Барбара Картленд

Английская мадонна

От автора

Многие уникальные собрания картин, обосновавшиеся в старинных замках Великобритании, к счастью, все еще пребывают в целости и сохранности.

Коллекции, принадлежащие герцогам Букклеу, Девонширскому и Ратленду, можно причислить к лучшим в стране.

Картины кисти Ван Дейка в личных собраниях превосходны! Единственное чувство, какое охватывает настоящего ценителя живописи при взгляде на эти полотна, запечатлевшие мастерство живописца, изображавшего свои модели с поразительной психологической глубиной, — это восторг!

Ван Дейк родился в 1599 и умер в 1641 году, но его творческое наследие включает не одну сотню изумительно прекрасных произведений.

Карл I даровал художнику годовую пенсию в 200 фунтов, два дома и рыцарский титул. Ни один живописец не был достоин этого более, чем Ван Дейк.

Глава 1

1841 год

Яркое солнце, с утра победно воссиявшее на чистом утреннем небе, к обеду незаметно исчезло в небесной лазури. Ветер коварно надул серые тучки, и из них время от времени начинал сыпать мелкий надоедливый дождь — этакая водяная взвесь окутывала окрестность… А то вдруг внезапно срывался из облачной кутерьмы короткий жемчужный ливень, подсвеченный мигнувшим среди облаков солнечным глазом. Что тут сказать: в этом извечном соперничестве и есть постоянство английской погоды!

Но случалось, с небес извергались сильнейшие потоки дождя, которым было подвластно не только проникать людям за воротник, портя одежду, но и менять к счастью их судьбы…

То были первые годы правления королевы Виктории[1].

В одном из поместий графства Девоншир, на юго-западе Англии, в старом имении Маунтсоррель, неподалеку от столицы графства города Эксетер, где-то в глубине большого внушительного строения хлопала от ветра неплотно прилегающая к оконной раме створка окна.

Особняк давным-давно своим видом взывал к тому, чтобы в нем был сделан ремонт — не беглый, поверхностный, а основательный. И чтобы за организацию работ взялась умелая рука добросовестного хозяина. Но таковой не было. Дом был отдан на откуп своей незавидной судьбе, английской погоде и нескольким живущим в этом хлипком прибежище людям, которым не под силу было привести жилище в порядок даже изнутри, не говоря о том, чтобы преобразить его как-либо снаружи.

К чести хозяев надо все же сказать, что без дела в этом доме никто не сидел.

Дочь владельца имения — Теодора — как раз вытирала в гостиной пыль, когда створка окна в очередной раз издала противный скрип и капризный хлопок, и следом раздался звук открывшейся и тут же захлопнувшейся двери. От сквозняка, пробежавшего по всем помещениям, створка строптиво подпрыгнула еще раз, будто хотела напомнить жильцам: не зевайте, дом вот-вот рухнет, сделайте что-нибудь, если мечтаете уцелеть сами и сохранить то, что есть у вас ценного в родных пенатах!

В гостиную, где Теодора привычно расправлялась с пылью заткнутыми за пояс передника несколькими влажными тряпками, вошел слуга Джим. Он поднял на Теодору честный, по-собачьи преданный взгляд — так спаниели смотрят на любимых хозяев, и бугристые лбы и висящие по сторонам уши усугубляют молитвенное выражение их умных мордашек. Вот так Джим и смотрел сейчас на Теодору: честно, почти благоговейно. И этот его взгляд говорил: нам отказали…

Джим был маленьким, жилистым, мало-помалу дряхлеющим человеком с седеющими висками. Но его преданность хозяевам с годами, казалось, только крепла — хотя куда уж больше… Могло ли быть что-нибудь крепче, надежнее, чем она? Джим вжился в окружающее его запустение и не помышлял уйти куда-то из этого места. Он, можно сказать, врос в него, как врастает растение в деревянную или каменную изгородь, проникая корнями так глубоко, как только может, и раскидывая по сторонам ветви, на которых вопреки испытаниям каждой весной набухают почки и вырастают нежные зеленые листья. Вот только впечатления торжества победы над обстоятельствами, какое производит выросший в иной каменной кладке цветок, в выражении лица Джима сейчас, когда он переступил порог комнаты, где Теодора боролась с пылью, не было.

— Все напрасно, мисс Теодора, — обреченно произнес Джим, дождавшись, когда Теодора, нагнувшись в три погибели, подойдет к нему ближе, ведя тряпкой вдоль плинтуса. — Он не даст нам больше никакой еды. То есть пока мы ему не выплатим все, что должны…

Теодора выпрямилась, тяжко вздохнула, молча кивнула. Разумеется.

Этого она и ожидала.

Все последнее время хозяин единственной в их деревне лавки был до чрезвычайности — если не сказать попустительски — к ним снисходителен, отчего их долг разбухал как на дрожжах, покуда не достиг таких размеров, что Теодору стал душить жуткий стыд при одной только мысли попросить там кусок черствого хлеба, — и все же она послала на этот раз Джима попытать счастья. И вот он, вернувшись, стоит и смотрит на нее таким жалостливым взглядом, от которого девушке сделалось не по себе: и за то, что опять им нечего есть, и за то, что она подвергла его унижению в очередной раз просить еду в долг.

— Ммммм… Будет ли конец всему этому? Я больше так не могу… Я просто не выдержу… Неужели мы на самом краю — и придется что-то продать? — с тихим стоном вырвалось у нее. Она устало провела рукой по влажному от усердной уборки лбу.

— Я могу отвезти какую-то из картин для продажи в Лондон, мисс Теодора, и у нас будут деньги! Мы выручим за любую очень хорошие деньги! — живо, со спаниельей готовностью и, видимо, с тайным убеждением, что это давно пора сделать, отреагировал Джим, внутренним чутьем разобрав, что она там лепечет одними губами. Хотя догадаться было нетрудно.

Теодора в испуге замахала на него руками, даже не выпустив тряпки. В ее глазах застыл панический ужас.

— Ох… Да ты понимаешь, что говоришь, Джим? Одумайся! И ты, и я, мы оба отлично знаем, что у нас нет права продавать что-нибудь с этих стен! Мы не можем себе позволить начать разорять коллекцию, ведь стоит продать одну картину, и дальше мы не удержимся, это самообман, что ограничимся только одной! — в голос простонала Теодора. — И к тому же все это не наше. Наследник-то — мистер Филипп. Как ты думаешь, что он нам скажет, когда вернется, если увидит, что что-то исчезло?

— Боюсь — и смею выразить эту дерзкую мысль, — картины не покажутся ему такими уж баснословно ценными и такими уж безгранично важными по сравнению с тем, что вы и хозяин протянете ноги… — Джим переступил с ноги на ногу. Почесал переносицу. Испустил тяжкий вздох. — А? Мисс Теодора? Мне больно смотреть на хозяина. И на вас, уж простите меня, грешного…

Теодора снова вздохнула. Она понимала Джима, все его чувства. И что слабая девушка могла противопоставить тому, что говорит ей верный Джим? Да ничего! «Он прав, тысячу раз прав абсолютно во всем! — принимаю все от первого до последнего слова». Слуга пытается образумить «хозяйку», а она уперлась и ни в какую…

— Логика убийственная, и возразить нечего! — горько усмехнувшись, проговорила она. Старик в ответ слегка улыбнулся, подхватив иронию и игру слов на тему смерти.

Всеми силами она отчаянно сопротивлялась надвигающейся катастрофе и пыталась найти хитроумные способы, чтобы не распродать то последнее из имущества, за что еще можно было бы выручить хоть какие-то деньги, пока ее брат где-то там, далеко на Востоке, пытал счастья.

Картинную галерею Колвинов в Маунтсорреле полотно за полотном собирало не одно поколение этой отмеченной Богом семьи. Колвины были одержимы коллекционированием не один век. Теодоре — не случайно ли по-гречески ее имя означает «божий дар»? — всегда казалось, что посягнуть на такое сокровище — это все равно что предать собственную семью. И она жила с этой мыслью и таким ощущением, несмотря на все беды, которые их преследовали.

Собрание картин в Маунтсорреле было ярким явлением для тех, кто в том разбирался. Галерея была широко известна среди собирателей и любителей живописи, в связи с чем их дом был весьма и весьма посещаем. Сколько Теодора помнит себя, сначала к деду, а потом и к отцу из разных уголков мира приезжали разные люди, вели умные разговоры, а она постоянно крутилась подле — слушала, впитывала, запоминала. Ловила каждое слово. Ей было все интересно, все, что она могла понять сразу, и все, до чего доходила умом, подрастая. И одно из первых ее впечатлений и осознаний — что их семья знаменита. Точнее, знаменита коллекция. Более того — коллекция столь известна, что ее распродажа привлекла бы внимание большее, чем когда-либо удостаивался кто-то из тех, кому принадлежали эти картины. Позволить себе сейчас вольное обращение с истинной драгоценностью значило бы громогласно расписаться в собственном невежестве и снискать геростратову славу — а как известно, Герострат прославился тем, что сжег храм богини Дианы (Артемиды) в Эфесе, одно из семи чудес света. Почти чудом света была и коллекция Колвинов. Возможно ли посягнуть на нее, если считаешь себя причастным к запечатленным кистью и краской вершинам человеческого духа и гения? Так рассуждал дед Теодоры, так думал ее отец.

Но сама девушка лишь диву давалась: как же отец мог взвалить на свои плечи и так долго влачить на себе этот крест — управляться с огромным домом, переходящим от отца к сыну со времен королевы Елизаветы, без всяких попыток реставрации доверенного ему имущества. Вместе с домом новый владелец имения получил и долги — немалые, обременяющие, что тот пресловутый камень на шее. И теперь, по всем признакам, эти обязательства должны перейти от отца к его единственному сыну Филиппу — наследнику, то есть связать его по рукам и ногам.

Владелец поместья Маунтсоррель несказанно гордился этим наследством и продолжал бы жить в своем имении, будь Маунтсоррель просто норой в земле. Однако если оставить иронию в стороне, поместье к тому и стремилось — превратиться в этакую глухую нору, набитую драгоценностями…

Сейчас хозяин имения Александр Колвин и Теодора занимали только несколько комнат в огромнейшем доме, построенном архитектором с именем многие десятилетия тому назад. В остальных помещениях поселились плесень и запустение. Потолки, не укреплявшиеся с момента постройки дома, грозили вот-вот рухнуть, под обивкой стен благополучно плодились крысы, оконные рамы не закрывались наглухо, как им следует: в непогоду в помещения постоянно попадали струи дождя, и то же самое происходило с крышей, в кровле которой прорехи увеличивались год от года.

И тем не менее в жилых комнатах — с истершимися коврами, с занавесками, более напоминавшими остатки театрального реквизита, и с такими чудовищно расхлябанными креслами, что представление о безопасности и комфорте было к ним применимо весьма условно, — на стенах в этих жилых катакомбах висели картины, совокупная стоимость которых тянула на целое состояние.

Коллекцию наследовал, конечно, Филипп, а после него — его дети и внуки.

Вероятно, время от времени Теодора размышляла, что должны были бы где-то существовать какие-то доверенные лица, некие знающие свое дело люди, чтобы следить за сохранностью и учитывать каждое полотно из коллекции Колвинов, но она о таких экспертах никогда не слышала. Вполне возможно, что они действительно были, но один за другим тихо и незаметно отошли в мир иной — длительность сюжета, ограниченного рамками человеческой жизни, не идет ни в какое сравнение с вечностью, которую существует сюжет, запечатленный на холсте рукой художника.

Впрочем, как это ни странно, никакие доверенные лица, никакая охрана Колвинам были не нужны. Они и сами справлялись с охраной своих картин на редкость успешно. Но Теодоре были известны случаи, когда кто-то из ее предков не пожалел своей жизни, погиб, защищая сокровища от грабителей. Найдутся ли последователи среди таких потомственных хранителей их драгоценностей? Теодора была уверена: сомнений быть не может. Ведь любая картина из коллекции Маунтсорреля украсила бы экспозицию любого из самых известных музеев, любой галереи! И это не преувеличение. С неподобающе обветшавших стен дома были благородно обращены к зрителю полотна многих и многих знаменитых художников с бессмертными именами… Случайный гость, окажись он в этом увечном поместье, очертаниями напоминавшем бурей выброшенный на берег фрегат, остался бы поражен тем, что он узрел бы в утробе сего издыхающего чудовища: изумительную коллекцию живописных полотен, и каждое блистало на сирых стенах ухоженностью… Теодора могла их все перечислить и описать в деталях, даже закрыв глаза.

Пожалуйста! Вот работы немецкого художника Ганса Гольбейна (Младшего)[2], ученика своего отца. Тонкий рисунок. Гибкая пластика. И редкостные при этом сарказм и наблюдательность. Схваченные острым глазом моменты жизни. А красота форм моделей, тщательность проработки деталей не оставят равнодушным самого взыскательного ценителя живописи. Кстати, Гольбейн (Младший) сумел привнести в немецкое искусство расцвет итальянского Возрождения и сделал эту «прививку» не в ущерб национальному характеру, соединив то и другое в одной художественной манере.

Уникальная палитра Гольбейна перекликалась на зыбких стенах Маунтсорреля с висящими по соседству картинами англичанина Уильяма Хогарта [3]: художник был не чужд юмора и сарказма (вот уж кто от души посмеялся бы, увидев свои блистательные шедевры здесь, среди жутчайшего хлама!). Необычайно остроумный и смелый в своей человеческой зоркости, он делал объектами изображения представителей самых разных сословий, став основателем национальной школы живописи, не замкнув себя на каком-то одном излюбленном жанре.

Да, Теодора могла часами стоять подле каждой картины и о каждой рассказывать… Это были ее любимцы. Могла ли она расстаться хотя бы с одной из них?

Отойдя со своими тряпками в сторонку от Джима, она в задумчивости остановилась перед картиной француза Жана Оноре Фрагонара[4]. Отец говорил ей, что здесь реализм и абстракция достигли уникального равновесия. Возможно. Она об этом еще подумает — отец часто выражался не слишком простым для нее языком, но она любила разгадывать эти секреты картин, подолгу вглядываясь в изображенное на картине в стремлении понять до конца, что хотел выразить красками и кистью художник.

Фрагонар — воплощенное рококо. Изобретательный в композиции, он не лишен изящной манерности, однако грациозен и деликатен в рисунке, и картины его выполнены с большим вкусом: «Поцелуй украдкой», «Девочка в постели, играющая с собачкой…»[5] Сквозит что-то почти запретное, но так целомудренно, что никакую грань художник не перешел. На этих девочку и собачку отец ее часто подолгу глядел, и Теодора знала: будь даже продано все остальное, эта картина останется с ними.

А вот это? Теодора в сомнении — поднимется ли на него рука? — остановилась перед полотном Генри Реберна[6]. Основатель шотландской школы живописи. Лучший портретист Шотландии, как отзывался о нем отец, считая значительным портретом Реберна его автопортрет. Вдумчивый, проникающий в душу внимательный взгляд умудренного опытом человека. Значительная, однако абсолютно естественная поза. Уверенное письмо сильной рукой и густой колорит. Человеку, изображенному на этом портрете, хотелось открыть свою душу, исповедаться в грехах и в сомнительных помыслах — такая была уверенность, что получишь не ответ, состоящий из пустых затверженных формул, а истинные плоды душевных исканий и познания жизни. Постоишь, посмотришь — и будто с другом поговорил.

— Что за художник! — с восхищением восклицал отец еще неделю тому назад, стоя перед этим портретом. — И никаких набросков не делал, все сразу на холст!

А вот потрясающий ее каждый раз как впервые Ян Давидс де Хем[7]… Потрясающий каждым своим штрихом, самой незаметной на поверхностный взгляд линией. Рисовал ли кто-нибудь цветы и фрукты так же, как он? Так скрупулезно выписан у него каждый листик и лепесток в букете, каждый черенок и солнечный блик на каком-нибудь фрукте в вазе — стеклянной ли, металлической! Цветовая гамма букета, прописанность всех подробностей и мелочей, прозрачность красок… Теодора разглядывала все эти подробности, открывая для себя новые их сочетания. На всем отдыхают глаза и душа, если воспринимать изображение поверхностно, не вдумываясь в смысл. Об утонченном вкусе художника говорит построение композиций натюрмортов: то над букетами порхают бабочки и стрекозки, то посреди натюрморта попугай клюет ветчину… Реалистичность граничит с почти абсолютной реальностью. Вот только не для красивости и не для того, чтобы просто порадовать глаз, рисовал свои натюрморты де Хем. Изображением фруктов, цветов, еды и прочей «мертвой натуры» можно сказать очень многое — намеками, символами. И де Хем умел использовать эти приемы блистательно, лучше, чем все художники до него, писавшие натюрморты.

Де Хем своими картинами говорил со зрителем. Сочетания предметов, собранных в натюрморте, могли сказать зрителю многое. Вот, к примеру, рядом с пышным гастрономическим пиршеством на столе (где изящно свисает колечками недочищенная кожура лимона, стоит недопитый бокал, иногда смята скатерть…) — догорающая или уже догоревшая свечка, череп, часы или очки. «Все проходит», — гласит надпись на кольце библейского царя Соломона. Придет конец и богатству, и изобилию. Memento mori — помни о смерти! Но пока человек живет, он не думает, как вмешивается в природу. Недрогнувшей рукой он срезает с кустов цветы и срывает с деревьев плоды. Вскоре эти цветы в вазах завянут и сморщатся сложенные горками фрукты. Так расстались с жизнью красный омар (раз красный — уже побывал в кипятке…) или заяц, мертво поникший ушами и лапами подле глянцевито поблескивающих виноградных гроздей, безжалостно подстреленная для того, чтобы потешить утробу, прекрасная птица. Но придет конец и человеческой жизни — все тленно, и даже богатство: поделись же этими деньгами с бедным, и, возможно, тебе простятся какие-то из твоих грехов! Об этом говорили натюрморты де Хема и его предшественников в этом жанре светлой и наивной девушке.

В огромных глазах Теодоры застыло отчаяние. Она понимала эту символику Средневековья и разделяла идею отношения к природе не как к человеческой собственности. Теодора верила: человек должен почтительно склонить голову перед величием Создателя. Природа — величайшая загадка Вселенной.

Однако, как бы там ни было, созерцание такого изобилия вкусной еды сейчас подействовало на Теодору подавляюще: Колвины жили впроголодь. Слабым утешением было то, что натюрморты отражают лишь жизнь не столько богатых, сколько баснословно богатых людей. Все эти золотые с перламутром кубки, бокалы, белые и красные вина, созревающие в разное время года фрукты (вишня и виноград) — все, что лежит на столе, было доступно в кругу людей состоятельных, заказывавших такие картины, чтобы продемонстрировать свое богатство… А художник оттачивал свое мастерство, достигая поистине совершенства, передавая почти осязаемую бархатистость кожицы персика, влажно-матовую поверхность виноградин, прозрачность стекла, переливчатую нежность перламутровых раковин…

Голова у Теодоры кружилась от усталости, голода и сомнений…

Джим не тревожил хозяйку, да и сам незаметно стал разглядывать картины, которые видел уже не раз и изучил во всех подробностях.

От де Хема Теодора повернулась к Антонису ван Дейку[8]. Портретист. Писал на темы и религиозные, и мифологические. И удостоился великой чести, прославившись, занял достойное место среди лучших художников или поэтов: стал придворным живописцем, служил двум королям, получал солидное жалованье, женился на дочери лорда. Его кисти принадлежат очень выразительные и броские по манере портреты придворных и молодых английских аристократов, при этом великолепные по композиции, психологической характеристике, строгие и правдивые. Одно время Ван Дейк работал помощником в мастерской Рубенса — это ли не свидетельство его высокого мастерства? В своей эффектной манере он изобразил и одного из прежних владельцев Маунтсорреля, своего современника, — в шляпе, с тростью, на фоне дома, — словно хозяин собрался пройтись по окрестностям, наслаждаться видом своих роскошных угодий…

Куда кануло то благословенное время? И замок был цел, и семья жила безбедно, благополучно. Об этом красноречиво говорят детали состарившейся обстановки, мебель, ее обивка, портьеры. Приметы разных стилей наметанный глаз различил бы без труда: античные колонны, восточные мотивы прослеживались и в Маунтсорреле, и были видны на семейных портретах недавних предков…

Семейные портреты. Они внушали Теодоре чувство особенного благоговения! Она отчетливо понимала: уж они-то должны остаться там, где висят, чего бы это ни стоило ей и Джиму. Коснуться их с меркантильными целями значило бы совершить святотатство. И девушка повторила, словно самой себе, а не Джиму, как поклялась:

— В этой комнате все должно остаться как есть.

— В этой — ваша взяла, согласен, — мгновенно откликнулся Джим, будто все это время вел с нею мысленный диалог. — А в другой — вы зайдите и посмотрите своими глазами! — у стены целая куча чего-то подобного!

Теодора ахнула, прикрыв рот ладошкой, и даже слегка присела.

— Ах, что ты, что ты! Папа над ними работает! Возьми мы что-то оттуда — он немедленно это заметит!

Барон Александр Колвин унаследовал коллекцию Маунтсоррелей, будучи относительно молодым человеком. Дед и отец его не считали заботу о картинах своим личным делом, им хватало осознания, что они ими владеют и тем известны. Неудивительно, что картины начали стареть. Полотна перекосились и выпирали из рам, где-то подсыхала и трескалась краска, и все живописные шедевры потемнели от старости, первоначальные их цвета поблекли, коллекция взывала к спасителю. И таковым решил стать Александр Колвин, едва вступивший в права наследования.

Студент Оксфорда, он сблизился и подружился там с одним человеком, таким же студентом. Помимо уважаемого титула, тот тоже унаследовал огромный дом с богатой коллекцией живописи. Но и — достаточно денег, чтобы поддерживать шедевры в достойном состоянии. Не раз останавливаясь у него в гостях, Александр Колвин сумел доподлинно разузнать, кто по праву считается лучшим из реставраторов в Великобритании. Он хотел, чтобы и коллекция Маунтсорреля выглядела так, словно полотна только что покинули мастерскую художника.

Узнав имя реставратора и его адрес, Александр Колвин договорился с ним о встрече в Лондоне. Слово за слово, и, не имея достаточно средств на то, чтобы коллекцию почти из руин восстанавливал опытный мастер, он убедил того принять себя в ученики. Ему нестерпимо захотелось овладеть навыками, которыми владели немногие. И денег, чтобы расплатиться с наставником, хватало. И он своего добился. Учеником он был прилежным, настойчивым, дотошным, и мастеру понравилось с ним работать. Так что Александр решил, что реставрировать собственное собрание картин — не такая уж плохая идея.

Как-то раз пораньше вернувшись домой, начинающий мастер взялся за дело. Он тщательно и придирчиво обрабатывал одно пострадавшее от времени полотно за другим, как доктор выхаживает доходягу-больного, чередуя разные средства: где-то усиленное питание, где-то массаж, где-то покой и глубокий отдых на свежем воздухе. Постепенно «пациенты» преображались, и наступил тот счастливый день, когда молодой «доктор» сказал себе: он победил все болезни! Коллекция Маунтсорреля приобрела свое былое совершенство. А занятие, которое вначале Александру было продиктовано чувством долга, постепенно стало отрадой его жизни, его необоримой страстью, — и началась, как иногда поддразнивала отца Теодора, его почти профессиональная карьера реставратора.

Да только не все было просто. Беда была в том, что он не брал ни с кого денег, кто бы ни обращался к нему за помощью. Страсть к искусству — это чувство не требует никаких денег, Александр Колвин работал ради чистого искусства, совершенствуя свои навыки и с каждой новой работой встречаясь как с новой любовью, отдавая себя без остатка любимому ремеслу. «Счастье это или трагедия?» — не раз спрашивала себя повзрослевшая Теодора.

Многие друзья, не стесненные в средствах, откровенно злоупотребляли добротой и терпением Александра, просили разобраться с картинами, и это льстило его самолюбию.

Шли годы. У Александра появилась семья, росли двое детей: Филипп и Теодора. Девушка почти не отходила от отца во время его работы и ловила на лету все трудности и секреты ремесла, горько сетовала, что отец, получая за свои услуги одни словесные благодарности, даже не мыслил себе никакой оплаты за свою одержимость искусством. Двое детей и жена голодали, чтобы можно было купить необходимые для реставрации картин самые лучшие материалы. Так продолжалось много лет.

В последний год, однако, Александр захандрил, он постоянно чувствовал себя обессиленным и был вынужден отказывать даже добрым друзьям и знакомым.

Теодора же тем временем, постигнув реставрационную премудрость и поднабравшись опыта подле отца, стала подумывать, а не пришел ли ее час? Не следует ли ей открыть свою практику? Да, она будет реставрировать картины — как отец, талантливо и добротно, но только за плату. Непременно за плату!

Вот только отец ее придет в ужас при одной только мысли, что его дочь будет работать. «Потрясение свалит его с ног окончательно», — уныло думала про себя Теодора. Такого унижения он не переживет.

Однако теперь обитатели Маунтсорреля подошли к той черте, за которой уже не приходится выбирать способ, как достать денег; если денег не будет, отец просто умрет — не только от непонятной хворобы, но и от систематического недоедания.

Когда бывал дома Филипп, то стрелял кроликов на их угодьях и уток, когда те прилетали к ручью, протекавшему через старый парк к некогда прекрасному озеру. Но озеро заросло сорняками, ирисом и кувшинками, которые заполонили почти всю его видимую поверхность.

Но нынче Филиппа не было, Джим не умел обращаться с ружьем, да и в любом случае патроны теперь были им не по карману.

Они держали нескольких кур-несушек, яйца отчасти их выручали, но когда из самых старых, переставших нестись куриц приходилось варить суп, хоть он и получался вкусным, но в целом это мало меняло ситуацию: восполнить «куриный запас» было не на что.

Джим завел небольшой огородик, однако овощи требовали ухода не меньшего, чем картины, как и земля. Так что на грядках вырастали худосочные кривые уродцы, не способные поддержать здоровье немолодого, теряющего последние силы человека, хоть доктор и твердил о необходимости усилить питание и соблюдать диету.

— Мы посмотрим еще наверху, Джим! — обнадеживающе сказала Теодора, тяжко вздохнув и потерев виски, чтобы умалить головокружение. — В моей комнате есть картины Фра Филиппо Липпи[9]. Может быть, папа и не заметит.

Говоря это, она понимала: лишиться этого изображения Девы с Младенцем — было все равно, что утратить частицу себя. Филиппо Липпи хоть и писал на церковные темы, но все его персонажи дышали жизнью, были настолько реальны, столько в них было искренней чувственности, что религиозные сюжеты взывали более к земным человеческим радостям, нежели к библейской нравоучительности и многомудрию.

При этом в картинах Липпи была и утонченность, и чувство цвета, и мистическая созерцательность, так привлекавшие Теодору, что она почти растворялась в сопереживании изображенному на живописном полотне. Девушка забывала обо всем на свете. Картины Липпи прочно вошли в ее жизнь.

Но дороже жизни была ей одна картина. В ее спальне висело полотно «Отдых на пути в Египет» Ван Дейка, которое она перевесила туда после смерти матери. Ван Дейк предстает здесь как тонкий лирик. На парадных портретах вы увидите и романтически изысканных аристократов — прекрасных стройных женщин и мужчин в полный рост с несколько удлиненными фигурами, в богатых одеждах с высокими кружевными накрахмаленными воротниками-жабо, на фоне величественных дворцов и колоннад. При этом едва ли не каждая из картин отмечена «визитной карточкой» живописца — изящным непринужденным жестом холеных рук. Да, все так прекрасно… Но эта Мадонна…

Отец всегда говорил, что эта Мадонна с божественным младенцем, прижатым ею к груди, напоминает ему ту девушку, на которой он когда-то женился, и мать всегда принимала комплимент с благодарностью, ибо отрицать сходство было невозможно.

Когда Теодора подросла, мать ей сказала:

— Дорогая моя девочка, ты так похожа на меня! Эту картину можно считать и твоим портретом!

Теодору охватила такая волна нежности к матери, что она кинулась в ее раскрытые объятья и долго не хотела разжимать свои руки, пока мать гладила ее по голове. После смерти матери этот драгоценный момент согревал ее душу, а картина заняла особое место в ее сердце. Если сходство раньше было не так заметно, то теперь лицо Мадонны постепенно и непостижимо запечатлелось в чертах ее собственного: те же мягкие черные волосы, изящный лоб, аккуратное заостренное личико, прямой нос и невообразимо большие глаза. Взгляд чист и невинен. Порой, засмотревшись на собственное отражение в зеркале, она видела не только себя, но и лицо Святой Девы. Как можно расстаться с ней?

Мысль о разлуке с чем-то особенно дорогим ранила Теодору. Ее воспитывали в духе идей Песталоцци[10] с его наиглавнейшей мыслью о нравственном воспитании всех людей. И воспитание это должно происходить «в жилой комнате». Главный нравственный ориентир — мать, ее любовь, ее наставления, ее пример. Мать связует в единое целое Бога, ребенка и окружающий мир. В человеке дремлют естественные силы, заложенные в нем по законам природы. Воспитание должно развить эти силы в трех основных измерениях — голова, тело, сердце. Гармоническое развитие умственного начала, физического и душевного обеспечит развитие нравственности — и вся воспитательная сила при этом идет от матери. Именно так и было в ее семье. Мама очень много значила для Теодоры. Влияние на нее отца и влияние мамы было разным, но это были два взаимодополняющих один другой потока света и знаний.

Теодора подошла к окну — получить хоть какой-нибудь знак, что она все делает правильно, пытаясь найти выход из положения. Что же она увидела? Ее взгляду предстали неухоженные, с перепутанными ветвями, кусты — держать садовника им было немыслимо, и кусты постепенно превратились в джунгли: прекрасные, дикие, первозданные… Сад хирел, и это обстоятельство отзывалось в душе Теодоры болью и чувством вины перед ни в чем не повинными растениями. А ведь есть народы, которые им поклоняются. Вот хоть тополь… Индейцы в древности одну его тень считали священной! И в наказание заживо сдирали кожу с того, кто обдерет кору с тополя. А «мировое древо» — дуб? По поверьям кельтов, он скрепляет небо, землю и мир подземный… Ни одного обряда без дубовых листьев друиды — кельтские жрецы — не совершали.

— Ничего вы там не высмотрите, мисс Теодора, как ни смотрите, — мягко проговорил Джим у нее за спиной, как бестелесный незримый ангел, проследовавший с нею сюда без единого звука. — Однако нужно что-то делать, и как можно скорее!

— Да, Джим, я знаю. — Теодора порывисто обернулась к нему. — И мне стыдно, что и ты должен страдать вместе с нами! Но только вот я не представляю себе, как бы мы без тебя обходились.

Джиму они не платили, по меньшей мере, уже год, и если она сейчас голодна, то и он, без сомнения, тоже. Преданные слуга и дочь съедали какие-то крохи, чтобы побольше доставалось их господину и отцу, чтобы тот не потерял последнюю, почти неуловимую связь с жизнью.

— Сегодня вечером, Джим. Я постараюсь принять решение сегодня же вечером, — гордо подняв голову, заверила Теодора, — и когда папа уснет, мы упакуем картину, которую я… выберу, и отвезем ее мистеру Левенштайну в Лондон. Я знаю, он назовет нам справедливую цену.

Джим неуверенно кашлянул, потоптался, понимающе кивнул и неслышными шагами спустился вниз. Вскоре из сарая донеслись звуки железного постукивания и побрякивания. Джим приводил в порядок что-то из огородно-садовой утвари, догадалась Теодора по характерным звукам.

Мистер Левенштайн в прошлом не раз уговаривал барона Колвина принять плату за реставрацию некоторых из картин, что он продавал затем в своей галерее на Бонд-стрит. Но Александр Колвин задирал подбородок и отвечал ему, что мистер Левенштайн может держать свои деньги и картины при себе и что торговцу вообще повезло: с него не взяли денег и за показ коллекции в Маунтсорреле.

— Я вполне готов заплатить, — настаивал тогда мистер Левенштайн, — однако надлежащая оплата за это была бы мне не по карману!

Оглядываясь назад, Теодора теперь с горечью спрашивала себя, не была ли та гордая неуступчивость отца в таких обстоятельствах неуместной? какой-то ложной? какой-то превратно понимаемой гордостью? Ведь эта «гордость» заставляла страдать других людей, его семью! Мама умерла от чахотки. Доктора настойчиво советовали отцу везти ее срочно в Италию, но денег на это не было, да и вскоре оказалось, что, даже если деньги появятся за счет продажи какой-либо из картин, все равно уже поздно. Болезнь не дала отсрочки в решении денежных дел. Мамы не стало. И не раз с тех пор вспоминались Теодоре грустные стихи поэта Шелли под названием «Песня»[11], которые так любили мама и Теодора:

Тоскует птица овдовевшая

У края вырубки лесной;

Внизу — река заледеневшая,

А сверху — ветер ледяной.

И луг, метели ожидающий,

И облетевшие леса,

И в тишине один блуждающий

Скрип мельничного колеса[12].

Мама рассказывала, что Шелли погиб во время бури, катаясь на яхте вместе со своей женой и капитаном. Теодора уже после маминой смерти прочитала и поэму Шелли «Королева Мэб», и его драму «Освобожденный Прометей», и другие стихи, но это, «мамино», осталось любимым. Печальное по содержанию, оно было каким-то родным для нее и в то же время возвышенным и торжественным — скорбным, но эта скорбь была светлая и прозрачная, очищающая, как молитва… Наверное, для Теодоры это была молитва о маминой душе на небесах, чистой и благородной.

Спустя какое-то время звуки из сарая затихли. Теодора услышала, как Джим вернулся, пройдя в дом через кухню. Неужели он нашел что-то на огороде? Теодора вернулась к реальности. Там что-то уже успело созреть? Вряд ли… Лето еще в самом начале. Рассчитывать на что-то существенное не приходится. Какой-нибудь пучочек укропа в несколько веточек или две-три тонюсеньких морковки с худосочной ботвой. Вот разве что стало теплее, и куры стали лучше нестись… Пара яиц?

Она заглянула в комнату к отцу. Тот, как обычно в последнее время, сидел в кресле. Поза его свидетельствовала о том, что человек этот немощен… Руки, покрытые голубыми прожилками, безвольно покоились на подлокотниках. Доктор настойчиво советовал «влить в больного хорошей красной крови». Он говорил о мясе? Отбивная с кровью… Что ж, это было бы очень и очень неплохо. И папе, и ей, и Джиму. Она же могла сварить им сейчас немного овсяной крупы, добавив в «бульон» мелко порезанные укроп и морковку с ботвой и разболтав там сырое яйцо… Еще бы лавровый листик… но его не было. Приправы они давно все использовали, подправляя вкус скудной пищи. Вот сейчас часть «бульона» разделят она и Джим, остальное она поставит в фамильной тарелке перед отцом, сервировав ему столик у кресла. Хоть «парадной» посудой было не принято пользоваться каждый день, это свидетельство благополучия психологически скрашивало скудность и безнадежность ее содержимого.

Джим прав. Нет смысла так истово хранить для Филиппа картины, если, когда он вернется из Индии, или где он там обретается, он обнаружит, что его отец и сестра умерли с голоду!

В прошлом месяце брат послал им несколько фунтов, которые были очень и очень кстати, но эти деньги были лишь каплей в океане того, что они были должны соседям. И еще им нужны были деньги на покупку огородных семян и корма для цыплят. Да тех же приправ для супа! Лавровых листьев…

А что, если продать картину Джованни Батиста Тьеполо[13]? «Аполлон и Дафна»! Дафна — на древнегреческом «лавр», вот почему вспомнилась ей эта картина. Легенда гласит, что бог любви Эрот и бог света и искусства Аполлон как-то поссорились, стреляя из лука. И вот маленький Эрот наказал Аполлона, послав две стрелы — одну, вызывающую любовь, в сердце Аполлона (будет знать, как дразниться!), другую, убивающую любовь, в сердце нимфы Дафны. И началась одна из самых нелепых любовных историй Эллады. Аполлон воспылал страстью к Дафне и бросился ее догонять, чтобы рассказать ей о своей великой любви. А она, естественно, со всех ног понеслась прочь… Аполлон стараниями коварного бога Эрота внушал ей лишь страх и отвращение, несмотря на его прекрасный облик и благие намерения… Долго длилась погоня. Дафна устала. И взмолилась к отцу своему, речному богу Пенею: спрячь меня, спрячь, умоляю! А тот — с перепугу ли, от неожиданности — не нашел ничего лучше, как обратить дочь в дерево лавр: кора покрыла ее нежную кожу, тонкие руки стали ветвями, пальчики зазеленели листьями, быстрые ножки вросли в землю корнями… Долго стоял опечаленный Аполлон перед юным лавровым деревцем, которое отворачивалось от него всеми листочками. Наконец смирился и произнес обреченно, себе в утешение: «Пусть же оно никогда не вянет! И пусть вечно зеленеет венок из лавра на моей голове…» Дафне такой поворот событий вряд ли пришелся по вкусу, но ее, бедняжку, никто и не спрашивал. На картине Аполлон почти у цели: он настигает Дафну, и она взывает к стоящему по пояс в темной воде отцу о помощи. На ее лице застыло отчаяние, темные речные воды внизу картины вспучены и бурлят энергией смятения всех героев, руки Аполлона уже касаются тела Дафны, и над ее головой витает в воздухе пальмовая ветвь… И вот с тех самых пор голову Аполлона украшает венок из лавровых веток, а вслед за этим лавр вошел в моду по всей Элладе: победителей Олимпийских игр, храбрых героев, лучших музыкантов — всех венчал лавр, что не мешало средиземноморским хозяйкам и поварам других стран класть листочки «лаврушки» в супы и приправы, ведь и героев, и музыкантов надо не только чествовать, но и кормить. Слава — славой, а суп — супом…

Впрочем, нет… Тьеполо она не продаст. И дело даже не в том, что этот художник представлен у них только этой картиной. Сам миф о лавре очень известный! Жаль расставаться с легендарным сюжетом… Пожалуй, надо подобрать что-то другое, не такое значительное по содержанию.

А что, если Жан Марк Наттье[14]? «Флора»! Аллегорический портрет принцессы Генриетты в виде богини цветов Флоры… Легкий шелковый, наброшенный на бедра плащ цвета оперения сизого голубя, открывающий стройные ноги в греческих котурнах со шнурками, завязанными через щиколотки крест-накрест, подчеркивает женственную прелесть фигуры в белом полупрозрачном платье, открывающем плечи. Выражение лица торжественно-парадное, но при этом мечтательное, расслабленное, спокойное. В руках Флоры, конечно, цветы. И возле нее небольшой нежный букет…

Ах, цветы… Как же любят изображать их художники! Собственно, не случайно и не напрасно — цветы так украшают жизнь! Мысли Теодоры снова уплыли в сторону — видимо, потому, что ей трудно было решиться совершить выбор, и она невольно оттягивала этот момент как могла.

Да, цветы не только украшают повседневную жизнь. Она знает, что есть и особый язык цветов — салам, тайный шифр цветочного языка, когда каждый цветок выражает свой смысл, так что влюбленные могут безмолвно говорить о своих чувствах, скрывая их от посторонних. Язык цветов пришел в Европу с Востока, скорее всего, из Турции. А само слово салам — это восточное приветствие. Язык цветов, как было известно Теодоре, не так давно был очень распространен в России, им сильно увлекалось дворянство. Например, «счастливые» клевер и сирень старались носить с собой для привлечения удачи…

Сколько же всего она слышала от людей, посещавших Маунтсоррель, чем только не полнилась ее голова!

И Теодора в который раз подумала про их сад с заросшими клумбами. А ведь ей было отлично известно также и то, что за возможность вырастить у себя иные цветы люди когда-то готовы были отдать немыслимые — если их сравнивать — вещи.

Так, тюльпан в семнадцатом веке в Голландии — самый дорогой цветок за всю историю, как люди стали специально разводить цветы! Сохранились и документы: однажды за одну луковицу этого цветка отдали ну просто фантастически непостижимую плату — 24 четверти пшеницы, 48 четвертей ржи, 4 жирных быка, 8 свиней, 12 овец, 2 бочки вина, 4 бочки пива, 2 бочки масла, 4 пуда сыра, несколько платьев и серебряный кубок. Подумать только! За одну луковицу, которая, кстати, могла и не взойти! А за три луковицы кто-то однажды купил два больших каменных дома.

Сохранилось много свидетельств и подобного рода: человек машинально, за разговором, ощипал луковицу тюльпана и — попал за это в тюрьму… Голодный матрос взял с прилавка луковицу, чтобы съесть, и за это тоже попал в тюрьму, просидев в камере полгода…

Когда же цены на тюльпаны схлынули, разорив сотни людей, и страсти несколько улеглись, тюльпаны начали «прорастать» в сказках. Обычно это были истории об эльфах, и тюльпаны были для них колыбельками. И Дюймовочка тоже родилась в тюльпане — мама читала ей, уже девочке-подростку, эту датскую сказку, сочиненную Андерсеном. Очень милая сказка. Они с мамой любили проводить вечерние часы за беседой. И гуляя, они тоже вели беседы на разные темы…

Нет, «Флору» она не отдаст. «Флора» — напоминание ей о детстве, о прогулках и разговорах, о сказке «Дюймовочка». И от этой картины исходит такое теплое умиротворение… Очень нежна и красива героиня картины: и поза принцессы Флоры, и ее ненавязчиво благородное цветочное украшение… Образец чувства меры и вкуса, колористическая нирвана…

Но какая, какая же из картин могла бы сгодиться на то, чтобы обречь ее, так сказать, на заклание?

Якоб Йорданс[15]! — почти решилась в конце концов Теодора. «Мелеагр и Аталанта», картина семнадцатого века. Да-да… Сейчас она скажет Джиму, чтобы тот приготовился отвезти ее в Лондон…

Картина Йорданса висела у них при входе — над лестницей. Переступая порог дома, Теодора непременно поднимала голову и бросала взгляд на картину, где античные герои в светлых одеждах держат в руках звериную шкуру. История же мифологического события такова. Охотник Мелеагр во главе самых отважных героев Эллады и с ним Аталанта, воспитанная с детства волками (ее отец ждал рождения сына, но, раздосадованный тем, что родилась дочь, повелел бросить ее в лесу, однако девочка выживает и становится прекрасной охотницей), отправились на охоту. Мелеагр влюбляется в Аталанту, когда они преследуют вепря, посланного на них Артемидой, разгневанной, что она осталась без положенного ей «по статусу» жертвоприношения (вот она, месть обидчивой женщины!). Вепрь побежден — Аталанта первая попадает стрелой ему в спину, Мелеагр добивает зверя и в знак любви и награды за меткость и смелость передает Аталанте голову вепря вместе со шкурой. Эту сцену и запечатлел на полотне Йорданс. Композиционный центр картины — Аталанта. Она смотрит на Мелеагра, изображенного в профиль. Плотная телом, невысокая, круглолицая, темноглазая, с забранными назад светлыми волосами, этакая чисто фламандская крестьянка, она уверенно держит в натруженных и привычных к работе руках звериную шкуру, будто домотканое одеяло, вынесенное ею для просушки на свежий воздух. На лице Аталанты — ни особенного азарта, ни явных следов затраченных на охоту усилий. Все довольно обыденно, даже смиренно. Трое других охотников позами и взглядами лишь подчеркивают преобладающее положение центральных героев.

Мелеагр и Аталанта оба в белых рубахах, с жилистыми руками, одно плечо Аталанты обнажено. Полуобнажен и крепкий торс Мелеагра. Обнаженные части тела дают светлый треугольник в центре картины, который может символизировать букву V: голое левое плечо Аталанты и правое — Мелеагра сближены, и эта тесная сближенность победившей плоти — сплоченность — держит равновесие и гармонию сцены…

Теодора привыкла к присутствию здесь этих людей, которые привыкли к физическому труду, — будто это ее хорошие знакомые, пришедшие молча донести до нее ободрение: своим спокойным уверенным видом, каким-то странным для всей ситуации ощущением уюта, возникающим от созерцания их телесной близости. Теодора принимала это для себя как знак преодоления безнадежности, посланный ей из далекой Античности. А белые рубахи на Мелеагре и Аталанте — сияли, высветляя все, что окружало картину, и Теодора всегда испытывала прилив радости, входя в дом, особенно когда за его стенами буйствовала непогода или давили низкие темные тучи, набухшие готовым пролиться дождем. С картины на нее словно каждый раз проливался свет — и ей нравилось лишний раз взглядывать на эти спокойные лица — обычные лица фламандских крестьян.

Нет! Нет, нет, нет — и еще раз нет! Йорданса она не отдаст. Без победившей злобного вепря дружной компании для нее в этом кошмарном доме и вовсе померкнет свет. Пожалуй, надо присмотреться к Рубенсу — и расстаться с одним из его полотен, выбрав то, что висит не на самом виду, не то что Йорданс… К тому же она легко могла бы скрыть от отца манипуляцию с Рубенсом, просто сказав, что стена в этом месте особенно отсырела, и она должна была перевесить картину в более безопасное место.

В самые последние дни отец был таким обессилевшим, таким апатичным, что она чувствовала: не будет он ни во что вникать! Тем более дотошно расследовать перемещение какой бы то ни было из картин. А рубенсовское полотно потом можно будет и выкупить — если Филипп, конечно, разбогатеет. Надежда на это была, однако, весьма эфемерная. Но в любом случае не стоит сразу покорно воспринимать потерю как безвозвратную.

И Теодора продолжила уборку комнат, размышляя, какую же из картин Рубенса отвезти в Лондон. Мысли об этом перемежались в ее мозгу с хозяйственными, домашними.

Мебель…

Хоть мебель и старая, но с нее недостаточно стирать пыль, ее необходимо регулярно полировать, она еще крепкая и послужит, и нужен лишь надлежащий уход за всей деревянной обстановкой, чтобы эти жилые комнаты не выглядели столь безнадежно запущенными. Но вопрос опять упирался в деньги! А их катастрофически нет.

Снова мучительные мысли о продаже картины…

Она только-только закончила возиться с каминной полкой, как послышался стук в дверь. Кто бы это мог быть? Отложив тряпку, она вышла из комнаты, которая, когда ею пользовались как гостиной, именовалась «утренней», — в холл.

Во времена ее деда холл производил неизгладимое впечатление, от которого дух захватывало, и хотелось стоять и рассматривать каждую мелочь, украшающую помещение: мраморный пол, детали резной лестницы, ведущей на первый этаж, взлетающие по обе стороны от парадной двери к покрытому росписью деревянному потолку высокие стеклянные окна.

Потолок теперь давно потускнел и патетически взывал к тому, чтобы его срочно покрыли свежей краской, иначе роспись совсем исчезнет. И лишь картины на стенах наперекор всему блистали своей редкостной изумительностью.

Теодора, привычно зацепив взглядом картины и мысленно словно бы извинившись перед ними за какую-то фатальную бездарность своей семьи, которая довела дом до такого плачевного состояния, что коллекция живописных полотен смотрелась здесь живым укором ее владельцам, быстро сбежала по лестнице и открыла дверь.

Это был их почтальон. Довольно-таки немолодой, слегка прихрамывающий, он исправно разносил почту, не сетуя на врожденное недомогание — неправильный поворот стопы, который его многодетные родители не исправили ему в детстве, хотя тогда, когда детские гибкие косточки так податливы, это было возможно. Но прошли годы, мальчик вырос. И теперь фигурка щуплого деревенского почтальона стала привычной для жителей, когда письмоносец бодро вышагивал вдоль домов и каменных изгородей своей особенной, чуть подпрыгивающей — скорее по-птичьи припархивающей — походкой.

— Добрый день, мисс Колвин! — высоким голосом приветствовал Теодору разносчик почты, держа за уголок конверт и помахивая им в воздухе. — А вам тут письмецо! Не желаете ли получить?

— Спасибо, — приветливо ответила Теодора. Ей нравился этот неунывающий маленький человечек, всегда готовый на осторожную шутку, не переходящую границ вежливости, и на доброе слово. — Как ваша жена? Надеюсь, с нею все в порядке?

— Да, в конце весны она сильно хворала, но теперь мало-помалу идет на поправку, мисс Теодора, в такую-то теплую погодку! Огород никому не позволяет болеть, мигом на ноги ставит! Верное средство! Лекарство от всех немощей! Детки тоже в здравии. Все трое.

Семья была дружная, и Теодора издали следила за тем, как подрастали детишки, и искренне радовалась, когда слышала, что все у них хорошо.

— Рада это слышать, — с улыбкой кивнула Теодора, но сердце ее сейчас сжала тревога при виде конверта в руке почтальона. Что за письмо? Приятных вестей она не ждала.

Она приняла письмо, и письмоносец, коснувшись козырька сложенными лодочкой пальцами, улыбнувшись ей на прощание, похромал себе дальше вдоль улицы, зажав под мышкой сумку с корреспонденцией.

Наверное, в конверте очередной счет… Они все еще продолжали время от времени получать письма из Лондона с не имеющими ответа вопросами: есть ли хотя бы некоторая возможность, что накопленные их семьей — начиная с ее деда — долги будут наконец выплачены.

Ответ всегда был один и тот же, и большинство писавших в Маунтсоррель Колвинам либо уже не чаяли добиться успеха в возвращении своих средств и списали их долг как невозвратный, либо, по прошествии многих лет тщетного ожидания и зряшной надежды, отошли в мир иной, не возрадовавшись отмщенным долгам.

Но в этом случае, внимательно разглядев конверт, Теодора поняла: это не счет. Конверт был из плотного дорогого пергамента, и на нем стояли печать и штамп в виде гребня, весьма впечатляющие.

Теодора вернулась в гостиную — ту самую, бывшую «утреннюю». Села в кресло, привычно переместив вес тела на одну его сторону, чтобы кресло не опрокинулось, оставив ее лежать на полу с перспективой более или менее значительной травмы ноги, головы или руки — любое увечье из предлагаемого набора ее не устраивало. Она лишена возможности томного пребывания в постели с умильными вздохами. Ее руки похожи сейчас на руки Аталанты с картины Йорданса, они стали такими же — с разработанными мелкими и крупными мышцами, по которым можно изучать анатомию, с крепкими пальцами, сильными запястьями… и это все потому, что почти вся домашняя работа совершается ее руками — и спасибо еще Джиму за его самоотверженную помощь.

Убедившись, что села правильно и ей ничто не грозит, Теодора распечатала загадочное послание. Письмо было адресовано ее отцу, но она привычно вскрыла его недрогнувшей рукой. Уже не первый месяц она читала всю корреспонденцию, приходящую в их дом, прежде чем дать что-то отцу. Она показывала ему лишь то, что могло бы его порадовать, — ради его здоровья предпринимались ею эти предосторожности. Из конверта она извлекла лист бумаги — такой же плотной и дорогой, как бумага конверта, с таким же оттиском в виде гребня.

Тем не менее, кто бы ни надписывал этот роскошный конверт, он, очевидно, и отца ее знал не слишком-то хорошо, и был не слишком сведущ в том, как правильно адресовать написанное и писать обращение в самом тексте. Здесь просто посередине конверта в отрыве от адреса значилось: «Мистер Колвин», в то время как имя адресата обычно, согласно правилам, указывается непосредственно над адресом. И еще в правильно оформленных деловых письмах в самом тексте немного ниже уровня даты и на две строки ниже обращения слева указывается адрес получателя. Здесь ничего подобного не было. И это было странным контрастом с тем, на какой бумаге было зафиксировано подобное невежество — точнее, выказано возмутительное неуважение адресату послания.

В некотором смятении, но раздираемая любопытством, Теодора стала вникать в содержание письма. Оно было написано четким, каллиграфическим почерком. Видимо, писал секретарь или какой-то чиновник рангом повыше, чем тот, кто непосредственно отправлял письмо.

«До его сиятельства графа Хэвершема дошли сведения, что Вы — эксперт в области реставрации картин, и Вас самым лестным образом рекомендовали Его Светлости.

Вы, должно быть, наслышаны о превосходной коллекции картин, каковые собраны в замке Хэвершем. За вычетом тех, что сосредоточены в королевском дворце, эти картины считаются в стране самыми лучшими.

И посему Его Светлость приглашает Вас прибыть в замок Хэвершем как можно скорее для восстановления нескольких полотен, в этом нуждающихся, и привести в порядок другие, требующие разной мелкой работы.

Разумеется, Ваш обычный гонорар за работу будет приемлем для Его Светлости, и я буду весьма благодарен, если Вы ответным письмом уведомите меня, когда мы можем ожидать Вашего прибытия.

Ваш покорный слуга,

Эбенер Дженкинс,

секретарь Его Светлости».

Дочитав до конца, Теодора чуть не задохнулась от гнева и изумления. Она не была бы дочерью своего отца, если бы ее не обучали истории искусства с младых ногтей, с тех самых лет, как она начала мыслить! Ее мысли тут же приняли соответствующее направление: так, она с детства знала, что красный цвет привлекает к себе внимание и создает в сюжете картины движение, а излюбленный художниками, писавшими натюрморты, лимон с недоочищенной и готовой вот-вот упасть с него кожурой передает ощущение мимолетности, быстроты течения времени, непрочность вещного мира и зыбкость всего сущего. Все драпировки придают изображению праздничность и торжественность. А сдвинутая к краю стола скатерть на натюрморте, обнажая простую деревянную поверхность, напоминает о необходимости отличать правдивое от показного.

Взгляд Теодоры упал на картину Пуссена. И, как это нередко бывало, ее мысли получили толчок при взгляде на живописное полотно. Правду от лжи можно передать и иначе — как на этой картине!

Никола Пуссен[16], «Суд Соломона» (любимая им из всех его собственных произведений). Теодора несколько отвлеклась от письма, разглядывая то, что видела уже много раз, но не могла отказать себе в удовольствии мысленно порассуждать. Женщина-лгунья одета здесь в платье тусклых, темных тонов, как сухая листва, а женщина, говорящая правду, в светлое, излучающее сияние платье. Сам царь Соломон — на возвышении, в красном, сидит прямо, и из этого видно, что суд его справедлив и он неподкупен, не склоняется ни в чью сторону и он выше всех споров и перебранок. А обе женщины спорят, утверждают свои права на ребенка. Как поступить царю Соломону? Он провокационно приказывает разрубить дитя пополам, поделив его между спорщицами поровну. Та женщина, чей это ребенок, тут же отказывается от него, говоря, что нет, нет, нет, ни в коем случае, он не ее! И тут царь Соломон понимает, где правда, кто настоящая мать — та, что готова отказаться от собственного малыша, только чтобы сохранить ему жизнь! А другая женщина — лгунья, хоть и лжет она с горя: у нее ночью умер младенец, и она хочет присвоить себе чужого. Эту женщину жалко, но она выбрала неправедный способ залечить свое горе: она причиняет страдание другой матери.

Вообще Пуссен, разошлась в рассуждениях Теодора, надо сказать, любил вот такие сюжеты, позволяющие поразмышлять над какой-то сложной проблемой, и каждая деталь у него всегда наполнена глубоким смыслом, который следует разгадать. Отец постепенно учил Теодору подмечать то, что впоследствии открыло перед нею безграничные возможности понимания природы искусства, манеры художника, отражения в его картинах того времени, когда он жил и работал, степень и значительность мастерства живописца, ценность его творения. То есть в теперешние свои годы Теодора была большим знатоком по части искусства.

Она перевела взгляд на письмо, которое не выпускала из пальцев, пока в ее взбудораженном сознании блуждали взвихренные сим посланием мысли. Писать в Маунтсоррель — и задавать такие наивные вопросы по поводу живописных собраний, хоть и в смягченной форме! По самой снисходительной мерке — это странно и неуважительно. Им ли, Колвинам, не знать, сколь ценится коллекция Хэвершема? Многие ставят ее на одно из первых мест среди равных по количеству экземпляров, составу представленного материала, охвату эпох и особой ценности отдельных полотен!

Надо сказать, опытный торговец картинами мистер Левенштайн нередко сравнивал картины Маунтсорреля с теми, что составляли коллекцию графа Хэвершема. Однажды Теодора услышала, как он говорил ее отцу:

— У него больше картин Ван Дейка, чем у вас, мистер Колвин, но нет ни одной, равной написанному им портрету вашего предка. Мне кажется, в этой его улыбке — несомненно, донжуанской улыбке! — есть такой блеск, какого я не встречал ни в одной из его работ.

То же самое мистер Левенштайн говорил и о Рембрандте, висевшем в спальне ее отца. Это было первое, что Александр Колвин видел утром, — и последнее, что он видел вечером, смежая веки перед тем, как погрузиться в сон.

— В коллекции Хэвершема несколько Рембрандтов, мистер Колвин, — сказал как-то в другой раз мистер Левенштайн, — но, будь у меня выбор, я скорее бы завладел вашим, нежели всеми теми, что принадлежат графу!

У Теодоры еще тогда мелькнула мысль, что было бы безумно интересно увидеть другие произведения художника, чью единственную картину из многих она знала с детства.

Сейчас, взглянув на письмо в руке, она поняла: вряд ли когда-нибудь нога ее ступит в пределы замка Хэвершемов.

Ее отец был не только не в состоянии перенести дорогу или выполнить предлагаемую ему (оставим в стороне форму этого предложения) работу, но и он воспринял бы письмо, написанное в такой манере, как оскорбление, равно как и то, что ему писал секретарь графа, а не сам граф, словно он, Александр Колвин, был какой-то ремесленник, подмастерье…

Теодора легонько вздохнула.

Но все же было бы хорошо посмотреть мир за пределами Маунтсорреля! Никогда бы она в том не призналась, но за последние несколько лет пребывание в этом доме, в родном поместье стало тюрьмой для нее, хотя и без решеток.

Внезапно ей пришла в голову потрясшая ее мысль. Мысль эта была не просто дерзкая, но возмутительная, так что Теодора вслух обозвала себя сумасшедшей… Но авантюрная мысль не отпускала. А приходила снова и снова. Она еще поразмыслила, пытаясь найти аргументы против того, что ей пришло в голову. Аргументов не было, наоборот, решимость ее крепла. Она благословляет тот миг, когда она решила посягнуть на наследное право и продать картину, которая принадлежала еще не рожденным Колвинам. Формально это можно квалифицировать как преступление, но в ее конкретных обстоятельствах это решение было подобно лучу солнца, проглянувшему сквозь тучи…

С письмом в руке она понеслась в кухню, показать послание Джиму. Энергичный бег заставил ее запыхаться, когда она, раскрасневшись, влетела туда, — дом был большой.

В кухне когда-то были повар и три поваренка, посудомойщицы. Был полный штат домашней прислуги. Помещения, где жили слуги, были в абсолютном порядке. Кладовая была полна припасов, все трапезы строго сервировались, к столу положено было переодеваться. Дворецкий строго следил за тем, чтобы не было сбоев в работе лакеев, чтобы они соблюдали такт в отношениях между собой при хозяевах, чтобы правильно прислуживали за столом, поднося блюдо с едой слева от сидящего, чтобы тот положил сам себе в тарелку еду — и для этого ложечки на блюде должны быть удобно положены, чтобы их легко было взять, а подносимое блюдо лакей должен был держать невысоко… Это было непросто — выполнять обязанности лакея. И камердинера. Так, камердинер должен был не только почистить костюм, приготовить рубашку, помочь хозяину во все это одеться, но и должен был знать, что его обязанность — приготовить несколько пар запонок и разложить их на столике, а уж хозяин выберет сам, какие надеть. Если надо, камердинер поможет их застегнуть. То же — горничная. Очень важно было хозяевам сохранять доверительные личные отношения с горничной и с камердинером, те волей-неволей были посвящены в семейные тайны, и потому очень ценились их человеческие качества. Премудростей в устройстве домашней жизни было великое множество! И все-все они соблюдались! Когда владельцем имения был дед, вспомнила Теодора с легкой улыбкой, здесь был даже точильщик ножей, чья работа заключалась в наточке и чистке ножей после каждого приема пищи, и камень, на котором он это делал, до сих пор стоит в нише в передней…

Но сейчас не время было вспоминать прошлое, ей срочно нужен был Джим! Сейчас, немедленно! Она отворила тяжелую кухонную дверь, обитую снизу медной пластиной.

Джим стоял, нагнувшись над старинной печью, которая работала до сих пор лишь благодаря одной только силе человеческой воли и тому, к чему было приложимо название не иное, как ловкость рук, помноженная на смекалку. Джим помешивал в кастрюле нечто столь восхитительно пахнущее, что у Теодоры на секунду помутился рассудок и область желудка схватило спазмом — но она быстро пришла в себя, мысли снова приобрели отчетливые очертания. Не забыть бы, зачем она сломя голову сюда прибежала, усмехнулась про себя Теодора.

— Джим, послушай, вот какое письмо я только что получила! — с ходу объявила голодная хозяйка слуге.

Он обернулся к ней, продолжая что-то помешивать в своей кастрюльке. Впрочем, ей вовсе не обязательно было, чтобы он смотрел на нее, она и без того знала: он весь внимание. Пускай себе там мешает… Но только что, что там — в кастрюльке?

Теодора набрала в легкие побольше воздуху и на одном дыхании прочла вслух полученное и вскрытое ею письмо, и, когда закончила чтение, Джим издал короткий смешок.

— Хозяину вряд ли это понравится! Наглость, вот как я это назову. А он назовет еще того крепче!

— Я не буду ему это показывать, — быстро проговорила Теодора. — Но, Джим, у меня есть одна мысль! Мне надо, чтобы ты меня выслушал и согласился.

— Давайте сначала первое, мисс Теодора.

— Нет, смысл в том, чтобы первое и непременно второе.

— Хорошо. Я согласен. И что же это может быть?

— А вот что. Ты завтра отправишься в Лондон…

— Да, раз мы так решили… Но что я везу?

— Ничего не везешь…

— То есть как? А зачем тогда я еду в Лондон?

— Дослушай, пожалуйста, до конца, что я придумала.

— Слушаю, слушаю…

— Итак, завтра, как мы с тобой и договорились, ты едешь в Лондон, — начала Теодора, прохаживаясь по кухне вдоль плиты, выбирая место, где не так пахнет еда из кастрюльки, подальше от этого умопомрачительного запаха… — Но с собой ты повезешь не картину, Джим, а вот это письмо! И покажешь его мистеру Левенштайну. Ты попросишь его одолжить нам денег, чтобы нам хватило добраться до замка Хэвершем и чтобы купить достаточно еды и лекарств для папы, иначе нам не поднять его с места.

Джим, с его выдержкой и многолетним опытом неожиданных поворотов в делах и жизни Колвинов, уронил ложку в кастрюлю. Дальше он внимал Теодоре, обернувшись к ней всем корпусом. На его лице застыло странное выражение: то ли испуг, что у Тео на почве голода бред, то ли восхищение, что его хозяйка на грани голодной смерти способна изобретать гениальные вещи.

— Но мы не просто так попрошайничаем. Ты пообещаешь ему, мистеру Левенштайну, — продолжала излагать свой сумасшедший план Теодора, — что мы вернем ему долг, как только получим оплату за реставрацию картин в замке Хэвершем!

— Но хозяин не примет денег за реставрацию, мисс Теодора, вы это знаете лучше меня! — Джим с отчаянием хлопнул себя по бедру. — И я больше скажу, он не окрепнет так быстро настолько, чтобы работать…

— Нет, конечно, — легко согласилась с ним Теодора и загадочно улыбнулась, выдержав театральную паузу. — Фокус, Джим, в том, что всю работу я возьму на себя. Я ведь могу делать все, что и он! Если нам предоставят комнату для работы, им нет нужды знать, кто там чем занимается — кто реставрирует, а кто наблюдает и помогает.

Глаза Джима расширились. Он молчал. Но Теодора чувствовала: он оценил ее предложение.

— Что до оплаты… Да, папа ее не примет. Но я поговорю с графом. Я объясню ему наше положение. Я уверена, он все поймет правильно. В любом случае, когда он увидит папу, у него не будет никаких сомнений, что тот — истинный аристократ, джентльмен.

— В этом никто и не усомнится, — задумчиво отозвался Джим. — Вот только…

— Что вот только? Ну да… Я понимаю, что ты хочешь сказать… Нет никакой гарантии, что у нас все так складно получится! — Теодора быстрыми шагами ходила по кухне в отдалении от кастрюльки, а значит от Джима, и потому говорила громким голосом. — Но если мы не сделаем этого… Нам останется только продажа какой-то картины… И ты прекрасно понимаешь, что, если мы на это решимся, это больно заденет Филиппа…

Для Джима это был неоспоримейший аргумент. Даже если сначала он и колебался в отношении идеи хозяйки, то теперь Теодора склонила его на свою сторону окончательно. Джим боготворил Филиппа — так же, как и ее, Теодору, и как их отца. Но все же Филиппа — особенно.

Однажды в порыве откровенности он ей сказал:

— Это может показаться нахальством, и будто я вам навязываюсь, мисс Теодора, но вы — моя семья, вот что! Моя матушка скончалась вскоре после того, как произвела меня на свет, так что я ее и не знал, и если у меня был отец, его имени мне никто не сказал. Но вы со мной обращались как с человеком, и я таковым себя чувствовал.

— Я очень хотела, чтобы ты жил в таком самоощущении, Джим! — пылко ответила ему тогда Теодора. — И ты знаешь, как мама тебя любила. В общем, ты ничуть не ошибаешься, ты прав, ты — часть нашей семьи!

Голубые глаза Джима при этих ее словах как будто слегка затуманились, и от смущения она добавила, возможно, несколько резковато для тона их разговора:

— Я часто думаю, как мне повезло, что обо мне заботятся сразу трое мужчин: папа, Филипп и ты. Какой женщине этого было бы мало?

Джим весело рассмеялся:

— Ну, мисс Теодора… Однажды вы найдете себе и собственного мужчину! И зачем вам тогда будет кто-то из нас? Тогда мы станем вам совсем не нужны. Вы о нас и думать забудете.

— Что за чушь ты несешь, Джим! — искренне возмутилась она. Но сентиментальный момент ушел, рассеялся…

Джим отчаянно гордился Филиппом, и, когда тот отправился в неизвестность, видя в этом единственный шанс добыть достаточно денег для сохранения на плаву остатков семьи и поместья Маунтсоррель, Джим глотал слезы. Теодора сдерживала себя до тех пор, пока дилижанс, увозивший ее любимого брата в Тильбюри, не исчез в облаке серой дорожной пыли.

Два года они получали от Филиппа редкие весточки, он писал весьма неопределенно, никаких подробностей не сообщал, а последние шесть месяцев они о нем вообще ничего не слышали.

— Наверное, он в дороге, едет домой, — бодро говорила всякий раз Теодора, чтобы утешить отца, который очень скучал по сыну.

Но Теодору все последнее время мучили страхи: а что, если брат подхватил какую-то страшную болезнь или ему грозит неминуемая опасность? Или он истратил последние деньги из тех, что взял с собой, и теперь не знает, как выкарабкаться, с каким лицом вернуться назад, к ним, практически нищим?..

Иногда ей даже казалось, что она никогда не увидит больше Филиппа. Затем убеждала себя, что ее молитвы будут услышаны и наступит такой счастливый день, что он к ним вернется. Но теперь ее единственной ежечасной заботой был только отец: и она, и Джим понимали, что он с каждым днем тает, силы покидают его, похоже, с каждой минутой.

— Да, я поеду в Лондон. И сделаю все так, как вы предлагаете, — проговорил Джим. В его голосе звучала решимость. — И я приложу все усилия, мисс Теодора, чтобы мистер Левенштайн ссудил нам денег… А еще, мисс Теодора… Есть тут некое обстоятельство, и на него нельзя закрыть глаза для благополучного исхода дела. Наша одежда! Если хозяин будет жить в замке Хэвершем, ему нужны новые сорочки… Эти его теперешние — просто лохмотья! Срам!.. В таких сорочках…

Теодора протестующе остановила его:

— Ох, что ты говоришь! Какие еще сорочки? О чем ты думаешь? Мы не можем себе этого позволить, Джим. Нам и без сорочек столько всего необходимо, чтобы поднять на ноги отца, а уж сорочками мы как-нибудь обойдемся теми, что у нас есть…

— Но всего две, мисс Теодора! — взмолился Джим. — Я по ночам буду какую-то из них стирать, и вторая как раз будет сухой и свежей каждое утро. Ну сами подумайте… Если вы задумали гостевать в таком респектабельном месте, хозяину понадобятся и костюмы. Но с ними проще, я вытащу старые, пороюсь в них и приведу кое-какие в порядок.

— Если из этих костюмов он все же не выпадет… — едва слышно пробормотала сникшая Теодора. Пока она слушала Джима, этих секунд ей хватило, чтобы принять его доводы как резонные. Ну конечно, он прав… Тысячу раз прав! И не только отцу нужна приличная одежда, но и ей, и Джиму. Только вот им с Джимом, кажется, придется обойтись тем, что у них есть.

В гардеробе же большой хозяйской спальни, где вот уже триста лет спал какой-нибудь очередной глава семьи Колвинов, висели мужские костюмы разных размеров, модных эпох, покроев. Вопрос в том, какой из этих костюмов — причем это должен быть смокинг — не станет болтаться на отце как на вешалке: иначе отец — да, произведет на Хэвершемов неизгладимое впечатление своей респектабельностью!

Теодора продолжала уныло молчать, но мысли ее сами собой распрыгались в разные стороны, будто стайка бельчат, которых вспугнул треск обломившейся ветки. С недавнего времени моду переполняли новинки благодаря появлению изощренных способов изготовления предметов одежды — чего стоило одно лишь усовершенствование швейной машинки! — обувь, сумочки, шляпы, булавки стали разнообразнее, и при этом каждая деталь костюма, украшения должны были подчеркивать благосостояние их обладателя. Мода подчеркивала статус, и это было важно для всех, кто жил по законам «приличного общества». Стиль ампир («имперский») сходит на нет. Покачивая кринолином, в «приличном обществе» сейчас царила женщина-цветок в юбке-бутоне. Оставалось только догадываться, где и что было зрительно увеличено, подчеркнуто или скрыто. Но это была жизнь, далекая от нее, Теодоры…

— Ничего, мисс Теодора, не стоит раньше времени вешать нос! — философски веско заметил Джим, камертоном реагируя на ее настроение.

Теодора очнулась и рассмеялась, и смех ее звонким эхом раскатился в старинной кухне, отразившись от медных кастрюль, ковшей и тазов. Когда Джим так важно изрекал прописные истины с видом восточного мудреца, ей всегда становилось очень смешно. И он делал это нарочно, чтобы ее повеселить. Это была их своего рода игра, очень давняя, так что ни тот ни другой не вспомнил бы, с чего она началась. Иногда они соревновались, кто больше вспомнит пословиц и поговорок, просто устойчивых выражений, подходящих для ситуации. Сейчас Джим почесал нос и добавил:

— И нечего раскисать. И опускать руки. И видеть все в черном цвете.

— Хорошо-хорошо! Ты очень, беспримерно убедителен! Я беру себя в руки. Нос не вешаю. Вижу мир исключительно в светлых красках. А нам, пожалуй, стоит заранее подкормить отца еще до того, как ты вернешься с деньгами. Как насчет того, чтобы принести в жертву моей идее цыпленка и напитать отца свежим куриным бульоном?

— Здравая мысль, мисс Теодора! Немедленно иду ловить жертвенную птицу, — церемонно ответил Джим, улыбаясь. — За вами бульон! Виват!

Слушая его, Теодора тоже улыбалась. Джим вовсю старался сохранять бодрый тон и повышенную деловитость. Ей от этого было легче. Делить тяготы на двоих всегда спасительнее. Она мысленно представила, что они два гребца в одной лодке и их движения веслами слаженные и ритмичные. Она часто приводила свой покосившийся внутренний мир в нормальное состояние подобным образом. Представляла себе картинку, где она видит себя спокойной и благополучной. И это очень ей помогало.

Сейчас ей выпал счастливый шанс, и она непременно должна им воспользоваться.

— Да, Джим. Надо брать быка за рога, пока горячо!

Джим в ответ рассмеялся — понял ее игру:

— Терпенье и труд все перетрут… если закусить удила! — с серьезным почтением ответил он и пошел заниматься хозяйством, прикрыв крышкой кастрюльку — чтобы варево настоялось, и попозже вечером они все трое поужинают.

Оставшись одна, Теодора ощутила холод под ложечкой… Что же она затеяла? Что сулит им это ее безрассудство? Она вполне отдавала себе отчет, что ее затея может быть расценена как безрассудная. Но… увидеть коллекцию Хэвершема! За это можно было и… закусить удила!.. Она снова заулыбалась.

И почувствовала, как новое, волнующее чувство будоражит ей кровь.

Джим что-то насвистывал, передвигаясь по дому, она слышала все эти звуки и будто видела перед собой блуждающий болотный огонек, манящий ее через трясину и зыбучие пески в страну неведомых наслаждений.

Внезапно ей захотелось если не засвистеть в унисон с Джимом, то громко запеть, и показалось, что персонажи картин на стенах ей улыбаются.

— Какое счастье, что не надо ни с кем из вас расставаться! — ласково сказала она им, чувствуя в душе невероятное облегчение. — Слава Всевышнему!

И ей почудилось, что картины ожили и послышался ответный смех, такой же легкий и радостный, как ее собственный.

Всю ночь она не спала от волнения: ворочалась с боку на бок, пытаясь заснуть, но тщетно — сон к ней не шел, как она ни старалась. В темноте в голову закрадывались самые неприятные мысли. Лондон так знаменит убийствами! Вдруг с Джимом там что-то случится! Рассказывают множество случаев, когда людям перерезали горло или убивали ударом дубинки по голове… А еще раньше — лондонские убийства во множестве были такими: людей душили и при этом откусывали им носы… Какой ужас! Почти людоедство. Убийствам даже давали названия по тем местам, где они происходили, — в соответствии с улицами или районами. Например, говорят про убийства на Тернер-стрит, про убийства на Ратклиффской дороге. Теодоре даже была известна статья про лондонские убийства, где ее автор Де Куинси пишет о них «как об одном из изящных искусств» — это она дословно запомнила из разговора отца и одного посетившего его человека, именно так он и сказал!..

Однако наутро, наблюдая за сборами Джима, она чувствовала себя посвежевшей. Письмо из замка Хэвершем он упрятал во внутренний карман верхней одежды, а адрес мистера Левенштайна на Бонд-стрит, записанный для него ровным и четким почерком Теодоры, — в другой карман, поближе.

Они прикинули: если Джим уедет с первым же дилижансом, который проезжал через их деревню в шесть утра, в Лондоне он будет уже к обеду и, совершив визит, сможет успеть на обратный дилижанс приблизительно в шесть вечера. Джим был настроен управиться с переговорами и вернуться, если только это в человеческих силах, тем же вечером — он отлично понимал, чего будут стоить Теодоре часы ожидания.

— Я не стану говорить папе, куда ты поехал, — сказала меж тем Теодора. — Хотя он что-то чувствует — прямо улавливает из воздуха! Вообрази, он спросил меня сегодня утром, не приснилось ли мне, что я разбогатела!

— Еще бы он этого не заподозрил! Вы выглядите такой счастливой, мисс Теодора! — с улыбкой ответил Джим. — Я давно вас не видел такой.

— После всех наших мытарств и лишений… я и сама верю с трудом, что забрезжил какой-то проблеск, — вздохнула Теодора.

И они молча посмотрели друг другу в глаза. Слов им было не нужно. Столько дней и недель провести в постоянной тревоге о том, из чего приготовить обед, подсчитывать, сколько дней они еще протянут на таком скудном пайке… Если Джиму не удавалось выудить рыбешку в ручье или поймать в силки кролика, дела могли быть и похуже.

Порой в последнее время Теодоре все чаще казалось абсурдным, что клочок живописного полотна может решить их судьбу, а они не решаются снять со стены ни одну из картин. Продать одну и безбедно жить целый год или больше! Что может быть проще? Но нет. Священное благоговение удерживало ее от такого шага. А в самые трудные для себя дни Теодора молилась, чтобы небеса ниспослали им хоть какое-нибудь облегчение. И как будто в ответ на эти ее молитвы Бог послал им это письмо… Стоит ли после этого принимать во внимание, что секретарь пишет к ее отцу как к ремесленнику? Отец — аристократ, джентльмен, но умирающий с голоду аристократ и джентльмен. О чем рассуждать в таких обстоятельствах? Прочь все мысли об этикете! На карту поставлена жизнь.

Итак, Джим уехал, заняв место, которое всегда предпочитал в дилижансах, — прямо за кучером. На прощание он улыбнулся ей, когда дилижанс тронулся, и Теодора зашагала назад, к дому.

И по пути обратно случилось новое чудо! Каждый, кого она встречала в то утро в деревне — а встают здесь рано, и было неудивительно, что люди шли ей навстречу или обгоняли ее, — так вот каждый говорил ей «доброе утро!» и спрашивал о здоровье отца. А одна из женщин выбежала к ней с ломтем хлеба в руке.

— Вот! Я только что пекла хлеб, мисс Теодора, — торопливо и с придыханием проговорила она, — и подумала, может быть, вашему отцу не повредит кусочек на завтрак?

— Как это мило с вашей стороны, миссис Коулз, — любезно ответила Теодора, тронутая до глубины души, слегка краснея от подаяния. — Я знаю, в деревне ваш хлеб — самый вкусный, отец будет очень, очень рад угощению. Спасибо!

— Вот и ваша дорогая матушка про мой хлеб так говорила, — радостно ответила Теодоре польщенная миссис Коулз, — и вы на нее ну так похожи, ну так похожи, моя дорогая!

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Теодора просиявшую полным лицом добрую даму и, зажав хлебный ломоть под мышкой, продолжила путь.

Эту сцену наблюдали в окнах не одного дома. То, что Теодора не задрала нос, не возгордилась и приняла хлеб от миссис Коулз, отозвалось бурным порывом всеобщей щедрости, так что к тому моменту, как Теодора достигла особняка, она несла в руках не только хлебный ломоть, а в придачу к нему два «особенных» куриных яйца — коричневых, «которые куда как более питательны, чем белые», баночку варенья из крыжовника «урожая прошлого лета, но сварено будто вчера, попробуйте, не пожалеете, старинный рецепт!» и небольшой кусок сливочного коровьего масла, только что покинувшего маслобойку…

Теодора шла и едва удерживалась от слез — так ее потрясла доброта всех, кто проявил ее к ним в этот трудный и мучительный для них час.

И что с того, что отец был бы до глубины души оскорблен, пойми он: теперь вся деревня знает — им отказано получать что-то в долг в местной лавке. Ничего. Как-нибудь она сейчас выкрутится, подавая ему этот завтрак, буквально посланный для него небесами. Да и вряд ли он будет проводить дознание, откуда вдруг такие продукты. Главное, сейчас они у них есть, и она накормит отца. А человеческая доброта и участие бесценны, она это осознала сейчас в полной мере, как никогда.

Молясь про себя, чтобы отец не задавал ей никаких неловких вопросов, Теодора сварила яйца всмятку, намазала маслом хлеб, красиво разложила все на фамильной сервизной тарелке, рядом поставила баночку с вареньем и на подносе понесла к отцу. Тот при ее появлении повернул голову в ее сторону и потянул носом.

— Ты несешь мне что-то особенное! — слабым голосом приветствовал он ее. — Я чувствую.

Наверное, от полуголодной жизни обоняние его обострилось. Но она беспечно ответила, стараясь придать голосу легкость и простодушную честность:

— Ничего особенного, папа, обычный завтрак! — и поспешила покинуть комнату, опасаясь, что «честности» на большее ей не хватит.

Позже, когда она вернулась, чтобы забрать поднос, на бледном лице отца заиграли краски, а глаза заблестели и оживились по сравнению с тем, что она видела совсем недавно. Это было и вправду так или ей показалось?

— Все было очень вкусно, Теодора, — обыденно сказал он, и у нее отлегло от сердца: расспросов, откуда такая еда, не будет. — Скажи только Джиму, что хлеб у него сегодня получился гораздо лучше, чем он пек все последнее время. Пусть держит планку!

— Я передам ему, папа, — потупив взгляд, тихо ответила Теодора, забирая поднос с прикроватного столика.

Еще бы хлеб миссис Коулз не был вкуснее! Она печет его из хорошей муки. А Джим из той, что дешевле… И дрожжи… У миссис Коулз — самые лучшие дрожжи. У Джима таких давно не было. Все, что он готовил, чаще всего носило название «каша из топора».

Мыслями она следовала за Джимом по пути в Лондон. И ее снова стали одолевать нехорошие мысли. Темза такая грязная… Туда стекают все лондонские нечистоты. Выделения трех миллионов человек смешаны в этой воде… И сточные воды от новых мануфактур. Она слышала все от тех же приезжавших к отцу людей, что даже шторы на окнах парламента пропитываются хлоркой, чтобы обеззаразить болезнетворный запах. Рассказывали также, что как-то раз, когда королева Виктория и принц-консорт Альберт решили отправиться по реке в увеселительную прогулку, вонь согнала их на берег в считаные минуты. А прибрежные отмели вдоль Темзы покрыты слежавшимися фекалиями. А лет десять тому назад, она это хорошо помнит, многие тысячи людей погибли из-за зараженной воды лондонских водокачек, заболев холерой… Ей вспоминались и вспоминались всякие неприятные подробности относительно ужасов гадкой Темзы, водой которой лондонцы заваривают себе чай… Что, если с Джимом случится что-то из-за этой страшной реки? Теодору пробрало холодом, будто она сама ступила в черную смрадную воду…

Впрочем, путешествие хорошо уже тем, что оно путешествие. В нем есть и приятные стороны. Возможно, ей следовало бы поехать самой договариваться с мистером Левенштайном… Но тогда отец не получил бы сегодня того завтрака, каким они обязаны их соседям! Нет, все правильно. Все совершается по высшему разумению. Так и есть. А как только Джим вернется, они отправятся в замок Хэвершем все втроем! Теперь ее задача — ответить на полученное из замка письмо.

Она сильно задумалась, прежде чем взять в руки перо. В каком стиле следует отвечать? Пожалуй, из уважения к своему отцу она должна дать понять графу, кто такой Александр Колвин. И в то же время она не желала писать ничего, что могло бы показаться дерзостью, пусть самой маленькой и незначительной.

Изрядно помучившись и испортив несколько листов бумаги, она написала:

«Согласно указаниям мистера Александра Колвина Маунтсорреля, я уполномочен выразить благодарность Его Светлости за приглашение посетить замок Хэвершем и подвергнуть осмотру картины.

Поскольку запрос Его Светлости указывает на неотложность дела, мистер Колвин приложит все старания, дабы прибыть в замок в следующую среду, 17 июня, и я уведомлю Его Светлость о времени, когда дилижанс достигнет ближайшей станции вечером означенного дня.

Мистера Колвина будут сопровождать его дочь, мисс Теодора Колвин, и слуга.

Вновь согласно указаниям мистера Колвина, я прошу принять уверения в готовности услужить Его Светлости с величайшим почтением,

Адольф Николсон, секретарь».

Теодора покусывала губы, чтобы сдержать улыбку, вырисовывая вымышленное имя и снабжая его эффектным росчерком.

Затем, перечитав письмо, она преисполнилась за него гордости. По крайней мере, у графа появится повод кое о чем задуматься. Во всяком случае, она на это надеется. Более того, есть все основания полагать, что он будет весьма, весьма впечатлен, прочитав письмо.

Она надписала конверт своим элегантным почерком, в котором, безусловно, проступал ее характер, и понесла депешу на почту.

Отдавая письмо, она понимала, что адрес на конверте прочтут и перечтут, прежде чем отправить его, и вскоре вся деревня будет знать, что ее отец состоит в переписке с графом Хэвершемом. А этот факт, несомненно, сыграет на повышение статуса Маунтсоррелей — после фиаско в продуктовой лавке…

По дороге обратно она остановилась у дома миссис Коулз. Ей очень хотелось сказать той несколько приятных слов, и она не преминула сообщить даме, как отцу понравился свежий хлеб. Такие же «благодарственные» остановки она не поленилась сделать и у других домов, хозяева которых приняли участие в приготовлении сегодняшнего завтрака для джентльмена и аристократа Александра Колвина Маунтсорреля… Вот только решать проблемы того, как он выглядит — и как выглядит сама она, мисс Теодора Колвин, — ей не поможет никто, подумала затем Теодора, вспомнив, что Джим говорил про рубашки и смокинг…

Вернувшись домой, она, едва переступив порог парадной двери, мысленно сделала заметку относительно дорожных сундуков. Один им точно понадобится — сложить в него вещи в дорогу. Но сундуки тесно сгрудились на чердаке. Надо попросить Джима, как только он вернется, стащить их вниз. И хорошо, если сундуки только покрылись пылью. Но если крысы прогрызли в них где-либо кожу, проникли внутрь и там порезвились… Придется чинить и латать. Времени у этих чрезвычайно умных животных было достаточно: она не поднималась на этот чердак с момента, как умерла мама и после ее смерти в сундуки упаковали всю ее одежду. Теперь надо в ней покопаться и найти что-нибудь для себя такое, в чем можно появиться в приличном обществе. Скорее всего, придется изрядно поработать иголкой. Навлекать позор на свою голову и на свое имя из-за ненадлежащего внешнего вида — по меньшей мере неосмотрительно, Джим прав. Ведь девушка и сама лучше понимает: своей внешности человек всегда придавал значение, как-либо «оформлял» ее, украшал, что-то обозначал ею. Даже первобытные люди напяливали на себя украшения из шкур и костей! А если всмотреться в великолепные одежды людей на живописных полотнах, то из любой детали можно сделать важные и знаменательные выводы.

Допустим, человеческая рука: динамика жеста, изящество очертаний, особый, скрытый смысл всегда связывались с рукой как своеобразным отражением не только физических особенностей данного человека, но и его характера, воспитания и истории нравов. Не случайно потому перчатки наделены, помимо утилитарных, еще и многими другими свойствами. Теодоре вспомнились бальные белые — как увлекательная поэма о любви, красоте, музыке и прочих изящных приятных вещах. Перчатки во время бала не снимают — еще бы! — надеть их не так-то просто, тут дамы прибегали к специальным распялкам и помощи горничных. Белые лайковые перчатки надевали также в театр. Такие перчатки шили из тончайшей лайки в основном в Париже, а саму лайку изготавливали в Москве на кожевенных фабриках купцов Бахрушиных, как Теодоре было известно тоже из разговоров отца с коллекционерами: говорили-то мужчины не только о картинах, делах и политике. Многие обладатели живописных шедевров держали свое производство, встречались с людьми, приезжавшими из других стран. Кто-то рассказывал про встречу с одним из Бахрушиных в Лондоне. Три брата Бахрушиных взяли на себя долги отца и не только наладили производство, но и расширили его, перенимая иностранный опыт, разузнавая все о ценах на ткани, на отделочные материалы, выведывая подробности о вкусах заказчиков. Проблема выплаты долгов особенно волновала Теодору, она была для нее интересна практически, но, увы, в их нынешней ситуации одними разговорами не поможешь. У Колвинов все же не производство… Приемы же в Маунтсорреле продолжались до тех пор, пока барон мог позволить себе принимать гостей в мало-мальски приличного вида комнатах, пока те не обрели свой сегодняшний вид — постыдный для присутствия в них посторонних людей из приличного общества.

Это был первый раз с момента получения письма от графа, когда Теодора так глубоко и всерьез задумалась о том, какой она предстанет в замке Хэвершем. Мысли в ее голове обгоняли одна другую, теснились воспоминания разных лет давности. Она представляла себе, как ступит в освещенную ярким светом гостиную и на нее обратятся взгляды незнакомых людей. Что они станут думать о ней, взглянув на нее? Ведь если отцу нужны смокинг и пара новых рубашек, то по сравнению с ее потребностями это сущая мелочь, совсем ничто.

Жаль, что нельзя облачиться в картину Ван Дейка, накинуть на плечи полотно Рембрандта, а Фрагонаром обернуть бедра как юбкой. Не говоря о том, чтобы предстать в гостиной блистательной Флорой… Она горько усмехнулась своим непрошеным невеселым мыслям. Но раз это невозможно, неужели придется появиться перед людьми в лохмотьях? Нет, ни за что!

Конечно, надежды на мамины платья мало. На них пышные широкие рукава, сейчас такие не носят, но… И они были неновыми, когда она умерла… Впрочем… Зачем ждать возвращения Джима?

И она ринулась вверх по лестнице на чердак — так быстро, как не бегала очень и очень давно, откуда только силы взялись… Одним махом она оказалась под крышей. И, пока шла по пыльному полу к кладовой с сундуками, оступаясь на шатких половицах и семеня ногами, чтобы удержать равновесие, она, как ребенок, мысленно молила мать: мамочка, дорогая моя, помоги мне! Сотвори для меня чудо — мне нужно вечернее платье!

Глава 2

Теодора сноровисто орудовала ножницами среди вороха платьев в гостиной, когда услышала в холле шаги. Джим! Он вернулся!

Не успела она вскочить на ноги, как он широко распахнул дверь. Лицо его сияло торжествующей усталой улыбкой, которая поведала Теодоре об исходе поездки.

Однако она не могла удержать себя от вопроса, ей хотелось скорее услышать все, что скажет ей Джим. Но он молчал, только продолжал улыбаться.

— Ну так что — со щитом или на щите? — включила их игру Теодора и тоже заулыбалась, заражаясь его настроением.

Джим все молчал, наслаждаясь, похоже, внутренним ликованием.

— Что? Все в порядке, Джим? Мистер Левенштайн все понял?

— Да, да, мисс Теодора! — наконец разомкнул губы Джим и заговорил: — Мистер Левенштайн был в настоящем восторге, мисс Теодора! — Голос Джима вибрировал от переживаемой им огромной радости.

— И?.. — Теодора выжидающе смотрела на Джима. Ей не терпелось знать, какой суммой они располагают. — И?..

— И мистер Левенштайн дал нам денег.

— Так сколько же, сколько? — У Теодоры даже участилось дыхание и к щекам прилила кровь. Она сама не ожидала, что так разволнуется. Или ее так разбередили все эти мысли об одежде, воспоминания о встречах отца с людьми, которых давно уже нет в их доме…

— Пятьдесят фунтов! — выпалил Джим.

Теодора широко раскрыла глаза и замерла, но никак не могла выдохнуть, пока Джим не продолжил:

— Я объяснил мистеру Левенштайну, в чем суть дела и что вы даже думали приехать к нему с какой-нибудь нашей картиной, и он так расчувствовался, что раскошелился.

— О, Джим, это слишком! — воскликнула Теодора, прижав руки к щекам.

— Но все именно так, мисс Теодора! И еще. Я с вами не посоветовался, но этого требуют обстоятельства… Не удержался, остановился по пути назад в деревне и оплатил все, что мы были должны в лавке. Я подумал, вы непременно захотите, чтобы я это сделал.

— Разумеется, Джим. — Теодора кивнула, но змея разочарования укусила ее в самое сердце. Денег у них теперь очень мало…

— И еще я купил все, чтобы привести хозяина в форму перед отъездом, — продолжал Джим, осторожно, глазами следя за Теодорой. Он как будто снова видел, как тает стопка тех денег, которые ей не удалось даже подержать в руках. — Начну готовить прямо сейчас, — деловито проговорил старик, отворачиваясь, чтобы не расстраивать себя ее огорчением, скрыть которое до конца его молодой хозяйке все ж таки не смогла.

А Теодора… Хоть девушка и подумала, что, наверное, ей нужно было бы взбунтоваться против замены одного долга другим, в глубине души она знала: Джим поступил правильно. Важно было поставить отца на ноги, сделать так, чтобы он как можно скорее очнулся от своей летаргии, и в этом могла помочь только еда, приправленная волнующей новостью об их планируемом визите в замок Хэвершем.

Все это время она опасалась заводить разговор с отцом о приглашении. Во-первых, он слаб. Во-вторых, было еще неясно, чем закончится поездка Джима к мистеру Левенштайну. Торговца не всегда можно застать в его доме. Так и мистера Левенштайна могло не оказаться в Лондоне. Или же он мог отказать им в их просьбе — и тогда ни о какой поездке ни в какой замок не могло быть и речи.

— Я вам вот еще что скажу, мисс Теодора, — подал голос Джим, понимая, что госпоже нужно ободрение. — Мистер Левенштайн считает, что было бы большой ошибкой хозяину в таком состоянии, в каком он сейчас находится, пытаться проделать весь путь за один день. Ростовщик предлагает, чтобы вы остановились на ночь в его доме в Лондоне. А он пока подыщет карету, чтобы отправить вас в замок…

— Но это будет стоить денег! И, конечно, это будет для нас очень дорого! — запротестовала было Теодора и даже замахала на Джима руками.

Тот улыбался.

— Можете предоставить это мистеру Левенштайну, — уверенно заверил Джим, — и он прав, мисс Теодора. Нельзя, чтобы хозяин приехал в замок полуживым.

— Да, конечно, — растерянно ответила Теодора. Новости сыпались на ее бедную голову, и она не успевала быстро на них реагировать. Ей требовалась хотя бы секунда для осмысления всего, что говорил Джим.

— Ну, тогда все улажено! — и Джим довольно повел плечами, потирая ладонью ладонь. — Мы с хозяином поедем в Лондон во вторник, и попомните мои слова, когда он съест и выпьет все, что я наготовлю, то станет другим человеком!

В течение двух последующих дней Теодора все более уверялась, что Джим был прав.

Казалось, отборные куски говядины, нежная телятина, жирные цыплята, раздобытые доблестным слугой и особым образом приготовленные на пару и поданные с бульоном, с каждым часом по капле вливали новую жизнь в человека, который страдал от длительного и мучительного голодания и тоски. Барона кормили небольшими порциями, давать голодному сразу много еды было опасно, но дело быстро пошло на лад, едва он выпил первую чашку бульона и съел кусочек телятины, как попросил дать ему и второй…

Более шести футов ростом, с тяжелой костью, Александр Колвин всю свою жизнь был силачом. Когда ему попадался славный конь, он знатно ездил верхом, и Теодора отлично помнила, как во времена ее детства отец летом каждый день плавал в озере, прежде чем оно заросло сорняками.

Однако имение неотвратимо хирело от неумелого использования их земли арендаторами, которые толком не знали, как обрабатывать землю рационально, долги обрастали долгами, а потом смерть любимой жены — и сильный человек сдался судьбе, потеряв интерес почти ко всему, кроме своих картин.

Поначалу, когда Теодора сказала, что их пригласили в замок Хэвершем, он взглянул на нее недоверчиво:

— Ты сказала, Хэвершем? — удивленно переспросил барон.

— Да, папа, именно так. Ты помнишь, мы часто говорили об этой коллекции. И теперь граф Хэвершем просит тебя навестить его и осмотреть полотна.

— Это еще зачем?

— Он нуждается в твоем совете, — быстро сказала отцу Теодора, не глядя ему в глаза, — и я подозреваю, ему понадобится твоя помощь как реставратора.

К всеобщему облегчению, отец не попросил у нее посмотреть на письмо с приглашением. Прочти он бумагу, то почувствовал бы себя глубоко оскорбленным и наотрез отказался бы двигаться с места. Однако приглашение его заинтриговало, и он серьезно проникся необходимостью следовать указаниям Джима по части заботы о его здоровье, не отказываясь даже принимать микстуру, прописанную доктором еще несколько месяцев тому назад, но денег на которую у них до сих пор не было.

Уже в понедельник, последовавший с момента приезда Джима из Лондона, Теодора наблюдала, как отец озабоченно прогуливается по дому, осматривая свои картины, и Теодора знала: он анализирует, каковы они в сравнении с коллекцией Хэвершема.

— В одном ты можешь быть уверена, — сказал отец, заметив поблизости дочь, — у него нет ни одного Ван Дейка, который мог бы соперничать с тем, что висит у тебя в спальне!

Он сказал это благоговейно, и по выражению его глаз Теодора поняла: он думает о сходстве Богородицы с ее матерью.

Зная, что это его обрадует, она взяла его за руку и проговорила:

— Я думаю, никто из нас, папа, не будет пристыжен тем, что мы увидим в замке Хэвершем. Граф может побить нас количеством, но я вполне уверена, что, когда речь заходит о качестве, ни у кого нет коллекции лучшей, чем твоя.

Отец улыбнулся:

— Хотел бы и я так думать, но позволю себе заметить, моя дорогая, что буду весьма раздосадован, если окажусь не прав!

Оба понимающе рассмеялись, и Теодора, бдительно следящая за отцом, попросила его пойти прилечь, дабы не испытывать свое здоровье накануне отъезда из дома. К тому же девушке было необходимо срочно завершить пока тряпичные реставрационные работы, каковым она подвергла некоторые свои более или менее достойные того платья, добавив к ним кое-какие из маминых, извлеченных из сундука.

Бедняжка отлично понимала: все эти почти потуги — слабая надежда на то, что выглядеть она будет прилично, не вызывая недоумения или сочувствия. Особенно она боялась второго. Первое ее даже отчасти забавило — пусть потешаются, если им будет угодно… Теодора говорила мысленно «им». Но вдруг все же в замке не соберется никакого другого общества, и граф Хэвершем будет принимать их один? Это меняет дело. К тому же возраст его — весьма почтенный, а значит, он достиг того периода мудрости, когда человек ценит и уважает другого не за надетый — или не надетый — наряд. Но все же как не хотелось Теодоре выглядеть в знаменитом замке убого и жалко, даже в глазах его единственного хозяина!

Надо бы порасспросить мистера Левенштайна о графе! Наверняка у него есть что рассказать в ответ на ее вопросы о человеке, к которому они — возможно, так опрометчиво — едут. А по поводу одежды она твердо решила: ни один пенни из денег, занятых у торговца, не должен быть потрачен на что-то, кроме оплаты долгов и продуктов для папы. Правда, Джим настоял на том, чтобы она ела все то же, что и отец, просто, если угодно, поменьше.

— Вам тоже нужно быть в добром здравии, мисс Теодора, — твердо сказал слуга, — а я не готовлю по одной порции, так что послушайте моего совета. — И он, опережая ее вероятные протесты и отнекивания, добавил, зная хозяйку: — И не упрямьтесь, я сумею настоять на своем!

— Тогда, Джим, подай мне пример! — улыбнувшись, с готовностью ответила Теодора. — Иначе я не съем ни одного дополнительного кусочка! — Она хитро и выразительно взглянула на Джима. — Один рот хорошо, а… три лучше!

Джим, довольный, оценил шутку.

Как же давно они не ели так вкусно! И заботы несколько отступили. Теодора испытывала неимоверное облегчение, у нее — истинно говорят! — словно гора с плеч свалилась. Когда она слышала, что Джим за работой насвистывает, ей очень хотелось ему тихонечко подпевать, и иногда она это делала — для себя, для поднятия своего духа, который крайне нуждался в том, чтобы его укрепляло и что-то извне, а не только усвоенные Теодорой еще в отрочестве уроки жизненной стойкости, преподанные ей матерью.

Джим выстирал и выгладил все, что можно было взять из старого гардероба с мужской одеждой, а Теодора аккуратно и незаметно подштопала отцу носки, попрочнее пришила пуговицы, убедившись, что все на месте, и виртуозно, мелкими частыми стежками залатала белье, где это требовалось. К тому же Джим привез из Лондона две новые сорочки с твердыми воротниками и, для завершения облика аристократа, — широкий черный галстук.

В обновках, со всеми оговорками, Александр Колвин выглядел, вне всякого сомнения, весьма импозантно. Если его пальто и имело покрой слегка старомодный, то это лишь придавало ему солидности, а если цилиндр видывал и лучшие дни, то это смотрелось вполне благородно, можно было подумать, что это любимый головной убор джентльмена, который может позволить себе не одеваться с иголочки, а носить удобные для себя любимые вещи. Так что мистер Колвин от макушки до пят являл собой образ безупречно одетого джентльмена, владельца поместья Маунтсоррель, аристократа до мозга костей.

В бесконечных предотъездных хлопотах и заботах, мелких и крупных, Теодора не чувствовала волнения до того самого момента, пока они не остановились на главной дороге в ожидании дилижанса. Тут на нее накатили страх и сомнение, на пару минут обдавшие ее холодом неизвестности. Она испытала чувство, какое, наверное, переживает тот, кто нарушил закон, был разоблачен, и металлические оковы защелкнулись на руках арестанта. Но назад уже не ступить, остается молиться, чтобы намеченное не сорвалось по независящим от них причинам.

Так как всей деревне было отлично известно, куда они едут, отцу, а значит, и Теодоре и Джиму не пришлось идти от дома пешком и, поскольку своего выезда у них не было, ломать голову, как доставить к дилижансу багаж, — за ними в своем экипаже заехал приходской священник. Старенькая повозка, в которой он объезжал самые отдаленные уголки прихода, вместила всех троих пассажиров и их вещи, собранные в дорогу.

— Как это любезно, ваше преподобие, — церемонно проговорил Александр Колвин, — премного вам благодарен.

— Рад был снова увидеть вас, мистер Колвин, — ответил священник, польщенный, — и это большая честь, что граф Хэвершем решил прибегнуть именно к вашей помощи!

Теодора, незаметно, но бдительно внимавшая их разговору, окаменела, услышав про «помощь». Хоть бы отец не обратил на это слово внимания! Хоть бы не обратил! Но Александр Колвин не придавал значения частностям и опасным обмолвкам в том небольшом вулкане любезностей, какие извергал на его голову собеседник. Александр Колвин был по уши увлечен происходящим с ним здесь и сейчас и ходом собственных ощущений и мыслей.

— Я так рад этой нежданной волшебной поездке! Вы даже не представляете! Я всегда так хотел увидеть коллекцию Хэвершема! — оживленно витийствовал он, воспаряя душой подобно тому, как птица взмывает вверх, расправив крылья в восходящем воздушном потоке. — И с нетерпением жду, когда же наступит этот счастливый момент. Для меня это, знаете ли, похоже на то, как родители сравнивают успехи своих детей с успехами детей своих хороших знакомых. А родители, как вы понимаете, весьма пристрастны с обеих сторон, и давать свое чадо в обиду не готовы ни те, ни другие…

— Да-да, я завидую вам! — взяв ту же ноту, взволнованно в унисон с представителем паствы, признался священник. Но было не вполне ясно, зависть к чему он имеет в виду: завидует ли он предстоящей встрече мистера Колвина с полотнами известнейших мастеров живописи или возможности порадоваться успехам детей. И словно для разъяснения смысла сказанного — искусство! только искусство! только оно спасительно и благотворно! — тема была им продолжена: — Я часто думаю, как повезло нам, жителям Литтл Сорреля, что мы наделены такой привилегией — любоваться на ваши картины. Созерцание прекрасного возвышает над бренностью повседневности, проливает свет в душу и помыслы, наставляет на праведный жизненный путь, да… — Почувствовав, что он несколько увлекся, ибо беседа увела их за пределы церкви, а это ведь не проповедь, священник умолк, придав лицу смиренно-благоговейное выражение.

Александр же Колвин был вдохновлен без меры.

— О да! Картины — в них для меня вся жизнь! Я счастлив только тогда, когда понимаю: им ничто не грозит…

В этом взаимно приятном обмене репликами время по пути к месту остановки почтовой кареты промелькнуло молниеносно. Неудивительно, что, когда пришла пора сесть в дилижанс, Александр Колвин был в прекраснейшем расположении духа и с интересом озирался вокруг. Теодора горячо поблагодарила священника за его трогательное великодушие и за душеспасительную, как оказалось, беседу. «Ну и за то, что не сказал более ничего лишнего», — добавила она про себя.

— Теперь вы позаботьтесь о своем отце, мисс Теодора, — серьезно ответил священник, видимо, заранее поставивший себе целью ободрить драгоценного пассажира, — и привезите его домой в целости и сохранности. Мы в Литтл Сорреле им очень гордимся и очень им дорожим.

Увидев в глазах девушки благодарность, священник улыбнулся. Но ей не дано было знать, что про себя подумал этот сельский мудрец: ах, Теодора, бедняжка… Самая милая и привлекательная девушка из тех, что он встречал в своей жизни. Но одета… ммм… так неброско. А их ведь ждет сам граф Хэвершем… Впрочем, скорее всего, священник, закореневший в приходе, плохо разбирается в женских нарядах, и хорошо бы это было действительно так!

Дилижанс тронулся. К счастью, пассажиров, кроме них, было только двое, да и те из дальней деревни, так что глазеть на господ и обсуждать их поездку было некому, а им не перед кем было «сохранять лицо», можно было свободно предаться собственным мыслям. Джим примостился на своем любимом месте, за кучером, и лошади застучали копытами по пыльной дороге.

До Лондона колеса почтовой кареты катились нестерпимо долго: то и дело дилижанс останавливался, заходили новые пассажиры и покидали почтовую карету те, кто прибыл к месту своего назначения. К тому времени, как они въехали во двор гостиницы «Двуглавый лебедь» в Ислингтоне, Теодора почувствовала, что отец ее безмерно устал и ему немедленно требуется помощь.

Джим быстро нанял для них кеб, и путешественники без проволочек и лишних задержек, не забыв в дилижансе ничего из своего скромного багажа, отправились в гостеприимный дом мистера Левенштайна в Сен-Джонс-Вуд.

Дом мистера Левенштайна был не слишком большим, но очень уютным — притом что меблирован он был не без причуд. Вероятно, сказывался личный вкус торговца, каковому он мог следовать без всяких ограничений в средствах. Однако прежде чем Теодора смогла позволить себе что-либо осмотреть поподробнее, она должна была сделать самое на тот момент важное — уложить отца в постель.

Мистер Левенштайн предложил Александру Колвину бренди. Спиртное немного взбодрило гостя, но тот все же не отказался пораньше лечь спать и был так устрашающе бледен, когда его голова коснулась подушки, что Теодора не на шутку встревожилась.

— Такая нагрузка ему еще не по силам, это было ясно в самом начале, мы очень поторопились, но у нас не было другого выхода… — виноватым тоном растерянно проговорила она Джиму дрожащими губами, прощаясь с ним на ночь.

— Утро вечера мудренее, — спокойно ответил ей Джим в своей привычной манере. — И не только мудренее, скажу я вам, а еще и сытнее. Да-да! Жизнь заиграет в нем, мисс, когда я поставлю перед ним тарелку с едой, которую приготовлю своими руками! Эта пустая похлебка, которой мы перекусили в гостинице днем, годится только для крыс, вот он и ослаб. Запаса-то силенок еще не набрал! Но ничего, дальше уж мы постараемся.

Теодора не могла не улыбнуться в ответ. Да, Джим говорит сущую правду. Пассажиров почтовых карет, как ей было известно, обслуживают в английских гостиницах, если выразиться деликатно, — сдержанно, и та гостиница, в которой они останавливались в полдень, увы, не была исключением.

Зато у мистера Левенштайна стол был превосходный, но с таким же избытком всего, как и его дом. По приезде им был подан паштет, голуби с сочными пряностями, говядина, гарнированная устрицами, и еще полдюжины других изысканных замысловатых блюд, каждое из которых было еще более экзотичным, чем предыдущее.

— Как вам удается так… ммм… изобильно… питаться и оставаться таким подтянутым? — спросила Теодора оказавшего им беспримерное гостеприимство мистера Левенштайна.

Тот улыбнулся.

— Я много двигаюсь. Торговцу сидеть на месте никак не положено. Только успевай поворачиваться. Вся съеденная за день пища попросту улетучивается. Но вы не видели мою жену, дорогая мисс Теодора. К сожалению, она сейчас далеко от дома и очень огорчится, что вас не застала, но, боюсь, благодаря нашей отменной кухне весит она больше центнера!

Мистер Левенштайн проговорил это весело, артистично, его ненавязчивые ужимки при этом никак не коробили, так что Теодора искренне рассмеялась. Нет, мистер Левенштайн определенно ей нравится! Во всяком случае, до сих пор он был безупречен в своих реакциях и в поведении.

И ей нравился его удивительный дом! Эти мягкие большие ковры с густым и глубоким ворсом… Они устилали весь дом. Нога тонула в них, заставляя ступать неспешно и испытывать при этом невероятное наслаждение. Наслаждением было и погрузиться затем в мягкую постель в спальне — словно ложишься в теплое пушистое облако и спишь в нем спокойно, без сновидений, будто всю ночь летаешь…

Но прежде чем она отошла ко сну, у нее состоялся серьезный разговор с хозяином дома.

— Ваш человек сказал мне, — осторожно заговорил с ней мистер Левенштайн, когда примерная дочь, проводив отца в отведенную ему спальню, вернулась в гостиную, — что, еще не получив письма из замка Хэвершем, вы подумывали продать одну из картин коллекции…

— Да, это так — но и не совсем так… Джим сказал вам чистую правду. Однако, видите ли, мистер Левенштайн… Картины не принадлежат отцу, — тихо и выбирая слова, ответила Теодора. — Они принадлежат Маунтсоррелю, но я была в крайнем отчаянии и думала, что нет другого способа спасти папе жизнь.

— О, мисс Теодора… Я вас понимаю. Но если бы вы написали мне и попросили бы меня приехать, я был бы у вас незамедлительно, и вашему отцу ничто бы не угрожало!

— Да, все верно, — согласно кивнула ему Теодора. — Вы всегда были очень добры, мистер Левенштайн. И спасибо вам за эти ваши слова. А что касается приглашения из Хэвершема, то оно для нас — снизошедшее с небес чудо. Решиться на продажу было очень мучительно. Письмо удержало меня от этого опрометчивого шага.

— Неверного шага, вы говорите? Но это помогло бы поддержать вашего отца в добром здравии… И впредь не следует доводить дела до такой крайности.

— Если бы только Филипп вернулся! — прошептала в ответ Теодора. — Я бы не чувствовала на себе такую ответственность. — На глаза ее навернулись слезы. — Иногда мне кажется, еще чуть-чуть, и я больше не выдержу… — Она прерывисто вздохнула, но это было больше похоже на всхлип.

— Я лишь однажды виделся с вашим братом, — деликатно продолжил мистер Левенштайн. — Он произвел на меня впечатление весьма любезного молодого человека. Не могу поверить, что он отказался бы пожертвовать какой-нибудь из картин, чтобы спасти своего отца.

— Да, разумеется, он не стал бы мешкать с продажей, — согласилась Теодора с торговцем. — Но я… Я не могу позволить себе распоряжаться не своей собственностью. И к тому же мне так дороги эти картины, они…

Она замолчала и снова вздохнула. Стоит ли говорить о том, что ясно и так? Торговцу легко говорить «продайте картину»! Слова «купить», «продать» для торговца самые употребительные из тех, что вылетают из его уст, а сама купля-продажа — часть его жизни, ее смысл и цель. Коллекция собиралась веками, мистер Левенштайн это прекрасно знает. Филиппу ее разорение показалось бы тоже предательством и бесчестьем. Человек, не принадлежащий семье, вряд ли способен это понять так, как чувствует она, Теодора, и как чувствовал бы Филипп, выбирая среди картин «жертву»…

— Если это снова случится, — проговорил тем временем мистер Левенштайн, положив конец внутреннему смятению Теодоры и прерывая возникшую в их диалоге паузу, — вы непременно должны тут же послать за мной. Я охотно приеду и проконсультирую вас, какую из ваших картин лучше продать по самой выгодной цене, что, несомненно, обеспечит вам безбедное существование на долгие годы.

О нет. Вот уж чего бы ей меньше всего хотелось, так это чтобы мистер Левенштайн приезжал в Маунтсоррель. Тогда отец неминуемо догадался бы, что происходит… Она благоразумно промолчала, с неопределенной улыбкой качнув головой. Ей не хотелось возвращаться к своим недавним раздирающим чувствам и обсуждать сейчас трудности, которые семейство понемногу преодолевало. Скорее всего, о продаже можно будет и вовсе забыть… Все идет пока хорошо и складывается на редкость удачно. Но благоразумная девушка не стала всего этого произносить вслух.

— Я очень вам благодарна, мистер Левенштайн, — с теплотой в голосе сказала она, — и знаю, что мы можем на вас положиться. Обещаю ни в коем случае не думать о том, чтобы предпринять что-либо самостоятельно в отношении… — на слово «продажа» у нее больше не поворачивался язык, — в отношении… нашей коллекции, не спросив вашего совета, не заручившись вашей поддержкой, — тихо и почти клятвенно завершила она этот нелегкий для себя словесный пассаж.

По лицу торговца было ясно, что сказано именно то, что он и хотел услышать. Что ж, его право… Хватит с нее того, что она уже связана тайным от отца займом. И этот долг ей предстоит выплатить.

Проснувшись утром, Теодора обнаружила, что ее дорожное платье вычищено и выглажено рукой опытной горничной, а на подносе в изящной чашечке подан китайский чай. Она с интересом взглянула на чашку. Севрский фарфор! Теодора опознала его сразу, по росписи — по характерной композиции из цветов и фруктов и по оригинальным краскам — «королевской синей» и «розовой помпадур». Цветы и фрукты — в золоченом обрамлении в виде растительных побегов. Это третий по значимости фарфор после мейсенского и венского. Теодора вздохнула, прогоняя с лица остатки ночного блаженства. Как же сложно и трудно жить, пребывая в безмерной гордости за обладание такими изумительными вещами! Но как же сладко осознавать, что можешь каждое утро начинать с того, что берешь в руки бесценную по красоте и исполнению вещь! «Ах, как ты, голубушка, податлива на всякую роскошь!» — честно побранила она себя за эту измену и торопливо соскочила с постели, чтобы одеться, прежде чем отправиться в отведенную отцу комнату и узнать, как он провел первую ночь вне дома.

— Я спал как ребенок, — радостно доложил Александр Колвин дочери, пока Джим помогал ему одеваться.

— Обещаю тебе одно, Теодора, — продолжал он, прокашлявшись. — Я не собираюсь покидать этот дом, пока не увижу сокровища Левенштайна. Всегда подозревал, что он приберегает самые лучшие картины для себя и покупает их по самым низким ценам! А теперь я в том убежден. Подумай сама: откуда в его доме вся эта роскошь — в таком количестве?

Теодора быстро оглянулась на дверь. Та, весьма кстати, была плотно закрыта. Было бы очень опасно, если бы их подслушали!

— Будь осторожен, папа! — взмолилась дочь. — Он может тебя услышать. А нам не надо, чтобы наш давний друг затаил в душе обиду на нас. Такие слова никому не приятны, а он был к нам очень добр.

— Добр… Добр… Да-да, разумеется! Добр… — с готовностью закивал Александр Колвин, поворачиваясь к Джиму спиной, чтобы тот удобно подал ему облачение — темно-малиновый фрак, счастливо вернувшийся к жизни из гардеробной утробы. — Но все же не будь настолько наивной, моя милая и ненаглядная! У тебя — верный глаз, когда ты видишь картину или же какой-то иной из предметов искусства. Так пускай внутреннее зрение не изменяет тебе и сейчас. Кто такой Левенштайн? Ну? Я тебя спрашиваю… Он просто добр? И это все? Нет, милочка… Копай глубже, не ошибешься. Левенштайн — отменный торговец и ростовщик. А в этой бешеной скачке нажива всегда в преобладающем положении над чем бы то ни было.

Теодора внимательно слушала, что говорил ей отец, и не могла отказать ему в справедливости. Но как же не хотелось верить, что отец так нелицеприятно прав! Впрочем, она и сама не могла избежать чувства, что, если бы за ними не стояла коллекция Маунтсорреля, возможно, мистер Левенштайн и не был бы к ним столь щедр и так уж феерически гостеприимен. Завтрак им был устроен такой, что, по мнению Теодоры, невозможно было съесть больше, чем десятую часть того, что выставлено на стол.

После завтрака ее отец сел в гостиной, а мистер Левенштайн стал приносить ему для просмотра картины, фарфор — посуду, вазы и статуэтки, книги, чтобы он мог после гастрономических изысков вкусить и наслаждения от вида предметов искусства и, как недвусмысленно читалось по выражению лица мистера Левенштайна, поразиться их ценности. Все они были как на подбор изумительны, а многие — уникальны, и Теодора тоже не могла оторвать глаз от бесценных экспонатов личной коллекции и громко выражала свой восторг, не отставая в том от отца.

Но особенно ее поразила одна вещица в доме мистера Левенштайна. Грандиозный труд Джона Джеймса Одюбона, американского натуралиста, орнитолога и художника-анималиста. Труд назывался «Птицы Америки» и выходил из печати в течение нескольких лет, с 1827-го по 1838 год. Мистер Левенштайн был обладателем нескольких выпусков. Всего в издании объединены 435 гравюр, все они раскрашены вручную, а птицы на них изображены в натуральную величину. Гравюры сопровождаются у Одюбона романтическими заметками, из которых отчетливо яствовало, как он влюблен в природу Северной Америки. Настоящий «памятник орнитологии», поистине драгоценная печатная книга, сказала про себя Теодора. «Работа великолепна, ее отличают удивительная красота и редкостная тщательность», — так было написано в предисловии к одному из выпусков. И еще оказалось, что Одюбон — ученик знаменитого французского художника Жак-Луи Давида и талантливый рисовальщик. Это особенно привлекло Теодору. Каждую свободную минуту, как было сказано в другом выпуске, Одюбон посвящал наблюдению за птицами: описывал их повадки, делал наброски и зарисовки, так что обладатель труда о пернатых Нового Света мог воочию наблюдать все их разнообразие и всю их необычайную красоту. И Одюбону удалось достичь полного сходства «модели» с изображением. Теодора была сражена… А мистер Левенштайн продолжал умопомрачительное представление.

Лишь ближе к полудню хозяин дома развел руками:

— Мне больше нечего вам показать! Не обессудьте!

И гостям ничего не осталось, как засобираться в оставшийся путь. В ожидании, пока подготовят карету, им подали то, что было названо легким полдником, но вполне тянуло на сытный и плотный ужин. Вдобавок еду сопровождали кларет и марочный бренди, так что неудивительно, что, едва они тронулись, обладатель коллекции, обменявшись с торговцем заверениями в вечной и крепкой дружбе, уснул, удобно пристроив голову на подголовнике и младенчески приоткрыв рот.

Джим поставил часть багажа напротив своего сиденья, чтобы положить на него ноги, а под спину подложил подушки. И задолго до того, как они оставили лондонскую толкотню позади, Джим тоже уснул, сладко похрапывая.

Теодора заблаговременно отправила еще одно письмо в замок Хэвершем, секретарю. Отправляя его, она не без победоносного удовольствия отметила про себя, что их прибытие в карете выглядит гораздо солиднее и респектабельнее, чем если бы они приехали дилижансом. Не говоря о том, что в карете несравнимо удобнее.

С нежностью глядя на спящего отца, Теодора размышляла: как бы то ни было, каким бы «хищным стервятником» на ниве торговли ни являлся приютивший их в своем доме мистер Левенштайн, «торговец и скупщик ценностей за бесценок», прием он оказал им такой, какому можно еще многие годы завидовать. А для путешественников остановка означала гораздо большее — для отца она оказалась просто спасительной. Еще неизвестно, как бы он перенес дорогу в дилижансе. Так что юная авантюристка была искренне благодарна мистеру Левенштайну за то, что отцу не стало хуже после вчерашнего долгого путешествия и после ночи, проведенной в чужом доме. Мрачный туман безысходности, не сулящий надежд, рассеялся. Они вышли из тьмы на солнечный свет. И мистер Левенштайн сыграл в этом не последнюю роль.

— Спасибо, спасибо, Боже! — молилась Теодора, беззвучно шевеля губами. — И пожалуйста, сделай так, чтобы папа мог работать, чтобы мы могли заработать денег, вернуть долг и никогда больше так не нуждаться… И спасибо за это письмо из замка…

И она не могла не вернуться мыслями в только что прожитое. Пожалуй, довольно глупо с ее стороны было так долго пускать дела на самотек. Но не стоит так сильно корить себя — недоедание и для нее не прошло даром, сделав ее нерешительной и безынициативной, не готовой к тому, чтобы принимать решения, хотя бы и самые простые. Спасибо, хоть Джим ее понимал и, как мог, поддерживал.

Ну ничего, теперь, когда отцу стало значительно лучше, он постепенно обретет свой былой физический облик и работоспособность, утешала себя Теодора, снова станет собой — властным, уверенным, и она знала: именно этого ей не хватало все эти тяжелые месяцы его болезни. Домочадцы привыкли, что он руководит всем, что бы они ни делали. А тут словно сокрушили могучий дуб, укрывавший от непогоды. Он был для дочери и непобедимой крепостью, за стенами которой она могла спрятаться от любого условного неприятеля.

Мать, подумала Теодора, будь она сейчас жива, устыдилась бы дочери за ее неспособность вести дела, и надо дать себе слово стать твердой в поступках, во всяком случае, начать вырабатывать в себе это качество.

Путь был неожиданно и на редкость долгим для такого относительно небольшого расстояния, какое они должны были покрыть от Лондона до замка Хэвершем.

Лошади, которых впрягли им в карету при надзоре мистера Левенштайна, поначалу были резвы и полны задора, но внезапно с неба посыпался мелкий дождь, быстро перешедший в ливень, дорога мгновенно размокла, превратившись в густое месиво, так что продвигаться по ней с прежней скоростью стало весьма затруднительно. Потом дорога приобрела вид тропы, петлявшей среди камней, и лошади не только резко замедлили бег, но и изрядно выдохлись. Они пошли шагом, отфыркиваясь и тряся гривами. Мало того, кучер был новичок в этих местах и потерял направление. Какое-то время ушло на то, чтобы выйти на верный путь. Встречные мужики, что им попадались и у кого они пытались выведать, куда им ехать, по всему было видно, не знали, где тут загадочный замок Хэвершем, но вместо того, чтобы честно признать это, глубокомысленно и уверенно посылали их из одного конца бездорожья в другой… Карета, покачиваясь на мягких рессорах, разворачивалась и следовала «уточненным» данным. Что ж, на этом отрезке пути к Хэвершему гостеприимство мистера Левенштайна не действовало. Всемогущий ловец наживы не мог загнать в свои силки солнечную погоду и предупредительно ею снабдить отъезжающих, его в этом лоте обошел вездесущий в Англии дождь, а договориться с погодой ни за какие деньги не мог даже мистер Левенштайн. Обеспечить комфорт дорогим гостям наперекор британской строптивой стихии он был не в силах.

— Никогда не знаешь, чего ждать от погоды и от дороги, — заметил Джим, заглянув к Теодоре в окно кареты и поплотнее прикрываясь накидкой.

На место они прибыли в половине седьмого, когда солнце, выглянувшее после дождя из-за туч, клонилось к горизонту — золотым шаром на синей полоске неба. Теодора не увидела, а скорее почувствовала: карета свернула с одного грунта на другой и покатила быстрее. Теодора выглянула в окно. Карета как раз въезжала через массивные ворота в дубовую аллею. Приехали!

Девушка осторожно положила руку на руку отца.

— Папа, проснись! — прошептала она. — Мы приехали!

— Что? Что такое? — в голосе отца звучали растерянность и тревожное недоумение внезапно разбуженного человека, который еще не вынырнул из страны снов, и реальность от него далека.

— Мы в замке Хэвершем, папа! Мы в поместье, и карета вот-вот остановится!

— Уже пора бы, — внятно пробормотал отец, садясь и возвращая лацканы пальто на место.

Теодора подумала то же самое, но была занята тем, что расправляла ленты на шляпке и оглаживала юбку — в надежде, что та не слишком помялась. Ведь каждый, кто сейчас бросит на нее взгляд, непременно отметит про себя, как и во что она одета. Представление мистера Левенштайна, когда перед их глазами промелькнуло столько прекрасных вещей, да и весь его дом, оказало на нее заразительное воздействие.

Ей страстно хотелось сейчас, чтобы на ней была не изрядно поношенная шалька с узором пейсли (индийского огурца), а элегантная шелковая мантилья какого-нибудь глубокого сине-зеленого с переливами тона — шелка шанжан. И чтобы, когда она сбросила бы мантилью, белизну ее плеч оттеняли брюссельские кружева… И не потому, что этого требовала нынешняя мода, а просто ей очень хотелось быть женственной и прекрасной. Да, это была ее давняя тайна, мечта, навеянная полотнами великих художников, но она прятала ее от самой себя, не признаваясь в этом никому.

Жить среди всей этой красоты и не хотеть самой быть красивой — могло ли быть такое возможно? Особенно для Теодоры — с ее восприимчивостью к прекрасному? Но вместо исполнения тайных желаний она глотала едкую горечь суровой действительности, сдобренную самоиронией. Однако после пребывания у мистера Левенштайна на самоиронию она была не способна. Она готова была открыто сделать признание: ей невыносимо хочется жизни красивой и элегантной. Ах, как хочется ездить «на воды» — такой отдых в последние годы сделался почти обязательным элементом светского времяпрепровождения с его театральными представлениями и концертами. Разумеется, у них не было денег, чтобы рассеивать их на удовольствия, и ей оставалось лишь тешить душу мечтами, смиряя разумом женское естество, которое так некстати вдруг требовало к себе внимания, а благодаря стараниям доброго мистера Левенштайна, о последствиях каковых он даже не ведал, озабоченный комфортом своих гостей, и подавно разбушевалось. Да и разве природа спрашивает, когда заявлять о себе во весь голос?..

Забывшись, Теодора взглянула в окно. О, Боже! Так вот же он. Замок! Место, куда она так стремилась в надежде, что Хэвершем станет поворотной точкой в ее судьбе, в судьбе Маунтсорреля, коллекции, жизни отца и брата…

Отчего-то ей представлялось, что замок будет похож на нормандский. Такие строили завоеватели для защиты от англосаксов в тот период британской истории, когда Англии под давлением иноземцев, явившихся с континента, пришлось отойти от крепких связей со Скандинавией и вступить в более тесные связи с континентальной Европой, что сильно изменило и политику, и культуру, включая архитектуру, и — постепенно — язык Британии, основой которого стал нормандский диалект французского языка.

Нормандские же замки представляли собой военные сооружения. Теодора о таких замках знала немало. Древние строители обладали прекрасной способностью выбирать для них места — замок стоял на холме, окруженный рвом. Внутри строилась главная башня, донжон, резиденция владельца замка. Небольшая группа воинов, находясь в таком укреплении, могла контролировать окружающую территорию. Первые подобные замки стали строить сразу после нормандского завоевания, и поначалу были они деревянными. Позже замки воздвигали только из камня (один, белого камня, сохранился в лондонском Тауэре) и сразу усиливали укрепления: появились опускные решетки на вратах, ловушки, запасные ходы. Затем — надвратные укрепления и выступающие за линию стены площадки. До изобретения пороха и пушки все сражения велись вокруг замков. Свет в большую, центральную комнату падал из окон, расположенных в нишах стен. Чем выше располагались окна, тем шире становились ниши, так как они представляли меньшую опасность при осаде. В толще стен находились маленькие комнаты. В комнатах второго, третьего и четвертого этажей устраивались камины. Уборным отводилось место в углу, противоположном тому, где была лестница, и они отделялись от остальных помещений вестибюлем с окном для проветривания. Сам туалет представлял собой шахту в толще стены. Окна большого холла были очень узкими, и, конечно же, в них не было стекол, а ночью или во время ненастья их прикрывали деревянными ставнями, но днем по замку гулял ветер и сквозняки, а дым очага дополнял «комфорт». К тому же дымоход выводил дым не наверх, а в угол через толщу стены. По мере покорения крестьян-саксов замки с донжонами пришли в запустение. Если история замка Хэвершем и была такова, с тех пор он должен был, конечно же, претерпеть изменения — как снаружи, так и внутри.

Ах! Теодора чуть всплеснула руками. Она же забыла расспросить мистера Левенштайна о замке и о его владельце! Как жаль… Хотя… Пожалуй, мистер Левенштайн знает о замке Хэвершем столько же, сколько они. Торговец сказал, что никогда не видел картин Хэвершема — значит, вряд ли бы он захотел демонстрировать эту свою неосведомленность. И правильно, что она не стала ставить мистера Левенштайна в неудобное положение.

Они подъехали ближе. Замок ничем не напоминал нормандский! И с чего это ей пришло в голову, что он будет таким? Теодора разглядела фасад здания и опознала в нем стиль эпохи правления Георгов — в основу георгианской эпохи в английской архитектуре были положены римские традиции шестнадцатого столетия. Именно его особенности Теодора и отметила. Такой стиль свидетельствует о могуществе: изогнутый портик поддерживали коринфские колонны, крылья по обе стороны основного корпуса были увенчаны куполами — сейчас они ярко блестели в вечернем свете.

Замок был очень красив и даже внушал некий трепет значительностью своих форм.

Они проехали еще немного по подъездной дорожке, имевшей плавный подъем по мере приближения к входу, и лошади остановились у подножия лестницы. Теодора наклонилась вперед, взяла с противоположного сиденья цилиндр и подала отцу его головной убор.

Джим соскочил со своего места — позади кучера — прежде, чем дверь замка отворилась и к ним полубегом устремились по ступенькам лакеи. Их было двое.

Александр Колвин покинул карету первым, за ним Теодора.

Отец, увидела Теодора, сразу стал разминать мышцы — сидеть, точнее полулежать, пришлось долго. И теперь он готовился взойти по каменным ступеням: это надо было сделать непременно с очень прямой спиной, как и пристало аристократам. По мнению Теодоры, отец, когда входил в холл, выглядел безукоризненно.

В холле стояли несколько швейцаров, дворецкий. Дворецкий, слегка растерявшийся при их появлении, подался к ним и спросил неуверенно:

— Боюсь, я не знаю вашего имени, сэр…

— Я мистер Александр Колвин, извольте доложить о нашем приезде.

Лицо дворецкого прояснилось.

— Мистер Колвин, ну конечно! Вы занимаетесь картинами. Мы ожидали вас, да, но не так поздно.

И, прежде чем отец успел ему что-то ответить, дворецкий повернулся к ближайшему из лакеев и дал указание:

— Скажи кучеру отвезти карету к черному ходу, да пусть его там пропустят!

Затем, продолжая фразу, он обратился к прибывшим:

— Лакей отведет вас наверх, в ваши комнаты, мистер Колвин. Ужин подадут так скоро, как только вы будете к нему готовы.

Позже Теодора сообразила, что эффект произвели не слова дворецкого, а то, как он их произнес. Она увидела, что отец, который окаменел, услышав замечание насчет кареты, смотрит на дворецкого такими глазами, что она затаила дыхание.

— Граф Хэвершем здесь? — негромко спросил Александр Колвин, но вопрос, казалось, прокатился по всему холлу, отражаясь от стен. Прекрасная акустика, машинально подумала Теодора…

— Да, но его светлость принимает гостей. Он, несомненно, сможет уделить вам завт…

Дворецкий не договорил — отец не дал ему закончить фразу, в которой к концу нарастал унизительный смысл.

— Вы доложите обо мне сейчас же, я правильно понимаю? — спокойно проговорил Александр Колвин, и тон его был не допускающим мыслей о возражении. То, как все прозвучало, заставило дворецкого взглянуть на этого уверенного в себе мужчину с явной оторопью. Он не был готов к такому…

Теодора проследила, как лакей успел принять у отца цилиндр и легкое пальто, и сейчас, когда барон выпрямился, в холле явно доминировала его аристократическая натура.

— Вы меня слышали? — доброжелательно окликнул он дворецкого еще раз, и голос его звенел, как натянутая тетива, немного вибрирующая на верхних нотах, но был все таким же негромким, спокойным, полным достоинства. — Вы объявите нас как мистера Александра Колвина из Маунтсорреля и мисс Теодору Колвин!

Говоря это, он услышал голоса из гостиной и, не дожидаясь дворецкого, пересек холл.

Какое-то мгновение прислуга не понимала, что происходит. Потом все засуетились, но Александр Колвин уже почти достиг двойных дверей красного дерева, где перед ним успел втиснуться кто-то из слуг, вспомнивших о своих обязанностях.

Дворецкий отворил одну дверь, проворный лакей одномоментно с ним рывком распахнул вторую, и Александр Колвин с внутренним чувством безусловного превосходства над всеми, которое не было явлено, но ощущалось в ауре этого человека, вошел туда, откуда слышались голоса. Гостиная, куда величественно ступил отец, а за ним и она, Теодора, — походкой скованной, но не настолько, чтобы это было заметно, была не просто красивой, а хотелось сказать — помпезной. Теодоре бросились в глаза два хрустальных канделябра с дюжиной горящих свечей в каждом.

В дальнем конце гостиной собрались гости, их было несколько, целая группа, и дворецкий провозгласил:

— Мистер Александр Колвин из Маунтсорреля, милорд, и мисс Теодора Колвин!

Внезапно воцарилась полная тишина. Теодоре показалось, что все вокруг головокружительно замерцало. Глазам было трудно на чем-либо остановиться. Отец медленно, но уверенно двинулся через гостиную к собравшимся в дальнем углу нарядным людям, и Теодоре ничего не оставалось, как следовать за ним. Так они и шли напрямик — напролом? — не зная, кто среди группы людей здесь «главный», к кому дворецкий обратился «милорд».

После момента почти физически материализовавшегося в воздухе колебания, объяснением которому могло быть единственно удивление, от потрясенной нарядной стайки возле камина отделился человек и сделал несколько шагов по направлению к ним. Он был так же высок, как и ее отец, широкоплеч и, к изумлению Теодоры, молод! А она-то чаяла увидеть седого старца. И этот отнюдь не старец был очень, очень красив! Вот только выражения его лица девушка не поняла. Точнее, она боялась его истолковать. Ей стало страшно.

Она была в замешательстве: ее отец навязал себя графу, который, очевидно, не ждал ничего другого, а только того, что они отправятся в отведенные им комнаты, и уж, разумеется, не будут врываться на его приватный прием.

Но Александр Колвин — со вздернутым подбородком, со взглядом чуть-чуть сверху вниз — ничуть не смутился, а напротив, был преисполнен решимости привести ситуацию в соответствие с собственным о ней представлением.

Опередив графа в приветствии, мистер Колвин протянул ему руку:

— Добрый вечер, милорд! Прошу прощения за то, что я и моя дочь прибыли с таким опозданием, но виноваты дороги: дождь, знаете ли… колеса вязли в грязи, и кучер наш заблудился. Пожалуйста, примите мои извинения, особенно учитывая, что из-за нас вы теперь вынуждены повременить с ужином…

Намек на то, что гостям, по сути, предложили немного поголодать, пока вновь прибывшие наглецы соизволят спуститься к столу, заставил Теодору покрыться краской стыда. Щеки ее нежно порозовели.

И тут она обнаружила, что если отец мог так виртуозно совладать с непредвиденной ситуацией, то, после некоторых колебаний, граф от него не отстал — они, фигурально выражаясь, шли ноздря в ноздрю!

— Очень рад видеть вас, мистер Колвин, — с достоинством и радушно перехватил инициативу граф Хэвершем. — Искренне и весьма сожалею, что ваше путешествие оказалось таким неприятным.

Мужчины обменялись рукопожатием, и Александр Колвин, все еще владея ситуацией, добавил:

— Позвольте представить вам мою дочь.

Теодора впервые посмотрела на графа прямо, и ей показалось, взгляд его серых глаз странным образом пронзает ее насквозь.

Он смотрел на нее так, словно она чем-то его озадачила. Ну конечно… Ее одежда… Наскоро где-то перелицованная, где-то перекроенная в тщетной попытке выглядеть поприличнее. Но куда там… Она выглядит бедной родственницей в благородном семействе. Как он еще может смотреть на нее? Теодора внутренне сжалась в комок и готова была провалиться сквозь землю. Однако присела в положенном реверансе — колени ее внезапно ослабли, и она едва справилась с накатившей на нее горячей волной, а ничего не подозревающий граф проговорил тоном дружеской заинтересованности:

— Я познакомлю вас с моими друзьями! И предлагаю начать с шампанского…

Появился лакей с подносом, уставленным бокалами. Свечи посылали в стекло бокалов свои золотистые отражения. Голова Теодоры кружилась. Отец непринужденно взял с подноса бокал, легко и изящно, а Теодора, желая повторить этот жест, почувствовала, что ее рука, взявшая хрустальный шедевр с золотого подноса, дрожит.

Граф быстро начал их представлять:

— Мистер Александр Колвин, леди Шейла Терви, мисс Колвин.

Дальнейший перечень имен скользнул мимо сознания Теодоры. Она думала лишь о том, что никогда в жизни не видела такой красивой и особенной женщины, как эта самая леди Шейла.

В платье из зеленого шелка, с обнаженной шеей и плечами, украшенными изумрудами и алмазами, стоившими, должно быть, сумму немалую, леди Шейла блистала, и ее ярко-рыжие волосы, казалось, отражались в зеленоватых глазах золотистыми искрами.

Ее губы были малиново-красными, ресницы определенно затемнены тушью, и Теодора не сразу поймала себя на том, что глядит на нее, приоткрыв рот, как ребенок разглядывает что-то непонятное ему живое и яркое.

— А теперь, — сказал граф, завершая этап представления, — я уверен, мистер Колвин, вы и ваша дочь не отказались бы умыться и переодеться с дороги. К сожалению, мы так неблизко от Лондона…

— Мы поторопимся, — ответил Александр Колвин, — и еще раз примите мои извинения за все те неудобства, какие мы невольно могли вам доставить.

— Ах, сущие пустяки, не о чем говорить, — легко отмахнулся граф и с вежливой улыбкой чуть наклонил голову.

Он прошел к двери, приоткрыл ее и сказал ожидавшему там указаний дворецкому:

— Покажите мистеру и мисс Колвин их комнаты, Доусон, и проследите, чтобы им оказали любую помощь, какая может понадобиться. Да, и сообщите шеф-повару, что ужин нужно, разумеется, отложить.

Не надо смотреть на выражение лица дворецкого, приказала себе Теодора. Ясно и так: никому в этом доме и в голову не приходило, что нанятая для реставрационных работ «артель мастеров» разделит по прибытии свой ужин с графом и его гостями, а не отужинает скромно сама по себе в небольшом зале при кухне, где ест вся прислуга.

Пока дворецкий провожал их наверх и передавал ожидавшей там домоправительнице, Теодора еще раз прокрутила в голове всю сцену их появления в замке. Ей очень хотелось поделиться своими наблюдениями с отцом, восхититься тем, как он заставил всех считаться с собой, более того — даже признать свое главенство в сложившейся ситуации! Но возможности поговорить с ним об этом не представилось — когда он зашел в комнату, там его ждал Джим, а один из лакеев уже помогал распаковывать вещи.

Домоправительница повела Теодору в соседнюю спальню, и ей ничего не оставалось, как подчиниться. Это была прелестная просторная комната, но, чтобы добраться до отведенных им апартаментов, они прошли из конца в конец несколько коридоров и лестниц, и Теодора сообразила: видимо, комнаты находятся в более древней части замка.

Однако времени поразмыслить и помечтать или задать вопросы у нее не было, ибо, словно по мановению волшебной палочки, явились служанки. Они принялись распаковывать вещи и раскладывать их по шкафам. Надо сказать, шкафы после этого остались полупустыми. Но единственное вечернее платье Теодоры, принадлежавшее еще ее матери, было аккуратно извлечено на свет божий и подвергнуто детальному осмотру: какая из женщин останется в стороне от подобного зрелища!

Цвет ткани платья был насыщенно розовым. Это был тот же цвет, что и одеяние Мадонны на картине Ван Дейка, и он очень шел Теодоре, при ее-то огромных темных глазах… Но поскольку лиф был слишком высоким, что уже вышло из моды, Теодора обрезала его сверху и добавила к оставшейся части кружевной ворот из венецианской тесьмы, несколько, правда, потертой от старости. Теодора незаметно поработала нитками в особенно «опасных» местах, но все же боялась, что ворот может где-то порваться при неловком движении.

Наскоро умывшись и надев многострадальное платье, Теодора почувствовала, что если и не одета по последнему писку моды, то, по крайней мере, отца она не опозорит.

Платье было недостаточно пышным, так, как это было на пике моды еще в начале царствования предшествующего монарха. Очень пышные юбки и платья с открытыми плечами, которые ввела в моду юная королева и которые ей так шли, были тем фасоном, который, тоскливо подумала Теодора, бедная девушка никогда не сможет себе позволить из-за отсутствия денег на такое количество ткани, которое обеспечит наряду соответствующую пышность. Эта ее розовая доморощенная самодеятельность получилась бледным отражением желаемого, очень бледным…

Теодора прикинула на глазок: на юбки леди Шейлы ушли ярды и ярды зеленого шелка. И, разумеется, на этом контрасте она выглядела такой тонюсенькой в талии! А украшения делали ее и вовсе неземной красавицей.

Теодоре же нечего было повязать вокруг шеи, кроме узкой темно-бордовой, почти черной, бархотки, которую она отыскала на дне маминого сундука. Эта бархотка, надо сказать, очень удачно сочеталась с розовым цветом платья. Бархотка нежно охватывала шею и завязывалась сзади бантиком. На бантик Теодора возлагала надежды как на «изюминку». Впрочем, куда ей с этим бантиком тягаться с леди Шейлой… Ее, Теодору, и не заметит никто, завяжи она себе хоть дюжину бантиков… Но волосы-то у нее в порядке? Теодора мельком взглянула на свое отражение в зеркале.

Она не стала изобретать на голове ничего сверхмодного — на это просто не было времени, но она бы не отказалась, — а просто уложила волосы в пучок на затылке. Волосы ее были прекрасны: густые, длинные, так что она с успехом могла бы в них завернуться. И ей очень шел этот прямой пробор ото лба — мраморно-чистого, белого.

Все в том же мамином сундуке она нашла и пару белых кружевных перчаток, которые также бережно и незаметно заштопала. Не лайковые, но все же… дай бог, чтобы не порвались, по крайней мере, до конца ужина.

— Думаю, теперь вы готовы, мисс, — подвела итог сборам и переодеванию помогавшая ей горничная.

И тут Теодора испугалась. Предстать в таком виде перед леди Шейлой? Встать рядом с ней? С этим бантиком, в этих перчатках… против ее ослепительного рыже-зеленого блеска?

Неожиданно для себя Теодора вспомнила об отце. Как он пересекал холл — уверенным шагом, не суетясь, никого словно бы не замечая вокруг. Так вот что должно сделать! Она во что бы то ни стало проникнется чувством уверенности, оборвет эту пагубную, напитанную ядом разрушительной неуверенности в себе нить сравнения себя с другими, пускай даже и самыми распрекрасными женщинами! Никому нет до нее дела — как и ей нет дела ни до кого. У нее здесь своя цель. И она не должна о ней забывать.

Значение имело только одно: ей удалось сделать так, что ее отец все-таки добрался до замка Хэвершем, и, хотя он об этом не знает и никогда не должен узнать, ему заплатят за ту работу, которая будет здесь сделана. Надо увидеться с графом наедине — мысли Теодоры перетекли было в деловое русло, но этот принес ей новый испуг: снова увидеть эти глаза? Но выхода у нее нет… А сейчас пора идти, Колвинов ждут.

Служанка открыла перед ней дверь, и она шагнула за порог, в коридор. Тут же открылась соседняя дверь — и к ним вышел отец.

— Ты готова, Теодора! — воскликнул он. — Это хорошо! Не знаю, как насчет тебя, но я чрезвычайно голоден!

Она поняла: отец немного смущен, но держится молодцом. Теодора быстро заглянула в его спальню — Джим поставил на верхушку комода графин бренди. Все ясно, напиток обеспечил отцу эту молодцеватость и хорошее самочувствие, которое поддержит его за ужином, если не появится другого повода для радости. Пусть так и будет. И Теодора поспешила догнать отца, ушедшего чуть вперед в сопровождении служанки, которая не знала, то ли ей ждать мисс Теодору, то ли следовать за мистером Колвином.

Отец спускался по лестнице уверенным шагом, и теперь, словно в качестве компенсации за совершенные ошибки, дворецкий бросился через весь холл, чтобы открыть для него дверь.

— Мистер Колвин из Маунтсорреля! — объявил он. — И мисс Теодора Колвин!

Теодора увидела ту же картину. Гости графа толпились стайкой все там же, попивая шампанское. Но леди Шейла сидела в кресле, надув губки, и, когда красавица взглянула на нее, Теодора горестно подумала, что та недовольна тем, что ужин пришлось непредвиденно задержать.

Затем, когда они вместе шли в столовую, Теодора увидела, что аристократический вид отца в его вечернем смокинге не ускользнул от рыжеволосой красавицы, и лишь на самой Теодоре ее глаза останавливались с плохо скрываемым сожалением. Теодора старалась не принимать это близко к сердцу. Что добавил бы к этому Джим? Не забивайте голову ерундой, мисс Теодора… Отделяйте зерна от плевел… Вы еще возьмете свое… Каждому овощу свое время… Игра слов немного отвлекла Теодору, и она не сдержала улыбки, направив взгляд мимо блистательной леди Шейлы.

— Вы необычайно быстро управились! — заметил граф, обращаясь к ее отцу.

— Удивительно, какие рекорды может поставить мужчина, когда он голоден! — бодро ответствовал Александр Колвин.

— И, по-видимому, женщина тоже! — добавил граф с легкой игривостью, имея в виду Теодору.

Прислуживающий им лакей приготовился передать Теодоре бокал шампанского, но граф сам взял бокал с подноса и подал ей со словами:

— Думаю, вы не откажетесь.

Он странно смотрел на нее, и его взгляд казался Теодоре еще более пронзительным, чем когда они впервые взглянули друг другу в глаза. От смущения Теодора опустила веки, и ее ресницы зачернели на бледных щеках. Она понимала, что должна что-то сказать, но, кроме чего-то вроде «эх, где наша не пропадала!», ничто на ум ей не шло… Однако, к счастью, объявили, что ужин подан, и леди Шейла вскочила с кресла первая.

— Наконец-то! — воскликнула она, причем тоном довольно резким. — Я уж начала думать, что наступит время завтрака, прежде чем нас здесь накормят!

Мужчина, стоявший подле нее, рассмеялся:

— Ну, Шейла, это нечестно! Вы заставили нас всех ждать вас вчера вечером, и позавчера тоже. Если кто-то и непунктуален, так это вы!

— Лишь потому, что я стараюсь для вас всех — стараюсь не упустить ни одной детали в своем наряде… Ведь вам же нравится, как я выгляжу? — леди Шейла снова надула губки, но глаза ее улыбались.

— А вам и не нужно стараться, — последовал быстрый ответ. — Вы само совершенство!

Тем не менее она не стала дожидаться окончания комплимента и подошла к графу — как оказалось, лишь для того, чтобы услышать, как тот говорит Теодоре:

— Поскольку это ваш первый визит в мой замок, мисс Колвин, разрешите сопровождать вас к ужину?

Теодору все еще стесняла непривычная для нее обстановка, но она легко положила пальцы на локоть графа, как в прошлом учила ее делать мать.

Ее отец, словно ощутив, что чувствует леди Шейла, проговорил рядом с ними:

— Как вновь прибывший, могу ли я воспользоваться привилегией отвести к ужину ту, что так прекрасна, словно сошла со знаменитых полотен из коллекции его светлости?

— Спасибо, — сдержанно ответила леди Шейла, — это должен был произнести его светлость, если бы не был так чрезмерно небрежен в отношении этикета…

Дамы и господа покинули гостиную и пошли по коридору в столовую. По обе стороны от них висели картины, вызвавшие у Теодоры страстное желание остановиться и впиться взглядом в каждую, в одну за другой.

Но она еще раз сказала себе, что должна немедленно отбросить неловкость, которая, если не побороть ее «на корню», начнет пробиваться вовне, отражаться и внешне, — наступила пора начать вести себя с той же непринужденностью и светским шиком, какие продемонстрировал ей какой-то час тому назад отец. И нечего оправдывать себя тем, что она впервые ужинает в таком высокородном обществе.

Мать довольно часто ей повторяла: быть застенчивой и стеснительной — скучно, и это знак, что ты думаешь о себе, а не о других людях.

После всей этой психологической установки, набравшись храбрости, когда они прошли чуть дальше, Теодора сказала:

— Я с таким нетерпением жду, милорд, когда же мы увидим вашу коллекцию!

— Вы хотите сказать, что знаете о живописи так же много, как ваш отец? — живо откликнулся граф.

Ей показалось, что это проверка.

— Надеюсь, да, — ответила она без ложной скромности. — Меня с детства приучали не слишком заботиться о других вещах…

Граф рассмеялся.

— Мне нужно будет проверить завтра ваши познания, и я уверен, что уж что-что, а мои полотна Ван Дейка вас восхитят.

— Мой отец уверен, они не сравнятся с нашими.

Сказанное ею его удивило. И, поскольку граф все еще считал ее отца просто профессиональным реставратором, он спросил:

— Вы владеете какой-то картиной Ван Дейка?

— Тремя картинами этого мастера, — ответила Теодора. — Первая, самая лучшая его работа, по общему мнению, портрет Колвина из Маунтсорреля, его современника, вторая изображает другого члена нашей семьи, и третья — «Отдых на пути в Египет».

На миг граф застыл на месте. Затем решительно возразил:

— Я знаю картину, о которой вы говорите, но ваша — безусловно, копия.

— Копия?

— Оригинал кисти Ван Дейка висит в этом замке!

Теперь пришел черед остолбенеть Теодоре. Она потеряла дар речи, а к моменту, когда до нее дошел весь смысл его слов, они уже входили в столовую.

Это был огромный зал с изящно высеченным мраморным камином и множеством окон. Между окнами повсюду, где только можно, висели картины. Но было очевидно, что многие из них требуют немедленной реставрации. Потемневшие от времени, они не давали возможности быстро определить, что это за полотна и чьей они кисти.

Стол был уставлен золотыми украшениями и массивными канделябрами, в каждом по четыре свечи. Посуда на столе была — сплошь севрский фарфор и уотерфордский хрусталь. Последний отличался удивительно тонким рисунком и особой прозрачностью.

Теодора заняла место по левую руку от графа, по правую села леди Шейла.

Рядом с леди Шейлой сидел ее отец, немедленно ввязавшийся в дискуссию с мужчиной справа от себя — они спорили по поводу Национальной галереи. Ее отец долго доказывал, что, если картина продается частным образом и имеет высокую эстетическую ценность, ее должна выкупить нация.

Леди Шейла тут же вполголоса завела с графом беседу, которая, несомненно, носила весьма интимный характер, так что Теодора получила отличную возможность открыто поозираться. Однако через минуту или две заметила, что господин слева от нее внимательно смотрит на нее и улыбается.

— Ну так что? — спросил он в конце концов. — Что вы обо всем этом думаете?

— О помещении? — уточнила Теодора. — Оно сказочное.

— Вы должны сообщить это хозяину, он будет в восторге!

Теодора посмотрела на графа, увидела, что тот слушает леди Шейлу, и тихо проговорила:

— Я представляла себе графа стариком, но, видимо, я думала о его отце, который скончался.

— Да, Кимбалл получил наследство в прошлом году, — ответил сосед. — И с того момента глубоко обеспокоен состоянием картин. Его отцу было уже за восемьдесят, когда он умер и оставил дом в беспорядке. Вот почему, узнав о репутации вашего отца, граф немедля послал за ним!

Он, очевидно, мгновенно понял, что последние слова его прозвучали грубо, и быстро поправился:

— Я имею в виду — пригласил вашего отца приехать сюда, и, позвольте добавить, я очень рад, что вы приняли приглашение!

— Спасибо, — ответила Теодора, — я определенно не ожидала, что это со мной случится.

— Вы говорите так, будто никогда раньше не гостили в таком большом доме.

— Не… вполне… так что это… приключение.

— Я глядел, как вы сейчас… ммм… осматриваетесь, и подумал, что вы как ребенок, которого привели на представление с волшебным фонарем.

— Да, разумеется! Именно так все и есть, — честно ответила Теодора. — Только это не волшебный фонарь. Это настоящая драма.

— И вы воображаете, что вы ее героиня? — спросил насмешливый голос.

Теодора вздрогнула, так как, поглощенная разговором, не заметила, что граф ее слушает.

— Конечно, нет, милорд, — быстро ответила она. — Всего лишь скромный зритель, и, вне всякого сомнения, если бы я не была вашей гостьей, сидеть бы мне на галерке.

Граф рассмеялся.

— Ни на миг не поверю! После того как вы заявили, будто в коллекции в Маунтсорреле есть Ван Дейк, причем возможно, что подлинный, это сомнительно.

Покосившись на отца, Теодора понизила голос.

— Пожалуйста… милорд… я не хочу, чтобы мой отец нас услышал… и… если возможно… нельзя ли мне до того, как вы начнете с ним деловой разговор… побеседовать с вами… наедине?

Граф поднял брови, и по его долгому взгляду девушка поняла, что он, вероятно, думает, что истолковал ее слова превратно.

Затем, поскольку Теодора смотрела на него умоляюще, даже отчаянно — боясь, что он скажет что-то, на что ее отец обратит внимание, — он тихо сказал:

— Разумеется! Предоставьте это мне!

Глава 3

Проснувшись наутро, Теодора какое-то время еще понежилась в постели. Открыв глаза, она не сразу вспомнила, как здесь оказалась. Ей вспоминался то дом мистера Левенштайна, то их последующая поездка из Лондона, то сам факт прибытия, и так она постепенно дошла до ужина в замке. Ужин! Да что ужин? Весь вчерашний вечер был такой странный!.. Ей вспомнилось, как она сказала графу, что прием напоминает ей театральную драму, а сама она в этой драме — зрительница. Почему она так сказала? Хотя — важно ли почему? Все дело в том, что, когда леди Шейла удалилась в гостиную, а Теодора последовала за ней, эта ее мимолетная фантазия стала реальностью.

…Поднявшись, чтобы покинуть стол, леди Шейла бросила графу:

— Не задерживайся, дорогой. Ты же знаешь, как смертельно скучно будет мне без тебя.

Он не ответил. Леди Шейла направилась к двери, одарив джентльмена, открывшего для нее дверь, кокетливым взглядом из-под крашеных ресниц.

Теодора, ощущая себя маленькой и ничтожной, последовала за леди Шейлой, имея намерение, воспользовавшись моментом, посмотреть на картины. Казалось, большинство из холстов она узнает, но очевидно также, что почти всем полотнам нужна основательная реставрация.

С ликованием в сердце девушка подумала, что в таком случае им с отцом придется провести в замке довольно долгое время, и последнее, как ничто другое, в сочетании с доброй едой и приятной компанией, повлияет на его здоровье самым благотворным образом. От ее внимания не ускользнул тот факт, что отец вчера отлично провел время за ужином. Кроме того, реставратор ясно давал всем понять, что, хотя картины в замке Хэвершем широко известны, у него тоже есть коллекция, которая, как знает всякий настоящий ценитель живописи, занимает не последнее место в мире искусства.

Леди Шейла, дойдя до гостиной, сразу же устремилась к зеркалу в позолоченной раме.

Какое-то время кокетка любовалась своим отражением, затем вынула из сумочки под цвет платья другую, в которой она, как оказалось, носила с собой косметические (Теодора невольно чуть не хихикнула: реставрационные!) принадлежности.

И Теодора действительно стала свидетельницей реставрационных работ на лице леди Шейлы. Сначала леди припудрила носик, затем нанесла бальзам на свои уже и без того ярко-малиновые губы. Теодора наблюдала за всем этим, широко раскрыв глаза. Она отлично знала — ей об этом не раз говорила мать — прибегать к каким бы то ни было косметическим ухищрениям для того, чтобы усилить краски лица, — занятие не для дамы из высшего света, истинные леди не должны прибегать ни к какой косметике!

— Тем не менее, — с улыбкой говорила миссис Колвин, — втайне каждая женщина делает это, но очень, очень незаметно и осторожно.

— Но я никогда не видела, чтобы ты красилась, мама! — пылко возразила Теодора.

— Просто нам с тобой сказочно повезло, дорогая моя дочурка, — ответила мать, — с нашей-то белой кожей, которая бросает вызов беспристрастным законам красоты и не нуждается в украшении.

Теодора, тогда еще девочка, осторожно потрогала свою кожу.

— Разве она отличается от кожи других людей, мама?

— Думаю, она нам досталась от какого-нибудь отдаленного испанского предка по моей линии, — ответила мать. — Мой отец всегда говорил маме, что ее кожа напоминает на ощупь магнолию.

Теодора сцепила ручонки.

— Именно это говорит тебе папа! Я слышала, как он сказал два дня назад: «Твоя кожа — что та магнолия, моя дорогая».

— Мне нравится, что он так думает, — сказала с улыбкой мать. — Может быть, однажды, душа моя, твой муж скажет тебе то же самое, потому что будет очень любить тебя.

После этой беседы Теодора не раз смотрела в зеркало, чтобы проверить, в самом ли деле ее кожа похожа на магнолию, ту, которая цветет в их заросшем саду по весне.

Потом этот разговор как-то забылся, а теперь она вспомнила, глядя на леди Шейлу с ее мешочком. Закончив пудрить лицо, та лизнула кончик пальца и удалила излишки пудры, которые могли прилипнуть к ресницам. И, поправив изумруды на шее, леди Шейла с довольным видом отошла от зеркала.

Теодоре показалось невежливым и дальше молчать, она подождала, пока леди Шейла приняла элегантную позу на атласном диване и расправила тяжелые складки подола, и лишь затем спросила, присев рядом:

— Вы с мужем часто гостите в этом чудесном замке?

К ее удивлению, леди Шейла враждебно уставилась на нее, и ответ ее был таков:

— Видите ли, это совершенно неуместно — задавать такие бесцеремонные вопросы, и если только вы не толстокожая, как носорог, то должны понимать: вам положено ужинать у себя в комнате, а не навязывать приличным людям свое общество!

Атака была столь неожиданной, что Теодора шумно глотнула воздуха и замерла. Слова, какими она могла бы дать отпор заносчивой фурии, не приходили ей в голову.

— Более того, — продолжила леди Шейла, — на вашем месте я бы не решилась являться к ужину в таком наряде, словно прямиком из Ноева ковчега!

То, как она это сказала, не только удивило Теодору, но и своими ядом и злобой как будто обезобразило ту красавицу, какой леди Шейла показалась ей, когда она впервые ее увидела.

В голове Теодоры вихрем пронеслись возможные столь же язвительные ответы. Но, будучи уверенной, что ее мать вела бы себя со спокойным достоинством, столкнувшись с подобным вульгарным выпадом, Теодора встала на ноги.

Напряженной, но неторопливой походкой она подошла к ближайшей картине и углубилась в ее разглядывание, будто рядом с ней никого нет. Сердце бешено колотилось, губы пересохли, какое-то время она различала лишь размытые цвета и обнаженные тела.

Теодора всеми силами удерживала себя от того, чтобы испугаться этой агрессивной женщины, которая, она была в этом уверена, сейчас уставилась ей в спину. Фрагонар! Сознание наконец зафиксировало, что картина написана Фрагонаром и что это «Купальщицы», один из его шедевров — тех, что ей так хотелось увидеть. И вот — увидела, но в какой обстановке… Впрочем, для нее важен лишь факт, что перед ней — Фрагонар.

Она сосредоточилась на изысканной палитре красок обнаженной плоти, на том восхищении, который сумел передать Фрагонар, изображая лица купальщиц — они плескались в воде и смеялись. Мастерская работа!

Теодора не проронила ни слова, и в комнате воцарилось молчание до тех пор, пока не открылась дверь и не вошли мужчины. Отца вместе с ними она не увидела, и, поскольку девушка смотрела на дверь, ожидая его появления, граф подошел к ней.

— Ваш отец, мисс Колвин, — сказал он, — немного устал, и ему показалось разумным отправиться в постель, но я надеюсь, что вы останетесь и побеседуете с нами.

— Нет… я должна… пойти… к папе, — быстро проговорила Теодора. — Благодарю вас за восхитительный ужин, милорд!

И она поспешно устремилась вон. Но граф пошел рядом с ней и, когда они были уже у самых дверей, сказал:

— Убежден, за вашим отцом прекрасно присмотрит его слуга. Вы уверены, что хотите покинуть нас?

Теодора невольно взглянула туда, откуда послышался вызывающий смех леди Шейлы.

— Вполне… уверена!

— Понимаю, — ответил ей граф, — а завтра утром мы побеседуем наедине.

— Да… прошу вас, — взмолилась Теодора. — Это очень… важно!

Граф улыбнулся. Беглянка сделала реверанс и устремилась через холл наверх.

Отец, как она и предполагала, был на грани полного изнеможения. Он сидел в кресле, Джим раздевал хозяина. Теодора молча принялась ему помогать. Лишь когда они уложили беднягу в кровать, он прислонился спиной к мягким подушкам и сказал:

— Со мной… все будет в порядке… завтра.

— Да, конечно, папа, — заверила Теодора.

Разумеется, он взбудоражен беседой и бренди, но в его состоянии было рано «брать такой вес». Через несколько минут отец забылся беспокойным сном, и Теодора вслед за Джимом вышла из комнаты.

Помедлив в коридоре, Джим заговорил с ней:

— Не беспокойтесь, мисс Теодора! Хозяин сегодня перенапряг силы, но он быстро придет в себя в таком уютном месте, как это.

— Надеюсь, ты прав, Джим.

— Конечно прав! — решительно подтвердил Джим. — Но если хозяин послушается моих советов, завтра он останется все же в постели.

Теодора обеспокоилась:

— А всем остальным обитателям замка это не покажется странным?

— Какая разница, что кому покажется? — резко возразил Джим. — Им мастер нужен в здравом рассудке, так ведь? Ну, тогда придется подождать, покуда он будет готов приступить к работе, и нечего спорить!

Теодора не могла удержать улыбки: Джим всегда особенно петушился, когда речь заходила о здоровье ее отца.

— Нам нужно просто подождать и посмотреть, как папа будет себя чувствовать, — сказала она.

— Вы видели студию, которую для него приготовили? — спросил между тем Джим.

— Нет, — встрепенулась Теодора. — Где она?

Джим прошел немного дальше по коридору и открыл какую-то дверь.

Это была, очевидно, комната, в которой она и отец, по замыслу пригласившего их хозяина замка, должны были ужинать: в канделябрах горели свечи, на одном из столов стояла масляная лампа.

Комната была очень странная. Она была почти круглой формы, и Теодора сразу же поняла, что помещение, видимо, находится в башне — возможно, в изначальной нормандской башне, которая дала зданию его имя.

Что еще более странно, хотя в комнате было два длинных узких окошка, которые могли быть расширенными бойницами, с северной стороны находилось большое окно, удивительно большое для этой комнаты.

Теодора в недоумении уставилась на него, и Джим с ухмылкой поведал:

— Один из слуг сказал мне, что эта комната — они ее называют «Та самая студия» — была построена для тетки старого графа, которая любила развлекаться с кистью, а после нее довольно многие художники именно в этой комнате писали портреты членов семьи.

— Как интересно! — воскликнула Теодора. — Нужно будет завтра расспросить кого-нибудь, кто были эти художники. Знаю, что это заинтересует папу.

— О! Вам понарасскажут всякого и немало, — кивнул Джим. — О картинах тут все говорят так, будто они с небес свалились. Можно подумать, ни у кого в мире никогда не было картин.

Теодору это рассмешило.

Она знала, что Джим, как и ее отец, отстаивал свои права перед другими и был решительно настроен не примиряться с насмешками.

— Что ж, нам осталось лишь подождать, что папа скажет про коллекцию Хэвершема, — сказала девушка, — и если мы обнаружим, что она не так хороша, как предполагалось, мы уж точно сможем посмеяться. Хорошо смеется тот, кто смеется последним…

И она сразу же быстро добавила:

— Но, разумеется, только про себя!

— Вы правы, мисс Теодора, — согласился Джим. — Не нужно кусать руку, которая нас кормит, так ведь? Плевать в колодец, из которого собираемся пить…

Теодора снова рассмеялась.

— Ну, хватит, пожалуй… Я тоже устала и собираюсь пойти спать, — сказала она. — А что мы сделаем с этими свечами?

— Оставим как есть! Не наше дело их задувать. Мы гости, мисс Теодора, и не забывайте, что это нас должны обслуживать!

— Хм… Что-то новенькое, — ответила Теодора. — Спокойной ночи, Джим, и спасибо за все.

Покинув Джима, она отправилась в свою спальню, где, к ее удивлению, ее ждала служанка, чтобы помочь снять платье.

Только оставшись наконец в одиночестве, она поняла, что ее комната так же стара, как студия в башне.

Стены были чрезвычайно толстыми, размер окон был изменен позже, а потолок подпирали тяжелые брусья, возможно, хотя она в этом и не была уверена, корабельные шпангоуты. Но комната была очень и очень уютной, с толстым ковром, бархатными занавесками и огромной кроватью, покрытой оборчатым муслином.

Неожиданно Теодора почувствовала, что дрожит. Неужели таким непонятным образом на нее действует возраст той части дома, в которой им отвели жилье? Она не понимала почему, но атмосфера была здесь совсем не такой, как в нижних комнатах. Или это все игра воображения? Как бы то ни было, едва девушка забралась в постель и укрылась одеялом, все волнения и напряжение последних дней и тревога за отца отпустили ее, и она мгновенно уснула.

Увидев свет, пробивающийся сквозь занавески, она поняла, что проспала без сновидений и в одной позе всю ночь. И сейчас пробуждение было похоже на возвращение издалека сквозь густые облака, когда постепенно узнаешь окрестности и вспоминаешь, что произошло. Она вспомнила, где она, — а следующей мыслью было: им не надо идти в лавку и просить в долг продукты, им не нужно заботиться о деньгах!

Если она поведет себя умно и не даст отцу понять, что происходит, когда они покинут замок Хэвершем, у них не будет причин продавать какую-то из картин, они смогут жить на заработанное здесь отцом. Осталось только убедить графа не напоминать отцу о деньгах. Конечно, будет очень неловко попросить его отдать деньги ей. В то же время, что бы он там ни думал, это неважно в сравнении с необходимостью заработать достаточно, чтобы сохранить отцу жизнь.

Не вызывая служанку колокольчиком просто потому, что это не пришло ей в голову, Теодора встала с кровати, чтобы раздвинуть занавески. И ахнула! Какое чудо!

Накануне она была слишком занята мыслями об их позднем приезде, чтобы заметить что-то, кроме самого дома. Теперь же ей открылась другая часть сада, изысканно оформленная во французском стиле. На заднем плане был лес, а перед ним тянулась зелень полей разных оттенков, простирающихся к синему кристально чистому горизонту.

Теодора все еще стояла у окна, наслаждаясь открывающимся из него видом, когда раздался деликатный стук в дверь и вошла служанка с подносом, на котором были не только кружка с китайским чаем, но и два куска хлеба с маслом, нарезанные так тонко, что Теодоре они показались почти прозрачными.

Служанка явно была деревенской жительницей, молодой и розовощекой.

Поставив поднос и отодвинув занавески на другом окне, она сказала:

— Сегодня тепло, мисс, поэтому я подумала, что вы не захотите разжигать огонь в камине. Но я его растоплю для вас, если вам холодно.

— Нет, спасибо, мне очень тепло, — ответила Теодора.

И с любопытством добавила:

— А что, у всех в комнатах разжигают камин по утрам?

— О да, мисс. Это первое, что я делаю, как только прихожу к кому-нибудь.

Вспоминая, как холодно ей было в особняке с самого детства, Теодоре это показалось верхом роскоши.

— В этой части дома всегда холодно, — продолжала служанка, — и часто приходится здесь топить, когда нигде больше не нужно.

— Должно быть, это очень старое здание… — Теодора вопросительно посмотрела на служанку.

— Очень старое, мисс, и жуткое, если вы понимаете, о чем я!

— Вы имеете в виду, что здесь… водятся призраки? — уточнила Теодора с улыбкой.

— Да, мисс, настоящие, да еще и…

Она внезапно остановилась, и по выражению ее лица Теодора поняла, что та собиралась сказать что-то лишнее.

Затем, словно пристыженная своей нескромностью, служанка резко повернулась к гардеробу со словами:

— Если вы скажете мне, что вам угодно надеть, мисс, я посмотрю, нужна ли глажка.

— Меня заинтриговало то, что вы рассказали о призраках и о том, что еще тут есть, из-за чего эта часть дома «жуткая», — ответила Теодора.

Служанка посмотрела на дверь, будто опасаясь, что кто-то может их подслушивать.

— У меня будут неприятности, если миссис Кингдом, это наша домоправительница, мисс, услышит, как я тут с вами болтаю. Надеюсь, вы на меня не донесете.

— Нет, конечно, нет, — успокоила ее Теодора. — Я часто думала, что призраки водятся в моем доме, который тоже очень старый. Но если они там и водятся, то они милые и совсем не страшные.

— Ну, я надеюсь, вас они не потревожат, — быстро сказала служанка. — А теперь, мисс, что вы желаете надеть?

Теодора поняла, что не получит больше никаких сведений, и хотя служанка несколько раз возвращалась, пока она одевалась, болтушку так и не удалось подвести к неоконченной теме. Интересно, что это за призраки?

Ей представилось, что это мог бы быть рыцарь, бряцающий доспехами, или, может быть, роялист времен гражданской войны, спрятавшийся в замке, когда его преследовали круглоголовые — кальвинисты, «божьи ратники» в красных мундирах, которыми руководил Оливер Кромвель.

Одевшись, Теодора поспешила к отцу и обнаружила, как отчасти и ожидала, что вид у того весьма усталый, он бледен и завтракает в постели.

— Я становлюсь стар и немощен, — слабым голосом проговорил он, завидев на пороге дочь. — А когда-то мог скакать верхом весь день и потом всю ночь бодрствовать. Теперь же — непродолжительная поездка, и что? Я выбит из седла!

— Это была долгая и трудная поездка, папа, — нежно сказала Теодора, — да и в последнее время ты был нездоров. Но ты никогда не выглядел лучше, чем вчера за ужином.

Отец попытался рассмеяться, но смех получился тихим. И все же его глаза поблескивали.

— Думаю, я показал им, что Колвин из Маунтсорреля может за себя постоять, когда ему бросают вызов.

— Да, папа, и я тобой очень гордилась!

— Подумать только, — продолжал отец, намазывая масло на хлеб, — что граф Хэвершем, неглупый парень, а слыхом не слыхивал о моих картинах.

— Тут внизу говорили, сэр, — вмешался Джим, — что нынешний граф, который получил наследство только в прошлом году, не был в Англии несколько лет и, более того, был в ссоре с отцом, так что большая часть вещей в замке ему в новинку.

— Что ж, это все объясняет, — с удовлетворением ответил Александр Колвин, — вижу, придется нам его поучить уму-разуму.

— Уверена, ты на это способен, папа, — улыбнулась Теодора.

Она была рада видеть, что отец сытно завтракал, и надеялась, что это сотрет утомление и круги под глазами с его лица.

— Я, пожалуй, пойду тоже позавтракаю, — сказала она, — но, папа, ты ведь сегодня не будешь вставать, правда?

— Пока размышляю на эту тему, — уклончиво ответил отец.

Теодора встревоженно взглянула на Джима, тот помотал головой, и она уверилась в том, что отец будет вести себя благоразумно.

Отчасти тяготясь своей неприкаянностью, Теодора побрела вниз по парадной лестнице.

— Завтрак накрыт в утренней столовой, мисс, — уважительно доложил ей дворецкий, встретившийся в холле.

Он проводил ее в комнату, окна которой выходили на юг и которая вся была наполнена солнечным светом. В комнате было только двое мужчин. Они расположились за овальным столиком у окна и, когда она вошла, встали.

— Доброе утро, мисс Колвин! — сказал один. — Я вижу, вы рано встаете, что в этом доме редкость!

Теодора уселась в кресло, которое слуга пододвинул ей из-за другого стола, и с тревогой спросила:

— Вы имеете в виду, что… меня не ждали к завтраку?

— Нет-нет, разумеется, нет! — ответил ей джентльмен.

Она узнала своего соседа, который сидел рядом с ней накануне за ужином, и вспомнила также, что все называли его «сэр Иэн». Когда она взяла свою порцию с блюда с яйцами, запеченными с грибами в сливках, он продолжал:

— У меня дома моя матушка была бы в ужасе, если бы кто-то валялся в кровати, если только он не болен, но Шейла никогда не появляется раньше полудня. Разве не так, Родни?

Вопрос был обращен к другому мужчине, сидевшему за столом. Тот засмеялся:

— У нее половина утра уходит на то, чтобы нанести всю эту ерунду на лицо. Не понимаю, почему Кимбалл ей не скажет, что она немного переусердствует с макияжем за городом.

— Не уверен, что даже у Кимбалла достаточно смелости для этого! — подмигнул сэр Иэн, и оба рассмеялись.

Теодоре показалась несколько странной их манера так отзываться о другой гостье, и ее поразило, что они не слишком благожелательно отозвались о графе, который их принимал в своем доме. Но она сказала себе, что после того, как дерзко леди Шейла вела себя минувшим вечером, ей нет нужды соревноваться с ней. Ее ужасно обрадовало, что не придется терпеть грубость леди Шейлы за завтраком, что бы ни ждало ее за обедом или ужином. Внезапно ей пришла в голову мысль, что, возможно, леди Шейла была вчера так взвинчена потому, что Теодора общалась с ее мужем. Да, определенно, леди Шейла не могла бы гостить в замке одна, без компаньона-родственника…

Хотя Колвины были слишком бедны, чтобы давать большие приемы с многочисленными гостями, и особняк находился в уединенной местности, где соседей у них почти не было, матери Теодоры пришлось нелегко, когда она объясняла дочери общественные условности, но она это делала.

— Надеюсь, однажды мы сможем себе это позволить, — говорила мать, — и ты сможешь посещать балы и приемы, как я, когда мне исполнилось восемнадцать. Поэтому очень важно, моя дорогая, чтобы ты понимала, как правильно вести себя в обществе.

Когда Теодоре пару месяцев назад исполнилось восемнадцать, ее матери уже не было на этом свете. Но Теодора пообещала себе, что никогда не забудет всего, чему ее научили, и если так повезет, что ее пригласят на бал или домашний прием, как этого хотела мать, то она постарается не опростоволоситься.

Что мать внушила ей как дважды два четыре, так это то, что леди всегда должна быть в сопровождении и совершенно немыслимо, даже для замужней дамы, находиться без своего сопровождающего (или супруга) в мужской компании. Теодоре это казалось не очень понятным.

— У вас такой серьезный вид! — заметил сэр Иэн, прервав размышления Теодоры.

Теодора ему улыбнулась:

— Разве? У меня такой вид из окна, что, когда я раздвинула занавески, мне захотелось смеяться и петь, такой он чудесный!

— В вашем возрасте вам это все позволительно.

— Разумеется, — согласился джентльмен по имени Родни, — жаль, что наш хозяин не устраивает здесь танцев. Где найдешь место лучше?

— Тут словно дворец фей, — молвила Теодора.

Она сказала это с таким трепетом в голосе, что оба джентльмена расхохотались.

— И разумеется, — отозвался сэр Иэн, — если бы не такие неблагоприятные обстоятельства, Кимбалл был бы прекрасным принцем.

Как только он это сказал, дверь открылась, и прозвучал вопрос:

— Кто здесь так грубо льстит мне?

В комнату вошел граф — в бриджах для верховой езды и в ярко отполированных сапогах. Теодора уже собиралась встать для реверанса, но он быстро сказал:

— Не вставайте, господа, прошу вас, — подошел к столу и уселся в кресло рядом с Теодорой.

— Я ждал, что ты с утра придешь покататься верхом со мной, Иэн, — заметил он, покуда слуги торопливо подавали ему различные блюда, а дворецкий наливал кофе и ставил перед ним чашку.

— По правде говоря, Кимбалл, — ответил сэр Иэн, — твои вина вчера были слишком уж хороши.

— Что ж, со мной был Бэзил, — продолжил граф. — Но его подводит нога, которую он повредил в прошлом году за поло, и он собирается отдохнуть часок перед тем, как присоединиться к нам.

— Чертовски досадно вот так пораниться! — заметил Родни.

Теодора взглянула на него с удивлением. Ее отец никогда не чертыхался, и она всегда считала, что джентльмены этого никогда не делают в присутствии леди.

Граф, будто неожиданно поняв, о чем она думала, проговорил:

— Я вынужден просить прощения, мисс Колвин, за выбор слов лордом Ладлоу! Единственным извинением такого поведения может служить дурное воспитание!

Лорд Ладлоу на мгновение как будто бы рассердился, однако сказал:

— Ты прав, Кимбалл. Прошу меня извинить, мисс Колвин. Я забыл, как вы молоды, и впредь определенно буду осмотрительнее.

Теодора смешалась.

— О, прошу вас… — пролепетала она. — Я не хотела бы… никому доставлять неудобства.

Граф, хотя, несомненно, и из добрых побуждений, привлек к ней внимание, и она поняла, что покраснела, произнеся свою реплику.

— Чем вы намерены заняться сегодня утром? — спросил сэр Иэн, словно хотел сменить тему.

— Этот вопрос я должен задать своим гостям, — ответил граф. — Но позвольте задать его другим образом: что намерен делать ты, Иэн?

— Если у меня есть выбор, я бы предпочел почитать газеты на солнышке.

— Что ж, это просто.

Граф повернулся к другому гостю.

— А ты, Родни?

— Меня ждут несколько важных писем, которые должны уйти сегодня с почтой. Затем, если позволите, я проедусь верхом, что сделал бы с утра, если бы не чувствовал себя так, как будто мою голову расплющили кувалдой!

— Мне нужно было предупредить тебя, что старинный портвейн, который ты пил, просто динамит по сравнению с остальными винами, — поддразнил его сэр Иэн.

— Я начинаю думать, что чем быстрее я запру винный погреб, тем лучше, — заметил граф.

— Если ты это сделаешь, я внезапно вспомню о неотложных делах в Лондоне, — заметил лорд Ладлоу.

То, как он это сказал, рассмешило графа и сэра Иэна, и Теодора не могла не задуматься о том, как нелепо, что умные люди вечером так напиваются, что на следующее утро им плохо.

— Что ж, осталось спросить лишь одного гостя, какие у него планы, — повернулся граф к Теодоре, — и я думаю, что знаю ответ.

— Папа сегодня утром несколько утомлен, — ответила Теодора, — но если ваша светлость позволит мне побродить и оглядеть картины, думаю, я смогу сказать ему, какие из них отец должен рассмотреть в первую очередь.

— Я хотел бы показать вам те, которые мне наиболее интересны и на которые я хотел бы обратить внимание вашего отца в первую очередь.

Теодора боялась, что граф употребит слова «должен отреставрировать», говоря о картинах и ее отце, и какой-то миг глядела на него настороженно. Он, как будто поняв ее, заговорил о чем-то другом. Когда все встали из-за стола, граф предложил ей:

— Вы не пройдете со мной, мисс Колвин? Я хотел бы показать вам кое-что в библиотеке.

Сэр Иэн и лорд Ладлоу ушли в противоположном направлении, и Теодора последовала за графом по очередному длинному коридору — в библиотеку.

Это была огромная комната, от пола до потолка сплошь уставленная книгами, с тем лишь исключением, что над камином висел Ван Дейк. В тот миг, как только Теодора его увидела, она издала восторженный возглас и задрала голову, чтобы попристальнее взглянуть на холст. Картина, очевидно, принадлежала предку графа, и композиция очень напоминала портрет ее собственного предка кисти Ван Дейка. Персонаж стоял перед замком, но замок выглядел совсем не так, как сейчас. На картине была видна голова лошади и две собаки, которые преданно смотрели на своего хозяина.

Он был написан с утонченностью и великолепием, которые художник, одурманенный своим мастерством вкупе со вдохновением (как Александр Колвин часто объяснял своей дочери), сумел выплеснуть на полотно.

— Бесподобно! Просто восхитительно! — сказала Теодора, ибо чувствовала, что граф ожидает ее реакции. — Но папа вам, я знаю, скажет, что картину нужно заново покрыть лаком и что собак, в частности, нужно подчистить.

— Я знал, что вы это скажете, — ответил граф. — А теперь, когда мы остались одни, — вы говорили, что вам нужно сообщить мне что-то важное?

— Д-да… верно…

Она внезапно смутилась и застеснялась того, что ей предстояло сказать. Но отступать было некуда. Она задержала дыхание и проговорила тоненьким голоском:

— Я знаю, милорд, что вы… попросили моего отца приехать сюда… потому что вы… хотели, чтобы он… отреставрировал ваши картины.

— Это правда.

— И вы намерены… заплатить ему… за это.

— Естественно!

На несколько мгновений Теодора ощутила, что не может проронить ни слова. Граф озадаченно смотрел на нее, не прерывая ее молчания. Собравшись с духом, она продолжила:

— Когда пришло письмо, папа был нездоров, и я вскрыла депешу. Но когда я рассказала ему о приглашении… то не стала показывать отцу письма.

— Почему?

— Потому, — чуть не плача выталкивала из себя слова Теодора, — что папа никогда в своей жизни не брал оплаты за реставрационные работы, которые он выполнял для друзей или даже в качестве услуги знакомым!

Граф выглядел еще более озадаченным.

— Я не понимаю, что вы мне говорите… Мне сказали, что ваш отец — лучший картинный реставратор в стране, и мой секретарь мне сообщил, что Александр Колвин согласился приехать и вернуть картинам, которые, как вы, полагаю, знаете, я недавно унаследовал, их утраченные качества.

Теодора слегка всхлипнула.

— Боюсь, что я… очень плохо… все объясняю, но из-за того, что мы так… сейчас… стеснены в средствах, нам нужны деньги… очень. Так что я буду очень благодарна, если вы… заплатите папе за все, что он сделает, пока будет здесь… но, пожалуйста, отдайте деньги… мне… и пускай он думает, что он… ваш гость.

На миг воцарилось молчание.

— Кажется, я начинаю понимать, — медленно проговорил граф. — Вы имеете в виду, мисс Колвин, что, в то время как ваш отец отчаянно нуждается в деньгах, он слишком горд, чтобы принять их.

— Да, так, — согласно кивнула Теодора, — и, если он подумает, что ему заплатят, боюсь, что он не только откажется принимать что-либо от вас… он просто уедет… сразу же!

— Может быть, присядем и поговорим об этом? — предложил граф.

Теодора с тревогой подумала, что он, наверное, увидел, как она дрожит от волнения и с усилием сцепила пальцы, чтобы контролировать себя. Ее беспокоило также то, что она производит впечатление предательницы, которая плетет интриги против собственного отца, но больше ничего нельзя было поделать.

Она уселась перед камином в одно из обтянутых кожей кресел и, садясь, бросила взгляд на Ван Дейка. Один лишь факт, что картина была так похожа на их собственную, позволил ей почувствовать себя в безопасности.

— Чего я не понимаю, — проговорил граф спустя мгновение, — так это того, что вы вчера вечером сказали мне про Ван Дейка, которым якобы владеет ваш отец, а он говорил в почти агрессивной манере, что, по его мнению, его коллекция так же хороша, как моя, если не лучше. Что все это значит?

— Мне представляется, граф, что большая часть картин в вашем замке передается по наследству без права отчуждения. Так?

— Как и ваши! — закончил за нее граф. — Разумеется! Мне просто не пришло в голову, что все так просто.

Когда он сказал это, Теодора поняла: граф не ожидал, что профессиональный реставратор картин окажется такой важной персоной, что все его имущество передается по наследству ему и последующим поколениям.

Ее оскорбило то, что он так подумал, она подняла подбородок и на какой-то момент почувствовала, как та самая гордость, которая воодушевила накануне ее отца, сметает ее собственную застенчивость.

— Колвины жили в Маунтсорреле, милорд, со времен правления королевы Елизаветы. Наш дом не такой большой, как ваш, но мы владеем коллекцией картин, упоминание о которой вы найдете в любом справочнике по живописи.

Теодора произнесла эти слова медленно, и, когда она окончила, ее глаза с вызовом встретились с глазами графа.

Она увидела в его глазах искорку, и он улыбнулся ей:

— Полагаю, я должен для начала извиниться за то, что неправильно понимал все с самого начала, и, возможно, чтобы оправдать себя, я должен возложить вину на моего секретаря.

Теодора не отвечала.

— Пожалуйста, простите меня и скажите, что вы хотите, чтобы я сделал.

— Если вам действительно нужна папина… помощь, — тихо заговорила Теодора, — не могли бы вы попросить его просто о… совете? Затем, если он предложит… отреставрировать ваши картины, примите это… с благодарностью, как если бы он делал это… бесплатно, как он будет думать.

Она остановилась и почувствовала, что продолжить разговор просто не в состоянии.

— Хорошо, я понял вас, и выплачу все, что причитается, — а это, по моим соображениям, немало, — вам, — согласился граф.

Теодора издала вздох, который, казалось, шел из самых глубин ее существа.

— Спасибо, — пробормотала девушка. — Мне совсем не нравится то, что я сейчас делаю, и папа был бы взбешен, если б узнал, но ничего иного я не могу предпринять.

— Вы в самом деле настолько бедны? — глядя на нее с участием, спросил граф.

И перевел взгляд на ее платье.

— Если я отвечу на этот вопрос, — внятно проговорила Теодора, — вы проникнетесь ко мне жалостью, а я, в свою очередь, захочу тут же уйти, потому что это будет для меня унизительно.

— Я вижу, что с вашей гордостью, мисс Колвин, трудно иметь дело.

— Разделяю мнение вашей светлости, — быстро парировала Теодора. — Но, к сожалению, гордость — это как уважение к себе, ее не проглотишь!

Граф рассмеялся.

— Вот теперь вы ведете себя по-человечески. А то вы меня напугали.

Теодора посмотрела на него и смутилась, увидев лукавое выражение его серых глаз.

— Спасибо, что отнеслись ко мне с таким… пониманием, — искренне поблагодарила она, — и, ручаюсь, вас абсолютно верно информировали: папа — самый знающий эксперт по реставрации картин во всей Англии, и руки у него золотые. Возможно, однажды вам представится возможность убедиться в этом. Если б вы знали, — с воодушевлением добавила девушка, — как выглядят, благодаря папиному уходу… наши картины!

— Надеюсь, вы пригласите меня нанести вам визит! — с готовностью и таким же воодушевлением отозвался граф.

Ответная бурная радость сменилась в душе Теодоры испугом. О, что же она такое сказала… Их дышащий на ладан особняк, обеды из одного блюда… Да, предыдущую фразу она явно ляпнула сгоряча, по неосторожности! Она едва удержалась от смеха. Вот это была бы картина — граф в их поместье постигает их образ жизни… Во избежание дальнейших провокаций и еще каких-нибудь оговорок она порывисто встала.

— Уверена, милорд, — обтекаемо-церемонно вывернулась она из щекотливого положения, — у вас множество разных занятий. Так что я могу просто побродить вокруг и отчитаться папе о том, что видела. Обещаю, мешать никому я не буду.

— Да у вас вряд ли бы получилось, — улыбнулся граф, не сводя с нее изучающего взгляда, — но вначале я хотел бы кое-что вам показать.

Он умолчал, что это, но они покинули библиотеку и вышли на боковую лестницу, ведущую на первый этаж. Пройдя немного в направлении того, что, как она думала, было восточным крылом, они остановились перед двумя огромными дверями, украшенными прекрасной росписью. Дальше, по всей видимости, начиналась другая часть дома.

Граф толкнул одну дверь и пропустил Теодору вперед. Она очутилась в небольшом, увешанном картинами холле. Дополнительные двери указывали на то, что из холла есть несколько выходов. Граф открыл ближайшую из дверей, и Теодора вошла, как она поняла без объяснений, в личную гостиную графа. Сразу бросалось в глаза, что комната принадлежит мужчине — по размещенным в нескольких местах изображениям лошадей кисти модного с недавнего времени среди английской аристократии Джорджа Стаббса. Это был особенный художник-анималист. Он серьезно изучал анатомию животных и рисовал их с художественной точки зрения как самоучка, но с таким знанием дела, так виртуозно! Известен его капитальный труд «Анатомия лошадей», который смог появиться после того, как Стаббс какое-то время прожил в Италии, изучая жизнь, привычки и разведение лошадей. Удивительный был человек и великий художник! Теодора с большим удовольствием осмотрела эти картины — однако долго не задержалась на их созерцании.

Над камином, на почетном месте, она увидела одну картину… Это был Ван Дейк.

Один лишь взгляд на холст объяснил ей, почему граф привел ее сюда. Это была, в сущности, точная копия полотна, висевшего в ее спальне, того самого, на котором Мадонна так похожа и на ее мать, и на нее, Теодору.

Девушка застыла, не решаясь проронить ни звука и понимая, что граф как раз очень ждет ее слов. Однако возможно ли это? Возможно ли, чтобы это была копия, а их картина в Маунтсорреле — оригинал, или наоборот?

Зная, что это важно, она попыталась увидеть различия в технике или, что так характерно для работ Ван Дейка, в композиции. Но найти изъяны в изображении одеяния Марии, нежности на лице Иосифа и спокойной радости на лице божественного младенца было совершенно невозможно.

Должно быть, она долго стояла в молчаливом смятении, ибо граф наконец не выдержал и спросил:

— Ну что? Каков ваш вердикт?

— Она… совершенно такая же… как у нас!

— По тому, как вы это сказали, — граф внимательно посмотрел на нее, — я могу сделать вывод, что для вас в этой картине есть что-то очень личное.

А он, оказывается, более тонок, чем она ожидала! Удивленная, после паузы Теодора ответила, немного уклончиво:

— Видите ли, отец мой… всегда… считал… что моя мать похожа… на эту Мадонну.

— Как и вы!

Теодора взглянула на него с еще большим удивлением.

— Вы в самом деле так полагаете?

— Разумеется! — ответил граф. — Я понял это сразу же, как только вы вошли в комнату вчера вечером, и это сходство стало даже более разительным, когда вы сняли шляпку и спустились к ужину в розовом платье.

Теодора снова посмотрела на полотно.

— Я думала, — тихо сказала она, — что из-за того, что так часто смотрела на эту картину и так любила ее, потому что она напоминает мне маму, я стала похожа на нее больше, чем предполагалось, когда я родилась.

— Думаю, как бы вы ни пытались, — серьезно ответил ей граф, — вы не смогли бы никак изменить овал своего лица, линию носа, загадочность глаз…

Хотя он сказал это мягко, Теодора почувствовала, что его голос будто резонирует странной дрожью внутри нее, и она ощутила, что покрывается краской от самой шеи до скул.

И от смущения торопливо сказала:

— Вы понимаете, что… папа огорчится, когда… увидит это… Может быть, лучше… пока что… не показывать ему эту картину?

— И вы можете себе представить, чтобы я остаток жизни провел, теряясь в догадках, подлинный это Ван Дейк или нет? — Взгляд графа блуждал по ее лицу, смущая ее еще больше. — Если эта картина для вас что-то значит, то для меня — тоже.

Теодора ждала продолжения, но он не стал развивать эту мысль.

— До того, как ваш отец покинет замок, я — и я настаиваю на этом — должен узнать правду!

Граф сказал это властно, словно бросал ей вызов, чтобы она возразила. И она сказала:

— Уверена, в замке много… других картин, которые нужно отреставрировать.

— Да, конечно, — согласился граф. — Но эта — для меня самая важная. Теперь предлагаю вам осмотреть Стаббса, которого мой отец, страстный любитель спорта, ценил превыше всех остальных мастеров живописи.

В замке были дюжины превосходных полотен самых известных художников в относительно неплохом состоянии. Но Теодора обрадовалась, увидев в покоях графа Пуссена. Вот он, выход! Бедный Пуссен настолько нуждался в спасении, что Теодора, едва сдерживая радость, предложила немедленно перенести его прямиком в студию, отведенную Александру Колвину для работы.

— Папа очень любит работы Пуссена, — придавая голосу особенную убедительность, пояснила она, — и я уверена, когда он увидит эту, у него сразу руки зачешутся, чтобы начать с нею работать!

Граф улыбнулся.

— Иными словами, вы его искушаете, что должен был бы делать я — в отношении вас…

— Я бы хотела подольше погостить в вашем замке, — простодушно призналась Теодора. — Я все еще боюсь, что он растворится в воздухе перед моими глазами или папу вдруг одолеет тоска по дому, и он увезет меня с собой до того, как я увижу все ваши сокровища.

— Чтобы он этого не сделал, я сволоку все картины, какие есть в замке, в место, которое вы называете «студией»! — весело ответил ей граф.

Затем, словно поняв, что она и в самом деле обеспокоена, он продолжил уже серьезно:

— Предоставьте все мне. Я позабочусь, чтобы ваш отец помог мне и тем самым порадовал вас.

— Спасибо… спасибо, — импульсивно воскликнула Теодора. — Вы очень добрый… и чуткий… и я очень… очень… вам… благодарна!

Ее глаза встретились с глазами графа, и ей почему-то трудно было отвести взгляд…

А дальше заговорщики провели, что называется, чарующие два часа за рассматриванием картин, пока граф не предложил выйти на свежий воздух.

— Вы довольно налюбовались на лошадей Стаббса! Теперь пойдемте поглядим на моих.

— О, мне уже не терпится! — охотно откликнулась на приглашение Теодора.

— А покататься? Хотите?

— Больше, чем я могу выразить! Но, боюсь, если я все же сяду на лошадь, вы меня устыдитесь.

— Почему?..

— Потому что хотя я и привезла с собой костюм для верховой езды… Но он очень старый…

— Я не думаю, что лошади будут хоть в какой-то степени против этого возражать, — весело рассмеялся граф, — а если вы боитесь еще чьего-то мнения, мы с вами можем покататься вдвоем.

— А разве так можно?

— Моим гостям позволительно делать все, что им заблагорассудится.

— Значит, завтра утром мы с вами можем покататься верхом — вдвоем?

— Если вы будете готовы к семи тридцати.

— Я встану гораздо раньше, чтобы не опоздать!

Он опять рассмеялся, на этот раз глядя на нее с умилением:

— Тогда я точно встану вовремя и буду ждать вас весь в нетерпении.

— Для меня это будет… просто чудом. Я только надеюсь… — Теодора внезапно умолкла.

Она поняла, что чуть было не сказала грубость, однако надеялась, что леди Шейла не услышит ее и не впадет в гнев. Вот уж кто расценит это как беспримерную наглость — дочь реставратора, которого позвали почистить картины, едет на верховую прогулку наедине с хозяином дома. Ужас, ужас и ужас.

Впрочем, при чем тут леди Шейла и ее мнение? Глупо лишать себя шанса покататься на, безусловно, восхитительных лошадях и отлично провести время в замке. Все, что происходит с ней в эти дни, — не повторится… Это — воспоминание на всю жизнь. Так что вперед! Не боится она никакой леди Шейлы! Но, ободрив себя этим внутренним кличем, Теодора вдруг поняла, что это неправда.

Глава 4

И вот перед ней объект искушения для Александра Колвина — картина Никола Пуссена, основоположника французского классицизма. Чеканная и ритмичная композиция, выстроенная самым выгодным для зрителя образом. Фигуры персонажей настолько живые, что, кажется, могут вот-вот сойти с картины, и до них можно будет дотронуться и заговорить с ними.

Теодора стояла в студии, глядя на изображение известных античных героев — Аполлона и Дафны, — и убеждалась все больше: картина требует огромной, колоссальной работы.

Это было одно из величайших произведений Пуссена, и она знала, что ее отец назвал бы его хорошим образцом интеллектуального наполнения коллекции.

У них в Маунтсорреле имелся Тьеполо на тот же самый сюжет и с тем же названием — «Аполлон и Дафна». Что ж, разные живописцы нередко запечатлевали на полотне одни и те же события истории и мифологии, одних и тех же героев. Взять хоть Венеру! Кто только ее не писал… Боттичелли, Джорджоне, Веласкес — и не только они писали ее: рождающейся из морской пены, спящей, перед зеркалом…

Но этим чудесным полотном Пуссена, очевидно, пренебрегали уже много лет, и Теодора понимала: нужен не один день, а возможно, и не одна неделя, чтобы вернуть ему первозданное совершенство. К чести сказать, их менее значительный в художественно-изобразительном отношении Тьеполо в Маунтсорреле — в безупречной сохранности!

После ланча Теодора поднялась наверх и заглянула в спальню отца. Тот дремал, полуоткинувшись на подушки, в постели. Она решила его не тревожить и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Возвращаться ко всем ей не хотелось, и девушка предпочла посидеть в студии и почитать. Но увидев картину, она поняла, что работа, ради которой они приехали в замок, ждет и что ей пора начинать.

Ланч был неприятным. Леди Шейле Теодора явно мешала, в том не было никаких сомнений, и красавица демонстрировала это, либо полностью игнорируя Теодору, либо посылая в ее сторону недобрые взгляды во время общего разговора.

Теодора ощущала, что леди Шейла в присутствии графа воздерживается от того, чтобы вести себя с ней столь же откровенно грубо, как накануне, но та успешно и с удовольствием компенсировала это тем, что ей искусно удавалось удерживать внимание исключительно на своей персоне — в чем чувствовался немалый опыт.

Вся в алмазном блеске, леди Шейла во многих отношениях была, по мнению Теодоры, так обворожительна, что ее не удивляло повальное восхищение, какое она вызывала у всех мужчин за столом. Тем не менее было отчетливо ясно, кого леди Шейла хотела поймать в свои сети — конечно же, графа.

Это было понятно не только по выражению ее глаз, когда она смотрела на графа, но и по тому, как она то и дело прикасалась к нему своими длинными тонкими пальцами. Казалось также, что она каким-то особенным образом ухитрялась подобраться поближе к нему, значительно ближе, чем это принято или, с осуждением подумала Теодора, чем это следует считать пристойным.

Одета леди Шейла была все так же эффектно, можно даже сказать, разодета. На ней было зеленое платье, но другого оттенка, нежели накануне, и было ясно: она старается подчеркнуть редкостный цвет своих глаз и волос. Надо ли говорить, что успех был на ее стороне?

Едва все сели за стол, леди Шейла взяла нить разговора в свои руки — точнее сказать, уста — и Теодора занервничала, осознав, что говорить что-либо в данных обстоятельствах будет попросту неразумно.

Ей показалось, что граф раз или два взглянул в ее сторону, но она сидела, старательно потупив взор, за исключением тех мгновений, когда любовалась картинами на стенах или архитектурным великолепием самой столовой.

Когда ланч был окончен и леди Шейла впереди всех поплыла в гостиную, Теодора сбежала, едва проронив графу, проходя мимо:

— Пойду навестить папу…

— Пуссен отослан в студию, — быстро ответил он.

Она улыбнулась и уже собиралась было сказать ему, как она рада будет рассмотреть картину вблизи, однако, убоявшись тонкого слуха леди Шейлы, ограничила выражение своей радости милой улыбкой. Как два заговорщика! — невольно подумалось ей, и она торопливо побежала вверх по ступенькам, ощущая себя так, будто спасается от возмездия.

А не счистить ли старый лак? Такая мысль посетила Теодору сразу же, едва она внимательно осмотрела картину. Этим она избавит отца от лишней подготовительной работы. Словно предвидя, что она захочет это сделать, Джим уже разложил на столе то, что ее отец называл «ремесленным инструментом». Там были мастихины, кисти, краски, очистители, лаки и все остальное, что он собирал в течение многих лет. «Картины как пациенты, — любил говорить отец. — Каждой нужен индивидуальный уход, чтобы вернуть ей здоровье».

Рядом на стуле лежали блузы, в которые облачали себя и Теодора, и Александр Колвин во время работы. Блуза Теодоры, очень старая, когда-то была ярко-синей, но от времени побледнела, поблекла, сделавшись того оттенка, близкого к приглушенно-сизому, какой часто можно увидеть на живописных полотнах.

Когда Теодора надевала эту сизую блузу, кожа ее казалась ослепительно-белой, и, хотя она не замечала того, в ее волосах играли голубоватые тени, если на них падал свет из северного окна.

В студии стояли несколько мольбертов, и кто-то поставил Пуссена, вынутого из рамки, на мольберт. Это была как раз нужная и удобная высота. Теодора взяла со стола инструменты и принялась за работу.

Углубившись в работу, мастерица забыла обо всем на свете, отрешилась и вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Или ей это почудилось? Девушка посмотрела на дверь. Дверь была плотно закрыта. Привиделось! Не в меру разыгралось воображение! И она продолжила бережно счищать старый темный лак. Однако у нее осталось острое необъяснимое ощущение, что она не одна.

Служанка, которую, как она теперь знала, звали Эмили, говорила, что студия — «жуткое место», и, хотя это и казалось нелепым, Теодора не могла не признаться себе — она испытывает именно это чувство: ей жутко. Ощущение было таким явственным, почти физически осязаемым, что Теодора прекратила работу и оглянулась вокруг, чтобы найти объяснение.

Круглая часть стены студии, она была в этом уверена, представляла собой наружную сторону башни, а оставшаяся часть стены соединяла комнату с внутренней частью дома. Дверь отсюда, ведущая в коридор, была не только закрыта, но и хорошо подогнана под проем. Теодора обернулась к камину и увидела, словно впервые, что, хотя он и был мраморным и явно не новым, с другой его стороны была обивка приблизительно времен Якова I, первого короля Англии из династии Стюартов — а это… — она прикинула — семнадцатый век. Какая старая!

Обивка была холщовой, со складками, которые были уложены довольно замысловато, и у Теодоры мелькнула мысль, что где-то тут может быть дырочка, через которую кто-то за нею подглядывает.

На ватных ногах, но решительным шагом она подошла к камину. Ни звука, ни движения за обивкой… Но по каким-то необъяснимым признакам она поняла, что наблюдатель, кто бы то ни был, ушел.

Теодора постояла, осматривая камин, но не видела ничего, что подтвердило бы ее предположение, никакого отверстия, через которое мог бы смотреть человек. И все же она была уверена, что не ошибалась.

Она поколебалась и позвала Эмили — та была в соседней комнате. Их с отцом спальни были развернуты в противоположных направлениях, и трудно было понять, как спланировано это крыло замка. Несколько поразмыслив, Теодора предположила, что студия находится в конце коридора. Из любопытства она отворила дверь и обнаружила, что там, где, как она думала, стена, на самом же деле — дверь. Может быть, за дверью той — еще комната? Не повернуть ли ручку и не проверить ли, что там, дальше? Но, потоптавшись, она вернулась в студию — ей показалось не слишком уместным хозяйничать в чужом доме: она будто услышала мамин голос с нотками осуждения…

И она продолжила работу над картиной. Но теперь за ней никто не наблюдал, и час спустя, отдыхая, Теодора решила, что грезила наяву. Никому нет никакого дела до того, чем она тут занимается, и для подглядывания нет никаких поводов. Откуда им взяться, если она здесь не делает ничего секретного и недозволенного?

Когда Джим пришел доложить, что отец проснулся, Теодора, не мешкая, побежала к нему — ей очень хотелось рассказать, что она делала в студии.

— Это отличный Пуссен, папа! Но мне одного взгляда хватило, чтобы понять, в каком ты будешь ужасе от его состояния. Так что я сразу спросила графа, не может ли он отправить его в студию, чтобы мы могли осмотреть его при северном свете[17]. Ты ведь не сердишься, что я уже начала удалять с него лак?

Дочь взглянула на отца с легкой робостью. Но он, к ее облегчению, ответил вполне обнадеживающе:

— Надеюсь, граф оценит твои усилия, но я не намерен работать ни над одной из его картин прежде, чем я увижу их все и решу, какие из них стоит спасать.

Теодора радостно улыбнулась:

— Да ты прямо диктатор, папа!

— Еще какой! — усмехнулся отец. — Пусть знают! Я не забыл, какую они приготовили нам встречу вчера! И не их заслуга, что все вышло иначе!

— Думаю, ты должен винить в этом секретаря его светлости, — сказала Теодора. — Он явно ошибочно понял инструкции, данные ему графом.

Говоря это, она понимала, что отца эти объяснения не пронимают. Он все еще не расстался с обидой на хозяина замка, что тот не знал ничего о коллекции Маунтсорреля и считал его, обедневшего барона Александра Колвина, просто ремесленником, а не ровней — в социальном смысле — себе и своим друзьям.

Опасаясь, что гордость отца усложнит положение дел, Теодора положила свою руку на его руку и мягко проговорила:

— Кто бы тебя ни увидел, папа, он сразу поймет, даже не зная, какой ты фамилии, что ты элегантный и приятный джентльмен!

— Спасибо, моя дорогая, — ответил Александр Колвин с прохладцей в голосе. — И поскольку мне уже гораздо лучше, я намерен сегодня вечером спуститься к ужину.

— Ты в самом деле достаточно окреп, папа?

— Моя усталость прошла! — уверенно сказал отец. — Я готов к чему угодно, даже ко встрече с этой прекрасной рыжеволосой сиреной!

— А ты не пытаешься с ней заигрывать, папа? — поддразнила отца Теодора.

— С такой женщиной любой не отказался бы позаигрывать! — подхватил шутку отец.

— Ты о ней что-нибудь знаешь?

Этот вопрос дался Теодоре с трудом, ибо она горестно сознавала: ее неприязнь к леди Шейле все возрастает. И это было ей самой неприятно.

— Она сказала мне, что она вдова — и что она дочь графа Фроума, — поведал дочери Александр Колвин. — Если память не изменяет мне, несколько лет тому назад он обанкротился, и все его имущество было распродано. Помнится, Левенштайн имел отношение к каким-то его картинам. Да-да, именно так!

Теодора отлично понимала: в памяти отца имя графа Фроума запечатлелось исключительно в связи с картинами. Однако почему, если отец леди Шейлы банкрот, на ней такие роскошные украшения? Или муж ее был так баснословно богат?

Как бы то ни было, Теодора подумала, что отцу будет приятно, если она выпьет с ним наедине чашечку чаю. Спускаться к достопочтенному обществу ей не хотелось. А уж созерцать леди Шейлу с ее кокетством — и подавно. Теодора была уверена: мама сочла бы подобное поведение фривольным и уж точно не отвечающим времени.

Новое правление королевы Виктории принесло с собой дух новой морали, каковой, к несчастью, так не хватало во времена правления ее дяди Георга.

Те семь лет, что правили Вильям IV и королева Аделаида, они пытались как-то укрепить нравственные устои в правящем клане, вызволить двор из бездны порока, в котором тот грязнул, делая достоянием общества один скандал за другим.

Но король Вильям умер еще до того, как удалось добиться чего-либо значительного на этом поприще, и все изменила лишь его взошедшая на престол в восемнадцать лет племянница Виктория, словно взмахнув над всей страной волшебной палочкой и заставив ее жить иначе.

По крайней мере, так считала с недавних пор Теодора, а ее мать с отцом уже вскоре после вступления на престол королевы Виктории что ни день повторяли, как же отрадно им видеть юную королеву! И милая, и прекрасная, а уж чем особенно хороша — так это что советов государственных мужей не гнушается. Эта добьется многого, пусть только пройдет нужное количество лет…

— А чем был так плох Георг Четвертый, мама? — спросила как-то раз Теодора, когда мать стала описывать ей времена, когда она сама только-только начала выходить в свет.

Миссис Колвин с сомнением замялась, помедлила.

— Плох — не вполне точно, — отвечала она задумчиво, — но он вел себя… аморально. И, разумеется, стар и млад ему подражали, то есть он подавал очень дурной пример своим подданным.

— Но что они делали, мама? — настаивала Теодора на разъяснениях.

Мать тактично ушла от ответа, ограничившись все теми же смутными и малопонятными Теодоре фразами, но, поскольку отец выражался отнюдь не двусмысленно, а газетные журналисты были и вовсе достаточно откровенны, Теодора узнала, что миссис Фитцгерберт, леди Джерси, леди Хертфорд и маркиза Кенингэм — все они ходили в любовницах короля.

Мало того, у Вильяма IV было десять незаконных детей от актрисы миссис Джордан до того, как он женился на своей юной, чопорной и добродетельной немке Аделаиде.

Только вернувшись в студию и снова увидев перед собой полунагую мужскую фигуру, жадно обнимающую обнаженную женскую, которая замерла в его крепких руках почти в обмороке, Теодору вдруг осенило, какое положение леди Шейла занимает здесь, в этом доме. Лоб ее от стыда покрылся испариной. Какой позор! А она-то вчера спрашивала про ее мужа, имея в виду графа Хэвершема! Ну какой же он муж леди Шейле! Она просто его любовница, в этом можно не сомневаться. Потому-то рядом с нею и нет никакого другого мужчины.

Теодора отчего-то почувствовала, что все это ей хочется опровергнуть. Но чем больше она о том думала, тем более уверялась: она права. Иначе — почему в доме не гостят другие женщины? Почему леди Шейла настолько интимна с графом? И последнее: не что иное, как богатство графа, является источником ослепительных украшений рыжеволосой красавицы леди Шейлы.

Объяснение лежало перед нею как на ладони, потрясая ей разум и чувства, но оно было тем, во что она не желала верить. Внезапно Теодоре расхотелось работать. Невероятно, но она словно бы попадала в плен изображенного на картине Пуссена. Мысли путались, накатывали неизведанные, необъяснимые чувства, размышления углублялись, уводя в направлении, какое Теодору смущало. Чтобы освободиться от темного колдовства Аполлона и Дафны, как была, в синей блузе, она выскочила из студии и побрела по коридору, сама не зная, куда идет.

Еще не достигнув главной лестницы, которая привела бы ее в холл, Теодора увидела другую, поменьше, боковую — по такой на другой стороне дома граф вел ее в свои апартаменты.

Повинуясь извечному женскому любопытству, она выбрала эти боковые ступеньки. Внизу лестница оканчивалась дверью в стеклянном обрамлении. Дверь вела в сад. Нужно было лишь отодвинуть задвижки и повернуть ключ, что Теодора и сделала. Дверь тихо скрипнула, впуская ее в ту часть сада, которую было видно из окна ее спальни — обладая хорошим пространственным воображением, Теодора не затратила и пары секунд, чтобы понять это.

Сад был чудесный и был очень похож на французский — с маленькими изящными клумбами, окаймленными крошечными живыми изгородями. В центре сада играл фонтан, и в его каменной чаше, меж стеблей водяных лилий, беззвучно скользили золотые рыбки.

Все это было столь очаровательно, что Теодора невольно остановилась и засмотрелась на рыбок, на лилии и на фонтан, струи которого ловили солнечные лучи и, радужно переливаясь, снова падали в чашу. Как прекрасно… да это же сказка: замок, принц и она сама, Теодора, среди всей этой чарующей красоты, в чудесном волшебном саду. Вот сейчас появится принц…

И раз она так подумала — граф не мог не явиться.

Послышался звук шагов, и Теодора, не оборачиваясь, поняла, кто подошел к ней.

Он встал рядом и тоже стал смотреть на воду. Оба, казалось, зачарованно оцепенели…

— Я чувствовал, что вы найдете путь сюда — рано или поздно, — вкрадчиво проговорил граф, когда их обоюдное молчание переполнилось внутренним состоянием каждого, как спелый плод переполняется соком и срывается с ветки дерева. — Это было мое любимое место в детстве, и если рыбки не те самые, которых я запустил в воду на мой седьмой день рождения, то уж точно приходятся им детьми или внуками.

— Лилии очень… красивые, — едва слышно шепнула Теодора, еще не сбросив с себя гипнотического оцепенения.

— Их посадила моя мать, и я обещал себе, что однажды закажу их изображение. Только теперь я знаю, чья рука должна их держать и кто должен надеть такую вот синюю блузу, чтобы позировать в ней.

Теодора, очнувшись, опустила глаза, чтобы удостовериться — речь о ней, это на ней сейчас синяя блуза. С извиняющейся улыбкой за непорядок в одежде она ответила:

— Это мой рабочий костюм, и раз он на мне, думаю, вы можете угадать, чем я занималась.

— Я очень признателен вам, — тоже с улыбкой ответил ей граф. — Но что об этом скажет Александр Колвин?

— Папа еще не видел этого полотна. — Теодора стала серьезной. — Но он чувствует себя значительно лучше, поэтому сегодня спустится к ужину.

Она немного помедлила.

— Вы ведь… постараетесь… не показывать, что… ждете, чтобы он занялся реставрацией? Я знаю, что он… собирается предложить это сделать.

— Так вы отказываете мне в чувстве такта?..

— Ну что вы! Напротив, — с горячностью воскликнула Теодора. — Но папа…

Она замялась, и граф с улыбкой закончил фразу:

— …очень гордый!

Теодора не смогла сдержать смеха.

— Очень, очень гордый! До невозможности! И все еще немного обижен тем, как его встретили.

— Нужно ли мне извиниться перед вами за то, как глупо и бестолково я себя вел во всей этой истории? — напрямик спросил граф Хэвершем.

— Нет-нет, я все понимаю! — поспешила Теодора с ответом, воодушевленная тем, что услышала. — Но, пожалуйста… помогите мне. Я знаю, что, если папа побудет здесь еще… сколько-то времени… его здоровье пойдет на лад, он станет… самим собой.

— Вы знаете: я сделаю все, что в моих силах.

В голосе графа зазвучали какие-то новые, глубинные ноты, их прежде не было, и Теодора подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Они молча смотрели друг на друга, проникнувшись тем же оцепенением, какое завладело обоими в первые минуты их встречи в этом саду. Граф прервал молчание первым:

— Я искал вас… всю мою жизнь. — Голос его звучал странно глухо. — Картина в моих покоях — одна из первых в мире вещей, которые я помню чуть не с младенчества, и раньше она висела в спальне моей матери.

— И наша тоже висела в маминой спальне! — порывисто воскликнула Теодора, пораженная таким совпадением. — И когда мама умерла, картину перенесли… ко мне!

Снова воцарилось молчание.

— Но как же вы… как же вы можете так ошеломляюще походить на Мадонну? — с изумлением спросил затем граф, развернувшись всем корпусом к Теодоре и вглядываясь в ее лицо. — Не может ли быть, чтобы какая-то из ваших прабабушек… Колвин… послужила моделью художнику?

Теодора, смутившись было, прыснула и с сомнением потрясла головой:

— В этом случае вам придется признать, что наш Ван Дейк — настоящий, написанный его рукой, а у вас — копия!

— Пока мне важно лишь то, что вы — настоящая…

Сердце Теодоры перевернулось и затрепыхалось в ее груди. Чтобы его унять и успокоиться, она стала смотреть на рыбок. Те плавали замысловатыми кругами, двигаясь в прозрачной воде между стеблями лилий то вперед, то вспять, и Теодора машинально пыталась мысленно вычертить этот рисунок.

— Вы очень красивая, Теодора, — продолжил меж тем граф Хэвершем, и голос его прерывался, словно он силился удержать в себе океан чувств. — Но дело не только в этом. Что-то внушает мне ощущение, что вы частица моего мира и принадлежите мне так же, как и мои картины, однако не просто как собственность, а как часть того, чем я живу и дышу.

В сознании Теодоры вспыхнул маленький фейерверк. Но быстро угас: леди Шейла! Ах, леди Шейла! Инстинктивно, не отдавая себе отчета в том, что это способ ее защиты, соломинка, за которую она ухватилась, чтобы не потерять самообладания, она приняла гордый вид, вздернув вверх подбородок.

Нужны ли были ему слова, чтобы понять ее чувства?

— Простите меня! — скорбно уронил граф, поверженный принц… — Простите! Я не имел права так говорить с вами.

Не произнеся более ни звука, он тихо пошел прочь.

Теодора, не оборачиваясь, напряженно слушала звук его удаляющихся шагов, и каждый шаг отзывался в ее сердце немым эхом. В ее душе клокотала горячая смесь оттенков одного горького чувства: смятение, замешательство, недоумение, но сильнее их была острая боль утраченной радости. Как он мог допустить, чтобы она, нежданно вняв ангельскому пению, тут же рухнула в злую пучину ада?

Ей хотелось броситься за ним вдогонку и гневно потребовать у него объяснений. И… хотелось смотреть в его глаза и смотреть… и знать, что он не отведет взгляда. Но ударом молнии ее сразила внезапная чудовищная догадка: ну конечно! Какая же она недотепа… Граф Хэвершем помолвлен с леди Шейлой и намерен на ней жениться! Это все объясняет: и тот факт, что леди Шейла гостит в его замке одна, и то, как она ведет себя с другими его гостями, которых сама не приглашала.

Но мыслимо ли такое? Как он может намереваться взять в жены такую грубую, такую ужасную женщину?

Все, что в одночасье свалилось на Теодору, так потрясло ее, что она ощутила себя беспомощной, глупой, потерянной — одной в целом мире… А сам мир представился ей пугающим лабиринтом. Где же, где искать выход?

Мысли ее метались, и никакие рыбки, за которыми она все продолжала следить, чтобы не сорваться и не наделать глупостей, не спасали… Тяжесть давила грудь.

Сад утратил для нее очарование, сказочный мир потускнел, поблек, развалился кусками тыквы, и Теодора, не забыв поставить задвижки в прежнее положение, понуро вернулась в дом и поднялась по ступенькам. Заглянув через замочную скважину в спальню отца и увидев, что он еще спит, быстрым шагом она пошла в студию, зная, что там она будет одна и никто не потревожит ее, пока ее чувства не успокоятся.

Картина ждала Теодору, но она была в полном изнеможении… Сил на работу не было. Да и работать в таком состоянии категорически запрещается: велик риск сделать неправильное движение, что-то забыть, да и просто нельзя касаться творения, принадлежащего Времени, если струны души зазвучали вразлад. Теодора сдернула с себя синюю блузу, как бы стараясь вместе с ней освободиться от невидимых пут гипноза: коварно впечатавшихся в ее мозг слов графа, что он хотел бы увидеть ее портрет в этом наряде… Ей хотелось немедленно забыть все, что сейчас случилось между ними в саду, — и эти слова тоже.

Девушка подошла к книжному шкафу. Все книги в нем были на тему искусства. Одни содержали описания живописных полотен в иностранных музеях, другие повествовали о знаменитых художниках. Наугад открывая одну за другой, Теодора обнаружила на форзацах экслибрис «Шарлотта Хивер». Кто это такая? Та самая тетка графа, увлеченная живописью?

Выбрав книгу, Теодора уселась в кресло возле окна. Но строчки расплывались перед ее глазами. Вместо букв она видела лицо графа, его серые глаза и слышала голос, говоривший ей: «Вы частица моего мира, вы принадлежите мне так же, как и мои картины, однако не просто как собственность, а как часть того, чем я живу и дышу»… Она мысленно возмутилась было: что значит — он ею владеет? Как он смел так сказать? Но тайный голос шептал ей: граф сказал чистую правду!

С того самого мига, как она впервые его увидела, она понимала это выражение его глаз: граф Хэвершем словно вглядывается в глубь ее существа в поисках чего-то, что могла дать ему только она, Теодора Колвин.

Теперь она знала: отчасти причиной тому было ее сходство с Мадонной Ван Дейка.

И сама она — невероятно, но именно так — была абсолютно уверена: он тоже ей необъяснимо знаком, возможно, сквозь время и расстояние.

Впрочем, что с нею творится? Как ей в голову приходят такие вещи? Абсурд, нелепица, следствие длительного переутомления, смещение реальности и фантазии…

Пока Теодора тщетно боролась с собой, дверь студии отворилась. Не сразу, а очень и очень медленно, так медленно, что, когда Теодора повернула голову, чтобы посмотреть в сторону входа, ей подумалось, что, может быть, это какое-то сверхъестественное движение, дуновение чьей-то чужой ауры, которую она безошибочно уловила, работая над картиной.

Она смотрела на дверь — не то чтобы испуганно, а в ожидании, и в комнату проникла фигура.

Это была женщина. Маленькая, худая, одетая в то, что поначалу показалось Теодоре белым платьем, но, к своему удивлению, она разглядела, что это ночная сорочка, очень красивая, богато отделанная кружевом, с длинными рукавами.

Ноги женщины были босы. Волосы, светлые, не слишком длинные, в беспорядке спадали на плечи.

Теодора молчала, не шевелясь, никак не обозначая своего присутствия, и только сильнее вцепилась в книгу, желая совсем вжаться в кресло, чтобы стать невидимой. Но женщина заметила ее и подошла к ней.

Ее босые ночи двигались мелкими шажками, беззвучно, и на какое-то мгновение Теодора уверилась, что это не реальная женщина, а продолжение ее фантазии, вызванное разогретым воображением и общим расстройством. Но женщина подошла ближе, и Теодора смогла разглядеть, что лицо ее очень худое, немолодое, о чем свидетельствовали впалые щеки и морщинки в уголках губ и у глаз. Следы былой красоты странно сочетались в этом неподвижном лице с чем-то пугающим — прозрачно-голубые глаза смотрели без всякого выражения. И женщина заговорила.

— Зачем — вы — здесь? — спросила она. — Что вы — делаете — с этой — картиной?

Речь ее звучала вполне связно, но несколько неестественно. Слова соскальзывали с ее губ очень медленно, словно у ребенка, который постигает азы чтения, ведя пальцем по книжной строке.

— Я… в гостях здесь… в замке, — только и сумела пролепетать Теодора.

— Вы — должны — уехать! Вы — должны — непременно — уехать — немедленно!

Потом голос женщины изменился, и в нем прозвенело обвинение. Пристально глядя на Теодору, она завизжала:

— Вы хотите забрать его у меня! Вот что вы пытаетесь сделать! Уходите! Уходите! Прочь! Вон из замка!

Она выкрикивала эти слова так громко, что они почти оглушили Теодору.

Теодора попыталась встать с кресла, но в комнату уже стремительно входили двое. Быстро подойдя к женщине, они взяли ее под руки. По их одежде Теодора поняла, что это сиделки-мужчины.

— А теперь пойдемте с нами, миледи, — вежливо и спокойно сказал один. — Вам нужно поспать и отдохнуть.

— Она пытается забрать его у меня! Она не даст ему меня видеть! Отошлите ее! Отошлите ее!

Голос женщины перешел в пронзительный вой.

Мужчины бережно развернули даму в белом и полуволоком сноровисто препроводили в открытую дверь. Теодора еще слышала ее крики, но вскоре раздался звук тяжело захлопнувшейся двери, и наступила гнетущая тишина. У Теодоры звенело в ушах, немного кружилась голова…

Что это было? Кто эта странная женщина? Почему она одета в ночную сорочку, почему босиком? Теодора чувствовала себя полностью опустошенной — душевно, умственно и физически. У нее хватило сил лишь на то, чтобы откинуться в кресле.

Так кто эта женщина? Вне всякого сомнения, она не вполне в разуме — это было сразу видно и по ее глазам, и по тому, как она говорила, и по ее выкрикам. Как это все неприятно… За этим ли она сюда ехала? Сердце Теодоры колотилось, руки дрожали.

Но появление безумной женщины объясняло то недавнее ощущение присутствия в студии невидимого постороннего! Теодора потерла лоб. Кончики пальцев онемели, и она потерла ладонь о ладонь… И… и теперь ясно, что спрятано за дверью в конце коридора!

И все же оставались вопросы, ответов на которые у Теодоры не было. Или она не хотела их знать. А ей так мечталось, что пребывание в замке станет для нее волнующим приключением! Как ей вернуть себе это чувство?

А еще лучше — не сбежать ли отсюда? Могла ли она предположить, отправляясь сюда, что на ее голову свалится столько всего необычного и непонятного? Теодора прикрыла глаза. Перед ее внутренним взором в беспорядке замелькали лица: графа Хэвершема, отца, леди Шейлы, красивой безумной женщины в кружевах… Затем завертелись рыбки, солнечный свет в саду, струи фонтана…

— Я не понимаю! — беззвучно, одними губами, но напрягая до боли шею, издала дикий крик Теодора. Она чувствовала, что вовлечена в вереницу событий, откуда уже нет возврата, стремительный поток нес ее в неизвестность.

Назад пути не было, и неясная мысль, куда и какой мучительной ценой она движется, была ей невыносима.

Девушка сидела в студии до тех пор, пока солнце не начало клониться за линию горизонта, золотя верхушки деревьев в саду. А четверть часа назад боковой предзакатный свет придавал саду воздушность. Теодора очень любила этот непродолжительный отрезок уходящего дня, когда солнце преображало все, на что попадали его желтые или розовые лучи. Если бы у Теодоры был художественный талант, она непременно запечатлела бы кистью этот момент, эту подсветку зримого мира из мира невероятной, неземной красоты.

Отец, должно быть, в недоумении, почему она все еще не зашла к нему, зная, что он намерен спуститься к ужину. Теодора встала из кресла, прошлась по студии. Пора принять ванну и переодеться.

Как раз в тот момент, когда она промокала полотенцем волосы, Эмили принесла ее единственное вечернее платье из гардероба, и Теодора с ноющей под ложечкой тревогой подумала, что все ее страдания усугубляет унижение от того, что ей нечего больше надеть. Она твердила себе, что вовсе не хочет видеть графа, но отрицать в себе непреодолимое женское желание выглядеть красавицей девушка не могла.

— Но как можно претендовать на это, если рядом с леди Шейлой я выгляжу деревенской птичницей? — вполголоса спросила себя Теодора.

И все же, как бы скромница ни противилась, нечто внутри нее жаждало быть подле графа, смотреть на него, слушать его голос.

Внезапно Теодора поежилась — вообразив себе графа и леди Шейлу в позе пары с картины Пуссена… Холод пробрал ее до костей. Но еще более страшным ей казался вопрос — как граф Хэвершем связан с той полувысохшей красавицей в кружевах, которую прячут в потайной комнате? А то, что между ними есть связь, — несомненно! Ведь женщину прячут в его замке — и не может быть, чтобы без его ведома.

— Это… невыносимо! Не хочу никогда больше видеть этот ужасный замок! — со стоном пробормотала Теодора, понимая, впрочем, что она лжет самой себе: случись сейчас возможность уехать, она бы ею пренебрегла. Все же ей слишком — к добру ли, нет ли — хотелось во всем разобраться и узнать, чем все закончится.

— Вам стоит подумать о покупке нового платья, мисс, — голос Эмили вернул мечтательницу к действительности.

— Я знаю, — собрав в кулак все свое самообладание, ровным голосом ответила ей Теодора, — но дело в том, Эмили, что мой отец и я не можем позволить себе такую роскошь, как наряды, уже очень давно.

— Жаль, — сочувственно прощебетала сердобольная горничная. — Если бы у вас было хоть одно платье из тех, что носит ее светлость, вы смотрелись бы как картинка! Ей до вас было бы далеко!

Теодора не отвечала, глотая горечь, и Эмили продолжила свою задушевную трескотню:

— У нее их сотни, сотни! Каждый шкаф в ее комнате, и в соседней тоже, забит до отказа, а она покупает новые!

Эмили хихикнула.

— Хорошо, когда подвертывается кто-то, чтоб заплатить за них!

Теодора хотела было велеть ей замолчать, но слова к ней не шли.

В полном отчаянии она стала молиться матери: «Помоги мне, мама, милая, помоги! — бормотала она еле слышно. — Я не понимаю, что происходит, и боюсь собственных чувств. Скажи мне, что делать и что будет правильным!»

Она вся сосредоточилась на молитве. Эмили тем временем вышла — и снова вошла в комнату, держа в руках бархатную ленточку, которую Теодора повязывала на шею накануне вечером.

— Я ее погладила, мисс! — торжественно доложила Эмили. Немного же у нее было обязанностей по уходу за гардеробом хозяйки, каковой временно была для нее Теодора, с иронией усмехнулась последняя. — Жаль, что у вас нет какого-нибудь украшения, чтобы прикрепить к этой бархотке. Например, медальона или камеи.

Теодора хотела ответить, что, если бы у нее было что-то подобное, оно давно было бы продано, чтобы они могли купить себе еды, но ограничилась благодарностью:

— Спасибо, Эмили. Вчера вечером ты очень красиво повязала мне эту ленточку. — Она секунду подумала, стоит ли снова завязать бантик сзади или завязать его по-иному, спереди.

— Эмили, пожалуйста, сделай так снова. — Пусть она повторится, но бантик сзади смотрится лучше.

Конечно, ленточка ее не спасет. Глядя в зеркало, Теодора отлично понимала, что ее кружевной воротник плачевен и его якобы воздушность есть следствие тления, а не особой тонкости изготовления кружева, и, как бы искусно она его ни заштопала, было ясно: над ним изрядно поколдовали иголкой с ниткой.

Оскорбляющие моду прямые линии юбки так и взывали к язвительным насмешкам леди Шейлы. Что она там говорила вчера про Ноев ковчег? Когда-то, в стародавние времена — конечно, не в то время, когда Ной собрал на своем ковчеге всякой твари по паре, — женщины заплетали волосы в две длинных косы, а головы покрывали небольшим круглой формы покрывалом, стянутым металлическим обручем. И носили туники. Нижняя туника была льняная или же шерстяная. Верхняя, прилегающая на бедрах, а затем ниспадающая, по бокам шнуровалась и была на груди с вырезом, демонстрируя нижнее одеяние. Знатная дама украшала себя поясом, усыпанным драгоценными камнями, и пояс, дважды опоясывающий талию, завязывался сзади. Вот откуда Теодора перехватила идею с бантиком, завязанным сзади — на шее. Ее согревала мысль о причастности этой детали к кругу избранных, дворянских семей с древней родословной.

Но сейчас ей захотелось притвориться больной и остаться тут, наверху.

А не предложить ли все же отцу, чтобы они уехали? Подобрать убедительную причину…

Нет, вряд ли у нее это получится. К тому же имеет ли она право лишить его возможности поправить здоровье и заняться любимым делом — а себя лишить возможности выплатить долг мистеру Левенштайну? Безрассудно и безответственно идти по пути малодушия… И очень многое поставлено сейчас на карту. К тому же она слишком сильно любит отца, чтобы так его ранить… Все это говорила себе Теодора, пока Эмили крутилась за ее спиной, завязывая бантик и сопровождая свои действия несмолкаемой болтовней.

В итоге гордость, циркулирующая в крови Колвинов постоянно, а в минуты особых трудностей взмывающая к точке кипения, заставила Теодору, с ее нахально бессменным бантиком, вобравшим в себя для нее благородную патину времени, расцвести лучезарной улыбкой, когда она вошла в покои отца.

— Как ты у меня красив и элегантен! — обворожительно улыбнулась она, вложив в слова побольше чувства.

Эта же гордость заставила ее сойти вниз по ступенькам с высоко поднятой головой, как будто на ее голове блистала золотая тиара.

Чувство собственного достоинства заставило ее встретить взгляд графа с вызовом, а не застенчиво отвернуться, когда он подошел к ним.

— Я так рад, что вы смогли присоединиться к нам, — сказал он Александру Колвину, и, вне всякого сомнения, говорил искренне.

Со вздохом облегчения Теодора обнаружила, что леди Шейлы поблизости нет.

Лорд Ладлоу и сэр Иэн объявили девушке, что им не хватало ее общества весь день, и предположили, что картины графа показались ей более интересными, чем они есть в действительности.

— Я пока что видела только несколько, — с игривой улыбкой ответила Теодора.

И сэр Иэн нарочито разохался.

— Картины! Всегда картины! — изображая обиду и безутешность, воскликнул он. — Вот я, если мне предоставят выбор, предпочитаю женщин из плоти и крови. Ничего не имею против картин, когда они висят на стенах, но, уверяю вас, существуют куда более увлекательные занятия, которым мы с вами могли бы себя посвятить.

Неужели сэр Иэн пытается с ней флиртовать? Теодора, пока длился его маленький монолог, успела приготовить ответ — который, как она надеялась, не прозвучит вызывающе. Однако проверить это ей не пришлось: дверь отворилась, чтобы впустить леди Шейлу. Сразу было ясно — та очень готовилась произвести фурор своим появлением.

Если Теодора воображала себя с золотой тиарой на голове, то леди Шейла удовлетворилась серебряным платьем, и в нем была ослепительна, как первая зажегшаяся на небосклоне звезда. Ее воздушно-пышная юбка была сплошь расшита серебряными цветами с алмазными серединками, платье ловило отблески свечей в канделябрах, и, с бриллиантами вокруг шеи и в огненных волосах, леди Шейла представилась Теодоре окутанной лунным светом райской птицей — среди рисунков Одюбона она таких видела: цвета пламени, с пушистыми изящными крылышками… Это было так театрально и так восхитительно, что Теодора внутренне сникла: наверное, слова графа в саду у фонтана ей просто приснились. Ну как можно думать о ком-то другом, когда есть леди Шейла, птица из райского сада, облако неземного очарования?

А леди Шейла именно такого эффекта и ожидала. Приблизившись к графу и подняв к нему сияющее лицо, она грациозно чмокнула его в щеку.

И тихим голосом — но Теодоре все было слышно — проговорила:

— Спасибо, дорогой Кимбалл. Надеюсь, ты чувствуешь, что это стоило своих денег.

Если тот и ответил, Теодора этого не услышала. Присутствующие мужчины, включая майора Бэзила Гауэра, который сопровождал леди Шейлу при ее появлении, принялись наперебой сыпать комплиментами, а сэр Иэн даже упомянул с легкой саркастической ноткой в голосе царицу Савскую.

— Я вполне готова сыграть роль Клеопатры, если Кимбалл будет Соломоном или Антонием! — ответила леди Шейла, и все рассмеялись.

Граф не принимал участия в славословии в честь «царицы». Увидев, что Теодора сидит в одиночестве, он спокойно отделился от своего окружения и подошел к ней:

— Могу я предложить вам бокал шампанского, мисс Колвин?

Она попыталась ответить невозмутимо, но вопреки желанию ее голос дрогнул:

— Н…нет… благодарю вас.

Граф на миг повернулся ко всем спиной. Казалось, он был в легком смятении и вдруг вкрадчиво напомнил:

— Я просил вас довериться мне.

Не этих слов ждала Теодора. Она вопросительно взглянула на графа. И поймала в его глазах удивившее ее выражение. Ей неясна была причина того, но ошибиться девушка не могла: во взгляде его были тоска, печаль и отчаяние.

Глава 5

А утром они, как и договаривались, отправились кататься верхом.

— Я был уверен, что вы отличная наездница! — восхищенно воскликнул граф, когда они позволили лошадям перейти с галопа на рысь.

— Как вы могли это знать или предполагать? По каким таким признакам? — рассмеялась в ответ Теодора.

Скачка на лошади заставила ее отвлечься от вчерашних событий и чувств.

Граф Хэвершем казался все более удивительным. Щеки ее горели, ветер освежал, и она чувствовала себя как в волшебном сне, молясь только о том, чтобы подольше не просыпаться.

Верховая езда не была для нее в новинку. Когда она была еще совсем маленькой и дела в поместье им позволяли, ее отец и мать участвовали в охотничьих выездах, которые организовывали в соседних имениях. Так было принято, учитывая традиционное значение охоты в культуре страны, и это было хорошим тоном, дабы чувствовать себя причастным к определенному — «своему» — кругу. Принадлежать к узкому кругу было очень престижно и важно. Собственных гончих Колвины не держали, но лошади у них были, так что маленькую Теодору родители смогли обучить кататься верхом. Она с детства помнит, что начало охоты обставлялось как праздник, на который съезжались мужчины и дамы, радуясь в том числе поводу щегольнуть нарядами.

Не только отец и мать были весьма и весьма — неузнаваемо! — элегантны в костюмах для верховой езды, но и все прочие знакомые Теодоре леди и джентльмены во время охоты казались ей совсем не такими, какими были в обычной жизни.

С высокими накрахмаленными воротничками, в белых бриджах и до блеска начищенных сапогах мужчины и в облегающих в талии костюмах, в шляпах, окутанных облаками воздушных вуалей, — женщины… Все они словно сходили с картин живописцев. Теодоре нравилось всех разглядывать до мельчайших деталей — за общую красоту происходящего на ее глазах действа.

Женские костюмы вообще были так красивы, что часто надевались даже как платье, в котором дама могла выйти к завтраку. Необычайно широкая юбка благодаря именно своей ширине очень красиво лежала, когда дама сидела на лошади; под юбку полагались трикотажные трико, которые плотно облегали подъем и удерживались протянутой под ступней штрипкой. На голове — шелковый или фетровый мужской цилиндр. Модный мужской шейный платок завязывался спереди бантом и дополнялся белым жабо.

Отправляясь в замок, Теодора постаралась позаботиться и об одежде для верховой езды. Разумеется, насколько ей это позволяли мамины вещи. Она обнаружила в сундуке охотничью юбку, но сразу же поняла, что, надев ее, она и тут не блеснет модным шиком: юбка была полинявшей, но в этом случае можно было спасти дело, перелицевав ее — что Теодора с успехом и совершила.

В начале века в дамских костюмах для верховой езды практиковался низко вырезанный спереди воротник жакета. Короткий жилет имел лацканы, которые накладывались на лацканы жакета с укороченной талией. Юбка была такой длинной, такой объемной, что при ходьбе даме приходилось перекидывать ее через руку. Да, с шириной юбки Теодоре на этот раз повезло, но с жакетом поработали крысы. Он был бархатный, и крысам бархат пришелся весьма по нраву — точнее сказать, по зубам, пошутил Джим, которому Теодора поведала о результатах своих изысканий.

Так что в отсутствие жакета Теодора в это прекрасное утро — а день обещал быть жарким — удовольствовалась батистовой блузой с оборками на груди и мужским шейным платком, который она спереди завязала узлом.

Поскольку непременный в ансамбле мужской цилиндр (а таковой можно было легко подобрать ей в шкафу с мужской одеждой, как предлагал Джим) был нелеп без жакета, она им пренебрегла, ограничившись из непременных атрибутов образа амазонки тонкими короткими кожаными перчатками — «родом» тоже из маминого сундука, и как их только не тронули крысы! Теодора готова была выразить им благодарность — она почти реабилитировала свой гардеробный крах наличием этих отличных и не потерявших вида перчаток в тон юбке — цветом густо-малиновых.

Всадницу обычно изображали с локонами, развевающимися из-под цилиндра, но Теодора гладко причесала волосы, и такой облик ей в целом понравился, хоть он и грешил нарушением незыблемых правил. Посокрушавшись немного над этим, но отчасти повеселев в предвкушении чистой радости, так знакомой ей с детства, с вызывающе горящим взором, она первым делом завернула в конюшню.

Увидев графских лошадей, Теодора забыла про все на свете.

Она ожидала, что лошади будут хороши, но что так прекрасны — не подозревала. Старого конюха порадовал искренний восторг, и он повел девушку от стойла к стойлу, рассказывая родословную каждой лошади с упоминанием времени их приобретения графом.

Они почти дошли до конца конюшни, когда во дворе появился граф.

— Я так и думал, что найду вас скорее здесь, чем у парадных дверей в ожидании, когда вам выведут лошадь, — приветствовал он Теодору. С ног до головы образец элегантности.

— Я… должна была ждать у парадной двери? — лукаво спросила его Теодора, надышавшаяся конюшенным запахом, разогретая и плененная красотой этих самых красивых в мире животных.

— Нет, конечно же нет! — весело рассмеялся граф. — Я всегда сам выбираю лошадь, на которой поеду, хотя и подозреваю, что сегодня Ник уже выбрал ее для меня!

И он послал конюху вопросительный взгляд.

— Что ж, может, и так, милорд, — ответил хозяину конюх, — не желаете ли проехаться на Юпитере? Он соскучился по свежему воздуху за неделю.

— Пусть будет Юпитер, — покладисто отвечал граф, — а какая лошадь подойдет мисс Колвин?

— Коли молодая леди понимает толк в лошадях, милорд, думаю, Вулкан ее не испугает.

Граф согласно кивнул и, когда во двор вывели славную гнедую, помог Теодоре забраться в седло. Теодора была такой легкой, что, подняв ее руками за талию, граф заметил:

— Боюсь, вас унесет первый же малейший порыв ветра. Вы вполне уверены, что справитесь с лошадью?

— Надеюсь… — едва смогла улыбнуться она.

Она почувствовала, что ее обдало жаром, едва руки графа коснулись тонкой талии. Это был первый раз, когда Теодора села в седло не сама, не при помощи грума, подставившего ей сложенные ладони, чтобы, опершись на них ногой, как полагается, наездница вспорхнула в седло, а ее своими руками усадил на лошадь мужчина, граф Хэвершем.

Испугавшись, что он догадается о ее чувствах, она поскакала вперед, не дожидаясь, пока граф сядет в седло, но он быстро догнал беглянку, и они, достигнув парка, пустили лошадей сразу в галоп.

Она никогда не сидела на таком породистом коне, как Вулкан. А тот и впрямь будто спустился с Олимпа, и легко было вообразить себе, что скачет среди облаков.

Комплимент графа заставил Теодору покраснеть и напрячься: а что, если это простая учтивость? И она постаралась ответить ему как можно беспечнее.

— …и папа придет в восторг, когда узнает, что вам нравится, как я езжу верхом, — сказала она. — Ведь в значительной степени это он научил меня держаться в седле. Правда, его огорчит, что костюм мой… недостаточно полон…

— Я закутал бы вас в меха, украсил бы драгоценностями, — пылко ответил ей граф, — и вам никогда более не пришлось и пальцем бы шевельнуть, чтобы как-то себя украсить. Собственно, вы красивы естественной красотой, не требующей дополнительных украшений, — а мне было бы просто приятно вас радовать.

То, как он это сказал, озадачило Теодору. Но она посоветовала себе не воспринимать слова графа всерьез.

— Если бы желания были… конями, милорд, — нашлась наездница наконец, — попрошайки бы… скакали верхом… и как попрошайка… я очень довольна сейчас… и попросила бы только… скакать на Вулкане… целую вечность.

— Все, чего попросил бы я, — отозвался граф изменившимся голосом, — это скакать рядом с вами!

Теперь ошибиться было нельзя: в его голосе звучала глубоко скрываемая боль. Теодора повернула голову и посмотрела на спутника. Тоска, печаль и отчаяние, застывшие в его глазах накануне, были все еще там. Не найдя, что ответить ему теперь, девушка просто пустила Вулкана вскачь, и всадники снова понеслись галопом по открытому месту. Трава зеленым ковром устилала им путь, сверху светило солнце, ветер ласкал лица… «О, дивный сон, продлись», — молила про себя Теодора.

Но вот всадники достигли края леса, и Теодора вынуждена была придержать поводья. Куда ехать дальше, она не знала. Граф ехал бок о бок с ней. Он молчал, и они все больше углублялись в лесную чащу по просеке, прорубленной среди деревьев. Наконец перед ними открылась поляна.

Граф соскочил с лошади и, взяв Вулкана под уздцы, объявил Теодоре:

— Я хочу с вами поговорить. По крайней мере, здесь нас никто не потревожит.

Его слова накрыли Теодору теплой волной. Она молча соскользнула с седла на землю. Набросив поводья на лошадиные шеи, граф отпустил лошадей пастись. А сам, взяв Теодору за руку, подвел ее к поваленному дереву.

Увидев, что он ждет, когда она сядет, девушка устроилась и подняла голову. Сквозь густую листву на них лился золотой свет, рассыпаясь кружевом по плечам и лицам. Это снова напомнило Теодоре сказку, но она заглушила в себе волнение и настроилась на то, чтобы слушать графа. Что он ей сейчас скажет? Кругом была тишина, изредка нарушаемая лишь птичьим щебетом.

Граф, посмотрев на Теодору, снял цилиндр и положил его на землю рядом с собой. Как он красив, снова подумала Теодора — но прогнала эту мысль вслед за первой, про сказку, решив не терять головы, что бы в эту голову ей ни пришло.

Но граф Хэвершем сидел так близко, что ею овладели одновременно смущение и волнение, и легкий страх, и в то же время с небес на нее струилась радость, которая обтекала ее, как солнечный свет падал на них сквозь зеленые ветви. Она забыла о леди Шейле, забыла о странной женщине… Точнее, она просто о них не вспомнила этим утром — настолько захватила ее прогулка и скачка на лошадях. Слова графа, что он ощущает ее, Теодору, частицей своего мира, она могла сейчас отнести к себе — ее чувства были точь-в-точь такими в этой зелено-золотой колыбели, которая приняла их в свои объятия.

Она не могла понять этого разумом, и это невозможно было облечь в слова. Она знала лишь то, что чувствует их единство всем сердцем, и это было необъяснимо. А граф молчал. Девушка ждала, что он ей скажет, но он молчал и молчал. Как под гипнозом, она обнаружила, что сама ищет взглядом его взгляд, не в силах противиться охватившему ее чувству и отвернуться. Их глаза встретились.

И тут, потеряв самообладание и будто решившись, граф заговорил.

— Я люблю вас! — Признание словно исторглось из его груди, из самого сердца, из самого дальнего его уголка. — Я полюбил вас с момента, когда впервые увидел вас. И это был не тот миг, когда вы вошли в мою гостиную, а когда я впервые взглянул на картину в спальне моей матери и понял, что изображенная там женщина — воплощение красоты. А потом узнал, что это вы.

Теодора зажмурилась и подставила лицо движущимся теплым пятнам над их головами. Среди тишины вдруг слабое дуновение воздуха раздвинуло ветви. И на них пролился солнечный свет, озарив обоих.

— Я люблю вас! — повторил граф. — И я должен был это сказать, прежде чем прощусь с вами.

Нужна была секунда, чтобы его последние слова вихрем смяли зародившийся в девичьей душе нежный восторг, в который она боялась поверить.

— П-проститься… со мной? — эхом отозвалась Теодора.

— Моя драгоценная, моя сладкая, моя чистая, моя нетронутая любовь, — вымученно говорил граф надломленным голосом, — зачем это должно было случиться? Ты не понимаешь? О, Боже, почему это должно было случиться со мной?

Мука в его голосе была столь острой и так встревожила Теодору, что та забыла о своих чувствах и непроизвольно протянула к нему руки.

— Что… ты говоришь? — настойчиво спросила она. — Что случилось? Ты… должен мне все рассказать!

Он взял ее руку в свои и так сжал ее, что едва не сделал ей больно.

— Если я согрешил, — лицо его искривилось в гримасе, — то меня карают за мои грехи. Я готов принять мою судьбу, но то, что ты должна страдать вместе со мной… Этого я не вынесу!

— Что… случилось? — снова взмолилась Теодора.

Граф перевел взгляд с ее глаз на ее руки.

Он был словно в какой-то агонии и не заметил, как стиснул ее пальцы до боли, и теперь, словно в расплату за это, поднес ее руку к своим губам, целуя вначале тыльную часть, а затем, повернув ее, нежно и медленно — ладонь.

От прикосновения его губ Теодора почувствовала в своем теле взрыв. И горячая волна накрыла ее, лишив разума и ощущения места и времени. Это было то, что, она знала, должно было с нею случиться, но только она не знала, где и когда.

Потом, словно чувствуя, что не смеет прикасаться к ней более, граф отпустил ее руки.

— Что ты знаешь обо мне, моя дорогая?

— Очень… мало, — ответила Теодора приглушенно, — только то, что… ты мужчина, которого… я всегда видела… в своих мечтах.

Она говорила застенчиво и так тихо, что чувствовала: граф не услышит ее.

Потом, увидев внезапный свет в его печальных глазах, она поняла, что он не только услышал ее, но и стал на миг юным и счастливым, и морщины как будто исчезли с его лица.

— Что еще я для тебя? — спросил он тихо. — Что ты ко мне чувствуешь?

Они снова глядели друг другу в глаза, и, поскольку невозможно было не сказать ему правду, Теодора ответила:

— Я… люблю тебя! Но я… не знала… что любовь моя будет… такой.

Он чувствовал солнечный свет в ее глазах, и оба они пребывали на небесах среди всей этой зелени и лесной красоты.

— Я люблю тебя! — с наслаждением проговорил он. — И это правда, мы принадлежим друг другу давно-давно, с тех пор, когда еще сами не знали об этом.

— Разве такое… бывает?

— Я в этом уверен, — ответил граф, — но, моя дорогая, судьба свела нас лишь для того, чтобы опять разлучить.

— Почему? Почему?

И только задав вопрос, она вспомнила о леди Шейле и отвернулась от графа, чувствуя, будто солнце скрылось, а синее небо вмиг посерело.

Словно в ответ на ее невысказанные мысли, он резко сказал:

— Нет, дело не в леди Шейле. Чего ты не знаешь, так это того, что я — женат!

Для Теодоры это прозвучало погребальным звоном ее надежде, и даже когда ее мозг воспринял сказанное, она противилась принять смысл того, что услышала, и поверить в жестокую реальность, которую облек в слова граф.

Это, догадалась она, объясняет загадку женщины, явившейся в студию и кричавшей на нее вчера вечером.

Граф глубоко вздохнул и сказал:

— Прошлой ночью, лежа в постели и думая о тебе, желая тебя до безумия, я понял, что не вынесу, если ты узнаешь правду от кого-то другого, кроме меня самого.

А Теодора, услышав слово «женат», словно получила удар, и ей трудно было думать о чем-то еще. «Женат! Женат! Он… женат!» — стучало в ее мозгу.

Граф слегка отвернулся от нее и уставился на поляну невидящим взором.

— Я женился, — заговорил он тихо, — когда мне было двадцать два года, на особе, которую мои родители сочли в высшей степени подходящей и на которой настаивали, так что мне пришлось уступить их желаниям.

Теодора принудила себя слушать откровенный рассказ. Она понимала, что при его красоте и богатстве, очевидно, многие женщины мечтали бы выйти за него замуж, а родители желали удостовериться, что невеста его, та, которой «повезло», будет подходящей во всех отношениях.

— Морин, — продолжал граф, — была дочерью маркиза Фейна, земли которого граничили с принадлежащими нашему замку.

Он задержал дыхание…

— Маркиз был решительно настроен на этот альянс — у него не было сына, и он всячески давил на дочь, чтобы та приняла мое предложение.

— А она… не хотела… выходить за тебя замуж? — спросила Теодора прерывистым шепотом.

— Ее принудили согласиться, — продолжил граф с невыразимой печалью, — хотя она была влюблена в своего учителя верховой езды. Через эту фазу, я уверен, проходят многие юные девушки.

Он сказал это с горечью в голосе, и Теодора быстро спросила:

— А ей… не разрешили… выйти за него замуж?

— Нет, разумеется, нет! Могли ли ей разрешить это при наличии шанса стать женой наследника замка Хэвершем!

— Что же… произошло?

— Мы сыграли свадьбу, с размахом и помпой, с истеричными добрыми пожеланиями, подружками невесты и прочими традиционными атрибутами, на которые так падки женщины и которыми так тяготятся мужчины.

Он замолчал. Теодора затаила дыхание в ожидании продолжения.

— Только во время нашего медового месяца Морин, которая все плакала, плакала… сказала мне, что ненавидит меня, и постоянно повторяла, как сильно она любит того человека, которого оставила ради меня.

Понимая, что такое признание должно было оскорбить его самолюбие, если не больше, Теодора тронула графа за локоть.

— Мне… очень жаль.

— Думаю, я был молод и глуп, но это была ситуация, с которой я не знал как совладать.

— И что ты… сделал?

— Ничего, — пожав плечами, ответил он. — Я пытался в каком-то роде сделать хорошую мину при плохой игре. Я даже предложил ей, чтобы мы хотя бы притворились, что брак наш нам в радость, что он удачен.

Граф тяжело вздохнул.

— Я тешил себя надеждой, что вопреки всему, что говорит Морин, мы сможем со временем полюбить друг друга. Она была очень красива, и мне нетрудно было испытывать к ней влечение как к женщине.

Теодора ощутила укол ревности, но ее пальцы еще крепче сжали его руку.

И тут, словно отвечая на ее вопрос, граф сказал:

— Я вовсе не был влюблен в нее, хотя и довольно мало знал тогда об этой эмоции и думал, что то чувство, которое я испытываю сейчас к тебе, моя дорогая, случается только в книгах или, может быть, изображено на картинах.

Говоря это, он посмотрел на Теодору с бесконечной нежностью, и время остановилось.

Потом, пересилив себя, девушка спросила:

— Что… произошло дальше?

— Мы вернулись в Англию после нашего медового месяца, который с самого начала был фарсом, — ответил граф, — и отправились жить в дом на земле, которую нам отвел мой отец. Именно тогда я начал осознавать то, чего уже опасался, — что Морин… неуравновешенна.

— Это открытие должно было быть… для тебя… ужасно…

— Это меня пугало, но я был слишком горд, чтобы признать это.

— И как же вы жили?

— Обычно при людях она держалась, мои друзья долгое время ничего не подозревали.

Его голос посуровел:

— Отец и мать Морин знали, что психически она не вполне нормальна, но были так рады ее браку со мной, что, как я узнал позже, принудили докторов молчать, хотя их долгом было бы предупредить меня или моих родителей о том, что она неподходящая пара кому бы то ни было.

— Это было… жестоко… порочно! — воскликнула Теодора.

— О… Эти эпитеты я использовал тысячи раз за минувшие годы, — с горечью усмехнулся граф. — Когда наконец я осознал всю безвыходность своего положения, то решил: терпеть жалость к себе — унизительно, трудно перенести.

— Я это… могу понять.

— А Морин становилось все хуже. Врачи советовали определить ее в приют для умалишенных, но я решил поехать с ней за границу.

— Так вот почему ты уехал из Англии!

— Именно так! Вначале мы отправились на виллу во Флоренции. Затем, когда душевное состояние Морин стало там слишком известным, мы поехали дальше. Так что, можно сказать, благодаря ей, если уместно так говорить, — граф горестно скривил губы, — я увидел те части света, которые иначе бы не увидел. Я встретил мужчин и женщин других национальностей и узнал, как они мыслят, их образ жизни.

— Но тебе… должно было быть… невообразимо тяжело, — пробормотала Теодора.

— Очень трудно было что-то скрывать, ведь слуги, естественно, всегда много болтали. Но все пришло к тому, что, когда все всё уже знали и никто об этом уже не говорил, я принял ситуацию такой, какова она есть.

Голос его погрубел:

— Но я ненавидел все это! Ненавидел каждый момент своей жизни! Так, как сейчас ненавижу причину, которая заставляет меня все это тебе рассказывать!

— Пожалуйста… пожалуйста… не продолжай! — взмолилась Теодора. — Я все понимаю… и я… восхищаюсь тобой… больше, чем… раньше!

— Ты должна была знать, это твое право! И, моя дорогая, я не вынес бы… — граф замялся, ища подходящее слово, — недоговоренности между нами.

Теодора глубоко вздохнула.

— Я готова сделать все, что ты пожелаешь… и… меня ранит… твое несчастье.

— Милая…

Голос его прозвучал так, что Теодора почувствовала: сам он дрожит от возбуждения. Граф снова до боли сжал ее пальцы и закончил рассказ:

— Мой отец умер, и я должен был вернуться домой. Я привез Морин с собой. Думаю, со всей твоей тонкостью, ты успела почувствовать, что в замке есть нечто особенное.

— Я… я ее видела, Морин, — проговорила Теодора совсем тихо.

— Как… как это могло случиться?

Вопрос был резким, как удар хлыстом.

— Я работала в студии и вдруг почувствовала, что… за мной кто-то… наблюдает. А вчера она явилась и сказала… мне, чтобы я убиралась… потому что я… забираю тебя… у нее.

— Прости, это мой недосмотр! Я наведу порядок, когда мы вернемся.

— Но мне было… жаль… ее.

— Я тебя понимаю, — ответил граф, — но, дорогая, она обвиняла тебя не в том, что ты забираешь у нее меня. Больное воображение извратило реальность, ей показалось, что ты забираешь у нее ее любовника, которого она никак не могла забыть все эти годы, мужчину, который, хотя я не должен об этом говорить, был недостоин ее любви. Я навел о нем справки. Отец Морин дал ему почетную должность — он ухаживал за скаковыми лошадьми. Как хороший наездник, парень должен был обучить Морин верховой езде. И попутно ее соблазнил.

— А родители девушки… они знали об этом… до того, как ты на ней женился?

— Не уверен. Они бы этого не признали, конечно. Но понимали, что дочь увлечена им, вот почему они настаивали на том, чтобы брак был оформлен как можно скорее.

— Это был… бесчестный… поступок.

— Полагаю, я мог бы и ранее счесть очень странным, что они никогда не позволяли мне остаться наедине с Морин на сколько-нибудь продолжительное время, но, когда все уже случилось, легко быть мудрым.

— Это очень… очень… подло.

— Нечестно и непоправимо, — согласился граф. — Но мы женаты, Теодора, и, как говорят во время венчания, будем вместе, «пока смерть не разлучит нас».

Наступила тишина.

— Вот почему я не могу предложить тебе ничего, кроме моего сердца, которое уже твое, — после паузы сказал граф.

— И мое сердце… принадлежит… тебе.

— Ты это говоришь всерьез? Это действительно так?

— Я люблю… тебя! — ответила Теодора, вложив в слова всю свою убедительность. — Я любила тебя еще до того, как ты… объяснился… и рассказал мне все… А теперь я люблю тебя так, как… не считала возможным любить… И я люблю человека, который… смел и честен… и добр!

Граф сделал жест рукой, словно прося Теодору остановиться.

— Ты говоришь мне это, зная, что Шейла Терви моя любовница?

— Не терплю пошлости, — честно признала Теодора, — но, возможно, она… помогала тебе… забыться…

— Я знал, что ты так подумаешь! — воскликнул граф. — Только у тебя есть инстинкт, который говорит тебе правду. Да, она и ей подобные помогали мне забыться все эти годы.

Он помолчал.

— Такие шейлы терви были у меня в Риме, Венеции и почти в каждой части света, куда я ехал со своей женой, которая безустанно бредила и оплакивала другого мужчину.

Мука в его голосе вырвала у Теодоры возглас:

— Ты не должен так говорить! Не могу это слышать! Я могу понять, как блистательно ты держался, с гордостью, которой восхитился бы мой отец, но ненавидеть, быть… циничным, озлобленным… это наносит урон нашей… любви.

Она еле удерживалась от слез, и последние слова дались ей с трудом, но граф их услышал.

— Наша любовь! Твоя и моя!

— Д… да…

— О, моя драгоценная маленькая Мадонна, если бы я только мог сказать тебе, что для меня означает слышать, как ты произносишь это, и знать, что мир, в котором я живу, не так невыносим, как был последние несколько лет. Едва увидев тебя, я понял, что это знакомство перевернет мою жизнь. Но подумал, что, должно быть, явилась греза — ведь ты сошла с моей картины и пришла ко мне, когда я больше всего нуждался в тебе.

— Ты… в самом деле… так чувствовал?

— И гораздо больше, чем могу описать словами. — Его голос смягчился. — Но что я могу предложить тебе? Ничего. Я необратимо прикован к женщине, которая меня ненавидит и которая, согласно словам врачей, вполне может меня пережить!

Теодора не поняла, а скорее услышала, как кто-то вместо нее говорит, будто слова пришли к ней откуда-то свыше:

— У нас остались… две вещи.

— Какие?

— Вера и… наша любовь.

— Вера? — переспросил граф.

— Вера в то, что однажды… каким-то образом… милостью божией… все наладится, и мы… сможем быть… вместе.

— Ты действительно в это веришь?

— Это не то, во что я… верю, — поправила Теодора, — это то, что я знаю. Чувствую это сердцем и знаю это умом, даже вопреки логическим доводам. Я уверена в этом, потому что… ты — это ты… и я — это я… и потому что, когда ты… прикасаешься ко мне, я чувствую, что мы… единое целое.

Граф задержал дыхание.

— За то, что ты это сказала, и преклоняясь пред совершенством, я хочу встать перед тобой на колени. Обещаю тебе, дорогая, я буду верить, как ты, что однажды мы будем вместе и страдания прекратятся.

Он наклонился к ней и стал целовать ее руки. Затем он поднялся на ноги и помог ей встать. На мгновение влюбленные замерли, глядя друг на друга. Сама собой Теодора оказалась в его объятиях, и он целовал уже ее губы. Это было предрешено — волею судьбы суждено им с момента сотворения мира.

Ощутив губы графа на своих губах, Теодора уверилась, что была права, осознав себя с графом единым целым. Поцелуй был поначалу нежным, в нем было нечто благоговейное, как будто для графа она была святыней и воплощением идеала, не человеком, а божеством.

Потом его поцелуй стал более властным, более требовательным, хоть не терял нежности. Он целовал ее и целовал… до тех пор, пока Теодора не услышала райскую музыку. Красота всего мира сосредоточилась для нее здесь, и частицей ее был граф, его руки и губы. И что бы ни произошло в будущем, она не сомневалась — они не потеряют друг друга, ибо двое по сути нераздельны. Мир вращался вокруг них, и не было времени, а только вечность…

Это было так восхитительно, так чудесно, что все ее тело, казалось, ожило и трепетало в блаженстве. Когда граф наконец от нее оторвался и поднял голову, Теодора могла лишь молча смотреть на него с любовью и чувствовать, что он вознес ее в рай.

— Я… люблю тебя! — наконец прошептала она, и ее голос прервался.

— И я люблю тебя, моя драгоценная! Так полно и абсолютно, что больше я никогда не смогу видеть другое лицо, слышать другой голос, целовать другие губы, чьи-то еще, не твои.

Она поняла, что это клятва и что он посвятил себя ей навсегда.

Долгое время спустя они молча ехали по направлению к замку.

Оба чувствовали себя так, словно побывали на краю света, нашли там рай, но теперь ворота за ними закрылись, и они вынуждены вернуться в реальность. Однако теперь они были другими, любовь их преобразила, и, как поняли оба, в прежнее состояние им уже не вернуться.

Лишь когда замок предстал перед ними и Теодора смогла увидеть графский штандарт, веющий над центральным блоком основного здания, граф сказал:

— Мы ничего не будем пока что делать и не будем ничего никому говорить, чтобы не тревожить твоего отца. Но ты знаешь, моя любовь, что я буду заботиться о тебе. Мы подумаем, как уладить все без огласки так, чтобы твой отец не узнал об этом, и не раня его самолюбия.

У Теодоры мелькнула мысль отказаться от помощи графа. Но потом она все же решила, что любовь их сильнее гордости. Может ли она принять его деньги? Не будь они нераздельны, нет. Но что в сравнении с любовью может иметь значение?

Более того, граф хотел бы, чтобы она жила в том же комфорте, в каком живет он, и она поняла: его заденет ее отказ — поставит их обоих на разные полюса. Девушка этого не хотела. И она верила в чуткость и душевный такт возлюбленного: он не сделает неверного шага, который бы оскорбил или ее, или ее отца.

«Я оставлю ему надежду, — подумала Теодора. — Он понимает, что чувствует папа, и придумает какой-нибудь способ поддерживать его, который папа примет легко, не чувствуя себя оскорбленным».

Она смотрела на графа. Добрый… красивый… второго такого нет!

Словно угадав ее мысли, Кимбалл обернулся к ней и улыбнулся, и она почувствовала, как их с графом сердца бьются рядом, а губы вновь сливаются в трепетном поцелуе.

Казалось, весь мир лучился любовью, которая им открылась, и даже огромный замок словно сиял невиданным прежде светом.

Когда они подъехали к конюшням, граф сказал:

— Никто не узнает, что мы катались. Завтра сделаем то же самое, и так каждый день, до тех пор, пока тебе не настанет пора уезжать.

— Папа сперва должен увидеть твои картины, — быстро ответила Теодора, — иначе все это покажется ему очень странным. Он же приехал работать!

— Я хочу, чтобы и ты их увидела, все, — ответил ей граф, — возможно, именно картины упростят нам дело в будущем: я смогу посылать их твоему отцу, чтобы он работал над ними дома, и это будет предлогом посылать тебе множество других вещей.

Теодоре показалось, что он все ускоряет и собирается отослать ее прочь намного раньше, чем она бы вернулась домой сама.

— Пожалуйста, пожалуйста, — взмолилась влюбленная, — позволь мне остаться здесь еще чуть-чуть… Мне невыносима… мысль о нашей разлуке.

— А каково будет мне? — грустно спросил ее граф. — Когда ты меня покинешь, моя прекрасная, мне останутся только мрак и адские муки!

Он говорил спокойно, но Теодоре показалось — над ними в небесах разразился гром.

Так они въехали на конный двор…

* * *

Наверху, в своей спальне, Теодора спросила себя: неужели все было в действительности, и это не сон, что рассказал ей граф и что было между ними потом? В это трудно было поверить.

И все же она отчетливо сознавала, что лишь в нескольких шагах от нее, под присмотром и под замком, сидит в заточении безумная графиня Хэвершем, оплакивающая мужчину, который ее предал. Трагедия, греческий миф…

Теодора, хотя и сказала графу, что они должны иметь веру и верить, задавала себе вопрос: а как скоро случится, что они будут вместе? Среди греческих мифов много трагических. А все, что происходит, не есть ли драма с плохим концом?

Она скинула юбку для верховой езды, остальную одежду. Эмили не было в комнате, и Теодоре она была не нужна. Ей никто не мешал сейчас думать — а это было для нее в данный момент самое важное. Как так случилось, что на картине — ее точная копия? Может быть, художник был бессознательно вдохновлен любовью, которая тогда еще не расцвела, и все же так вышло, что своим мастерством он перенес ее зачатки на голый холст?

Если это все было правдой, и существует судьба, которая лепит жизни мужчин и женщин, как может она сомневаться, что вопреки всему, что он сказал, однажды она и граф обретут счастье?

Девушка чувствовала, что вся горит чудом его поцелуев и победой своей любви, благодаря которой она была уже не собой, а преобразилась в кого-то совершенно иного.

Все еще чувствуя, что входит в ворота рая, она тем не менее автоматически делала то, что от нее ожидалось.

Она зашла к отцу в комнату для утреннего поцелуя, и в то время как Джим настаивал, что мистер Колвин должен завтракать в постели, отец сообщил ей, что собирается встать и начать осмотр замка.

— Я должен понять, может ли коллекция Хэвершема соперничать с нашей в Маунтсорреле, — сказал он. — Если нет, я без всякого стеснения сообщу графу правду.

— Конечно, папа. Ты всегда говоришь то, что думаешь.

— Честность — лучшая политика, — с достоинством ответил Александр Колвин.

Он определенно пребывал в гораздо более добром здравии, чем был долгое время, и Теодора почувствовала, что ей не нужно так тревожиться о нем, что бы ни произошло с нею в будущем.

Она спустилась в столовую, где все завтракали, и обнаружила, что пришла первая. Однако вскоре к ней присоединились еще трое гостей.

Граф не появлялся, и она, будучи с ним на одной волне, поняла, как будто кто-то сказал ей, что пока он не смог так же быстро перенастроить себя, как она.

Он, и Теодора была в том уверена, сейчас у себя в покоях, любуется Ван Дейком.

— Какие у вас планы на сегодня, мисс Колвин? — спросил сэр Иэн, когда они кончили завтракать.

— Мой отец скоро спустится, — ответила Теодора. — Поскольку он желает видеть картины, я обойду замок вместе с ним.

— Это может стать для всех доброй поживой, — радостно вскинулся лорд Ладлоу. — Ох, как рады будут все помусолить новость, если коллекция Хэвершема совсем не такова, как все о ней думают.

— Но она такова! — бросилась на защиту того, чего она толком не видела, Теодора. — Картины действительно великолепные! Их только нужно вычистить и привести в порядок, тогда вы сможете увидеть их по-настоящему.

— Это займет какое-то время, — заметил сэр Иэн. — Вычистить, привести в порядок…

— Я сказал бы, на это уйдут годы, — проговорил майор Гауэр, — и у меня такое чувство, что мы все к тому времени состаримся и поседеем.

— Мой отец определенно не будет испытывать гостеприимство графа так долго! — рассмеялась Теодора.

— Уж в этом вы можете не сомневаться! — откликнулся лорд Ладлоу. — Леди Шейла уже строит планы, как бы от вас побыстрее избавиться! Она так и сказала…

Теодора и раньше чувствовала, что ему не по нраву ее вторжение в их компанию, и теперь она получила тому подтверждение. Лорд Ладлоу ей тоже не слишком-то нравился, однако определенных причин для этого у нее не было.

— Не очень-то любезно она выражается, — заметил майор Гауэр.

— Но это факт, — настойчиво повторил лорд Ладлоу, бросая выразительные взгляды на Теодору. — И я уверен, мисс Колвин прекрасно знает, что ее светлость не слишком хорошо переносит других женщин.

Беседа стала для Теодоры невыносимой, и ей не захотелось принимать в ней дальнейшее участие. Она встала из-за стола.

— Пойду посмотрю, готов ли отец спуститься, — спокойно проговорила она и пошла к двери.

Ее поспешного ухода никто не ожидал, и она покинула комнату прежде, чем кто-либо из мужчин мог встать со своего стула, чтобы выказать ей предусмотренное этикетом уважение.

Уже почти закрыв за собою дверь, она услышала слова сэра Иэна:

— Ради бога, Родни, не ухудшай того, что и так плохо. Ты знаешь, какова Шейла! Она готова убить любую женщину, на которую, как ей показалось, Кимбалл отвлекся.

— В этом есть правда, — согласился майор Гауэр. — Она нашла богатенького балбеса и будет царапаться, как тигрица, если он попытается выскользнуть из ее когтей. Упускать такую жирненькую добычу она не намерена.

Теодора поймала себя на том, что подслушивает чужой разговор. Она не собиралась этого делать, но слова, сказанные сэром Иэном в ее защиту, обратили ее в камень. Но через секунду с чувством, что эти слова унижают ее и оскорбляют ее любовь к графу и его любовь к ней, она опрометью кинулась через холл и дальше наверх по ступенькам.

Только возле спальни отца, прежде чем открыть дверь, она в отчаянии спросила себя, как могла она слушать графа, когда он говорил ей о леди Шейле и всех подобных, — как они помогали ему забыться…

И как у нее хватило мужества, чтобы не закрыть ладонями уши?

Глава 6

Не имея душевных сил войти прямо сейчас к отцу и разговаривать с ним, Теодора удалилась к себе. Ей хотелось побыть одной. Услышанное за столом ее отрезвило: граф был прав — она не сможет оставаться в замке под одной крышей с Шейлой Терви! Но уехать отсюда, в то время как она и граф мечтают быть вместе и оба знают об этом, — было свыше ее сил. Теодора не могла и помыслить о расставании! Что делать? Что же теперь делать, спрашивала она себя и не находила ответа.

А ответа и не было, и она бродила одна в тумане — густом, непроницаемом, из которого не видно выхода. Теодора подошла к окну — но впервые не увидела ни красоты сада, ни его цветов, не услышала пения птиц. А слышала только боль в голосе графа, когда он утром поведал ей о своих несчастьях, и видела отчаяние в его глазах.

Девушка снова взмолилась о помощи!

Она чувствовала, что ее мать, которая была так счастлива, поймет, как никто другой, чувства дочери к человеку, которого та узнала совсем недавно, но который, казалось, был с нею рядом с начала времен.

Внезапно дверь позади нее распахнулась. Теодора вздрогнула и обернулась. Леди Шейла! Из плоти и крови. Она возникла на пороге комнаты почти беззвучно, но очень эффектно — в изысканном шелковом пеньюаре поверх кружевной ночной сорочки. Рыжие волосы падали ей на плечи, глаза метали зеленоватые молнии.

Теодора впервые увидела ее лицо без румян и пудры и глаза, не подведенные черным. На разглядывание всех подробностей во внешности той, что чувствовала в ней соперницу, времени не было: леди Шейла, с лицом, искаженным яростью, стала на нее надвигаться, крича. Точнее, голос ее напоминал рычание животного, когда оно ранено.

— Я слышала, вы катались верхом с его светлостью, — яростно набросилась леди Шейла на Теодору. — Как вы смели? Как это вам взбрело в голову улизнуть с ним за моей спиной? Позвольте сообщить вам — вам! оборванке и глупой выскочке! — граф принадлежит мне, мне одной, и как только он освободится от своей сумасшедшей жены, он на мне женится!

Теодора стояла, смотрела и слушала, как беснуется эта женщина. Майор Гауэр был виртуозен в сравнении — леди Шейла действительно напоминала собой тигрицу — даже цветом волос. Но Теодора призвала к себе все свое самообладание и стояла спокойно, не дрогнув ни одним мускулом, хотя внутри нее все закипало гневом и у нее руки чесались дать отпор этой разбойнице, но презрение, которое она испытывала в этот момент к леди Шейле, не позволило Теодоре выйти за рамки приличия.

— Вы и ваш папаша не имеете права так злоупотреблять добротой его светлости! — продолжала леди Шейла брать аккорды октавой выше. — Вы навязали себя ему! А он слишком уж джентльмен, чтобы указать вам на ваше место, которое, насколько я знаю, в комнате для прислуги!

На этом пассаже она выдохлась и должна была сделать глубокий вдох, дабы продолжить свою ораторию.

— И будьте уверены! — выкрикнула она мгновением позже. — Если вы не оставите графа в покое, вы пожалеете о том дне, когда вы сюда пожаловали вместе с папашей!

Леди Шейла подняла руку, и на какой-то миг Теодора всерьез поверила, что та может ее ударить наотмашь.

Но защитница своих прав на добычу, издав яростный вопль, от которого, казалось, воздух в комнате задрожал, повернулась, раскинув вокруг себя веером складки дорогостоящих одеяний, и исчезла за дверью — как вылетела — с той же стремительностью злобной фурии, с какой она проникла сюда. О мизансцене напоминал лишь сладко-пряный запах восточных благовоний, задержавшийся в помещении.

Теодора осталась стоять в той же позе, в какой она слушала и наблюдала феерическое представление. Но постепенно пришла в себя, хотя гнев леди Шейлы был таким бешеным и неукротимым, что Теодоре казалось — она окончательно смята тигрицей, приплюснута к стенке и от удара ей не оправиться.

Однако ее привело в чувство то, что она вдруг представила, как граф Хэвершем обнимает эту тигрицу. Ревность, клокочущая в груди Шейлы Терви, выплеснулась с таким напором, что ударила Теодоре в самое сердце, как отравленная стрела. Леди Шейла все же очень красива, не могла не признать Теодора, — даже без капли краски и других ухищрений. Так что вызвать к себе мужское желание ей вовсе не трудно. А граф говорил, что и к своей жене он испытывал влечение за ее красоту. И Теодоре снова вспомнилась картина Пуссена, где Аполлон обнимает Дафну. По ее телу прокатилась горячая волна, как утром в лесу, когда ее обнимал граф Хэвершем, и она едва не потеряла сознание…

— Нет, оставаться здесь я не могу! — вслух сказала себе Теодора.

Но какими словами убедить отца, что им следует немедленно отправиться в обратный путь? И что она скажет Джиму, который приложил столько усилий, чтобы они попали сюда, в этот замок, суливший им благоденствие и спасение? Пока она чувствовала себя на краю гибели…

Теодора опять подошла к окну, надеясь, что верные мысли придут сами собой. Но нет… Одни размышления, муки, сомнения — и еще жгучая, впившаяся ей в сердце ревность! Она почувствовала, что одиночество ей более невыносимо, и побежала искать отца — так детеныш в природном мире бежит к родителям, ища укромного места и ласки.

Как она того и ожидала, отца она нашла в картинной галерее.

С ним был хранитель замка. Отец разглядывал одну за другой картины, восхищаясь при этом каждой, и вслух анализировал их состояние — с указанием, что надлежало бы сделать с одним полотном, с другим…

Хранитель делал заметки и, когда Теодора присоединилась к ним, вежливо ей сказал:

— Доброе утро, мисс Колвин! Извольте видеть, ваш отец выговаривает мне, как нерадивы мы были, пренебрегая нашим, несомненно, величайшим сокровищем.

— Это позор! Настоящий позор! — возмущался тем временем Александр Колвин. — Теодора, взгляни! Пьеро делла Франческа! Раннее итальянское Возрождение! Одна из лучших картин, написанных этим гением! Она обратится в прах, если ее сейчас же, немедленно, не обработать!

Теодора понимала отца: мог ли он спокойно видеть то, чему стал свидетелем? Ведь сохранилось не более дюжины работ Франческа — с их нарядной цветовой гаммой, четкостью перспективы, уравновешенностью композиции.

Она подошла ближе к картине. Это было изображение царицы Савской, приехавшей на Святую землю. Помимо воли ей вспомнились слова лорда Ладлоу — его сравнение леди Шейлы с царицей Савской. А следом пришло горькое осознание: теперь до конца жизни все, что она видит, будет каким-то образом напоминать ей о графе и о чем-нибудь, связанном с ним.

Александр Колвин, как будто сказав все, что следовало, о Франческа, двинулся дальше, и, пока хранитель делал свои пометки, Теодора размышляла, как показать отцу работу Ван Дейка, на взгляд идентичную той, что висит у них в доме.

Прежде чем уехать из замка, она непременно должна раскрыть эту загадку, в противном случае она никогда не взглянет больше на их картину в Маунтсорреле, не спросив себя, подлинная она или копия. И граф ждет от ее отца, какой вердикт тот вынесет его картине, каким бы этот вердикт ни оказался.

Подумав так, она увидела графа в конце галереи. По его глазам, когда он к ним подошел, она поняла, что он не смог удержать себя вдали от нее и пошел к ней туда, где, как он не сомневался, найдет ее.

Подойдя и проговорив приветственные слова, он стал внимательно слушать обстоятельное рассуждение о своих картинах и о том, что надлежит с ними сделать как можно скорее, чтобы спасти их для Времени.

— Не могу понять, почему мой отец так долго не занимался коллекцией, ее сохранностью… — выслушав неутешительные выводы, сокрушенно ответил Александру Колвину граф Хэвершем в момент передышки эксперта. — Могу лишь предположить, что, поскольку он вырос в этом имении и провел возле этих картин три с половиной десятилетия, прежде чем получил на них право собственности, он просто не замечал, что холсты требуют тщательного ухода, ведь для него они оставались все теми же, какие он видел вчера, позавчера и так много дней подряд, пока и сам он старел…

— Вы, наверное, правы, — великодушно уступил ему Александр Колвин. — Но картины как дети, их нужно холить, лелеять. Мне кажется, вашим картинам как раз этого и не хватало.

— Обещаю, они всенепременнейше это получат в будущем, — серьезно ответил граф, со значением глядя на Теодору, — и при этом он будет думать о ней, так поняла она его взгляд, не сомневаясь, что поняла верно…

И предложила:

— Думаю, милорд, вы должны показать папе ваших Ван Дейков, особенно того, который висит в ваших покоях.

Теодора думала, граф выразит улыбкой согласие, но увидела проступившую в его глазах боль: ах… ну конечно… вслед за тем как вопрос о подлинности прояснится, она и отец, по замыслу графа, должны будут уехать, и он не рад этому! Что ж…

— Разумеется, я хочу видеть ваших Ван Дейков! Всех! — с интересом отреагировал Александр Колвин. — Но разве в одном из них есть что-то особенное, что требует моего дополнительного внимания?

Теодора осторожно взяла его под руку.

— Да, папа, есть, — сказала она. — Его светлость хочет, чтобы ты принял решение, и оно будет для всех нас непростым.

— Почему? Что такое? — недоуменно спросил ее отец. — Впрочем, я не буду задавать никаких лишних вопросов. Просто покажите мне картину, и я пойму.

Картинная галерея была на первом этаже, то есть не так далеко от апартаментов графа в южном крыле. Они шли туда молча, и Теодора заметила, что хранитель замка тактично держится чуть сзади. Граф отворил двери с росписью, и они прошествовали через холл, из которого был убран злополучный для Теодоры Пуссен.

Когда они вошли в личные покои графа, Александр Колвин первым делом увидел картины Стаббса. Потом ему уже не нужно было указывать на Ван Дейка, он сразу перешел к нему.

Граф и Теодора затаили дыхание.

— Поразительно! Мастер во всем его великолепии! — пробормотал Александр Колвин, потирая себе кончик носа, что, как было хорошо известно Теодоре, свидетельствовало о его крайнем волнении и обостренном внимании. — Сомневаюсь, что существует еще хотя бы один столь технически блестящий художник, который так передавал бы духовный образ модели… Поразительно. Сколько бы я на нее ни смотрел, она не перестает быть для меня откровением…

Он замолчал. Теодора ждала продолжения, но его не последовало. Отец молча смотрел на картину. Она деликатно потеребила его за рукав:

— Ты должен… догадываться, папа… каких слов мы… ждем?

— А каких? — с отсутствующим видом спросил отец. — Каких таких слов?

Он рассматривал крошечный уголок картины там, где, как он заметил, краска готова была дать мелкие паутинные трещинки.

— Когда я впервые увидела эту картину, я с трудом поверила, что это… копия… нашей, — пояснила отцу Теодора. — Не могу поверить, что наша не подлинная, но если наша подлинная, то это… подделка.

Как бы ей ни хотелось пощадить графа, она сказала то, в чем была уверена.

— Подделка? Кто говорит о подделке? — резко поднял голову Александр Колвин.

— Но… папа! — Теодора смотрела на него напряженно, не отрывая глаз.

И тут Александр Колвин вместо взвешенного и аргументированного ответа разразился веселым смехом.

— Ах, вот ты о чем! Святые небеса! С моей стороны было явным упущением, что я так мало рассказывал тебе об одном из моих любимых художников.

Он обернулся к графу и попенял ему:

— И вы, милорд, увы, на удивление несведущи для владельца такой изумительной коллекции!

— В чем именно я несведущ? — осторожно и уважительно спросил граф.

— Что вы оба должны непременно знать, — менторским тоном заговорил Александр Колвин, — так это то, что Ван Дейк часто рисовал две картины на тему, которая его особенно привлекала.

— Две… версии, папа!? Да что ты говоришь? — воскликнула Теодора. — В это трудно поверить!

Этого она определенно не ожидала!

— Допускаю, что он редко создавал их настолько уж неотличимыми одна от другой, как на этот сюжет, — и он повел рукой над каминной полкой, — но он написал «Коронование терновым венцом» дважды — одна картина находится в Берлине, другая в Мадриде — и две картины «Святой Себастьян», кроме того, два портрета Марчезе Спинолы.

И он опять рассмеялся, взглянув на лица Теодоры и графа.

— Кажется совершенно невероятным то, что ни один из вас этого не знал, а я могу привести вам еще с полдюжины подобных примеров.

Он улыбнулся и добавил, обращаясь к графу:

— А вы, милорд, могли бы позаботиться о том, чтобы увидеть их во время своих путешествий.

— Я в замешательстве, — смущенно проговорил граф. — Но я в восторге! Какое же облегчение! Ваша дочь меня уверяла, что этот мой Ван Дейк копия, а ваш в Маунтсорреле — подлинник. Но чтобы все было так просто… этого я не подозревал!

— Однажды мы положим их одну подле другой, — успокоил его Александр Колвин, — и я покажу вам, что, хотя между ними и есть небольшие различия, можно заметить ряд приемов в его технике, которые никакой умелец не смог бы скопировать.

Теодора вздохнула с облегчением.

Теперь, когда их страхи оказались необоснованными, это непонятным образом укрепило ее веру в будущее и чувство, что, каким бы невероятным это ни казалось сейчас, однажды она и граф будут вместе. Их глаза встретились, и ей показалось, будто она снова в его объятиях и их губы сливаются. «Я люблю тебя!» — хотела она сказать, но знала, что слова им не нужны.

Близилось время ланча, и, покинув личные покои графа, гости направились по парадной лестнице, причем Александр Колвин постоянно останавливался, чтобы осмотреть картины и сделать комментарий об их состоянии или о том, насколько удачно и выигрышно они повешены.

На лестнице висела еще одна работа Ван Дейка, не из лучших, написанных его кистью. Александр Колвин предположил, что она могла быть написана во время болезни художника, когда тот был разочарован приемом, оказанным ему в Антверпене, где он надеялся занять место, оставленное Рубенсом.

Остальные гости уже собрались в гостиной. Присоединившись к ним, Теодора остро почувствовала яд во взгляде, который бросила на нее леди Шейла.

— Я вижу, вы побывали на обзорной экскурсии, — заметил лорд Ладлоу, надеясь первым снять пенку с назревающего, как очень надеялся этот опытный интриган, скандала. — Что ж, Колвин, каков ваш вердикт?

— Вы еще спрашиваете! — было ему ответом — как щелчок по носу. — Его светлость один из счастливейших людей в стране! Он обладает бесценным сокровищем, которое выше всяких похвал!

— Речь, я полагаю, идет обо мне! — с готовностью воскликнула леди Шейла, охорашиваясь. — Сокровище, принадлежащее графу, — конечно же, я?

Она взяла графа под руку и, подняв глаза к нему, попросила:

— Скажи мне, что это правда, Кимбалл, дорогой, что я бесценное сокровище выше всяких похвал.

— Думаю, я должен вначале предложить нашему выдающемуся критику что-нибудь выпить после той тяжелой работы, какую он совершил утром, — сдержанно ответил граф.

Высвободившись из цепких объятий подруги, он отошел от нее, и Теодора с испугом заметила ярость в ее глазах.

Обед спасло от неловкости то, что Александру Колвину нужно было так много сказать о картинах, и все слушали только его. Человек необычайно широких познаний, он рассказывал увлекательные и часто весьма забавные истории о художниках, которые жили странной и непонятной простым обывателям жизнью богемы.

Всем были интересны его рассказы, за исключением леди Шейлы, у которой вызвал скуку и нетерпение факт, что папаша «оборванки и выскочки» завладел всеобщим вниманием, которое должно было принадлежать ей одной.

И сэр Иэн, и лорд Ладлоу то и дело задавали вопросы Александру Колвину, и ланч уже почти был окончен, когда граф заметил:

— За ужином у нас будет гость.

— Кто? — недовольно осведомилась леди Шейла.

— Кажется, он твой родственник, Бэзил, — ответил граф, повернув голову к майору Гауэру. — Его зовут генерал Арчибальд Гауэр, и он совсем недавно был назначен главным констеблем этого графства.

— Он был двоюродным братом моего отца, — ответил майор Гауэр, — и у него сложилась выдающаяся военная карьера. Я буду очень рад снова его увидеть. Его жена вместе с ним?

Он, очевидно, задал вопрос, не подумав, и за столом сразу же воцарилось неловкое молчание, какое случается, когда кто-то совершает оплошность.

— Нет, он приедет один, — спокойно ответил граф, и все снова заговорили.

Раньше Теодора об этом не думала, но теперь обнаружила для себя: замок мало кто посещает. До сих пор это не казалось ей странным, поскольку они с отцом и Джимом вели в своем поместье в последнее время жизнь очень замкнутую.

Но теперь она вспомнила из старых рассказов матери, да и из их собственной жизни, какую они прежде вели, что аристократ в положении графа должен постоянно принимать личных гостей и местных чиновников, требующих его совета или помощи в делах графства. Вполне понятно, что болезнь жены определенно должна была бы уменьшить гостеприимство, ожидаемое от владельца замка Хэвершем. Но из-за присутствия леди Шейлы в замке ни одна леди графства не ступила бы шагу в его направлении.

Графу не следует афишировать эту… привязанность, подумала Теодора. Этим он наносит себе ущерб. Но… будучи так долго изгнанником, ответила она сама же себе, граф противился и общественным правилам, и закону, приковавшему его к женщине, от которой его могла освободить только смерть. И леди Шейла была для него неким вызовом — как в шахматах: лучшая защита — нападение.

Однажды Теодора услышала: ее мать сетовала — как же ей жаль тех связанных по рукам и ногам мужчин и женщин, чьи супруги заболели душевно, но по закону от них нельзя было освободиться, пока они живы.

Мама говорила о молодой женщине, чей муж получил травму, упав с лошади, и стал невменяем. Он жил много лет, не узнавая супруги, но она тем не менее должна была оставаться его женой.

— Жизнь обошлась с нею жестоко, — сокрушалась мать, искренне сочувствуя бедняжке. — Наверняка ведь можно что-то сделать для таких несчастных, а?

— Женщина может развестись с мужем только из-за измены или его жестокого обращения, — ответил Александр Колвин жене. — Таков закон, и ты должна помнить, моя дорогая, во время венчания ты клянешься быть с мужем «в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии», и лишь смерть может вас разлучить.

— Я знаю, — согласилась миссис Колвин, — но, дорогой, закон существует, чтобы помогать нам жить полной и правильной жизнью, а не чтобы наказывать нас за чужие ошибки.

— У тебя доброе сердце, — ответил ее супруг, — и за это я тебя так люблю. Но, дорогая, нет смысла зря огорчаться. Ты ничего не можешь сделать для своей подруги, и мы можем лишь надеяться, что смерть ее мужа принесет ей милосердное освобождение.

— Это вряд ли произойдет в ближайшее время, — проговорила миссис Колвин прерывающимся голосом.

«Это жестоко, ужасно жестоко!» — хотелось теперь прокричать Теодоре при мысли о графе — молодом человеке, до конца жизни связанном с женщиной, которая обречена сидеть взаперти как в тюрьме.

Чтобы отвязаться от этой мысли, Теодора обернулась к лорду Ладлоу, который сидел слева от нее, чтобы сделать какое-нибудь банальное замечание. Повернувшись, она поняла, что тот смотрит на леди Шейлу — причем с выражением, которого еще неделю назад Теодора не смогла бы понять.

Теперь, когда любовь к графу пробудила в ней многие незнакомые прежде чувства, она знала, что это желание.

Это не была та любовь, которая пришла к невинной Теодоре. Это было страстное влечение, которого он не мог скрыть. И Теодора вдруг поняла, отчего лорд Ладлоу так саркастичен и рад при случае отпустить колкое замечание, от которого его губы кривились в язвительной усмешке. Он завидует графу! Не только его богатству, но тому, что леди Шейла у его ног, не замечая вокруг никого, включая лорда Ладлоу… Это осложняло и без того запутанное положение дел в замке. И Теодора была рада, когда ланч окончился.

— Погода сегодня хорошая, и я хочу поехать кататься, — повелительно провозгласила леди Шейла, адресуя сообщение графу.

Теодора постаралась подавить в себе разочарование, когда граф согласился покатать леди Шейлу в своей двуколке. Теперь ей, Теодоре, придется остаться в замке… Картина, как они сидят рядышком и граф отпускает ей комплименты, а она прижимается к нему бедром, коленкой, локтем, совершенствуя этот беспроигрышный способ соблазнения… эта картина явственно предстала перед ее мысленным взором. Это была злая ревность, но Теодора отчаянно цеплялась за то, чтобы назвать это страданием. Ревность была унизительна, страдание же — чувство возвышенное.

Отец, однако, был настроен решительно — ему не терпелось увидеть все картины, и Теодора отправилась вместе с ним обходить замок. Отец не переставал делиться с ней впечатлениями, но она изо всех сил пыталась не терять нить его рассуждений, хотя это ей удавалось с трудом. Наконец он устал, и она убедила его отправиться в спальню и отдохнуть.

— Количество предстоящей работы в этом замке меня ужасает! — заключил он перед расставанием.

— Знаю, папа, — согласилась с ним Теодора, — и ты не можешь сделать все это сам. Ты можешь только дать графу совет и помочь ему найти кого-то, кто будет здесь жить и реставрировать картины, одну за другой.

Повисла короткая пауза, прежде чем Александр Колвин произнес:

— Я займусь ими сам. Не могу даже подумать о ком-то, кому я мог бы доверить Ван Дейка и уж тем более — Пуссена.

Теодора не стала с ним спорить.

Зная, что будет там одна, она отправилась во французский садик, чтобы полюбоваться на золотых рыбок. Девушка представила себе графа-мальчика, который запустил их в каменную чашу и потом приходил смотреть на них день за днем, чтобы убедиться, что все они живы. И тут ее пронзила мысль: у графа должен быть собственный сын, который унаследует замок и продолжит род Хэвершемов!

Подобно матери, она чуть не расплакалась при мысли о молодом человеке, прикованном к сумасшедшей жене.

У нее не было возможности увидеться с графом наедине до самого ужина. Хотя Теодора знала, что должна рассказать ему про леди Шейлу, которой откуда-то стало известно об их верховой прогулке, она подумала, что это легче будет сделать вечером. Поэтому она сидела в студии, работая над Пуссеном, в мыслях о графе. Смогут ли они с графом покататься завтра верхом? Допустит ли это леди Шейла? Как же, как же увидеться с графом? И Теодора решила, что, если не получится ничего сказать ему вечером, она напишет письмо и попросит Эмили передать его слуге графа. Это было на грани приличия, но она может сказать, будто это список картин, нуждающихся в реставрации, от ее отца или что-то подобное, что усыпит бдительность слуг, хотя она и готова была признать: некоторые ее объяснения уже могли бы казаться притянутыми за уши.

Горничная леди Шейлы уж точно поймет, что ее хозяйка расстроена, а слуга графа почувствует то же самое относительно своего господина.

Вовлечено слишком много людей, и произошло слишком много событий для такого короткого отрезка времени… Их домашняя жизнь была тихой и незаметной, и если говорить о борьбе — то была борьба за само существование.

После всего, что она испытала и пережила здесь, в замке, родной дом никогда уже не будет для нее прежним. Может быть, она нашла любовь, зато она потеряла то чувство защищенности, которое дает родной дом любому ребенку до тех пор, пока тот не вырастает и не обнаруживает, что мир совсем не таков, а иногда довольно страшен в его коварстве и несправедливости.

— У вас очень серьезный вид, мисс, — заметила Эмили, когда она одевалась.

— Я жалела, что у меня нет нового платья, — не задумываясь, ответила Теодора.

— Вот и я вам об этом говорила вчера, — улыбнулась Эмили. — Я тут подумала, мисс… а что, если мисс Брайнинг, наша швея, вам что-то сошьет?

— Это очень любезно с твоей стороны, я имею в виду твое предложение… — Теодора вздохнула. — Но я не могу купить ткань и…

Она уже собиралась было сказать, что у нее нет на ткань денег, однако подумала, что все слишком сложно, чтобы объяснить это простодушной служанке. Она никогда не потратит на себя ни пенни из денег, которые заняла у мистера Левенштайна!

— Почтальон заходит по вторникам, — продолжала Эмили. — Иногда он приносит интересные вещицы, и вовсе не дорогие.

У Теодоры мелькнула мысль, не попросить ли графа купить ей что-то, что будет стоить всего несколько шиллингов. Но она сразу же устыдилась: опуститься до уровня Шейлы Терви? Ну нет… Она не примет от графа деньги даже на новую ленточку.

И без того прискорбно, если он станет обеспечивать ее отца едой в их имении, как намекал, но одежда — это совсем другое. Да она скорее станет разгуливать голышом, чем станет женщиной того сорта, что попадались графу, как он говорил, в каждой части света…

Чувства Теодоры бурлили, и Эмили уловила что-то такое. И сказала испуганным голосом:

— Простите, мисс, если я рассердила вас. Я просто пыталась помочь.

— Да, знаю, Эмили! — сердечно ответила ей Теодора, взяв себя в руки. — И я очень тебе благодарна, поверь!

Теодора спустилась к ужину, надеясь хотя бы увидеть графа. Если даже им не удастся поговорить, они будут ощущать присутствие друг друга, и она будет счастлива тем, что видит его и слышит его голос.

Он был в гостиной, когда Теодора с отцом вошли туда. Но не один. Рядом с ним стоял главный констебль, высокий, с военной выправкой. Как только они были представлены друг другу, сэр Арчибальд воскликнул, обращаясь к Александру Колвину:

— Теперь я вспомнил! Мы однажды встречались в Лондоне, много лет назад! Кажется, на открытии Королевской академии.

— Именно так! — ответил Александр Колвин. — Вы спрашивали мое мнение об одной из картин.

— И вы отозвались о ней очень сурово!

Двое мужчин смеялись, шутили. Граф мягким движением вложил в руку Теодоры бокал шампанского. Их пальцы соприкоснулись, и по ее телу прошла уже знакомая ей волна блаженного трепета.

Леди Шейла явилась, когда все уже собрались, и снова она вышла как на просцениум, в новом фантастическом, театральном платье. Это платье было белым, покрытым блестками, а кружевной воротник был усыпан алмазной пылью. В ее рыжих волосах белели цветы, поддерживаемые крупной алмазной заколкой, алмазное ожерелье охватывало скульптурную шею.

Красотка была очаровательна с главным констеблем, собственнически вела себя с графом и игнорировала Теодору, словно та была незаметной для глаза пылинкой.

Как бы то ни было, последнее Теодору устраивало, и, хотя беседа за столом была интересной и порой остроумной, она почти не принимала в ней участия.

Только когда она и леди Шейла покинули столовую и перешли в гостиную, Теодора почувствовала себя неуютно. Ее смущала перспектива гробового молчания, пока к ним не присоединятся джентльмены, оставшиеся в столовой завершить начатые разговоры.

Но, к ее удивлению, леди Шейла, проведя несколько минут перед зеркалом, обратилась к ней:

— Не могла бы я попросить вас об одном одолжении, мисс Колвин?

— Д-да… пожалуйста, — несколько смешавшись, ответила Теодора.

— Я не могу найти мой носовой платок в сумочке. Не будете ли вы столь любезны, чтобы сходить в мою спальню и принести мне другой?

Теодора не могла сдержать удивления, и леди Шейла ей объяснила:

— В это время дня все слуги внизу ужинают, и я не хотела бы беспокоить мою горничную.

— Да, конечно, я понимаю.

— Вы легко найдете мою комнату. Она рядом с комнатой его светлости, а я знаю, что вы и ваш отец были там нынешним утром.

Этот факт, видимо, разозлил леди Шейлу! Но, поскольку та была вежлива, Теодора была совсем не против выполнить ее просьбу. К тому же им не придется сидеть вместе в гостиной.

— Где я найду ваши платки? — только уточнила она.

— В шелковом мешочке в левом ящике туалетного столика. Принесите мне тот, который с кружевом.

— Да, хорошо.

Теодора вышла из гостиной, поднялась по ступенькам и пошла по широкому коридору, где раньше бывала дважды до того, как побывала в покоях графа.

Это был долгий путь, и поскольку она была уверена, что, раз главный констебль здесь, джентльмены не будут торопиться покинуть столовую, она пару раз останавливалась, чтобы посмотреть на картины.

И вот перед ней знакомые ей рисунчатые двери. С замиранием сердца она обнаружила, что дверь, соседствующая с покоями графа, вела в спальню леди Шейлы. Дверь была не закрыта, и Теодора увидела, что комната не пуста, там горничная. Горничная раздвигала шторы, чтобы закрыть окно, и, когда вошла Теодора, обернулась с легким удивленным возгласом.

— Прошу прощения, если напугала вас, — улыбнулась ей Теодора, — но ее светлость думала, что вы внизу ужинаете, а она не может найти свой носовой платок.

Горничная, женщина средних лет, довольно резко ответила:

— Я уже дала платок ее светлости!

— Наверное, она его куда-нибудь не туда положила, — растерялась Теодора.

— Меня это не удивляет! — раздраженно бросила горничная.

Подойдя к туалетному столику, она открыла выдвижной ящик, и Теодора увидела внутри шелковый мешочек, такой, как описывала ей леди Шейла.

Горничная вытащила носовой платок, квадратик из тонкого льна с кружевным обрезом.

— Вот, возьмите, мисс.

— Я рада, что вы были здесь и помогли мне, — сказала Теодора. — Думаю, я сама бы выбрала не тот!

— Я зашла закрыть окно, — ответила горничная. — Льет как из ведра!

— О, правда? — воскликнула Теодора. — А я и не заметила!

— Я так и думала, что солнечные дни долго не простоят, — ворчала горничная, — и предупредила служанок. О! Эта погода… То солнце, то дождь… А они никогда не слушают и задергивают занавески, не закрыв окон! Мыслимое ли дело? Сырость разводят в доме…

Теодора подумала, что горничная просто рада поводу поворчать на кого-то, и двинулась к двери. Но в дверях появился лакей с перекинутым через руку легким пальто, в котором Теодора сразу же опознала пальто графа. Лакей поторопил горничную:

— Ну все, я закончил! И ты, я смотрю, тоже. Поторопимся, а то ужин остынет.

Увидев Теодору, он поспешно добавил:

— Простите, мисс! Я вас не заметил!

— Я пришла за носовым платком для леди Шейлы, — объяснила Теодора, чувствуя, что должна оправдать свое присутствие в комнате. — Она думала, что вы все сейчас ужинаете.

— Так и есть, мисс.

— Они должны закрывать окна, когда задергивают шторы! — не могла успокоиться горничная. — Никому нельзя доверять, никому!

— Святая правда! — согласился лакей. — Особенно нашей английской погоде!

— Что ж, спокойной ночи, — приветливо попрощалась с ними Теодора. — Я надеюсь, гроза нас минует.

Впрочем, даже если гроза и случится, вряд ли она нанесет большой урон замку. Но дома, в Маунтсорреле, дождь мог протечь под черепицу и обрушить еще один потолок…

Идя по коридору, Теодора все еще слышала ворчание горничной: ах, как она не любит гром с молнией и как опасны они для тех, кто попал под дождь.

И снова она отвлеклась на разглядывание картин, мимо которых шла.

Когда она вернулась в гостиную, там все было по-прежнему, джентльмены все еще были в столовой. Леди Шейла сидела на своем любимом диване, картинно расправив вокруг себя складки пышной юбки.

— А вы задержались! — заметила она Теодоре, беря из ее руки носовой платок.

— О, замок такой огромный…

— И верно. Слишком огромный, чтобы мужчина жил в нем один!

Она что, ее провоцирует? Теодора ответила леди Шейле молчанием. Но тут раздались голоса, и в комнату вошли джентльмены. Они над чем-то смеялись, лорд Ладлоу и сэр Иэн курили сигары.

Но Теодора следила только за графом — даже если бы рядом находилась сотня мужчин, он среди них все же доминировал бы — внешностью, некой аурой, заставлявшей всех остальных принимать его главенствующее положение, не столько по статусу, сколько благодаря его личности.

Она искала глазами его, он — ее. На мгновение их взгляды встретились, и все померкло для них вокруг.

Лорд Ладлоу взглянул на леди Шейлу, и граф предложил главному констеблю занять место возле Теодоры.

— Вы должны поговорить с мисс Колвин, сэр Арчибальд, — сказал он при этом. — Я уверен, она захочет узнать что-то о своем отце, каким он был прежде, многие годы тому назад.

— Мне нет нужды говорить, что вы очень похожи на вашу матушку, мисс Колвин, — проговорил главный констебль, улыбнувшись Теодоре. — Я помню, как познакомился с ней в академии, тогда же, когда познакомился с вашим отцом, и подумал, что она гораздо красивее, чем героиня любой картины.

— Мне это очень приятно слышать, — слегка зардевшись, ответила Теодора.

— А вы действительно очень похожи на свою мать! И, должен признаться вам…

Внезапно дверь гостиной распахнулась, все обернулись на шум, и какая-то женщина — судя по ее одежде, сиделка графини — бросилась к графу, крича:

— Милорд! О, милорд! Скорее! Пойдемте!

— Что такое? Что случилось? — недоумевал граф, вставая из-за стола.

— Ее светлость — о, милорд — не знаю, как вам сказать!

— Да что случилось?..

— Ее светлость — убили! Закололи! Она — мертва!

Глава 7

В первые секунды воцарилось молчание. Первым опомнился главный констебль — он встал и подошел к графу. Сиделка шумно всхлипывала и вытирала руками слезы, бежавшие по ее лицу, на котором смешались растерянность и испуг.

— Пойдемте, мисс Джонс, и по пути вы все нам расскажете, — мягко обратился к ней граф, разворачивая сиделку спиной к собравшимся.

Никто не проронил ни звука, пока они шли к выходу, но на пороге главный констебль обернулся к тем, кто оставался в гостиной:

— Господа, я буду весьма признателен, если все останутся здесь и не покинут своих мест до моего возвращения.

Все трое вышли, дверь за ними закрылась.

Сэр Иэн заговорил первым.

— Впечатляющий поворот событий! Подумать только! Интересно, у кого поднялась рука на эту несчастную? Это должен был быть человек в высшей степени подлый, без сердца…

Никто ему не возразил, все застыли там, где сидели, никто не сменил даже позы.

После сэра Иэна высказался майор Гауэр:

— Относительно убийства еще нет доказательств, и рано клеймить позором убийцу… Надо во всем разобраться. И сиделка какая-то истеричная…

— Да-да, пожалуй! — живо согласился с ним лорд Ладлоу.

Сказав так, он пересел вплотную к леди Шейле и начал ей что-то нашептывать, приблизив лицо почти к самому ее уху, явно стараясь, чтобы никто не слышал, что он говорит.

Александр Колвин встал:

— А я все же намерен не терять времени даром — посмотрю-ка я на картины, похожу, подумаю… Теодора, а ты не пройдешься со мной? Давай вместе решим, что делать кое с какими вещицами — в особенности с этим вот Фрагонаром… На мой взгляд, он отменно хорош! В высшей степени, исключительно! Но я бы непременно занялся осветлением красок…

Отец ее, несомненно, остался отстраненным от происходящего, погруженным в свой мир, и ей было легко ответить согласием на его предложение, чтобы он не заметил, что ее сердце бешено колотится, а сама она действует машинально, когда подошла к нему и встала рядом.

Думала она, конечно, только о графе, и напряженное ожидание подробностей о случившемся было невыносимо. Первой мыслью ее была — и не могло быть иначе, кто бы что ей ни говорил сейчас или впоследствии, — мысль, что теперь он свободен, теперь им ничто не мешает соединиться не только в мечтах, но наяву. Однако — и это была ее вторая мысль — графу не нужен скандал. Мало того, что в свете было известно о сумасшествии жены графа Хэвершема и о том, что женили его на ней совсем молодым и, можно сказать, обманом, так теперь свет должен узнать, что его несчастную супругу убили? А вдруг заподозрят самого графа? Ведь ему выгодна эта смерть! Теодора похолодела… Ну что же так долго нет никаких известий о том, как все произошло? Впрочем… когда все это случилось с графиней Хэвершем, ее законный супруг сидел в окружении своих гостей и никуда не отлучался! Значит, у суда — если таковой над ним разразится — не будет конкретного повода для обвинения, у него полное алиби! Но и сиделки ужинали… Та женщина, которая прибежала к ним с сообщением об убийстве, тоже имеет алиби. Тогда кто? Должно же быть этому объяснение! Скорее бы…

Наконец — Теодоре показалось, что прошла целая вечность! — граф вернулся в гостиную. Он был очень серьезен и, как показалось Теодоре, когда она украдкой взглянула на него, очень бледен. В полной тишине он прошел через комнату, дошел до камина и повернулся к нему спиной. Было ясно, что он собирается сказать что-то важное. Сэр Иэн и майор Гауэр, которые беседовали в другом конце комнаты, поспешили приблизиться к графу, то же сделали и Теодора с отцом. Леди Шейла бросила взгляд на лорда Ладлоу, и они остались сидеть, где сидели. Все молчали, и, выждав паузу, граф проговорил:

— Боюсь, то, что я должен вам сказать, очень серьезно. Две сиделки, перед тем как уйти ужинать, дали моей жене снотворное, и она крепко спала, когда они покинули ее комнату и спустились вниз. Они заперли дверь покоев снаружи и оставили ключ в замке. Пока они отсутствовали, а это продолжалось менее часа, кто-то вошел в комнату графини и заколол ее ударом в сердце…

Граф помолчал:

— …мастихином!

Прокатилось общее «ааах?!» — и все взгляды обратились на Александра Колвина.

— Это был какой-то из моих мастихинов, что лежат в студии? — невозмутимо спросил он.

Граф кивнул.

— Думаю, взять мастихин со столика возле мольберта было легко, это мог сделать любой… — начал Александр Колвин.

Но его прервал тихий и насмешливый смех леди Шейлы.

— Ну почему же любой? Вы лежали в постели, а в студии работала ваша дочь, значит, в ее руках был мастихин, и это решает загадку! Вот и убийца!

И рукой, на которой ярко блеснул браслет — как показалось Теодоре, зловеще, — она повела в ее сторону. Снова раздался общий вздох — вздох изумления, — и прежде чем Теодора смогла обрести дар речи, леди Шейла продолжила:

— Я и мисс Колвин прошли в гостиную после ужина, но мисс Колвин меня покинула и довольно долго отсутствовала. Мисс Колвин вернулась в гостиную незадолго до того, как вы, господа, пришли туда из столовой. — Она намеренно повторяла «мисс Колвин», «мисс Колвин», словно хотела вбить всем в сознание, что вся вина лежит на ней, Теодоре.

— Куда вы ходили? — спросил Теодору граф Хэвершем каким-то чужим, официальным тоном, будто он вел допрос.

Теодора, чувствуя, будто погружается в ночной кошмар, ровным голосом — откуда и силы взялись держаться просто и независимо? — ответила:

— Из гостиной я отлучалась за носовым платком леди Шейлы. Она забыла его. И попросила меня сходить в ее спальню, объяснив, где я его там найду — в выдвижном ящичке столика в шелковом мешочке, платок с кружевом. Что я и сделала — встала и пошла за этим платком.

Леди Шейла расхохоталась.

— Очень правдоподобно! — и она опять раскатилась деланым смехом. — Да это попросту невозможно! Моя горничная никогда не забывает положить мне в сумочку носовой платок, и мне уж точно не требуется второй — с кружевом или без кружева, — добавила она саркастически.

Теодоре показалось — она ослышалась.

Но, внезапно осознав, что пытается сделать леди Шейла, она обнаружила, что говорит, словно кто-то ей подсказал:

— Да-да, все так! Именно это и говорила мне ваша горничная, когда выдала мне платок из мешочка, тот, с кружевами, который я вам принесла!

Глаза леди Шейлы расширились, ей стало совсем не до смеха. В поисках ответа она повела плечами, но, прежде чем смогла что-то произнести, быстро среагировал граф:

— Значит, мисс Колвин, когда вы пришли в спальню леди Шейлы, вы говорите, там была горничная?

— Да, — ответила Теодора. — Да. Там была горничная. Она закрывала окна, потому что пошел дождь, а слуга вашей светлости делал то же самое в вашей комнате. Они закрыли окна и оба спустились вниз ужинать.

Говоря это, она встретилась взглядом с графом. Одного этого взгляда Теодоре хватило, чтобы она почувствовала себя так, словно он обнял ее и прижал к себе, защищая.

— Таким образом, довольно легко установить, где вы были, отлучившись на какое-то время из гостиной, — спокойно произнес граф Хэвершем, и Теодора уловила его внутреннее ликование, — и я проинформирую констебля о том, что было сказано. Сейчас он беседует с сиделками.

И, не взглянув более ни на кого в комнате, он пружинисто зашагал к двери. Только когда он закрыл ее за собой и гости снова были предоставлены самим себе, сэр Иэн сухо заметил:

— Совершенно невероятно, Шейла, чтобы ты забыла, как попросила мисс Колвин принести тебе твой платок!

Леди Шейла была очень бледна, и на щеках ее грубо и неестественно проступили пятна румян. И тут активно повел себя лорд Ладлоу. Он быстро встал и поднял на ноги леди Шейлу.

— Пойдем! — решительно проговорил он.

— Куда? — испуганно спросила она.

— Я беру тебя с собой во Францию.

— Нет, что ты, имеешь в виду?

— Не будь… тупицей! — взорвался лорд Ладлоу. — Если ты останешься здесь, тебя просто повесят! Ты этого хочешь?

Леди Шейла издала вопль ужаса. А лорд Ладлоу продолжил изложение своего плана:

— Если мы сейчас поедем прямиком в Дувр, то сможем пересечь Английский канал задолго до того, как придет повестка на твой арест! — С этими словами он подхватил ее под локти, встряхнул, затем взял под руку и повлек за собой к двери. Все следили за ними как завороженные.

Леди Шейла, покорно сделав несколько шагов, вдруг спохватилась:

— Ах нет! Нет! Мои украшения! Украшения! Я не могу уехать без моих драгоценностей!

— Я куплю тебе новые, и в гораздо большем количестве, — хладнокровно ответил лорд Ладлоу. — Ты забыла, что здесь главный констебль? Когда он вернется сюда с доказательствами, добытыми им от твоей горничной и от камердинера Кимбалла, шанса убежать уже не останется. Соображай! Только быстрее! Тебе же не откажешь в сообразительности…

Леди Шейла что-то пробормотала, но лорд Ладлоу ее не слушал. Он решительно зашагал к выходу, и леди Шейла более не сопротивлялась. Еще несколько секунд, и дверь за ними закрылась.

Теодора почувствовала себя на грани обморока. Словно что-то учуяв, сэр Иэн подошел к столику в углу комнаты, налил стаканчик бренди и приблизился к ней. Но майор Гауэр разрядил обстановку:

— Боже мой! Когда я сказал, что Шейла будет сражаться, как тигрица, чтобы удержать Кимбалла, мог ли я предполагать, что она решится пойти на убийство?!

— И попытается навести подозрение на мою непорочную дочь! — зло подхватил Александр Колвин, весьма потрясенный.

Сэр Иэн вручил Теодоре приготовленный им стакан со спиртным.

— Я… со мной все хорошо, — пролепетала она.

Но чувствовала себя так, словно ее голова плавает где-то отдельно, а с полу на нее надвигается темнота. Сэр Иэн поднес к ее губам руку со стаканом, и она почувствовала, как рот ей внутри обожгла горячая жидкость и протекла дальше, в желудок.

— Думаю, нам всем нужно выпить! — бодро воскликнул майор Гауэр. — Что вам налить, сэр?

Он обращался к Александру Колвину.

— Бренди, пожалуйста, — попросил тот, встал со стула и подошел к майору Гауэру.

Теодора, глядя снизу вверх на сэра Иэна, спросила одними губами:

— Они… уедут?

— Думаю, да, — негромко ответил тот. — Упряжка у Ладлоу отличная, и к тому времени, когда главный констебль сообразит, что же произошло, они будут уже подчиняться законам другой страны. Так что ордер на арест леди Шейлы не достигнет ее во Франции.

— Но к-как… как она могла… совершить такое?

— Думаю, она поняла, что интерес нашего хозяина обратился к кому-то другому…

Сэр Иэн произнес это так, что Теодоре не требовалось других доказательств: он догадался о ее чувствах к графу и о его чувствах к ней. И это было неудивительно. Ведь поняла же она сама по выражению глаз лорда Ладлоу, какие чувства испытывает он к леди Шейле! Для всякого, кто обладает способностью по неким признакам улавливать чужие эмоции, такое не является делом трудным…

Но все же граф оставался вовлеченным в скандал… Неужели избежать его никак не удастся? И процесс обещает быть для него болезненным и унизительным. И вряд ли она сможет его поддержать во время суда…

«Боже мой, как я люблю его, как люблю! Только… любовь может помочь ему… сейчас, в эти дни», — говорила себе Теодора.

«Боже мой, как я люблю его, как люблю!» — думала Теодора спустя более двух недель, ставя в гостиной в Маутсорреле большой кувшин с розами. Цветы, казалось, своей яркостью и совершенством преобразили всю обстановку здесь: ковер не выглядел таким поблеклым, а далеко не новые занавески, заиграв наполнившим их солнечным светом, перекликались с букетом в кувшине живостью красок.

Она и отец вернулись домой не так уж давно, но, казалось, прошли века. Иногда Теодора думала, что поездка в замок, любовь, которую она там нашла, и все, что случилось потом, ей приснились. Затем девушка осознавала, что это реальность, Бог в своей милости внял ее молитвам, и граф свободен. И можно подумать, что она ждет его в своем доме.

Но даже теперь ей трудно было поверить, что леди Шейла дошла до убийства, чтобы удержать графа. И какова! Одним ударом задумала избавиться не только от графини, но и от нее, Теодоры, почуяв звериным нюхом, что может упустить добычу, — как прозорлив оказался сэр Иэн.

Это был хитрый, коварный и очень в криминальном смысле талантливый замысел, и если бы не внезапный проливной дождь — спасибо английской погоде! — вынудивший горничную пойти закрывать окна, — сейчас Теодора могла бы ожидать суда по обвинению в убийстве. Иногда посреди ночи она просыпалась и возносила молитву благодарности за то, что какая-то сила чудом вывела ее из-под удара.

Прошло довольно много времени, прежде чем главный констебль и граф вернулись в гостиную. Лица того и другого были мрачны.

— Я предупредил, что никто не должен покидать комнату, — с неудовольствием бросил главный констебль, увидев, что его ждут четверо, а не шестеро.

— Леди Шейла, по понятным причинам, была столь взволнована, что покинула нас, — ответил сэр Иэн, не греша против правды.

— К сожалению, я вынужден попросить ее вернуться, — проговорил главный констебль.

И взглянул на графа:

— Может быть, милорд, вы пошлете за ней?

Граф с сомнением медлил.

— Думаю, слуги сейчас слишком… расстроены, — ответил он, — лучше я сам…

— Если вам будет угодно, — согласился главный констебль.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить? — спросил сэр Иэн, взяв на себя роль хозяина, когда граф Хэвершем вышел.

— Спасибо, но я должен пока отказаться. Дело весьма неприятное, и мне нужна ясная голова.

— Разумеется, — кивнул сэр Иэн. — И, согласен, все это так неприятно!

Повисла неловкая тишина. Главный констебль покашлял.

— Мог ли я ожидать, что подобное произойдет в этом доме? Я любил отца Кимбалла как родственника!

— А мы очень любим его сына, — с готовностью ответил констеблю майор Гауэр. — Я надеюсь, сэр, вы, насколько это возможно, скроете от прессы подробности данной трагедии?

— Приложу все усилия и сделаю все, что смогу, — ответил главный констебль, — но это может быть нелегко.

Теодора понимала, когда он говорил это, что преступление, совершенное красавицей вроде леди Шейлы из желания выйти замуж за супруга убитой женщины, от журналистов скрыть не удастся, и, несомненно, заголовки газет протрубят о нем достаточно броско. Кто же упустит такой факт?.. Хлеба и зрелищ… А это будет — газетное зрелище, представленное в словесных красках!..

Прошло около четверти часа, прежде чем граф вернулся в гостиную.

— Прошу прощения за долгое отсутствие, — сказал он, — но я не нашел и следа леди Шейлы. Ее не было в гостевой спальне, и, насколько я смог убедиться, моей гостьи вообще нет в замке.

Он выразительно посмотрел на сэра Иэна и произнес с нажимом:

— У кого-нибудь есть идеи, куда Ладлоу мог ее препроводить? Там небеса разверзлись, идет проливной дождь, и я не верю в то, чтобы они прогуливались сейчас в саду… Будут ли другие предположения?

Сэр Иэн не ответил, и Теодора поняла, что он взвешивает «за» и «против», говорить ли правду и прошло ли достаточно времени, чтобы леди Шейла и лорд Ладлоу успели сбежать достаточно далеко, чтобы стать недосягаемыми для британского правосудия.

Сама она решила, что, даже сделав скидку на время, чтобы оседлать лошадей, они к настоящему моменту должны были отъехать на приличное расстояние, и сэр Иэн, очевидно, подумал о том же.

— Надеюсь, — доверительно проговорил он, обращаясь к главному констеблю, — как частное лицо вы будете готовы признать, что лорд Ладлоу поступил исключительно правильно, что… хм… увез леди Шейлу, к которой всегда питал… ммм… симпатию, вне пределов досягаемости наших законов… — и он покашлял в кулак, скрывая непрошеную улыбку в ожидании того эффекта, какой, он в этом не сомневался, его сообщение произведет на констебля.

На несколько секунд лицо главного констебля обратилось в маску крайнего изумления. Но затем он, опомнившись от легкого потрясения, спокойно разомкнул губы, и все услышали его ответ:

— Неофициально — я с вами согласен.

* * *

Все гости графа покидали замок на следующий день ранним утром. Настроение у каждого было свое, наособицу, и друг с другом никто не делился чувствами, мыслями и соображениями. Но о событиях в замке все единодушно решили молчать, словно и не присутствовали при таком дорогостоящем — если продавать его газетным писакам — спектакле: любовь, интрига, кровавый финал, бегство убийцы… И вряд ли роль Теодоры была в том спектакле зрительской. Пожалуй, впервые в жизни роль была — главная.

Александр Колвин и его дочь уезжали из замка совсем не так, как в него прибыли. Путевая карета графа Хэвершема, ведомая четверкой превосходных коней, везла их до Лондона. Карета была снабжена отличной новомодной рессорой, и ее не сравнить было ни с ремнями, которые использовались когда-то, ни с пружинами, еще не везде вышедшими из употребления. Весь экипаж оказался на редкость удобен, и седоки не раз добрым словом вспомнили графа.

По пути остановившись в гостинице, чтобы перекусить, они обнаружили, что граф снабдил их не только изрядным количеством съестного, но и отличным спиртным для поддержания сил — кларетом и марочным бренди: напитки превосходно поддерживали Александра Колвина все время их путешествия.

Достигнув Лондона, они остановились там в Хэвершем-хаусе на Гровенор-сквер, и хотя отец, не мешкая, сразу же отправился на боковую, Теодору захватили сокровища, которые таил в себе городской особняк графа, и она посвятила им значительное время, разглядывая их.

Здесь тоже были картины. Пусть только отец окрепнет — и полотна приведут его в полный восторг, когда он взглянет на них, в предвкушении думала Теодора.

Мажордом, встретивший их по прибытии, любезно дал Теодоре некоторые необходимые разъяснения относительно пребывания в особняке: где что расположено, что приготовлено именно для следующих в Маунтсоррель.

— Его светлость написал мне, мисс Колвин, — напоследок доложил мажордом, — и настаивает, чтобы вы остались здесь на две ночи. Это требуется вашему отцу. Пусть он вернется домой не изможденным долгой дорогой.

— Как это предусмотрительно! — пробормотала Теодора, тронутая заботой.

— Его светлость также попросил меня пригласить портного… И я хотел бы узнать, удобно ли вам, если встреча будет назначена на завтра на десять часов утра.

— Портного?

Лицо мажордома было непроницаемо для тех эмоций, какие он, скорее всего, испытывал.

— Я полагал, вы знаете, мисс Колвин… Его светлость пишет, что между вами и им велась речь о том, чтобы был написан портрет — ваш портрет с розовыми водяными лилиями, которые его мать посадила в фонтане во французском садике в замке.

Ах вот оно что… Теодора потупила взгляд.

— Его светлость, — продолжал мажордом, — очень настаивал, чтобы цвет платья, которое будет на вас при позировании, был в точности таким, как цвет платья Мадонны на картине Ван Дейка. Она висит в его личных покоях, я ее видел — и вот… взгляните…

Он вытащил кусок шелка и протянул Теодоре.

— Его светлость настаивает, чтобы был именно этот цвет… конечно, если вы его одобряете. И он предложил, мисс Колвин, чтобы ваш отец порекомендовал ему художника, и чтобы вы тем временем заказали два платья, одно дневное, другое вечернее.

Теодора весело улыбнулась.

Как же умно и тонко граф дарит ей платья: не нарушая приличий — и так, чтобы ей легко было их принять. Она — по его замыслу — делает ему одолжение! Виртуоз галантного обхождения! Для отказа у нее не было и тени повода. Сердце ее наполнилось радостью.

— Да, десять часов мне очень даже подходит, — пряча радостную улыбку, ответила она мажордому.

А потом они снова отправились в путь, и снова в карете графа.

Отец только и мог говорить, что о картинах в Хэвершем-хаусе, которые он успел осмотреть. А Джима переполняли эмоции по поводу еды и вина, которые им и тут дали с собой в дорогу.

— Не бывать тому, чтобы хозяин стал так же плох, как до поездки, мисс Теодора, — возгласил он ликующе. — Большому куску рот радуется, вот и будем жить в полном довольстве и здравии. Все хорошо, что хорошо кончается…

— Это уж точно, Джим! — расхохотавшись, согласилась с ним Теодора.

Ей не терпелось поблагодарить за все графа — он учел каждую мелочь для их удобства и этим словно был рядом с ними. Казалось, все вокруг напитано его любовью, свидетельства которой Теодора получала то тут, то там. Даже Маунтсоррель, когда они въехали в ворота поместья, не смотрелся теперь старой развалиной. В нем сквозило очарование старины, но на первый взгляд выступало благородство архитектурных линий… Или состояние души определяет то, что человек видит вокруг? Если безысходность на сердце — то ее он видит во всем? И наоборот: если ты счастлив, то и вокруг все светло и прекрасно…

И судьба как будто внезапно решила, помучив их вдоволь, что этого с них достаточно: на полу в холле, когда они переступили порог дома, лежало письмо, которое протолкнули сквозь щель для почты.

Теодора подняла его с замиранием сердца — она поняла, что оно от Филиппа.

И подумала: может быть, брат пишет, что едет домой? Вот будет радость для всех…

В конверте она обнаружила чек на имя отца и записку.

Она быстро пробежала написанное глазами.

«Дорогая моя Теодора, ты должна простить меня, если я немного опаздывал с письмами в последние месяцы, но у меня не было ни минуты свободной.

То, на что я все это время надеялся, внезапно стало явью: мечты сбываются, и, если не произойдет ничего непредвиденного, я надеюсь через два или три года вернуться к вам неприлично богатым.

А пока что посылаю чек на сто фунтов и буду посылать такую же сумму каждый месяц до тех пор, покуда, как я надеюсь, не буду способен ее удвоить или даже утроить.

Моя милая сестренка, знаю, как ты должна была быть обеспокоена по поводу денег, когда я получил твое письмо с известием о болезни папы, но, надеюсь, теперь все пойдет по-другому. Обещаю, что, когда все-таки вернусь домой, преданность и самоотверженность, которые ты проявила, будут вознаграждены.

Передай папе привет и скажи, что я буду очень недоволен, если он не будет заботиться о себе так же, как о наших картинах.

Еще раз спасибо, дорогая моя Теодора.

Твой благодарный и любящий тебя брат

Филипп».

Он послал отцу сто фунтов! И будет посылать им еще…

В это трудно было поверить. Значит, они могут сейчас же выплатить долг мистеру Левенштайну и жить свободно, с ощущением, что стоят на ногах.

Джим, пока она читала письмо, помогал отцу подняться в спальню, и Теодора побежала наверх, сгорая от нетерпения поделиться с мужчинами хорошими новостями. Только бы не проговориться отцу про деньги, взятые у торговца картинами, мысленно напомнила себе Теодора. А добрый старый Джим и без того поймет, что за ними, можно сказать, уже нет никакого долга.

Дома Теодора с головой окунулась в заботы, которых требовало имение. И она привычно слушала, как Джим насвистывает за работой в сарае, отец же был занят Пуссеном, который, как с удивлением обнаружила Теодора, проделал путь вместе с ними.

Но она ждала новостей из замка. Ждала мучительно и нетерпеливо.

Каждый день она читала газеты, которые теперь могла позволить себе купить, со страхом: она опасалась, что прочтет отчет об убийстве графини Хэвершем…

Но ей попалась лишь формальная заметка в колонке для некрологов. Там сообщалось, что жена графа такого-то похоронена в фамильном склепе, церковная служба прошла закрыто.

Из Лондона тем временем прибыли ее новые платья, дорогие, восхитительные и очень модные, и розовый цвет был в точности тот, что выбрал Ван Дейк для своей Мадонны.

Кожа Теодоры казалась в новом платье ослепительно-белой. С темными волосами, разделенными на прямой пробор, и глазами, из глубины озаренными тайной надеждой, она была точь-в-точь Мадонна… И лицо ее излучало любовь.

Сегодня, одеваясь с утра, она, повинуясь какому-то странному чувству, надела дневное платье.

На деньги, присланные Филиппом, она, помимо покупки других нужных вещей, решилась заказать себе новый костюм для верховой езды. Излишество? Может быть… Но этот костюм она считала очень, очень необходимым…

И вот она стоит, вдыхая запах роз, в платье того же цвета, что и нежные чувственные лепестки самых прекрасных в мире цветов… Ей показалось — почудилось? — что она услышала стук колес за парадной дверью, и задержала дыхание. Наверное, это был просто шелест ее пышных юбок и шелковых подушек с кружевом, которые подкладывали теперь вместо кринолина, придававшего юбке объем.

И все же она была уверена, почти уверена, что слышала звон узды и шаги. Сердце ее застучало у самого горла.

Она не шевелилась. Боялась даже перевести взгляд. Замерла…

И вдруг он вошел.

Казалось, Кимбалл заполнил собой весь мир…

Оба стояли молча, устремив глаза друг на друга. Ни один не мог проронить ни слова. Но вот граф открыл объятия, и с тихим вскриком Теодора подбежала к нему.

Он крепко прижал ее к себе, и она почувствовала бешеный стук его сердца.

Теодора подняла к нему лицо, закрыла глаза, и их губы слились. Несколько минут пролетели в этом затяжном поцелуе, сказавшем обоим, как они любят друг друга и как счастливы, наконец встретившись.

Он целовал ее до тех пор, пока комната не закружилась вокруг них, а они не почувствовали, что вот-вот рухнут на пол… Или они просто летят в рай, который прежде искали, нашли, но он был недосягаем, а теперь они обрели его снова.

— Я люблю тебя! — задыхаясь, с трудом проговорил граф. Голос его был хриплым, срывался. — Я люблю тебя, моя милая, и больше не боюсь говорить об этом. Я люблю тебя! Я люблю!

И он снова ее целовал, страстно, властно и требовательно…

Все куда-то исчезло, осталась только любовь, такая сияющая и яркая, что ослепила их, и не было слов на земле, чтоб ее описать.

* * *

Вечность спустя, уже в ее спальне, граф попросил — бархатный тембр мужского голоса сводил ее ума:

— Позволь мне взглянуть на тебя, моя драгоценная. Мне все еще трудно поверить, что ты реальна и что до конца жизни мне не нужно будет довольствоваться твоим портретом.

— А я в первый раз надела сегодня платье, которое ты мне… подарил! Мне вдруг подумалось, что ты можешь приехать непременно сегодня! И я не ошиблась!

Он пальцем провел по ее щеке. Затем по бровям, по носу, коснулся губ… Они были припухшие, с легким изящным изгибом, нежные. Он поводил по ним пальцем… Это ее взбудоражило — она задержала дыхание, но не смогла удержаться, задвигалась, настойчиво прося новой ласки.

— Твое лицо — это лицо любви, — выдохнул граф.

— Я… люблю… тебя! — Слова ее были почти не слышны, но в них таилась глубокая страсть…

— Ты моя, все остальное не имеет значения. Страданием было ждать так долго, но…

— Что-то… случилось?

Теодоре стало вдруг страшно: неужели сейчас все, что происходит с ними, исчезнет?

— Об этом я и хотел тебе рассказать, но сейчас я могу думать только о том, как ты прекрасна. Молчи… Молчи… — Он снова положил палец на ее губы и снова погладил их кончиком пальца, потом погладил ей веки в темных ресницах, мраморный чистый лоб… — Дай мне запомнить тебя — такую… — Граф гладил ее лицо, но Теодору внахлест обуревали противоречивые чувства.

— Ты меня очень… очень… волнуешь, — отвечала она, — но… пожалуйста… я должна знать. Что? Что? Что происходит? Ты приехал проститься? Мы опять расстаемся?

Он взял ее руку и стал целовать пальцы, каждый, один за другим…

— Я пытаюсь думать о том, что должен тебе сказать, но все, чего я хочу, это продолжать твердить, как я люблю тебя.

— Нет, расскажи мне все! — взмолилась Теодора. — И потом, наверное, нам… не нужно будет… снова к этому возвращаться.

Ее голос слегка дрожал. Неужели леди Шейла вернулась из Франции и предъявила претензии графу?.. Она, помнится, жалела о своих драгоценностях.

— Главный констебль — он сделал почти невозможное! Конечно, было расследование. Но он смог настоять на формулировке «смерть от несчастного случая», — услышала она слова графа. И чуть не расплакалась — от напряжения.

Но только легонько вскрикнула.

— Это правда?.. Это действительно правда?

— Поскольку полиция не могла найти никого, кто засвидетельствовал бы, что видел убийцу, и не было никого, кто мог бы небезосновательно быть задержан как подозреваемый, дело закрыли…

Теодора облегченно вздохнула и откинулась на подушке.

— Я так… тревожилась… за тебя.

— А я беспокоился, как бы это не задело тебя. Не хотел, чтобы ты была вовлечена во все даже как гостья в замке. Не хотел, чтобы это тебя хоть как-то коснулось… Теперь все кончено, я свободен, моя милая, — я свободен, чтобы просить твоей руки и того счастья, которого у меня никогда не было.

— Это то… чего я хочу, — сияя, ответила Теодора. — И я хочу помочь тебе… все забыть.

— Это будет просто, когда ты будешь рядом со мной. И потому я думал вот о чем, пока ехал сюда: ведь было бы невыносимо для нас обоих… быть вынужденными ждать приличествующий год траура.

Глаза Теодоры засветились, словно в них вспыхнул солнечный свет.

— Ты имеешь в виду… нам можно уже?..

— Если ты на это согласна. У нас будет очень тихая и скромная свадьба. Мы ничего никому не скажем, а затаимся. Есть у меня один дом, довольно уединенный, в дебрях Девона. А когда истечет официальный срок моего траура, мы можем всем объявить, что только что поженились, — если ты, конечно, согласна.

Теодора издала короткий нечленораздельный счастливый возглас: слов у нее не было.

— Я подумал еще и вот о чем, — продолжил граф. — Мы можем попросить твоего отца пожить в замке в наше отсутствие и поработать там над картинами. За ним будут очень хорошо ухаживать. И, поскольку некоторые из моих многочисленных родственников не откажутся погостить там в мое отсутствие, он не будет один.

— Как это у тебя получается так все чудесно спланировать? — спросила вконец обессилевшая от восприятия новостей Теодора. Столько радостей свалилось на нее… на них! — в один миг.

— Я был уверен, что ты согласишься! — граф посмотрел на нее хитровато и исподлобья. — И потому у меня с собой специальное разрешение!

Он обнял ее и притянул к себе.

— Ты немедленно выйдешь за меня замуж, моя Мадонна, моя прекрасная девочка! Но ты знаешь, как давно ты живешь в моем сердце! Теперь же я могу не только смотреть на тебя, но ощущать и твою любовь, и тебя всю из плоти и крови, мою несравненную, радость всей моей жизни…

Он не стал ждать, пока она скажет «да», — их губы слились, а тела превратились в одно, единое, неделимое…

Примечания

1

Королева Виктория (1819–1901) — правительница Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии (а также императрица Индии), взошедшая на престол в 18 лет и оставшаяся на троне на 63 года.

2

Ганс Гольбейн (Младший) (1497–1543) — живописец, один из величайших немецких художников, работавших при дворе короля Великобритании Генриха VIII. Особенно известны портреты Гольбейна.

3

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский художник, новатор, открывший новые жанры в живописи и графике. Считал, что живопись должна искоренять пороки, воспитывать человека.

4

Жан Оноре Фрагонар (1732–1806) — талантливый и плодовитый (более 550 картин) живописец и гравер.

5

«Поцелуй украдкой» хранится в Эрмитаже, «Девочка…» — гордость музея «Старая Пинакотека» в Мюнхене, но простим автору вольное обращение с материалом (здесь и далее прим. редактора).

6

Генри Реберн (1756–1823) — самобытный живописец, романтик, благодаря которому потомки знают, как выглядели выдающиеся общественные деятели, писатель Вальтер Скотт и др.

7

Ян Давидс де Хем (1606–1683/84) — потомственный нидерландский художник.

8

Антонис ван Дейк (1599–1641) — южнонидерландский живописец и график, мастер придворного портрета и религиозных сюжетов в стиле барокко.

9

Фра Филиппо Липпи (1406–1469) — флорентийский живописец, один из виднейших мастеров раннего итальянского Возрождения.

10

Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) — знаменитый швейцарский педагог.

11

Перси Биши Шелли (1792–1822) — один из величайших английских поэтов XIX века.

12

Пер. с англ. Г. Кружкова.

13

Джованни Батиста Тьеполо (1696–1770) — крупнейший художник итальянского рококо, мастер фресок и гравюр.

14

Жан Марк Наттье (1685–1766) — французский живописец.

15

Якоб Йорданс (1593–1678) — фламандский художник, один из выдающихся представителей барокко.

16

Никола Пуссен (1594–1665) — французский художник, один из основателей классицизма.

17

Свет при освещении из северного окна считался благоприятным для живописи, так как позволял избежать смены освещения из-за движения солнца в течение дня. (Прим. пер.)

Content

Барбара Картленд
Английская мадонна

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания