому что некоторые новые факты, выловленные Турецким из материалов следствия и обвинения, требовали тщательной перепроверки. Самая, что ни на есть, оперативная работа. Причем следовало иметь в виду, что контроль над его розысками с этого утра наверняка будет многократно усилен. И, значит, чтоб не подставлять свидетелей, а также убедить их в том, что показания не станут представлять для них опасность, придется действовать вдвойне осторожно и категорически не афишировать своего внимания к некоторым из них. Это в первую очередь касалось экспертов – судебно-медицинского, трудившегося в замотаевской районной клинике, и криминалиста – из районного отдела внутренних дел. Но если с первым можно будет попробовать состыковаться с помощью Зины, – у «медицины» свои внутренние взаимоотношения, – то со вторым, конечно, придется действовать посложнее и поосторожнее. Да и похитрее. Надо будет найти к эксперту-криминалисту тонкий подход, чтоб уговорить того сказать правду, поскольку в обоих обвинительных заключениях некоторые факты немного, почти незаметно, противоречили друг другу. Методом умолчания действовала прокуратура, полагая, что никто сравнивать заключения экспертов и делать выводы не захочет. А в них-то как раз – и решение проблемы. «Нашли, с кем в покер садиться!» – самодовольно подумал Александр Борисович, обнаруживший мелкий, почти незаметный подлог. Вот на нем-то и можно будет построить другой дом – истинной правды…

Зина, вопреки его опасениям, правда, в большей степени скорее вымышленным, нежели реальным, не заметила блуждающей на губах котячьей ухмылки или не придала ей значения. Она была просто рада видеть Санечку – живого, здорового и почему-то невредимого. Что она имела в виду, не разъяснила, но что-то ведь имела? Не надеясь на его телефонные звонки, она ежедневно делала крюки, чтобы пройти мимо дома подруги и узнать, есть ли там кто. Сегодня, в полдень, дверь была приоткрыта. С бьющимся от волнения сердцем она прошмыгнула в дом и увидела храпящего на кровати Турецкого.

Он как приехал, так с ходу и завалился на постель, не раздеваясь и не глядя по сторонам. И проснувшись от дверного стука и шагов, «продрал» глаза и ухмыльнулся. Нет, женщины всегда были в его жизни и радостью, и предметом особой «озабоченности», как говорят политики. И никогда это не кончится. Судьба, значит…

Разделив ее радость и мысленно поблагодарив Создателя, наградившего его твердостью характера и постоянной готовностью к свершению подвига, Александр Борисович подумал о том, что Зина появилась как раз вовремя. Следовало обсудить, каким образом ему, с ее, разумеется, помощью, войти в доверие патологоанатома Ивана Ивановича Свирского. Так было записано у него со слов Людки, далекой теперь, после здорового, пусть и недолгого утреннего сна, до такой степени, что Александр Борисович мог бы спокойно сказать себе, что она была в его жизни очень давно. Надо же, как, на самом-то деле, все в жизни относительно!

Зина воспылала желанием начать помогать немедленно. Свирского она знала достаточно хорошо, чтобы поговорить с ним в доверительной форме. Приходилось сталкиваться в нелегких медицинских случаях, когда надо было выяснять причины трагических результатов лечения. Типа той ошибки с определением диагноза у Васи, сына Калужкина. Сам доктор Усатов, видела Зина, был в таком состоянии, что мог запросто покончить с собой. И она ездила в Замотаевку, чтобы Иван Иванович подтвердил ей неверно установленный Егором Петровичем диагноз. А Усатов в тот же вечер напился, а потом, среди ночи, раздался роковой выстрел. В общем, несмотря на то, что последняя встреча у нее с патологом была более полугода назад, Зина была уверена, что доктор хорошо ее помнит, и вызвалась сразу же отправиться в Замотаевку. Вот только с транспортом… А на здравпункте можно повесить объявление, чтоб приходили завтра. Люди поймут…

Доктор Свирский оказался понятливым человеком, но он не желал ни себе, ни другим неприятностей, а что за ними дело не станет, Иван Иванович был уверен…

Зина проявила недюжинные способности, уговорив Свирского согласиться на встречу с сыщиком из Москвы. Сначала патолог категорически отказался вести какие-либо разговоры по поводу прошлогодних убийств в Ивановской, куда он выезжал с каретой «Скорой помощи» – другого транспорта для перевозки трупов в больнице не было. Лично для него, как заявил он с ходу, даже не став обсуждать тему беседы с москвичом, картина убийств была абсолютно понятной. Типичная «заказуха», нечего зря воздух сотрясать. Проще спросить у криминалиста Козла. Жорка, то есть Георгий Евстафьевич, работал на тех же трупах, и у него тоже сложилась вполне ясная, аналогичная картина. Они же обменивались соображениями.

Чем «взяла» Свирского Зина, Александр Борисович не знал. Может, тем, что заговорила о судьбе несправедливо обвиненного в многочисленных убийствах пожилого человека, у которого в один год погибли дочь и сын, о чем прекрасно знал Иван Иванович. А теперь несчастного отца выбрали «крайним» и навязали целых четыре убийства. Но один московский сыщик в чине милицейского генерала в отставке, находясь в станице в отпуске, заинтересовался этими обвинениями и сумел представить суду доказательства того, что обвинения против Калужкина были выдвинуты бездоказательные, и три убийства в ходе досудебного расследования были с него сняты. А теперь становится ясно, что и четвертое, то есть последнее, тоже совершено не им, но астраханские правоохранители цепко ухватились за честь своих мундиров, уже порядочно замаранных, и – ни в какую! Единственная возможность спасти человека от уже вынесенного ему сурового приговора, это доказать, что в обвинении по делу об убийстве Ивановского участкового уполномоченного, так же, как и в остальных случаях, были подтасованы факты. И это не ошибки экспертов, а сознательная позиция тех, кто поставил задачу «закрыть» неприятное для себя дело. И уж кому, как не Александру Борисовичу Турецкому, в недавнем прошлом «важняку» из Генеральной прокуратуры, работавшему в свое время бок о бок с самим великим Борисом Львовичем Градусом, было это заметить. Но сопротивление Астрахани слишком сильное, и без помощи настоящих специалистов, еще помнящих свою присягу, здесь дела не выиграть. Впрочем, Александр Борисович сейчас недалеко и готов встретиться в любом удобном уважаемому Ивану Ивановичу месте, чтобы не скомпрометировать его и не поставить под удар. Просто нужна умная консультация, даже без ссылки на источник информации.

Словом, предварительная подготовка, проведенная Александром с Зиной, особенно коснувшаяся фамилии известнейшего московского судебного медика Градуса, принесла свои плоды. Услышав имя одного из патриархов в своей профессии, Свирский согласился на встречу и предложил пообедать в кафе у автобусной станции. В жару там обычно народа немного. А сам он пока посмотрит и подготовит для более детального разговора свои прежние записи. В том числе захватит копию акта судебно-медицинской экспертизы…

Встреча, как и надеялся Александр Борисович, оказалась весьма плодотворной. Доктор Свирский чувствовал себя независимо и не собирался ставить под чье бы то ни было сомнение свои выводы судмедэксперта – профессионала, а не какого-то прохвоста от медицины, трактующего конкретные факты, как бог на душу положит, и меняющего точку зрения на них в зависимости от обстоятельств.

Первое, что удалось уточнить Турецкому, заметившему противоречия в первом и втором обвинительных заключениях, касалось способов убийств. По заключению эксперта в трех случаях выстрелы производились одинаково, что можно квалифицировать как почерк единого исполнителя убийств. Но была также отмечена одна странность. Входные отверстия от пуль зафиксированы в лобной части черепов, что указывало на профессионализм стрелка. Как было определено позже, при выполнении баллистической экспертизы, выстрелы производились в темное время суток, без дополнительного освещения, с расстояния примерно тридцати метров. Практически это нереально, если только киллер не пользовался соответствующей оптикой прибора ночного видения.

При этом Свирским, опять-таки во всех указанных случаях, были отмечены положения лежащих на земле трупов. Доктор еще при первичном осмотре уточнял, не менялись ли положения тел теми, кто оказался на месте преступления раньше следственно-оперативной группы из Замотаевского ОВД? Милиционеры, присутствовавшие при проведении экспертиз, отвечали, что они трупы не трогали, не передвигали. Но тогда возникало противоречие. Гильзы, найденные позже на тех местах, откуда могли стрелять, и собранные в качестве улик экспертом-криминалистом, указывали, по убеждению Свирского, на то, что стрелок стоять там просто не мог. Либо жертва должна была обернуться на зов, и только тогда мог быть произведен единственный и смертельный выстрел точно в лоб человеку, отбрасывающий труп навзничь. Причем во всех трех случаях – одинаково. А это также практически нереально. Следовательно, стрелок был спереди, жертва упала назад, а затем, чтобы не менять положение тела на сто восемьдесят градусов, его просто перевернули лицом вниз, полагая, что этого будет достаточно для подтверждения версии, будто стреляли со спины. А вот зачем «им» нужно было, чтобы все убедились, что стреляли в жертвы именно сзади, Турецкому объяснять не требовалось: как раз сзади и находилась усадьба Калужкина. Следовательно, он и должен был стрелять. А кто другой? Вот ведь даже гильзы «нашлись», причем совершенно к месту в его дворе.

Эти факты каждый раз отмечались в актах экспертиз, подписанных судебным медиком, но следствием они не были приняты во внимание. Почему? Не соответствовали взглядам тех, кто уже выстроил свои версии покушений?..

Вот, к примеру, в деле об убийстве Дадаева зафиксировано, что убийца стрелял в Энвера сзади, ибо его не мог видеть охранник Ахмет Хасмагомедов, шедший впереди хозяина. Что и записано в показаниях на допросе телохранителя. И гильза, между прочим, найдена сзади, во дворе Антона Калужкина, откуда якобы и произведен был тот единственный выстрел. Но, ввиду того, что следов пальцев Калужкина на гильзе не обнаружили, как и самого оружия, из которого был произведен выстрел, подозрение с Антона сняли. Гильзу могли принести мальчишки, тот же сын Антона с недалекого военного полигона. То есть бесхозная получалась гильза. Но позже, когда следствие получило в свои руки оружие, якобы принадлежавшее Калужкину, «висяк» девятимесячной давности немедленно «перевесили» на него. Гильза-то оказалась от найденного автомата! Вот ведь какая удача…

Точно та же история повторилась и при рассмотрении эпизода с убийством доктора Усатова. Там тоже стреляли сзади, но опять-таки точно в лоб. Вот тогда и «нашелся» наконец так необходимый следствию автомат. Но только, вопреки утверждению обвинителя, о наличии пальцевых отпечатков Калужкина на оружии в акте криминалистической экспертизы не сказано ни слова. Зато высказано предположение, что стрелял Антон в своих «врагов», будучи в перчатках. Которые также не были найдены. И этот эпизод, несмотря на поддержанное обвинение, суд был вынужден, тем не менее, признать необоснованным – слишком уж белыми нитками было шито.

Наконец, оправдали Калужкина в эпизоде с его наездом на Руслана Эренгенова. Следствие выдвинуло версию о том, что Калужкин задавил своего врага-соседа из чувства мести за то, что тот выдал милиции автомат Антона. Но машина Антона, стоявшая у дома на приколе, не была способна передвигаться самостоятельно по причине поломки в двигателе, о чем сообщили эксперты, исследовавшие автомобиль на предмет обнаружения на его корпусе следов наезда.

Остался эпизод с Грибановым. Почему? А потому, что Антон и участковый громко ругались, вся станица в курсе. Уже сама по себе такая постановка вопроса «восхищала» своей откровенной заказной наивностью и юридической безграмотностью. Но, очевидно, и такое объяснение устраивало тех, кто выдвигал обвинение против человека, которого надо было во что бы то ни стало посадить. Надо – и никаких объяснений и обоснований! Вопрос: почему? Чью дорожку он перешел в неположенном месте? Чьи кровные интересы умудрился задеть? Ответишь – и, очевидно, тогда картина всех, без исключения, преступлений в Ивановской прояснится.

В общем, соображения Александра Борисовича по трем убийствам, участие в которых Калужкина было не доказано, Иван Иванович подтвердил, показав копии актов своих экспертиз. Но в данном случае Турецкого интересовало именно заключение по поводу смерти Андрея Захаровича Грибанова.

Там, как показал Свирский, повторилась в точности история с убийствами Дадаева и Усатова. Стреляли сзади, но попали в лоб. И гильза снова оказалась во дворе Калужкина, на том месте, где не было обнаружено никаких следов ног вообще. Как не найдено было тогда еще ни оружие – автомат АК-47, ни телескопическое устройство для стрельбы в ночное время. Впрочем, прибор ночного видения вообще так и не нашли. А главным доказательством вины Антона явилась громкая ссора Грибанова с Калужкиным, якобы их крики слышали свидетели – соседи. Но этими «соседями», как выяснил в том же обвинительном заключении Турецкий, был один Эренгенов, погибший, как вынуждено было констатировать следствие, от наезда на него неизвестной машины, управляемой в ночное время также неизвестными лицами. Вполне возможно, признал суд, это было не убийство, а трагическое дорожно-транспортное происшествие, в котором и пострадал Эренгенов. И это его показаниями – «вся станица слышала!» – оперировали следствие и обвинение?

А вот вдова Грибанова указала на то, что всерьез ее муж с Антоном никогда не ссорился – ни причины у них не было, ни повода. Антон не браконьерничал, сам рыбу не ловил, а менял на мед или покупал у местных рыбаков, не был связан с наркотиками, распространителями которых давно уже занимался участковый уполномоченный. И при этом Грибанов не раз упоминал имя Ахмета Хасмагомедова. Нормальное, объективное следствие обязательно обратило бы внимание на эти показания, если бы… Если бы следствие удосужилось допросить вдову в качестве свидетеля. Что не было сделано, как теперь понимал Александр Борисович, совершенно сознательно. Ибо расследование в этом направлении разрушило бы уже выстроенную обвинением версию.

В общем, сделал вывод из беседы со Свирским Александр Борисович, все следствие и выстроенные обвинения были «липовыми». Вот уж где – типичная «заказуха»!

Турецкому понравился этот вдумчивый пожилой доктор, похожий чем-то на старых провинциальных эскулапов, земских тружеников, описанных еще Чеховым. И не его вина в том, что провинциальная Фемида ныне готова поступиться истиной во имя неких «высших» целей и интересов бюрократической криминальной системы, именуемой властью. Александру Борисовичу удалось даже убедить Ивана Ивановича передать ему копии своих актов медицинских экспертиз, на что доктор пошел, правда, не без колебаний. Он же наверняка представлял себе, чем может обернуться для него подобная «самодеятельность». Но Турецкий пообещал нигде не злоупотреблять информацией об источнике без крайней нужды, разумеется. Без форс-мажорных обстоятельств. С этим Свирский был согласен.

А впрочем, думал между тем Александр Борисович, чего доктору-то терять? От медицины его никто не отставит, репутации честного человека не лишит. Начальство будет очень недовольно? А когда оно бывает довольно? Только в одном случае: когда ему преданно смотрят в рот. Либо «повязаны» с ним одной веревочкой.

Теперь на очереди вставал следующий эксперт, тот, который, по словам доктора, соглашался с ним, с его мнением, но в актах криминалистических экспертиз делал выводы, которые обвинением могли трактоваться двояко – по мере надобности. То есть Турецкий понимал, что над Козлом – очень уместная в данном случае фамилия – определенно нависал дамоклов меч в руках его коллег.

Встретиться и поговорить надо было обязательно, но теперь Александр Борисович не мог быть до конца уверенным, что к нему уже не приставлен «хвост» – в лице кого-нибудь и сотрудников той же замотаевской милиции. К кому можно было бы обратиться? Зина тут уже никак не подходила, оставался все тот же Иван Иванович. Но как его просить о новой помощи?

Выход у Турецкого оставался один: апеллировать к совести врача. Показать «на пальцах», как развиваются события и какие силы – по общим предположениям – заинтересованы в том, чтобы человек невиновный был все равно обвинен. При этом «загружать» Свирского опасной для него информацией тоже не требовалось, хватило бы и намека, из которого каждый умный человек сумел бы сделать соответствующий вывод. Но Иван Иванович, к удовольствию Турецкого и сидящей с ними за столом Зины, оказался гораздо понятливее, чем ожидал того Александр Борисович.

– Вам нужен Георгий, как я понимаю? А сами вы не хотите бросать на него тень подозрения, так?

– Вот именно. Я бы и к вам без помощи Зины не обратился. К сожалению, у вас тут по части свободы мнений, выражаясь языком бюрократа, еще очень большая недоработка. Я не уверен, что и за мной не ведется наблюдение, я уже успел, как недавно выяснилось, кое-кому маленько «насолить». Впрочем, если у вас найдется для меня еще минут пяток, я бы открыл вам небольшую тайну. Тайну того, почему я этим делом занялся. Если пожелаете, Иван Иванович…

– Послушаю, отчего же? Мне нравится ваш подход, да и ваша искренность.

И Турецкий, не очень растекаясь «мыслью по древу», поведал врачу о том, как и почему возникла сама необходимость частного расследования. Не забираясь в дебри взаимоотношений между обвиняемым и покойными, он выдвинул в качестве причины – наркотики, торговля которыми кого-то в Астрахани очень устраивает. И тамошние интересы, кажется, вошли в противоречия с теми, кто осуществляет транспортировку и продажу этой «дури» на местах. Короче говоря, идет бесконечный передел рынка, в битве за который с пути убираются все, кто может как-то воспрепятствовать организующим торговлю силам. Отсюда и покойный Дадаев, старший брат которого в Москве был недавно убит из пистолета прямо у входа в бордель, который ему же и принадлежал. Отсюда и доктор Усатов, на которого у наркоторговцев, судя по всему, были какие-то свои виды и который знал, очевидно, об их делах больше, чем ему было положено. Отсюда, наконец, и участковый уполномоченный Грибанов, который упорно занимался торговцами наркотиков и даже составил какие-то списки лиц, завязанных на этой торговле. Вот из-за этих самых списков и разгорелась истерия с Калужкиным. Очень удобная кандидатура, чтобы на нее и списать все убийства. Со всеми он был не в ладу, со всеми ссорился. Но суд все-таки отверг три совсем уже абсурдных обвинения. И осталось четвертое, в котором также далеко не все ясно. Но… По некоторым сведениям, – тут Александр Борисович не стал, естественно, открывать источник информации в лице генерала Привалова, – этот самый Антон Калужкин оказался случайно замешанным в какую-то непонятную историю. Собственно, нечаянно влез якобы в опасные для него игры, и вот – расплата. Очень его хотят посадить. В первую очередь, как ни странно, милиция и прокуратура. Как будто именно их интересы он каким-то образом задел. А что, в конце концов, разве это – не повод? Ведь документы покойного Грибанова все еще ищут, но найти не могут. А последним, с кем тот разговаривал, был Калужкин. Может, поэтому он и стал невольным «козлом отпущения»?

Свирский засмеялся.

– Ну, что ж, я в истинных причинах этих уголовных дел тщательно не разбирался, но чувствую, что, вполне возможно, именно Козел, я имею в виду Жорку, Георгия Евстафьевича, и поможет вам в какой-то мере выстроить линию защиты вашего, Александр Борисович, «козла отпущения». Семейственность, так сказать… Оставьте мне ваш номер телефона, а я постараюсь, если не сегодня, то завтра, переговорить с Жоркой и объяснить ему ситуацию. Ну, так, чтоб и он сам не пострадал при разговоре с вами. Это понятно, надеюсь. А засим разрешите?..

– Одну секундочку, Иван Иванович, – остановил врача Турецкий.

Он выглянул в окно, чтобы увидеть свою «тойоту», припаркованную напротив кафе, на стоянке автомобилей. А возле нее заметил двух милиционеров, внимательно оглядывавших ее и пытавшихся заглянуть внутрь через затемненные стекла. Интерес их явно был не случайным.

Рядом стоял милицейский «газон». Эти гаишники не просто так «наткнулись» на объект, а, очевидно, искали его. Намек генерала Привалова в квартире Людмилы, кажется, уже приводился в исполнение.

– Я прошу прощения, но вот, вероятно, и начался тот процесс, о котором я вам только что рассказал. А я хотел сейчас доставить вас прямо к клинике. Видимо, придется немного подождать, пока я не разберусь в этой ситуации. У меня к вам убедительная просьба: посидите еще немного тут, а я Зине оставлю материалы, которые вы передали мне – на всякий случай. Вдруг у них возникнет желание отвезти меня в отделение и там посмотреть, что я таскаю в карманах? Ничего нельзя исключить. И еще просьба. Если вы увидите, что я с ними уехал, добирайтесь сами. А если я с ними справлюсь, – он улыбнулся, – тогда вернусь за вами. И – последнее. Если нас уже «ведут», то вы мне никаких документов не передавали, а лишь рассказали о том, что посчитали нужным и что не противоречило вашим убеждениям как судебного медика. То есть меня интересовали некоторые «странности» вроде точных выстрелов в лоб, а вы их объяснили мне как врач. Не более. А теперь подождите немного, а я пойду. Зина, ты не волнуйся, надеюсь скоро вернуться…

Турецкий спокойно вышел из кафе и неторопливо направился к своей машине, вызвавшей пристальный интерес милиции.

– Хелло, господа! Чем обязан вашему вниманию? – Турецкий подошел, покручивая на указательном пальце брелок с ключами от машины.

– Это ваш автомобиль? – суровым голосом спросил капитан милиции и мрачно кивнул на «тойоту».

– Мой. К нему есть вопросы?

– Откройте капот и багажник! – повелительным тоном заявил капитан.

– Может, для начала объясните причину? – Турецкий не сдвинулся с места, продолжая вертеть ключи на пальце.

– Есть подозрение, что это транспортное средство находится в угоне.

– У кого подозрение, у вас, капитан? Или факт угона именно этой машины, с этим, я имею в виду, номером, уже в сводке по службе объявлен?

– Я не обязан отвечать на ваш вопрос, исполняйте указание! Наверняка номер перебит! И в багажнике перевозите что-нибудь запрещенное. Оружие есть? Наркотики?

Капитан был настолько серьезен, что Турецкий снова рассмеялся.

– Вам отсюда видно? Как интересно. Ну, хорошо, мне не хотите отвечать, и не надо, а на вопрос генерала Привалова, надеюсь, ответите?

Капитан уставился с откровенным недоумением. А Турецкий, уже решив, что не спустит генералу такого наглого демарша, достал телефон и нажал на вызов в меню.

– Привалов! Кто это? – раздался недовольный басок генерала. Турецкий знал почему: номер его аппарата не высветился у абонента, такой вот у Александра Борисовича был телефон – специально для особо любознательных.

– Турецкий, Алексей Кириллович, как спалось? Ночь прошла мирно? Никого нигде у нас тут не «пришили»? – Турецкий веселился. – Никогда бы не подумал, что вы – побратимы Техаса! – он уже откровенно расхохотался.

– Все в порядке, Александр Борисович, – сдержанно ответил генерал. – А как у вас, мальчики кровавые тоже не снились?

– Не-а, не снились! Спал… в тесных объятьях… Морфея, как говорится. Извините, Алексей Кириллович, что вынужден опять отвлекать ваше драгоценное внимание от дел государственных по сущим пустякам, – Турецкий коротко хохотнул. – Так вот, какой реприманд неожиданный случился! Я здесь, в Замотаевке, с судебным медиком кое-какие свои вопросы снимаю, а мной интересуются два работника милиции – капитан и сержант. Естественно, не представились, поскольку известно, что для них устав не писан. Это для нас с вами, для генералов, он существует. Но это – тоже пустяки. Мне объявлено, что та машина, вы помните?.. Ну, «тойота» серебристая, которую вы же и порекомендовали мне взять в прокате на Восточной, оказывается, находится в угоне, в розыске! И номера у нее перебиты. И, возможно, наличие в багажнике оружия и наркотиков! Вот только этого мне и не хватало! Это как же мы с вами ошиблись-то, Алексей Кириллович? Ну, ладно, я – москвич, приехал и уеду! А тут у вас-то, прямо под носом, в трех шагах от областной милиции контора проката всучивает клиентам ворованные автомобили?! Ну, анекдот! Кому рассказать!..

– Чушь какая-то! – вмиг вспылил Привалов, и Александр Борисович понял, что уже достаточно достал его, можно и снизить накал… юмора.

– Да кабы чушь, а то – вот они. Могу трубку передать капитану, если не верите.

Генерал неожиданно хмыкнул:

– Ну, передайте…

Турецкий протянул телефон капитану, который слушал разговор, ничего не понимая.

– Возьмите, капитан, это – генерал Привалов, слышали, надеюсь, про такого? Начальник областного ГУВД.

Он нарочно говорил громко, чтоб и генерал в трубке его слышал. Капитан трубку взял, осторожно приложил к уху и стал слушать. Увидев остро заинтересованный взгляд сержанта, очевидно, водителя, Турецкий подмигнул ему по-приятельски и покрутил пальцем у своего виска. Тот ухмыльнулся и опустил глаза. Между тем ответы капитана были по-своему характерными:

– Капитан Воронкин… Седьмое… Слушаюсь!.. Так точно!.. Никак нет, товарищ… Слушаюсь, товарищ генерал! Есть, передать! – он уважительно протянул телефон Турецкому и добавил: – Приказано передать. Извините, ошибка вышла! – И отдал честь. А потом зверем зыркнул на веселого водителя и, не оборачиваясь, пошел к «газону». Они уехали.

– Да, Алексей Кириллович? Ну, надеюсь, недоразумение разъяснилось? Спасибо вам от меня сердечное… Ей-богу, не виноват, что приходится по поводу любого чиха креститься!

– А чего вы в Замотаевке-то делаете? Какие еще вопросы остались нерешенными?

– Так медицина же тут находится. А вопросы?.. Да, понимаете, Славка информировал меня об одних уликах, а я вчера прочитал обвинительное заключение, так там совсем другие вроде. Кстати, и по медицине вопрос возник. Насчет того, откуда стреляли. По-моему, медицина права, а вот следствие не обратило внимания на совершенно конкретную улику в деле Грибанова. А в ней-то, по моему предположению, как раз и заключается решение проблемы. И, к слову, все три… сколько там? Четыре убийства становятся звеньями одной цепочки. Тут и вы тоже оказались правы. Мне Славка говорил о вашей точке зрения. Конечно, наркотики, зоны и сферы влияния, бесконечный передел территории. Опять же и чеченцы эти, давно уже объявленные в федеральный розыск, но свободно обретающиеся в станице на глазах у населения. Я почти уверен, что все четыре убийства – дело их рук. Но следствие эту версию почему-то не отработало. А ведь как было бы удобно!..

– Не понимаю, в чем вы обнаружили, извините, «удобства»?

И тут Александр Борисович решил выдать «на гора» созревавшую уже у него в голове версию с двумя убийцами. И даже криминалист, по убеждению Турецкого, если бы пошел навстречу, смог бы такую версию подтвердить. Но с ним еще надо было встречаться, а пока намерение свое перед генералом не раскрывать.

– По моему предположению, Алексей Кириллович, следствие уже изначально было направлено по ложному пути. Кем – другой вопрос. Короче, если бы мы с вами сейчас стали подробно обсуждать эту проблему, наверняка и вы сами подсказали бы заинтересованное лицо. Или лица, без разницы. Но, за обилием дел, я ж вас понимаю, проводить подобные анализы у вас просто нет времени. Я считаю, что была допущена одна серьезная ошибка, в дальнейшем направившая дело по иному руслу. Утверждают, что во всех случаях стреляли сзади, со спины жертвы, другими словами, из двора Калужкина. Эта версия представлялась следствию наиболее удобной. Возможно, и целесообразной. Она все обстоятельства легко объясняла. Даже слишком легко и быстро, чтобы стать истинной. А я прихожу к выводу, что убийц было двое. Один «бабахал», извините, со стороны спины жертвы, на тот случай, если найдется свидетель и укажет, откуда донесся звук выстрела, а второй одновременно, либо с глушителем, стрелял точно в лицо человеку. Причем из автомата, оборудованного оптикой ночного видения. С тех же тридцати метров. Именно из того автомата, который и был очень ловко и, главное, к месту, вовремя передан в руки следствия тем человеком, которого в скором времени убрали. То есть сбили машиной насмерть неизвестные лица. Это уже не мой вывод, а суда. И проводил все следственные действия дознаватель из замотаевского ОВД капитан Полозков – типичный оборотень, арестованный затем вашими же сотрудниками. Так вот, в этом-то и заключается вся тайна!..

– Очень интересно, – без всякого интереса отреагировал Привалов. – Но судебный медик-то при чем тут?

«Ага, вот и «засветился» он на Свирском, покоя не дает моя инициатива…».

– Ах, вы о Свирском? Так он же косвенно и подтвердил мои предположения. Ведь все эти факты, о которых я говорю, в актах его экспертиз были уже указаны. Так что – ничего нового я и не искал, просто прочитал внимательно. Что, по моему мнению, должен был сделать и обвинитель в суде. А вот почему на эти факты никто не обратил внимания, мне непонятно. Кстати, Алексей Кириллович, а какова судьба того майора, что ли, или капитана? Я – про Полозкова.

– Полозкова? – повторил Привалов таким тоном, будто впервые слышал эту фамилию. – Задержали, говорите? Ну, значит, служба УСБ им и занимается, я дальнейшим не интересовался.

– Ну, как же так?! Вы ж вертолет с десантом даже присылали! Мне Славка, когда о той операции рассказывал, так прямо светился от восхищения по поводу вашей решительности! А я кого-то из станичников спросил о том монстре, и мне сказали, что никаких неприятностей у него нет. Будто даже он по-прежнему служит где-то. Перевели его вроде, как бы – с глаз долой. Ну, может, народ не знает, одними слухами пользуется. Но лично я ничего, извините, не понимаю. У него что, где-то крутая и волосатая лапа имеется? Но ведь кадр-то вроде бы ваш? Ну, ладно, в общем-то, меня он как раз и не интересует уже.

– Я не в курсе, – уже раздраженно бросил генерал, он вынужден был хоть как-то ответить, не уходить от вопроса. – Но если вам обязательно надо это знать, я могу, конечно, уточнить, только зачем?

– А я поначалу хотел было задать ему всего парочку вопросов. Полагаю, что тогда и «загадка» Калужкина тут же разрешилась бы. Но, неизвестно, где теперь его искать… Непонятно, куда же следствие-то смотрело?.. Там же вроде были задействованы толковые люди?

– Да чего ж непонятного? Ворон, значит, ловили, вместо того чтобы «толково» работать! У всякого следствия полно огрехов, кому ж и знать-то, как не вам? Оттого, вероятно, и вы находитесь здесь, а не сидите в своей благословенной Москве.

– Насчет огрехов мне, во всяком случае, известно, сам бывал грешен, и не раз… Да, еще спросить хотел, Алексей Кириллович, но это не по делу, совсем другой интерес. Вы наверняка знаете… Там, в прокуратуре, есть одна женщина, ну, скажу вам, произвела сильное впечатление! Людмила Васильевна… как же ее? Егоркина, во! Она случайно со следователем Егоркиным не родня? Ну, с тем, что расследовал обстоятельства убийства Грибанова, когда уголовное дело было возвращено в прокуратуру для возобновления в производстве? Очень впечатляющая женщина! Не знакомы, нет?

Генерал что-то промычал, но наконец его «прорвало»:

– Знаком, разумеется… – тон его был уже не холодный, а ледяной, словно с откровенной угрозой. – У вас-то что за интерес?

– Господи! – рассмеялся Турецкий, «не расслышав» угрозы. – Да какой же интерес может быть у мужчины к очень красивой, молодой женщине? Да с такими выдающимися достоинствами! Самый прямой! И непосредственный… Шучу. Так она – не родственница того следователя? Я бы и с ним хотел встретиться. Вы, кажется, говорили Славке, что он – человек в высшей степени порядочный и специалист хороший, не так ли? Или у вас не о нем шла речь?

– Не в курсе, уже не помню… – угрюмо ответил Привалов. – Еще вопросы есть? Извините, у меня…

– Охотно извиняю и, естественно, понимаю вас. А мне, между прочим, осталось еще с криминалистом встретиться, и, думаю, моя миссия на том и завершится. Если не случится ничего непредвиденного. Хотя в нашей с вами жизни, Алексей Кириллович, можно ожидать решительно всего, чего угодно, не так ли? А мне уже, честно говоря, надоело.

– Да не только вам, всем давно надоело… – В голосе генерала звучало откровенное раздражение.

А Турецкий продолжал «забалтывать» тему, по-своему даже вынуждая генерала слушать и как-то реагировать. А тот, кажется, не понимал этого и злился на велеречивого бывшего «важняка», который о себе слишком много понимал.

– Так картинка-то, оказывается, предельно ясная, еще два-три подтверждения – и я готов буду выложить вам на стол все свои выводы. Эти «умельцы» из следственного отделения даже не сочли необходимым допросить в качестве свидетеля вдову Грибанова, а в ее показаниях – они у меня уже имеются – есть факты, опровергающие не конкретные факты, а, оказывается, только «предположения» следствия, на которых, собственно, и построила прокуратура свое бездоказательное обвинение. Словом, нечисто было сработано. Калужкина можно будет, я думаю, скоро отпускать.

– Может, еще извиняться предложите? – с сарказмом спросил генерал.

– А как же?! – горячо воскликнул Турецкий. – Обязательно принести извинения – за четыре судебных ошибки! Это ж какой «золотой» материал для газетчиков-то! Громкая, но, увы, недобрая, слава на всю Россию-матушку!.. Ну, а нам с вами, по-моему, уже в Москву собираться пора! Там же скоро свадебка намечается! Вы еще официального приглашения не получили, нет? Я Грязнову напомню, чтоб он вас обязательно вместе с супругой пригласил, я слышал, она у вас просто замечательная женщина. Не врут слухи, господин генерал? – Турецкий «загадочно» рассмеялся. – А я со Славкой говорил вчера, он весьма решительно настроен! Ох, и погуляем, Алексей Кириллович! Вы знаете, я уж сколько раз пытался Славку женить, но у нас всякий раз почему-то срывалось. Ну, а теперь, думаю, он не сбежит, как известный Подколесин! Да, кстати, он-то мне и насчет улик этих напомнил… Ладно, все, молчу, совсем уже заболтал вас, извините, ради бога. И спасибо за помощь, – серьезно закончил он, понимая, что уже в достаточной степени «злоупотребил» терпением генерала, но в конце следовало и подсластить пилюлю напоминанием о том, что планы Привалова могут сбыться в самое ближайшее время. – Постараюсь больше вас не отвлекать.

Генерал пробурчал что-то невразумительное и неразборчивое, и из трубки прилетели короткие гудки. Вероятно, с большим облегчением.

К характеристике Привалова добавился еще один, весьма значительный штрих, о котором Грязнов также обязательно должен знать: лжет не краснея и без всякого зазрения совести. И это у генерала – не интуитивная попытка обойти «неудобный» для себя вопрос, а, скорее всего, основополагающий жизненный принцип. После его «откровений» в квартире любовницы это стало очевидным.

Но вот зачем сам Турецкий старался раздразнить генерала, он, пожалуй, и сам сейчас себе не ответил бы. Может, на это его подвигло желание хотя бы немножко отомстить тому за собственное нелепое сидение в шкафу? Не красящее никакого мужчину, особенно, когда он – в возрасте. Или это проявилась ревность к «хозяину жизни», распоряжающемуся той же Людкой, будто личной собственностью? Ну, пусть и с небольшой долей пиетета, пока она – еще в любовницах? К своим женам такие типы подобным образом, как правило, не относятся, там изначально ты – господин, а она – прислуга. Этакий «кавказский» вариант «счастливой семейной жизни». Пока джигит ухаживает за девушкой, он готов ежеминутно подвиги совершать в ее честь, но как только женился, все – ухаживания побоку, закончились, пади в ноги, ты, женщина! «Молчи, когда джигиты разговаривают!»

Однако напоминание о приближающейся «свадебке», как показалось Александру Борисовичу, почему-то было для генерала в данный момент и в этой конкретной ситуации не самым приятным известием. Почему? Странно, он же так на этот брак рассчитывал! Или его планы меняются?.. Может, и так быть. Но на этот сакраментальный вопрос сумеет дать точный и четкий ответ только один человек: Людмила Васильевна Егоркина. А вот надо ли ее спрашивать, Турецкий не был уверен.

Он решил, что правильно сделал, обратив внимание Привалова на свой интерес к красивой женщине. Было бы очень странно, если бы он «не заметил» Людмилу, которая активно помогала ему в архиве, что может легко подтвердить ее напарница, благообразная Варвара Лавровна, мимо взгляда которой, конечно, не прошел взаимные «флюиды», перетекавшие от Людмилы к москвичу, – вот тогда бы у генерала и возникли серьезные подозрения. При том что Людка, хотя, определенно, и способная артистка, но в запальчивости своей может сорваться и наговорить много лишнего, язвительного и даже «огнеопасного», о чем потом сама станет жалеть… А все эти многочисленные «Приваловы», как без тени юмора выразился однажды знакомый Турецкому «высокий» чиновник, по отношению к себе никаких «сарказьмов» не допускают и насмешек над собой не прощают.

Смех смехом, а у Турецкого после Людкиного признания подспудно возникало опасение, что она действительно способна выкинуть такой фортель: примчаться в станицу, чтобы накоротке повидаться еще раз со своим любовником. Она – женщина самостоятельная, решения принимает сама, возможно, и спонтанно, никого, похоже, не боится, будто уверена, что все обстоятельства у нее – под контролем и нет ничего такого, что грозило бы ей большими неприятностями. Авантюристка, иначе говоря, с хорошим зарядом прочности и нахальства. Прочность он имел в виду и телесную также. Но при всем при этом – какая роскошная «фемина»!..

Только вот, пожалуй, генерал не оценит ее смелости и самоуверенности. И там реакция будет непредсказуемая и чрезвычайно опасная. Нельзя злить голодного зверя, уводя у него из-под носа лакомый кусок. Да еще прилюдно и даже с элементом издевки, чего «хозяева жизни» никогда и никому не прощают. И мстят, даже не задумываясь о том, как прикрыть себя «лопушком» объективности. Зад прикрыть, естественно.

И, к слову, надо бы дать задание Славке: срочно встретиться со следователем Егоркиным и его супругой…

Ну, а теперь придется все происходящее в данный момент еще раз и более подробно объяснить Ивану Ивановичу с Зиной, которые наверняка с волнением ожидают информации, о чем у него шла речь с ментами и их генералом. Чтобы доктор, в случае проявленного к нему интереса со стороны того же Привалова, мог с полным достоинством отмести от себя любые подозрения. Впрочем, медики должны были наблюдать из окна «сцену у фонтана» – увы, неслышимую для них, но все равно выглядевшую, вероятно, достаточно красноречиво…

Глава четвертая

Как собирать улики…

После подробного, сдобренного изрядной долей юмора рассказа Турецкого доктор Свирский словно бы осознал свою значительность. А точнее, понял, какая нечистая игра разворачивается вокруг совершенно ясного, с его точки зрения, дела. И, конечно, он немедленно, а не на завтра или послезавтра, взял на себя миссию переговорить с Жоркой Козлом. Он же видел, что Турецкого «обкладывают» уже без всякого зазрения совести. И, следовательно, выигрыш сейчас может быть лишь в том, кто раньше успеет.

Это правильно, отметил Иван Иванович, что Александр Борисович проинформировал генерала о своей встрече с судебно-медицинским экспертом и предупредил о беседе с экспертом-криминалистом. Выполняется намеченная сыщиком программа, а не какая-то там художественная самодеятельность, непредсказуемая в своей основе. Это обстоятельство облегчит и Жорке общение. В общем, доктор одобрил в принципе суть разговора Турецкого с Приваловым. И теперь главное – опередить. Чтобы астраханская власть не успела изолировать от москвича своего эксперта, в котором почему-то так остро заинтересован Турецкий.

Александр Борисович протянул Свирскому свой телефон. И тот набрал номер отделения криминалистики ОВД. В трубке откликнулся – на удачу! – сам Георгий Евстафьевич.

– Жора, слушай-ка… – тот сразу узнал, кто звонит, постоянно ведь выезжают с опергруппой вместе. – У тебя там еще никакой легкой паники не наблюдается? Не предупреждало начальство, чтоб молчал в тряпочку? Ну, еще предупредят. А я сейчас хочу тебя попросить скоренько подскочить на Белинского, в кафе на автобусной станции. Только надо быстро, сошлись там на какое-нибудь срочное обстоятельство – и бегом сюда. Дело важное, Жора. Дело чести, скажу тебе. Можешь?

Неизвестно, подействовал ли аргумент по поводу чести, но Козел ответил, после короткого раздумья, что так и быть, подскочит, раз просит Иван Иванович. Видно, не часто обращался к коллегам с подобными просьбами пожилой патологоанатом…

– А чего у него фамилия такая? – поинтересовался Турецкий. – Мог же изменить немного, Козлов, например.

Доктор засмеялся.

– Предлагали! Я тоже советовал. Но это у него – своеобразный пунктик. Он происхождением из Одессы. Но – упрямый, как этот… Козлов… Вы уж не шутите над ним, очень восприимчив к обидам.

– Да ну, что вы! Я всего лишь уточнить хочу один вопрос. Кто нашел гильзы? Кто конкретно? И если мое предположение верно, их обнаружил и поднял не эксперт-криминалист, а, к примеру, Полозков. Это ведь у того такая неуважительная кличка – Мордатый?

– Он самый. Не помню таких деталей, но, кажется, ваша мысль, Александр Борисович, верна. Уточните у Жорки. Между прочим, я понимаю вашу логику. Тут в самом деле многочисленные нарушения элементарных основ проведения следственных действий. Но, знаете ли, любезнейший Александр Борисович, мы, к сожалению, здесь, у себя, привыкли не обращать внимания на подобные «мелочи». В кавычках, разумеется…

Это «любезнейший» задело память Турецкого. Правда, в противоположном высказыванию Свирского значении. Так, бывало, выражался Борис Львович Градус, когда чувствовал раздражение по адресу нерадивого следователя или кого-то другого из дежурной оперативно-следственной бригады, – еще в «муровские» времена, когда там Славка Грязнов еще в капитанах «бегал» и выезжал вместе со своим другом, обыкновенным «следаком» Саней Турецким, на очередные «трупы». Александр Борисович улыбнулся, и это заметил Свирский.

– Я что-то не так сказал? – он слегка нахмурился.

– Нет, напротив, я сейчас с этим вашим «любезнейшим» великого нашего «матерщинника» Бориса Львовича вспомнил. После этого его сокрушительного словечка можно было без зазрения совести подавать заявление об уходе по каким угодно обстоятельствам. – Турецкий безнадежным жестом махнул ладонью. – Суров был к нашему брату. Зато и выучил. По гроб жизни ему…

И по потеплевшему вдруг взгляду Свирского Александр Борисович понял, что попал в самую точку. Нужную струну задел и тем обрел верного сторонника. В беседе с Жоркой его участие станет очень важным. Существует все-таки истинная солидарность настоящих профессионалов, когда те работают, что называется, «ноздря в ноздрю». «Жаль, раньше не догадался, – уже мельком подумал Турецкий, – не потеряли бы столько времени на «притирку» и установление взаимопонимания. Но лучше уж позже, чем никогда…».

Жорка оказался относительно молодым человеком, исполненным значительности, но с выразительной и чуть комичной внешностью типично одесской национальности. Как сюда затесался «Евстафьевич» – уму было непостижимо. Но Турецкий заметил, что Свирский в начале, представляя ему Жорку, назвал его Евсеевичем, и тот принял это с естественным для одессита спокойствием. И после краткого вступления Свирского на первые же вопросы Александра Борисовича Жорка стал отвечать обстоятельно и серьезно. Казалось, он был заранее готов к встрече с московским сыщиком и только о том и думал, как бы поскладнее изложить ему свое возмущение по поводу явных нарушений следствия при осмотре места происшествия.

Собственно, интерес Турецкого сводился к вопросу о том, кем и как были найдены улики против Калужкина. Почему стали немедленно искать гильзы там, где они словно были положены заранее? Кто конкретно искал? Где был криминалист в это время? Чем занимался? Есть ли подтверждение нарушений во время осмотра места происшествия? Были ли приглашены понятые? Кто мог бы засвидетельствовать нахождение этих улик, кроме самого следователя Полозкова? Словом, Турецкий хотел «увидеть собственными глазами», как нашли улики. И очень надеялся на профессиональную память криминалиста. И тот «не подвел». Достаточно подробно рассказал, как вызвали дежурную бригаду и его подняли среди ночи. Как обшаривали округу при свете ручных фонариков, поскольку уличные фонари не горели. И фары от машины не могли осветить пространство. Именно в такой ситуации капитан Полозков закричал: «Нашел!» И тут же подошел к Жорке, неся в руке стреляную гильзу от автомата, как определил сразу криминалист. Доктор должен помнить этот факт. А потом следователь повел Жору туда, где обнаружил гильзу. «Пятачок» сухой травы во дворе пчеловода Калужкина был тщательно истоптан, будто надо было скрыть чьи-то следы. Он же, то есть Полозков, и потребовал, чтобы факт обнаружения гильзы был зафиксирован в протоколе.

– А мог он сам принести туда гильзу в кармане и там «найти» ее неожиданно? – спросил Турецкий, уже предвидя ответ.

– А то как же?! – запоздало возмутился Жора. – Я ему и сказал, вот и доктор слышал, так он меня просто послал. Заявил, что я лезу не в свои дела. А какие мои дела? Он и ответил: фиксировать найденные улики и помалкивать в тряпочку. Он, правда, погрубее выразился насчет того, куда мне идти со своими сомнениями. Да, Иван Иванович? – доктор согласно кивнул. – Ну, манера у него такая, так что, мол, и обижаться нечего.

– А вы – что?

– Как что? – удивился Жора. – Мне больше всех надо? Да сколько таких выездов было?! Ссориться с ним – значит, извините, – Жора оглянулся на Зину, заинтересованно слушающую их разговор, и, помолчав, закончил: – Ну, как бы против ветра… это самое. Всегда сам мокрый будешь! – он осклабился. И Турецкий, улыбнувшись ему, кивнул с полным пониманием.

В общем, картина и здесь была ясной: сплошные подлоги, подтасовки фактов.

– Скажите, Георгий, – спросил Турецкий, – а вы не зафиксировали в протоколе осмотра места происшествия, кем конкретно была обнаружена улика?

– Конечно, нет. Полозков запретил. Сказал, что для следствия важен сам факт обнаружения, а остальное никого не касается… Да у нас всегда так! Скажи, Иван Иванович? – и доктор кивком подтвердил.

Другое было гораздо хуже, чем явные подлоги: ни судебный медик, ни криминалист свидетельствовать фактически против себя не станут. Им этот новый геморрой совсем не нужен. А без их показаний все обличительные речи бессильны. Вот и получается круговая порука. Короче, унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла… И самое скверное, что они прекрасно понимали свое бессилие. Пожимали плечами, разводили руками и делали многозначительные мины – в свое оправдание…

И еще один вопрос волновал Турецкого. Он должен был знать, как производились обыски в домах подозреваемого Калужкина и потерпевших Дадаева, Грибанова и Усатова. Может, еще и калмыка Эренгенова. То есть московскому сыщику нужна была хотя бы приблизительная картина того, что в домах и в усадьбах искали конкретно? Или, может быть, производили обыск без всякой цели, выполняя никому не нужные действия и надеясь, разве что, на чистую случайность?

Нет, выяснилось, что искали все-таки целенаправленно. Полозкову нужны были не оружие или наркотики, а бумаги. Документы. Какие, Жора не знал, ибо все найденные, исписанные листы Полозков просматривал лично, а потом либо складывал в свою папку, либо комкал и отшвыривал в сторону. Словом, искали, не зная толком что. И что-то нашли все-таки. Но, очевидно, не то, потому что каждый раз следователя буквально трясло от злости, и он срывал свой гнев на домашних – на женщинах, только что ставших безутешными, рыдающими вдовами. Даже понятые, которых будили в ночное время и бесцеремонно приводили в дома пострадавших, возмущались бесцеремонностью Полозкова. Но на того никакие советы и просьбы вести себя посдержанней не действовали. Казалось, он готов был сам изобрести необходимые ему улики. Но никто, а уж доктор с криминалистом тем более, не знали, что конкретно нужно следователю и почему он так нервничает и злится…

Очевидно, понимал Александр Борисович, у этого Мордатого не сходились концы с концами.

И, наконец, у Турецкого обозначился самый главный вопрос. Ему требовалось узнать, причем из первых рук, как производился осмотр места убийства предпринимателя Дадаева? Как снимал показания Полозков? Какие у него были взаимоотношения с охранниками покойного? Тут важна будет буквально каждая, даже незначительная деталь, любая мелочь, которая могла бы пролить свет на связи Полозкова с чеченцами. Это ж ведь он первый и примчался в станицу, когда ему сообщили о пропаже – в смысле о похищении младшего из братьев Хасмагомедовых – Саида. Того фактически взял с поличным оперативник из службы собственной безопасности ГУВД Владимир Климушкин, присланный в помощь Вячеславу Ивановичу Грязнову самим же Приваловым. А вот следы этого опера Турецкому отыскать пока так и не удалось. Генерал же на вопросы Александра Борисовича о нем отделывался туманными объяснениями, что тот якобы находится на спецзадании и когда освободится – неизвестно, во всяком случае, нескоро. Ясно, что генерал просто уходил от ответа. А задержанного того – Саида – Грязнов с Климушкиным передали астраханскому спецназу, который с небывалой быстротой был доставлен в станицу вертолетом, между прочим, опять-таки по указанию самого же генерала Привалова. И Климушкин тогда же, вместе с задержанным, улетел с ними. С концами, как говорится. А вообще-то говоря, можно предположить, что у них там, в Астрахани, что-то не сошлось. Почему такая скоропалительность и последующая секретность? Концы торчат? Все можно предположить, но четкого ответа получить фактически не от кого…

Как теперь мог предположить Александр Борисович, в такой скоропалительности вполне могла проглядываться боязнь того, что плененный чеченец «откроет рот». Кстати, и о его судьбе дальнейшей также ничего не знал Привалов. Но… нехотя и неопределенно пообещал Александру Борисовичу – еще при первом их разговоре – попробовать «прояснить» этот вопрос. Это начальник-то ГУВД!

Да, скорее всего, быстрая транспортировка Саида с помощью спецназа в Астрахань могла определяться нежеланием генерала Привалова дожидаться, пока тот даст показания о тех людях, которые стояли над этими чеченцами. Но в любом случае ими никак не могли быть братья Дадаевы, если принять во внимание версию Турецкого об убийцах среднего брата Энвера. Вероятно, было как раз все наоборот: Дадаевы, ни о чем не подозревая, пригрели у себя на груди истинных змей, их же и погубивших в первую очередь. Значит, братья-карачаевцы вовсе не чеченцам, своим же легальным охранникам, находящимся в федеральном розыске, мешали жить, а кому-то более высокому, чье внимание, вполне возможно, привлек их успешный бизнес. Убрали практически одного за другим двух братьев из трех. И Вячеслав Иванович предположил тогда же, что третьего, младшего брата, спасло лишь то, что он отсутствовал в станице, участвуя со всей семьей в похоронах старших братьев под Нальчиком. А чеченцев спугнуло именно то обстоятельство, что один из них – Саид – был взят и отправлен со спецназом в Астрахань. И им было неизвестно, как дальше складывалась бы их судьба. И вообще, долетел ли тот до следственного изолятора или его «потеряли» еще по дороге. Скажем, нечаянно «выпал» из вертолета, к кому претензии? Ну, выговор старшему группы – официально, а неофициально и ему, и остальным членам опергруппы – хорошие денежные премии за успешное проведение особо важной операции.

А тут еще и Грязнов развил бурную деятельность и выяснил, что чеченцы давно в федеральном розыске, о чем и объявил во всеуслышание. Как мог отреагировать на это Привалов? Продемонстрировать «бурную деятельность», поскольку осложнять отношения со Славкой тоже не входило в его ближайшие планы. Вот так, очевидно, и складывались события здесь, в станице.

Значит, кто у нас в доме «старший»? Ответ сам напрашивается: генерал Привалов. И его «выступление» перед Людкой, с большим интересом прослушанное сидящим в шкафу Турецким, теперь четко объясняло расстановку сил.

Очевидно, и по этой причине тоже не стало следствие по уголовному делу Калужкина «заострять» свое внимание на возможном участии охранников из усадьбы Дадаевых в убийствах жителей станицы Ивановской. Поэтому и такие «округлые» объяснения Ахмета Хасмагомедова как начальника охраны Энвера и были безоговорочно приняты следствием, которое проводил Полозков. Мол, шел Ахмет впереди охраняемого объекта и не видел того, кто стрелял… сзади. А впрочем, кто же еще, как не Калужкин? И двух мнений быть не может. Он ведь был «обижен» на соседа? Вот и повод, и причина для расправы.

Так они «искали» и «находили» необходимые следствию улики! Впечатляющая картина. Для хроники абсурда. Только вряд ли гнев самого Александра Борисовича будет принят во внимание прокуратурой и судом. Нужны какие-то иные усилия. А вот какие, Турецкий еще не знал.

Беседовать дальше, переливая из «пустого в порожнее», Александр Борисович больше не считал возможным. Ему хватило бы на первый случай и тех аудиозаписей, которые он делал, естественно, без согласия на то Свирского и Козла, а лишь для собственной информации. Впрочем, кто знает, может, и пригодится где-нибудь. Все-таки «живое слово». Судом принято не будет, поскольку записи производились без соответствующего разрешения расспрашиваемых экспертов или даже вопреки их желаниям. Но подводить обоих собеседников Турецкий не желал, да и не смог бы. А вот сослаться при случае на их показания, это можно, не выдвигая сказанное ими в качестве улик или доказательств…

Козел взялся доставить доктора в клинику, а Турецкий, таким образом, мог с чистой совестью, ну, скажем, почти чистой, – записи все-таки сделаны были не очень законно, как говорится! – отправиться вместе с Зиной домой, в станицу Ивановскую. Где его ждал дом Дуси, в котором за все дни пребывания здесь Александр Борисович умудрился переночевать лишь один раз. А почему? Это отдельная тема…

На обратном пути в станицу разговор сам собой перекинулся на Дусю и скорые изменения в ее судьбе. Зина очень рассчитывала побывать в Москве, чтоб поздравить подругу от всей души. Женщина была задумчива и немногословна. Больше говорил Турецкий, а она лишь слушала и кивала, впрочем, ее задумчивость ему была очень понятна: сама Зина вряд ли могла рассчитывать на такую же удачу в свой жизни. Как-то, кажется, еще в прошлую их встречу здесь же, она сказала Сане, что ее вполне устраивают вот такие, ни к чему обоих не обязывающие отношения, и больше они к этому разговору не возвращались. Что было у него или у нее, никого из них не касалось. Турецкий считал, что это нормально. Он доставляет ей радость от чистого сердца, а она великолепно скрашивает его досуг и заодно помогает в контактах с местным населением…

Но вдруг Зина как-то странно взглянула на него и спросила с хитрой усмешкой:

– А скажи-ка мне, Саня, кого ты в мое отсутствие там, у Дуси, принимаешь?

– С чего ты взяла? – он даже растерялся от такого пассажа, и потому его встречный вопрос прозвучал несколько грубовато – по тону. Как-то, сама собой, мелькнула перед глазами обнаженная Людка, и видение это было настолько явственным, что Турецкий даже головой помотал, чтобы избавиться от наваждения. – Да и кого бы я мог, по твоему мнению, пригласить туда?

– А вот уж и не знаю, миленький, – язвительно ответила она. – Тебе видней! Кто это у тебя дорогие сигаретки курит?

– Сигареты?!

Изредка Александр Борисович покуривал – скорее, чтоб не разучиться, порой приходится «поддерживать компанию» для установления контакта, но чтоб самому, в одиночестве, да еще в чужом доме? Нет, не курил. А откуда у Зины такие сведения?

– А я вчера спозаранку заглянула к Дусе, а у тебя посуда немытая осталась в тазике. Видать, торопился и забыл, я и помыла, а как в ведро стала воду выливать, гляжу, а там окурок плавает. С помадой, между прочим. – Зина хитро взглянула на Саню. – Ну, сознавайся, милок, кого тайком пригрел? – и засмеялась.

– Клянусь тебе… – Турецкому едва плохо не стало, подумал, что, может, видение, мелькнувшее только что перед глазами, похоже на правду. Но тут же остановил себя: Людка, если бы и решилась приехать, во-первых, в дом бы не проникла, не говоря о том, что и не нашла бы его: не к генералу же за адресом обращалась! А во-вторых, Зина заходила вчера утром, а он ушел от Людмилы на рассвете сегодня. Значит, каков вывод? Кто-то побывал в доме в его отсутствие. Причем женщина. Кто? И кто из них курит? Ни Катя Нефедова, ни Лидия Ивановна Грибанова, ни Елена Григорьевна Усатова, насколько он знал, не курили. Тем более «дорогие» сигареты. Ну, еще сама Зина… А больше здесь и женщин-то знакомых у него не было, кому ж и знать-то, как не ей?.. Но все равно интересно…

– А ты ведро вылила?

– Ну, а как же! Зачем же помои-то в доме держать, провоняет…

– Интересно бы взглянуть на этот окурок… жаль. Это, Зина, кто-то чужой заходил… или заходила. Кто тут у вас есть, кого я не знаю, но кому я мог быть нужен?

– И предположить не могу…

– А новые люди появлялись в станице?

– Да полно приезжих, лето ж еще не кончилось, рыбалка…Но они – туда-сюда… Да вот, покойной Дарьи сестрица пожаловала, или кто там она ей. Родственница, одним словом. Я так думаю, что дом Дашки не дает ее родственникам покоя. Детей-то у нее отродясь не было. А, говорила, какая-то родня и в Астрахани, и в Саратове… Ездила к ним не раз.

– Ездила она по другой причине… – Турецкий вспомнил рассказ Грязнова о том, как Дарья служила курьером, развозящим наркотики, чем и зарабатывала, главным образом себе на жизнь… – Не знаю, нет у меня знакомых курящих женщин – во всяком случае, в вашей станице. А вот в Москве-то – сколько угодно. Даже родимая супруга иногда «смолит».

И вдруг его чуть в жар не бросило, – не по поводу упомянутой не очень к месту супруги, нет! Неужто Алька чертова решилась? Ведь ей-то узнать, где он проживает, ничего не стоит! Там же Дуся рядом! Узнала и прискакала? Только ее сейчас и не хватает! Обрадовалась наверняка, что он тут один, вот и решила… скрасить одиночество! Ну, чертова девка!.. Но, во всяком случае, Зине знать об этом раньше времени никак нельзя…

И он сказал, что сейчас завезет ее в медпункт, а попозже позвонит, и они договорятся о дальнейшем. Так надо. А Зина и не стала возражать, у нее в медпункте, поди, очередь уже. Народ-то знает, что она ездила в Замотаевку, к врачам.

Расстались они почти официально. Выскочив из машины, на глазах у нескольких баб, ожидающих у нее приема, Зина поблагодарила водителя, будто не была с ним и знакома, и он, кивнув ей, укатил.

И снова, как и в первый раз при входе в жилище, оставленное хозяйкой, видно, навсегда уже, он почувствовал, что дом продолжал «дышать» своими характерными запахами чабреца и полыни. Но теперь Александра Борисовича охватило и непонятное чувство легкой тревоги. Оставалось одно из двух: либо поверить своей интуиции, либо наплевать на нее. Но «наплевательства» Турецкий предпочитал избегать. Опыт предостерегал.

Из трех ночей, проведенных им в станице, до отъезда в Астрахань, лишь одну он ночевал здесь, в доме, – первую. Вместе с Зиной, естественно, а потом, уступая ее просьбе, тайно перебрался к ней. Она посчитала, что приходить в дом, где отсутствует хозяйка, а проживает чужой человек, – отличный повод для станичных сплетен, а она и так в центре внимания – в силу своей профессии. У нее же в медпункте чуть ли не клуб станичный, где бабы, дожидаясь приема у медсестры, обмениваются слухами и новостями. И стать в их глазах предметом обсуждения и, естественно, осуждения, было бы для нее смерти подобно.

Обойдя весь дом, где, казалось, никого без него не было и никто здесь ничего не трогал, Турецкий вдруг обнаружил изменения. Причем неприятные. Заглянув в шкаф, где висел его спортивный костюм, он такового там не обнаружил. Стал вспоминать, не положил ли где-нибудь в другом месте? Нет, повесил в шкафу. Тогда где ж он? Весь дом обошел заново, приглядываясь уже внимательнее.

И Алевтиной здесь тоже не пахло – в прямом смысле. Ее духи он мог бы отличить сразу, у девушки достаточно устойчивые вкусы. Вот в отношении его самого, например. Вбила себе в голову, что не может жить без Санечки, и пользуется теперь каждой возможностью, чтобы «погасить» свой незамужний пожар. А у нее, видите ли, все время «пылает»! Ненормальная. Но костюм его ей не понадобился бы, уж это точно. Хотя кто знает, что она могла придумать…

Александр Борисович дрогнувшей рукой вызвал Москву, «Глорию». Если Алька «выкинула номер», ей крепко достанется! Но… она сама ответила на вызов, значит, сидела в агентстве. Она обрадовалась и затараторила обо всех последних новостях. С облегченным сердцем он остановил «поток сознания», предупредив, что чуть позже специально позвонит именно ей, чтобы подольше послушать божественный голос, по которому он так соскучился. От облегчения, что пропажа спортивного костюма дело не ее рук, Александр Борисович готов был пообещать Альке что угодно. Но это же обстоятельство указывало на то, что в доме побывал вор, куривший дорогие сигареты. И если «бычок», как подметила Зинка, действительно был в помаде, значит, сюда заходила женщина, которая и сперла костюм, – дорогой, между прочим, небось, знает ему цену. Вот же, еще в аэропорту, в день приезда, никто, ни Привалов, ни обе женщины, так и не оценили «настоящего Парижу». А эта оценила настолько, что не удержала своих шаловливых ручонок, сучка.

Турецкий пожалел, что он не оставил в доме ни одной «ловушки», чтобы теперь проверить их. В будущем нельзя забывать таких элементарных способов проверки. После этого он внимательно осмотрел и сумку, в которую наверняка тоже лазили, но там ничего, стоящего внимания, он и сам не оставил. Все необходимое, в том числе и технику, Александр Борисович захватил с собой в Астрахань, – на всякий случай, и оказался дважды прав, – она и здесь не пропала, и там помогла. Видеокамеру еще надо было бы из Москвы прихватить, но кто ж знал?

Вот обо всем этом и, в частности, о некоторых данных, полученных в результате первых его действий, он и решил сейчас поговорить со Славкой, поскольку они многое могли коренным образом изменить и в дальнейшем расследовании. А заодно неплохо бы поинтересоваться у Дуси, есть ли у нее какие-нибудь знакомые, которые могли сами проникнуть в дом в ее отсутствие? Или с помощью ключей? Ибо проводить сейчас криминалистическую экспертизу было делом «тухлым». Никто всерьез не примет факта проникновения в дом, оставшийся без хозяйки, когда здесь, похоже, и дверей-то не запирают. Разве что Зинка, походя, дверной крючок в своей комнате набросила, чтоб мать ненароком не заглянула да не увидела дочь свою в таком «разобранном» состоянии, которому позавидовал бы даже самый способный художник, работающий в жанре высокого эротического искусства.

– Ну-ка, Аленька, соедини меня с Вячеславом. Он – на месте?

– Да ты что?! Дома он, гнездо устраивает! Ну, дает, скажу тебе!..

– В каком смысле?

– Так я ж здесь одна. Ну, с Максом. Другие помогают на Енисейской. Там с мебелью «напряженка» у них. И с перестановками. Что-то не вмещается, или не туда вмещается, в общем, все советуют. Это – будто Кремль реставрируют, помнишь, как носились? А дел у нас никаких тоже нет. Мертвый сезон, как ты говоришь… – Алевтина вздохнула – как зевнула. – Вот бы ты приехал, мы бы с тобой, а?.. Долго еще? – в голосе послышались капризные нотки.

«Нет, – подумал Турецкий, – если сейчас еще и об Альке думать, это уже – чересчур!»

– Думаю, скоро, Аленька. А Славка, значит, сейчас дома? Отлично, я перезвоню ему. Обнимаю, и еще… это… Ну, ты знаешь, о чем я, – он расхохотался. И в ответ послышался звонкий, типичный Алькин смех, от которого так заводишься…

– Слушай, Санечка, а что скажешь, если я к тебе прискачу?

– С ума сошла? – тут же отреагировал он, не боясь обидеть девушку. – Алька, у меня же работа. Причем чем дальше, чувствую, тем будет сложнее и даже опаснее. Ты Славку расспроси, в него уже стреляли. Тут очень неприятные последствия могут оказаться: край дышит наркотиками, понимаешь?

– Так тебе же помощь нужна, а меня там никто не знает.

– Аленька, милая моя, здесь каждый человек на виду, не спрячешься. Мирная станица – четыре покойника в течение года, как тебе? И еще будут, я просто уверен. Такие плантации без боя не отдают. Причем командиры сидят на очень высоком уровне, в Москве связи имеют, – против таких ретивых, как мы со Славкой. Так что даже не думай. Вот вернусь, отомщу тебе за все твои страдания… – Он рассмеялся.

– Заметь, не я первая это сказала! – с восторгом процитировала она одного симпатичного героя кино. – Только это, пожалуй, тебя и оправдывает.

На том они и закончили телефонный разговор. А Славка встретил озабоченным вопросом:

– Саня, у тебя очень срочно? – спросил с таким нетерпением, что у Турецкого вообще пропала охота продолжать разговор.

– Очень, Вячеслав Иванович, но боюсь, что вам не до меня. Скажите, когда я смогу поговорить о деле с директором агентства «Глория»? И я перезвоню…

– Ты чего, спятил? – изумился Грязнов.

Повисла напряженная пауза. Турецкий дал возможность Славке немного сосредоточиться и, наконец, более мягким тоном пояснил:

– К сожалению, вынужден оторвать тебя от дел государственных. У меня здесь постоянно так и получается, что я все время отрываю сильно занятых людей именно от их государственных забот. Так вот, господин генеральный директор, если вы желаете, чтобы расследование продолжалось, вам придется оторваться для очень серьезного разговора. И не торопиться с выводами, которые могут вас крепко, извините, шокировать, – другого слова не подберу, пожалуй. А теперь думайте, есть ли у вас время. Я бы с гораздо большей охотой возвратился сейчас в Москву.

– Саня, что за пессимизм? Говори, я внимательно слушаю.

– Тогда удались куда-нибудь, чтобы никто не слышал твоих ответов мне.

– Что… так скверно? – осторожно спросил Грязнов.

– Боюсь, что намного хуже, чем ты себе в настоящее время представляешь, друг мой «сердешный».

– Хорошо, сейчас я выйду на лестницу… – И Турецкий услышал, как он обратился к коллегам: – Ребятки, давайте сделаем небольшую паузу. Это – Саня. Дусенька, угости чайком… И этого, тоже… – И после паузы продолжил: – Ты не представляешь, что тут творится! Я уж и сам не рад, честное слово… Ну, давай, расстраивай дальше. Что там случилось?

– Дай слово, что ты не станешь рубить мебель на дрова и устраивать разборки, а выслушаешь до конца и хотя бы попытаешься проанализировать ситуацию вместе со мной.

– Саня, какого черта?..

– Слово!

– Хорошо, даю. Не томи.

– Ну, слушай меня внимательно…

И Александр Борисович, опуская некоторые ненужные подробности, поведал другу о том, чем он занимался в течение последних трех дней, опустив, естественно, подробности общения с женщинами. Только – о конкретном деле. Не забыл и об окурке с помадой в помойном ведре.

Грязнов слушал молча, даже не сопел, как бывало обычно, когда он вставал перед трудно разрешимой проблемой. Только один раз перебил просьбой, когда Турецкий «живописал» диалог генерала Привалова с его любовницей, дочерью следователя по делу Калужкина о том, зачем ему нужна Москва. А также о перспективах заграничной жизни в доме, который будет ими куплен на средства, сосредоточенные в Цюрихском банке.

– Прости, Сань, – почему-то осевшим голосом спросил он, – откуда ты мог это слышать? Ведь это же… – у него не нашлось слов для продолжения.

– Из шкафа, Славка.

– Как?! – очевидно, Грязнов онемел после своего восклицания.

– Из обычного шкафа. Ну, платяного. Где у приличных людей, вроде тебя, костюмы висят, кители там и прочее. Очень удобно, между прочим, хорошо слышно, знаешь ли, Вячеслав…

– А как ты там оказался? – тихо и очень осторожно спросил Грязнов.

– А я разве не сказал? – спокойно переспросил Турецкий. – Так невеста этого генерала меня и спрятала, когда тот явился к ней домой без ее разрешения и с твердым намерением совершить то же самое, что я уже совершал с дамой его сердца неоднократно. Видишь, какой он, в сущности, сукин сын?!

В телефонной трубке послышались звуки, которые бывают, когда в старом унитазе спускают воду: бурление, клокотание и дикий рев водопада. А потом стон. Это Славкина реакция оказалась таковой. И Александр Борисович не без труда представил себе, что сейчас происходит на лестничной площадке «генеральского дома» на Енисейской улице в Бабушкинском районе столицы.

Стон боли перешел в стон облегчения. И прорезался измученный голос генерального директора «Глории»:

– Санька, сам ты сукин сын! Ну, нельзя же так!.. Пожалей старика!..

– Ха, старик! Как когда-то написал один поэт, мой давний знакомый: «Деду в пледе бы дремать, он же – в ЗАГС, едрена мать!» Не понимаю, чего тебя не устраивает? Я же лично не приглашал генерала к исповеди! Да и батюшка из меня, сам знаешь, потому что мне было бы гораздо проще, да и приятнее, склонить прихожанку к греху, – тут мы всегда готовы, как юные пионеры… Не тебе, между прочим, сомневаться.

– Да уж… – вроде бы даже всплакнул Грязнов.

– Видишь, тебе и объяснять ничего не надо. И в шкафу я оказался не по собственной инициативе, а исключительно из ее, очень мудрых, к слову сказать, соображений. Она же и устроила ему экзамен, зная, что я все слышу. Но ты сам теперь понимаешь, чем она рисковала ради… ну, скажем, во имя установления истины, которая ей самой особо-то, как мне показалось, по боку, то есть совсем не нужна была. Другими словами, я думаю, что она уже знала об этом. Но он, как прилежный ученик, подробно и с отменным, между прочим, вкусом, все это ей снова выложил. На блюдечке с голубой каемочкой. Как и положено в лучших домах Парижа, Конотопа и Астрахани. Полагая ошибочно, что повторение – всегда мать учения. А главное, при моем незримом присутствии в шкафу, в котором, как ты теперь понимаешь, я собирал улики. Но за свое легкое хамство после его ухода и моего возвращения из шкафа я едва не поплатился. Попытался схохмить и чуть было не получил жесткий «отлуп» от всей чувствительной души честной девушки. Но я, конечно же, сумел убедить ее, да и убедился сам, что Дуська твоя к этому «оборотню» не имеет решительно никакого отношения. Он ее использовал «втемную». А еще я той девушке ничего, правда, не обещал, но подразумевается само собой, что об этом моем альковном приключении не будет знать ни одна посторонняя душа, кроме твоей.

– Ты сомневаешься?

– Ни в коем случае. Потому что любая наша ошибка может ей стоить жизни. Я уже увидел и понял того генерала, милого товарища другого генерала, известного мне гораздо лучше. И, кстати, вопреки желанию твоего будущего родственника, я ухитрился вынудить его помочь мне «разрулить» те ситуации, которые он нарочно сам же и создал, чтобы проследить мои действия и помешать в расследовании. Он вообще, по моим представлениям, решил, что его дело в шляпе и со мной можно не церемониться. Ну, разве что стараться избегать открытых конфликтов, пока не дошло до известной нам свадьбы. А девушка та, которая дочка – хорошая, мне очень жаль, что она невольно впуталась в совершенно ненужную ей историю. Правда, мне кажется, что, вынудив своего кавалера признаться в его далеко идущих планах, она вдруг и сама трезво взглянула на возможную опасность дальнейшего развития событий в данном направлении. Во всяком случае, она выразила желание навестить меня в Ивановской, полагая, что таким образом доставит мне очередную порцию неслыханного наслаждения. И в чем-то она глубоко права. Но и этот, даже тайный, шаг чрезвычайно чреват для нее. И я постарался ее убедить, что может быть совершена роковая ошибка.

– Так что же делать-то предлагаешь?.. – Показалось, что в вопросе Грязнова прозвучали нотки растерянности. Плохо дело, не в его стиле.

– А вот послушай. У нас на Истре отдыхают ее отец с матерью. Они как бы, – обожаю этот оборот, ты знаешь, – догадываются о связи дочери с генералом. Но, может быть, относятся как к капризу взрослой женщины, не собирающейся разрушать чужую семью, а лишь получающую от этих отношений собственную толику наслаждений. Девочка с характером. Умеет и привечать красиво, и выгонять с треском. Так вот, было бы, думаю, очень неплохо аккуратно стимулировать ее разрыв с твоим родственником, чтобы на ней не отразились некоторые последствия их отношений. Это, Слава, в том случае, если у тебя возникнет неодолимое желание установления справедливости в обществе наших возможностей. Ну а если не возникнет, советую взять трубку после того, как я отключусь, позвонить ему и сообщить, что тебе стали нечаянно известны некоторые его планы. И ты их полностью и, главное, со всей душой разделяешь. После чего можешь предложить не возиться больше с Калужкиным, а отпустить его к собственной бабе и тем навсегда «закрыть вопрос». Очередной «висяк» никого беспокоить не будет, их уже и так три в наличии. Опасности этот пчеловод не представляет, а некая справедливость, исходящая именно, и в первую очередь, от твоего родственника, позволит генералу рассчитывать на то, что планам его действительно суждено сбыться. И ты ему в этом – первый помощник. Вот и вся недолга, как говаривали в старину. Делай свой выбор, Вячеслав Иванович. А я готов вернуться в лоно альма-конторы, чтобы продолжить доблестное служение истине. Нам же с тобой главное что? А чтоб Антона выпустили к его жене, он, бедолага, и так настрадался. И оплата за это расследование нам, кстати, не светит, так что и стараться особо нет причины. Извини за длинный монолог. Я думаю, и Леночка Усатова, и Лида Грибанова, чьи покойные мужья – на совести одного генерала, поймут нас с тобой. И Катька Нефедова – тоже, если ее Антон вернется. Ну а Зинка – само собой. Им же всем дурам станичным правда нужна. Уверенность, что Калужкин – не убийца. А кто истинный убийца, это уже, по-моему, никого здесь не волнует, время прошло. Твоими стараниями Грибанова с малолетними детишками получает пенсию за погибшего на посту кормильца. С вдовой Усатова – хуже, Танечке ее – двенадцать лет, но как-нибудь выкрутятся, огород есть. Вот мы и решили вопрос, Вячеслав Иванович, уважаемый. Ну, все, кончаю «базар». Теперь ваша очередь думать, вы – начальник, которого я уважаю. Телефонируйте, а я больше не отвлекаю… Да, и еще Алька очень просится прилететь, чтоб скрасить мне, так сказать… Вы там решите, может, нам с ней в самом деле немного отдохнуть? Не здесь, конечно, а где-нибудь в другом месте, пользуясь возможностями служебной командировки. Пока, Слава. Искрений привет Дусеньке, не расстраивай ее, иначе может получиться такое, чего ты себе никогда не простишь…

И Турецкий выключил аппарат. Пусть думает теперь Вячеслав Иванович. В конце концов, Александр Борисович предложил другу вполне щадящий вариант. И если генерал Привалов не дурак, – а так оно, видимо, и есть, – он может понять Славкин намек и спустить назревающие неприятности на тормозах. Потому что нет ничего неприятнее, чем сажать генералов. Очень неприятно. И хлопотно, да и «система» восстанет. И, возможно, даже шапки кое у кого посшибают, но вовсе не у тех, у кого надо бы. Это у инициаторов проверок полетят головные уборы вместе с теми предметами, на которые эти шапки надеваются…

А теперь можно и Зинке позвонить…

Но размышления его прервал телефонный звонок. Посмотрел – Грязнов. Чего это Славка забыл? Очень интересно… Кстати, чуть не забыл про покойную Дашку. Что там могут быть за родственники? Славка наверняка что-нибудь знает…

– Слушаю, Слава.

– Ты рано прервался. Что за манера, понимаешь, вываливать на человека информацию, а самому тут же «линять», разбирайся, мол! Тоже друг называется!

– Извини, я хотел дать тебе время, думал, ты не готов к принятию немедленного решения. Притом единственно верного. Поэтому советую не торопиться. И будь максимально аккуратен с Дусей.

– Да что ты привязался?! – взорвался Грязнов.

– А вот чтобы ты так остро не реагировал и не орал… на всю Ивановскую. Очень удачно, как видишь, у меня получилось… с Ивановской-то. Я тебе подсказал именно такое решение, потому что всякое иное поднимет такие волны дерьмовой мути, в которых мы можем захлебнуться все, вместе взятые. А так генерал, глядишь, и опомнится, и поймет, что дальше нельзя, край, баста. И кончать ему надо по-хорошему. Если он еще способен трезво оценивать свои возможности и перспективу. И его не задавили жадность и неимоверно раздувшееся самомнение. Но это уж вам с Дусей виднее. И учти, я говорю без всякой иронии, но и твердо оценивая ситуацию.

– Да это я уже понял… Слушай, Саня, я на минутку отвлекусь. Дело вот в чем. После той операции с братьями-чеченцами мы разговаривали с Лешкой. И он сказал мне, что для контроля ситуации в станице найдет человечка, который станет его глазами и ушами, так сказать. И в этой ситуации мне кажется, что таким «казачком» могла оказаться и родственница, как ты говоришь, покойной Дашки. Но у нее не было родственников, я сам слышал от нее признание, незадолго до ее страшной гибели. Эти ее «родственники» – не кто иные, как местные барыги из Саратова, Самары и Волгограда, к которым она ездила в качестве курьера. А, может, Лешка закинул в станицу такую «родственницу» из своих сотрудниц? И та, по его указанию, навестила тебя – проверить, посмотреть, что у тебя там, чем дышишь, кто бывает? И «треники» твои забрала исключительно с целью заставить тебя поволноваться? А так-то они никому не нужны. Кому захочется так уж примитивно «светиться»? Это ж с ходу провалить любую операцию. Что ж они здесь, все поголовно дураки, что ли?

– Хорошие «треники»! – воскликнул Турецкий. – Спроси у Ирки, сколько «евриков» она заплатила за этот костюм! Тебе плохо станет. Как было со мной. Это ж какой-то там… Ковалли, что ли? Она говорила, чуть ли не эксклюзив, сечешь, башка генеральская? Как я Ирке-то теперь скажу? Пусть твой Лешка компенсирует! Намекни ему, что я не сильно обижусь, если костюм случайно окажется в доме, да в таком месте, куда я его положил и тут же забыл куда. В нашем с тобой возрасте такие «оплошности» нередко случаются. А у меня, ты уже и сам чувствуешь, обнаружится вдруг повод поверить в то, что генерал верно оценил ситуацию и готов принять решение, которое устроит всех без исключения.

– Ну вот, а говоришь, будто не знаешь, что делать!

– Но это уже не моя прерогатива, Славка. Тут тебе все карты в руки. Звони, договаривайся, потом поставь меня в известность. И еще имей в виду, что в уголовном деле, если таковое возникнет, ты даже свидетелем выступить не сможешь, ибо являешься лицом, извини, кровно заинтересованным. Вот как ты уже обложен своим будущим родственничком! И я почти уверен, что он это отлично понимает и потому твой «легкий» намек воспримет правильно. Да и я, в конце-то концов, вовсе не намерен раскручивать дело этого оглоеда, пусть им другие занимаются, если захотят. А ты, как человек умный, а также мой большой старинный и преданный друг, который хорошо знает характер Турецкого и его решительность в некоторых ненормативных, скажем так, ситуациях, можешь не просто намекнуть ему, а откровенно дать понять, что абсолютно уверен во мне. И твердо знаешь, что я не совершу необдуманных поступков. Не посоветовавшись, в любом случае, предварительно с тобой. Так что ему и опасаться, в общем-то, не придется. Даже негромкий и худой мир между нами с ним лучше любой громкой ссоры. Потому что за ним – всего лишь министерство, да и то далеко не полностью, а за мной – помимо Генеральной прокуратуры, еще и вся широкая пресса, которой только дай подходящий повод рассказать, что таится под генеральскими погонами, какая сука. Но про девочку, у которой я пребывал в шкафу, ты, Славка, смотри, – ни-ни, ни словом, ни намеком! Иначе никакие чувства не помогут.

– Ладно, быть посему… Ах, как расстроил ты меня!..

«Расстроился он, видите ли! – мысленно воскликнул Турецкий. – А, между прочим, это мой-то костюмчик – ту-ту!.. Значит, сюда могла забраться ментярская агентесса? Интересно, как она выглядит, если свободно курит и разбрасывает в местах своего тайного посещения дорогие сигаретки?.. И ворует чужую одежку?.. А не проверить ли нам, Александр Борисович, на кого опирается господин бравый генерал-любовник?.. Может, и нам на то же самое опереться? Или лучше, как иногда говорят, облокотиться?.. Нет, костюмчик-то жалко, хороший был костюмчик…»

Глава пятая

Признания

Она хорошо сознавала свои женские недостатки и не собиралась поддаваться каким-то иллюзиям. Это сразу понял Александр Борисович, едва переступил порог дома покойной Дарьи и увидел сидящую у стола с чашкой чая женщину. Он постучал в приоткрытую дверь и вежливым тоном, но достаточно громко, спросил:

– Настя, ты дома?

Последовала пауза, будто женщина забыла свое имя и теперь вспоминала, кто это – Настя. Наконец, ответила низким голосом и почему-то на «ты»:

– Заходи! Не заперто.

Есть низкие женские голоса приятные, даже возбуждающие, вот как у той же Людки, когда она вдруг, посреди ночи, начала рассказывать о своих ощущениях, – так и рвались душа и тело немедленно усилить их. Но у женщины средних лет, серенькой в самом банальном смысле этого слова, голос был, как у бубнящего нетрезвого мужика – с заунывными, противными интонациями. Показалось, что она и в самом деле была «под банкой», может, еще вчерашней. И вряд ли пьянка ее была связана с какими-нибудь любовными приключениями, причина ее, скорее всего, от полного отсутствия оных. Лично он, Александр Борисович, и носом не повел бы в ее сторону. Некрасивая – это ладно, иногда и врожденное обаяние в сложных ситуациях выручает. Но на этом «топорном» лице и обаянием тоже не пахло. Рука, державшая чашку, чуть подрагивала, и женщина осторожно поставила чашку на стол. Именно на стол, а не на блюдце, которое находилось рядом. Могла промахнуться, понял Турецкий и улыбнулся. Но встретил ее суровый взгляд. Шутя, отмахнулся:

– Не бери в голову… – «Раз она – на «ты», не станем и мы церемониться». – Знакомые дела. У самого головка, бывает, прилечь требует. Ты, что ль, Настя будешь?

И снова последовала озадаченная пауза, пока женщина рассматривала его с откровенным недоверием, даже неприязнью.

– Я тебя, Настя, сильно задерживать не стану, один небольшой вопросец, можно? – Он изобразил максимально дружелюбную ухмылку.

– А ты кто? – она нахмурилась.

«Нет, генерал, – подумал Турецкий, – надо быть либо полным идиотом, либо слишком самоуверенным… тоже дураком, чтобы вообще поручать какие-нибудь серьезные дела таким вот «специалисткам».

– А я – сосед твой, тоже приезжий, как и ты. Неподалеку тут остановился. В доме у сестрицы твоего генерала.

– Какого генерала? – слишком быстро отреагировала она и тем выдала себя, что называется, с головой. – Не знаю никакого генерала.

– Настя, – Турецкий проницательно заглянул ей в глаза, которые слегка метнулись, – ты еще маленькой девочкой была, когда я сам себе агентуру готовил, не надо мне – «ля-ля»… Не хочешь, не отвечай, я тебя, сама понимаешь, насиловать за это не стану. И пытать – тоже. – Он засмеялся, но снова отметил настороженный ее взгляд. – Объясни мне, пожалуйста, на кой хрен тебе мой костюмчик понадобился? Он же тебе велик! И потом, это уже мой профессиональный совет: куришь – фиг с тобой, но окурки в доме, где ты проводишь обыск, оставлять после себя нельзя ни в коем случае. Вот эти, – он показал на пачку сигарет и пепельницу, в которой лежала пара окурков, испачканных губной помадой.

– Я… н-ничего не знаю… – Она выдавила из себя это слишком умное «признание» с большим трудом, – видно было «невооруженным взглядом».

– Конечно, не знаешь, – Турецкий ухмыльнулся. – Это тебя кто-то очень хитрый хочет подставить, верно говорю? Намазал твой окурок твоей же губной помадой и мне в помойное ведро подбросил. А я, мол, обязательно узнаю, кто такие сигареты курит, и сразу тебя в воровстве заподозрю, ведь так? И любая криминалистическая экспертиза подтвердит, что в доме у меня была именно ты. Как потом попробуешь отвертеться перед генералом, если он велел тебе сидеть в станице тихо, как мышь, и не высовываться? Он сам же об этом моему другу и рассказывал, когда тот, еще в начале этого лета, отдыхал здесь, в Ивановской, в доме его сестры, ну, где ты была, куда заходила без спросу. И где сейчас я временно проживаю. Значит, получается, что не только я, но уже и ты кому-то здесь здорово мешаешь? Угадал?

И она машинально кивнула. Но сразу же опомнилась и отрицательно замотала головой.

– Нигде я не была!

– Хочешь, чтобы я тебе тот окурок предъявил? И сравнил с этими? Так опять не в твою пользу получится.

– Не знаю я ничего, никаких окурков не знаю! – на ее лице «образовалась» гневная, «кирпичная» маска.

– Ну, не знаешь, и не надо, значит, я ошибся. Так и скажу твоему генералу. Мол, Алексей Кириллыч, я, было, грешил на твою сексотку, на Анастасию, а оказалось, что ее кто-то «пасет» и решил подставить. Интересно, кому это потребовалось? Может, ты мне подскажешь, Настенька?.. – совсем добрым голосом спросил он. – Да, и кстати еще. У Дарьи, ну, бывшей хозяйки этого дома, никаких родственниц нету. И не было. Одна она, из-под пенька вылезла, а тут ее братья-чеченцы и зарезали. От уха до уха. Это у них там, у себя, порядок такой – расправляться с неверными и предателями. Режут, как баранов. А с ней они так поступили потому, что она моему другу, ну, который был здесь, про них рассказала, выдала их с потрохами. Это когда младшего, Саида Хасмагомедова, астраханский спецназ тут брал. А Ахмет успел сбежать. С двумя своими подельниками, тоже чеченцами, объявленными в федеральный розыск как уголовные преступники. Вот какая веселая картинка вырисовывается! Слушай-ка, Настя, а что, может, кто-то из них сюда вернулся?! – вдруг «сообразил» Турецкий.

Женщина молча смотрела на него, а на лбу у нее выступили бисеринки пота. Тяжело соображать после «вчерашнего».

– Тебе, знаешь, чего сейчас надо? – участливо спросил Турецкий. – Стаканчик хорошего самогончика. Угостить? У меня есть немного, от Дусеньки, Лешкиной сестры осталось, как раз тебе головку поправить. Пойдем сходим, или сюда тебе принести? Жалко ж смотреть, как хороший человек мучается… Что ж я, нелюдь какой? Сам в таком положении ни разу не бывал, что ли? Не бойся ты, я тебе зла не сделаю. И генералу ничего не скажу, так уж и быть. Но только тогда уж давай и ты…

Его оборвала неизвестная мелодия мобильного телефона. Тот лежал в кармане кофты, которая мешком висела на Насте. Неверным движением она достала трубку, включила и поднесла к уху. Потом коротко и будто с испугом взглянула на Турецкого и, бормоча, ответила, что у нее – люди и она сама перезвонит через пять минут. Ну, десять, не позже.

Александр Борисович понимающе подмигнул ей и приложил указательный палец к своим губам. Он уже понял, кто звонит. А она смотрела на него так, словно он специально задался целью сделать ей подлость. Как на это реагировать, Настя не знала, но явно все было настроено против нее.

– Через пяток минут и перезвонишь ему, не волнуйся. Лучше давай дойдем до меня, ты примешь стаканчик на душу, и сразу полегчает. Тогда и разговор с начальством песней покажется. Пойдем! – Он поднялся.

И она нерешительно поднялась, кофту одернула на худых своих бедрах. Черт-те что, а не женщина! Ну, куда таких в агентессы-то? Кто ж ей свою сокровенную тайну-то приоткроет? Нет таких сумасшедших. А что, может, и случаются мужики, которые способны пожалеть такую вот бабу? Нет, вряд ли. Это все – не от хорошей провинциальной жизни.

К дому Дуси они пробрались через два двора, огородами «на задах», где ограда, заросшая бурьяном и крапивой, едва держалась, что называется, «на соплях», а потом проулком вышли на главную улицу наискосок от дома Евдокии Мамонтовой. Больше всего сейчас не хотелось Турецкому, чтобы им нечаянно встретилась Зина либо кто-то из женщин, с которыми уже был знаком московский сыщик. Но никого на улице не было. Накатывала дневная жара, и народ, не занятый на воде или на огородах, предпочитал отсиживаться в прохладных избах.

Турецкий знал уже, где у Дуси хранится «горючее», откинул коврик на полу на кухне, поднял люк и спустился в неглубокий погреб, а появился он с бутылью в руках, где было еще немало «драгоценной влаги».

– Видишь? – торжественно спросил у Насти. – И запомни: от человеколюбия еще никто не умирал. Бери в буфете стаканы, тебе – полный, а мне – до четвертушки, а то вдруг куда ехать придется? Тут «ментовка» непредсказуемая. – Он разлил самогон, достал из холодильника разрезанный арбуз и подвинул на тарелке к Насте. – Давай, поправляй здоровье. И звони своему шефу, а то он, небось, волнуется, что у тебя за народ такой, да?

И снова женщина машинально кивнула, но поморщилась и… махнула полный стакан. Вот это да! Но, надо заметить, что и качество самогона было выше всяких похвал. Этот акт был той самой необходимой точкой отсчета в разговоре с Настей, которой ей так не хватало, иначе с чего бы это она день начинала с чашки холодного чая? Только от недостатка средств, которых у любого агента никогда не бывает в достатке, всегда – в обрез. И этот провинциальный случай был тоже типичным – попробуй тут шикани, когда даже «паленая» денег стоит!..

Настя быстро пришла в себя, движения стали увереннее. Достала телефонную трубку и вызвала абонента.

– Алексей Кириллович, я… – она осеклась и метнула взгляд на Турецкого, но он лишь отмахнулся: мол, не переживай, и снова приложил палец к губам. – Да, сейчас одна… – Она опять выразительно уставилась на Турецкого, и он ей поощрительно подмигнул. – Нет, не знаю, честное слово. Да, заходила, но не… – и снова слушала нотацию. – У меня нет… Не знаю… А может?.. – в ее взгляде была растерянность. – Ну… эти? Соседи? Да, есть… Ладно… Извините, слушаюсь. Есть, поговорить. Всего хорошего, А-а-а… – очевидно, хотела сказать: «Алексей Кириллович», но «проглотила» язык под взглядом Турецкого.

С тяжелым вздохом отключила телефон и небрежно кинула его на стол. С тоской посмотрела на хозяина бутыли, а потом – просительно – на саму бутыль. И он понял эту молчаливую мольбу: взял стеклянную посудину и налил ей снова – почти до краев.

– Не много будет, а, Настя?

– Ой… – она слабо махнула рукой, посмотрела на него. – А сам? За компанию, что ли? Или… брезгуешь?

– Глупая ты, Настя. А вдруг ехать? Ты хочешь меня под монастырь, да?

– Да куда тебе ехать? Уже приехал… Давай, за твое… хороший ты, наверно, человек… Все хорошие, одна я плохая, чтоб им всем… – И она снова «махнула не глядя».

Ну вот, пора и поговорить.

– Так на кой вам мой костюм-то?

– Вот как перед Богом… – она прижала ладонь к впалой груди подростка, а ведь ей было наверняка хорошо за тридцать. Интересно, на чем ее сумел «взять» Привалов? – Не брала я твоего спортивного костюма…

– Я ж не говорил, что он – спортивный, – ухмыльнулся Турецкий, – откуда узнала?

– Говорил – не говорил, какая разница? Вон кто сказал… А я только видела его, обратила внимание – качественный, но не брала, мне он никак не нужен. Кто-то другой… наверно.

– Но ты-то ведь знаешь кто? Или догадываешься?..

– А ты и сам почти угадал. Это тебе надо вон туда, – она кивнула за окно, – в крайний дом с той стороны наведаться. Где забор железный. Я думаю, там он кому-нибудь приглянулся.

– Это чеченцам, что ли? – небрежно кинул он, и глаза у нее округлились, будто он произнес нечто запретное.

Значит, так оно и есть, вернулись разбойники. Славка как раз перед отъездом Турецкого сюда предупреждал его. Ведь нигде нет у них места надежнее, чем в доме Дадаевых, у которых, как теперь уже было видно, не имеется с чеченцами никаких неразрешимых проблем и противоречий. А вот с генералом они у них есть. Или еще будут, если ситуация в дальнейшем сложится так, как предполагает Грязнов. Ему виднее, он ими занимался уже.

Но сейчас важнее было знать другое. Настя, прибывшая от Привалова, должна была, по идее, «осуществлять контроль» в станице на случай появления бандитов. Но получается странным образом – наоборот: не от бандитов-чеченцев защищает, а, скорее всего, прикрывает их. «Интересная» политика… А, может, в ней-то и есть весь смысл происходящего? Этот вопрос надо бы обдумать.

Настя словно ждала его вопросов. И посматривала на бутыль. Эге, голубушка, да ты – наш человек, живой, не железный. Ладно, сказано ведь: не отринь руки просящего, и тебе воздастся. А что, может, Настя постарается, и костюмчик вернут? Нет, вряд ли. Но хоть одно уже известно.

Значит, Славка переговорил с Алексеем, и тот «воспринял» тему и тут же распорядился. Правда, по-своему. Мол, он к этому делу отношения не имеет, но попробует, а не получится, так он ни при чем. Детские «пряталки»: раз, два, три, четыре, пять, – я иду искать, а кто не спрятался, я не виноват…

– Вернулись они, да? – словно бы между прочим спросил Турецкий, наливая ей третий стакан, и кивнул за окно, в сторону соседей, и она ответила несколькими молчаливыми кивками. Но на этот раз выпила уже в два приема, не торопясь, даже с определенным достоинством. А выпив, тяжелым взглядом окинула Александра Борисовича, помолчала немного, вытянув губы в раздумье, и негромко произнесла:

– Ты поберегись, милок. Мой тебе дружеский совет, – и, взяв скибку арбуза, впилась в нее со всхлипом и аппетитным хрустом совсем молодыми зубами.

– Спасибо, – просто ответил Турецкий, понимая, что костюмчика ему больше не видать, не пойдет она искать его, нет у нее охоты встречаться с беглыми чеченцами.

Но вот теперь возникла другая проблема: эти бандиты находятся в розыске, однако при этом ничего не боятся, значит, у них «железная крыша». И кому сообщать? Привалову? Так он же первый и узнал об этом. И должен принять немедленные меры. Свой спецназ вызывать. Как делал это для Славки… Но тогда он делал потому, что именно Грязнов и был его целью, Грязнов – как муж Дуси. А теперь в Москве все на мази, и стараться больше не надо. Из-за Турецкого не станет генерал копья ломать. Что ж, значит, не дошло до него.

И Вячеслав не звонит… И эта сидит, сопит, шпионка фигова… Отдать ей, что ли, бутылку? Так ведь, пока всю не высосет, не остановится. А может, и не стоит останавливать? Да, в конце концов, гори тут все синим пламенем!

Даже и в дурном сне не мог предположить Турецкий, во что выльется его неожиданное прозрение…

Алексею Кирилловичу Привалову было отчего волноваться. Позавчера – одно, вчера – другое, сегодня – мать их! – третье! И повсюду торчит нос этого проклятого Турецкого! Да что ж он, такой неуязвимый, что ли? Или собственная служба совсем уже разучилась мышей ловить?!

То он, понимаешь, по станице шарит, какой-то новый компромат собирает! То подавай ему документы следствия! То он подбирается к Людке, и та готова уже распластаться перед этим наглецом, а с ним, со своим, так сказать, ведет себя как последняя сучка! А теперь еще и Вячеслав снова влезает в дело, которое, слава богу, обошлось без его участия… Дался им всем этот проклятый пчеловод!..

А вот интересно, откуда этим москвичам известны подробные детали того, самого первого обвинительного заключения, большая часть из которых была снята в апелляционной судебной инстанции? Эти чертовы тетки-станичницы разнесли, что ли?

Нет, вспомнил-таки генерал, что сам же и совершил мелкую ошибку, потянувшую за собой целую цепочку следственных проколов, когда поручил своему же оперу из службы собственной безопасности Володьке Климушкину ознакомиться с материалами расследований по тем уголовным делам и подробно проинформировать о них Грязнова. Ну, конечно, эйфория виновата! Едва увидел, как заблестели глаза у немолодых уже любовников, уверил себя, что партия сыграна в его пользу. Поторопился. И что вышло? Казалось бы, Дуська – в Москве, Грязнов – на крючке, радуйся! А перспективы – по-прежнему никакой. И – все этот Турецкий, чтоб ему!..

Но самое неприятное, что Людка словно остервенела! Впервые с ней такое, чтоб фактически выгнала из дома, даже не дав ему возможности, ну, хоть как-то смягчить ее необузданный и, главное, совершенно беспричинный гнев… Нет, что-то вокруг творится не то. Неужто и тут влез этот Турецкий?!

Мелькнула нечеткая мысль, которая стала понемногу оформляться в уже серьезное подозрение. И это дело требовалось срочно проверить, «треба разжуваты», что называется. А как? Да очень просто! Только ж та дура мямлит что-то, видно, сошла-таки с колеи и – в разнос, как уже случалось с ней. А что поделаешь, ну, такая она, но ведь и работать же умеет… при всех своих… недостатках…

Привалов сам теперь вызвал Скоркину.

– Слышь, Анастасия, ты чего там, «забурилась» опять? Все прошлое забыла? Напомнить? Я могу! – генеральский голос «залязгал», будто сцепками вагонов – вот, какой металл тяжелый!

– Да нет, – вяло отозвалась Настя. – Просто ночь не спала, голова болела. Сейчас – в норме. Извините, Алексей Кириллович.

– Кто у тебя был-то?

– Соседки заходили, страсти всякие рассказывали. Помнят они, чего «эти», ну, соседи, с Дашкой наделали… Не могу я с ними контачить, Алексей Кириллович, хоть увольняйте. Это ж не люди!

– Ну, ты еще будешь рассуждать мне! Не твоя забота, знай свое дело и помалкивай в тряпочку! – «Совсем уже распоясались! – подумал генерал. – Этого не хочу! Того не буду! Гнать их всех!.. Гнать-то гнать, да с кем останешься?..». – Я вот чего спрашиваю. Ты когда видела Турецкого в последний раз?

– Сегодня… – она хмыкнула. – Если вы говорите, что в последний раз…

– Да я не про то, дура! Когда он в станице появился, знаешь? Я ж тебе велел следить за ним!

– Я и следила… Может, и вчера приехал, только поздно, наверное. Я ж не могу весь день на ваш дом пялиться! И так уже бабы глядят с подозрением. Мол, не было у Дашки вашей никаких родственников, она «дурью» промышляла. И все пытаются выяснить, по какой я линии – материнской или отцовской? Тут у них все про всех известно. А я действительно, как дура последняя…

– Ладно, – грубо прервал ее Привалов, – где ты его видела?

– Так он сам и пришел.

– Как?! – генерал, казалось, онемел.

– Постучал, открыл дверь и вошел. Знаете, зачем пришел?

– Ну! Не тяни!

– А меня эти ваши, соседи, подставили. Вы им, что ль, велели?

– Как подставили? – «не понял» Привалов, снизив накал возмущения.

– А очень просто. Они ему мой окурок подкинули. И костюм забрали спортивный. А в вашей станице, оказывается, я одна «Кэмэл» курю. Он зашел, пачку увидел и окурок в пепельнице. Уж извините, Алексей Кириллович, – язвительно сказала она, – предупреждать надо, когда провокации готовите. Он и увидел. И все сообразил. Зачем, спрашивает, в помойное ведро свои окурки кидаешь? Прокол в оперативной работе! И костюмчик, говорит, тебе мой велик, так где костюмчик? Чего мне врать-то? Ну, я и созналась, что заходила. Раз уж он все равно вычислил. А про костюм какой-то я и не знала, может, вор залез, говорю. Хороший, что ли? А он отвечает: дорогой. И вот еще чего сказал: «Твоему генералу такого не достать. Эксклюзив, говорит! Жена из Парижа привезла, прямо от Ковалли, что ли?» А я и не знаю, кто это такой. Вот так получается с этими вашими… Чего отвечать, когда снова спросит? Откуда ему стало известно, что вы меня прислали?

– Много будешь знать, скоро состаришься… Раз известно, значит, знает…

Генерал вспомнил, что сам же после операции в Ивановской и намекнул Грязнову, что в станице будет «его человек», ну, должна ж быть хоть какая-то «отмазка»! Чтоб не доставали… Но это – чепуха, мелочь, не стоящая внимания.

– Точно вчера не видела?

– Не видела – это точно, а когда приехал, не знаю. Вечером еще машины не было. Может, ночью… Но вы мне объясните, если можно, Алексей Кириллович, зачем вы меня подставили? Цель какая? Так ведь и завалить запросто…

– Нарочно сделали! – резко ответил генерал. – Чтоб он «засветил» тебя. Что и произошло. Так мне было надо, и не лезь не в свое дело… А что стало про «этих» известно? И кому?

– Да бабы заговорили, что опять этих… «черных» видели. Мол, надо бы милицейскому начальству сообщить. Есть тут, говорят, один из Москвы, он всех в милиции знает, вот ему и сказать, чтоб из Астрахани снова бойцов прислали. Кончать пора, мол, с убийцами, которых кто-то пригрел. Я только повторяю, что сама слышала. Не понимаю, зачем это?

– Ладно, не понимаешь, и не надо. Без тебя разберутся. А ты, Анастасия, не суй свой нос, куда тебе не положено. Не забывай, что я ведь где взял тебя, туда же и отправить могу.

– А я уж и не знаю, где жить спокойнее: там, на зоне, или тут…

– Вот и узнаешь! – уже с откровенной угрозой почти рявкнул Привалов и отключил телефон.

«Странно, – размышлял Алексей Кириллович, – что Турецкий не звонит. Он же по каждому пустяку лез «на трубу». А тут такое дело, и молчит?.. Ну-ну, подождем, должен «прорезаться»… Раз уже бабы станичные обсуждают появление «черных», то и до Турецкого эта новость скоро дойдет… Вот тут и поиграем», – решил Привалов.

Не этот вопрос его сейчас беспокоил. В его голове уже созрела превосходная, с его точки зрения, комбинация. Она и все точки расставит, и от массы ненужных сложностей избавит. Одной, так сказать, оплеухой – двух зайцев сразу!

Другое тревожило. Откуда Вячеславу стало известно такое, в чем он, Привалов, даже самому себе признавался изредка, а не то чтобы чужим. Почему в одной из фраз мелькнуло слово «Цюрих»? Что за намек? Как же он сказал-то?.. Ах, вот: «Нашего брата никакие Цюрихи не спасают»… Явно же намекал на что-то. И еще фраза была, которая задела: «Москва нынче, Леша, с новым президентом разборчивой стала, прошлые связи иной раз больше компрометируют, чем помогают». Плохая фраза. Тоже намек, что далеко идущие расчеты строить рано. Или уже поздно… Да и Дуськиного влияния тоже что-то пока не чувствуется. Неужели все беседы с ней – впустую? Ох, эти бабы! Никому нельзя верить!.. А может, это сестрица успела трепануть? Но она-то откуда знает? Наверняка только от Марины, у которой язык вообще не из того места растет! Ну, да, пока тут, в Астрахани, жила, от бандитов спасаясь, почему ж не поговорить «по душам»? Но ведь тогда, значит, и Марине, – ох, и наградил же Господь супругой! – кто-то сказал? Неужели сам? В дурную какую-нибудь минуту?.. Совсем запутался генерал…

Вдруг припомнил, что только вчера сам же и говорил об этом треклятом Цюрихе Людмиле. А вдруг от нее? Но – как? Нет, Людка, конечно, вздорная девка, но не предательница. И потом, это ж не только его, еще и ее планы. Она на них рассчитывает, ей нужна другая жизнь. Настоящая жизнь, а не пыль прокурорского архива. Что ж она, сама себе враг?.. А если?..

Даже обожгло. Она ведь вчера весь день провела с Турецким! А тот – известный «ходок», еще Вячеслав говорил, что от него бабы без ума. Так, может, все-таки он? Его след?.. Кого спросить, его же самого? Или Людке учинить форменный допрос? И что это даст? Она же не сознается, если и сказала на самом деле. Но тогда уже – все. Отодрать ее во все корки и с тем проститься. Тогда и останется только надеяться на несчастный случай… Жесткая штука – жизнь…

А может, плюнуть на все? Этих людок при его-то капиталах можно будет каждый день менять. Послать все подальше, уехать в какую-нибудь Англию, откуда никого не выдают, купить себе… А такого добра, как людок всяких, везде навалом, не надо зацикливаться на одной. Да и она что-то в последнее время совсем уже несносной становится, всем недовольна, нос воротит, будто он уже окончательно форму потерял. Так нет же, сама недавно уверяла, что он ей, как говорится, в самый раз. Или врала? Никому сегодня нельзя верить!

«Но все-таки аккуратно, не заостряя внимания на этом москвиче, – решил Привалов, – допросить Людку надо. И популярно объяснить ей, что она, дура, сама себе яму роет. А не опомнится, – можно будет ей и хвост прижать… И чтоб про папашу своего даже и не заикалась, его тут еще не хватало, правдолюбца хренова… Спустили ему самовольство, активность его несанкционированную, вот пусть и говорит спасибо. И Бога своего благодарит. Вместе с прокурором. Нет, пора их всех на пенсию…»

Вот подумал так и усмехнулся. А какое ему-то, впрочем, до всего этого дело? Будто он собирается всю жизнь тут пыль астраханскую глотать? Да ту же Людку в удобную позу ставить? И уговаривать при этом не беситься, а честно отрабатывать бабье свое дело. За все то, что она получает теперь и на что рассчитывает в будущем. И она, и папаша ее вздорный…

Василий Игнатьевич Егоркин, худосочный, узкоплечий мужчина, очевидно, недавно переваливший свой полувек, был шокирован появлением Грязнова.

Вячеслав Иванович, разумеется, сразу заметил, что тот понял причину его посещения. Значит, «дело Калужкина» и самому следователю – правильнее сказать, старшему следователю по особо важным делам, то есть «важняку» – давно уже «плешь проело». Плешь у того была большая, и казался он скорее лысым, поскольку легкий венчик волос, «струившийся» по вискам и лбу, прической назвать совесть не позволяла. Этакий длинный, тощий и лысый мужик с висячим, как у птицы-марабу, носом. Окинул Грязнов коротким взглядом нелепую фигуру и сразу решил, что «порядочность», о которой говорил Привалов, здесь если и гнездилась, то очень глубоко, так что сразу и не разглядишь. Другими словами, он был типичным представителем «чинуш-неудачников», с нетерпением дожидающихся выхода на пенсию. И это будет тем единственным шагом, который и определит в конечном счете итог его хлопотной и усталой жизни. Обычно с такими людьми говорить не о чем, они неинтересны изначально. И еще, подумал Вячеслав Иванович с откровенной жалостью к своему предполагаемому собеседнику, подобными людьми командовать очень просто. Даже странно, что он дослужился до «важняка». А впрочем, чем черт ни шутит?..

Грязнов представился и коротко проинформировал Егоркина о цели своего посещения. И увидел, что и без того серое лицо следователя приобрело нездоровый, землистый цвет. Тема была откровенно неприятной для него. Причину тоже мог понять Грязнов: кому охота ворошить дело, в котором ты допустил грубые, непрофессиональные ошибки, причем вполне сознательно, притягивая, что называется, «за уши» необходимые для вынесения обвинительного приговора факты. И судьба человека, которого ты не оправдал лишь по той причине, что такое действие нанесло бы ущерб репутации куда более ответственного лица, явно теперь останется на твоей совести. Что ж, если совесть еще мучает человека, значит, далеко не все потеряно и выздоровление также может наступить после своевременного применения некоторых радикальных «лечебных» средств.

И Вячеслав Иванович сменил интонацию: где-то заменил свой напор сочувствием и пониманием, подводя следователя к выводу о том, что он был использован в чьей-то чужой игре. Об этом, собственно, он мог и не знать. Или знал, что хуже. Ведь в постоянной борьбе законности и целесообразности истина далеко не всегда способна одержать победу. Целесообразность – та же политика, и она, в свою очередь, диктуется складывающейся ситуацией. А вот ситуация в станице Ивановской сложилась такая, что нужно было срочно «закрыть вопрос», и в данном случае любые средства были хороши. Во избежание, вероятно, серьезнейших неприятностей, – для «высокого начальства» в первую очередь. Ну, и как следствие – для тех, кто нес ответственность за возможные действия, которые могли бы разрушить удобную тому начальству концепцию. А в таких условиях опять-таки есть только две позиции: либо законность, либо целесообразность. И в результате все возвратилось на круги своя, – к тому, с чего начали.

Это, примерно, как в известном спектакле Островского. Когда-то в молодости видел эту постановку во МХАТе Вячеслав, и великих актеров видел, а из всего веселого спектакля «Горячее сердце» ему очень запомнилось, как генерал с мужиками беседовал. Как, мол, вас судить прикажете? По закону или по совести? И велел чиновнику показать им, сколько в России законов. Тот и принес огромную груду книг. Ну, так как, мол, скажете? И мужики попросили судить уж лучше по совести. «Вот то-то, – вроде бы заметил генерал, – унеси законы…». Действительно, сплошная ведь актуальность!

Значит, в борьбе с законностью, то есть, по сути, с профессиональной совестью следователя, у Егоркина, надо понимать, победила целесообразность, подсказанная ему руководством прокуратуры. Иначе как трактовать нежелание Василия Игнатьевича разговаривать о том скверном деле?

Оставалась, правда, еще надежда на то, что произнесенное вслух имя генерала Привалова – в негативном ключе – сможет произвести на Василия Игнатьевича какое-то впечатление, что, в свою очередь, поспособствует установлению более-менее доверительных отношений. Если Егоркин не испугается возможных последствий, другими словами, если он еще способен называть себя мужиком…

– Ваш коллега, вы могли о нем слышать, Александр Борисович Турецкий, в данную минуту занимается выяснением обстоятельств, по которым, очевидно, вашими стараниями, Василий Игнатьевич, были сняты три обвинения с Калужкина. Но оставлено четвертое. Вот, собственно, о нем и речь, если позволите.

– А какое имеет значение, позволю я или нет? Наверняка ведь приехали, заручившись предварительными полномочиями или обязательствами неких верхних инстанций оказывать вам помощь при давлении на следователя. Разве не так? Впервые в жизни, думаете, такие вот «подходы»?

– Исключительно, чтобы успокоить вас, отвечаю: никаких обязательств и никакого давления не будет. Речь только о существе дела. Мы – люди давно уже не наивные и прекрасно понимаем, что если следствием не принимаются во внимание ни акты медицинских и криминалистических экспертиз, ни показания свидетелей, противоречащие выстроенной следствием версии, то тому должна быть очень важная причина. Можно догадаться и какая. И из этого факта «раскрутить» такое количество следственных и процессуальных нарушений, что кое-кому мало не покажется. Но сейчас я рассуждаю об этом чисто гипотетически. Александра Борисовича в настоящий момент интересует не вопрос: чьи конкретные интересы защитили следствие и суд, осудив непричастного к делу человека, а сам факт освобождения Калужкина и снятия с него инспирированного ему «липового» обвинения. Подождите немного, – Грязнов предостерегающе поднял ладонь, – я еще не закончил. Два слова, и вы наконец сможете выразить мне свое глубокое возмущение. И даже официальный протест, если пожелаете. Да я, честно говоря, и не сильно настаиваю, чтобы вы взяли на себя труд дослушать меня. В принципе это не мне, а вам необходимо. Знаете, почему?

– Ну?.. Почему? – выдавил из себя следователь.

– А потому что, доказав невиновность осужденного, и мы это обязательно сделаем, несмотря на категорическое нежелание ваших местных органов милиции, прокуратуры и суда, а также специально подобранного и грамотно обученного защитника, возвращаться к этому делу, мы невольно создадим вокруг вас, Василий Игнатьевич, в первую очередь крайне негативную атмосферу. Более того, начальство от вас немедленно открестится, сделав «крайним». И уже после этого вопрос о вашем профессионализме и вообще о вас будет раз и навсегда снят с повестки дня. А уж пресса постарается, – она обожает подобную «жареную» фактуру, – как можно шире «раскатать» ее в средствах массовой информации. И мы ей поможем. И не только в Астрахани, надеюсь, поскольку у нас есть возможность привлечь… Ну, скажем так, в силу достаточно близких в недавнем прошлом отношений, привлечь внимание Генеральной прокуратуры. Вам же наверняка известно, какое пристальное внимание уделяет наш президент правовым нормам? Он сам – юрист, а дело, между прочим, достаточно вопиющее. Великолепный прецедент для постановки и широкого обсуждения вопроса о крайне низком уровне проведения следственных действий.

Грязнов усмехнулся, заметив протестующий жест Егоркина, который даже встал со скамьи, на которой они сидели в парке оздоровительного комплекса. С немалым трудом Вячеслав Иванович уговорил следователя выйти из здания на территорию, чтобы обсудить проблему без посторонних. Еще и жена Егоркина не хотела отпускать мужа одного, боясь, вероятно, что его, как минимум, похитят. Выражение на лице ее было примерно такое: опасность грозит им тут со всех сторон. Вот как запугали «поборника установления истины»!

Егоркин, видел Грязнов, был действительно не в себе, так его, вероятно, «достали» и свои, а теперь еще и чужие. И тут Вячеслав Иванович решил, что пора вступить в дело дальнобойной артиллерии.

– Я хочу вам, Василий Игнатьевич, нарисовать одну небольшую картинку, а потом спросить у вас, в чем я окажусь неправ, разрешите?

Грязнов заговорил почти ласково, как с больным человеком, и Егоркин лишь сокрушенно вздохнул и почти обреченно махнул ладонью, вернувшись на скамью. Ничего, мол, с вами не поделаешь…

– Между прочим, в расследовании, как вам ни покажется странным, весьма существенную помощь нам оказала ваша дочь. Естественно, что ее имя не будет нигде фигурировать, можете быть в этом абсолютно уверены. Но она помогла нам раскрыть, мягко говоря, человеческую суть генерала Привалова, а также его ближайшие планы. А вот теперь имейте в виду: одно ваше лишнее слово, и ей будет грозить смертельная опасность. У меня имеются все основания так говорить, поверьте на слово, не проиграете, во всяком случае.

– Ее-то зачем?! – в отчаянье воскликнул Егоркин.

– А ее никто не заставлял, даже и не настаивали, не просили. Это ее собственная инициатива. Очевидно, как всякий честный человек… Можете ею гордиться, она выказала куда большую принципиальность, если это свойство характера может иметь различные степени. Полагаю, что уже сам этот факт вам о чем-то говорит, а потому настойчиво советую соблюдать крайнюю осторожность с теми, кто требовал от вас нужных результатов расследования. И в первую очередь – в отношении моего бывшего доброго друга Алексея Кирилловича, оказавшегося совсем не тем, за кого себя активно и профессионально выдавал. Увы, и я дал маху, грешен, хотя это – не утешение. Но я – на пенсии, а вам ведь еще далеко до нее? Так вот, к делу. У него скоро кое-что может взорваться под ногами. И он сам уже понимает, что вы крепко зарвались с этим бессловесным Калужкиным. Вы будете вынуждены освободить его, дезавуировав собственные выводы, если… Если ваши коллеги не попытаются убрать осужденного, как это обычно делается в подобных случаях в криминальной среде. Что скажете?

Егоркин помолчал, а потом безразлично пожал плечами. Ну и тип!

– Ну, а теперь я хотел бы услышать от вас самый простой ответ: кто настаивал больше всех на обвинении пчеловода? Привалов или Микитов? Хотя, в общем-то, это одно и то же, ибо они – и милиционер, и прокурор, – друзья-подельники, как выясняется. Прошу отметить, со слов Людмилы Васильевны. Понимаете, куда дело пойдет? Ну, так кто усердствовал больше остальных?

Егоркин задумался. Протестовать он уже больше не хотел. Значит, информация Грязнова не была для него новостью. Это – похвально, ему теперь есть за что бороться. Да, виноват, но ведь как давили! Чтоб потом набраться храбрости и – поименно…

И Вячеслав Иванович не ошибся. Но, наверное, больше всего на «воспаленную» совесть следователя подействовало упоминание имени его строптивой, но все равно горячо любимой дочери. Или Василий Игнатьевич понял, что в сложившейся, крайне неприятной для него ситуации единственная помощь может последовать лишь от этих, достаточно, как он уже заметил, известных даже здесь, в Истринском пансионате, «пенсионеров» из частного сыска с недавно еще громкими фамилиями. Ну, и оставшимися связями наверняка.

Впрочем, перечислять действующие лица поименно Грязнову не требовалось. Нужен был главный, от кого указания исходили. И на эту роль, как ни печально, «тянул» именно Алешка Привалов. Сообщению Сани Вячеслав почему-то поверил сразу, хотя оно и ударило достаточно больно. И не только по самолюбию. Получалось, что вовсе уже потерял нюх старый сыщик. Не разглядел в ближнем, и так можно было сказать, затаившегося врага, одного из тех, с кем всю жизнь боролся Грязнов, получая и оплеухи от начальства, и скупые слова признания его профессионализма. А у Сани Турецкого что, иначе было? Да то же самое, разве что в других размерах. Хотя как смотреть на вещи…

Собственно, и признания Егоркина, пожалуй, уже мало что изменили бы кардинальным образом. И кто давил на него больнее – областной прокурор Микитов или начальник ГУВД Привалов, – особого значения тоже не имело. Возможно, куда важнее могли бы стать условия, которые диктовались ему начальством. Баш на баш или как-то там еще? В свою очередь, они тоже, должно быть, обещали что-то Егоркину. Но тогда почему у него, по существу, четкого, а может, и честного исполнителя чужой воли, такое сумрачное лицо? Или «разменной монетой» в той ситуации оказалась именно дочь, из-за которой пожилой следователь и готов был подписаться под любым требованием руководства? Тут ведь все может быть…

Но самым тяжким испытанием Вячеслав Иванович посчитал для себя разговор с Дусей. Он еще не был готов к нему. Саня, конечно, настоящий друг и желает ему только добра, об ином и речи быть не может. Но ведь вольно или невольно Дуся оказалась задействованной, пусть и помимо своей воли, в тяжком грехе предательства. Иначе поведение Алексея Привалова расценивать сейчас было невозможно. Захотел, понимаешь, в рай въехать, причем нагло, почти в открытую, ничем не брезгуя и используя даже собственную сестру в качестве подсадной утки! Каким же мерзким гадом надо стать для этого!..

Всплывали в памяти детали бесед с Алексеем, разговоров во время случайных встреч и в Москве, и потом, во время отпуска, на Волге, где, казалось, гостеприимству генерала не было предела. Даже активное участие того в операции по задержанию бандита Саида вспоминалось. Но теперь, в свете новой информации, то, что представлялось логичным и единственно верным, обретало другой, почти зловещий смысл. Надо же быть таким иудой, чтобы любое слово, любое событие использовать в собственных целях! А цели-то сами? Деньги, деньги, наркота, сломанные судьбы людей, горе и беды… И над всем этим – будто зловещая тень, хищный силуэт главного астраханского милиционера. Неужели Евдокия знала об этом и молчала, работая на брата? Да и какой он там брат? Седьмая вода на киселе, одно слово, что родственники… Или генерал использовал женщину втемную, рассчитывая заработать крупные дивиденды от знакомств и связей мужа своей отдаленной сестры? Вот это, наверное, и есть самое верное объяснение. Но Дуся все равно должна ответить честно: было или нет?

Почему-то боялся поставить вопрос в такой плоскости Грязнов. Может, оттого, что и сам понял, что его попытка обзавестись семьей – последняя. Другой больше не будет. Слишком много было уже сделано в жизни ошибок подобного рода, чтобы повторять без конца одно и то же. Да вот и Саня уверяет, что женщина эта – чиста, как ребенок, и обмануть ее, обвести вокруг пальца, такому изощренному преступнику, как Привалов, ничего не стоит. Уверяет Саня, а верится все равно с трудом. Тяжкий труд взвалил на свои плечи Грязнов.

А Дуся еще ни о чем не догадывалась. Она вся жила одним только своим Славушкой. «Славушка то, Славушка это…» – и так без конца. И квартира после добротного евроремонта стала выглядеть, теперь уже и ее усилиями, словно игрушка. Душа буквально только что радовалась, глядя, как большой и яркой, цветастой бабочкой порхает по квартире Дуся, а теперь скорбит. И как трудно объяснить это милой и любимой женщине, которая души не чает в своем муже. Ну, конечно, в муже, в ком же еще?..

И Вячеслав Иванович решил не форсировать события, а тяжелый разговор отложить по крайней мере до ночи. Вот когда Дуся немного успокоится от бесконечных дневных забот, от энергичных перестановок во имя дальнейшего улучшения и без того улучшенного быта, а это может быть лишь ночью и в темноте, вот тогда и выложить перед ней все начистоту. Реакцию уже мог предчувствовать Грязнов и страшился ее, понимая, что психика Дусина может не выдержать, и женщина сорвется со всех тормозов. А тогда – судьба их обоих непредсказуема. Но говорить-то надо, такое не скрыть…

Вот и теперь, разговаривая с Егоркиным, Вячеслав Иванович постоянно думал о том, другом разговоре, который мог закончиться и для Дуси, да и для него самого моральной катастрофой. Ничего не боялся в жизни Грязнов, но сейчас откровенно надеялся на то, что хоть кто-то смог бы подсказать ему, как поступать дальше. К ребятам в «Глорию» поехать, что ли? А какой толк, если они уже все поголовно влюблены в Евдокию? И не завидуют ему, своему начальнику и «боссу», лишь по той причине, что этот брак, если он состоится, останется по большому счету первым и последним в его жизни. Какая тут зависть? Вот и Саня – о том же.

– Так вы можете мне ответить честно, Василий Игнатьевич?

– Я пытаюсь это сделать… Но очень боюсь за Людмилу. С ее непредсказуемостью… А ваш коллега, он что? Имел личный разговор, или это все – ваши домыслы?

– Личный, личный…

Грязнов сдержал ухмылку: одна позиция «в шкафу» чего стоит! Ох, Саня, нельзя его отпускать одного, обязательно набедокурит!..

– Собственно, я не открою секрета, если скажу, что «давил» прокурор, а вот подсказывал ему, несомненно, Привалов. Был эпизод… Меня вызвал к себе Арсен Гаврилович. Ну, «песочил» за то, что следствие затягивается. А тут ему позвонили по мобильному. Не по городскому, а именно по сотовому телефону. Микитов как-то странно поморщился, будто от зубной боли, скривил лицо, но, кинув взгляд на меня, – а я стоял, он даже сесть мне не предложил, – вмиг «исправил» выражение и резко кинул в трубку: «Да понял я, все прекрасно понял, Алексей, не морочь людям головы, они делают свое дело. Я же не лезу в твою епархию… В общем, договорились».

– И вы решили, что звонил Привалов? И почему звонок должен быть связан именно с вашим расследованием? Чем объясните?

– Да вот же сразу разговор и продолжился. Микитов кивнул на трубку и сказал: «Сами видите, Василий Игнатьевич, что тянуть дальше бесполезно. С нас же теперь не слезут. Все обожают указания давать, даже…» Он не назвал звонившего, но имя Алексей у нас в руководстве принадлежит одному Привалову. Вот и делайте свои выводы сами… А я больше ничем помочь не могу.

– Но почему же вы, Василий Игнатьевич, не обратили внимания на акты экспертиз? Почему не допросили в качестве свидетелей жен и соседей жертв? Я и сам слышал, и вот теперь Турецкий подтвердил слова женщин, что они хотели дать показания, а Полозков, милицейский дознаватель, просто отмахивался от них, действуя в соответствии со своими целями? Куда он вообще девался, этот дознаватель? Мы ведь его арестовали, к слову, по указанию того же Привалова.

– Я не знаю. Слышал, что его куда-то перевели. С понижением в должности. А вот акты экспертиз ко мне в руки попали, очевидно, уже отредактированными. Отсюда и несовпадения, о которых вы говорите. Но не я их редактировал, уж поверьте. И вина моя может заключаться в том, что я выполнил прямые указания областного прокурора, иначе меня бы выгнали без всяческих пособий. А у меня, извините, жена не работает и не блещет здоровьем, и дочь получает копейки – из милости. Сами знаете какой! И главное – чьей… – Последние слова Егоркин произнес зло и громко, после чего замолчал. Впрочем, и говорить уже было не о чем.

Но, прощаясь перед уходом, Вячеслав Иванович напомнил Василию Игнатьевичу о том, какая опасность грозит его дочери, а также и о том, что, вполне возможно, если удастся привлечь к делу Калужкина внимание Генеральной прокуратуры, от Егоркина в любом случае потребуют объяснение. Лучше продумать заранее.

Глава шестая

Секрет пчеловода

Вспоминая не самый содержательный, полный недомолвок разговор с Калужкиным, Турецкий пытался понять, почему тот заговорил о старых своих ульях, которые давно собирался менять? Ну, первое, что приходило на ум, это информация о том, что именно в старых ульях мог спрятать пчеловод какие-то важные документы. Скорее всего, именно те, которые и разыскивала милиция во главе с дознавателем Полозковым. Но, рассказывая о том, какой тщательный обыск производился в доме и хозяйственной пристройке Калужкина, где так ничего и не нашли, Катя Нефедова практически свела к нулю такое предположение. И, тем не менее, старые ульи не давали покоя. Может, у них имелось второе дно? Но как проверить, если и дом, и пристройка, и даже старый сарай, где ничего, кроме дров, по словам той же Кати, не находилось, были опечатаны еще при аресте хозяина? И лиловые печати успели уже выцвести от солнца и ветров. Необходима была помощь самой Кати…

Несмотря на свою, более чем своевременную, помощь агенту Скоркиной, Александр Борисович не мог до конца рассчитывать не то что на ее помощь, но хотя бы лояльность в отношении себя и своих дальнейших действий. Единственное, что ему, как он понимал, удалось, это установить некий паритет: я – информацию тебе, ты, соответственно, – мне. Но это вовсе не означало, что между ними установились доверительные отношения и она больше не станет доносить начальству, то есть Привалову, который требует от нее максимального внимания к «москвичу». Еще как будет! Ну, может, как говорится, в щадящем режиме. Потому что если она пропустит тут что-то серьезное, генерал с нее шкуру спустит. Или на зону обратно отправит, откуда, надо понимать, и взял к себе «на работу». Такое практикуется, когда органы вербуют агентуру из контингента осужденных не за особо опасные уголовные преступления, предоставляя им именно как бы некую свободу и самостоятельность. Но только человек, соглашающийся на сотрудничество, всегда попадает в еще большую зависимость от воли и прихоти своего «работодателя». Вот и Настя, походя, заметила в телефонном разговоре с Приваловым, что на зоне ей было лучше, легче, во всяком случае…

Из этого следовал вывод, что Турецкому «подставлять» Настю тоже не стоит, гораздо лучше сохранять нейтралитет. Ну, опохмелять время от времени – видно, тут и «гнездится» причина ее слабости.

И на Катю тоже надо выйти осторожно, не привлекая к ней внимания Скоркиной, уж ей-то Настя ничем не обязана и может донести начальству об интересе, проявленном Турецким к «гражданской жене» осужденного Калужкина. И это произойдет после того, как Привалову уже стало известно о посещении москвичом Антона в следственном изоляторе. Наверняка их разговор и записывался, и просматривался, хотя никаких следов специальной аппаратуры Александр Борисович в комнате для свиданий чисто визуально не обнаружил. Значит, все эти записи немедленно будут заново подвержены тщательному анализу, и разговор о старых ульях не пройдет теперь мимо внимания генерала. Или его экспертов. Поэтому и действовать надо немедленно. Ну, а Настю придется все-таки немного дезавуировать, предупредить тех, с кем ему придется еще столкнуться, о том, что она – «тайный агент» Привалова и с ней надо быть максимально осторожными. Однако говорить ей об этом нельзя, только себе хуже сделаешь…

Турецкий решил позвонить Зине в медпункт, чтобы с ее помощью повторить встречу с Нефедовой. Но оказалось, что, как говорится, на ловца и зверь бежит: Катя как раз сидела у нее в кабинете, пришла за лекарством от простуды для своего сына Петечки: мальчик вспотел, и его продуло на ветру, кашлять начал. Словом, все пришлось кстати. Зина тут же передала ей телефонную трубку, и Турецкий условился, каким образом ему будет максимально удобно прийти к ней в дом, чтобы договориться о возможности тайного проникновения в жилье Калужкина: уж ей-то должны быть известны секреты пчеловода.

Все в действительности оказалось проще, чем он предполагал. Ульи Антон хранил не в доме, а в пристройке, где держал ровную для них температуру зимой. Соответственно, и старье тоже в дом не нес, а выбирал материал, еще годный к дальнейшему употреблению, а остальное сжигал в печке ледяными, ветреными зимами. Где держал этот материал? Так в сарае же, где дрова. А в рабочих ульях, расставленных в саду, трудились пчелы. Но некому было без хозяина откачивать мед, освобождая пространство для следующих взятков. Погибнут пчелы без хозяина, никто не захочет лезть в ульи и помогать «работягам». Катя боялась этих кусачих насекомых, а больше опытных пчеловодов в станице не было. Очевидно, об этом в первую очередь и беспокоился Калужкин, сказавший о гибели своих пчел. Это он имел в виду, а не документы какие-то. Хотя все может быть, надо проверять. Но и в рабочие ульи тоже ведь не полезешь, надо попробовать порыться среди старых. Причем сделать это по возможности днем, а не ночью, подсвечивая себе фонариком, луч которого могут заметить посторонние.

И еще на это время было бы неплохо отвлечь внимание Насти Скоркиной от ее прямых обязанностей: наблюдать и докладывать, в станице же все – как на ладони. А нейтрализовать «тайного агента» могла бы только Зина, ибо ей единственной и мог здесь довериться Турецкий.

Словом, небольшую, в сущности, но тщательную по исполнению операцию надо было хорошо подготовить, ибо Александр Борисович не собирался срывать бумажки с тусклыми печатями с дверей дома и пристроек Калужкина. И тем самым давать повод обвинять его в незаконном проникновении в опечатанное судебными органами жилище. Незачем было так откровенно нарушать закон, и Катя должна была знать и подсказать, как обойти его, – это ж, в сущности, и ее было жилье. Просто, арестовав Калужкина, судебный пристав выселил женщину вместе с ее сыном из «чужого» для нее теперь дома, – брак-то гражданский, и у нее имелся по соседству свой домик. В общем, этим делом Александр Борисович и занялся, выпроводив пришедшую наконец в себя Настасью к ней домой. Вместе с недопитой бутылкой, которую та бережно прижимала к своей «отсутствующей» груди…

Во второй половине дня Зина зашла в дом покойной Дарьи и увидела неубранную посуду на столе, опустевшую Дусину бутылку, о которой говорил Саня, и подремывавшую на диване Настю, которая сразу встрепенулась от скрипа двери.

– Чего надо? – недружелюбно спросила Скоркина и не без труда уставилась на гостью, опустив ноги на пол.

– Здравствуйте, Настасья… извините, не знаю, как по батюшке. Я – медсестра местная, может, слышали, в медпункте сижу. Тут недавно Александр Борисович, ну, который из Москвы приехал и отдыхает у Мамонтовой, заходил. Сказал, что вы приболели. Вот я и шла мимо, дай, думаю, загляну, может, какая помощь нужна? Чем богаты, как говорится.

«Зря, наверное, я ее побеспокоила, – подумала Зина, – спала бы себе и спала. Она ж опять в «разобранном состоянии», если даже обувь не могла снять, и ей сейчас не до «работы». Но кто ж знал?

– А зачем мне помощь? – по-прежнему недружелюбно, разглядывая гостью заплывшими глазами, спросила «тайный агент», как, смеясь, назвал ее Саня.

– Так ведь все ж мы – люди, надо помогать. Или вам лекарство какое-нибудь надо? От головы там… от сердца? Вид у вас действительно нездоровый. Что болит-то? – участливо допытывалась Зина.

– Душа болит. – Настя хрипло засмеялась, отчего лицо ее болезненно перекосилось, и она сжала ладонями виски.

«Э-э, милая, – с юмором подумала Зина, – тебе другое лекарство необходимо…»

И на ее лице отразилось полнейшее понимание недуга, так здорово скрутившего женщину. А та и сама тоже видела, что Зина без особого труда распознала симптомы ее болезни. Посмотрела жалобно на медсестру и развела руками.

– Организм уже не тот…

– А нашей жизни никакой организм не выдержит, – Зина улыбнулась. – Но одно действенное лекарство я знаю.

– Это ж какое? – вяло спросила Настя.

– То же самое, от которого происходит болезнь. Клин, говорят, клином надо вышибать.

– А где его взять, клин твой?

– Так это… у меня, в медпункте. Если совсем плохо, полежи, не ходи никуда, а я сама схожу – принесу. Грамм сто спиртику накапаю.

Лицо женщины немного расправилось, так показалось Зине.

– Ладно уж, подлечи маленько, в долгу не останусь…

Настя охнула, сделав резкое движение, – хотела снять дешевые кроссовки, – и голова ее завалилась на валик диванной подушки. Зина решила проявить заботу до конца. Подошла и стянула с худых ног поношенную обувь. Не знай она от Сани, кто эта женщина, подумала бы, что какая-нибудь случайная продавщица дешевого китайского и вьетнамского шмотья на вещевых рынках, которые иногда устраивали в станице проезжие офени из областных городов. А что, наверное, такими вот, незаметными, и должны быть всякие тайные агенты, не позавидуешь их работе…

Уверенная в том, что Настасье сейчас не до «работы», ибо обещание медсестры скоро доставить ей необходимое «лекарство» должно было отчасти успокоить женщину, Зина отправилась сначала не в медпункт, а к Турецкому, чтобы сообщить о том, что «агент» временно нетрудоспособен.

Поощрительная улыбка Сани показала ей, что он был уверен в ее способностях и его благодарность, как делается обычно в подобных случаях, не за горами. И она с легкой душой, не торопясь, отправилась к себе. Спирт у нее имелся, и «соточки» ради доброго дела было не жалко. Даже и ста пятидесяти…

Александр Борисович вместе с Катей, уже не озираясь и не оглядываясь, прошли в усадьбу Калужкина. Женщина успела рассказать москвичу о том, где и как хранил свои ульи, а также необходимые в работе инструменты Антон Сергеевич. У него было три таких места: в холодной части дома, где сохранялась зимой постоянная температура, в специально оборудованной для этой цели части сарая и в пристройке, в которой у него была столярная мастерская и там хозяин обновлял, чинил и собирал новые ульи. Все три места были, естественно, опечатаны. То есть бумажные полоски с печатями лепились на двери, запечатывая скважины дверных замков. И каждое нарушение, то есть разрыв этих полосок, каралось бы по закону.

Но ведь, надо понимать, какими бы прочными ни возводились сельские строения, у каждого хозяина были на всякий случай свои секреты. Замки, к примеру, заело, так что ж, и наружу не выйти теперь? А окна для чего? Или скрытая от постороннего внимания дверца в чулане? Это как проход в заборе: даже в самом надежном из них обязательно найдется штакетина, которую можно немного отодвинуть в сторону. Нашлась подобная досточка и в задней стенке пристройки. Никто не обратил на нее внимания, когда опечатывали помещения.

Итак, что же собирался найти Турецкий, учитывая, что здесь уже дважды производился обыск – и сразу после ареста, и позже, после возобновления следствия? Не доставало у следователя Егоркина доказательств виновности Калужкина, и астраханские работники следственного аппарата при прокуратуре вторично, и довольно тщательно, перерыли весь дом. Причем, уходя и опечатывая заново жилье с пристройкой и сараем, они так все и оставили в том состоянии бардака, который учинили, не церемонясь, с вещами арестованного хозяина. Из этого – вывод: очевидно, очень крепко их «достал» упрямый и несговорчивый пчеловод, который, по их разумению, обладал-таки серьезным компроматом на власть имущую. И компромат этот мог стать чрезвычайно опасным для этой власти, ибо сопротивление ее оправдательным приговорам суда было чрезвычайно сильным и жестким.

Теперь-то у Турецкого практически не возникало сомнений, какая именно «власть» была заинтересована в сокрытии либо полном уничтожении документов, утаенных осужденным от следствия. Значит, в них и было все дело. Как сказал Привалов в порыве откровенности своей любовнице? Зачем тот влез в серьезные игры? А что за игры имел в виду генерал милиции? Ясно без комментариев: разумеется, свои собственные. Выходит, именно ему и «перебежал дорожку» строптивый пчеловод. Причем перебежал, как теперь понимал Турецкий, не имея никакой личной выгоды. Потому что, если бы выгода какая-то была, он бы не стал «садиться», а скорее пожертвовал бы какими-то бумажками, от которых ему самому не было ни малейшей пользы. И, кстати, убит был участковый уполномоченный Грибанов на следующую ночь после его посещения дома Калужкина. А что они громко ругались, про то вся станица, в лице угробленного на следующий же день калмыка Эренгенова, «слышала», так это была обычная уловка следствия, не имеющего иных аргументов для обвинения. При отсутствии конкретных улик и не такое придумаешь…

Словом, перед Александром Борисовичем не стояло никакой загадки: он догадывался – пока, естественно, не убедился в этом своими глазами, а точнее, ушами, – какой это был компромат. И понял также, – исходя из опыта своего сидения в шкафу, – чем сей компромат мог грозить господину главному милиционеру «города и его окрестностей». Оттого и возникла столь жгучая ненависть Привалова к «носителю» опасной для него информации. Он бы, по его словам, и часа не держал этого Калужкина за решеткой, кабы тот отдал документы. А он не отдает! И врет, что нет их! А на самом деле врал, в первую очередь, сам генерал, полагая, что ему можно и нужно верить, будто он готов отпустить невиновного. Как же, как же…

В свою очередь, понимая это, Турецкий после «эзоповского» разговора с Калужкиным был уверен, что документы, которые Грибанов попросил Антона спрятать где-то у себя, по-прежнему находятся в надежном месте. И более того, пчеловод даже и не собирается отдавать их «правоохранителям», надеясь или рассчитывая на то, что придет их время.

Однако из всей этой истории напрашивался и еще один вывод. То, что компромат был опасным, уже ясно. Из показаний свидетелей, от которых категорически отказалось следствие, а вовсе не из материалов расследований, стало известно, что в последнее время майор милиции Грибанов занимался сбором фактов и доказательств преступной деятельности торговцев наркотиками в Астраханской губернии. И материалы эти он успел передать в прокуратуру, в суд или куда-то там еще, но их следов так никто и не обнаружил. Почему? А потому, что одной из первых версий едва не стала та, по которой можно было предположить, что с Грибановым расправились именно эти «торговцы смертью». Оказалось, что такая версия убийства была крайне неудобной даже и новому следствию. Кто эти торговцы и распространители? Кто курьеры, развозящие заразу по всему Поволжью? Кто ими руководит и держит в своих руках все вожжи преступной деятельности? Получалось, что тот, кто больше всех был зол на скромного пчеловода и готов был приписать тому все преступления, которых Калужкин не совершал. Мол, не одно, так другое должно убедить суд в виновности подозреваемого.

Но если материалы были переданы в судебные органы и там «потерялись» бесследно, тогда что же еще искали у обвиняемого Калужкина люди генерала Привалова? Копии – вот что. Те самые, которые Грибанов и попросил Антона спрятать у себя, зная, что они представляют собой серьезную угрозу для него самого и его семьи. Но в неменьшей степени и для того, кого они обличали в преступной деятельности распространителя наркотиков. Очевидно, и по этой причине господин Привалов так неохотно, по словам Славки, вообще поднимал эту тему в связи с интересом Грязнова к «плантациям» бесхозной конопли на островах, куда он потом ездил вместе с Дусей и ужаснулся увиденным.

В поисках разоблачающих преступную деятельность материалов следствие все возможные грехи готово было свалить в кучу, а потом и на голову Калужкина. Но получалось так, что прямых улик для обвинения не доставало, а косвенные не находили подтверждения. И каждое очередное обвинение с подозреваемого Калужкина суд снимал, как бы уже сам по себе этот факт ни противоречил планам начальства. До следующего обвинения. Ну, ругался, ну, кричал, ну, грозил, – и что? Разве после такого убивают? Тогда бы все ссорящиеся соседи давно были покойниками. Понимая это, и само следствие, а затем и суд, при повторном рассмотрении в порядке апелляции, отмели три из четырех обвинений. И не в чем-то обычном, криминальном, а в особо тяжких преступлениях – в убийствах! Но наконец, казалось, «прищучили»! «Сварганили» дело, лишь обретя в безвыходном своем положении нужную улику – автомат и убрав после этого свидетеля, доставившего оружие в милицию. И, к слову, как показала криминалистическая экспертиза, без следов пальцевых отпечатков предполагаемого «убийцы» – Калужкина.

А вот разыскиваемых документов у подозреваемого поочередно во всех убийствах Антона в наличии не оказывалось по-прежнему, не сдавался упрямый пчеловод. За то ему и наказание. «Заказ» – вот как это называется. И сам «заказчик», который уверен, что документы скрывает у себя именно Калужкин, и никто другой, носит, как становилось все яснее Турецкому, генеральские погоны. Носит вместе с далеко идущими планами. И Вячеслав Иванович Грязнов в этих планах – одно из ведущих звеньев. Так какое же доброе отношение должен был проявить Привалов к человеку из Москвы, который своим усердием мог запросто разрушить столь надежно, казалось бы, выстроенное генералом здание его собственного благополучия? В лучшем случае требовалось Турецкого скомпрометировать, чтобы избавиться от его присутствия в своей «вотчине». В худшем – просто избавиться, раз и навсегда. На что, кстати, довольно прозрачно и намекнула благодарная за свое «спасение» генеральская «шпионка». Но ее благодарность не могла оставаться вечной, поэтому и действовать надо было стремительно, пока она не пришла в себя и снова не взялась за свою гнусную, однако крайне необходимую ее начальству работу…

Если в доме все перерыли и ничего не нашли, значит, у хозяина имелся тайник. Катя должна была о нем знать. Или – не знать, если Антон заботился о ее безопасности. В доме серьезный компромат он вряд ли стал бы хранить – такой вариант в принципе отпадал. Хотя лишний раз проверить надо. И Катя указала Александру Борисовичу, где мог Антон прятать то, что представляло бы опасность. Оружие, например. Тут ведь сколько разрешений на владение с собой ни носи, а если кому потребуется, все равно обвинят в незаконном хранении. И разрешение твое «потеряют».

В доме было пусто. Перешли в пристройку. Калужкин намекнул Турецкому про старые ульи. В пристройке были собраны заготовки для новых пчелиных жилищ. Их также перевернули-переломали бесцеремонные оперативники, срывавшие на невинных ульях свою злость. И тут ничего нужного не могло быть. Но все же внимательно осмотрели.

Оставался сарай, где хранилось старье, годное еще на детали.

Если из дома в пристройку перешли без сложностей – внутренние двери никому в голову не пришло опечатывать, то с сараем было сложнее. Был он добротный, с одной дверью, запертой на висячий амбарный замок, и ключа от него не было, вероятно, увезли сыщики с собой, чтобы соблазна проникнуть в сарай ни у кого из местных жителей не появлялось. Именно к «местным», а не к хозяевам, отнесли они и Катю Нефедову с ее сыном. И, следовательно, как довольно цинично констатировал Полозков, ей «не хрен» делать в чужом доме, когда свой имеется. Не прописана, значит, и рассуждать не о чем, а «проникновение» будет квалифицироваться как незаконное и преследоваться в уголовном порядке. Что после этого сделаешь? Никакие уверения Калужкина во внимание приняты не были. Произвол, другими словами.

В принципе Турецкому было наплевать, что потом скажут замотаевские «правоохранители», – проник, значит, надо было. Когда вопрос предъявления доказательств невиновности Антона дойдет до нужной точки, Александра Борисовича уже не будет в этой станице. Так что, вскрывать будем или еще поищем лазейку?

Катя вдруг вспомнила о сыне. Петечку надо спросить, он тут бегал с приятелями, все знает, как и прочие станичные мальчишки. И сын подсказал выход. Точнее, вход в сарай. Оказались все те же пресловутые дощечки. Отодвинул от угла строения две штуки, и дыра открылась. Лаз, иначе говоря. Турецкому пришлось лечь на землю и ползком протиснуться в темноту сарая. Получилось.

Тщательный осмотр внутреннего помещения, где также было все перевернуто в буквальном смысле, ничего нужного не дал. Единственное, что мог сделать Антон, чтобы спрятать секретные бумаги, это зарыть их в земляном полу. Но и осмотр пола тоже не выручил: земля повсюду была утоптана – никаких следов лопаты. Разочарованный, Александр Борисович протиснулся обратно, потеряв при этом пуговицу от рубашки. Но заметил тогда, когда уже выбрался наружу. Пуговица – это улика. И ее следовало уничтожить. Но снова лезть в темноту он был уже не способен. Выручил Петечка, присутствовавший при осмотре сарая. Он юркнул обратно и вскоре появился со злосчастной пуговицей, зажатой в перепачканном кулачке. Понятно, что Катя предложила немедленно пришить ее на место. Но для этого пришлось пройти к ней в дом, где были иголка с ниткой.

Рубашку он снял, женщина взялась за работу. Дело в том, что пуговица оторвалась с «мясом», за гвоздь, вероятно, зацепилась. Надо было заодно уж и дырку заштопать.

А Турецкий, наблюдая за тем, как быстро и ловко снуют Катины пальцы, все размышлял о том, почему Антон намекал на свои совсем старые ульи. Где они были? Настоящего старья Турецкий нигде не видел. Только отдельные детали. Под ними ничего не спрячешь, а если бы и решился, так материалы бы нашли при обыске, – перевернули же все с ног на голову.

– Где ж он может старье хранить? – задумчиво спросил он у самого себя и развел руками. – Наверное, я ничего не понял. Или он слишком «затемнил» свое признание.

Антон же не мог там, в комнате для свиданий, сказать открыто: ищи, мол, там-то и там. Турецкий не доехал бы еще до Ивановской, когда в станице уже было бы снова все перерыто и перевернуто. И обнаружено. А затем?.. Нет, вовсе неизвестно, постарался бы освободить Калужкина генерал Привалов или нет. Выпустить – значило расписаться в том, что компромат имел к уважаемому Алексею Кирилловичу самое непосредственное отношение. А вдруг еще кто-то его уже видел, кроме Калужкина? Или снял новую копию, зная, что генерал постарается любые бумаги, касающиеся его преступной деятельности, немедленно уничтожить? Так что сказанное им второпях Людмиле можно было расценивать лишь в качестве очередной лжи господина генерала.

– А как он сказал? – почему-то робко спросила Катя, отрывая взгляд от пуговицы и глядя на Турецкого снизу вверх.

Александр Борисович слегка удивился вопросу, но вспомнил, что передавал Кате свой разговор с Антоном не дословно, а лишь в общих чертах. Об ульях, о том, что пчелки погибнут… О том, что их жалко…

– Нет, – нетерпеливо спросила Катя. – Как он это сказал? Какие улья?

– Погодите, сейчас вспомню… постараюсь… Да, я его спросил: «Пчел жалко?» А он ответил так: «Чего жалеть… Их там уже давно нет. Погибли, наверное, без хозяина. Да и ульи уже… совсем старые, на дрова годные». Кажется, он так сказал. «Я их, мол, менять собирался, да руки так и не дошли». Я сказал: «Выйдете, новые купите. Или все-таки жалко?» И он два раза, почти незаметно, отрицательно качнул головой, как если бы сказал «нет». В смысле, думаю, не жалко. Вот, собственно, и весь наш разговор. Кроме чисто служебной информации о расследовании и защите осужденного, с чего мы начали и чем закончили встречу. Говорит вам это о чем-нибудь, Катюша?

Она задумалась, потом глаза ее вдруг блеснули.

– Значит, он сказал: «На дрова годные?» Так?

– Ну, вроде того, не могу повторить дословно, но смысл такой.

– Пойдемте, – она решительно поднялась, потом обратила внимание на рубашку, которую держала в руках, улыбнулась и села. – Сейчас закончу.

Наконец, он надел рубашку, застегнулся, поблагодарил и посмотрел вопросительно. Катя снова встала и жестом позвала его за собой.

Как во всех станичных домах, и у нее была пристройка к дому и поодаль небольшой сарайчик, где, вероятно, держали все ненужное – на всякий случай. Сарай был старый, щелястый, и осматривать его можно было, даже не включая фонарик. В одном из углов, на расколотых и сложенных в штабель дровах – скорее, высушенных палках, ветках и прочем мусоре, который еще способен гореть, лежали старые доски. Как сразу понял Турецкий, это были разобранные – опять-таки на дрова – старые и пришедшие в полную негодность стенки ульев. Катя подошла поближе и предложила:

– Вот, поищите здесь, Александр Борисович, он, бывало, наведывался сюда. Старье складывал ненужное, что еще гореть может, а к делу приспособить нельзя. Хлам, одним словом. Эти доски он чинить не собирался, дровами называл, хотя и в печку кидать не торопился, у нас же с лесом непросто, знаете…

И Турецкий неожиданно почувствовал странное облегчение, словно решилась сложная задачка. Он подошел к доскам, снял их со штабеля по одной, потом немного поворошил дровишки и вытащил старую брезентовую сумку. Катя почти с испугом смотрела на него.

– Дверь прикройте, – на всякий случай сказал он, и когда Катя потянула на себя скрипучую дверь, присел на груду дров и раскрыл сумку. В ней была небольшая, перевязанная бечевками бумажная папочка. Развязал, увидел густо исписанные листки, наклонился к ним поближе и разглядел в полутьме имена, фамилии и адреса…

– То? – только и спросила Катя.

– Думаю, то самое, – негромко ответил Турецкий. – А теперь слушайте меня внимательно. Ни вы, ни Петя не должны знать, что я был у вас. Тем более заходил, осматривал и что-то искал. Никакого сарая, никаких досок от старых ульев вы не знаете. Эти, – он кивнул в сторону двери, – не пощадят никого, чтобы завладеть листками. Вам понятно?

– Понятно, – Катя кивнула и сама испуганно оглянулась на дверь.

– Я разберусь, что это такое, но уже заранее думаю, что здесь, – он легонько хлопнул по папке, – свобода вашего драгоценного мужа. И она зависит сейчас, Катюша, только от вас. И от Петечки. Ни слова! Никому! А мне, может быть, придется ненадолго отлучиться. Но вам и этого не надо знать. Выйдите, осмотритесь, если нет никого, покачайте головой, и я уйду. Может быть, Зину увидите, – никаких сообщений. Вы категорически ничего не знаете. Да, и в сарай мы с Петей тоже не лазали, пусть не хвастается перед мальчишками.

– Я скажу, – уже отрешенно как-то ответила Катя и вышла, а потом подошла к двери и отрицательно помотала головой.

Турецкий ушел, унося папочку с бумагами у себя на груди, под застегнутой на все пуговицы рубашкой, а сумку он небрежно бросил в угол, где был кучкой сметен мусор.

– Петька сможет потом, попозже, ее взять себе, если понравится. А пока пусть тут поваляется…

Запершись в доме Дуси, Александр Борисович присел к столу и раскрыл папку. Через полчаса он понял, что один генерал очень дорого заплатил бы, чтобы завладеть такими документами. В папке были собраны материалы личного расследования майора Грибанова. Здесь были недлинные протоколы допросов задержанных им торговцев наркотиками. Были цифры, указывающие на объемы перевозок и продаж «зелья», а также приблизительная стоимость каждой перевозки, гонорары курьеров и суммы вырученных от продажи денег. Баснословные цифры…

Но самое главное заключалось не в этом. В торговле и транспортировке были задействованы, как стало ясно, сотрудники милиции. Среди них – замотаевские «правоохранители», сотрудники астраханской милиции и даже ГУВД. Не называлась фамилия генерала Привалова, но даже из краткого анализа было видно, что все эти операции проводились под его эгидой. И доказательств тоже больших не требовалось.

Теперь стало понятно, почему эти выкладки Грибанова исчезли. Никто, кроме самого майора, не смог бы сказать, кому лично он передал свои наработки и от кого ждал ответной реакции. Ее бы и не было в любом случае: наверняка бумаги немедленно легли на стол генерала, и тот понял, что дальнейшее промедление для него смерти подобно. Вот и последовала команда убрать участкового. А способ киллерам подсказала якобы громкая ссора майора с пчеловодом. Ясно стало и почему они как бы ссорились. Они не хотели никому показывать, что оба теперь связаны одной веревочкой. Уж «обидчика» Калужкина никто бы не заподозрил в симпатиях, а тем более в помощи милиционеру. Сыграли и… доигрались. Им и в головы не мог бы прийти подобный финал…

Особый интерес среди прочитанных бумаг представляли выписки шариковой авторучкой, касавшиеся чеченцев и их службы в доме Дадаевых. Грибанов высказал предположение, что убийство Энвера организовал кто-то «верхний», из Астрахани, а исполнителями были сами чеченцы. Причина убийства заключалась, видимо, в том, что братья Дадаевы вели себя слишком независимо и имели собственные каналы перевозки и продажи наркотического сырья. В частности, задействована здесь была и Дарья Двужильная, мотавшаяся по приволжским городам. Были в списке курьеров и другие фамилии, которые ничего не говорили Турецкому, но тому, кто знал обстановку в станице Ивановской и ее окрестностях, они наверняка приоткрыли бы некоторые тайны криминального бизнеса здесь.

Одним словом, разбираться в этом кроссворде нужно было теперь специалисту. Однако, как понимал Александр Борисович, таковых в ближних станицах, не говоря о самой Астрахани, не было.

Более того, подумалось ему вдруг, очевидно, влияние генерала распространялось и на службу собственной безопасности ГУВД. Приходится констатировать, что на помощь Грязнову Привалов прислал майора УСБ. А позже, когда над тем нависла угроза, он же немедленно поддержал своего посланца спецназом, который якобы арестовал и вывез из станицы Полозкова. И теперь сам собой напрашивался вывод о том, что и это «независимое» от высокого начальства Управление на самом деле крепко зависит.

Похоже, все тут, если судить по откровениям Привалова, подчинялось ему и прокурору Микитову, – стало быть, друзьям-подельникам, у которых, как ни странно, «малым призом», а может, и своего рода заложницей, оказалась дочь «честного человека», следователя Василия Егоркина. Вряд ли она догадывалась о своей роли. Но, впрочем, ее вспышка, так «огорчившая» Алексея Кирилловича, могла быть и своеобразной реакцией на те постоянные домогательства, которые она испытывала со стороны обоих генералов – милицейского и прокурорского. Вполне и такое могло «иметь место», но в любом случае, если хоть капля информации просочится к этим «высоким губернским генералам», Людмиле это не пройдет даром…

Ах, Славка, да что ж ты не звонишь-то? Так нужна сейчас информация о разговоре с Василием Игнатьевичем!..

Время почему-то текло поразительно медленно. Другой бы радовался, а Турецкого буквально колотило от нетерпения. В голове понемногу складывался новый план, который следовало в обязательном порядке обсудить с Грязновым. План этот можно было бы назвать даже наглым, потому что никому из здешних «вершителей судеб» не пришел бы в голову подобный оборот событий. Однако в самом этом деле был определенный риск. Собой Александр Борисович, может, и рискнул бы, но друзьями – никогда. И потом он уже понял, что нуждается в толковой профессиональной помощи своих коллег. Хотя бы одного из них, такого, который не любит «светиться» без необходимости.

Ну вот, рассказывал Славка о майоре милиции Климушкине из Астраханского УСБ. Всем, видно, хорош был оперативник: умный, деятельный, не гнушающийся обострения ситуаций, – казалось бы, то, что надо. Тем более прислан был в качестве доверенного лица от самого Алексея Кирилловича. Куда уж ближе, как говорится! Но Привалов в ответ на просьбу Турецкого подсказать, где найти Владимира, чтобы уточнить у него некоторые детали прошлого дела, отказал категорически, хотя и облек свой отказ в такие неопределенные формы, которые вряд ли бы добавили авторитета самому генералу. Это он-де «не знает», где и в какой операции задействован майор? И когда тот вернется, ему тоже неизвестно. И вообще, консультация майора гостю из Москвы не нужна. Не нужна и – все, понимай, как хочешь. Только не нужна она не Турецкому, а бравому генералу. Значит, и здесь нет у Алексея Кирилловича полного доверия к своим же кадрам.

Короче говоря, когда появится надобность крепко разворошить это осиное гнездо, то делать это придется только так, чтобы самому не стать жертвой осиного роя, обезумевшего от ненависти к своему «возбудителю». Стало быть, надо заранее грамотно приготовить способ самозащиты. То есть вооружиться дихлофосом, чтобы вовремя распылить и окутать разъяренных убийц клубами усыпляющих их облаков. Как показывает повседневная практика, осы дохнут. А вот о применении аналогий надо еще думать. И для этого нужен Славка. А он молчит…

Глава седьмая

Поворот темы

Утром следующего дня Катерина Нефедова заглянула в медпункт и, дождавшись, когда медсестра осталась одна, тихо, почти на ухо, сказала ей, что вчера, поздно вечером, когда снимала с веревки высохшее белье, заметила во дворе у покойной Дарьи двух незнакомцев, один был невысокий, почти невидный, а второй – высокий, он запомнился. На кого-то он был похож, а вот на кого? Почему-то долго думала, и ей вдруг показалось, что если тому привязать бороду, он стал бы похож на того чеченца, которого разыскивали после убийства Дарьи. Ну, вроде бы подозреваемого. Об этом много говорили в станице. Но они, кроме одного, арестованного, кажется, сбежали. И долго ведь не появлялись. Разные слухи были. Будто кто-то на островах их видел. И еще что они стрельбу там учинили и даже убили каких-то местных милиционеров – из калмыков.

А с этим она вряд ли могла ошибиться. Не раз видела и запомнила его наглую ухмылку, с которой он смотрел на станичных женщин – тех, кто помоложе. Правда, голоса его не слышала, а то признала бы без труда – запоминающийся голос, словно хриплый рык собаки у тех же Дадаевых.

А потом, уже ночью, она заметила, как в доме Дарьи долго горел свет и на занавешенных окнах мелькали тени. Как будто в доме находилось несколько человек. Близко подходить к тому дому Катерина, естественно, не решилась, но недолго понаблюдать смогла. Отчего-то очень тревожно вдруг стало у нее на душе. Правда, и из дома так никто и не вышел, но тени были.

Зачем она рассказывала это Зине? А чтоб та передала Турецкому. Сама Катя не хотела ходить к москвичу, и так уже нехорошие бабские сплетни слышала и в магазине, и у медпункта, будто ходит она в дом Евдокии не за тем, чтоб о судьбе своего мужа побеспокоиться. Виновен, мол, невиновен, это еще у судейских вилами на воде писано, а бабе одинокой и совсем даже не старой известно, чего от нового мужика надо.

Зина слушала сбивчивые объяснения и внутренне сама жутко краснела, полагая, что и о ней наверняка в станице тоже болтовня идет, еще с того, первого приезда дружка знакомого Евдокии генерала. С которым она, кстати, и укатила в Москву, разрешив пожить в своем доме этому гостю, что продолжает расследование, незаконченное тем генералом. Обо всем ведь знали кругом, ничего не утаишь от станичных баб…

А вот появление чеченцев – это стало неприятной новостью. И, когда Катя ушла, честно выполнив, как она посчитала, свой гражданский долг, Зина позвонила Александру и рассказала об этом тревожном факте.

Очевидно, вернувшиеся бандиты что-то замышляют, понял он. А кроме того, Зина сообщила ему об оправданиях Катерины относительно станичных слухов. Впрочем, последнее вовсе не беспокоило Турецкого: как же еще расследовать дело, если не встречаться со свидетелями? Глупость очередная, просто бабьи языки длинные, а эта всерьез любую глупость воспринимает.

Но вот Настя лично ему в этих делах – не помощник. А зря. Правда, предупредила все-таки об опасности. Предупредила – и, мол, будет с тебя. Сам понимай, что тебе грозит. Глупая женщина, в стукачах Привалову, может, и полезна, но в элементарных логических построениях бессильна. Не понимает, что, раз заложив своего начальника, она уже навсегда, балда этакая, останется на крючке. Другими словами, узнай об этом ее генерал, и бабе – полный кирдык. Надо бы ей подсказать реальность такого печального конца. А заодно дать хороший совет, как избежать скорого и примерного наказания. Вот за что надо благодарить своего благодетеля, а не за стакан самогона. Хотя, надо отметить, что вовремя поднесенная опохмелка иной раз тоже очень важна в жизни.

Так вот, вероятно, о чем его и попыталась предупредить тогда благодарная за своевременно оказанную медицинскую помощь Анастасия – хилый подросток с царским именем! Не о том, что «они» снова здесь, это и так было ясно, а о том, что они – по его, как говорится, «душу» явились…

Оттого и спортивный костюмчик «приказал долго жить». Проверяли они тут, что у него и как. Зачем? А если они исполняли указание Привалова? И явились сюда, чтобы избавить его от нежеланного гостя. Тогда что последует дальше? Генерал снова объявит о трауре в связи с «незапланированной им кончиной дорогого и горячо любимого»? И немедленно объявит о начале очередной операции «Перехват», которая, что также естественно, не принесет никаких результатов. Шумной деятельности будет продемонстрировано много, но вся она – впустую. Уйдет, как прежде говорилось, «в свисток». Значит, сам делай для себя выводы, Александр Борисович… Что же предпринять?.. Какова будет ближайшая программа?..

Действие первое: быть наготове. Не появляться в одиночестве, не шастать по станице ночами. Это на случай посещения дома Зины. А уж если подался на сторону, то не афишируй места своего пребывания.

Действие второе: просчитать, где наиболее возможно нападение? И там обезопасить себя заранее. Что это может быть? Дом Евдокии, где он ночует один. Дом Зины, где он ночует с двумя женщинами, но обе они ему – никакая не защита. Бандиты не погнушаются и женщин убить, чтоб погромче отозвалось эхо такого дерзкого убийства. Они ж – фанатики, но тоже до определенных пределов: раз однажды уже бежали, значит, и собственные шкуры высоко ценят. Другими словами, действовать безрассудно не станут, поищут удобные варианты. А для этого им время потребуется.

Что еще имеется из наиболее опасных объектов? Машина, которую легко заминировать и взорвать, например, вместе с водителем. Или они могут встретить Турецкого на повороте от станичной дороги к федеральной трассе. Там перелесок густой, и, что делается за поворотом, водителю, выезжающему из станицы, не видно, а значит, может быть устроена засада. И надо проявить тоже – максимум осторожности. А лучше вообще выезжать и заезжать в Ивановскую с противоположного ее конца: там хоть дорога и скверная, и ухабистая, и редко, кто ездит, к тому же и ехать-то гораздо дольше, зато место открытое и устроить засаду трудно.

Действие третье: пока у тех руки до него не дошли, следует обеспечить себе охрану. Бандиты ведь должны же и сами как-то подготовиться. То есть проследить за его передвижениями и наметить для себя наиболее незащищенные позиции у своего «клиента». Отсюда следует вывод: очевидно, встреча того «безбородого» с генеральской «шпионкой» могла как раз и стать началом такой подготовки.

Сюда же надо отнести подпункт: попытаться проверить возможность превращения Ахмета Хасмагомедова в этого «безбородого». Чтобы боевик-чеченец вдруг сбрил бороду, нужны очень веские причины. Или строжайший приказ. Катя сказала, что это он. Но она может и ошибаться, ведь уже темнело. Хотя, с другой стороны, и женский глаз – «визуальный прибор» довольно надежный, не однажды уже в этом убеждался Александр Борисович за годы своей богатой жизненной практики. Именно по этой причине и необходима тщательная проверка. Здесь может открыться весьма «пикантная» ситуация: начальник губернского управления милиции покровительствует беглым чеченским боевикам! А это уж, извините, материал не для Управления службы собственной безопасности, а для Генеральной прокуратуры.

Но вот как это сделать, то есть учинить серьезную проверку, тоже надо еще продумать. Правда, один вариант «наклевывался», но с проведением его в жизнь следовало вести себя с максимальной осторожностью. А главное, быть тактичным и не «переборщить» в разговоре с Анастасией со своими откровениями…

А между прочим, и в действиях этих боевиков тоже возможны варианты. Они могут устроить «громкое» покушение, но стрелять не на поражение, а чтобы окончательно испугать и заставить «клиента» все бросить и улететь к такой-то своей родственнице! Генералу, пожалуй, тоже лишняя кровь не нужна. Если желание попасть в Москву у него еще не отпало. И если он не узнает о том, что объект его пристального внимания посетил платяной шкаф в одной добропорядочной семье. Но тогда и его стратегия мгновенно и, главное, коренным образом изменится. Вот как бы только Людка не сорвалась, с нее станется! Хотя, с другой стороны, нервы у девушки достаточно крепкие, и в течение всей практически бессонной ночи Александр Борисович так и не заметил, чтобы она горела желанием разделить призывно сверкающую праздничными огнями, благополучную участь верной спутницы генерала. Как раз наоборот, похоже, она интуитивно чувствовала, что с этой «участью» все обстоит далеко не просто. И уверенность генерала то в московской, а то в заграничной жизни на самом деле вовсе не такая уж и твердая, как он красочно живописует.

Нет, ну, в конце концов, на кой хрен, выражаясь генеральским языком, тому нужна Москва и родственные отношения с каким-то отставным генералом, если есть замечательная возможность зажить вообще свободно и безбедно? То есть купить себе дом в Испании, развестись с опостылевшей женой, плюнуть на свое генеральское прошлое и заняться настоящим – в объятьях великолепной любовницы? Значит, не все так просто и в чем-то сильно сомневается Алексей Кириллович. И само сомнение в его деле нельзя трактовать в пользу подозреваемого, – вопреки привычным нормам законности…

Александр Борисович стал продумывать уже четвертый и пятый пункты подготовки, но его сосредоточенные размышления прервал сигнал мобильника. Посмотрел на экран: звонил Вячеслав Иванович. Ну, наконец-то… разродился!

Новости от Грязнова были, с одной стороны, хорошими, а с другой – так себе, скорее скверными. Подозрения о волосатой лапе подтвердились. Но если «важняк» согласится свидетельствовать против генерала и своего прокурора, этот акт, разумеется, в любом случае, даже в самом лучшем, станет концом его карьеры. Если не гораздо большего. Готов ли он к этому? Славка не был уверен… Турецкий – тоже. А чего, собственно, они хотели? Чтобы Егоркин сам подписал себе приговор? Но ради чего он станет это делать? Разве его дочери грозят какие-то непредсказуемые неприятности? Разве она имеет отношение к служебным делам своих «ухажеров»? Никакого, кроме… ну, пусть сугубо личного. Но в последнем нет состава преступления. Зато, чем бы ни кончилось их соперничество, ни генерал и ни прокурор, имея у Людмилы свои интересы, не захотят лишать себя удовольствия. Один – постоянного, а второй – страстно желаемого.

В конце концов, почему-то подумалось Турецкому, если Людмила станет поступать умно, а не под воздействием случайной эмоциональной вспышки, она сможет заставить этих дружков «пересобачиться» между собой до такой степени, что вся их подноготная выплывет наружу. А там – жены, общественное положение, резонанс. Губернатор есть, между прочим. Но такой шаг с ее стороны не сможет заранее предрекать успех. Они ж – тертые калачи, просекут ее действия, и тогда тема отпадет сама. Навсегда. И вместе с Людмилой… Нет, для нее это тоже – не вариант.

Рассказанное Грязновым выглядело следующим образом. «Вспыхнув и возбудившись» в начале беседы, Егоркин потом как-то завял, устал, что ли, но при этом будто как-то успокоился и за судьбу своей дочери, хотя повода не было. Ну, уедет и уедет. За границу все-таки, в Швейцарию, а не в какой-нибудь Мухосранск. Это – если рассуждать о перспективах ее отношений с генералом. А вот с прокурором будет похуже. Этому бежать некуда, да и незачем, ему просто любовница нужна, без всяких обоюдных обязательств. Каждый из этих двоих настойчиво добивается своей цели, и они просто вынуждены соперничать. Поэтому если, мол, умело вбить между ними маленький для начала, почти незаметный клинышек в виде неприятного каждому из соперников слуха, то они могут занять по отношению друг к другу крайние позиции. И, таким образом, все у них закончится взаимным пожиранием. А чего еще от них ждать?

Вот, значит, о чем размышлял следователь Егоркин, если судить по картинке, «нарисованной» Вячеславом. Турецкий и сам уже об этом думал, однако отверг как очень опасный для Людки вариант – с ее-то характером. Но в данном случае Александр Борисович, отдавая должное уму «важняка», отчетливо видел, что тот даже и не предполагает, насколько неправ. Да ради того дела, в котором завязаны оба, они не пожалеют никаких любовниц. Надо быть полным дураком, чтобы верить их благородству в выборе «оружия» для дуэли. Впрочем, там и дуэли-то никакой не будет, просто исчезнет сама женщина, вот и все. Как это случилось однажды с известной персидской княжной и, кстати, в этих же местах, – «чтобы не было раздора между вольными людьми…». И забудут о ней, не было никакой Людмилы, никогда не было. Даже песни не споют.

Именно поэтому Людке надо сидеть тихо, как мыши под шляпой, которой ее прихлопнули, и только время от времени жаловаться одному на другого. Тихо и скорбно, вызывая у каждого из них неистовое желание погладить ее, приласкать и защитить от похотливого соперника. Что, в общем-то, и было правдой.

– Неужели, Славка, он до такой степени?.. Ну, ты сам понимаешь, о чем я?..

– Я понял только одно: этот ершистый человек и «весьма порядочный следователь», как меня убеждал Лешка, на самом деле жалкое и трусливое существо. Он, по-моему, и дочерью готов поступиться, только б его не трогали. Тем более что и Калужкин какой-то несчастный, – тоже для него не бог весть, какая жертва совести. Зато у генерала, вполне возможного будущего зятя, дочку могут ожидать миллионы. Есть, ради чего смиряться и прислушиваться? Вот то-то!

– С ним понятно. А что у него с шефом?

– Микитов, похоже, обыкновенное ничтожество, поставленное у власти. Но наш герой, как я увидел, почему-то именно его побаивается больше, чем генерала. И вот из этой его боязни я вынес соображение, что старший в той паре, конечно, Алешка, сукин сын. А прокурор – он, своего рода, проводник генеральских затей, но двуличный и коварный даже со своими. Опасный шантажист, понимаешь? Не исключаю, что он просто терпеливо ждет своего часа, полагая, что Лешка может вскоре отвалить, и тогда у него появится реальная возможность красиво перевести стрелки по новому адресу.

– Мудрено, как говорил один дед, но посмотрим… Ну, а как, позволительно ли спросить, отреагировала наша знакомая женщина? Она – в курсе?

– Только отчасти. Всего я ей и не раскрываю. Но даже то малое, что приоткрыл, вызвало у нее бурное возмущение и немедленное желание кинуться на разборки. Справедливость, понимаешь ли, у нас с ней взыграла! Прямо-таки гипертрофированная. Едва удержал. Был, Саня, и момент, когда она решительно заявила, что идти рядом со мной, неся подобный груз на своих плечах, она не может. И не хочет. Рев стоял такой, что я боялся, – прибегут соседи, посчитав, что в новой квартире злодей-маньяк творит с женщиной нечто невообразимое, черт знает что, поверь мне! В первый раз такое пережил…

– Ну, успокоил в конце-то концов? Дальнейших эксцессов не будет?

– Да кто ее знает? – буркнул Вячеслав. – Ни на что не могу надеяться до конца. А то вдруг заявила, что возвращается в свою проклятую станицу, и на вокзал кинулась в чем была, господи!

– Ты, надеюсь, не пустил? – пошутил Александр.

– Я ж и говорю, едва удержал. Но буквально заставила меня тут же поклясться, что я никогда не напомню ей о родственнике – таком мерзавце. А что, я принес «страшную» клятву, думал, еще и землю есть заставит, в такой оборот взяла! Ну, страсти Господни! Зато потом вроде успокоилась. А вчерашний день – так прямо праздник для меня, Саня, после всех этих «нервов»… Я уж и не знаю теперь, что с приглашением-то делать? Она и слышать не желает ни о каких родственниках. Я ей – сорвешь нам ответственнейшую операцию! Только этим пока и сдерживаю. Ну, что подскажешь?

– Я уверен, что его в любом случае надо обязательно вызвать в Москву. Смотрины, свадьба, первая брачная ночь – что угодно…

– Ну, ты даешь, Саня! – заржал диким жеребцом Грязнов. – Это ж удумать такое – первая, понимаешь!..

– Старина, я не в том смысле, в котором ты меня понял. Я говорю: назови ваш семейный праздник, как хочешь, но только чтобы родственник твой ничего не заподозрил. И к этому действу надо очень серьезно подготовиться. Чтоб все о нем знали! И обязательно – тут, в станице, в первую очередь. Ему же сразу донесут! Дуся – Зине, та – еще кому-то, и пошло-поехало! Понимаешь? Нужна атмосфера праздника! Радость огромная! Случай небывалый! А кто скажет генералу, мы знаем. Только вот передать эту информацию надо быстро и от имени самой Дуси. Пусть вся станица широко обсуждает уже прямо завтра, что их соседка, сестра известного астраханского генерала, великое счастье свое обрела в Москве! И чтоб конкретное число праздника было назначено – не завтра, нет, пусть позже. Но обозначено точно, и чтоб Зинка спешно собираться начала, подарки готовить. Чтоб и я засуетился. И все об этом знали. Ну а чтобы провернуть эту операцию максимально грамотно и красиво, послушай теперь, что я предлагаю…

И Турецкий коротко, но емко проинформировал Вячеслава о своих планах.

Грязнов задумался, но потом одобрил – в общих чертах. О частностях пока не говорили, поскольку Александр Борисович и сам еще не до конца продумал отдельные детали акции. Однако для Вячеслава Ивановича гораздо важнее других оказался тот пункт программы Турецкого, в котором обозначены были физическая защита и присутствие конкретного напарника. И он, фактически не раздумывая, предложил прислать в Астрахань Филиппа Агеева.

После окончания ремонта в квартире на Енисейской улице Филя явно затосковал. Здесь выложился по полной, а теперь заскучал: нет работы, и уехать некуда. Дома у него новые сложности, так что готов удрать хоть на край света. А Астрахань примерно там и находится. В смысле – на краю. Дальше – другие страны, и несть им числа.

Так что, в общем, ожидай, Саня, а помощь к тебе уже приближается семимильными шагами. Но до прибытия поддержки ничего сам, в одиночестве, не предпринимай. Лучше вообще отлучись из дома куда-нибудь подальше. Хоть в известный платяной шкаф, но только без риска для жизни. И в станице не надо постоянно отсвечивать, есть же телефон, в конце концов! Филя прилетит, его только нужно аккуратно встретить, а потом начать думать вместе. Филипп станет незаметной тенью, он это умеет.

Турецкий тоже знал: еще как умеет! Кого хочешь научит!.. Филя – это именно то, что надо. Да и к боевикам чеченским у него свой собственный давний счет имеется, еще с тех времен, когда группа разведки спецназа ГРУ Минобороны выполняла ответственные задания в тылу у моджахедов, перекочевавших на российскую территорию. От афганской войны остался личный «интерес» и плавно «перетек» дальше, на первую чеченскую…

– Для нашего генерала, – «с теплотой» в голосе предположил Александр Борисович, вспомнив приветливое выражение лица Алексея Кирилловича, – это, конечно, будет чрезвычайно приятным сюрпризом. Только такой драгоценный подарок потом не увезешь на вертолете под охраной спецназа и не спрячешь подальше от людских глаз – с учетом будущих потребностей. А что, пожалуй, намечается неплохой поворот темы, как, Славка?

– Не кажи «гоп»… поперед батьки… Одним словом, – подвел итог Грязнов, – выезжай, Саня, в Астрахань, а по пути узнаешь от наших номер рейса, коим к тебе вылетела «Скорая помощь». И дальше действуйте по общему разумению…

Последняя просьба Турецкого заключалась в необходимости сказать Филе, чтобы тот не забыл захватить ноутбук со всеми причиндалами для выхода в Интернет. Иной скорой связи из станицы Ивановской он пока придумать не мог.

Сам же Вячеслав собирался немедленно договориться с Меркуловым о встрече. Дело больше не терпело отлагательств…

Итак, вчера Настя принимала гостей. Иначе зачем бы двигаться теням в окнах ее дома? Рассуждая логически, не просто сидели, а наверняка выпивали и закусывали. Не любовью же занимались с этой воблой!.. Хотя черт их всех знает!

В прошлый раз, зайдя в дом, Александр Борисович увидел на столе картину пьяного разора: немытая посуда, остатки пищи. Но тогда у Насти просто не было никаких физических возможностей убрать со стола. Если примерно такая же картина повторилась и прошедшей ночью, то проблемы с грязной посудой и, соответственно, со следами пальцев «гулявших» возникнуть не должны были. Настя не могла гордиться своей особой приверженностью к чистоте…

Турецкий позвонил Зине и попросил ее о личном одолжении. Надо найти возможность зайти к кому-нибудь неподалеку от дома Дарьи, а по дороге заглянуть к Анастасии и поинтересоваться здоровьем, – просто из обычных человеческих побуждений. Требовалось точно знать, нет ли у нее гостей? И есть ли бардак на столе? Именно он, то есть грязная посуда, интересовала Турецкого в первую очередь. Ну, а как ее изъять – это уж дело техники. А вообще-то, лучше всего было бы увести женщину подальше, да хоть в тот же медпункт, где ей может запахнуть спиртом. Но все равно надо узнать, не прячется ли в доме еще кто-то, кроме нее.

Александр Борисович долго размышлял, пока не пришел к такому решению: очень ему не хотелось, чтобы в его делах участвовала Зина, но другого выхода не было. Никто другой не мог бы запросто заглянуть к «тайному агенту», не вызывая подозрения у последней.

Договорились, что Турецкий спрячется где-нибудь поблизости от дома Дарьи, чтобы проследить, ушла ли Настя. Ну, а потом уже действовать в соответствии со своим планом. Так и сделали.

Александр Борисович увидел, как во дворе появилась Зина со своей сумкой с красным крестом. Постучала в дверь и тут же вошла. Турецкий напрягся: а что будет, если в доме находятся чеченцы? Поверят ли они странному «человеколюбию» медсестры? Все будет зависеть от актерского таланта Зины, а она, кажется, помогает Сане с удовольствием. Понятно почему. Но, обращаясь к женщине за помощью, он испытывал двоякие чувства: помимо благодарности за помощь, и некоторое беспокойство. А впрочем, оставалась надежда на то, что вся эта банда слишком самоуверенна, чтобы быть предельно осторожной, – очевидно, покровительство, иначе говоря, «крыша» генерала Привалова, внушала им уверенность, и отсюда – их спокойствие. Но живут они, вероятно, снова у Дадаевых, как и прежде. Знать, не поссорились, не стали врагами по той причине, что на суде по-прежнему фигурировал в качестве убийцы Антон Калужкин. А вот сняли с него это обвинение или оставили, Дадаеву-младшему, вполне возможно, никто не сообщал. Зачем же Привалову раскрывать перед конкурентом – последним из Дадаевых, секреты своей оперативной работы, если того в принципе ожидает участь других братьев?..

Пока размышлял да прикидывал, на крыльце появились две женщины. И снова у Насти внешний вид был весьма «понурый», значит, предыдущий утренний случай был «не случайным», а серийным. Иначе говоря, страдала дамочка запоями, о чем ее и предупреждал Привалов в телефонном разговоре, обещая, вероятно, отправить обратно на зону. Понял из ее ответа Александр Борисович, что, мол, неизвестно еще, где лучше… Незавидная судьба у этой несчастной женщины, крепко сидящей на беспощадном крючке генерала. Но врожденный, можно так сказать, альтруизм Турецкого не вызывал у него активного желания бросить все и немедленно кинуться к ней на помощь, чтобы коренным образом попытаться изменить судьбу Насти, – ну, как судьбу любой женщины, вызывающей у него хотя бы мимолетный интерес, чисто по-человечески.

А что конкретное он мог бы предложить ей? Только одно, пожалуй: смыться отсюда, как можно быстрей и дальше. Но разговор такой возможен с ней лишь с глазу на глаз, без посторонних свидетелей. И уж конечно, без чеченцев. Которых, по идее, ей придется ему «сдать». Иного выхода у нее просто нет. Иначе она «загремит» вскоре вместе со своим «работодателем». И «загремит» по-крупному. Подобная вербовка агентуры из контингента, не отсидевшего свой срок, практикуется, конечно, и, как правило, для специальных операций, но дело это незаконное, и снисхождения к завербованной женщине суд не проявит.

Ушли наконец. Настя шагала нетвердо, как и положено «алкашке», но целенаправленно. Ну, куда уж ей? Конечно, сматываться надо, предварительно отрезвев хотя бы на короткое время.

Дом был свободен, уходя, Настя дверь запирать не стала, видно, брать там было нечего. Только б посуду не помыла!..

Удача! Посуда – граненые стаканы, которых давно уже не выпускает наша промышленность, и две тарелки лежали в тазу, но воды в нем не было. Александр Борисович аккуратно, как и положено, за край и донышко, извлек стаканы – три штуки почему-то! – из таза и опустил каждый из них в отдельный целлофановый пакетик, а все вместе – в большой пакет. Открыл посудный шкафчик над мойкой и увидел еще три стакана. Вот их он и положил в таз, чтобы отсутствие оных не встревожило посетителей этого дома.

Но почему три стакана, а не два, если Катя видела несколько теней? А вот тарелок всего две. Значит, Настя попросту не закусывала. Но пила активно, как все алкоголики, – в зачет, на будущее, которого завтра вполне могло и не быть. Оттого она так охотно и последовала за медсестрой, уже один раз хорошо выручившей ее. А вон у ведра – две пустые бутылки из-под водки «Волжская». Судя по качеству этикеток – типичная паленая, и какой там был налит суррогат, знают только желудки гостей и хозяйки. Странно, что чеченцы пили такую дрянь, хотя кто их знает? Что они, благородных кровей? Нет, разумеется, если принесли сюда такую водку, сама Настя не могла купить сразу две бутылки. Значит, держали здесь совет, не просто ж так собрались.

Какой совет и о чем говорили, значения в данный момент не имело. Александр Борисович надеялся, что эксперт-криминалист с симпатичной фамилией Козел сумеет обнаружить и определить принадлежность отпечатков пальцев всем троим, присутствующим нынешней ночью в тайном застолье. А кроме того, есть наука дактилоскопия, и в Экспертно-криминалистическом центре МВД России имеется также картотека отпечатков пальцев, взятых у всех тех, кто хоть однажды попадал в сферу интересов следственных органов. Вот и посмотрим… В любом случае такой поворот темы поможет проставить правильные акценты на причастности действующих лиц к общей преступной деятельности силовых руководителей губернии.

Он не удержался и заглянул в бельевой шкаф, но там ничего не обнаружил, кроме каких-то тряпок, отдаленно напоминавших бывшие простыни. Одна из подобных, но не светлая, а грязно-серого цвета, была смята на продавленной кровати. На ней в прошлый раз и сидела, обхватив голову, Настя. Да, даже относительным благополучием здесь и близко не пахло. Наверное, на зоне и в самом деле этой женщине куда лучше. Поскольку ни о какой «воле» в ее нынешнем положении тоже речи быть не могло. Короче, захочет, пусть бежит, в той ситуации, которая может скоро возникнуть, никому до нее дела не будет. Наверняка же Привалов ни с кем не делился своей агентурой, особенно такого рода. Значит, может воспользоваться случаем…

Турецкий благополучно покинул дом и осторожно пробрался к себе. Теперь стаканы следовало переправить Жоре Козлу, но это уже – дело техники. Не в Москву же отправлять на предмет исследования отпечатков пальцев! В конце концов, заключение эксперта можно будет немедленно отправить на электронный адрес «Глории». А уж там ребята постараются, чтобы идентификацию отпечатков произвели быстро и качественно и проинформировали их с Филиппом о фигурантах с учетом того, что генерал Привалов не должен даже догадываться о том, какую игру затеяли с ним «гадкие и отвратительные» москвичи. Уже не один Турецкий, а прибывший ему в помощь не менее въедливый сыщик Агеев. Человек с большим опытом общения с уголовниками, особенно с теми, кому удалось ловко обустроиться в правоохранительных органах. Это у него просто мания – разоблачать оборотней. Сколько их было уже на «боевом счету» Фили! Так что сам факт – одним больше, одним меньше – уже погоды не сделает, привычное дело. Поэтому и обрадовался Александр Борисович, когда Грязнов предложил прислать именно этого сотрудника агентства.

В принципе, снова афишировать свои добрые отношения с обоими экспертами Турецкий не желал, хотя большой опасности для них, по его мнению, эти встречи не представляли. Но генерал был уже в курсе того, что москвич с ними встречался, и вполне мог дать своим задание проследить за тем, чтобы встречи не повторились. Ну, совсем запретить – не в его силах, но испортить экспертам жизнь, пока сам у власти, может успеть. Ведь решение по его вопросу – это работа не одного дня. Есть местная власть, есть министерство внутренних дел, есть Государственная дума и – выше, выше… Так что рассуждать о скорой удаче было бы делом легкомысленным. Значит, и экспертов следовало обезопасить, пусть и на время. И Турецкий подумал о том, что ему придется возвратиться к уже пройденному варианту, то есть снова положиться на Зину. За ней же нет такого пристального наблюдения, как за ним, впрочем, кто знает…

Он позвонил, спросил, как дела? Ответила, что все в порядке, «мадам» удалилась довольная, ничего, кажется, не заподозрила. Поинтересовалась, в свою очередь, что у него? Сказал, что тоже справился с задачей. Но теперь надо бы выйти на Козла. Зина засмеялась, но вспомнила, о ком речь, и тут же вызвалась помочь. Опять – по старой схеме: она – к Свирскому, Свирский – к Козлу, Козел – к Сане. Можно встретиться в том же кафе. Надо только добраться до Замотаевки.

Но возникал и другой вопрос. Сразу после встречи с криминалистом Александр Борисович планировал махнуть в Астрахань, куда должен вскоре прилететь Филипп, чтобы встретить его и привезти в Ивановскую. Главные-то события должны будут развернуться именно здесь. Но в самой Астрахани Турецкий собирался еще накоротке встретиться с Людмилой и честно открыть перед ней карты, то есть выложить свои соображения относительно ее дальнейших отношений с Алексеем Кирилловичем. Прокурора пока в расчет можно было не брать и всерьез не принимать – очевидно, скоро дойдет очередь и до него, но не сейчас. И только после того, как может быть доказана его личная причастность к преступным деяниям господина генерала, – его дружка и подельника. А собрать такие доказательства будет очень непросто, так что и время может непредвиденно затянуться. Немало будет зависеть еще и от того, как отреагирует Константин Дмитриевич Меркулов на сообщение Грязнова. Нет, о недоверии речи быть не может, но Костя – не всесилен, есть и генеральный прокурор, и серьезное лобби. Недаром же, поди, губернские власти тратят немалые дополнительные средства на «содержание» своих парламентариев. И те не спят, следят-наблюдают, держат ушки на макушке. Так что наверняка придется еще крепко побороться за установление относительной справедливости в этих краях. А за это время может произойти что угодно, вплоть до исчезновения свидетелей…

– Ты знаешь, Зинуля, – задумчиво сказал Турецкий, – как бы ни хотелось мне отстранить тебя от своих дел, – опасность-то существует по-прежнему, никуда она не делась, – кажется, придется еще разок воспользоваться твоей помощью. Говорю честно, к сожалению. Не хочу, да и не нужно бы мне своим присутствием снова привлекать внимание к нашим экспертам. И, видимо, придется действовать по старой схеме – через Свирского. А тут ты со своей инициативой – поистине бесценна. Поможешь еще разок?

– Я ж сказала. Когда?

– Тебе в Замотаевку не надо?

– Мне туда всегда надо. Подхватишь здесь, или я выйду к трассе?

– Давай лучше там. Но только, боюсь, тебе придется потом либо самой обратно добираться, либо со мной ехать в Астрахань, одного друга встретить надо. Славка присылает. Так что смотри сама.

– Я и на автобусе могу. Там же автостанция рядом, забыл? А езды – полчаса… Конечно, хотелось бы с тобой, но, может, буду вам мешать? Или нет? – спросила с явной надеждой.

Да с удовольствием взял бы, но вспомнил, что надо будет «пересечься» с Людмилой, а как поведет себя та, неизвестно.

Ну вот, Турецкий, совсем ты, брат, запутался! Нельзя смешивать дело с… Хотя почему нельзя? Если б не смешал, не посидел бы в шкафу, возможно, и не был бы в курсе планов Привалова. А так – уже есть кое-что. Конечно, можно перед самим собой оправдываться, что добивался этих результатов специально и фарс со шкафом – его личная заслуга, а вовсе не Людки с ее непредсказуемым и, возможно, именно поэтому весьма беспечным характером.

Но теперь-то необходимо и для нее какую-нибудь надежную «крышу» обеспечивать. Долг, так сказать, чести, никуда не денешься. Девушка ж не виновата в том, что ее гость случайно оказался в ненужном месте и в ненужное время. Но так произошло, и, значит, настала его очередь думать о дальнейшей судьбе женщины. Поэтому обратный автобус для Зины – пожалуй, лучший вариант. Ну, а ночь на то им с Зинкой и дана, чтобы, помимо всяких радостей-сладостей, заодно уж и долги отдавать – и моральные, и физические, и все прочие. Устанет ведь подружка собственными ножками топать, вот и надо будет их потом нежно приласкать, поблагодарить, так сказать, от всей души. Они ведь у нее – очень чувствительные, в том смысле, что чувственные и притягательные, – чрезвычайно приятные, одним словом, ножки. И совсем не «деревенские». Куда уж там Людке! Даже и с ее сумасшедшим темпераментом…

Ну а Филя, в конце концов, – свой человек, он правильно поймет вынужденную причину ночного отсутствия коллеги.

Придя к такому глубокомысленному выводу, Александр Борисович решил временно отложить «задушевный» разговор с Настей «на потом», может, и на завтра, если она за ночь опять не надерется до полного оцепенения, а пока заняться вплотную организацией дактилоскопической экспертизы и идентификацией отпечатков пальцев. Важно, чтоб только Филя не забыл ноутбук, и тогда вся операция займет считанные часы, ну, пусть даже сутки, но уж никак не недели…

Глава восьмая

Интересная ночь

Зина запрыгнула в машину за поворотом дороги. Сказала, что ничего и никого подозрительного поблизости не видела. А Настя, приняв неразбавленную «дозу», посидела «чуток» и собралась домой. До дома она дойдет, но длительный запой ее все равно сломит, и она к вечеру все равно будет «не работоспособной», как пить дать. Кстати, глоток обычной воды снова уложит ее: уж такое свойство у спирта. Поэтому и ожидать от нее каких-то разумных действий практически невозможно.

Когда они проезжали известный им спуск с дороги в сторону, в небольшой перелесок, Зинка поглядела туда, потом на Саню и глубоко вздохнула. Да, было дело, еще в первый его приезд сюда. Съехали тогда в сторону и часа на два вообще обо всем забыли. Крепко, помнится, удивился Турецкий, прямо-таки до изумления.

Он искоса посмотрел на женщину и с показным возбуждением, протяжно вздохнул сам. Она хмыкнула. Увы, времени сейчас не было, – так он объяснил. Но тут же добавил, что, скорее всего, очередная ночь – в ее полном распоряжении. Она заулыбалась, ох, чистая, наивная душа!.. А что ей, между прочим, остается? Только счастливый случай. Да горькая зависть к своей подружке. Правда, похоже, у нее и зависть – светлая, добрая… как она сама.

В Замотаевке все сложилось как нельзя более складно. Оказывается, Зина успела позвонить доктору Свирскому и попросить того о помощи. Ну, словом, повторить недавний вариант встречи московского сыщика с криминалистом. Можно там же, но, желательно, срочно. Дело, мол, не терпит отлагательств. Свирский пообещал, сказал, как приедут, позвонить, а с Жорой он договорится.

Турецкий обрадовался. Можно ведь в таком случае и не садиться в кафе, а просто съехаться и передать эксперту материалы – в смысле, пустые стаканы с отпечатками. Но дело все равно срочное, главное, чтоб это осознал Жора и выполнил просьбу без очереди. Тут теперь каждый час дорог.

Узнав знакомых, Георгий улыбнулся и пересел в машину Турецкого, а Зина вышла из салона, чтобы им не мешать. Разговаривали недолго, криминалист вышел, подмигнул Зине и, сунув пакет со стаканами в свою машину, уехал. Дело практически было сделано. Точнее, начато. А вот акт своей дактилоскопической экспертизы эксперт-криминалист пообещал сделать ближе к вечеру. У него с минуты на минуту намечался выезд на проведение следственного эксперимента, и, сколько на это уйдет времени, он пока не знал. Но пообещал, во всяком случае, поторопиться, понимая срочность.

Зина, выслушав, грустно улыбнулась, ее миссия была выполнена, надо было возвращаться домой, а так не хотелось, видно же…

– Когда там автобус у тебя? Давай довезу.

– А если там наши станичные бабы? Эх ты, конспиратор!

Он засмеялся: уела! Вообще-то, дорога обратно – минут на двадцать. И Александр Борисович решительно двинулся в сторону Ивановской. Зина словно испугалась: зачем? Так ведь еще из Москвы не звонили, объяснил он. А расстояние до Астрахани – что самолетом, что машиной – отсюда по времени почти одно и то же. Словом, довезу до поворота, а дальше сама добежишь… И мучиться с автобусом не надо. Ну да, а там и вечер, там и ночь. А дома, в сарае на сеновале, наверху – такое блаженство! Звезды – сквозь щели, прохладный, настоянный на сухих травах ветерок, запах полыни… Зина славно потянулась гибкой кошечкой, выдохнула с тягучим стоном, и Александр Борисович едва с дороги не съехал.

– Девочка моя, не надо рисковать, – жалобно попросил он.

– Ладно, – она рассмеялась. – Но только сегодня – без обману. А то вдруг объявится нужда с новым гостем поговорить. Завтра говорите. Или сегодня на обратном пути. Даешь слово? – уже требовательно спросила она.

– Готов землю есть! – он вспомнил слова Грязнова по поводу его клятвы. И это подействовало: очевидно, в этих краях землю есть не всякий может. Или готов. Потому что Зина сразу успокоилась…

Телефонный звонок из Москвы «догнал» Турецкого примерно в получасе езды до Астрахани. Филипп, как доложила веселым, «сверкающим» голосом Алька, секретарь агентства, десять минут назад «взвился» в направлении Санечки. Господи, еще одна сладкая кошечка! Ну, ей просто надо было немного поболтать, «понежничать» словами, как бы потереться спинкой о ладонь хозяина. Странно, конечно, но Александр Борисович, держа одной рукой руль, а второй телефонную трубку, почти наяву почувствовал вдруг бархатную шелковистость горячей спины еще и этой совершенно ненормальной девицы. Она считала, что основа ее деятельности заключалась в том, чтобы Санечке было очень приятно с ней работать, и она буквально все для этого делала. Даже несмотря на многозначительные ухмылки коллег Турецкого. Ну, влюблена девица! И что теперь, гнать ее в шею? А где человеколюбие? Где врожденная человеческая, так сказать, деликатность? Ничего не поделаешь, надо терпеть, что, кстати, не так уж и трудно…

Он узнал, не забыл ли Филя ноутбук, и, убедившись, что взял, в самых нежных тонах попрощался с этой прекрасной, незаменимой, сладостной и даже вожделенной помощницей. Ритуал был соблюден, Алевтина успокоилась: она не забыта и по-прежнему желанна, и теперь оставалось еще достаточно времени, чтобы попытаться «пересечься» с Людмилой. Там уже – не до нежностей, там придется правду, что называется, – в самую матку. Иначе может отнестись несерьезно к предупреждению и соответствующему предложению, как выйти из ситуации безболезненно, а это грозит ей полным крахом. Главное, чтоб осознала…

После разговора с Грязновым Турецкий вдруг понял, что Людка на самом-то деле абсолютно беззащитна. На отца ее нет надежды. Любой из двух «козлов» ею пожертвует, коснись только гроза их шкур. Знает много, вот в чем ее беда. Получается, что и обезопасить ее некому, кроме… Ну да, и, как всегда, вся надежда на одного Александра Борисовича! А как же иначе-то?

Он подъехал к прокуратуре, остановил машину там, где в прошлый раз и куда подбегала к нему Людка, после чего позвонил. Генерал, разумеется, не совсем еще сошел с ума от ревности, так хотелось думать, но вполне мог проверять распечатки переговоров своей любовницы. Тем более что уж для него-то такая операция трудностей не составляла. Значит, и действовать придется максимально осторожно.

– Людмила Васильевна? Здравствуйте! – Турецкий откашлялся. – Я тут у вас был недавно. А сейчас пропуск выписать некогда уже. Вы не могли бы выйти на минуточку наружу? Я – у подъезда. Краткая консультация, и все. Буду вам очень признателен.

– А… кто это? – не сообразила «балда».

– Вы забыли уже?.. Сан Борисыч…

– А, ну да! – поняла наконец. – Сейчас, подождите.

Он выглянул из машины и начал подавать ее задом, ближе к подъезду, глядя на дверь. Людка выскочила и стала озираться. Увидела наконец машину и Турецкого, кивнула и быстро зацокала каблучками к нему. Стремительно уселась на переднем сиденье. И он сразу тронул машину, на всякий случай внимательно наблюдая в зеркальце заднего обзора. Все было «чисто». Прямо шпионы!

Отъехал к парку и развернулся. Никто за ними не ехал. Вот теперь можно было и поговорить.

Она машинально сжимала в руке мобильник. Турецкий демонстративно аккуратно вынул его и отключил, вернул хозяйке. Она усмехнулась: похоже, игра в шпионов ее забавляла.

– Привет! – она потянулась к нему губами.

Все правильно, а как же иначе? Подумал попутно, что это «как же иначе» что-то слишком часто стало у него повторяться, причем именно сегодня.

– Очередная консультация, говоришь? И – все? И – только?

– Я бы, искренне говорю, с гигантским наслаждением бросил сейчас всю эту бодягу и занялся с тобой любовью прямо здесь, но есть одно чрезвычайно важное «но». Постарайся выслушать не перебивая. Времени у меня очень мало.

Женщина послушно сложила руки на коленях, словно бы прикрыв то, что она вовсе и не собиралась прикрывать, а как раз наоборот – демонстрировать до… Ну, до полного его озверения. Знала свою силу. Турецкий уже мысленно «махнул рукой».

– Послушай, дорогая моя… Речь о двух людях, которых ты хорошо знаешь, а уж они тебя и того больше… Была беседа с твоим отцом. Вывод невеселый: он тебе – не защитник. Просто слаб против этих волков. А они не пощадят, имея свои планы в отношении тебя. Но не все так скверно. Есть уже и важные зацепки, которые надо раскручивать, причем в максимально короткие сроки. Но за это время могут произойти непредсказуемые события. Возможны даже случайные жертвы. Либо совсем не случайные. Сохранять полное спокойствие, сидя на действующем вулкане, никому невозможно. Ты – не исключение. В этой связи у меня и моих коллег имеется реальное предложение. Тебя нужно срочно вывести за рамки игры. Просто взять да исчезнуть ты не можешь. Спрятаться – тоже. В озлоблении отыщут. Значит, проще сделать это, сохраняя спокойствие. Например: мама даст телеграмму, что у папы сердечный приступ, попросит приехать. Покажешь Микитову и выклянчишь два-три дня, не больше. Можешь намекнуть, что и Привалов тебя просто замучил своими непомерными требованиями и ревностью. Дайте, мол, передохнуть и собраться с силами. Улыбнись призывно и хихикни. Растопи сердце и зажги самолюбие этого «козла». Потом – на самолет, и тебя в Москве встретят. Съездишь к отцу, «засидишься» там еще на денек-другой, а потом, глядишь, и мы разберемся. При этом, Людка, никому – ни слова. Ни вздоха, ни взгляда. Ситуация может уже сегодня сложиться непредсказуемая, понимаешь? Лучше, чтоб завтра ты улетела. Что скажешь?

– Скажу, что он сегодня был у меня. Про Цюрих свой расспрашивал, не сболтнула ли я кому случайно? А я говорю, какой Цюрих? Ты же про Испанию талдычил! Теперь еще и Цюрих?! Надоел, мол, со своими фантазиями. Если так будет продолжаться, вообще никуда с тобой не поеду! Бери свою Маринку горбатую и катись! Наорала, как могла. Не знаешь, чего это он вдруг вспомнил?

– Можно догадаться. – Турецкий нахмурился, вспомнив Славкино: «Нам никакие Цюрихи не помогут» – и вот где отозвалось. Ох, неосторожно! – При случае, если снова возникнет вопрос, спроси его: а чего тебе там? Маслом намазано? Ну, в том смысле, что ничего ты не помнишь – голова болела. А Марина его горбатая?

– Да нет, просто сутулая, это я – от злости.

– Не пережимай больше. О чем еще спрашивал? Обо мне шла речь? Я уже говорил с ним, сказал, что пришел от тебя в восторг. Классная баба. И все. Он, по-моему, поверил. Я уж постарался. Учти, между тобой и мной не может быть никаких контактов. Я только узнал, что отец твой был следователем по тому делу, и – ничего не больше. Можешь быть спокойна. Но уехать надо.

– Да как я это сделаю?!

– Будет телеграмма. Может, уже сегодня. Возьми сумочку с самым необходимым в дороге. Зайди к Микитову и поплачься в жилетку, лобик подставь для поцелуя, сделай так, чтоб растаял от страсти. Однако немедленно утолять ее не позволяй ему…

– Ну, ты – артист!.. А если не отпустит? И компенсацию потребует? В смысле утоления?

– А ты спокойно пообещай. По возвращении. Он же не предпримет попытки овладеть желанной красавицей прямо в служебном кабинете? Или попытается?

Она посмотрела на него и покрутила пальцем у виска. Он усмехнулся.

– Значит, тем более абсолютный козел. Я бы непременно воспользовался такой роскошной удачей.

– Ну, ты – другое дело. – Людмила рассмеялась и открыла коленки, да так, что Турецкий только огорченно покрутил головой и сморщился, словно от нестерпимой боли. – А если уеду, что мне в Москве делать? И сколько времени? Тут же какая-никакая, а работа. У нас туго с этим.

– За это не беспокойся. Главное, чтоб ты тут «под раздачу» не попала. Ну, договорились?

– Ладно, попробую… – Она вздохнула. – А если не поверят, позвонят отцу? А там?..

– А там будут готовы ответить. Проконтролируем, только звонков не будет, слишком мелкое событие… Спросят, кто был, что ответишь? Не знаешь? Подсказываю. Это я был, заехал на прощание ручку поцеловать и спросить, что передать отцу. Потому что время поджимает, материалов собрано – по горло, картина полностью ясна, остались мелочи. Но это – уже в Москве будет решаться. А когда лечу, не сказал, наверное, завтра-послезавтра. Некогда будет прощаться.

– Тебе это надо?

– Только в том случае, если будет задан вопрос. Можешь даже посожалеть немного, что хороший мужик «просквозил» мимо твоего носа. Но – не сильно, маленько раззадорь их, а глухая ревность не нужна.

– Кино снимаешь?

– Нет, но тебе нужна правда. Точнее, ее абсолютное подобие.

– Умный, да?.. А целовать когда будешь, умник?

– Да хоть прямо сейчас…

Затемненные стекла тем и хороши, что иногда за ними можно чувствовать себя относительно свободно…

Перед тем как выйти из машины, спросила только:

– Еще увидимся?

– Обязательно, – бодро ответил он. – Москва не так велика, как представляется…

Филипп вошел в здание аэровокзала и достал телефон.

– Я – тут.

– На выходе справа любимая твоя серая «девятка», из окна торчит рука.

Через минуту Филя садился в салон. Откинулся на спинку, сказал: «Привет!» – и положил назад небольшую сумку с немногими своими дорожными вещами и ноутбуком.

– Вводи в курс. Какие проблемы?

– Ну, у тебя и вопросы, однако! – Турецкий покачал головой, трогая машину. – Что ж, если хватит терпения, слушай… – И Александр Борисович начал скрупулезно, с первого дня своего пребывания здесь, пересказывать последовательность событий, коим был свидетелем, а также непосредственным участником. Пришлось и уйти в историю, то есть вспомнить, что за расследованием и по какой причине занимался в станице Грязнов. С кем имел контакты, каковы были выводы и последствия. Зная, что иной раз истина может нечаянно открыться среди, казалось бы, незначительных деталей, он старался не забыть ничего, что, по его мнению, могло бы иметь отношение к череде совершенных преступлений, включая факты самих следственных действий. Словом, когда подъезжали к Замотаевке, картина, по признанию Филиппа, стала для него «прозрачной до самого донышка». Это хорошо, потому что у Турецкого было еще полно неясностей. Это он мог через Людмилу «бросить» генералу Привалову «весточку» о том, что материалов – по горло и картина ясна, за исключением нескольких мелочей. Но там и задача стояла иная: очень хотелось, чтобы генерал запаниковал. А то что же получалось? Ходят вокруг «темные люди», все знают, что они преступники, все, кроме тех, кто должен их отлавливать.

Филипп полностью разделил заботы коллеги и заявил со всей ответственностью, что лично предпримет любые усилия, чтобы исправить нетерпимое положение. А по поводу собственно «усилий» он распространяться не стал, поскольку они были хорошо известны Александру Борисовичу за годы их совместной трудовой деятельности на тернистой ниве борьбы с преступностью. Некоторые из «усилий» можно было бы, пожалуй, с большой натяжкой назвать определенно законными. Нет, конечно, сильно «за рамки» выходить никто не собирался. Есть же грань, за которой вдруг начинает мучить совесть, в том смысле, что мог бы и помягче решить вопрос, да времени не хватило.

Агеев долгое время, самые лучшие свои годы, был «человеком войны», когда многие проблемы, даже большинство из них, решались в соответствии с требованиями обстановки, а никак не в плане настоятельных советов правозащитников. Таковы были условия.

Вот и в борьбе с преступностью, особенно в тех ее сферах, где иной раз «усилия» правоохранителей странным образом совпадают с «усилиями» уголовников, Филипп, при острой, разумеется, нужде, действовал так, как его научили хорошие люди. Те, что отправляли молодежь за тридевять земель на войну, в истинном смысле которой разобрались только потомки. Грамотно действовал, хотя кое у кого мог и возникнуть вопрос: как же, мол, так, – в мирное время, да фронтовыми методами? Удивляло, что никто впоследствии как-то не жаловался на применение Филиппом дополнительных «усилий». Кто-то не успевал, а кому-то казалось, очевидно, что жалоба сама по себе бессмысленна. Ну, что она может еще добавить к тому, что уже им же сказано? Молчал бы – другое дело… Очень ценил Турецкий это прекрасное рабочее качество Фили Агеева. Потому и обрадовался, когда Славка предложил прислать в станицу именно его.

Александр Борисович умел, но не любил стрелять. Он прошел в свое время правильную школу Грязнова, а тот постоянно повторял, и Саня тоже усвоил, что самое противное на свете – это стрелять в живых людей. И нередко повторял эту ставшую широко известной фразу своим ученикам – студентам-юристам и практикантам. Тоже имея к тому основания.

Здесь, в станице, Турецкий не предполагал пока стрелять, но, как говорится, кто знает! Это человек предполагает, а располагает-то Всевышний и никто другой. Так что если не объявится конкретная надобность применять оружие, то силовая защита потребуется совершенно определенно, а до мастерства Фили дотянуться редко кто мог. Более того, никто и предположить не мог, что в этом невысоком и невзрачном человеке, подбирающемся к своему полувеку, таится такая опасная взрывная сила. Внешность, известно, бывает обманчивой, и Агеев с удовольствием пользовался этим распространенным заблуждением, причем вполне профессионально. Поэтому и чеченцы, о которых достаточно подробно рассказал Александр Борисович, частично и со слов Грязнова, сразу заинтересовали Филю. Служа в разведке спецназа, он, естественно, владел языком «маленького, но гордого» народа, – в пределах необходимого, разумеется.

В Замотаевке Турецкий надеялся получить от криминалиста Жоры результаты дактилоскопической экспертизы. И если предположения о принадлежности отпечатков пальцев беглым бандитам-боевикам из федерального розыска подтвердятся, этот факт мог бы во многом облегчить решение вопроса о роли одного ответственного генерала в совершенных преступлениях прошлого года, «повешенных» его же стараниями на невиновного пчеловода.

Криминалист не знал, конечно, всех тонкостей данной ситуации, – для него, решил Турецкий, это было бы лишним и даже опасным, – но Жора, тем не менее, понимал свою ответственность. И к приезду акт экспертизы с отпечатками был готов. Он после звонка Турецкого отъехал на своей машине к парку, где и передал соответствующий документ с приложенными материалами исследования и заверенными его подписью. Отдал под личную ответственность московского сыщика, которого ему достаточно убедительно представил недавно сам Свирский, слов на ветер не бросавший. Жора теперь и не волновался. Сделал свое дело, получил благодарность в виде бутылки хорошего коньяка, купленного Турецким в аэропорту специально для этой цели. А то, понимаешь, спасибо да спасибо, будто это – деньги такие новые.

Пошутили по этому поводу, Турецкий дружески пожал руку Козлу, что чуть позже очень развеселило Филю, и они отбыли в свою станицу.

Прибытие Агеева никоим образом не афишировалось. Александр Борисович въехал задом во двор, закрыл ворота, и тогда Филя выскользнул из машины и тут же оказался в доме. Он обошел комнаты, веранду, проверил двери и окна, то есть действовал профессионально – на случай крайней ситуации. Оглядеть двор и сад он собирался попозже, когда стемнеет. А пока можно было и поесть чего-нибудь.

Зина была оповещена о прибытии и захотела немедленно прибежать, но это желание было пресечено – тоже до позднего вечера, а там видно будет. Саня рассказал Филе, в сдержанных тонах, о своих отношениях с медсестрой, тот восхитился. Многостаночный метод Турецкого был ему достаточно известен. И он даже предложил ему сегодня не болтаться тут, в доме, а незаметно переместиться под крышу сеновала, куда и сам бы в других обстоятельствах отправился с удовольствием, кабы был предмет хотя бы временного восхищения. И Александр Борисович уже стал подумывать, что не может быть, чтоб в такой станице у Зинки не оказалось еще какой-нибудь приятой подруги вроде Дуси. Впрочем, ему сразу пришла на ум вдова доктора Усатова – Елена Григорьевна, которую ему почему-то хотелось называть Леночкой или Аленой, такая она была славная. А что Танечке ее – двенадцать и девочка все понимает, так ведь должна соображать, что и матери очень одиноко в тридцать с небольшим годков. Но она – не из тех, видел Турецкий, которые готовы броситься в любые объятья, лишь бы скрасить вдовье одиночество. Тем более, оправдывал свои предположения Александр Борисович, что им с Филей еще предстоит со всей тщательностью исследовать жилище и пристройки в усадьбе доктора.

У него, если судить по материалам и записям Грибанова, должны были где-то сохраниться если не копии, то хотя бы заметки к тем материалам по наркомании, царствующей в станице, на которых позже участковый милиционер строил свои выкладки по поводу того, кто и как распространяет наркотики. Под чьей «крышей», в каких направлениях и что конкретно, какую «дурь». Были они где-то у него хорошо запрятаны, но Лена об этом ничего не знала, хотя помнила, как приходили ночами к мужу «темные люди», а в последний раз даже угрожали, чего-то требовали. Ну а чем кончилось, известно. И, кстати, обвинение в убийстве доктора с Калужкина таки сняли, на соплях была выстроена версия, и даже «заинтересованный» суд вынужден был отказать прокурору в его требовании пожизненного осуждения преступника. Вон как далеко зашло! И, конечно же, они, все эти «заинтересованные», перерыли весь дом доктора, и не раз, наверное. Но безрезультатно, что говорило об изобретательности доктора. Но если один спрятал, то другой способен найти, такова логика. Значит, надо будет им с Филей хорошенько осмотреться, расспросить хозяйку и дочку о пристрастиях доктора, а после этого выстроить свою линию поиска.

И Турецкий, и Агеев были уверены, что если бы Усатов не имел у себя серьезного компромата, он не был бы убит. Так бы и пугали дальше. Но надо иметь в виду еще и исполнителей-чеченцев, те – нетерпеливы, они потом думают. Вот на этом их и можно «взять». А по поводу того, что они обязательно предпримут решительные шаги, если Турецкий еще и имел сомнения, то у Филиппа их не было.

Более того, Филя настаивал, чтобы Александр Борисович, покрутившись вечером у дома, убедил возможных наблюдателей в том, что он ничего не опасается, даже по своей беспечности свет не гасит ночами. Но потом он должен исчезнуть, обеспечив Филе оперативный простор. А уж Филипп церемониться не собирался, у него давно кулаки «чесались», самое время размяться, а главное – есть с кем. Турецкий попытался было поспорить: две головы – лучше, чем одна, но Агеев отстоял свой приоритет – не надо мешать. Они ж не толпой накинутся, а по одному с ними можно классно порезвиться. Словом, вали на свой сеновал, там тебе интереснее…

Но вечер был еще не скоро, а дел хватало. Настроили ноутбук и вступили в переписку с «Глорией», благо там все были на месте и «коллективный разум» готов был начать давать советы. Но пока до них не дошло, на первом месте стояли отпечатки пальцев. Их следовало передать в Москву. Филипп достал из сумки с техникой цифровой фотоаппарат, подсоединил к ноутбуку и начал передачу. Турецкий по телефону комментировал фотоснимки, а потом и сам акт экспертизы.

Следом были переданы все материалы, найденные в сарае жены Калужкина, до которых так и не добрались люди генерала Привалова. А потом Александр Борисович изложил Грязнову свое видение проблемы с Людмилой Васильевной Егоркиной, которую следовало в обязательном порядке выводить из очень опасной для нее ситуации. Вячеслав Иванович пообещал немедленно проработать этот вопрос. В конце концов, пансионат на Истре не так уж и далеко, минут сорок езды, можно успеть еще сегодня.

Турецкий очень надеялся на расторопность коллег, поскольку сейчас, по его мнению, мог иметь большое значение каждый лишний час. Почему-то предчувствие, или интуиция, подсказывали ему, что сегодняшняя ночь может стать в расследовании решающей. Нельзя сказать, чтобы Филипп разделял его точку зрения, но считал, что в зове интуиции всегда что-то есть, и лучше к ней все-таки прислушаться.

А дальше надо было ждать. И размышлять, что будет, если… и так далее. Другими словами, прорабатывать варианты, которые могли получить развитие, и определять для себя максимально реальные и удобные способы противостояния бандитам. Те, был практически убежден Александр Борисович, должны были активизироваться. Если его уверенность распространялась на поведение господина Привалова, то тот просто обязан был отреагировать на информацию Турецкого о завершении расследования. И наверняка уже Людмила им допрошена, а вот как – другой вопрос. Без пристрастия пока, вероятно, но и такой шаг может стать реальым.

Странно, что Привалов до сих пор не позвонил и не поинтересовался, скажем, как обстоят дела со свадьбой «близких ему людей». Такой вопрос лежит на поверхности. А следующий может уже касаться конкретного расследования. Мол, сам же обещал показать, то бишь, «выложить на стол», ну, и где обещанное? А может, к тебе в станицу подъехать, встретиться? Или сам приедешь в Астрахань? Ведь заодно нужно бы и о подарках молодоженам посоветоваться. Вон сколько забот на голову свалилось… Ну, а что не все у нас получалось так, как хотелось бы, на то она и жизнь сумасшедшая, непредсказуемая… Словом, приглашений следовало ждать в ближайшие часы. Либо будет предложена какая-нибудь иная форма контакта. Смотря по тому, насколько хватит у генерала фантазии.

Отсюда и следовал самый главный вопрос: какая информация может быть ему «спущена» на доверительных началах? Она должна заинтриговать его своей неожиданностью, но и недосказанностью. Это – во-первых. И, с другой стороны, немного успокоить, – в том плане, что его собственная роль в этой истории не просматривается. Ну, а «чеченский след» – поданный сам по себе, самостоятельно, со всеми выводами, от которых отмахнулось следствие, – крайней опасностью ему не грозит. Ну, разве что пожурят за то, что «гуляют» по области боевики из Чечни, а власти слабо реагируют, будто так и надо. Кстати, именно на этом и можно сделать особый акцент. Но, опять же, власть – это прежде всего губернатор, а уж потом – местные «силовики». Ну, мол, попадет, и что? Зато картина – максимально объективная. Да и захочет ли тот же Турецкий, лучший друг Грязнова – а нынче, по сути, чуть ли не самого близкого родственника Привалова, – «катить бочку» на своих? Совсем, что ли, совести нет? А что, в такой постановке вопроса как раз и просматривается своя «железная» логика, построенная на твердой убежденности, что «рука руку моет». Вот и надо поддержать такую уверенность. До того момента, пока генерал не прибудет на торжество. Ну, а там должны будут уже сработать усилия Кости Меркулова, да и того же Славки с его прошлыми связями, многие из которых вовсе не превратились в фикцию, как это часто случается при смене очередной власти. Не говоря уж об изменении общественной формации.

Но нельзя исключать и в корне противоположного решения настороженного Алексея Кирилловича. К примеру, не захочет он рисковать тем компроматом, что находится в «загашнике» у бывшего «важняка». И даст задание достать материалы. Любым способом, вплоть до… как говорится. И ведь пойдут боевики, ничем не рискуя под добротной «генеральской крышей». Как всякие фанатики, они исполнят свой долг – за что ж их еще и держать-то тут? – а потом и от них избавятся, чтобы не оставалось ненужных свидетелей. Уж на такую акцию выдумки у Привалова хватит…

Однако, как бы ни повернулось дело, все равно придется ждать, не теряя бдительности. А Филя требует оставить его одного. Давно не чувствовал себя Александр Борисович настолько «лишним». Но спорить не стал, Агеев лучше «вооружен». Жаль, хотелось бы поприсутствовать при разборке хотя бы в качестве зрителя. Да мало ли, чего нам иногда хочется!

И снова – детали, варианты, случайности…

Южная ночь распростерла наконец над станицей свои крылья. Горели на центральной улице редкие фонари, иногда вдоль заборов перемещались темные силуэты, больше напоминавшие тени живых существ. Было немного странно, что после череды прошлогодних ночных убийств, о которых жителям напоминали лишь слухи о продолжающемся суде в Астрахани да вроде бы найденных новых фактах невиновности соседа-станичника, опасения все же остались. И на улицах по ночам редко можно было увидеть человека, будто народ по-прежнему боялся любых случайностей. Такое положение было, в общем, на руку Турецкому. Хотя он предпочитал передвигаться по задам усадеб, там, где не было собак и дорожка была ему известна. Оттого и Зинка не боялась его ночных приходов, во всяком случае, слухи пока их не задевали.

Естественно, что ноутбук со всей техникой в доме Дуси они решили не оставлять, да и сумка невелика. А вот машина была во дворе – люди привыкли, что у Дуси временно поселился следователь из Москвы, который и приехал затем, чтобы помочь Антону. К нему и относились без предвзятости, помнили ведь, что за несколько месяцев до этого дружок его, с которым и уехала хозяйка, тоже помогал обвиняемому, но, вишь ты, не получилось, больно милицейским властям хотелось осудить Антона Калужкина, списать, стало быть, на него все свои грехи. Говорили об этом в открытую, никого не боялись и не стеснялись, зная наперед, что ничего из стараний приезжих из Москвы не выйдет, – сила всегда солому ломит. А здесь была задействована именно сила…

Турецкий ушел, унеся с собой все, что надо было сохранить при любом повороте событий. Филипп остался и начал готовиться к этим «поворотам». Интересная предстоит ночь, сказал он себе, готовя некоторые приятные сюрпризы незваным «гостям».

Дом, в котором должны будут появиться «ночные гости», он тщательно осмотрел еще днем и наметил себе, где и как встретит их. Сколько их будет, значения не имело, скорее всего, двое. Предположительно, об этом говорила и Катя. Но при любом «раскладе» в полной темноте, где бандитам нужно будет включить фонарики, чтобы хотя бы оглядеться, их действия потеряют четкость и целенаправленность. Если искомый человек спит, его нельзя будить, и брать придется бесшумно, чтобы потом устроить показательный «базар», ну… после чего и «решить» его судьбу. А если человека в доме или на постели не окажется, тогда зачем они явились? Самое вероятное – искать вещи и документы. Вот и будут шарить по всему дому. Значит, вырубать «гостей» придется аккуратно и по очереди. Ну, за этим дело не станет.

А если у них задумано все по-другому? Ничего искать не станут, а просто уберут Турецкого и спалят дом вместе со всем его содержимым? Тогда они перекроют двери и окна, употребят бензин для мгновенного возгорания по всему периметру дома, а потом просто скроются, выполнив задание. Чем такой вариант хорош? Во-первых, опасный сыщик убран чисто, ибо причину пожара потом объяснят очень легко и именно так, как потребуется генералу. А во-вторых, Дуське-то возвращаться будет уже некуда, поневоле останется с Грязновым, даже если у того и возникнет подозрение, будто Привалов как-то причастен к этой трагической акции. А уж с родственницей своей всегда можно будет договориться, в чем генерал наверняка был уверен, зная хоть и задиристый, но легко отходчивый характер своей отдаленной сестрицы. И Филя, и другие сотрудники «Глории» убедились уже в том, что более мягкого и уступчивого человека, чем Евдокия, отыскать на белом свете очень трудно. А «взрывы» ее, о которых сообщал Вячеслав Иванович, – это скорее истерика женщины, готовой принять на себя любую вину за преступления, которых никогда не совершала. Синдром наивной жертвенности, настоянный у Дуси на истовой вере в то, что все другие люди – чисты и непорочны.

Но у второго варианта бандитских действий имелся недостаток, который мог сорвать им акцию. Облить наружные стены бензином незаметно просто невозможно: запах немедленно выдаст. А Турецкий может учуять вонь, выбить окно и выскочить наружу. И те вряд ли затеют пальбу на всю станицу посреди ночи, потому что им неизвестно, имеется ли у него оружие. Да вряд ли и генерал отдал бы своим бандитам команду действовать такими методами. Значит, пока надо рассматривать первый вариант – с проникновением и попыткой убийства.

Иные способы пока не просматривались. К тому же и беглые боевики, находящиеся в федеральном розыске, не стали бы прибегать к каким-либо особо изощренным методам. Ума не хватит, а задание, очевидно, конкретное. В отличие от Турецкого Агеев был уверен в том, что генерал не мог поручить профессиональным убийцам просто напугать сыщика, чтобы заставить его покинуть станицу. Как говорится, не тот уровень полета. Из пушки – по воробью? Нет, в данном случае все гораздо серьезнее, чем можно предполагать.

Наконец, подготовка была закончена, и Филя, проверив запоры на всех окнах и двери на веранде, расположился у входной двери и позволил себе расслабиться. На слух он никогда не жаловался и хорошо знал, что в условиях экстремальных действий тот его не подведет. Крепкий горячий кофе из термоса добавлял уверенности…

Крадущиеся шаги он различил в начале второго часа ночи. На улице еще было темно, небо и не думало светлеть. Это – хорошо, темнота – друг. Филипп мысленно проверил все необходимое. Слабая лампочка-ночничок чуть бликовала на оконном стекле, и если бы кто-то заглянул в него, он вряд ли увидел бы в глубине комнаты, на кровати, лежащего человека. Мог бы только угадать, потому что разглядеть было невозможно. Открыть окно – тоже, Филя постарался. Стрелять через стекло – глупое занятие, разбивать окно – тем более. Это же сразу укажет на убийство. А кто в нем заинтересован? Кто мешал Турецкому проводить следствие? Разве не знал об этом Вячеслав Иванович, которому Турецкий докладывал о каждом своем шаге? Вот и потянется уже крепкая, хорошо скрученная и намыленная веревка, а никакая не ниточка возможной, понимаешь ли, версии. Нет, стрельба через окно исключается…

Мысли текли как бы сами по себе, потому что Филипп весь превратился в слух.

Легкий скрип и шорох шагов «обогнул» дом по периметру. Посторонние запахи не распространялись. Шаги остановились снова у входной двери. Потом раздался очень тихий голос, почти шепот. Говорили по-чеченски. «Хороший подарок, – подумал Агеев, – лучше не придумаешь…».

Речь у тех, кто находился за дверью, шла о том, чтобы тихо вскрыть замок. Это сказал человек, очевидно, привыкший командовать, другому, которому и предстояло заняться этой операцией. И второй ответил, что, конечно, попробовал бы, но тот, кто лежит на кровати в комнате, кажется, не спит. Вроде ворочается. Может, подождать немного? Первый возразил, что скоро начнет светать и тогда все провалится к дьяволу. Никакой аллах не поможет.

Филя дернул за веревочку, и в комнате, рядом с кроватью, упала и покатилась по полу железная кружка. А другая веревочка еще с самого начала дергала ком одежды на «спящем», вот им и показалось, что тот ворочается. Филя вмиг отодвинулся от двери, глухо закашлялся и с характерным матерком отреагировал на упавшую кружку. Потом заскрипели пружины, топнули по полу ноги. Снова – глухая речь проснувшегося человека, затем – скрип пружин, и ночник погас. Человек ходил по дому и хрипло ругался по поводу проклятой духоты. И кружка с водой куда-то укатилась…

За дверью явно слушали. Потом Филя «стих», а несколько минут спустя шаги за дверью стали удаляться. Не решились. Значит, ожидай теперь гостей завтра. Не такие уж они и храбрые, собой рисковать не желают. Ну да, войны нет, идеи – тоже, а деньги наверняка не «крутые», чтоб за них стараться, рискуя собой.

Остаток ночи прошел спокойно, Филя успел выспаться…

Турецкий появился в доме, когда солнце вылезло из земли, в середине четвертого часа. Внешний вид у него был бодрый, хотя внутренне он был несколько утомлен. Филя проследил за его движениями и философски заметил, что, конечно же, никто посторонний никогда не догадается, в каких тяжких трудах пребывал государственный советник юстиции. Александр вяло отмахнулся и ответил, что в данный момент предпочел бы стопку водки и глубокий сон. Но… жизнь продолжает звать на подвиг.

– Что, снова отправишься?! – изумился Агеев. – Обратно на сеновал?! Наверное, мягко было? Я смотрю, солома хорошего качества, – он кивнул и показал пальцем на сухую травинку, застрявшую в волосах Турецкого. – Извините, сэр, но зачем вы носите эту солому в вашей шикарной прическе? Аппетит нагуливаете?

– Типун тебе… – Ухмыляясь, Турецкий отряхнулся и поворошил пятерней волосы. – В доме ж мать спит, а ей нельзя даже догадываться, не то что знать, кто скрывается у них в сарае по ночам.

– Я понимаю, глубокая конспирация… Вот здесь, – Филя показал пальцем у себя на щеке, возле губ, – наблюдается отчетливый след чего-то, определенно напоминающего по цвету, а также по форме отпечатка губную помаду. Насчет номера не знаю. Сделаем анализ или как?

– Кончай острить, лучше скажи, были? Что-то, в свою очередь, не вижу следов отчаянной борьбы.

– Шоб ви знали, – с одесским акцентом ответил Филя, – они таки были. Но в последний момент передумали. Такие босяки, целых двое, и только зря разбудили! Я немного рассказал им вслух, шо я сибе думаю за эту жизнь, так они постояли за дверью и ушли, даже не постучали, не извинились. Ни тибе – здравствуй, ни мине спасибо, ну?..

– Сорвал им операцию? – посмеявшись, спросил Александр.

– Та нет! Наверно, теперь завтра встречать. Они уже и на аллаха ссылались, вроде того, почему не помог, как им надо. Но человек в доме не вовремя проснулся. Светильник погасил, кружку с водой опрокинул на пол, потом бродил еще тут… А завтра он обязательно спать будет. Вот тогда и можно будет его взять… Ничего, ты-то пока можешь прилечь и отдохнуть, а то последние ночи у тебя, я вижу, были очень напряженными. Ну, так каковы дальнейшие планы?

– Где-то к восьми Лена Усатова узнает от Зины о нашем приходе и будет ждать. Надо посмотреть, что могло остаться у доктора, какие материалы. Должны быть. А еще надо запротоколировать самым подробнейшим образом ее показания. Там теперь определенно есть зацепки. А то у меня – от первого разговора записано только в общих чертах. Я ведь еще тогда не знал, что обнаружу в материалах Грибанова, а сейчас мы можем кое-что уточнить.

– Совсем старая? – небрежно спросил Филя.

– Замечательно молодая вдова, старина. Тридцать пять, наверное. Красивая женщина, а ее дочке – двенадцать лет. Остались они обе полностью не у дел, Лена даже пенсию за мужа не получает. Не знаю, как им тут дальше жить придется, кошмар, что у нас творится…

– Так отчего ж ты сразу не сказал? Ну, не включил этот важнейший объект расследования в планы нашей многоходовой операции? И ситуацию описал мне далеко не полностью? А я бы тебе еще вчера подшил к делу подробный протокол допроса прекрасной вдовушки. Сам не знаю, почему просто балдею от этих женщин, несправедливо обиженных судьбой. Наверное, сильно чувствительный я от природы. Или, может, прошлая супруга так достала, что руки сами уже тянутся сделать ее вдовой? А? Не знаешь? – и добавил ухмылявшемуся Сане, прекрасно знавшему о бывших семейных проблемах Агеева, так и норовивших стать настоящими: – В самом деле, пусть потом другие ее утешают, если выдержат высокое напряжение. Вот ты бы, например, взялся, а?

Александр в ужасе перекрестился. Он знал бывшую супругу Фили и догадывался, почему его тянет к «обиженным» женщинам: обожал их нежно ласкать и утешать, в то время как «прошлая» сильно напоминала и внешностью, и характером, по образному выражению Филиппа, атамана казачьей сотни, рыскающей по тылам врага.

– Филя, все спросить хотел, как же это получилось? Ты ж – умный человек. И проницательный, как мне всегда казалось, а тут такой, понимаешь, пассаж!

– Так все по той же причине. Пожалел милую женщину, было дело. А оказалось, пригрел на груди тигрицу.

– Да, профиршпилился ты, как говорили картежники в добрые старые времена.

– Ну вот, и ты понимаешь… – Агеев удрученно покачал головой. – А тут я бы включил все свои «флюиды»… И главное – никакой соломы. Зачем нам такой компромат, верно, коллега?.. Ладно уж, – сжалился и он над Саней, – ложись, завтрашняя ночь тебе предстоит не менее трудная и ответственная. И, видать, отчаянная – до слез.

– Почему? С чего ты взял?

– Ты б Дусю послушал, как она про свою подругу говорила. Сладкую песню пела в адрес одного московского гостя. Между своими, разумеется, и Альки рядом тоже не было. А почему, спрашиваешь? Скорее всего потому, что уже послезавтра, если и дальше все пойдет по нашим прикидкам, я полагаю, мы и поставим точку. Все дальнейшее – уже прерогатива высокого московского начальства, пусть оно думает, что делать со своими генералами. Да и мы, Саня, задержались… Ну, сколько можно расследовать? Любовь любовью, читал я где-то, или слышал от умного человека, а борщ – борщом…

Турецкий хмуро кивнул, словно был не полностью согласен с коллегой, но в принципе возражать было нечем, и достал мобильник.

– Зина, обошлось, но «гости» были… – Затем он выслушал, что ответила она, и закончил фразой: – По дороге на работу загляни к Усатовой и скажи ей, что мы с Филей подойдем к восьми утра, чтоб не стало неожиданностью. Там, по-моему, можно подобраться со стороны Грибановской усадьбы, да? Филю мы не будем «светить», его здесь нет. Да, и сегодня даже и думать не моги ходить мимо Дусиного дома: за ним наверняка пристально наблюдают, поскольку вчера у них вышла осечка. Если появится срочная нужда, я позвоню. Извини, что разбудил, но так уж получается…

Филипп улыбался.

Глава девятая

Обострение

Турецкий готов был поклясться, что сам так ничего бы и не добился, если бы не Филя. Все же имел скромный и неприметный Агеев какое-то непонятное, магическое влияние на женщин. Кажется, действительно они чувствовали, что ему можно довериться, и открывались, что называется, до донышка.

Лена была предупреждена Зиной, что о спутнике Сани Турецкого никому говорить нельзя и чтоб мама сказала об этом дочке. Очень опасно. Александра Борисовича она уж знала, разговаривали, но Лена видела, что ее знания ровным счетом ничего не дополняли к тому, что было известно еще первому гостю Дуси, генералу Вячеславу Ивановичу. Тот был в доме, расспрашивал ее долго и дотошно и даже в книгах покойного мужа рылся. Но был разочарован. А что она могла? Знала только то, что Егор говорил. А он в последние недели своей жизни был мрачен и малоразговорчив. Да и с чего было радоваться? Его ж только что не осаждали какие-то странные ночные гости. Приходили, стучали в окно, Егор вздрагивал и буквально шипел на жену: «Лежи, головы не поднимай! Смотри, чтоб Танька не испугалась, не закричала…» Уходил и после громких, но неразборчивых разговоров возвращался, тихо ругался, боялся дочку разбудить, в которой души не чаял, а потом всякий раз повторял одну и ту же фразу: «Будь они прокляты, но ради вас с Танькой я на все пойду…»

Это было непонятно и страшно – жить постоянно в таком диком напряжении. Как ни пыталась Лена расспросить мужа, не могла, он, слушая ее вопросы, словно зверел, напрягался, наливалось лицо кровью, готов был кричать, только присутствие дочки сдерживало. И еще вдруг напиваться стал. Явно чего-то боялся. Вот так и жили, будто на бочке с порохом: горит вокруг, а когда взорвется, не угадать. А потом этот ночной выстрел…

Она так никому и не сказала, что следующей ночью, после того как в доме учинили почти разгромный обыск милиционеры, пришли еще и двое «черных», которых она не знала, и, пригрозив ей ножом, стали тоже что-то искать, переворачивая в доме все вещи, которых и было-то немного. Ничего не нашли, как и те милиционеры, и ушли, пригрозив, что зарежут ее с дочкой, если они кому-то хоть слово скажут. Больше никто не приходил, только Вячеслав Иванович. Он пообещал позаботиться о пенсии на ребенка, но вон уж сколько времени прошло, а никаких сведений. И почтальонша не знает. У кого спрашивать, тоже неизвестно. Так и живут, пока лето, что-то можно запасти на зиму – с огорода, у рыбаков можно подработать. Все какой-то доход, а потом что будет, неизвестно. Да и работы в станице – кот наплакал, она теперь на любую согласна, да нет ее, и этой «любой»… Нехорошо, опять же, люди пришли, рано еще, поди, не завтракали, а угостить нечем. Был бы Егор жив, такого б не случилось… Вон о чем она думала…

Филипп посмотрел на Александра странным взглядом, видно, крепко его задел рассказ женщины – по годам еще совсем молодой, а по глазам – словно прожившей долгую и тяжелую жизнь.

Пока Лена рассказывала Турецкому то, что ему было известно, а он старательно протоколировал свои вопросы и ее ответы, Филипп внимательно перелистывал книги доктора, стоявшие на этажерке, как стояли еще при его жизни. Обычный набор – по различным болезням, по диагностике, справочники лекарственные… Издания были старые, то есть, купленные не в последние годы, а в те, когда будущий доктор, вероятно, еще учился в институте и мечтал о прекрасных своих перспективах.

Двенадцатилетняя Таня сидела смирно в своем уголке, где у нее стояла кровать, письменный стол со стулом и полка с учебниками и несколькими книжками для чтения. Небогато, конечно. И уголок ее был отделен от большой комнаты высокой ширмой из трех створок.

Поставив очередной справочник на место, Филя прошел к девочке, улыбнулся ей и что-то спросил, та ответила. Филя негромко еще что-то спросил, Таня улыбнулась. Лена испуганно посмотрела на дочь и незнакомого ей человека. Турецкий успокоительно тронул пальцами ее подрагивающую руку, лежащую на столе. Сказал очень тихо, одними губами:

– Не бойтесь и не волнуйтесь, он – очень хороший человек, беды не сделает. Пусть поговорят, смотрите, как девочка улыбается. Я думал, что это невозможно…

Лена кивнула, не отрывая взгляда от них.

– Давайте сейчас закончим, подпишем, как положено, и у меня еще будет несколько вопросов, но без протокола. А если у кого-то возникнет вопрос, о чем я спрашивал, говорите правду: все одно и то же. Ничего нового.

Лена, словно машинально, кивнула: похоже, она не слушала, а лишь смотрела на дочь, беседующую с новым человеком так, будто они были уже знакомы.

И вдруг девочка рассмеялась, вторил ей и Филя. Потом обернулся к сидящим у стола хозяйке и Сане.

– Слушайте, ребятки… – Лена вздрогнула, может, от такого странного обращения или от интонации, с какой было сказано. – К сожалению, не могу проявить инициативу и сбегать в лавочку. Но попросить, наверное, могу? Лен, может, вы, а? Сане тоже – не очень удобно. Сходите, а? Я деньги дам, купите чего-нибудь вкусненького пожрать, а то от него не допросишься, – он кивнул на Турецкого. – А у Дуси я ничего путного в ее погребах и подвалах не обнаружил. По-моему, этот тип все, что мог, уже давно там подъел.

Филя лукавил, но настроение в доме как-то сразу поднял. Лена засуетилась, готова была бежать, да оно и недалеко. Вот только чего брать? И Филипп, ласково погладив девочку по головке, поднялся и, взяв женщину под локоть, вывел из комнаты в прихожую. Что он там говорил, неизвестно, но вернулся улыбаясь.

– Слышь, Тань, сейчас мать принесет нам кое-чего вкусненького, вот мы и рубанем по полной, идет? Сам тебе одну очень вкусную штучку приготовлю…

И девочка, глядя на него, улыбалась.

– Чего ты затеял? – Александр не то чтобы удивился, но не совсем понял, к чему Филя задумал устраивать «обед» – время вроде не то.

– А ты не понимаешь? – тихо спросил Агеев. – Я-то думал, у тебя тут, – он ткнул себя пальцем в грудь, а потом в лоб, – есть что-нибудь путное. Саня, люди ж только на картошке да на ухе из рыбьих потрохов сидят, вон, помидоры еще есть пока, а ты – с вопросами. Сейчас Ленка принесет, я и приготовлю на керосинке, и мы тоже перекусим маленько, чтоб дешевой благотворительностью эта акция не смотрелась. Есть у меня одна мысль, но скажу чуть попозже…

– Ты чего там задумал-то? Смотри, у них денег-то лишних нет, откуда Лена возьмет их на твои фантазии? Хуже б не было. То ничего не берет в магазине, а то скатерть-самобранку расстилает. Как соотносится? Народ-то вмиг заинтересуется.

– Не волнуйся, предусмотрел. Ладно, заканчивайте свою канитель, а я еще с девочкой поболтаю…

Лена вернулась с двумя большими пакетами. Поставила их на пол и смущенно поглядела на Филиппа, и тот спросил:

– Ну, и кого это интересовало? – он улыбнулся, и она робко ответила на улыбку. – Давай только покажи, где у вас во дворе кухня там и прочее.

Она кивнула.

– Слушайте, чего вы задумали? – Турецкий обеспокоенно посмотрел на Филиппа.

– Да ничего, не мучайся… Просто я предупредил Лену, что если кто спросит, куда столько, чтоб ответила: Танькин дядя приехал. С Севера, долго работал там, ничего не знал, а теперь вот… ну, в общем, выручать родню приехал. Раз больше некому. Чего смотришь? Как приехал, так и уедет, дела найдутся срочные. И никакой маскировки. Таня сказала, что я на ее отца похож. А ты что скажешь, Ленка? – уже по-свойски спросил он.

– Правда, похож, – она улыбнулась, а потом как-то пригорюнилась. Вспомнила, конечно.

– Ну, а раз похож, какие вопросы к дяде Филиппу? Верно, Тань?

Девочка улыбнулась и кивнула. А Филя, забрав пакеты, вышел во двор. Вскоре Лена вернулась и села напротив Турецкого, готовая отвечать дальше. Но он видел, что ее гораздо больше интересовало то, что происходит во дворе, куда вслед за Филей ушла и девочка.

«Ну вот, – подумал Турецкий, – новая метла все метет по-своему! А впрочем, ничего страшного не произошло. Просто Филя таким ловким образом дешифровался. И скрываться ему нет нужды. Мало ли народу тут ездит»…

Он еще записал несколько ответов, и Лена как-то облегченно, извинившись перед ним, выскочила из дома. Ну конечно, там же колдовал дядя Филя! Вот хитрая зараза!.. От нечего делать Турецкий стал сам перелистывать справочники. Открыл раздел с наркосодержащими препаратами, стал просматривать. И заметил, что некоторые строчки или отдельные слова были доктором подчеркнуты. Нет, известно из прежних показаний, что доктор занимался этой наркотической дрянью. Недаром же говорил, что ради жены и дочери на все пойдет. Возможно, и пошел. Но мог и рассказать об этом Грибанову. Положение-то у доктора было, по сути, безвыходным, поскольку он постоянно, особенно после убийства участкового, подвергался «темными людьми» жесткому шантажу. А ценой его отказа стали бы жизни Лены и Тани. А мог ли участковый защитить доктора? Да его самого убрали еще за месяц до убийства Усатова. Надо бы расспросить Лену об отношениях ее мужа с Грибановым. Об этом как-то не шло пока речи. У Славки мельком было, что один передавал другому какие-то документы. Наверняка касавшиеся расследования, которое вел участковый. Собственно, и все обыски, очевидно, были связаны с поисками этих материалов. А местные ведь как здесь считают? Не спрашивают – значит, и говорить не надо…

Между тем Филя в тени под навесом, где стояла керосиновая плитка, на большой шипящей и скворчащей сковороде жарил солидные куски жирной ветчины с луком – по старому испытанному принципу: большому куску рот радуется. И вкусный запах разносился по всему двору и саду, глухо заросшему старыми фруктовыми деревьями и кустарником. Девочка собирала упавшие на землю яблоки, и Лена разрезала их на тонкие скибки и сушила – на зиму сладкое.

Летняя кухня была расположена удобно, со всех сторон ее закрывали заросли. Но Филиппу было понятно, почему они стараются находиться рядом: пахнет же, давно, наверное, подобного «пиршества» не было в доме. Таня принесла целое ведерко яблок, отдала матери, та продолжала резать, выбрасывая сердцевинки с семечками. Девочка подошла поближе, и Филипп, одной рукой переворачивая пластины мяса, другой погладил Таню и легонько прижал ее головку к себе.

– Знаешь, Танечка, – сказал негромко, – твой папа был очень хорошим человеком. И тебя сильно любил. И маму. Но пришли плохие люди и хотели, чтобы он совершил преступление. А он отказался, понимаешь? Как настоящий герой. За это они его и убили… Но, к сожалению, только он один знал этих гадов, знал их фамилии. Поэтому они испугались, что он расскажет про этих преступников участковому вашему. А он не испугался и рассказал. И тогда они убили Грибанова. А ведь у него тоже остались жена и двое ребятишек. Вот какие гады… Ах, если б мы могли узнать их фамилии, мы бы их обязательно поймали. Но твой папа никому не сказал, а где-то записал и эти записи спрятал. И вот теперь мы с дядей Сашей их ищем, но, наверное, напрасно. Потому и не знаем имена тех, кто его убил… А вот если б узнать?.. – Он снова мягко погладил головку. – Ну, ладно, что поделаешь… Сейчас кушать будешь. Я вкусно приготовил, иди, мой свои ручки… Леночка, сейчас я еще большой омлет закачу, хочу вас хорошо накормить, девочек одиноких… Сам бы убивал мерзавцев… – Он продолжительно вздохнул.

Неожиданно вернулась Таня с тетрадкой в руках. Протянула Филиппу.

– Вот, дядя Филя, мне папа положил и сказал, чтоб я никому не говорила. Но вам надо, да? Там – про гадов, да?

– Про них, – стараясь быть спокойным, ответил Филипп, осторожно взял тетрадку, раскрыл и тут же закрыл и отдал девочке: – Танюша, быстренько отнеси, пожалуйста, дяде Саше и скажи, что я очень прошу посмотреть, а то у меня мясо сгорит, – он печально улыбнулся. – А я потом тоже обязательно прочитаю. Кажется, это именно то самое, что нам и надо. Спасибо тебе, маленькая…

Таня убежала в дом, а Филя взглянул в глаза изумленной Лены и многозначительно развел руками.

– Господи, я ж ничего такого не знала… – растерянно протянула она. – А она… Знала ведь, и ни слова!.. Как такое понять?..

– И слава богу, что ты не знала… – убежденно ответил он. – Ты посмотри, какая она у тебя растет молодчина, Танечка твоя… Какой отличный будет человечек. Чем же вам помочь, девочки вы мои славные?..

Лена продолжала растерянно смотреть на него. На глазах ее навернулись слезы, и она, моргнув, попыталась избавиться от них, даже тряхнула головой. Лицо сморщилось, словно в горькой детской обиде. Смотреть спокойно на такое безнадежное, тихое и покорное горе было просто невозможно.

– Леночка, – тихо заговорил Филя. Он шагнул к ней, легко обнял ее голову и повернул лицо к себе, – не надо плакать, мы чего-нибудь обязательно придумаем. Не может быть, чтоб все время только плохо и плохо, не должно… Ох, сгорит! – он вернулся к сковороде, в последний раз перевернул роскошно поджаренную ветчину и снял сковороду, закрыв ее крышкой. – Давай быстро! – весело сказал ей, указывая на коробку с яйцами. – И миску глубокую… И пакет с молоком открой… Ле-ен! Очнись, милая… – и засмеялся, глядя, как она тыльными сторонами ладоней робко вытирает глаза. – Ничего, ничего, живем!.. Всем врагам на зло! Мы им всем еще покажем…

Когда они вернулись в дом, Филя – со сковородой, а Лена – с миской, полной красных сочных помидоров, Турецкий и Таня сидели за столом друг напротив друга, и Таня рассказывала, как папа попросил ее прятать тетрадку среди своих тетрадок и учебников и никому не показывать. Ее у нее должен был попросить доктор Иван Иванович. Ему отдать можно.

Но Свирский не попросил, скорее всего, по той причине, что Усатов не успел того вовремя предупредить. После смерти Грибанова записи становились смертельно опасными, а Свирскому Егор, видимо, верил. Кому ж еще? Но не мог он знать, что не успеет… Это просто счастливый случай, что Филиппу удалось найти ход к душе девочки, так бы и пропали записи.

Агеев это понял из нескольких реплик Турецкого.

– Но это то, что надо, Саня?

– Не представляешь, насколько то. Однако обсуждать здесь не будем. Очень опасная информация. Придется, Филя, срочно врубать компьютер и передавать домой. Нашим надо очень внимательно посмотреть. Славка – в курсе, он легко разберется…

– Предположения подтверждаются?

– Еще как! – Турецкий засмеялся. – Это… знаешь, как говорят? Недостающее звено. По идее, можно и заканчивать, ты был прав… Ну что, судя по ароматам, у тебя получилось неплохо!

– Мухтар постарался, – солидно подтвердил Филипп. – Убирайте со стола все лишнее и режьте хлеб!.. Леночка, где масло? Давайте, намазывайте, от души, а сверху, как положено, сыр! – И добавил со скромной и стыдливой ухмылкой: – С колбасой… И горчицей.

Александр Борисович рассмеялся по поводу такого «великолепного» вкуса. Он и сам поел бы в охотку, поскольку последние дни питался через пень-колоду: что было под руками, то и жевал. Но когда увидел, с какой непосредственной жадностью накинулись мать с дочерью на пышный омлет с сочными кусками поджаренной, румяной ветчины, как они истово макали надкусанные сочные помидоры в солонку и всхлипывали от обилия сока, ему кусок просто не полез в глотку. Посмотрел на Филиппа, и у того было такое же гнетущее настроение. Они переглянулись, покачали головами. Ай, как стыдно стало Турецкому, что не ему первому пришла в голову такая элементарная мысль: накормить страждущих женщину и девочку. А то ведь – все принципы да принципы, сплошные советы, а куска хлеба протянуть некому… «Куда ж это в нас девалось?!» Он снова взглянул в глаза Агееву, и тот понимающе изобразил на лице многозначительную мину. Об одном думали…

– Знаешь что, коллега? – Турецкий встал. – Я, пожалуй, пойду, вот только Зинаиде позвоню…

– А кушать? – испуганно вскинулась Лена, и даже Таня перестала есть.

– Да я не голодный, – он улыбнулся. – Филя шутит так, он – большой любитель. Мы ж позавтракали с ним. А до обеда еще время есть. Ты оставайся пока, позже созвонимся, идет?

– Я точно сейчас не нужен? – со скрытой надеждой спросил Агеев.

– Точно. Передать я и сам могу, не ты один такой умный.

– А я и не сомневаюсь, – Филя приободрился и подмигнул. – Но ты, если что… понимаешь?

– Ага, – сиплым голосом Армена Джигарханяна из мультика про собаку и волка, которые жили-были, ответил Турецкий, – ты тоже… если чего… это… заходи…

Он ушел, растопырив руки и шатаясь из стороны в сторону, как тот пьяный и обожравшийся на свадьбе волк. Танечка заливалась смехом, а Лена с изумлением смотрела на нее…

Возвращаясь домой, как в известной байке: «огородами, огородами и – к Чапаеву», Александр Борисович никак не мог избавить свой слух от заливистого смеха девочки, он все время звучал и будто серебряным колокольчиком, и тревожным звонком. И Филя явно способен в этой ситуации здорово перемудрить… Ну, что, опять проклятая интуиция?..

Зина сказала, что у нее посетителей нет и она, повесив на дверь записку, ненадолго прибежит домой, чтобы помочь, если нужно. Помочь – это понятно, что угодно, лишь бы находиться рядом, рукой ощущать близость, плечом касаться. Турецкий уже забыл, что в мире встречаются такие нежности. Очевидно, столичная деловая стремительность во всем, включая постель, сюда, в далекие станицы, пока не докатилась, вот и живут люди своими чистыми чувствами, не подозревая, что там это даже не смешно, настолько банально. Вот так самое прекрасное, чем богат человек, становится в этом деловом и жестоком мире пустой банальностью…

«А как же любовь?», – возражал в нем оппонент. «А зачем, – отвечал Александр Борисович, – если она легко компенсируется вполне разумной страстью? Ну вот, как у…». И перед внутренним взором возникала сумасшедшая Людка с ее расширенными и словно изнемогающими от животного желания глазами при абсолютной четкости мыслей, излагаемых в строгой, логичной последовательности. Потрясающая женщина! Казалось бы, сгусток всего несочетаемого, невкусная каша должна получиться, а у нее все наоборот. И снова возникло ощущение нависшей опасности, не над собой, нет. Над ней, ненормальной. Ляпнет вот – и пиши пропало… А она может. Видно, зря он посвятил ее в некоторые детали своего дела, знать которые ей было совсем не обязательно, себя переиграл. Жесткий следователь, издавна сидевший в нем, очевидно, не посчитался с этической стороной вопроса и, затемненный безудержной, как и у нее, страстью, обрадовался возможности получить информацию из первых рук. Получил, и что теперь? Сидеть и дрожать из-за нее, поджав хвост, пока Славка не обеспечит телеграмму из Москвы? Будь он с ней рядом, да хоть в том же шкафу, мог бы еще как-то смикшировать, проконтролировать ситуацию, но, с другой стороны, его присутствие в Астрахани было бы расценено генералом однозначно. И тогда последствия вообще непредсказуемы… Успел бы только Грязнов…

Почему-то все время думал об этом Турецкий, все больше ощущая свою личную вину за то, что может случиться. Шкаф-то тот – это смех, а может обернуться и трагедией.

Еще передав сообщение в «Глорию», он позвонил и спросил, как дела с Астраханью. Вячеслав Иванович ответил, что потерпел полое фиаско. Этот «порядочный» и слышать не захотел ни о каких телеграммах и вызовах. Его активно поддержала и супруга. Да, у астраханского руководства были причины поступать именно так, как оно поступило, и у него нет оснований оспаривать их решение. А некоторые натяжки не меняют существа дела. Он словно забыл, о чем говорил буквально накануне. О том, как его заставили, о чем предупредили… Неужели с ним успели «провести работу»? Очень было похоже. И Грязнов не сдержался, он впервые столкнулся лицом к лицу с «зацикленным» идиотом.

– Это, конечно, плохо, Саня, но, видишь ли, я не смог ничего ему объяснить… – Славка тяжело дышал, будто задыхался от быстрого бега. – Он заявил с уничтожающим апломбом твоего бывшего генпрокурора, что, по его «убежденному мнению», – ты представляешь, убежденному! – многие толковые в прошлом сыщики, выйдя на пенсию, превращаются в маньяков сыска и не различают разницы между причинами и следствиями, сваливая и то и другое в одну кучу. Посоветовал не вмешиваться в его личные дела и тем более не касаться руками его дочери. Он ничего не понял, Саня. Или очень испугался. Одним словом, я не знаю, что делать. Но уверен, что тебе нельзя ни в коем случае вмешиваться в это дело. И вообще, судя по присланным материалам, вам там пора заканчивать, ребятки, и срочно возвращаться в Москву. Во избежание возможных весьма неприятных эксцессов. Чует моя седая башка, что просто так, на тормозах, дело не спустят и вы можете стать «крайними».

– Но ведь дочь же! Неужели до такой степени?..

– А я и сказал на прощанье. Не сдержался, прости. Что любая «неприятность», – дай бог, чтобы она не случилась, – ляжет тяжким грузом на его чистоплюйскую совесть. Сам плюнул и ушел.

– М-да, ну и темпераменты, смотрю, у вас там… Хорошо, что не подрались. А от Кости что-нибудь есть?

– Немного. Разговор у него состоялся. Министр был удивлен и озадачен. Есть предположение, что его собственная информация полностью противоположна той, что имеется у нас. Костя крайне удручен. Сказал, что мы теперь просто обязаны предоставить ему конкретные материалы, конкретно уличающие имярек, ты понимаешь. В противном случае наше обращение может быть расценено как целенаправленная клевета, ну и с соответствующими выводами и последствиями. А какими они могут быть, ты сам представляешь, не мне тебе рассказывать.

– Прочитай внимательно записи в тетради доктора. Там есть конкретные имена и фамилии. А потом сравни с материалами участкового и заодно посмотри списочный состав помощников и заместителей своего лучшего друга. Только не упади в обморок. А закончить дело мы можем. Только будущей вдове от этого не станет легче. Тут, я тебе скажу, Слава, всем, без исключения, вдовам не легче. Кроме одной, обустраивающей московскую квартиру. Но это я так, без обид, в шутку. Не говори ей, не расстраивай… И последний вопрос, для меня он сейчас очень важен. Что показала дактилоскопическая экспертиза?

– А-а, – Грязнов словно вспомнил, – ну да, конечно, вы там, у себя, все правильно сделали. Отпечатки принадлежат нескольким людям, но идентифицировать удалось два. Один принадлежит хорошо известному нам уже Ахмету Хасмагомедову, о котором и ты знаешь. Он – высокого роста, я его видел, лицо молодое, но борода старила. Если сбрил, соответственно, прикидывай. А второй – очень интересен. Его оставила женщина. И зовут ее Галиной Федоровной Нагаевой, она осуждена на десять лет по признакам статьи сто двадцать шестой, часть третья, пункт «в». Напомнить?

– Не надо, похищение группой лиц с тяжкими последствиями или смертельным исходом.

– Вот именно. Но самое пикантное, Саня, что она сейчас отбывает наказание в колонии строгого режима в Астраханской области, где ей предстоит отсидеть еще четыре года. Ясна картинка?

– Более чем… Ладно, работаем…

И он отключил телефон.

Да, мчаться в Астрахань бессмысленно и даже опасно. Само присутствие Турецкого там категорически нежелательно. Впрочем, если Людмила послушалась его совета о немом молчании, может, еще и пронесет, потому что теперь этот нелепый «папаша» способен на любую глупость, которая кончится трагически. Неужели страх способен сотворить такое безобразие с «порядочным» человеком? Хотя порядочным его назвал именно Привалов, а уж тот-то знает, конечно, какими качествами должен обладать порядочный человек. Уж кто-кто…

Звонить Людмиле – смерти подобно. Мобильники, на которых не высвечиваются номера, в Астрахани наверняка можно пересчитать по пальцам. И первое подозрение немедленно падет на Турецкого, а проверить ничего не стоит. Значит, остается все пустить на волю волн и надеяться.

На подходе к дому Александр Борисович внимательно огляделся, но наблюдения не заметил, возможно, генерал еще не решил окончательно, что с ним делать. Ну-ну, значит, еще побегаем…

Генералу Привалову позвонил губернатор.

– Привет, Алексей…

– Добрый день, Валентин Александрович, какие заботы?

– Это я у тебя хотел спросить. Слушай, кому ты успел в столице насолить?

– В каком смысле? – генерал насторожился. – Не понял?

– Вот и я не понимаю. Я тут получил… весточку, понимаешь? От своих… впрочем, тебе знать не обязательно. Сообщают, что министр якобы дал указание немедленно начать проверку деятельности наших органов внутренних дел.

– Так это – не новость, Валентин Александрович. Обычная, плановая. Это – правда, я знаю, ну, мне тоже докладывали, – он легко засмеялся, – источники… И что следует ожидать ее поздней осенью. А почему перенесли на более ранний срок, можно выяснить.

– Вот и выясни. И заодно уж объясни мне, неграмотному, какими это жалобами завалили тебя?

– Как какими?! Да их нет, никаких жалоб! То есть конечно же, есть, но в пределах, как говорится. Обычное дело. И вообще, вы же знаете, у меня все под контролем. А насчет жалоб, это ж известный у нас прием, стимулирующий внеочередную проверку. Вам ли не знать, Валентин Александрович? Придраться не к чему, значит, жалуются! А такого компромата можно набрать, не сходя с места, целую гору. На все ведь нынче у нас можно жаловаться! Свобода!

– Да? Ну-ну… работайте – странно усмехнувшись, ответил губернатор.

Непонятный звонок. И неприятный разговор: на что намекал, о чем хотел предупредить губернатор? Это – точно неспроста. Значит, что-то у него есть. А что? И еще проверка эта!.. В ноябре ведь должны были начать. Почему же перенесли сроки? У Вячеслава бы узнать, вот он бы помог. Вопрос-то, в сущности, пустяковый. Обычный, рабочий… Ну а что, в конце концов?..

Алексей Кириллович еще немного поразмышлял и наконец решительно набрал номер Грязнова.

– Привет, свояк! Или кто ты мне теперь? – весело начал Привалов.

– А-а! Шурин! – обрадовался Грязнов. – Привет, привет… Интересуешься сроками? Правильно, дело – прежде всего. Мы тут с Дусенькой жмем изо всех сил, думаем, объявим с недели на неделю. А может, и раньше. Мне ж и самому не терпится, ты понимаешь! – Грязнов раскатисто засмеялся, и генерал охотно его поддержал, чувствуя, как с плеч сползает тяжесть неизвестности.

– Ну, уж тебе-то грех жаловаться, Слава! Все, как говорится, под боком, все – в твоей власти!.. Я чего интересуюсь-то?.. Тут дошли до меня слухи, что проверка, запланированная на ноябрь, может быть перенесена на ближайшее время. Ну, сам понимаешь, наедет министерская братия, и я уже стану недоступен для простых семейных радостей… А уж в Москву поехать, – теперь будет целая проблема.

– Да ты что? С чего вдруг? – искренне удивился, а судя по тону, и огорчился Грязнов. – Вот-те и новости! Серьезно?

– Не знаю, серьезно или нет, но вот такая информация. К сожалению, я далеко, лично проверить не могу, остается только терпеливо ждать.

– Вон как!.. Хочешь сказать, что мне ближе? – «догадался» наконец Вячеслав Иванович.

– Да ты о чем? Мне и просить неловко. Я просто о свадьбе вашей подумал, чтоб одно на другое не наехало, а так-то нам тут опасаться нечего, пашем себе потихоньку, да и не мне тебе рассказывать, сам знаешь про эти «неплановые». Может, кто «телегу» накатал, всяко бывает… Губернатор вот звонит: «У тебя там все чисто?» – «Конечно, – говорю, – как всегда». – «Ну, проверь лишний раз, не повредит…». Я, Слава, тоже так думаю: мало ли, за всем не уследишь.

– Ну и правильно, первая она, что ль, у тебя? И не последняя. А я, если хочешь, сделаю один звоночек, проясню…

– А знаешь, ты особо не напрягайся. Узнаешь – спасибо, а нет, так сам днями проясню. Очень погулять у вас хочу, а тут такое дело, совсем некстати… Надеюсь, скоро у вас наконец состоится?

– А как же! Последние штрихи…

– Отлично, привет сестрице!

Алексей Кириллович удовлетворенно отключил телефон. Уж он-то, опытный человек, мог различить, когда собеседник врет, а когда говорит правду. Вячеслав не обманывал. Это чувствовалось. А раз так, то и волноваться нечего. Кстати, надо бы кинуть пробный шар, сделать звоночек этому настырному Турецкому. Вскользь поинтересоваться, как завершается его расследование и где результаты? Мол, жду – не дождусь твоего привета… как соловей – лета…

Он подумал еще и набрал номер. В ответ услышал несколько растерянный – именно так, отметил он, – голос Турецкого:

– Желаю здравствовать, господин генерал!

– А чего это ты так официально?

– Так ведь… не ожидал внимания.

– Ну и зря, – Привалов рокочуще засмеялся. – А я смотрю, не звонишь. Отстали от тебя, что ли, эти… гаишники? Ну и слава богу, – сам же и ответил себе Привалов. – Так когда увидимся? А то у меня министерская проверка грядет со дня на день, можно сказать, и я не смогу уделить тебе, Александр Борисович, ни минуты внимания.

«А что это мы вдруг на «ты»? – подумал Турецкий. – Кажется, не переходили. Или это у него – от полноты чувств? И проверка еще… Он ничего о ней не говорил, даже не упоминал. Неужели Костина работа?.. Но раз мы – на «ты», значит, на «ты»…»

– Ну, твоему ведомству, Алексей Кириллович, ничто, я думаю, не угрожает. Так что советую не брать в голову. А насчет документов, тут у меня кое-что новенькое есть. Интересное. Очень интересное…

– Да? – равнодушно спросил генерал. – Правда интересное? И где взял, если не секрет?

– А какой же от тебя секрет? – с нарочито двусмысленной интонацией ответил Турецкий. – Там взял, где твои сыщики сто раз ходили. Только они не туда смотрели. Но с них, я тебе правду скажу, Алексей Кириллович, и спроса особого нет. Это ведь они – не от ума, а от усердия. Ох, опасная это штука – усердие! На такое толкает, что просто уму не постижимо, скажу тебе…

– Так покажешь хоть? – вроде бы обиделся генерал.

– Обязательно покажу, а как же! Буквально завтра-послезавтра… Я ведь должен еще со Славкой проконсультироваться. Я – не начальник, он – начальник, ему и решать. Есть там нечто… ну, мягко говоря, крепко сомнительное, а вот стоит это вытаскивать на божий свет или нет, это уж он сам должен решить, понимаешь?

– Угу, – глухо ответил генерал. – А я не помогу? Я ведь – поближе.

– Ну, во-первых, субординация, за несоблюдение коей виноватый подвергается экзекуции. А во-вторых, я думаю, он сам тебе скажет. Спасибо за заботу… Да, и еще. Здесь у нас, по моим сведениям, появились некие личности, как говорил мне еще в Москве Вячеслав, объявленные в федеральный розыск. Алексей Кириллович, не мое, конечно, дело, но ты бы обратил внимание? Народ-то в станице волнуется. Не нравятся им эти деятели с Кавказа, кем-то основательно пригретые. Так прямо и говорят. Ну да ладно, это уж точно не мои дела.

– Хорошо, я обращу внимание, – ответил Привалов, и Турецкий различил наконец в его голосе явный холодок недовольства… А может, и плохо скрытой угрозы.

«Ну что, уважаемый Александр Борисович? – ехидно обратился к Турецкому его воображаемый оппонент. – Доволен? Вспугнул Хищника? Вызвал огонь на себя? Отвлечь внимание захотел? Очень благородно с твоей стороны. Но благородство-то – к чему?»

«А к тому, – ответил Турецкий оппоненту, – что активизация действий генерала точно укажет на его прямую причастность к совершенным здесь преступлениям… И на своих чеченцев ему тоже пришлось отреагировать. По идее, должен был бы обрадоваться: наконец-то поймаем! А он очень неохотно принял известие. С подтекстом: мол, опять этот Турецкий! Пора от него избавиться. И команда от него последует более решительная. Ну, а общая печаль по поводу трагического происшествия в станице Ивановской отвлечет на какое-то время внимание от грозящей ему министерской проверки. А что будет дальше – одному Богу известно. Вот и получится, что он снова в выигрыше…»

Турецкий продолжал размышлять по поводу этой проверки. Значит, не так уж и бесполезен был разговор Кости с министром. Ну, а как иначе должно было случиться? Не кидаться же арестовывать начальника ГУВД? Это значит, снова расписаться в том, что органы основательно прогнили, как их ни укрепляй…

И еще вопрос: стоит ли сейчас Славку тревожить своими размышлениями? Вряд ли. Филя – на месте. Остальное – будем поглядеть, как заметил какой-то остряк.

Но вот только теперь уже надо держать ухо востро. «Страшилки» всякие кончились. Начинается «мужская игра», стартовавшая однажды тем, что какой-то пчеловод обиделся на соседа… ну и так далее, покатилось, понеслось. И вот к чему пришли. Приплыли – прямо по картине Репина, как говорила Нинка, «английская дочка» своего настырного папы, которому все неймется. Во всех смыслах…

Соскучился. Ирку, что ли, отправить к ней? Самому неизвестно, когда еще удастся навестить привилегированный британский колледж, а дочь не торопится к родителям: новое поколение, родители – все дальше от своих детей, чем прежде. Вот и получается, что радость вроде бы общая, а жизнь у каждого – своя…

Однако надо пробираться домой. Без ноутбука. А там выходить, широко зевая, во двор, на улицу, громко клеймить надоевшую жару и медленно идти к магазину, чтобы купить что-нибудь на обед. И незаметно оглядываться, приветливо здороваясь со встречными станичниками. Не забыть бы еще внимательно осмотреть машину – на предмет обнаружения всяких ненужных «неожиданностей». Ведь команда этим «убивцам» может теперь последовать в любую минуту…

Или он все-таки преувеличивает?.. Может быть, но обезопаситься, тем не менее, нужно…

Глава десятая

Жестокая развязка

Привалова встревожила фраза Турецкого о том, что сыщики вместо профессионализма – так надо было понимать – проявили пустое усердие. А что такое усердие в расследованиях, никому объяснять не надо. Другими словами, он намекнул, прозрачно так, что обнаружил те документы, которые тщетно разыскивали остолопы из уголовного розыска. И документы эти… да, конечно, чрезвычайно интересны, только кому? Не желал бы постороннего интереса генерал Привалов.

Большая и детально проработанная докладная строптивого участкового уполномоченного из Ивановской, которую, естественно, немедленно положили на стол Привалову, заставила его крепко задуматься. Дотошный этот майор умудрился копнуть слишком глубоко. Опасно глубоко. Ну, и когда в станице случилось с ним несчастье – со всеми случается, особенно, если ты еще находишься на страже закона, да еще на самом ее острие, – было дано категорическое указание: найти и изъять все, что имело отношение к этому самодеятельному расследованию. И – ничего не нашли! Такое вот «усердие» проявили… А что, правильно этот Турецкий издевается. Но очень неосторожно. Он считает, что его дружба с Грязновым позволяет ему ерничать? Что ж, если «неизвестные личности с Кавказа» так беспокоят его, может быть, это беспокойство и небезосновательно. Важнее другое: нельзя допустить, чтобы Турецкий каким-то образом связался с Грязновым и передал ему ту информацию, которую не смогли отыскать «усердные» остолопы. Вот уж истинно…

Привалов вспоминал, что ему докладывали после обыска в доме во время отсутствия москвича. Ничего там не было, никакой реальной возможности экстренной связи. Костюм эти идиоты, конечно, зря сперли, жадность сгубила, – и сами «засветились», и пьяницу эту, Настасью, подставили, а ведь неплохим была агентом. Ну, теперь-то что делать, только, обратно, пользы уже никакой. Одна компрометация. Жаль, но ничего не поделаешь…

Он взял трубку мобильного телефона и вызвал Скоркину. Показалось странным, что голос у нее был совсем трезвым, неужто излечилась? Или вечером не пила, деньги кончились? Но теперь уже рассуждать было поздно. Нечего ей там делать. За своим объектом не уследила, где был и чем занимался, не докладывала, и вот – печальный результат, если, конечно, Турецкий этот не врет, не лепит туфту.

А, с другой стороны, какой ему резон? Да и «сыскарь», говорили, он – классный, не чета местным. Правильно он их назвал…

Значит, дуру будем убирать, чтоб не мешалась под ногами. Этим – команду. И закрывать вопрос.

– Ты как там? Плохо, что ль? Опять пила? Господи, как ты мне надоела! Ну, чего мычишь?

– Я не мычу, – ответила та.

– Ну, в общем, больше ты там не нужна. Садись в автобус и кати в Астрахань. Что надо, доделают без тебя, понятно?

– Понятно, Алексей Кир…

– Цыц! Не называть! Исполняй. И чтоб сегодня к вечеру была в управлении, доложишь о проделанной работе и… возможно, получишь новое задание.

«Хрен ты у меня чего получишь! – мысленно выругался Привалов. – Хватит благодеяний! Иди, досиживай свое…»

Вторая команда последовала по другому номеру. Там всего-то и надо было дать «добро». Но исполнять не публично, а, желательно, ночью, чтоб полностью уже, с концами. Последовал только один вопрос: какой вариант, первый или второй. Они все-таки отличались один от другого. Привалов подумал, поморщился в сомнениях, а потом, мысленно махнув рукой, утвердил второй. Бог с ними. Сейчас всем будет не до этого, зато – верняк…

С отпуском, на который он рассчитывал, придется теперь подождать. Преждевременная проверка – это очень скверный сигнал. Скрывал от себя генерал этот вывод, но от этого дело не менялось. Он собирался соединить приятное с полезным: махнуть на пару неделек за кордон, как говорил по старой памяти, да не в одиночестве, а вместе с Людкой, стервочкой этой обаятельной. Ох, до чего ж хороша девка! Огонь! Но – упрямая, неуступчивая, а теперь еще и развязная какая-то. Особенно в последний раз, – никак не мог выбросить из головы Привалов, как она грубо выставила его за порог. А ведь такое славное настроение было! Так на любовь тянуло! Ну, ничего, отольется ей, куда денется? Покрутится еще, покажет, на что способна…

Размечтался… Делом надо заниматься. А вечерком заехать к ней и без всяких разговоров-уговоров выдать все, что накопилось и в душе, и в теле. И больше никаких отговорок! Никаких головных болей! Все устают, всем жарко! В конце концов, мужик он или нет? Вот так! Хочешь жить барыней – заслужи, а как же? А то – вон он, Арсенчик твой, у него барынькой, уж во всяком случае, ты никогда не станешь, а он давно ждет своей очереди. И никуда ты от него не денешься, если я тебя кину! Это – в лучшем случае! А то вообще останетесь куковать со своим папашей малахольным!.. Это чтоб у тебя, красавица ты моя, головка остыла да самомнения маленько поубавилось…

Ну, ладно, решил Привалов, пока вроде правильно, ближайшее время покажет. Да и Славка, по всему было видно, ни о чем не догадывается. Видать, этот Турецкий не такой уж и умный. Ну, теперь-то уж точно, это – его личное дело…

Александр Борисович аккуратно проверил «секретку», оставленную Филей: все оставалось на месте, нетронутым. Это – хорошо, уходя позже, он поставит ее на прежнее место, почти у порога. Не оборвав ее, нельзя открыть дверь. А ту, что выходит с веранды в сад, где тоже возможно проникновение, нельзя открыть, не разбив стекла. И окна заперты. Значит, бандитам останется только один путь – правда, самый легкий, с помощью обычной отмычки. Не любили здесь, в станице, запирать двери, уходя из дома, на сложные замки, – долгое время воров не знали. Пока власть не начала кампанию по борьбе с наркоманией. Вот тут они и появились, и лезли повсюду, и перли все, что плохо лежало.

Пройдя в дом, Турецкий огляделся и еще раз проверил окна изнутри. Одно из них, то, которое приготовил для себя Филипп, открывалось легко и беззвучно. Александр Борисович открыл-закрыл его, подумал и запер в сенях входную дверь, накинув на петлю толстый крюк и лишив тем самым любого нежданного посетителя возможности вообще пройти через нее. А сам, открыв окно, легко выбрался наружу – прямо в гущу кустарника – и закрыл за собой окно.

Приведя смятый кустарник в порядок, он осторожно, озираясь, пересек двор и привычными «задами и огородами» отправился к дому покойной Дарьи Двужильной. По пути с юмором раздумывал над смыслом фамилии бывшей хозяйки. Зинка говорила, что у той все до единого станичные мужики перебывали, и, самое смешное, – все ее ругали и все были довольными! Вот она – мужская благодарность! «Нет, – размышлял Турецкий, – скорее солидарность…». Жаль, что не удалось ее увидеть – из простого любопытства, наверное, две жилы – это очень серьезно…

Дверь в дом была приоткрыта. Турецкий осторожно, не скрипнув, перешагнул порог, заглянул в комнату и увидел Настю, сидевшую на смятом одеяле, край которого свисал с кровати, обнажая полосатый матрас. Даже простыни не было. Да, комфорт, ничего не скажешь. Агентура высокого класса.

Он шагнул в комнату, и она подняла лицо – сухое, желтоватое и морщинистое. А ведь еще не старая, подумал снова, еще б и устроилась как-то в жизни, кабы не попала в силки Приваловские. Да, собственно, с этим он и пришел сюда. Неожиданно появилась мысль, что генералу будет очень неприятно, наверное, если его «кинет» не только любовница, но даже и бессловесная «агентесса». Самый ему кайф! Мальчишество, разумеется, но почему не попробовать спасти душу хотя бы этой мумии? Если душа еще где-то теплится в хилом теле.

Она смотрела удивленно. Турецкий прижал к губам палец, глазами спросил: есть ли кто? Она отрицательно качнула головой. Тогда он приложил к ушам ладони, сложенные в трубочки, и покачал из стороны в сторону. Не подслушивает ли кто-то? В ответ – отрицательный жест.

– Ну, хорошо, – заговорил он, – лишних глаз, ушей у тебя тут нет. Можем поговорить?

Она кивнула – все молча. Он вышел в сени и запер дверь, а вернувшись, взял стул и сел на него верхом, лицом к женщине.

– Есть очень серьезный разговор, Настя. Можем поговорить? Но только между нами, за любое слово тебе башку оторвут. Не эти чеченцы, так сам генерал. Правда, он мараться не станет, прикажет – и тебя «замочат» в самом лучшем виде. И «найдут» потом труп бродяжки. Ясна диспозиция?

Настя кивнула, на лице ее не отразилось ни единой мысли, будто она не слышала его. Ничего, еще услышит. И Александр Борисович сказал ей, что нашел и уже переправил в Москву чрезвычайно опасные для Привалова документы о его личной причастности к транспортировке и распространению наркотиков. И чеченцы в этой цепочке играют роль «чистильщиков», то есть убирают всех тех, кто мешает генералу в его преступной деятельности. Все убийства, которые были совершены в станице в прошлом году, – дело их рук. Генерал – их «крыша», и поэтому они ничего не боятся, хотя уже давно объявлены в федеральный розыск. Но эта лафа не сегодня-завтра закончится. Материалы, изобличающие этих уголовников, уже в Москве, со дня на день сюда прибудет большая комиссия из Министерства внутренних дел, чтобы провести тщательную проверку того, что происходит в местных органах милиции. И ей будет чем поживиться. Генерал сейчас храбрится, но уже начинает паниковать. И первое, что он сделает, это отдаст приказ немедленно убрать Турецкого.

– То бишь меня. Это понятно?

Настя машинально кивнула, глядя на него выпученными глазами, слово страдала базедовой болезнью.

– Не веришь? – Александр Борисович ухмыльнулся. – А я пятнадцать минут назад разговаривал с ним, вот! – он достал мобильник, нажал клавишу и показал женщине высветившийся номер телефона Привалова. – Узнаешь? Хочешь знать, чего он звонил? Спросил, как движется мое расследование? Я и ответил, что нашел очень серьезные документы, которые просто вынужден срочно показать в Москве, а потом привезу и к нему, мне, мол, не жалко. Он хотел узнать, что это за документы, а я ответил, что они связаны напрямую с тем расследованием, которое проводил покойный Грибанов, убитый в прошлом году. И все его материалы тогда же «пропали», понимаешь? А тут у меня – все, до единой, копии! Запаникуешь… Хочешь знать, что дальше будет?

Настя опять кивнула. Что-то она сегодня была неразговорчивой. Но и не пьяной, хотя запашок стоял.

– Будет вот что. Он отдаст приказ чеченцам – Ахмету и другим – убрать меня и найти документы, о которых шла речь, пока я не отослал их в Москву. Но они не знают, что все еще утром улетело в Москву, по Интернету передано. Так что копии, что у меня хранятся, никакого интереса и опасности здесь уже не представляют. А в Москве их никто не перехватит, я с моими коллегами разговаривал за пять минут до звонка Привалова, документы уже изучаются. Так что теперь даже и мое убийство повесят на генерала. Видишь, какая неудобная для него ситуация? Но мстить он будет, пока у него есть возможность. И одной из жертв, после меня, разумеется, будешь ты… Ты абсолютно не нужна ему, Галина Федоровна, наоборот, даже очень опасна… Как незаконно завербованный его тайный агент. Не имел он права вынимать тебя из зоны. А что потом делают с такими?

Женщина вскинулась, глаза ее расширились от ужаса, рот приоткрылся… Тот еще вид!

– Успокойся, оставайся себе Настей, раз он выдал тебе нормальный документ. В другом теперь состоит вопрос. Он тебя назад и в колонию возвращать-то не станет, зачем ему такой «незаконный» свидетель, верно? Тем же чеченцам и отдаст. А им – все равно, кого резать. Труп – туда, труп – сюда, какая разница? Впрочем, если хочешь, можешь раскаяться и вернуться в свою колонию строгого режима, здесь недалеко. Отсидишь свое, а там видно будет. Но у меня есть для тебя другой план. Хочешь?

Молчаливый, напряженный кивок…

– У меня есть немного денег, и, думаю, на билет до ближайшего иностранного государства тебе хватит. Бери и по-быстрому отваливай отсюда куда-нибудь, на Украину, что ли, иначе убьют. Это ж не люди, а звери… Правда, дам денег. Но ты уж больше людей не воруй, – он усмехнулся. – Или пожалей, не мучай, оставляй их в живых. Эх ты, разбойница!

Он сказал это мягко и с усмешкой – по-доброму. Понимал, что любой вариант, кроме предложенного, станет для женщины смертельно опасным. А она сидела, тупо глядя ему в глаза, словно не верила ни единому слову.

И тут у нее зазвонил мобильник.

Настя, с остановившимся взглядом, осторожно, словно ядовитую змею, взяла его, включила и поднесла к уху. В доме было очень тихо, и Турецкий не очень отчетливо, но услышал мужской голос того, кто звонил. Сразу решил, что это – генерал, и быстро прижал палец к губам. Настя кивнула. Тот, очевидно выговаривал ей, на что она ответила странно: «Я не мычу… – и еще через минуту: – Понятно, Алексей Кир…» – и запнулась. Вероятно, генерал оборвал ее, не хотел, чтобы его имя звучало в телефонных переговорах, а вдруг кому-нибудь понадобится прослушать потом эту запись? Настя осторожно отключила телефон, с каким-то суеверным ужасом глядя на трубку. Потом перевела взгляд на Турецкого.

– Ну, что я сказал? – он хмыкнул. – Вызывает?

– Да, – шепотом ответила она.

– К какому часу?

– Вечером велел.

– Ну и отлично, вот, возьми-ка, это – тебе…

Он достал из кармана куртки бумажник, отсчитал пять «синеньких» – деньги не бог весть какие, зато эта «задница» жить будет. Когда-нибудь, возможно, и этот его шаг зачтется на Том суде… Да и зачем здесь лишний труп?

– А теперь, не задерживаясь нигде, вали отсюда в Замотаевку, потом – паромом на тот берег и двигай на железнодорожную станцию. Вечером будешь уже в Волгограде. И Астрахань в любом случае сразу тебя не настигнет. А там сама разберешься. День-другой объявлять тебя в федеральный розыск никто не будет, а потом, я думаю, твоему генералу станет уже и не до Насти, и не до Галины… Извини, дал бы больше, но просто нет. Самому в Москву лететь, так что – финансы в обрез. Но ты сейчас здесь не засиживайся. И уходи немедленно, а дверь не запирай, только прикрой, пусть думают, что вышла ненадолго. Ну, чего молчишь?

Он поднялся, отставил стул. Встала и она. И вдруг уткнула лицо в ладони, плечи ее затряслись. Стояла тишина, она плакала беззвучно. Турецкий положил ладонь на ее белесую макушку с хилой растительностью и погладил. А потом повернулся и быстро вышел из дома.

Свернув на огороды, обернулся на дом Дарьи и увидел, как из него вышла быстрыми шагами Настя и, не закрыв дверь за собой, двинула в сторону автобусной остановки. Вот и молодец, а если чего, скажет, что ее генерал вызвал. Только не надо будет ей пока ни перед кем оправдываться, пусть еще поживет, может, поумнеет…

Турецкий добрался до Дуси, раздвинул кустарник, влез в окно и закрыл его за собой. Потом вышел на крыльцо, потягиваясь так, будто только что поднялся с постели. По улице шла какая-то женщина и приветливо кивнула ему, как это делается обычно в российских деревнях, а он громко ответил:

– Доброго здравия, соседушка! Ну, как она, наша жизня-то, а?

– Да какая там жизня? Морока одна! – женщина посмеялась и кокетливо отмахнулась ладонью…

Во второй половине дня позвонил Филипп. Негромко поинтересовался, как идут дела? Турецкий вкратце передал разговор с генералом, а потом поделился информацией от Грязнова. Больше всего Филиппу пришлись по душе результаты дактилоскопической экспертизы. Ахмет – это именно то, что надо, и церемониться с ним Агеев не собирался. Видимо, это и был тот – безбородый, что говорил хриплым командирским шепотом.

А вот по поводу Насти он тоже сомневался, надо ли им было предпринимать шаги по ее разоблачению? Единственно, чего бы они добились, это того, что ее, по указанию того же Привалова, немедленно «замочили» бы чеченцы – тем же зверским, как они считали, ритуальным способом, каким расправлялись с пленными во время войны.

Александр выслушал соображения коллеги и сообщил, что в настоящее время она, вероятнее всего, движется на поезде в направлении Волгограда. И на новый вопрос, как это случилось, посмеиваясь, сказал, что выделил ей малую сумму из собственных командировочных. Филя засмеялся и подвел итог:

– Молодец, полностью одобряю! Так им всем и надо… Если баба умная, сообразит, что надо делать… А теперь, каковы наши дальнейшие действия в связи с тем, что ваше благородие изволили сыграть в указанное благородство? Меняемся позициями?

– В каком смысле? – насторожился Турецкий.

– В прямом! Я – туда, а ты – сюда. Так и быть уж, доверяю тебе самое главное мое богатство на сегодняшний день.

– Ты чего? Не понял.

– И не поймешь, Саня. Я сам еще плохо себя понимаю. Но, думаю, когда мы завершим операцию, мне придется выпросить у босса недельку-другую, а то и все три, пусть и за свой счет. Не могу бросить людей. Надо что-то придумать, а голова не своими, а твоими проблемами забита. Наверное, я все-таки доиграю роль троюродного брата и такого же дяди до конца. Короче, видно будет. Давай, меняемся местами, я на тебя надеюсь.

– Так я и сам могу. Ну, здесь…

– Не сможешь, Борисыч. Это – опытные боевики, с ними уметь надо обращаться. Да и в физическом плане я чуток покрепче. Давай, как начнет смеркаться, я – к тебе. Дорогу помню… И окошко мое приоткрой. Я сам войду.

Алексей Кириллович не сомневался в том, что его указания будут выполнены. Грязнов пока не звонил, да он и не смог бы так быстро прозондировать почву. Но сделает обязательно, Вячеслав всегда отличался умением держать свое слово…

Настя прибудет вечером, тогда ее и вернут в колонию. А потом он сам решит, понадобится она ему еще или нет… Там-то она хоть от пьянства отучится, все польза…

Привалов засмеялся, предвидя крупное разочарование на физиономии этой странной, молодой вроде бы бабы с лицом, похожим на запеченную в углях костра старую картошку…

Ну, и станичные дела тоже должны завершиться сегодня, вероятно, самое позднее – к середине ночи. Подумал, что, может, поторопился отозвать Настю, надо бы, чтобы она уж заодно проследила, что случится в станице, а потом доложила. Приехать она, в конце концов, может и завтра. И он набрал номер ее мобильника. Она отозвалась почти сразу.

– Это я. Ты сейчас где? – она должна узнавать голос начальника.

– Уже еду, – коротко ответила та.

– Давай-ка возвращайся. Завтра сюда прибудешь. А сегодня сама лично проследишь, что сделают эти. Ну, ты знаешь, о ком я.

– Знаю, но я ведь… уже…

– Пересядешь и вернешься! – строго приказал он. – Повторить команду!

– Ладно, пересесть и вернуться, – Настя послушно вздохнула, и Привалов услышал, как ей было это тяжело. Но повторять и объяснять не стал, еще чего! Кто она такая! Сделает свое – и обратно в колонию. Вернет ее, как обещал, чай, не чужие люди, хоть и ведомства разные, но и дальше ведь жить…

Подумал вот и усмехнулся: незачем сейчас размышлять о том, что будет дальше, скорее всего, эти проблемы больше не представят для него интереса. Пора, пора менять жизнь…

Он был абсолютно уверен в том, что приказ будет исполнен неукоснительно.

Одного не знал генерал Привалов. Женщина совершено неожиданно вдруг почувствовала себя наконец свободной и теперь уже никуда из душного плацкартного вагона поезда, следующего из Астрахани в Волгоград, выходить не собиралась. Она решила было даже отключить мобильник, но осторожность подсказала, что ей проще отвечать на звонки, чем уйти в небытие вместе с умолкнувшим телефоном. Пока она на связи, генерал спокоен, он знает, что она не посмеет его не послушаться. Ну и пусть так думает, ей же спокойнее. Она еще не решила, куда поедет, но точно не на Украину, там никого знакомых не было. Манила Сибирь, вот где затеряться очень просто, и работа по ней найдется… А генералу, будь он проклят, еще отольются ее мучения. Почему-то она была в этом уверена. Может быть, оттого, что ее покорила и твердая уверенность этого странного мужика – Турецкого. Смотри-ка, человеком оказался, а ведь мог бы запросто… Давно, получается, она рядом с собой людей-то не видела… Были, конечно, да только то – не люди…

Алексей Кириллович, естественно, и предположить не мог, что его «манекен» с внешностью печеного картофеля ни с того, ни с сего осознал себя и посмел выскользнуть из жесткого ошейника. Время операции приближалось, и он начинал немного нервничать. Снова звонить и давать какие-то указания счел для себя лишним, да и к тому же унизительным. Решат еще, что он волнуется. А такие мысли вкладывать в головы исполнителей нельзя было категорически. Другие же в собственную голову не шли.

Конечно, то, что он замыслил, было авантюрой в чистом виде. Но именно потому, что – авантюра, генерал был уверен: догадка об этом не постучится ни в одну, даже самую умную голову. Никто, ни один человек, не сможет обвинить его в преступном нежелании задержать беглых преступников из Чечни. А что где-то разговоры идут, так они всегда «идут»! На каждый чих не наздравствуешься…

Не нужны были ему и документы Турецкого. Не нужен был и сам Турецкий, он мешал своим присутствием. А избавиться от него можно было лишь одним-единственным способом – убрать. Чужими, разумеется, руками. Вот и будут убиты сразу два зайца одним метким выстрелом. Ну а стрелять-то Ахмет умел.

Это была у него очень хитрая комбинация. Когда взяли Саида, младшего брата Ахмета, – Грязнов же и брал его вместе с помощником Привалова, Володькой Климушиным, выступавшим при Вячеславе в роли сотрудника службы собственной безопасности. И все у них прошло тогда чисто. Никуда сажать Саида генерал не собирался, тот стал своеобразным заложником, заставившим Ахмета выполнять задания Привалова. У них, у чеченцев, семейные связи – дело святое, брат за брата стеной встанет. Вот и стой тогда, решил генерал, пока ты мне нужен. И никуда теперь от него не денутся оба братца-боевичка. Судьба у них, значит, такая…

Совсем уже стемнело. Ну, чего ж они там?! Почему-то дальнейшее ожидание становилось уже невыносимым, а часы словно нарочно остановились. И тут родилась счастливая мысль: Людка! Ну, как же! Вот кто сейчас и нужен! Он посмотрел на время: двенадцатый час! Надо же! Нет, к ней еще не поздно! К ней теперь будет никогда не поздно, черт бы ее побрал!

Привалов не стал звонить, может, побоялся все-таки опять нарваться на дурацкий каприз. Решил подъехать к дому и подняться в квартиру. И уже не слушать никаких возражений, но в случае очередного отказа грубо и начистоту выложить этой красивой сучке, что она собой представляет и какова будет ее дальнейшая судьба. Как и судьба ее папаши, о котором она так активно и сердечно заботится. Ну, и мамаши, разумеется, клуши несчастной…

Но в глубине души Алексей Кириллович был уверен, что тот случай был исключительным, у Людки наверняка и в самом деле, голова болела, она и коллеге своей жаловалась. Но голова не может болеть вечно! В конце концов, ее голова ему и не нужна! На кой черт ему голова, если главный интерес сосредоточен совсем в ином месте…

Ухмыляясь своей шутке, Алексей Кириллович поднялся в лифте, вышел на площадку, освещенную яркой лампочкой в пластмассовом плафоне. Огляделся зачем-то, словно чувствовал посторонний взгляд. Снова усмехнулся: это у него от ожидания, естественная реакция. А может, зря он это?.. Нет, делом рисковать нельзя. Вот если бы раньше передал его партнеру, а сам отошел бы в сторону, тогда – другое дело. Можно было бы не рисковать… Но все равно недолго осталось, пора завязывать… Он уже предчувствовал, почти наяву слышал зовущий звук звонкой трубы, открывающей перед ним занавес других горизонтов, и не видел причины, почему должен в спешном порядке свертывать прибыльное занятие. Все надо делать спокойно и без спешки…

Но почему такие мысли снова посетили его? Из-за Людки этой упрямой, что ли? И он решительно нажал кнопку дверного звонка. Он прозвучал громко, даже на лестничной площадке была хорошо слышна его трель. Но дверь не открывалась.

И, странное дело, он снова почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд. Оглянулся. Три других двери были закрыты. Глазки – темные. Если кто-то и наблюдал, то ничего предосудительного он бы не увидел. Если только Людка не выскочит, как было однажды, встречать его на площадку в одних трусиках! Да-а, вот уж посмеялся!..

Чего она не открывает? Снова продолжительно нажал кнопку. Услышал шаги. Дверь отворилась, он увидел Людку, мрачно глядящую на него. Совсем не такого приема ожидал. Вспомнил, что хотел же где-нибудь букетик прихватить. Надо бы шофера послать, что ли. Но для такой мрачной физиономии не хотелось заботиться о цветах. И он решительно шагнул в прихожую. Захлопнул за собой дверь, обернулся. Она стояла, кутаясь в халат, и глядела исподлобья.

В гостиной орал телевизор. Вот почему сразу не отреагировала, понятно.

– Сделай потише…

Привалов поморщился, и Людка пошла к телевизору, а он, не снимая, как обычно, ботинок, отправился за ней. Телевизор вообще замолчал. Людмила отошла к буфету и прислонилась к нему спиной. И продолжала мрачно наблюдать за ним. А у Алексея Кирилловича будто пересохло в горле.

– Дай чего-нибудь попить.

– У меня нет спиртного.

– Я попить просил, а не выпить!

– Не кричи, не у себя в конторе, – резко ответила она. – Хочешь, иди на кухню, сам налей. Тебе ж не впервой по квартире этой разгуливать?

– Погоди, Люда, что случилось?! Не понимаю! Я что, совсем уже отвратителен тебе? В чем дело?

– Ни в чем. Не обязана я ни перед кем отчитываться! Надоели вы все!

– Начинается… – постепенно закипая, процедил генерал и, сняв фуражку, про которую совсем забыл, кинул ее на стол.

– Убери! – крикнула она. – Что за хамство?!

– Прекрати! – заорал он неожиданно для себя. – Немедленно прекрати свою истерику! Иначе я…

– Что – иначе ты?.. – с разъяренными глазами она шагнула к нему почти вплотную и тоже заорала, потрясая сжатыми кулаками у него перед носом: – Ты чего явился?! Что тебе здесь надо?! Ах, я знаю, чего! – и она почти выплюнула ему в лицо совершенно безобразную, матерную фразу о том, зачем он ходит сюда, кто он такой и чего конкретно она ему страстно желает…

Он и представить себе не мог, что когда-нибудь способен услышать подобное, да от кого?! Кровь хлынула в лицо, в глазах словно взорвался туман, и рука, сжатая в кулак… Рука вскинулась и с размаху ударила во что-то мягкое и податливое… Ужас!..

Он очнулся и обомлел. Людмила с разбитой головой лежала, скорчившись, на ковре. Халат у нее распахнулся, и под ним, оказывается, никакого белья не было. Странно закинутая к спине голова представляла собой страшное зрелище: затылок и лицо были в крови, ковер тоже пропитывался кровью и темнел на глазах. Или это у него в глазах темнело?..

Привалов с долгим воем отчаянья упал на колени и попытался подползти к ней, но ноги не слушались, и он понимал уже, что произошло самое ужасное из всего, что могло произойти. Он поднял взгляд и увидел прямо перед собой окровавленный угол мраморной плиты на буфете.

Он все-таки пересилил себя и попытался нащупать на шее жилку, пальцы ничего не ощутили. Но замарались кровью, и он машинально вытер их о китель.

Наконец до него окончательно и холодно дошел кошмар содеянного. А мысль заработала уже без его вмешательства. «Так, – словно подводила она итог, – статья сто седьмая УКа, пункт первый – в состоянии аффекта… Только кто поверит?.. Нет, сто девятая – тоже пункт первый – причинение по неосторожности…»

Чушь! Бред! Этого же быть не может! Ему хотелось истошно заорать, разбить к чертовой матери эту проклятую плиту! И он вскинул кулаки, но услышал сигнал мобильника.

Медленно поднявшись на ноги, он полез во внешний карман кителя, марая его, и достал трубку. Включил, слово сомнамбула, и поднес к уху. И услышал голос, который сначала злобно сказал что-то, очевидно, по-чеченски, а потом, словно опомнился и заговорил по-русски, с сильным кавказским акцентом:

– Слушай, генерал, все сделали, что сказал. Все горит, он – там, мы сваливаем. Помни! Не смей соврать!

– Эй! – крикнул Привалов, но в ответ – сигнал отбоя. Торопливо набрал известный номер, но услышал ответ оператора о том, что абонент отключен либо находится вне зоны… «Какой зоны? – вспыхнуло в голове. – Ах, зоны связи, наверное… А эта где? Она-то что же?!» Торопливый набор принес в ответ тот же голос, сообщивший о недоступности…

Привалов вскочил и кинулся к двери. Распахнул и увидел в открытых дверях, напротив, пожилую женщину, глядевшую на генерала с ужасом. Он не видел, что умудрился перепачкаться кровью.

– Срочно! – закричал он ей в лицо. – Звони в «скорую»! В милицию! Несчастный случай! Быстро, чего ты ждешь?! Скорее же, у меня еще и убийство! Ты понимаешь это?! – он выкрикнул фразу по слогам и кинулся, забыв про дверь, про лифт, по лестнице вниз. Забыв и о своей злосчастной фуражке, которая, как он подумал, и стала главной причиной ссоры и трагедии. Но он сам тут ни при чем, это только несчастный случай, страшное совпадение…

Пришел он в себя в машине. Уже после того, как приказал шоферу немедленно мчаться в Управление, а оттуда – в станицу Ивановскую. Сообщили о новом убийстве. И, кажется, на этот раз совсем необычном. Вроде бы московского «важняка» убили. Ну, того самого, которого не так давно встречали в аэропорту. Непонятно, чего он там с местными не поделил?.. Вот же, сплошные заботы, будь они неладны!

Водитель осторожно заметил, что Алексею Кирилловичу лучше бы переодеться, сменить китель, а то он – в пятнах. Шофер был человеком тактичным и осторожным. И вот тут для генерала картина происшедшего вдруг представилась с такой яркостью и резкостью, что ему даже страшно стало, словно глаза слепило.

– Да-да, – торопливо сказал он, – давай в Управление, сменю китель. Надо же, какая беда! – Привалов не знал, кому говорил, себе или водителю. Вспомнил и достал мобильник, набрал дежурного по городу.

– Кто?

– Майор Веретенников…

– Да, понял, слушай! Срочно бригаду по адресу… – он несколько секунд вспоминал адрес Людмилы и продиктовал. – Там несчастный случай, боюсь, не самое ли худшее. И «скорую»! Бегом! Я – немного в курсе, приеду, дам свидетельские показания, пусть не волнуются. У тебя есть что-нибудь из Ивановской?

– Так точно!

– Докладывай! Почему я до сих пор не знаю?!

– Так… только что, товарищ генерал!.. Вот сообщение. Участковый передал. Там пожар и, по его предположениям, в огне погиб человек. Неизвестный, но есть подозрение, что это приезжий, а не из местных. Наверное, сам и виноват в происшедшем. Видели, что в доме что-то горело. Свечка, что ли. Там уже свои разбираются. Группа из Замотаевки. Потушить, передал, нет никакой возможности, строение старое, сухое, близко подойти нельзя… Да, и еще машина сгорела.

«Ну, вот так… – облегченно подумал Привалов. – А машину спишем по такому случаю…».

– Мне все ясно. Я сейчас сам туда выеду, лично разберусь. Ах ты, господи, да что ж это за день такой сегодня?! – застонал Алексей Кириллович. – За что мне такое наказание?!

Отчаянью генерала, видел шофер, не было предела…

Глава одиннадцатая

Гори синим пламенем…

У них все было готово. Агеев позвонил Турецкому:

– Саня, я думаю, операция начнется около полуночи. Луна сейчас на исходе, будет темно, самое воровское время. Ты пока отдыхай. И категорически никуда не выходи, что бы ни случилось. Твоя помощь мне только помешает, понял?

– Понял, – неохотно подтвердил Александр Борисович, которому вовсе не улыбалось, что Филя будет совершать подвиги, а он отсиживаться за спинами женщины с дочкой. Но, с другой стороны, Филя был профессионалом.

– Я прошу, чтоб ты действительно понял, ясно?

– Да ясно, ясно… Тут не я, тут женщины твои волнуются… И когда успел обзавестись? По-моему, у вас со Славкой один почерк – работать с провинциалками.

– Ты там не очень, – остановил его Филипп, – не очень, это – люди, а не куклы, тем более женщины, у них структура гораздо тоньше твоей, слоновьей, сечешь?

– Еще как секу!

– Ну, то-то, жди сигнала…

И время пошло.

Филипп подумал, что не стоят все они того, чтобы он мучался тут, и решил подремать немного. До полуночи, то есть до срока, который он сам себе – и им, разумеется, – назначил, было еще не близко.

Наконец, тренированное ухо разведчика «сообщило» своему хозяину о некотором шевелении. Сонливость мгновенно пропала. Шаги – крадущиеся, чуть шуршащие на дорожке, предусмотрительно посыпанной песком. Ну, кому еще в голову придет красться к чужому дому в половине двенадцатого ночи? «А мы проверим», – решил Филя и занял боевую позицию.

Был он во всем черном, и даже лицо и кисти рук измазал печной сажей, чтобы ничто не выдавало в нем человека. Да и какой он человек теперь? Чертик из-под печки…

У двери на короткое время воцарилась тишина. И до тех, кто там стоял, донесся негромкий храп спящего человека. Очень натуральный. Недаром же Филипп долго мучил Турецкого, заставляя его храпеть раз за разом и добиваясь максимального правдоподобия. Ему очень понравилось изображать Станиславского, с которым его сравнил на свою голову информированный Александр Борисович, и он все повторял упрямо: «Не верю!» И Саня начинал храпеть по-новому.

Танечка, которой категорически было запрещено подавать не то что голос, но даже мышиный писк, едва сдерживалась, выглядывая из сеней в комнату, где шло представление и работал магнитофон, и почти давилась от хохота. Ее с трудом сдерживала Лена, глаза которой тоже просто светились от восторга, вызывая у Филиппа вполне законное чувство гордости…

Храп между тем немного усилился, появились переливы, причмокивания спокойно спящего и словно уставшего от дневных трудов праведных человека.

Почти беззвучно отворилась дверь. Только давно сидящий в темноте опытный, тренированный человек смог разглядеть в качнувшемся спертом воздухе закрытого на все запоры дома крадущуюся фигуру. Та двигалась в направлении кровати, на которой и покоился храпящий жилец.

Пришелец двигался мягко, словно огромная кошка, – темнота будто увеличивала его реальные размеры. Вот он приблизился к лежащему телу, проверил, откуда раздается храп, и, коротко взмахнув рукой, сделал резкий удар по телу. И в этот же миг голова его словно раскололась. Тело безвольно дернулось, и человек затих. Его аккуратно поймал на вытянутых руках Филипп и осторожно положил на кровать, а потом поднял и устроил на матрасе ноги.

Ощупав тело и проверив пульс на шее, убедился в том, что тот в полной «отключке». Добавил ему еще – для верности. Прислушался и включил «мизинчиковый» фонарик – просто пятнышко света. Прошел им по вытянутому телу и вдруг обнаружил, что на незнакомце очень известная не только ему, но и всей «Глории» куртка Александра Борисовича от спортивного костюма из Франции, купленного его женой Ириной. Гордость Турецкого была напялена на этом «хмыре» кавказского происхождения. Непорядок.

В доме было по-прежнему тихо, напарник, или кто он там, сторожил снаружи. И пока он сторожил, Филя быстро и ловко стянул куртку с чеченца, – а кто же еще мог здесь «отдыхать», и натянул на себя. Велика, да еще карманы оттопыриваются. Один – совсем тяжелый, это который внутри. Филя пощупал: пистолет. В другом – внешнем кармане – лежали сложенная пачка бумаг, возможно документы, и мобильник.

– Отлично, – сказал себе Филя. – то, что нам надо, то, что доктор прописал: главное ведь – «пальчики»!

О брюках от костюма Агеев думать не стал. Во-первых, штаны снимать – негоже, даже с будущего трупа. А во-вторых, Саня всегда может оправдаться перед женой, что порвал брюки так, что ремонту уже не подлежат. А куртка – в качестве доказательства того, что не потерял и не пропил, и никому не подарил. Нормально, одним словом, если постирать.

Помня, о чем вчера шел у этих бандитов «базар», Филипп подошел к двери и хриплым шепотом произнес по-чеченски:

– Слава Аллаху, зажигай! – вспомнил «черного Абдуллу» и усмехнулся про себя. – Расходимся, я – в окно! – он потянул на себя дверь и запер ее изнутри, а потом двумя ловкими прыжками оказался у приготовленного окна и нырнул в него, сгруппировавшись, а затем выскочил из кустарника в сторону глухого сада.

Лишь отбежав в сторону от дома до конца усадьбы, Филипп оглянулся. Все было так, как он и предполагал. Темный силуэт дома с противоположной стороны будто подсвечивался вздрагивающим розоватым светом. Ясно чем: запалили Дусину хату, мерзавцы… А возможно, это и к лучшему, столько проблем сразу снимается одной вспышкой спички! Это ж надо!..

Филя пробежал знакомыми тропками, миновав три усадьбы, и приблизился наконец к двору Леночки Усатовой. Мельком подумал: «Может, уже недолго…» – и улыбнулся. Потом он снял куртку, свернул аккуратно. Достал из кармана большую тряпку и вытер ею, насколько это было возможно, лицо и руки. Тряпка стала черной, а вот стало ли светлее лицо, он уверен не был.

Дошел до умывальника, укрепленного на гвозде под навесом, на летней кухне, и умылся, фыркая и разбрызгивая во все стороны воду. За спиной услышал голоса. Оглянулся, в нескольких сотнях метров, вдоль улицы, занималось зарево. Все правильно, огонь разгорается не сразу, зато потом его не остановишь. Крики усиливались. Можно было идти в дом и начинать доклад – со всеми вытекающими из него обстоятельствами…

Турецкий и женщины обеспокоенно поднялись из-за стола, когда он вошел. Танечка почему-то не спала, тоже, наверное, ждала дядю Филю. Но глаза были сонными.

– Ну? – настороженно спросил Турецкий.

– Выгляните в окно.

Александр Борисович кинулся к окну, а Лена с Таней выбежали на крыльцо и там застыли.

Между тем Филипп кинул на диван свернутую куртку Турецкого. Тот уставился на нее с изумлением, потом сделал шаг, нагнулся, хотел было уже взять в руки, но обернулся к Филе.

– Осторожно! – остановил Филипп. – Там любопытные «пальчики» на пистоли, надо понимать, документы и «мобила». Думаю, она нам сейчас понадобится. Только надень мои перчатки, а потом передай мне трубку.

– Ты что, снял ее с него, что ли?

– Извини, что штаны не стал снимать. Может, у него что-нибудь венерическое… Ты ж не станешь их дезинфицировать? Тем более что они уже горят синим пламенем…

– Ну, ты – артист!

– Все правильно, сам рассказывал про систему Станиславского, а я – ученик прилежный, тебе известно. Пойду за девочками…

Достав из сумки Агеева тонкие перчатки, Александр Борисович натянул их на руки и очистил карманы своей куртки.

Ну, пистолет – понятно. В пакет и – в сумку. Документы – пока туда же. Телефонная трубка. Дешевая. Он включил меню, пробежал и нашел… ха-ха! Без обозначения абонента, просто цифра «один». А номерочек-то записан знакомый! Что ж, здравствуй, уважаемый и драгоценный Алексей Кириллович! Вот и встретились. И других доказательств твоей высокой «профессиональной честности» больше и не требуется.

А что там Филя задумал с мобильником?

Вошел Филипп, обнимая за плечи девочку. На вопросительный взгляд Турецкого ответил:

– Слушайте, папаша, пожалуйста, выпивайте и закусывайте, пусть вас не волнуют эти глупости. Это горит не сажа, а полицейский участок, – и он поглядел с таким уморительным видом, что Турецкий расхохотался.

– А где Лена?

– Ша, папаша. Я попросил ее сбегать и посмотреть, как там горит. И не бегают ли призраки. Вроде не должны. Я постарался, чтоб было не больно.

– Ну, Филя… – Александр Борисович укоризненно покачал головой.

– Не надо, Саня, у меня к ним свой счет. Но я не варвар, я не люблю долго убивать. – Он увидел большие глаза Сани, показывающие на Танечку, которая внимательно слушала их. – Я говорю про рыбу, а ты про кого? Про курицу? Нет, кур я могу только в магазине покупать. Слушай, Танечка, а давай мы с тобой завтра, в самом деле купим курицу и сварим вкуснющую лапшу?

– Давай, – заулыбалась девочка.

– Вот и умница, а теперь – спать. Мама сейчас придет и посидит с тобой, пока мы с дядей Сашей поговорим, ладно?

– Ладно…

Похоже, подумал Турецкий, что с ней впервые говорят, как со взрослым человеком…

Прибежала запыхавшаяся Лена и, расширив глаза, стала рассказывать, что там собралась вся станица. Бушует так, что как бы у соседнего дома стенка не обуглилась, ее обливают водой из ведер, ждут пожарников, они уже выехали из Замотаевки. Кто-то пустил слух, что в доме остался человек. Хотя никто не может подтвердить.

– Да откуда? – сказал Филипп и посмотрел долгим взглядом на Лену. Та опустила глаза. – Успокой девочку, она волнуется. И сама ложись, мы еще немного поговорим, и Саня пойдет, хорошо?

– Хорошо. Филя, а не опасно?

– Нет, все под контролем, – он улыбнулся, и они с Турецким перешли на кухню, плотно закрыли дверь и затянули окно старенькой шторой. – Ну? – спросил Филипп, садясь.

– Давай, тебе и карты… – Александр Борисович положил мобильник и стянул с рук перчатки, передал Филиппу.

Агеев, посмотрел хитро на коллегу и сказал в трубку сердитым, хриплым от злобы голосом какую-то фразу – по-чеченски. Сделал паузу, передохнул и с сильным акцентом сказал уже по-русски:

– Слушай, генерал, все сделали, что сказал. Все горит, он – там, мы сваливаем. Помни! Не смей соврать!.. – и отключил телефон вообще. Даже сим-карту вынул и аккуратно уложил все это в целлофановый пакет, который нашел на полке.

– Ты уверен, что клюнет? – с надеждой спросил Турецкий.

– А как же!.. Ух, и горит… Наверное, и в этом есть свой основательный плюс.

– Какой?

– Саня, неужели неясно? Да теперь же у Вячеслава Ивановича нет пути назад, только – под венец! А Дусе больше некуда возвращаться, он не сможет ведь выгнать ее на улицу – погорелую свою. Так что, несмотря на урода родственника, у них теперь одна судьба…

– Знаешь, Филипп Кузьмич, я с каждой минутой уважаю тебе все больше и больше. Ты даже в полном дерьме умеешь увидеть синий цветочек радости. Пистолет и документы спрячь, а куртку я возьму, Зина постирает.

– Погоди, я думаю, на этом не кончилось. Уверен, еще сегодня или завтра рано утром примчится генерал, чтобы лично удостовериться. Можешь вынимать босса из объятий подруги и докладывать, что с минуты на минуту или с часу на час последует сердечное соболезнование из Астрахани по поводу горькой и безвременной утраты. Надо сделать так, чтобы московское горе тоже было искренним, но сюда ехать никому нельзя. Пусть теперь сам генерал отправляет в Москву «славные останки». Но, вообще, был бы полный абзац, если бы генерала с гробом встретили бы на вокзале Вячеслав Иванович в обнимку с Дусенькой – с одной стороны, и с тобой – с другой! Но это – хрупкая и недоступная мечта студента. Однако посоветуй им там, тем не менее. Вдруг пройдет?

– Ну да, а еще краше, если там же будет выстроен и почетный эскорт из парней ОМОНа. Нет, Филя, не дадут нам минуты торжества и славы… Погоди, а как же моя машина?

– Да чего ты волнуешься? Сгорела, поди. Ничего, генерал объяснит на фирме, что случились форс-мажорные обстоятельства. Вячеслав ему подскажет такую идею. Не станет же шурин его вешать расходы на несчастную вдову некоего Турецкого?

– А кто его знает?

– Сейчас спрошу. – Филя вышел из кухни, а вернувшись, кивнул: – Нет ее больше. Леночка видела, как она пылала синим пламенем. Красиво, говорит, никогда не видела, как машины горят. Но – страшно. Короче, ты – спать? Как всегда, на сеновале?

– А что нам еще остается?

– Вячеславу срочно позвони. А ехать-то тебе придется поездом. Багаж такой, сам понимаешь.

– Так ты разве не вернешься со мной? Ах, ну да… понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, Александр Борисович. Но, тем не менее, у меня к тебе… к вам убедительная просьба. Комадировочку-то продлите уж – за подвиги. А если жадные такие, продлите за свой счет. Но не это главное. Я лично тебя прошу помочь. У меня в квартире переставьте входной замок. Лучше секретку. А ключи держите у себя, вернусь – отдадите, ладно?

– Ты серьезно? – удивился все-таки Турецкий.

– Более чем… Нельзя бросать людей в беде… Очень хороших. Опять же – может, судьба?

– Но ведь бывало уже? И чем каждый раз кончалось? Не учит?

– Не-а… Так и помру неучем… А между прочим, поимейте в виду, что возле обгоревшего до неузнаваемости трупа эксперт найдет нож – чеченского происхождения. Это вам – на всякий случай. А ты сам помолчи, тебя нет. Пусть один генерал вздохнет облегченно…

– Филя, дружище, я все понимаю, но и ты меня пойми… Я, как тебе известно, в силу разных обстоятельств, даже вынужден иной раз нарушать «букву закона», но проклятый-то «законник» во мне сидит… Как станем объяснять? Это ж – не несчастный случай.

– И в этом – все твои сомнения? Мне бы ваши заботы, господин учитель! Помнишь? Катька – из третьего – забеременела, Варька – из пятого – делает аборт, а вы мне – сколько будет шестью семь? Совести у вас нет, господин учитель!.. Ну, во-первых, не я на него, а он на меня напал. С ножом. Самозащита. А тут, слышу – треск! Дом горит! Ну, я в окно и сиганул, так испугался. Что ж его, на себе тащить надо было?.. Еще есть вопросы?

– А я что делал?

– А ты еще вчера вечером выехал в Волгоград, частника поймал. А меня попросил сдать машину в фирму проката. Увы! Форс-мажор!

– И что я делал в Волгограде? Нужны ж билеты!

– Саня, ты – как маленький. Ночевал у моего фронтового друга, еще по Афгану, запиши адрес, а я ему позвоню. А потом целый день бродил по Мамаеву кургану и другим героическим городским примечательностям. Набирался впечатлений и запасался достойными аргументами для патриотического воспитания дочери, которой почему-то больше нравятся порядки в Кембриджском колледже, чем в общеобразовательной школе, номер – не помню, в твоем районе, напротив твоего же дома, ну, там, где мы с тобой недавно «паковали» братву милого дяди Вахтанга. Еще вопросы?.. Зря беспокоишься, я уверен, до таких вопросов дело не дойдет. А мое алиби – спит в соседней комнате, весь перепуганный и грязный, я примчался, когда там уже все горело. Боссу звони!

Турецкий вынул мобильник, но вызвал другого абонента:

– Зина, ты где? Только тихо.

– О Господи! А я уж испугалась…

– Беги домой, я сейчас подойду.

Вторым был Грязнов.

– Славка, операция достигла апофеоза. «Дуся» пылает вовсю, унося к Аллаху его крутого приверженца. Один генерал, вероятнее всего, ожидается в скором времени. Чтобы удостовериться и пролить слезы огорчения по твоему мобильному номеру. Готовься со всей серьезностью и глубокой печалью. А я, наверное, попытаюсь сейчас поймать попутку до Волгограда. И оттуда – домой.

– Все сказал? – голос Грязнова был непонятно возбужден.

– Детали доложит утром Филипп.

– Тогда слушай. Мне буквально пять минут назад звонила мадам Егоркина, она в полной истерике. Им сообщили коллеги из Астрахани, что… ну да, уже вчера, где-то около десяти вечера или чуть позже, погибла их дочь Людмила. Якобы несчастный случай. Но соседка показала, что из квартиры покойной выскочил генерал – китель и руки были в крови. Он наорал на эту соседку и почему-то приказал именно ей вызвать «скорую» и милицию, а еще сказал, чтоб опера не беспокоились, он сам приедет и даст показания, что это был несчастный случай. Смерть по неосторожности. Плита там какая-то мраморная оказалась не на месте и подвернулась под голову. Что скажешь?

Турецкий молчал. Филя уставился на него тревожным взглядом.

– Дым из одной трубы, Слава… А у нас оружие с «пальчиками» и мобильник с прямым телефоном братца.

– Все, больше не задерживайтесь, – сухо сказал Грязнов, – жду в Москве. Я с утра – у Кости.

– Филя останется, ему надо, приеду – объясню.

– Нет вопросов. Да, Саня, кажется, я все-таки дал маху, когда попросил тебя… спуститься к людям. Думал, будет иной исход…

– Это почему же?

– А вот ты снизошел, и опять – жертвы. Покойница… Инфаркт…

– Ну, знаешь ли, я не Всевышний, чтобы всех прощать. А дело с нашими документами и уликами теперь можно передавать в прокуратуру. Я сделал свою работу, а вот у тебя, милый друг… Покойницы могло бы и не быть. Но не будем считаться. Может, и в самом деле – несчастный случай. Я обращал внимание на ту плиту…

– Да я и с себя вины не снимаю, – проворчал Грязнов.

– Спасибо, благодетель. Сам видишь, каково оно – спускаться к людям с наших столичных высот.

– Ладно, извини за… Ну, одним словом…

– Не мучайся, а лучше встречай генерала с гробиком некоего Турецкого. Скорее всего, я не составлю тебе на этом празднике компании. И Дусе – тоже не советую, пожалей ее. А свидетелем на суде выступлю с огромным удовольствием, так и скажи ему, когда сочтешь это возможным.

– Язва ты…

– Нет, Слава. Но я, пожалуй, еще немного задержусь. В Волгограде скульптор Вучетич со своими товарищами возвел грандиозный мемориал, а я там, к своему стыду, ни разу не был. Так вот, Филя настоятельно советует пройти, посмотреть и зарядиться, так сказать, совестью наших предков. Нужное, говорит, дело, полезное. А то мы, ты прав, спускаемся к людям, как «верхние жители», они надеются, а мы… Ну, что – мы?..

Content

Фридрих Незнанский
Опасное решение

Пролог Из недавнего прошлого

Глава первая Начнем сначала…

Глава вторая Скелет в шкафу

Глава третья Судебный медик

Глава четвертая Как собирать улики…

Глава пятая Признания

Глава шестая Секрет пчеловода

Глава седьмая Поворот темы

Глава восьмая Интересная ночь

Глава девятая Обострение

Глава десятая Жестокая развязка

Глава одиннадцатая Гори синим пламенем…