Морозов Александр Иванович

Счастливого пути!

Александр Морозов

Счастливого пути!

(рассказ)

Рис. К. Арцеулова

Дождь недавно кончился, но в воздухе висела тонкая пелена тумана, сквозь которую сельскохозяйственные машины, двигавшиеся на разных участках поля машиноиспытательной станции, казались странными, незнакомыми даже инженерам экспериментального завода, создавшим их.

Под широким длинным навесом выстроился десяток машин, прикрытых брезентом. Около одной из них — настолько большой, что ее передняя часть довольно далеко выступала из-под навеса, — стояли три человека: директор завода Смуров и два инженера-конструктора — Кутров и Иванов.

Смуров приподнял брезент и внимательно оглядел открывшуюся часть машины. Потом посмотрел на небо, на часы. Его розовое лицо с чуть припухшими веками было несколько встревоженно. Обернувшись к молодому инженеру, стоявшему рядом, Смуров сказал:

— Пора, Алексей Петрович: мне надо еще успеть в министерство.

Алексей Петрович Иванов кивнул головой и, сбросив пальто, начал готовить машину к пуску. Это был картофельный самоходный комбайн, предназначенный для работы в самых тяжелых условиях.

Смуров взял под руку Кутрова и отвел его в сторону.

— Что насупились, Николай Николаевич? Впрочем, в такую погоду у всех настроение паршивое. Даже у такого оптимиста, как я. Но я уверен, что все будет благополучно, и мы докажем, что наш комбайн может убирать картофель даже во время потопа.

Кутров стоял перед директором завода, задумчиво глядя на еще совершенно чистые башмаки гусеницы, видневшиеся из-под парусины. Бледное, немного суровое лицо инженера резко оттенялось черным непромокаемым плащом, покрытым пятнами глины разной формы и цвета.

— А я не уверен, что нами уже все сделано для такого тяжелого испытания. Дождь шел две недели почти непрерывно. Земля напиталась влагой. Существующая машина работает только на легких суглинистых почвах. По сравнению с ними место испытания нашего комбайна представляет собою что-то вроде расплавленного чугуна. По-моему, мы уже очень размахнулись,

— Вы против технического риска, Николай Николаевич! Что с вами? Вы всегда казались мне смелым инженером. Ведь именно вы помогли мне превратить наш завод, выпускавший одни только сеялки, в экспериментальный. Вспомните, какие только конструкции машин не проходили испытание у нас! И все кончалось благополучно.

— То, что мы делали раньше, Семен Григорьевич, было не риском, а технической смелостью, основанной на уверенности в правильности решения главной задачи. Теперь мы рискуем. Кроме того, испытания машин кончались благополучно тут, у нас. А как вели себя машины на полях совхозов и колхозов? Вы знаете?

— Нет. Рекламаций мы не получали, и этого для меня вполне достаточно. А что касается риска, то всякое новое — по-настоящему новое — дело связано с риском. Подумайте только: мы с вами подняли на щит совсем примитивное предложение этого мальчика, Иванова. И что сделали! А? Что мы сделали?! Я вас спрашиваю! Эта машина — этап нашего роста. Испытание наших сил. После нее мы с вами возьмемся уже за нечто совсем небывалое. У меня есть идея, развитие которой может оказаться очень полезным для машиностроения вообще. Мы с вами напишем капитальный труд на тему…

Кутров смотрел на огромное пшеничное поле, тянувшееся вдаль бледно-желтой стерней. В глубоких бороздках тускло блестела вода.

— Пожалуй, Семен Григорьевич, — перебил он Смурова, — мы слишком увлекались общими вопросами. Это сказалось и на конструкции нашего комбайна.

— Ерунда! Настоящий конструктор не должен задумываться над подобными пустяками. Как вам известно, я никогда не был ни на Марсе, ни на Венере. Но сообщите мне, какая там почва и какие на ней растут овощи, и я сконструирую любые сельскохозяйственные машины для этих планет.

— А я так не могу и не хочу работать, Семен Григорьевич! Инженер не должен витать в облаках абстракций, — перебил Кутров.

— Ладно, ладно… — примирительно сказал Смуров: — вредно кипятиться перед серьезной работой, особенно связанной с управлением новой машиной. Я ведь недаром просил вас самого сесть за руль. Вы чувствуете пульс работающей машины. Я это хорошо знаю.

Из-под навеса раздалось глуховатое рычанье мощного мотора, лязганье металла, и на поле вышла машина, похожая на гигантский утюг, снабженная гусеницами и большими колесами, сейчас поднятыми над землей.

— Вот наш «крейсер»! — воскликнул Смуров. — В полной боевой готовности… Ну, ни пуха, ни пера! Вперед!

Задыхаясь от быстрой ходьбы, к ним подошел пожилой, дородный человек, вызывавший в памяти образ Тараса Бульбы. Это был директор одной из крупных украинских МТС, хороший знакомый Кутрова, приехавший в город в командировку.

— Здорово, Устименко! — сказал Кутров.

— Эх, опоздал! — воскликнул Устименко. — Хотел как следует разглядеть твою машину до похода. Теперь поздно: вымажется она в грязи — ничего не увидишь…

Не по годам проворно Кутров вскочил в кабину водителя и опустился на упругую кожаную подушку рядом с Ивановым, улыбнувшимся весело и доброжелательно, как будто стараясь прогнать с лица Кутрова его суровое выражение.

Очутившись в кабине, Кутров забыл о Смурове, обо всем, не относившемся к испытанию комбайна. Сквозь прозрачные оконца машины виднелось изрытое поле, деревья, тянувшиеся вдоль берега реки.

— Налево, к шесту с зеленым флажком, — сказал Иванов: — там начинается картофельное поле.

Рука Иванова легла на руль машины

Он с радостью смотрел на Кутрова, красивое мужественное лицо которого сделалось таким спокойным.

На экспериментальный завод Иванов пришел прямо со студенческой скамьи, горя желанием строить новые, все более совершенные сельскохозяйственные машины, и на каждом шагу наталкивался он на затруднения, которые казались непреодолимыми. Кутров, словно мощный буксир, повлек Иванова вперед. Немногими, удивительно точно подобранными словами, эскизом, как будто так небрежно набросанным на первом попавшемся куске бумаги, старый инженер делал до смешного простым все то, что казалось Иванову сложным, запутанным. Благодаря помощи Кутрова Иванов быстро освоился с заводом, с его задачами.

Мысль о «вездеходном» картофельном комбайне зародилась у Иванова в прошлую дождливую осень, когда никакие машины не могли работать на вязком, насквозь пропитанном водой грунте. Необычные идеи были частыми гостями Иванова. Они кружили голову, но не выдерживали суровой трезвой проверки, производившейся Кутровым. Молодой инженер порою уже говорил себе: «Видно, нет у тебя крыльев, товарищ Иванов. Не найти тебе нехоженых дорог…» И когда пришла мысль о картофельном комбайне, Иванов торопливо прогнал ее: все равно ничего не получится. Но соблазнительное видение возвращалось и возвращалось: в осеннее ненастье, в дождь, вперед и вперед двигается по размытой водой земле комбайн инженера Иванова, не боящийся ничего, спасающий урожай. И однажды ночью, охваченный творческим порывом, Иванов примчался к Кутрову.

Всего ждал Иванов, излагая суть конструкции картофельного комбайна. Но когда он увидел, что у Кутрова дрогнули углы рта, что конструктор старается сдержать улыбку, юноша покраснел и замолчал. Если человек из жалости не хочет показать, что твои мысли вызывают у него только улыбку — это страшнее всего: страшнее открытой насмешки, упреков, сердитых слов. Дальше итти некуда.

— Ну дальше!

— Что же говорить еще… Вам смешно слушать.

— Нет, нет. Я только вспомнил кое-что смешное из своей молодости. Идея хороша. Я помогу вам…

Конструкция машины, о которой ночью рассказал Иванов, недаром вызвала улыбку у Кутрова: столько технически неверного было в рассуждениях молодого инженера. Но Кутров часто говорил, что настоящий инженер должен уметь воспользоваться малейшим зерном хорошей идеи и дать ему развиться полностью. Он сделал это и с идеей картофельного комбайна. Но необычность некоторых важнейших узлов машины смутила его. Кутров и Иванов попросили Смурова принять участие в разработке. А тот внес в дело свою стремительность, азартность, размах…

— Комбайн-амфибия, это, пожалуй, не снилось еще никому! — смеясь, говорил Смуров.

Инженеры долго обдумывали каждую деталь самоходного картофелеуборочного комбайна, который в трудном положении мог бы действовать словно сознательно: очищать в нужную минуту механизмы от грязи, развивать большие усилия в местах, где металл засасывала тяжелая, мокрая земля.

Лемехи машины, впиваясь в почву, подавали комья земли вместе с ботвой и клубнями на первый элеватор, по мере своих сил выбрасывавший весь ненужный груз. Дальше картофель проходил три камеры очистки и уже сухой ссыпался в бункер.

Как давно все это было! Комната в табачном дыму, стол, заваленный трубками чертежей, чей-то нежданный вопрос, вдруг ставивший всех в тупик, отбрасывавший сразу назад, к самым истокам технической задачи, ставивший под сомнение самую возможность осуществления картофельного комбайна-вездехода, думал Иванов, выглядывая из кабины, осматривая поле, казавшееся сейчас бесконечным. Во время испытания сбор картофеля в корзины был не нужен, и Иванов видел, как на черном фоне земли среди луж высятся серые конусы, аккуратно насыпанные лотком, соединенным с автоматически опустошавшимся бункером.

— Отлично берет, — Иванов, улыбаясь, смотрел на стрелку, показывавшую, какой чистый груз каждый раз попадал в бункер.

И вдруг стало труднее. Машину словно кто-то толкал назад, тянул вниз. Стрелка, указывающая нагрузку, лихорадочно запрыгала вокруг красной черточки. Иванов глянул на Кутрова. В кабине было прохладно, но на лице старого инженера выступили бисеринки пота.

Налево, ближе к реке, часть поля была покрыта водой, над которой чуть возвышались ветки полегшей картофельной ботвы. Иванов уловил тревожный взгляд Кутрова, брошенный в ту сторону. Комбайн свернул вправо. Тогда Иванов осторожно положил руку на рулевое колесо и сделал усилие, чтобы повернуть его влево. Руль поддался, но не сразу.

Кутров посмотрел на небольшую худую руку, лежавшую рядом с его рукой. Четко, с необыкновенной яркостью, вспомнился ему один из участков Степного фронта, где много лет назад он не раз сам водил автомашины. Там, у разбитой ивы, на повороте, в кабину шофера садился спутник, всегда новый, иногда очень молчаливый, порою слишком разговорчивый. Он клал на рулевое колесо руку и держал ее так на всем опасном отрезке пути, где пули и осколки пронизывали кабину, били по бортам.

Эта чужая рука — то грязная и загорелая, то чистая и холеная — двигалась невесомо, неощутимо вместе с колесом, словно ее и не было. Но Кутров отлично знал, что в страшную секунду рука случайного спутника твердо сожмет рулевое колесо и спасет машину, вдруг потерявшую управление. Рука Иванова сейчас властно требовала подчинения себе. Кутров мгновение помедлил, потом покорно последовал немому указанию молодого инженера.

Комбайн, натужно загудев мотором, врезался в участок картофельного поля, который правильнее было бы назвать болотом. Иванов по-прежнему не отрывал глаз от прибора, показывавшего, как картофель сыплется и сыплется в бункер. Но многое изменилось во всем поведении машины! Лязг, грохот, какие-то перебои и вибрации обрушились на «картофельный крейсер», словно под ним рвались тысячи невидимых крошечных мин.

Иванова охватило чувство человека, заплывшего слишком далеко и вдруг понявшего, что не так уж хорошо он плавает, не так уж хорошо знает глубину реки, ее течение, омуты. Впервые в жизни молодой инженер ощутил, как трудно механизмам справляться с землей, как много и упорно должен изучать все особенности грунта человек, конструирующий машины для сельского хозяйства, механизмы, посылающие вызов самой природе, работающие в любых условиях. И стало Иванову страшно, дрогнули его руки, лежавшие на колесе руля.

Еще учеником ФЗУ забрался однажды Иванов на самую верхушку лестницы, прислоненной к стене строившегося огромного цеха. Стал на последнюю ступеньку и хотел с торжеством глянуть вниз: вот я какой смелый! Но вдруг увидел: ползут по запыленным кирпичам две свежие, красные, словно ручейки крови, полосы. Все длиннее они, длиннее, все быстрее скользит лестница, царапая кирпич. И некому помочь, и не сбежать с четырехэтажной высоты… Лестница проползла метра полтора и уперлась нижним концом в фундамент, приготовленный для станка. Казалось, такое не забыть. Но забылось. А сейчас вспомнилось все: до трещинки на верхней ступеньке, до серого клочка паутинки на стене. И как тогда, мучительное томление сковало пальцы рук и ног. А сознание работало напряженно, остро. Не ускользала ни одна мелочь из происходившего в комбайне, вокруг него. Иванов сразу почувствовал вдруг возникшее сопротивление руки Кутрова.

— Хватит, Алексей Петрович, — сказал Кутртов. — Вы сами понимаете, что если случится какое-нибудь сравнительно несерьезное происшествие, машину все-таки можно будет «дотянуть», хотя бы с комбайном долго пришлось возиться потом, устраняя недостатки. Другое дело — авария. Это поставит под сомнение всю реальность нашей идеи.

— Разве не хуже будет, если такие машины выйдут на поля? Мы делали вездеход, и наш комбайн должен быть им! Вы просто, наверное, переутомились, Николай Николаевич, — ответил Иванов, снова потянув руль влево.

Кутров положил руки на колени.

— Правьте сами. Еще метра два-три налево, и, по-моему, комбайну конец…

Иванов смотрел через переднее стекло кабины на воду, тонким слоем покрывавшую здесь почти все поле. Кое-где прыгали испуганные, полузаснувшие от холода лягушки. По воде разбегалась кругами рябь, вызванная шлепаньем гусениц комбайна.

Иванов на миг представил себя на месте Кутрова. Как тяжело будет ему, если с машиной случится что-нибудь скверное! Комбайн, может быть, его последнее детище… Сегодня вечером он вернется домой, разбитый, усталый. И, как всегда, на пороге улыбнется жене, словно ничего не произошло, и какой-нибудь шуткой ответит на беспокойный вопрос об испытании комбайна, в гибели которого будет виноват он, Иванов.

Стоит только повернуть немного вправо, и комбайн снова будет на грунте, с которым он может справляться, Но ведь сам Кутров будет, конечно, жалеть потом об этой предательской минуте слабости, помешавшей итти прежней дорогой.

Иванов наметил конец пути — большой бугорок, до которого обязательно надо было добраться. Казалось, сердце инженера двигалось вперед-назад, вперед-назад вместе с поршнями мотора, дотягивая комбайн до цели, преодолевая трудный участок пути. Но еще на половине дороги к бугру, который потом так часто снился Иванову со всеми подробностями, как будто навсегда сфотографированными глазом, дрогнул комбайн. Он накренился и словно застонал горестно и протяжно.

— Приехали, — сказал Кутров, тяжело шагнув из кабины. Пальцы его, зачем-то торопливо расстегивавшие пуговицы пальто, дрожали… Через несколько минут у комбайна были Устименко и директор, бледный, сразу потерявший свою уверенность. Он бросился к Иванову, крича что-то неразборчивое. Кутров быстро открыл кожух, чтобы посмотреть, что случилось.

Пошел дождь, и на сверкавшие медью и сталью, самые сокровенные детали комбайна потоками полилась вода, Теперь это было не страшно.

— Неисправимо… — сказал Кутров, опуская руки, бессильно прислонившись к мокрой гусенице, облепленной глиной.

Смуров вытер платком запачканные тавотом пальцы и, сердито размахнувшись, бросил его в грязь.

Потом, стараясь казаться спокойным, сказал Кутрову и Иванову:

— Значит, опять за расчеты, друзья? — В тоне его слышались непривычные, заискивающие нотки.

— Нет, Семен Григорьевич, — ответил Иванов. — Я буду продолжать работу над комбайном, но в другом месте.

К бледному лицу Смурова прилила кровь. Растерянность директора сменилась гневом. «Крысы покидают мой тонущий корабль», — подумал он.

— Вас не отпустят! — гневно воскликнул Смуров. — Хотите сбежать в институт? Найти местечко поспокойнее?

— Нет. Я еду в МТС.

— В МТС? — сказал Смуров изумленно. — Что вы там будете делать? Вы, один из самых многообещающих конструкторов завода?!

— О, я найду, что делать в МТС! Я давно уже думал об этом. Но теперь я твердо знаю, что МТС должна быть обязательной ступенью для каждого инженера — механизатора сельского хозяйства. Николай Николаевич как-то рассказывал мне, что инженером его сделал не только институт, а и работа в поле, в МТС. Я же прямо со школьной скамьи попал на завод. К счастью, у меня оказался прекрасный учитель — Николай Николаевич. Но земли по-настоящему я все-таки не видел. А потом стало казаться мне, что я незаменим здесь, что сельскохозяйственные машины можно строить, как всякие другие, не считаясь со специфическими особенностями их работы в поле. Теперь же я вижу, что земля, так много дающая нам, многого и требует… Есть и еще одно важное обстоятельство, о котором последнее время я думал так часто. Я убежден, что теперь МТС сами станут теми лабораториями, теми научно-исследовательскими институтами, из которых будет выходить новое, двигающее вперед все наше сельское хозяйство.

— Так езжайте же к нам на Украину! — воскликнул директор МТС, обращаясь к Иванову. — Тащите туда и вашу машину. Разве ж она плоха? Да я ж и сам инженер-механик. Видел я, как она лезла по грязи, прямо по болоту. Починим ее. У нас и мастерские отличные и завод «Литейщик» под боком… По рукам, что ли?

— По рукам! — ответил Иванов.

— Счастливого пути! — сказал Кутров, прощаясь с друзьями, — Счастливого пути… — тихо повторил он, смотря, как две фигуры, удаляясь, медленно расплываются в сетке дождя, сливаются с темным полем машиноиспытательной станции. — А ведь мальчик прав, — сказал Кутров, обернувшись к Смурову, — мы делаем машины для обработки земли, а сами не всегда стоим на ней обеими ногами.

Смуров не ответил. Он глядел на гусеницы комбайна, ушедшие в топкую землю. Забрызганные водою фары машины казались директору бельмами слепого, устремленными на него с тяжким упреком.

---

Журнал "Техника-молодежи", № 12 за 1953 г.

Content

Морозов Александр Иванович Счастливого пути!

Александр Морозов Счастливого пути!