Натан Щаранский

О важности корней

Identity и ее решающая роль в защите демократии

при участии Ширы Волоски-Вайс

Предисловие

Вся моя взрослая жизнь делится на три почти равные части. Сначала я был обычным советским гражданином, «честным двоемыслящим». который пытался приспособиться и преуспеть в условиях тоталитарного режима. Затем я стал диссидентом, а впоследствии и политзаключенным. И наконец, с 1986 года я активно участвую в общественной и политической жизни Израиля, включая почти десять лет в качестве депутата кнесета и министра в составе четырех израильских правительств.

Хотя сам я никогда не считал себя писателем, это уже моя третья книга. Я сажусь писать, когда чувствую, что мой опыт может помочь общему делу, может помочь другим в борьбе за свободу, за то, что мне представляется по-настоящему важным и ценным.

Мои лагерные воспоминания «Не убоюсь зла» были написаны сразу же после освобождения из ГУЛАГа. Я описывал там различные эпизоды из моей диссидентской и лагерной жизни с одной целью: напомнить людям, и в особенности тем, кто остался взаперти за железным занавесом, о тех скрытых силах, которые пробуждаются в каждом из нас, когда мы боремся за свое право на свободу. Мне хотелось поддержать и укрепить силу духа и надежду в тех, кого я оставил позади себя.

Вторая моя книга. «В защиту демократии», была написана после почти двадцати лет активного участия в общественной и политической жизни Израиля Зто были годы, когда свободный мир, одержав историческую победу в «холодной войне», практически отказался от самого мощного оружия в своем арсенале — понятия свободы как таковой. В своей книге я обращался к лидерам партий и политических движений с призывом вспомнить об огромной сипе свободы На основе собственного диссидентского, а впоследствии и политического опыта я стремился показать, почему и каким образом демократический мир может мобилизовать оружие свободы для преодоления сил тирании и террора.

В то же время я прекрасно понимаю, что для решения стоящей перед нами сегодня задачи одного оружия свободы недостаточно. Демократическому миру, с его огромными материальными ресурсами, с его способностью наилучшим образом использовать таланты и энергию своих граждан, противостоит противник, основная сила которого — в силе его духа.

Противник силен духом, ибо сильна его личностная принадлежность, его коллективное самосознание, его identity. Мы должны противопоставить его целеустремленности наше собственное ясное и сильное национальное, этническое, культурное, религиозное самосознание, то есть нашу идентичность.

На Западе очень немногие рассматривают самоидентификацию как союзника свободы Напротив — западные интеллектуалы и общественные деятели все чаще видят в identity, в самосознании личностной принадлежности человека противника свободы, источник конфликтов и угрозу мирной жизни.

Я не верю, что силы свободы и силы identity являются непримиримыми врагами. Я читаю книги и статьи, убеждающие меня, что дело обстоит именно так, я слышу веские аргументы в пользу этого, но я знаю, что это не так. Корни, культура, чувство принадлежности к народу, то есть к чему-то большему, чем ты сам, все то, что мы вкладываем в понятие «identity», являются жизненной необходимостью не только для отдельного человека, который хочет обрести смысл жизни, но и жизненной необходимостью для любой демократической нации, стремящейся защитить свои ценности, свой образ жизни Свобода, с одной стороны, и identity, с другой стороны — не только не враги, напротив, это вернейшие соратники в борьбе с силами зла. Такова основная идея настоящей книги: идея, по моему убеждению, важная для каждого отдельного человека, для каждого сообщества, для каждой нации свободного мира.

Для меня идея союза между идентичностью человека и демократией очевидна. Зто вывод, к которому меня привел мой давний опыт, наложивший неизгладимый отпечаток на мое понимание свободы, на мое понимание феномена identity и на мое понимание связи между ними.

В написанных мной книгах я часто и обильно ссылаюсь на свой лагерный опыт Я делаю это не потому, что питаю иллюзию, будто бы уникальные обстоятельства лагерной жизни можно адекватно перенести на внешний мир. Эти годы в ГУЛАГе послужили мне своего рода лабораторией, где мне пришлось столкнуться в наиболее экстремальной форме с теми непростыми вызовами, с которыми сталкивается сегодня свободный мир В этом смысле уроки ГУЛАГа лишены нюансов и изысканности, но зато абсолютно отчетливы и ясны.

Мои годы в ГУЛАГе убедили меня в том, что свобода и identity личности связаны крепчайшими узами. Зто не значит, что я никогда не ощущал существующих между ними расхождений — но тем не менее я давно осознал, что в нравственном смысле они стоят по одну сторону баррикады И ничто, увиденное и пережитое мною с тех пор, не убедило меня в обратном. За всю свою взрослую жизнь я усомнился в этой истине лишь однажды, и было это много, много лет назад, в феврале 1977 года…

В шестидесятые и семидесятые годы для диссидентов в Советском Союзе телефонные разговоры с соратниками за границей были своего рода отдушиной. Они напоминали нам, что несмотря на все усилия КГБ мы не одиноки. Будучи активистом и неофициальным пресс-секретарем двух движений — движения за свободную эмиграцию евреев и движения за права человека. — я вел значительную часть моей работы по телефону. Говорить надо было очень быстро, пока не разъединят Я диктовал по телефону и обращения еврейских активистов с требованием свободы эмиграции, и обращения Андрея Сахарова к президенту Соединенных Штатов с просьбой оказать давление на советские власти, чтобы они освободили узников совести. Слова из нашего диссидентского подполья выходили на международную арену, и я ощущал, как они набирают силу, как голоса их авторов, плывя за океаны, звучат все громче. И когда от друзей за границей, от соратников, продолжавших там нашу общую борьбу, просачивалась к нам ответная информация о том, какую реакцию эти слова вызывают в парламентах мира, мы чувствовали, что ничто не может нас остановить.

КГБ понимал, как важно держать под контролем каналы связи. Поэтому-то и не существовало в стране системы прямого телефонного соединения с заграницей. Телефонные разговоры часто прерывались помехами, а те телефоны, по которым регулярно велись «нелегальные» разговоры, нередко попросту отключались. Но мы упорно восстанавливали связь. Заранее, часто через туристов, мы сообщали нашим собеседникам, где, когда и под каким именем мы будем ждать их очередного звонка И каждый такой звонок давал нам дополнительную дозу бодрости, энергии и энтузиазма.

Мне особенно дороги были разговоры с моей женой Авиталь, с которой мы были разлучены через день после нашей свадьбы Она никогда, ни на один день не прекращала борьбы за наше воссоединение Но наш разговор по телефону в середине февраля 1977 года был очень необычным. После него я почувствовал себя как воздушный шар, из которого выпустили воздух.

Времена эти были нелегкими для всех диссидентов в Советском Союзе. Хельсинкская группа, созданная в апреле 1976 года, публиковала десятки документов, свидетельствовавших о том, что несмотря на подписание СССР Хельсинкских соглашений нарушения прав человека в стране продолжались Эти публикации привлекли внимание всего мира И вот, как и ожидали создатели группы, в первых числах февраля начались репрессии. Были арестованы двое из руководителей группы Третий видный член группы Людмила Алексеева была выслана из Советского Союза. Я, как основное звено связи группы со свободным миром, был следующим в очереди на арест Одновременно репрессиям подвергалось и движение за свободу еврейской эмиграции — наиболее многочисленное из всех диссидентских групп, выступавшее с единственным и наиболее конкретным требованием: предоставить евреям право на выезд в Израиль.

За два предшествующих года мы сумели добиться невероятно высокого уровня международного признания Официальные делегации сенаторов и конгрессменов встречались с нами прежде, чем отправиться на встречи с Брежневым и прочим представителями высшего советского руководства При обсуждении поправки Джексона — Вэника, которая ставила условия торговли Америки с СССР в зависимость от права на свободный выезд из Советского Союза, наш голос в поддержку этого закона оказался в Вашингтоне сильнее голоса Никсона и его администрации, пытавшихся его провалить. На экранах Запада начали появляться телевизионные интервью с отказниками и репортажи об их деятельности. (Впоследствии все это было использовано в качестве улик для обвинения меня в государственной измене.)

Такая открытая и обширная деятельность диссидентов не могла не вызвать ответной реакции со стороны КГБ, и в начале зимы КГБ перешел в контрнаступление. Статьи и телепрограммы о «сионистских изменниках родины» становились все более угрожающими. В снятый по заказу государства официальный фильм «Торговцы душами» были вмонтированы кадры, где были сняты активисты правозащитного движения В фильме они назывались «предателями». Обыски и конфискация материалов в беспрецедентных масштабах проводились в провинции, а позже и в Москве Было ясно, что идет подготовка к мощному удару против нас.

Вот в такой обстановке и произошел тот мой разговор с Авиталь. Она звонила из Израиля. Мы тщательно подбирали слова. Было много недосказанностей, много намеков, однако суть того, что ее просили передать мне, была ясна: мне следует прекратить мое участие в работе Хельсинкской группы и в демократическом диссидентском движении вообще Почему? Зто заведет меня слишком далеко. Зто грозит опасностью для меня самого и для других еврейских активистов В этот критический для всего еврейского движения момент необходимо проявлять осторожность Государство Израиль не в состоянии будет защитить меня, если я и дальше буду одновременно и сионистом, и диссидентом Пора мне отделить одно от другого и сделать выбор.

Зто требование не явилось для меня новостью. Израильские официальные лица, в различной форме, предъявляли мне его неоднократно. Но на сей раз проигнорировать его, как я делал прежде, было нелегко, поскольку они передали его через Авиталь. «Поступить так, как они требуют, будет предательством по отношению к арестованным», — сказал я ей.

Я познакомился с Натальей Штиглиц, позднее ставшей Авиталь Щаранской, возле московской синагоги в октябре 1973 года. Это была любовь с первого взгляда. Четвертого июля 1974 года мы с ней поженились, а на следующее утро я проводил ее в аэропорт, откуда она, с нелегко доставшейся ей выездной визой, вылетела в Израиль. Мы верили и надеялись, что скоро увидимся там снова. С тех пор, на протяжении всех лет нашей вынужденной разлуки, она никогда не прекращала борьбы за нашу встречу. Несмотря на огромное расстояние между СССР и свободным миром, мы всегда понимали друг друга даже без слов. Поэтому, когда она попросила меня сделать нечто, чего я сделать не мог и знал, что не сделаю, мне вдруг показалось, что внутренняя связь между нами, источник моей энергии и оптимизма, внезапно ослабла.

Но это продолжалось всего сутки. Не знаю, как Авиталь сумела за такое короткое время все организовать и сообщить мне в Москву, где и когда мне ожидать ее звонка, но назавтра вечером я снова услышал ее голос. «Прости меня. — сказала она. — и забудь все, что я говорила тебе вчера. Зто была минутная слабость. Я полностью тебе доверяю и поддерживаю тебя во всем, как бы ты ни поступил».

Связь между нами была восстановлена и оставалась неразрывной все последующее время — вплоть до моего ареста через месяц, а затем и на протяжении моего девятилетнего заключения. Когда я вышел на волю в феврале 1936 года и мы встретились в Германии, мы чувствовали себя так, словно никогда не разлучались.

Пока мы не встретились, я так и не узнал в подробностях, что же стояло за тем телефонным звонком. Но контекст было понять нетрудно Мое участие одновременно в двух движениях — в борьбе диссидентов-демократов за свободу и в борьбе сионистов за право выезда — вызывало немало подозрений с обеих сторон Некоторые активисты сионистского движения, и в особенности израильские официальные лица, занимавшиеся проблемой эмиграции из Советского Союза, с опаской относились к моей совместной работе с Сахаровым и другими диссидентами-демократами. Мое участие в создании Хельсинкской группы рассматривалось как нарушение «правил игры». Дело в том, что существовала наивная иллюзия, будто бы КГБ готов допустить борьбу за эмиграцию, но не борьбу за коренное изменение режима Кое-кто в Израиле считал, что моя деятельность является слишком рискованной для меня лично и для моих товарищей по борьбе Они просто не понимали, что для КГБ любая свобода, будь то свобода слова или эмиграции, была абсолютно неприемлема.

К тому же у израильского правительства были вполне реальные причины для беспокойства, основанные на долгом и печальном историческом опыте. На протяжении своей истории евреи неоднократно боролись за различные «измы», за свободу в разных частях света, оставляя ради этого свой народ, свое гетто, свое местечко Коммунизм — всего лишь последний тому пример. «Что хорошего вышло из этого и для евреев, и для всего мира? А потому целью нашей борьбы должно быть возвращение в свою страну, к своим корням. Оставим абстрактную борьбу за свободу другим», — вот что они говорили мне Тот факт, что я продолжал участвовать в обоих движениях, казался подозрительным многим людям из израильского истеблишмента даже после того, как я отсидел девять лет за сионистскую деятельность. И по приезде в Израиль я нередко слышал намеки вроде того, что не является ли, мол. Щаранский советской версией Тиммермана? Тиммерман, аргентинский левый деятель, был арестован военной хунтой, освобожден благодаря давлению со стороны мирового еврейства, но, оказавшись в Израиле, тут же покинул его, чтобы примкнуть к европейскому демократическому движению.

Ту же четкую и недвусмысленную линию водораздела между двумя движениями проводили и многие мои соратники по борьбе за права человека, относившиеся ко мне с подобным же недоверием. Лидия Чуковская, одна из самых безупречных и благородных представительниц русской интеллигенции, выразила свое негодование в разговоре со мной в самый тяжелый период начала 1977 года «Почему вы хотите уехать в Израиль? Разве мы не боролись вместе за одни и те же идеалы? Разве мы не разделяем одни и те же убеждения? А теперь вы говорите нам, что у вас своя собственная история, своя собственная страна, что у вас своя собственная истина».

Еще одна отважная женщина, член Хельсинкской группы Мальва Ланда сказала мне «Я готова поддерживать националистов только до победы их дела. Добившись победы, они забывают про права человека».

Подозрения этого рода преследуют меня по-прежнему. И по сей день многие так называемые демократы продолжают нападать на меня Они вопрошают «Кто он, настоящий Щаранский — тот ли, который выступает за права человека, или тот, кто защищает сионистское государство?» Мои критики, и тогдашние, и теперешние, требуют, чтобы я сделал выбор: бороться либо за универсальные ценности, либо за партикулярные Или бороться за права человека, за демократию и мир, или бороться за права евреев, укреплять еврейскую identity и защищать Израиль Я должен, утверждают они, сделать в конце концов окончательный выбор между силами свободы и силами identity, между позицией гражданина мира и позицией человека, принадлежащего к своему народу.

Я же, если не считать тех двадцати четырех часов в промежутке между двумя нашими телефонными разговорами с Авиталь, никогда не видел никакой проблемы в моей приверженности и к тому и к другому. Наоборот, я ясно чувствовал, что одно без другого невозможно.

Год спустя после ареста, после обвинения в государственной измене, после ста десяти допросов, на последней стадии следствия перед началом суда я провел много времени, изучая документы разоблачающие мою «преступную деятельность». На пятнадцати тысячах страниц, подготовленных КГБ в качестве улик против меня, говорилось о моем участии как в еврейском, так и в демократическом движении. Внезапно я обнаружил фильм, сделанный на Западе после моего ареста. Кадры из этого фильма были представлены как «доказательство» моей подрывной работы.

В фильме, в частности, был снят спор между диссиденткой Людмилой Алексеевой и сионистом Михаилом Шербурном. Они спорили о причине моего ареста Один считал, что я был арестован как сионист, другая — как защитник прав человека Я не мог не улыбнуться Прошедший год лишь еще больше убедил меня в том, что для КГБ здесь нет никакой разницы Оба движения рассматривались как враждебные Оба представляли собой угрозу власти КГБ, оба боролись против тирании.

Я не знал тогда и не мог предвидеть, что это размежевание сохранится даже после распада Советского Союза. Я просто не представлял себе, что эти две силы, эти две страсти — желание принадлежать к своему народу и желание быть свободным, противостоявшие мертвящему советскому режиму как соратники, превратятся в свободном мире в заклятых врагов.

Глава 1

Демократия и identity: желание быть свободным и желание принадлежать

В книге «В защиту демократии» я попытался показать, какое уникальное оружие имеется в распоряжении свободного мира. Зто оружие — свобода Стремление к свободе является мощной движущей силой на пути к миру и стабильности во всем мире Однако, при всей своей мощи, свобода есть не единственная сипа, движущая сердцами людей Тут действует другой, не менее сильный фактор, а именно — коллективное самосознание, культурно-национальная самоидентификация, самосознание личностной принадлежности человека. Именно оно является тем магнитным полем, в котором действуют сегодня мировые силы На Западе слабо понимают это явпение, а между тем именно оно оказывает влияние на события и даже направляет их, начиная с широчайших глобальных и интернациональных политических действий и кончая сугубо местными, повседневными явлениями.

Духовные вожди «Аль-Каиды» и «Хезболлы» любят повторять: «Мы победим, ибо Запад любит жизнь, мы же любим смерть». Как ни устрашающе, как ни омерзительно звучит эта декларация, она дает нам некоторое представление о силе национально-культурной самоидентификации. Национальная принадлежность, корни, история, а в данном случае сильнейшая религиозная самоидентификация — вещь столь драгоценная, что стороннику Бен Ладена и его последователям не жаль умереть ради них. Человек, произнесший эту страшную фразу, прав в одном: identity потому представляет собой такую мощную силу, что дает жизни смысл, больший, чем чисто физическое и материальное существование. Помимо повседневного, сиюминутного, в жизни есть вещи, ради которых стоит пожертвовать и самой жизнью Отказываясь признавать значимость этих слов, отрицая силу, стоящую за ними. Запад не понимает ту опасность, которая нависла над ним.

В глазах мусульманских фундаменталистов Запад лишен какой бы то ни было отчетливой самоидентификации, он раздроблен, каждый живет сегодняшним днем, преследуя собственные чисто эгоистические, материальные цепи. Западное общество, каким они его видят, не готово на жертвы ради чего-то большего, чем собственное «я», и это то, чем можно и нужно воспользоваться.

Самое печальное это то, что на Западе многие пребывают в блаженном неведении относительно опасности, которая грозит их важнейшим ценностям из-за отсутствия identity. В знаменитой песне «Imagine» Джона Леннона создан образ утопического мира без рая и ада, без религий и национальных государств, мира, в котором не будет «ради чего убивать или умирать и в котором восторжествует братство людей». Однако же братство без настоящих собратьев, где никто не сопричастен никому другому, общей культуре, корням, истории, — это пустое слово Именно такие розовые, оторванные от реальной жизни абстракции и дают «Аль-Каиде» и ей подобным основания верить, что все ценности Запада не смогут устоять под неумолимым напором сообщества, готового убивать и умирать ради своих убеждений. Люди, сопричастные идеалам и ценностям, простирающимся за пределы отдельной личности, люди, которые видят себя участниками великого общего дела и убеждены, что действуют во имя прошлых и будущих поколений, готовы идти на величайшие личные жертвы Именно это ощущение цели и осмысленности привлекает такое множество людей к мусульманскому фундаменталистскому движению, причем не только в странах, управляемых (или разрушаемых) фундаменталистскими группировками, но и в самой Европе Без такой же целеустремленности и четкой identity свободный мир не сумеет долго отражать направленную против него атаку.

Защищать идею identity гораздо труднее, чем защищать демократию Никто всерьез не ставит под сомнение преимущества свободного общества Можно, разумеется, дискутировать, каким образом успешнее всего расширять сферу демократии, возможно ли это вообще, и если да, то сколько понадобится на это времени, но при этом, пожалуй, никто не посмеет отрицать того, что подлинно свободное общество не есть благо для его граждан, для его соседей и для всего мира. Демократия вроде бы пользуется всеобщим уважением — достаточно вспомнить, что даже самые недемократические режимы настойчиво называют себя «демократическими». Демократия — это общее место международной политики, все должны хвалить ее и соглашаться с ней вне зависимости от того, какая политика проводится на самом деле.

В противоположность этому, о национальной, религиозной и иных видах identity, а также о том, какое влияние оказывают они на мир и стабильность во всем мире в современном обществе, ведутся бурные дебаты Нет, это не просто абстрактные споры между интеллектуалами демократических стран, которые заняты рассмотрением пост-национализма, постмодернизма и прочих теорий post-identity.

Западный зритель ежедневно видит на экране своего телевизора картины терроризма и варварства, картины мира, бурлящего ненавистью, источник которой, так убеждают его, лежит в проблеме identity. Ему демонстрируют, как национальные, этнические и религиозные группы ведут постоянную и беспрерывную вооруженную борьбу, газетные заголовки день за днем кричат об этническом геноциде в Африке и религиозном кровопролитии на Ближнем Востоке. Мы видим Афганистан Боснию. Чечню. Дарфур. Ирак с его жестокой междоусобицей. Иран с его фанатичным руководством, грозящим миру настоящим апокалипсисом. Даже Англия стоит перед угрозой этнического взрыва, а вместе с ней Франция. Германия и Голландия Одним словом, настоящая цепь катастроф.

Видя эту кровавую бойню, где самые чудовищные зверства совершаются во имя той или иной «священной и неприкосновенной» identity, стоит ли обвинять тех, кто видит в ней своего рода яд, грозящий отравить весь наш мир? Для множества людей, живущих в либеральном демократическом обществе, где терпимость есть нечто само собой разумеющееся, эта буря насилия не имеет никакого смысла. Все эти кровавые схватки и столкновения видятся как реликт прошлого, абсурдная детская сказка, где мир поднимается на войну из-за спора о том, с какой стороны нужно мазать бутерброд. С позиции сторонников этой точки зрения жестокая реальность конфликтов вроде бы доказывает, что identity есть орудие гпобапьного разрушения, дуло пистолета, приставленное к виску свободного мира.

Я постараюсь показать в этой книге, что, хотя identity и может быть порой использована для разрушения, она же является жизненно необходимым орудием добра. Она так же важна для нормального функционирования общества, как и для нормально функционирующего, живущего полной и безопасной жизнью индивидуума. Точно так же, как для обеспечения всеобщего мира и стабильности необходимо развитие и укрепление демократии, необходимо развитие и укрепление четкой самоидентификации того или иного рода В сущности, только путем построения общественных структур, успешно сочетающих и демократию, и identity, мы сможем обеспечить мир на нашей земле.

Что такое identity?

Что такое identity? Сформулировать однозначное определение непросто. Зто понятие может включать в себя связь личности с историей. Это может означать, что человек стремится вырастить своих детей как часть этой истории, воспитать в них понимание ценности прошлого, чтобы оно стало частью их будущего. Зто может означать также религиозную, национальную или этническую принадлежность.

У identity, самосознания, личностной принадлежности есть одно универсальное качество она придает жизни смысл, выходящий за пределы самой жизни. Она обеспечивает личности связь с миром за пределами самой личности. Эта связь осуществляется путем объединения с другими лицами такого же происхождения или религиозной принадлежности, отождествления себя с прошлыми поколениями, осознанием себя как части определенной нации или культуры В какой бы форме она ни проявлялась, личностная принадлежность дает ощущение жизни за пределами чисто физического, материального, за пределами личного существования как такового. Это ощущение общности мира, который простирается за пределы отдельной личности, ощущение принадлежности к чему-то большему, чем собственное «я», придает силу не только сообществу людей, но и отдельно взятому индивидууму.

Демократия, то есть свободная жизнь в свободном обществе, абсолютно необходима, поскольку она отвечает стремлению человека самому избирать свой путь, преследовать собственные цели. В то время как при демократии расширяются возможности и создаются благоприятные условия для личного прогресса, личностная принадлежность отвечает стремлению человека стать частью чего-то большего, чем он сам. Она обогащает нашу жизнь различными опенками смысла и углубляет человеческий опыт Демократия утверждает ценность свободы; личностная принадлежность дает этой свободе назначение, направляет ее к цели, делает ее частью неизбежного хода событий. На чаше весов — не только качество вашей жизни, но и то, для чего она, эта жизнь, существует.

Демократия предлагает осуществление мечты о широких возможностях, о самоопределении и мире Но при отсутствии некоего конкретного образа жизни и системы устремлений, которым стоит посвятить свою жизнь, демократическая мечта неизбежно утрачивает силу и содержание, превращается в абстракцию При отсутствии личностной принадлежности, идентичности демократия становится неспособна защитить даже самые основные свои ценности.

Демократия обещает — и предоставляет — разнообразные возможности самореализации. Человеку дается свобода следовать тем путем, который он лично избирает для себя, свобода добиваться осуществления своих устремлений, жить той жизнью, которую он сам себе устраивает. Для того чтобы такая свобода была доступна всем, должна существовать норма неагрессивности, при которой никто не может навязывать свою волю другим. Свобода в таком понимании требует от человека невмешательства в свободу других людей, или, как говорит старая английская пословица, «ваша свобода кончается там, где начинается мой нос».

Концепция либеральной демократии в основе своей имеет дело с отдельной личностью Каждый человек является личностью, которая обладает естественными правами и добровольно вступает с другими в социальный контракт ради пользы, которую это приносит всем. Задачей правительства, таким образом, является обеспечение этих индивидуальных прав.

В противоположность этому, самоидентификация строится на связи с другими. Человек — не просто отдельная независимая личность, он ощущает себя частью некоего сообщества, ощущает себя в связи и взаимозависимости с другими людьми. Здесь identity означает солидарность, самоотождествление себя с другими. В этом смысле identity представляет собой своего рода групповое «я».

Именно эта связь с прошлым, настоящим и будущим своего сообщества придает повседневной деятельности человека иной, более глубокий смысл. Человек не просто вступает в схватку с жизнью один на один. Все, что он делает, становится частью более широкой картины, связывая его жизнь с жизнью его современников, с прошлыми и будущими поколениями этого сообщества. История, как определил ее Бёрк, обретает форму пакта между умершими, ныне живущими и еще не родившимися Будучи частью такого сообщества, человек способен успешнее защищать свои идеалы и устремления. Он располагает не только собственными силами, ему придает дополнительные силы его связь с другими людьми, разделяющими те же идеалы и работающими для их осуществления. Человек обретает чувство солидарности, причастности к общему делу и в этом черпает поддержку и твердость.

Псевдовраги

Identity явно отвечает глубокой человеческой потребности в принадлежности и сопричастности к другим людям. Однако построить мир, где успешно сочетаются демократия и личностная принадлежность, то есть identity, очень нелегко. Многим людям эти два понятия представляются в лучшем случае несовместимыми, а в худшем — враждебными друг другу.

Для многих живущих в демократическом мире, где ценятся свобода и права человека, identity означает предубежденность, нетерпимость, недоверие и насилие против всех, кто не такой, кто отличается от других. Религия и национализм воспринимаются как отрицательные и даже агрессивные понятия С другой стороны, приверженцы identity считают, что свобода в чистом виде — это эгоизм, пристрастие к материальному, разложение и слабость. Так называемые ценности свободного мира не обладают глубиной долгого опыта и смыслом, присущими identity. Этот контраст особенно ярко ощутим для тех, кто вступает внезапно в один из этих двух миров Человек, покинувший тоталитарный мир двоемыслия и двоедушия, испытывает восторженное, пьянящее чувство освобождения Он может прийти к этому, даже по-прежнему живя в этом мире. С того момента, когда человек начинает свободно высказывать свои мысли, все представляется в ином свете Жупелы прежних верований рассыпаются Авторитет власти теряет свою значимость Благо государства, национальная гордость, религия, любая идеология вообще превращаются в пустые слова. Начинает казаться, что все это не более чем предрассудки, которые мешают ему и множеству других людей обрести этот освобождающий опыт, открыть для себя свое свободное «я». Неудивительно, что, испытав это ощущение, человек обращается в новую веру, становится демократом. Призывы к самоидентификации кажутся ему возвращением к прежней смирительной рубашке, к душной тесноте и замкнутости требований, подавляющих свободу.

Нечто похожее происходит и с людьми, лишенными существенной связи с другими, когда они открывают для себя новую identity. Перед ними разворачивается новый, более широкий мир, принимающий их в себя и придающий им силу и смысл Новообращенные в веру identity обнаруживают грандиозную глубину истории, силу сопричастности, связи с судьбами прошлых и грядущих поколений, открывают для себя жизнь, выходящую за пределы собственного «я». Для них демократия и права человека имеют значение лишь постольку, поскольку они допускают это ощущение сопричастности, без которого свобода как таковая превращается для них в пустой звук.

Вот почему для человека, открывшего для себя свободу, identity представляется несущественной, не имеющей значения, а то и попросту вредной, и наоборот — чеповек, воспламененный своей обретенной identity, может пренебрежительно относиться к демократии. В ситуации, когда обе стороны относятся друг к другу с подозрением, если не прямо враждебно, задача взаимного признания и примирения становится невероятно трудной.

Двойное везение

Мне чрезвычайно повезло в жизни: я был лишен как свободы, так и identity, а затем открыл для себя и то и другое одновременно. Почти в одно и то же время я включился и в общедиссидентское движение в защиту прав человека, и в еврейскую борьбу за выезд, так что эти оба рода деятельности лишь подкрепляли друг друга и придавали мне силы.

Советский Союз был основан на идеологии коммунизма Вожди революции 1917 года говорили об утопическому мире, где все будут равны, где не будет эксплуатации человека человеком Дабы предотвратить эксплуатацию, все различия между людьми должны были быть ликвидированы Различия, говорили коммунисты, порождают несправедливость и войны Религия, по Марксу, есть опиум для народа, оправдание эксплуатации и манипуляции. Национальное чувство — это своего рода предрассудок, используемый буржуазией для развязывания войн, для эксплуатации пролетариата, для отвлечения внимания масс от классовой борьбы И наиболее очевидным выражением этой эксплуатации является частная собственность.

Все эти предрассудки и барьеры должны быть уничтожены Все виды identity должны быть разрушены, дабы новая личностная принадлежность, построенная на солидарности трудового народа, стала основой нового мира, где все равны и счастливы За десятки лет до того, как Джон Леннон воспел мир без наций и религий, Владимир Ленин трудился над созданием такого мира. Разумеется, сперва придется ликвидировать небольшие группы классовых врагов, в частности капиталистов, стоящих на пути воплощения этой прекрасной мечты о равенстве. Но это, утверждал Ленин, невысокая цена за сотворение рая.

На практике, в процессе успешной реализации этой великой идеологии, небольшие группы классовых врагов быстро превратились в большие Поначалу режим убивал людей сотнями, затем тысячами и десятками тысяч, затем сотнями тысяч, а там и миллионами, и десятками миллионов Но identity трудно поддается уничтожению, а еврейская идентичность, как я обнаружил это со временем. — особенно.

Я родился в 1948 году и стал частью того общества, где людей миллионами расстреливали, морили голодом, ссылали в Сибирь или отправляли в ГУЛАГ Остальные полтораста миллионов, вышколенные в искусстве двоемыслия, держались под жестким контролем страха.

Я был типичным ассимилированным советским евреем. Живя в стране лицемерия, я вел себя также, как другие, поступал и говорил как все, стараясь даже наедине с собой подавить в себе любую самостоятельную мысль. Я ничего не знал о еврейской религии, истории или культуре, ничего не знал об Израиле. Хотя всю свою юность я прожил на Украине, на земле, пропитанной кровью жертв Холокоста, я ничего не знал о нем. То есть я знал, что некоторые мои родственники погибли, но считал их просто жертвами развязанной фашистами войны с Советской Россией, а не частью страшного всеобщего геноцида евреев.

Единственным еврейским элементом в моей жизни был антисемитизм. Пятая графа в паспорте, графа «национальность», никогда не позволяла человеку полностью забыть свое происхождение Зта графа приводила к ограничениям — в учебе, в работе, в продвижении по службе — и вызывала подозрения Слово «еврей» несло в себе только отрицательные коннотации. В надежде сделать свою жизнь терпимой евреи пытались найти прибежище в своеобразной башне из слоновой кости. Они уходили в мир шахмат, в науку, в музыку, что обеспечивало им известную меру защищенности.

Я учился в престижном Московском физико-техническом институте (МФТИ), где, так же как и другие юноши и девушки, искал убежище от лжи и фальши советской действительности в мире чистых идей и вечных научных истин. Как и многие другие, я считал себя советским человеком, лишенным каких-то особых корней или культуры. Никакой иной identity у меня не было, а потому не было и внутреннего источника сил, которые помогли бы мне противостоять мощной власти советского режима.

И тут произошел драматический поворот — Шестидневная война 1967 года Израиль неожиданно одержал огромную победу, и по самолюбию Советов, снабжавших врагов Израиля оружием и военными советниками и уже начавших было праздновать его уничтожение, был нанесен жестокий удар. Ненависть к Израилю оставалась по-прежнему сильна, но даже среди антисемитов к ней примешивалось теперь невольное уважение — что ни говори, а сила всегда уважалась в коммунистическим раю До шестьдесят седьмого года, если тебя называли евреем, это было намеренное оскорбление Но после победы в Шестидневной войне даже еврейские анекдоты изменились, отражая изменение общего настроя: над евреями уже не насмехались за их трусость и жадность, а ругали за то, что они такие самоуверенные и нахальные.

Значительность этого исторического момента почувствовали даже полностью ассимилированные евреи. Независимо от их желания их статус в советском обществе отчасти определялся военной победой государства, находившегося на расстоянии тысяч километров. Еврейская identity, которую мы никак не культивировали, которая была отвергнута и подавлена на протяжении поколений, которая не приносила нам ничего, кроме неприятностей, внезапно возникла вновь и начала влиять на нашу жизнь.

Только тогда я начал узнавать что-то о своем собственном еврействе и понял, как ошибался, полагая, что моя история началась в 1917 году, с возникновением советского государства. Я начал сознавать, что являюсь частью народа, чья уникальная история простирается вспять на три тысячелетия и более, что наш древний Исход из рабства к свободе происходит также и в моем поколении. И как только я открыл для себя эти узы, эту связь с моей историей и с моим народом, они стали для меня величайшим источником силы.

Если прежде я, как и многие люди моего поколения, пытался отгородиться от окружающей действительности, прячась в мире академической науки, теперь я готов был противостоять миру лицемерия и лжи, укрепляемый истиной моей еврейской identity. Зта моя вновь обретенная принадлежность не только не изолировала меня, напротив, позднее, когда я набрался смелости и отбросил жизнь лояльного двоемыслящего гражданина, она послужила мне мостом к тем, кто, как и я, отверг эту жизнь.

Год спустя, в 1968-м, я прочел в самиздате знаменитую статью Андрея Сахарова. В своей статье он резко протестовал против нарушений прав человека в Советском Союзе и разбивал миф о превосходстве советской науки, утверждая, что никакая нация не может добиться прогресса в науке без свободного обмена идеями. Один из виднейших ученых СССР не побоялся рискнуть своим привилегированным положением на самой верхушке советской пирамиды ради того, чтобы сказать правду. Письмо Сахарова оказало сильнейшее влияние на меня и на многих людей моего поколения. Оно показало нам, что наши попытки уклониться от самых основных нравственных проблем, затворяясь в башне из слоновой кости, в конце концов неизбежно потерпят крах. Зтот год. 1963-й, был также годом советского вторжения в Чехословакию Семеро диссидентов вышли с демонстрацией протеста на Красную площадь — мы восхищались их отвагой, тем, что они не побоялись сказать то, что думали многие из нас. Но я все еще хранил молчание.

Зто молчание было нарушено в день, когда я подал властям заявление с просьбой о разрешении на выезд в Израиль. В этот день закончилось мое существование в качестве лояльного советского гражданина, я перестал быть «винтиком», как называл это Сталин, советского механизма. В тот же момент я потерял свой, какой бы он ни был, статус в советском обществе и какие бы то ни было надежды на карьеру. Многие начали избегать общения со мной. Но несмотря на все лишения прорыв из мира двоемыслия и двоедушия давал восторженное чувство освобождения! Именно с этого момента слились для меня воедино борьба за свободу и права человека и стремление вновь обрести мою еврейскую принадлежность. С той минуты, как я публично сказал то, что думал, я получил и свободу, и цель для борьбы Борясь за свое право репатриироваться в Израиль, я боролся за одну из основных свобод — свободу самому выбирать, где я буду жить, и одновременно я боролся за укрепление моих уз с моим народом и с моей историей. Закончилась жизнь непрерывной самоцензуры, и одновременно началась жизнь, обогащенная моей новой сопричастностью Отбрасывая мир двоемыслия, я словно скинул со спины тяжелый рюкзак после долгого похода — мне казалось, я могу летать Восстанавливая связь с моим собственным прошлым, я словно утолял многолетнюю жажду, заполнял огромное, пустовавшее до тех пор пространство.

Я наслаждался этой вновь обретенной свободой и еврейской identity даже в жестких условиях тоталитарного режима, даже во время допросов, даже в лагере. Эти освобождающие силы были всегда со мной, они постоянно напоминали мне, как велика разница между моим прежним самоощущением и теперешним, и помогали мне не сломаться.

Итак, отныне для меня борьба за еврейскую identity и борьба за свободу навсегда будут спаяны воедино Еврейская самоидентификация дала мне силу освободиться, и свободу эту я использовал, дабы еще более укрепить мою identity Каждое вновь найденное звено, связывающее меня с прошлым, отдаляло меня от мира, где царил страх. И чем решительнее я отрывался от этого мира, не боясь говорить правду, тем более возрастала потребность осознать мое собственное прошлое и проникнуться им.

Многие евреи пошли в свое время в революцию, ибо жаждали трудиться на благо всего человечества Зто позволяло им покинуть тесные пределы своего гетто или местечка и стать частью идеала всеобщего братства, как и пристало потомкам еврейских пророков А потому они, порвав со своим еврейством, вступали в коммунистическую партию Однако в результате они помогли созданию одного из самых кровожадных режимов на земле и сами же оказались в числе его первых жертв.

Я понял, что, лишь осознав, кто я есть, и полностью приняв это, лишь «вернувшись в местечко» и восстановив узы с моим народом, то есть укрепив мою личную identity, я смогу также стать в ряды других людей. Самоидентификация не только не нивелировала свободу — напротив, она дала мне и внутреннюю свободу, и силы помогать другим. Когда евреи отбрасывают identity в погоне за универсальной свободой, они в конце концов не достигают ни того ни другого Когда же они обретают identity во имя свободы, как это было с советскими евреями в семидесятых годах, они обеспечивают себе и то и другое. Когда свобода и identity отделяются друг от друга, это обессиливает и то, и другое. Так происходило в Советском Союзе, и это же грозит произойти сегодня во всем мире.

Я написал эту книгу в защиту identity. Я написал ее, чтобы разъяснить, почему самоидентификация не только никак не враждебна демократии, а, напротив, необходима для сохранения ее. Я написал эту книгу, стремясь разъяснить, почему для здоровья общества и для обеспечения мира на земле необходимо, чтобы identity держалась в рамках демократии, а демократия была привязана к земле узами identity. Идентичность без демократии способна стать фундаменталистской и тоталитарной. Демократия же без самоидентификации может превратиться в поверхностную и лишенную смысла. Когда опасность грозит одной из них, нам всем грозит опасность. Когда же укрепляются обе, есть надежда обеспечить более мирную и осмысленную жизнь на земле.

Глава 2

Сила identity

Бояться смерти — или бояться Бога

В борьбе против советского режима, стремившегося подавить и то и другое, identity и свобода сражались на одной стороне баррикад. Как я убедился, сильная identity не только углубляет и обогащает жизнь отдельного человека и человеческого сообщества. Она оказалась необходима для того, чтобы противостоять империи зла и, в конечном счете, добиться ее поражения Но лишь попав в тюрьму, я сумел по-настоящему оценить, в какой огромной мере сила identity, как и сила свободы, является оружием против тирании.

Когда я был арестован, отправлен в Лефортовскую тюрьму и обвинен в государственной измене, мне было сказано, что живым я оттуда никогда не выйду. КГБ предложил мне простой выбор. Если я пойду им навстречу, заявлю, что осуждаю Израиль, сионизм и еврейское движение за эмиграцию, я сравнительно быстро получу возможность встретиться в Израиле с моей женой. Если же я откажусь сотрудничать с ними, меня расстреляют как шпиона и предателя В этом случае, как они заверяли меня, «пресс-конференций больше не будет» Никто не узнает, как я окончил свою жизнь. Я буду совершенно одинок.

Советский режим был основан на контроле над миллионами умов и душ при помощи страха. Даже один-единственный человек, не поддающийся страху, открыто не повинующийся ему, ставил под угрозу всю систему. Режим должен был подавлять малейшие признаки неповиновения, даже самые, на первый взгляд, незначительные.

«Не надо так упорствовать, проявите гибкость, — говорили мне следователи. — Пойдите нам навстречу, и вы будете свободны Давайте избежим неприятностей. Признайте, что мы правы, а вы ошибаетесь, и вы сможете спокойно жить дальше». Допрос шел за допросом, и каждый раз они повторяли все туже скрытую под видом участия угрозу: «Помогите нам, чтобы мы могли помочь вам». «Мы люди не кровожадные, — убеждали они меня — Мы не хотим вашей смерти. Мы только хотим, чтобы вы пошли нам навстречу».

Зто был типичный подход КГБ: сделать ваше моральное поражение условием выхода на волю Ибо, как только вы пошли на компромисс с ними, вы им больше не страшны Вы больше не помешаете им преследовать и выжигать любой намек на свободу, ибо сами вы уже пожертвовали величайшей из всех свобод — вашей внутренней свободой. КГБ не нужна ваша жизнь, им нужна лишь ваша душа.

Чтобы устоять под этим давлением, я прежде всего должен был научиться справляться со своим собственным страхом — стоило только следователям почувствовать, что я боюсь, как они непременно использовали бы это против меня Сначала я попытался найти все причины, по которым я обязан был отказаться сотрудничать с ними. Я начал строить логическую основу моего сопротивления. Я напоминал себе, что сотрудничество с КГБ будет предательством по отношению к моим товарищам, продолжающим борьбу, что это лишит сил друзей за границей, мою жену и родных. Сотрудничать с КГБ означало изменить цепям всего еврейского эмиграционного движения.

Однако вся эта логика не помогала мне одолеть страх. Но почему? Разве не был я на протяжении многих лет диссидентом, не был одним из тех активистов, за каждым шагом которого «хвосты»-кагэбэшники следили по двадцать четыре часа в сутки? Разве не рисковал я арестом бессчетное множество раз, когда поднимал лозунги на демонстрациях, когда передавал материалы иностранным журналистам на глазах у моих кагэбэшных «хвостов»?

И разве не знал я, как работает эта система, на что она готова пойти, чтобы раздавить оппозицию, какие тяжкие обвинения могут быть предъявлены мне? Я должен был быть готов ко всему. Но — следователи вновь и вновь напоминали мне, что меня ожидает расстрел Само слово расстрел пронзало мой мозг, словно пуля Под угрозой смерти любая логика начинает рассыпаться. Кроме того, логика никогда не работает в одном только направлении. Ту же самую логику, помогавшую мне противостоять КГБ, можно было использовать прямо наоборот Человек — существо изобретательное Чувство самосохранения в нем невероятно сильно, и порой оно сильнее всего. К тому же КГБ был большим мастером по части обращения этого чувства в убедительнейшую логику предательства В тюрьме я был свидетелем того, как люди в своем отчаянном стремлении выжить изобретали и принимали самые смехотворные резоны, оправдывавшие их капитуляцию и сотрудничество с КГБ Им удавалось даже убедить себя, что, действуя таким образом, они отводят опасность от своих товарищей, работают ради укрепления своего движения и даже ради спасения всего мира.

Свою логику предательства КГБ начинал строить с того, что напоминал вам, какому ненужному риску вы подвергаете ваши личные интересы — у вас молодая жена, многообещающее будущее и проч. Затем от угроз они переходили к хорошо рассчитанным стратегическим обещаниям: если вы не подпишете данное письмо, предупреждали они, мы будем вынуждены арестовать всех. А если подпишете, вы сможете «спасти их», «предотвратить их мучения» Я вспоминаю, как один диссидент послал своим товарищам письмо, в котором объяснял, что он решил пострадать один за всех. Он сумел заключить «отличную», с его точки зрения, сделку: если на протяжении трех месяцев не появится ни одной диссидентской публикации, писал он, никто кроме него не будет арестован. А другого соблазнила кагэбэшная логика, говорившая ему, что он, такой умный и хитрый, может обвести их вокруг пальца Однако в конце концов он сам не смог отличить игру от действительности и позже покончил с собой.

Логика, как я понял очень быстро, не есть инструмент нравственный. Вместо прямого пути к истине в руках КГБ она может превратиться в извилистую тропу обмана и манипуляций. Сами по себе логические построения не помогают человеку выстоять под угрозой смертного приговора. И вскоре мне стало ясно, что существует нечто более сильное, нежели самая разумная логика, нечто, что помогает человеку не поддаваться злу: стремление сохранить свою внутреннюю свободу.

Лояльный советский гражданин был рабом системы, где он вынужден был твердить, как попугай, ее идеологическую демагогию, даже если давно в нее не верил. Но стоило человеку вырваться из этого мира лицемерия и начать говорить то, что думает, и он становился свободен Пока его слова соответствовали его мыслям, он оставался свободен — даже в тюрьме И точно так же, стоило ему «пойти им навстречу», стоило изменить своей совести, и он совершал худшее из всех предательств — предательство по отношению к самому себе.

Мое стремление к свободе питалось страстной сопричастностью к моему народу, к нашей общей истории и к судьбе, которая была и моей судьбой. Переступив черту, отделявшую двоемыслие от инакомыслия, я внезапно открыл для себя новый мир. Я был теперь не отдельным, изолированным советским человеком, но частью живого и деятельного сообщества, с долгой историей борьбы за освобождение — историей, наложившей свой отпечаток на судьбы империй Я теперь противостоял могущественному государству не в одиночку, но вместе с моим народом, требовавшим нового Исхода из-под власти современной тирании. Узы солидарности связывали меня и с моими соотечественниками, советскими евреями, и с евреями в Израиле, в Америке, в Европе, во всем мире. Сила этой солидарности просто опьяняла меня. И пойти на сотрудничество с КГБ означало бы разрушить эту солидарность, отвергнуть эту историю и вновь вернуться в состояние устрашающего одиночества.

Именно это ощущение одиночества и надеялись внушить мне следователи во время допросов. Они прилагали все усилия к тому, чтобы отгородить меня от моего широкого мира, от моего движения, чтобы я не сознавал себя частью чего-то большего, чем я сам.

Я отдавал себе отчет в том, что для сопротивления недостаточно одних только логических обоснований, а необходимо всячески держаться за эти узы, давшие мне мою внутреннюю свободу. В сущности, напоминал я себе, ничто не изменилось Меня попросту перевезли с улицы Горького в Лефортово, на каких-нибудь два-три километра, поместили в тюремную камеру и подвергли допросам. Их цепь — заставить меня почувствовать, что всей моей жизни как не бывало, что последними, кто увидит меня в живых, будут именно они.

Я напоминал себе, что все это ложь, что я по-прежнему являюсь частью этого мира, этой борьбы, этой истории, этой судьбы Я вновь переживал то чувство сопричастности, которое делил с другими в нашей общей борьбе. Вновь и вновь я повторял себе, что я теперь — часть этого мира, как никогда прежде, и, как никогда прежде, несу ответственность за исход нашей борьбы Я черпал силы не в логике, а в мыслях о моей жене Авиталь, о моих товарищах-отказниках, о наших мужественных друзьях-диссидентах. Так, восстанавливая мою связь с другими, с нашим общим прошлым, с нашими мечтами о будущем, я смог вырваться из замкнутого мира КГБ в мир человеческой общности и сопричастности. Зто и было источником моей силы.

КГБ помал свои жертвы, заставляя их сосредоточиться исключительно на физическом выживании. Страх смерти в руках КГБ становился могущественным орудием. Как только человек поддается страху, как только физическое выживание становится единственной его цепью, ему конец КГБ хочет, чтобы человек заботился лишь о том, как остаться в живых. А следует заботиться о том, как оставаться свободной личностью, верной своим убеждениям. Не поддаваясь страху одиночества в мире, всегда помнить о своей связи с другими, об общих ценностях и идеалах Только так можно преодолеть страх смерти.

В те дни, когда шли бесконечные допросы, я еще не находил нужных слов, выражавших это чувство сопричастности, источник моей внутренней свободы. Но несколько лет спустя я нашел для себя способ выражения. Незадолго до ареста один американский турист передал мне маленькую книжечку Псалмов и письмо от моей жены Авиталь писала, что эта книжечка была с ней во всех странах, где она побывала, борясь за мою свободу и за свободу советского еврейства. А теперь, писала она, я посылаю ее тебе, так как чувствую, что она тебе понадобится Мой иврит в то время никак не позволял мне читать эту книгу, да и времени не было — я был полностью погружен в борьбу. А во время ареста она была конфискована вместе с прочим моим имуществом. И тогда я вспомнил о ней и о записке Авиталь. По мере того как я раздумывал о Псалмах и о письме Авиталь, эта книжечка стала приобретать для меня почти мистическое значение. Я потребовал, чтобы мне ее вернули, за это пришлось бороться на протяжении трех пет.

Наконец я получил эту маленькую книжечку Псалмов, одновременно с известием о смерти моего отца. Я пытался читать ее, но по-прежнему мало что понимал Приходилось двигаться вперед медленно, страница за страницей, сравнивая между собой строки, пытаясь уловить закономерности и связать слова друг с другом. Первые строки, которые я понял, были из Псалма 23: «Хоть и иду я долиною смертной тени, но не убоюсь зла, ибо Ты со мной…».

Я заметил, что слово «страх» встречается в Псалмах часто. С одной стороны, страх это нечто, что надо преодолевать, как в словах «не убоюсь зла» Но в выражении «ир’ат хашем» — «страх Божий», «богобоязненность» — это слово несет в себе положительную коннотацию Я далеко не сразу понял, что означает «бояться Бога». Сперва мое понимание было очень неясным, неуверенным. Но, часто встречая эти слова, я в какой-то момент пришел к мысли, что речь идет не просто о Боге-Творце, но об образе и подобии Божьем, по которому человек был сотворен, которому он должен быть верен и достоин его. Зто означало, что человек обязан идти вперед прямым и честным путем, не изменяя своим принципам. И во время допросов КГБ этот страх, страх оказаться недостойным Божественного образа и подобия, был сильнее страха смерти. Я боялся утратить найденную мной внутреннюю свободу, изменить самому себе.

Мне запрещали переписку с семьей. После длительной голодовки я на некоторое время получил эту возможность. В одном из писем к матери я впервые сформулировал свое понимание этого «страха Божьего» и задавался вопросом, требует ли это чувство безусловной веры в Бога. По-моему, каково бы ни было происхождение этого страха, дан ли он нам свыше или выработан самим человеком на протяжении истории, это, по сути, есть вопрос о происхождении религии, то есть вопрос, на который никогда не будет ответа. И хотя мне хорошо известно, сколько крови было пролито из-за этого вопроса и как важен он для множества людей, для меня он не имеет значения. Сознавая, что ответа нет, я и не ищу его Не все ли равно, откуда берется религиозное чувство, сумел ли человек неким образом сам подняться над своей физической природой, или таким он был сотворен? Для меня важно, что чувство это действительно существует, что я ощущаю его силу и впасть надо мной, что оно влияет на мои поступки и на мою жизнь и что на протяжении десяти лет оно связывало меня с Авиталь крепче, чем любые письма.

Верность этому божественному образу и подобию помогает нам сохранить человеческое достоинство. Поддаться страху, который пытался внушить нам КГБ, страху за собственное физическое существование означало утратить это достоинство, изменить своим принципам ради заботы о самом себе КГБ стремился управлять нами с помощью физического страха, страха смерти. Этот страх следовало сублимировать в высокий страх оказаться недостойными назначения, данного человеку Богом.

Просто сохранить верность самому себе как отдельной личности — этого недостаточно Ты — часть чего-то большего, чем ты сам, именно этому нельзя изменить. Чтобы поддержать в себе твердость духа и ощущение сопричастности, я обратился к молитве. Но поскольку никаких молитв я в то время не знал, я сочинил свою собственную:

Будь благословен, всемогущий Боже. Даруй мне счастье жить в Израиле с Авиталь, моей возлюбленной. Даруй моим родителям, Авиталь и всей моей семье силы выдержать все трудности, пока мы не соединимся вновь. Даруй мне силы, честность, разумение, удачу и терпение, чтобы выйти из этой тюрьмы неложным и достойным путем и уехать в Израиль.

Я повторял эту молитву каждый раз, когда меня вели на допрос Это была моя защита против одиночества. Угрозой смерти меня хотели отрезать от сообщности с людьми и с историей, заставить меня думать только о себе. Но моя молитва помогала мне оставаться частью моего настоящего мира, разбивала окружавшие меня тюремные стены.

Солидарность

Осознав себя евреем, обнаружив свою принадлежность к уникальному народу с уникальной историей, я открыл в себе новый, огромный источник силы Зто не только не отгородило меня от остальных людей — наоборот, именно благодаря этому я почувствовал с ними особую, намного более прочную связь До ареста я активно участвовал в работе Хельсинкской группы по контролю за соблюдением прав человека в СССР (она была создана сразу же после Хельсинкской конференции 1975 года). Я помогал в сборе материалов и подготовке документов, посвященных преследованиям пятидесятников, крымских татар, украинских националистов При этом мое проснувшееся еврейское самосознание, моя identity не только не мешала, а, наоборот, помогала этой работе: точно также, как мой народ стремился к свободе, также стремились к ней другие народы, другие религиозные и этнические группы Теперь мне это было понятно не только в теории, но и на практике.

В тюрьме это чувство солидарности усилилось и углубилось Каждый из нас — националистов, сектантов, монархистов, диссидентов — боролся за свой собственный идеал, за свое собственное видение будущего народа или группы, к которой он принадлежал. При этом даже самые противоположные позиции неожиданно оказывались близки друг другу именно в силу глубокого понимания и уважения, которое каждый из нас питал к борьбе другого Преданность истории и традициям твоего народа перекликается, резонирует с точно такой же преданностью твоего товарища по камере и становится основой взаимной солидарности и уважения. Речь идет не только о реальных людях — оказавшись в Лефортово, я открыл для себя целый мир литературных героев, которые вдруг стали мне близки и понятны.

По своему собранию книг лефортовская библиотека была, наверное, уникальной: она состояла из книг бывших «врагов народа», разоблаченных в ходе сталинских чисток. Книги эти, собранные в свое время с огромной тщательностью и любовью, были распределены между различными службами КГБ, многие нашли свое место в Лефортово В тюрьме они тоже прошли свою собственную чистку: многие предисловия, написанные недавно обнаруженными «врагами народа», исчезали, целые страницы вырывались, имена и комментарии опускались, а иногда исчезали и целые тома Но классические тексты несмотря ни на что выжили (впрочем, когда в конце моего заключения я снова вернулся в Лефортово, многих книг не было — не по идеологическим, а по намного более прозаическим причинам: сами кагэбэшники начали ими приторговывать).

До ареста я читал многие из этих книг, но если раньше от Гомера или европейских классиков я получал чисто эстетическое удовольствие, меня лично никак это не касалось — я чувствовал себя как зритель, наблюдающий за интересным спектаклем, — то теперь я сам стал одним из его участников В перерывах между допросами, когда в ушах все еще звучат угрозы смертной казни, и ты понимаешь, что угрозы эти — не просто слова, перспектива полностью поменялась Борьба и жизнь литературных героев предстали передо мной совершенно в ином свете — свете моего собственного опыта и моей собственной борьбы Началось это с комедии Аристофана, где один из героев говорит другому: «А, у тебя коринфская ваза — значит, ты предатель Родины!» (Афины в это время воевали с Коринфом.) Я невольно улыбнулся: ведь меня самого обвинили в измене Родине, и обвинение это не менее абсурдно, чем обвинение в аристофановской комедии!

Но в этих книгах я находил и более глубокие параллели с моим собственным состоянием. Дон Кихот, который при прошлом прочтении книги представал в виде комической фигуры, превратился в бескомпромиссного диссидента, в свободного человека, который несмотря ни на что и вопреки всему оставался верным своему видению мира. Его называли сумасшедшим — но все его сумасшествие состояло в том, что он не хотел поступиться дорогими его сердцу традициями рыцарства. Несмотря на то что я далеко не во всем разделял его идеи — в конце концов, не следует забывать, сколько евреев погибло от рук рыцарей в ходе Крестовых походов. — сама эта преданность идее, сама готовность пойти за нее на смерть открылись для меня с совсем другой, не литературной стороны Ситуация, в которой оказался Дон Кихот, напоминала мне ситуацию в СССР, где диссиденты бросавшие вызов сумасшедшему миру Оруэлла, сами оказывались за решеткой дурдома.

Среди документов, которые я помогал готовить для обеих групп — движения за права человека и еврейских активистов. — были описания этих насильственных госпитализаций в советские психиатрические клиники. Мои следователи объявили эти документы антисоветской пропагандой и потребовали, чтобы я публично отказался от них. «В конце концов, что такое сумасшествие? — спрашивали они риторически. — Разве его определение не зависит от общества в котором вы находитесь? Тот, чье поведение резко расходится с нормами общества, в котором он живет, может быть признан сумасшедшим».

Неудивительно поэтому, что для КГБ каждый инакомыслящий был врагом государства, которого можно было подозревать в сумасшествии, и который ввиду этого заслуживал наказания. Истина и ложь, безумие и вменяемость были поставлены с ног на голову в том сумасшедшем мире, в котором герой Сервантеса чувствовал бы себя как дома.

Антигона Софокла была другим вымышленным персонажем, с которым я чувствовал особое родство. Похоронив своего брата, она поставила преданность семье выше преданности государству и тем самым преступила закон. Как это перекликалось с нашим опытом в СССР, где власти пытались разорвать нормальные человеческие, семейные и любые другие связи, заменив их безоговорочной преданностью государству. Брата натравливали на брата, сына — на отца и недаром поэтому героем советского пантеона был Павлик Морозов — двенадцатилетний мальчик, выдавший своих родителей властям за то, что они, пытаясь прокормить семью, спрятали выращенное ими зерно, а затем с удовлетворением наблюдавший за их арестом.

Публичный аспект был очень важен — члены семьи арестованного обязательно должны были его осудить Каждый из тех, кто подавал документы на выезд в Израиль, сталкивался с этой извращенной реальностью непосредственно: многие получали отказ в выезде из-за того, что родители не готовы были подписать соответствующее разрешение Речь, кстати, далеко не всегда шла о детях — иногда это были люди в возрасте пятидесяти-шестидесяти пет, но согласие их родителей все равно требовалось. Для родителей дать такое разрешение означало публично выразить свое несогласие с режимом. Опасаясь потерять свое положение в обществе или работу, многие из них отказывались делать это.

Как Сократ, которого его сограждане-афиняне заставили выпить чашу яда по обвинению в развращении их молодежи, так многие диссиденты и еврейские активисты арестовывались за преподавание иврита или религиозную пропаганду. Как в книгах Рабле, мы жили в сумасшедшем мире, в котором «хвосты» КГБ официально не существовали даже тогда, когда они были совсем рядом, и, как от Одиссея, от нас требовалось найти источники мужества, бесстрашия и дерзости для того, чтобы преодолеть страх смерти. Погружаясь в вымышленный и в то же время такой реальный для меня мир литературных героев, я чувствовал с ними глубокую солидарность. Неважно, были они реальными историческими фигурами или нет, существовали в действительности или только в книгах — я чувствовал их присутствие, они были абсолютно реальны, они жили вместе со мной в моей маленькой камере и помогали мне бороться и побеждать Я уже не сидел как зритель в партере — я присоединился к той реальной битве, которую вели они и которую теперь выпало вести мне «Жизнь замечательна. — говорили они мне. — и есть так много вещей, ради которых стоит жить. Но помни: есть вещи, ради которых стоит умереть Оставайся сильным, будь верен нашим общим принципам, будь верен самому себе — и мы поможем тебе, вместе мы победим».

Что изменилось при вторичном прочтении этих книг, почему эти литературные образы вдруг ожили и оказали на меня такое влияние? До этого я был отдельным атомом, отдельной, не причастной ни к чему единицей, чьей конечной цепью было выжить, приспособиться. Почувствовав свою связь с народом, с историей, я обрел силы, которые дает ощущение причастности к чему-то большему, чем ты сам, я почувствовал себя частицей огромного целого. Именно это дало мне возможность ощутить свою солидарность с героями, которые так отличались от меня своим языком, историей, верованиями, системой ценностей и видением мира. Они были моими соратниками, потому что их, как и меня, одушевляло чувство причастности к чему-то большему, чем ты сам: идее, народу, истории, ради которых не жалко было и отдать жизнь Мы стояли перед тем же самым вызовом: забыть о страхе смерти, заменить его «страхом божьим», то есть страхом быть недостойным идеала, изменить самому себе. Ощущение причастности к своему народу, ощущение своей identity изменило меня, придало мне новые силы. Я по-другому видел теперь их борьбу, их готовность идти на жертвы во имя того, что было для них дороже всего, дороже самой жизни. Их пример вдохновлял меня, укреплял мое внутреннее чувство свободы Я знал, что, защищая право на свои ценности, я в каком-то смысле продолжал их борьбу, я сам становился частью истории, которая, в конечном счете, будет на нашей стороне.

Кроме того, был еще Галилей. Он был одним из героев моего детства, одним из гигантов науки, в которой я пытался найти убежище от бурь и невзгод внешнего мира. Зтот великий ум дерзко взорвал все традиции и предрассудки прошлого для того, чтобы создать новую, революционную теорию Вселенной Но в СССР Галилей был мобилизован на службу КГБ, он пришелся ко двору моим следователям потому, что во имя спасения собственной жизни покаялся перед инквизицией, заявив, что Коперник был неправ: нет. Земля не вертится вокруг свой оси. Благодаря этому он был освобожден под домашний арест и мог продолжать свои научные изыскания. «Посмотрите на Галилея — говорили мне мои следователи, — он был достаточно умен, чтобы отказаться от своей правоты и признать нашу правоту, правоту властей предержащих. Он не только спас свою собственную жизнь, но и смог продолжить научную карьеру и совершить немало открытий. Разве это не разумно — сделать то же самое вы соглашаетесь на сотрудничество с нами, признаете свою неправоту, а там живите как хотите. Хотите, можете уехать в свой Израиль».

Я слушал их и думал: Галилей был одним из величайших умов человечества, и даже на смертном одре он, демонстрируя свою верность науке, прошептал бессмертные слова «А все-таки она вертится!» И тем не менее через четыреста лет современная инквизиция, КГБ, использует его против меня. Зто могло произойти только потому, что Галилей не смог побороть страх смерти. Те открытия, которые он сделал впоследствии благодаря капитуляции перед инквизицией, невероятно раздвинули границы знаний — и все же, несмотря на это, его моральный провал вечен, и через четыреста лет он стоит по ту сторону баррикады, на стороне моих следователей, помогая им укреплять и расширять империю зла Человек, посвятивший свою жизнь раскрытию вечных истин, сейчас используется как оружие для поддержания мира лжи.

Если я поддамся на этот довод, думал я, если пойду на сотрудничество с современной инквизицией — не стану ли и я пособником мира лжи, не стану ли и я одним из примеров морального поражения, которое будет использовано против других? Не превратится ли и моя история из истории силы, убежденности и мужества в историю слабости, предательства и трусости?

Галилей изобрел закон притяжения физических тел, но в тюрьме я начал верить в то, что существует не только физическое, но и душевное притяжение, притяжение человеческих душ. Души всех когда-либо живших людей взаимодействуют во времени и пространстве, решения, которые мы принимаем в трудный час, принципы, которых мы придерживаемся или которым мы изменяем в решающие моменты нашей жизни, оказывают влияние не только на нашу судьбу, но и на судьбы всех последующих поколений. Точно так же, как душа Сократа возродилась через тысячу лет для того, чтобы поддержать меня, точно так же, как Антигона через века обращалась ко мне со словами мужества и ободрения, точно также дух Галилея был вызван моими гонителями для того, чтобы подорвать мои силы и Дух.

Бросив человека в застенок, полностью отрезав его от внешнего мира. КГБ старался внушить своей жертве чувство бессилия и одиночества. Но это не так — никогда, даже в одиночном карцере, мы не одиноки. Мы — еще одно звено в цепи тех, кто стоит перед выбором между светом и тьмой, добром и злом. Мы опираемся на их пример, и в то же время мы сами являемся примером для будущих поколений. Оставаясь верными своим принципам, не поддаваясь страху, мы укрепляем в этом мире надежду и веру. Предавая наши идеалы, мы предаем не только себя, но и всех тех, кто своим бесстрашием служил нам примером.

Вера, идеалы, принципы, чувство причастности к чему-то большему, чем ты сам. — то есть все то, что мы называем identity, — делают жизнь человека осмысленной и содержательной, они заново связывают «разорванную связь времен». Чувствуя себя звеном бесконечной цепи, начинающейся в далеком прошлом и уходящей в далекое будущее, мы обнаруживаем в себе силы, о которых и не подозревали. Именно они позволяют нам преодолеть страх смерти, преодолеть свою конечность, сохранить верность своим идеалам и, как я говорил в своей молитве, пройти по жизни достойно и честно.

Identity других

Точно также как в Лефортово я искал союзников в книгах и истории, в лагере я искал и находил реальных соратников в той борьбе, которую мы вели. Не все они были в одинаковой степени надежны. Как правило, люди, на которых можно было положиться, черпали свои сипы в принципах и вере, которыми они не готовы были поступиться, в том, что я называл «страхом Божьим». Именно они в первую очередь становились твоими соратниками по сопротивлению, именно они были людьми, на которых ты мог опереться в своей собственной борьбе, теми, кто не поддастся КГБ и не станет сотрудничать с ним.

КГБ делал все от него зависящее, чтобы создать среди зэков атмосферу недоверия и подозрительности Разделять и изолировать — таков был основной принцип всех их методов Ничего особенно нового в этом не было: советская охранка применяла здесь ту же тактику, которую режим всегда использовал по отношению ко всем советским гражданам. Для поддержания собственной власти и создания атмосферы страха, для того, чтобы поставить человека в условия тотальной зависимости, необходимо было разрушить все личностные, общественные, национальные, семейные и религиозные связи. Другими словами, нужно было разрушить систему ценностей человека, его identity. Допускались только отношения, находившиеся под полным контролем государства, — все остальные были объявлены подозрительными и опасными, поскольку могли стать базой для сопротивления Режим ставил своей целью отрезать человека от любой возможной привязанности, оставить его одиноким и беспомощным перед огромной государственной машиной для того, чтобы полностью контролировать и свободно манипулировать им.

Религиозные общины считались особенно опасными именно потому, что они наиболее тесным образом связывают людей: у членов таких общин, объединенных единой религиозной верой, развивается сильное чувство взаимной ответственности Власти не обходили своим вниманием и национальные и этнические ассоциации, и даже члены невинной студенческой группы «Братство нищих сибаритов» — студентов Московского университета, которые вместе встречались, вместе пили и устраивали невинные розыгрыши, были во времена Сталина осуждены на десять лет.

Во время допросов КГБ искал способ усилить сомнения подследственного и ослабить его связи с теми, с кем он когда-то был близок или работал В моем случае следователи пытались убедить меня, что большинство моих друзей арестовано, что те, кто не был арестован, активно сотрудничали с КГБ, что диссидентское движение разгромлено и что еврейские лидеры за границей боятся даже упоминать мое имя, чтобы не быть заподозренными в связях со шпионом Логика всех этих действий КГБ была простой: чем больше зэк чувствует себя отрезанным от мира, изолированным, тем больше шансов на то, что он согласится на сотрудничество. Нужно было приложить немало сил и изобретательности для того, чтобы обнаружить бреши в той стене дезинформации и лжи, которую КГБ построил вокруг меня. Так я узнал об организованной Авиталь и тысячами ее сторонников кампании по моему освобождению, так я строил свою собственную армию литературных и исторических соратников Но все это, в конце концов, был мир моего воображения: в реальности тюремной жизни ты очень быстро обнаруживаешь, что по-настоящему положиться можно не просто на тех, кто разделяют твои взгляды и убеждения, а на тех, кто сильны и бескомпромиссны в своих собственных, даже отличных от твоих взглядах и убеждениях, — то есть на людей с сильной самоидентификацией. Эти люди, будь то монархисты, пятидесятники или украинские националисты, могут по своим убеждениям кардинально отличаться от тебя — но важно не это важно, что у них была своя собственная территория, которой они не готовы были поступиться и над которой у КГБ не было власти. Именно поэтому они не были стукачами или провокаторами, именно поэтому можно было делиться с ними информацией, планировать акции протеста и строить стратегию сопротивления: физический страх был не властен над ними, поскольку каждый из них обладал сильной identity, для каждого из них его вера, принципы, идеалы были намного важнее физического выживания.

Чтобы свести к минимуму любую связь между сидельцами, тюремная система включала в себя как пристальное и тщательное наблюдение за ними, так и строгие наказания. Контакты между камерами были запрещены, также как и коллективные письма или выступления в защиту других заключенных. Тщательные меры предосторожности применялись для того, чтобы политические заключенные не увидели, не дай Бог, друг друга во время передвижения по тюрьме Мы нарушали эти правила самыми различными способами: вычерпывали воду из туалета и переговаривались через унитаз, перестукивались с помощью азбуки Морзе, перекидывали записки во двор или прятали их в душевых, а в чрезвычайных случаях даже перекрикивались через камеры, несмотря на то что за это грозило неминуемое наказание. Таким образом, мы могли координировать наши протесты и бороться с нарушениями наших и без того весьма скудных прав Если заключенного избивали, мы отказывались выходить на работу или объявляли голодовку. Несмотря на барьеры, которые ставил между нами КГБ, несмотря на его провокации, зэки с самыми различными верованиями, убеждениями, подходами к жизни, то есть зэки с самыми различными идентичностями становились надежными союзниками, поддерживая друг друга в противостоянии общему врагу.

Я был знаком с общиной пятидесятников по документам Хельсинкской группы, которые мы опубликовали для того, чтобы разоблачить репрессии против них советских властей, и встречался с некоторыми из них до ареста, помогая организовать встречи с западными журналистами. Зто были скромные, простые люди, единственным желанием которых было придерживаться своего собственного образа жизни и воспитывать детей в соответствии со своей верой. В течение веков они искали место, где это стало бы возможным, и в этих своих поисках дошли до Владивостока — но и здесь советский режим не оставил их в покое, требуя, чтобы детей перестали обучать в религиозном духе. Несмотря на все преследования, пятидесятники отчаянно сопротивлялись и за это сопротивление попадали в застенки КГБ Отсидев положенный срок, они освобождались — и снова попадали туда, поскольку продолжали обучать своих детей тем самым религиозным нормам, которые были для них дороже жизни. Одному из пятидесятников. 75-летнему старику, было предложено подписать обязательство никогда больше не заниматься религиозным преподаванием. Он отказался: это повеление Господа, сказал он — приобщать к вере детей и внуков После этого его арестовывали вновь и вновь.

В тюрьме, как и за ее стенами, пятидесятники вели себя очень тихо и держались обособленно, но все мы знали, что нет силы в мире, которая способна была превратить их в провокаторов В 35-й пермской зоне — лагере, который стал моим домом в ГУЛАГе, — сидел латвийский националист Янис Скудра. Это был самый робкий зэк, которого я когда-либо встречал, человек, боящийся собственной тени. Он никогда не бросал вызов тюремным властям и очень редко участвовал в публичных акциях протеста. Но когда администрация потребовала, чтобы он работал на воскреснике, который должен был продемонстрировать лояльность зэков режиму, он, как бы не веря своим собственным ушам, произнес своим глухим жалобным голосом: «У меня уже есть один Бог, и я не могу заменить его Лениным».

Таких примеров было множество. Все они свидетельствовали об одном: люди могут вести себя очень смирно, они не будут активно протестовать и бороться — до тех пор, пока речь не идет о коренных принципах их существования или об их вере. Без философских ухищрений, без хитроумных аргументов и схоластики люди эти в прямом смысле слова были подвластны «страху Божьему».

Особенно я сблизился с одним политическим зэком, ортодоксальным христианином Володей Порешем. Его Библия, так же как и мои Псалмы, была конфискована, и он, также как и я, отвечал голодовками и отказами выйти на работу для того, чтобы получить ее обратно. Время от времени власти возвращали нам наши молитвенники, но только на очень короткие периоды Мы часто пытались разгадать таинственную связь, которая существовала между этими неожиданными актами доброй воли, и представляли себе, какое же давление должно было быть оказано на режим для того, чтобы он пошел на эти кратковременные уступки.

Однажды, когда Володя и я оказались в одной камере, его Библия и моя книга Псалмов были возвращены нам. Это было вскоре после того, как президент Рейган провозгласил наступающий 1933 год годом Библии. Мы стали радостно читать друг другу главу из Ветхого Завета, а затем главу из Нового, называя наши экуменические сессии «рейгановскими чтениями».

Конечно, я воспринимал эти тексты не так, как Володя: я не мог забыть, что на протяжении веков Новый Завет использовался для преследований евреев, что он оправдывал и возбуждал ненависть к ним. Когда мы доходили до слов «Его кровь будет на нас и на наших детях», слов, которые послужили основой для того, чтобы из-за распятия Христа считать евреев проклятым и обреченным народом, я не мог не думать о морях еврейской крови, пролитой из-за этой фразы.

Володя попал в тюрьму с типично антисемитскими взглядами: он верил, что мир управляется евреями и что в СССР живут 25 миллионов евреев (хотя на самом деле речь шла об одной десятой от этого числа). Но жизнь в тюрьме и общение с другими зэками, преданными, как и он, своим собственным идеалам, открыли для него другой мир. Теперь он намного лучше понимал, как этот священный для него текст читается глазами еврея, и говорил мне «Преследовать евреев во имя торжества христианства — это все равно что убивать своих родителей во имя торжества новой правды. Этому не может быть оправдания». Я вовсе не хотел, чтобы он обратился в еврейство, а он не требовал от меня крещения — каждый из нас уважал выбор другого, каждый был силен в своей вере, в своей identity. Именно это было лучшей гарантией того, что мы могли положиться друг на друга и быть верными друзьями и соратниками в совместной борьбе.

Зта борьба против КГБ требовала огромных душевных сил, и все мы понимали, что силами этими обладают в первую очередь люди с сильной identity — национальной, религиозной, этнической. Мы принимали и уважали различия, разделявшие нас. Зто было не поверхностное, политкорректное отношение, при котором никто не хочет обидеть друг друга и старается во что бы то ни стало обойти острые углы в отношениях. Это было намного более глубокое понимание того, что чем сильнее каждый из нас в этих своих различиях, верованиях и принципах, чем крепче его собственная identity, тем больше шансов на то, что совместно нам удастся противостоять КГБ, оставаться сильными и сопротивляться злу. Именно эти различия, эти наши разные самоидентификации давали нам силу оставаться самими собой и продолжать идти своим путем, даже несмотря на угрозу смерти.

Мы следовали простому правилу: не делать другому того, чего ты не хочешь для себя. Ты не хочешь, чтобы КГБ преуспел в своих попытках ослабить тебя, — так не помогай ему в ослаблении твоего соседа Да, каждый из нас пришел в тюрьму своим путем, нас разделяли огромные идеологические пропасти, мы до хрипоты спорили друг с другом — и тем не менее это не мешало нам, таким разным людям с такой различной identity, строить мосты доверия, объединявшие нас. Мы знали, что несмотря ни на что мы находимся по одну сторону баррикады и что все мы на самом деле молимся одному и тому же Богу, который должен укрепить нас и придать нам силы.

Глубже узнавая и понимая друг друга, мы при этом вовсе не собирались изменять своей собственной identity, системе своих, отличных от других, ценностей. Но мы понимали, что в борьбе с общим врагом было крайне важно, чтобы наши союзники опирались на такие же твердые, пусть и отличные от наших, ценности, чтобы их identity или, если угодно, ответственность перед историей, своим народом, перед Богом была также сильна, как и наша собственная.

Таким образом, в ходе борьбы с общим врагом, из приверженности к своей правде, своей identity вырастала приверженность к демократии, к принятию точки зрения другого Вырастало желание жить в обществе, в котором каждый, не опасаясь оказаться в тюрьме, свободно мог бы бороться за свои принципы и идеалы, за свой образ жизни. Поскольку каждый из нас хотел жить в мире без страха, где тебя не бросают за решетку из-за взглядов или приверженности своим идеалам, каждый признавал и принимал право на существование других, отличных от его, вер, идеалов и принципов жизни. Каждый принимал наличие разных, равноправных и сильных самоидентификаций не только как важное средство в борьбе против КГБ, но и как принцип устройства нормального, свободного общества — общества без страха.

Можно спорить о том, в какой степени выводы, сделанные в советской тюрьме, применимы к реальному миру. Но точно так же, как для того чтобы проверить фундаментальные законы, ученый проводит жестко контролируемый эксперимент в экстремальных условиях, так и тюрьма нейтрализует «шум и ярость» внешней жизни и фокусирует внимание на самом основном, самом главном.

Большинство людей не понимают, почему сильная самоидентификация других национальных, этнических, религиозных групп является и их интересом: они видят в них опасный источник войн и конфликтов, источник угрозы самим себе. Зто происходит потому, что большинство из нас никогда не жили в мире, где свобода была перекрыта полностью, в мире настолько ужасном, что все, даже самые глубинные разногласия любого из тех, кто боролся с ним, меркли перед этой общей и самой главной для нас угрозой. Самый главный вывод, который я сделал в ГУЛАГе, это то, что в противостоянии этой угрозе основными союзниками являются те, чьи ценности — вера, идеалы, принципы, образ жизни — дороже для них, чем сама угроза смерти.

Покидая ГУЛАГ после долгих девяти лет, я совершенно ясно понимал выстоять, победить в этой борьбе мне помогло как неистребимое стремление человека к свободе, так и его желание принадлежать, быть частью истории, быть частью цепи, уходящей в прошлое и будущее, то есть — самоидентификация.

Глава 3

Атака на identity Хорошая и плохая identity

Осенью 2004 года у меня состоялась встреча с депутатом голландского парламента, посвященная обсуждению уникального опыта Израиля в интеграции новых репатриантов Родившись в Сомали и прожив много лет в Эфиопии, этот депутат очень интересовался абсорбцией эфиопских евреев — членов древней общины, привезенных в Израиль в 1934–1990 гг.

Несмотря на то что Израиль и Европа тесно связаны и экономически, и культурно, многие европейские лидеры не слишком симпатизируют нашей стране, глядя на нее сквозь призму своего собственного колониального опыта. Они верят, что все наши проблемы можно решить так, как когда-то решили свои колониальные проблемы они, то есть путем отдачи территорий. Им трудно понять, что арабо-израильский конфликт носит не территориальный, а экзистенциальный характер.

Но этот депутат отличался от других: он продемонстрировал настоящее понимание проблемы безопасности Израиля и, что встречается еще реже, придавал огромное значение борьбе с современным антисемитизмом в Европе, понимая, что мусульманский экстремизм начинает с евреев, но вовсе не заканчивает ими.

Мы прекрасно понимали друг друга, чему в немалой степени способствовали ясные и четкие формулировки, которыми оперировал мой собеседник. Единственное, чего голландский политик никак не мог понять — это то, как можно существовать 24 часа в сутки в сопровождении телохранителей (решение об охране всех израильских министров было принято в 2001 году, после того, как министр Рехавам Зеэви был застрелен в иерусалимской гостинице палестинским террористом). Выходя из моего офиса, депутат обернулся и спросил: «Разве не ужасно жить таким образом?

Через неделю я прочитал в газете, что мой гость, а вернее, гостья — депутат голландского парламента Аян Хирси Али вернулась в Голландию и почти немедленно «ушла в подполье»: режиссер Тео Ван Гог, с которым она сделала фильм, критикующий отношение ислама к женщинам, был убит на улице Амстердама мусульманским фанатиком. В него выстрелили восемь раз, перерезали горло и прикололи к телу записку, которая предупреждала, что Аян Хирси Али будет следующей на очереди. Хирси Али была спрятана в безопасном месте, ее полностью изолировали, лишив всякой связи с внешним миром. Через год, во время следующей нашей встречи, она находилась под намного более жесткой охраной, чем я. Вскоре после этого из-за несоблюдения некоторых формальностей, связанных с оформлением ее запроса о предоставлении голландского гражданства. Хирси Али этого гражданства лишили, и ей пришлось уехать в Соединенные Штаты, где она остается под постоянной охраной и сейчас, когда я пишу данную книгу.

Депо Хирси Али — еще одно свидетельство того фанатизма, который докатился до самого сердца просвещенной Европы Каким образом европейские столицы превратились в театр военных действий для экстремистов, какое значение имеет эта конфронтация для борьбы между демократией и identity?

Старый континент находится в центре захлестывающего его шторма, его раздирают противоположные потоки и течения Реакция на кровавые войны и колониализм — неотъемлемую часть европейской истории — привела к тому, что сегодняшняя Европа стыдится своего прошлого и теряет свою identity. Желание исправить историю привело ее к идее чистой, стерильной демократии, лишенной каких бы то ни было национальных или религиозных составляющих, считающихся основным источником войн и конфликтов Одновременно Европу захлестывают огромные волны иммигрантов, прибывших сюда в качестве дешевой рабочей силы В отличие от либерально-демократических европейцев, люди эти обладают сильнейшей религиозной и национальной identity, имеющей мало общего с классическими европейскими ценностями Европа стала ареной острейшего конфликта, где сталкиваются две антагонистические группы одна из них представляет демократию без identity, а вторая — identity без демократии.

Такое противопоставление демократии и самоидентификации является не только ошибочным, но и опасным. Identity без демократии быстро вырождается в тоталитаризм. Демократия, лишенная национальных, религиозных, культурных корней, бессильна, она не способна защищать свои собственные ценности. Вместо противостояния они на самом деле нуждаются друг в друге.

Отрицание identity, желание стереть не только религиозные, классовые и национальные, но и любые другие различия уходит далеко в прошлое. Именно таким образом мечтали утописты всех времен и народов ликвидировать основную причину войн и конфликтов.

Сегодня эта мечта возродилась с новой силой, приведя к двум основным атакам на identity. Первой был марксизм, датируемый серединой XIX века, второй — все те теории «postidentity». которые возникли как реакция на мировые войны первой половины XX века и которые включают в себя постнационализм, постмодернизм и мультикультурализм.

Оба этих движения — марксизм и postidentity — настолько различны, что иногда кажутся прямо противоположными. Ставя своей целью построение бесклассового общества, марксизм претендует на универсальность и абсолютность: postidentity, в отличие от него, глубоко пронизана релятивизмом. Марксизм является политическим движением, postidentity выступает как движение культурное И тем не менее, при всех своих различиях, оба эти движения имеют общую черту — оба они отрицают и атакуют identity, подразделяя ее на «плохую» и хорошую». Оба считают, что есть положительные самоидентификации, продвигающие нас к нужной цели, и есть отрицательные, реакционные, удаляющие нас от нее, есть прогрессивные и реакционные, или, как говорил Ф. Энгельс, исторические и неисторические нации. Одним словом, есть хорошие и плохие identities.

Марксистская атака на identity

Марксизм-ленинизм был единственной разрешенной в СССР идеологией. Ее изучали в школе, университете, советский гражданин должен был изучать ее на протяжении всей своей жизни. Касалось это не одних лишь рядовых граждан: я помню, как в перерывах между моими допросами кагэбэшники поспешно просматривали свои конспекты с вечерних курсов по политучебе. Они содержали в себе четкие и ясные ответы на все, что происходило в мире, там все было подчинено марксистско-ленинскому видению истории и объяснено им.

Но что поделаешь — жизнь сложна, она полна непредсказуемых событий, ситуация меняется очень быстро, и потому сегодня Иосип Броз Тито и Мао Цзэдун могут быть прогрессивными лидерами, а завтра — безжалостными диктаторами и предателями. Уганда и Индонезия могут быть лидерами антиколониального движения — а на следующий день превратиться в лакеев американского империализма Теория марксизма-ленинизма помогала объяснить эти изменения Но при этом получалось так, что приверженцы марксизма-ленинизма всегда могли объяснить вчерашний день, но никогда не могли предсказать день завтрашний.

Однажды, с плохо скрытой иронией, я спросил своего преподавателя марксизма-ленинизма: «Как можно точно определить, в какой именно момент иракские патриоты превращаются в националистических экстремистов или когда индонезийские борцы с колониализмом становятся воинствующими религиозными фанатиками?» Ни минуты не колеблясь, профессор ответил мне: все зависит от конечной цели Все нации и религии, все ассоциации, партии и объединения являются временными, переходными на пути к коммунизму. В том случае, если они продвигают нас к нему, они прогрессивны, если удаляют от него — реакционны.

Этот циничный утилитарный подход был основой марксизма, который опирался на три мощных источника мысли: многовековую мечту различных утопистов об обществе, где все будут равны, на экономическую теорию Адама Смита и на диалектику Гегеля как модель исторического прогресса Все они соединились в марксистском анализе человеческой истории, ее целей и назначения.

История всех до сих пор существовавших обществ — пишет Маркс в «Манифесте Коммунистической партии», — была историей борьбы классов Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов…

Движение от одной исторической стадии к другой, от рабства к феодализму, а затем к капитализму является прогрессивным, и капитализм играет важную роль в этом марше прогресса Как последняя стадия исторического развития, предшествующая коммунизму, он ускоряет индустриально-технологическое развитие, развивает до невиданной степени производительные силы и тем самым углубляет конфликт между ними и производственными отношениями. Все больше и больше людей включается в производство, пролетариат становится большинством населения, и в конечном счете жажда к наживе приводит к тому, что капитализм сам порождает своего собственного могильщика — пролетариат Таким образом, победа пролетариата неизбежна, и именно она приведет к созданию бесклассового общества во всем мире. В этом новом, коммунистическом обществе восторжествует принцип: от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Для Маркса и его последователей национальные, религиозные, культурные и этнические особенности разных самоидентификаций являются помехой, поскольку они отвлекают от основной магистрали истории — борьбы классов.

Национальность рабочего — не французская, не английская, не немецкая, его национальность — это труд, свободное рабство, самораспродажа. Его правительство — не французское, не английское, не немецкое, его правительство — это капитал Его родной воздух — не французский, не немецкий, не английский, его воздух — это фабричный воздух. Принадлежащая ему земля — не французская, не английская, не немецкая, она лежит на несколько футов ниже поверхности земли.

До тех пор, пока коммунизм не построен, человеческое общество все еще находится в стадии своего формирования. Все, что ускоряет движение вперед, все, что приближает приход коммунизма. — прогрессивно, все, что замедляет его, — реакционно Именно поэтому фактически с первых же дней своей совместной работы, с началом революции 1348 года. Маркс и Энгельс ввели понятие исторических и неисторических наций. Историческими нации были в Англии, во Франции, в Германии, то есть в тех странах, в которых была развита классовая структура и национальная буржуазия Эти нации захватывали колонии, что было прогрессивным явлением, присоединяя к истории (такой, какой ее видели Маркс и Энгельс) неисторические нации, от чехов до болгар в Европе и от абиссинцев до бразильцев в Африке и Латинской Америке Расширяя мировой рынок, они ускоряли развитие пролетариата во всем мире и приближали победу коммунизма. Понятно, что в этой жесткой и бескомпромиссной борьбе за ускорение мировой революции не было места для политкорректности.

Вот как Фридрих Энгельс описывал преимущества завоевания Францией Алжира в 1348 году:

Сожалея о том, что бедуины пустыни потеряют свою свободу, нам не стоит забывать, что на самом деле речь идет о нации разбойников… Эти свободные варварские племена выглядят на расстоянии очень гордыми, благородными и величественными, но стоит приблизиться к ним — и мы видим, что они, как и другие, более цивилизованные нации, руководствуются все той же жаждой наживы, которую удовлетворяют более жестокими и варварскими методами. В конце концов, современный буржуа, с его цивилизацией, промышленностью, порядком, и некоторой долей просвещения предпочтительней феодального лорда или мародера-разбойника, действующего в рамках своего варварского общества.

Не только реакционные классы, но и целые реакционные народы должны были быть уничтожены на пути исторического прогресса. В «Манифесте Коммунистической партии» Маркс призвал уничтожить не только институт семьи, но и страны и нации. «У пролетариата нет Отечества», — писал он, добавляя, что «национальные различия и антагонизм между нациями с каждым днем стираются… Господство пролетариата заставит их исчезнуть намного быстрее». «Пролетариат сам по себе должен стать нацией».

Энгельс был более точен и откровенен: многие национальные группы были для него просто этническим мусором:

Нет ни одной страны в Европе, где в каком-нибудь уголке нельзя было бы найти один или несколько обломков народов, остатков прежнего населения, оттесненных и покоренных нацией, которая позднее стала носительницей исторического развития Эти остатки нации, безжалостно растоптанной, по выражению Гегеля, ходом истории, эти обломки народов становятся каждый раз фанатическими носителями контрреволюции и остаются таковыми до момента полного их уничтожения или полной утраты своих национальных особенностей, как и вообще уже самое их существование является протестом против великой исторической революции…

В соответствии с еврейской традицией, в Йом Кипур- Судный день — Господь Бог решает, кто будет жить, а кто умрет Маркс и Энгельс считали себя сильнее Господа — они сами решали, какие народы будут жить, а какие — умирать.

Получившая толчок революции 1348 года Западная Европа семимильными шагами двигалась вперед, в то время как полуфеодальная Россия по-прежнему плелась далеко в хвосте. Как для Маркса, так и для Энгельса русские, которые до сих пор не вступили в эпоху капитализма, были одной из самых реакционных с точки зрения истории наций. Другие славянские народы, особенно южные, нуждавшиеся в поддержке России, были также контрреволюционными, они не играли никакой исторической роли и в конце концов должны были исчезнуть.

Эти нации были не одиноки: из одной категории в другую периодически перемещались поляки, которые двигались то вперед, то назад, меняя заряд своей самоидентификации с положительного на отрицательный. Как буфер, удерживающий реакционную Россию от вторжения на Запад, поляки в глазах К Маркса и Ф. Энгельса способствовали ускорению прогресса в Европе. Но стоило вспыхнувшим в пятидесятых годах XIX века крестьянским бунтам пересадить Россию со скрипящей колымаги на марксистский поезд истории, как польский национализм из прогрессивного немедленно превратился в реакционный. Тон Энгельса резко изменился:

Чем больше я размышляю над историей, тем яснее мне становится, что поляки — line nation foutue [пропащая нация, обреченная нация]. которая нужна, как средство, лишь до того момента, пока сама Россия не будет вовлечена в аграрную революцию С этого момента существование Польши теряет всякий смысл Поляки никогда не совершали в истории ничего иного, кроме смелых драчливых глупостей. И нельзя указать ни одного момента, когда бы Польша, даже только по сравнению с Россией, с успехом представляла бы прогресс или совершила что-либо, имеющее историческое значение. Наоборот, Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку…

После подавления Россией народных бунтов в Польше и польского восстания 1863 года классики снова вернули полякам свою любовь, а в том, что касалось национальной самоидентификации, минус снова сменился на плюс. Мой учитель был прав: меняя свое отношение к нациям, марксизм, тем не менее, придерживался при этом твердых и неизменных принципов.

То, что было справедливо для отцов-основателей марксизма, было справедливо и по отношению к идеологам советского режима. Отношение к другим нациям определялось тем, насколько они способствуют укреплению прогрессивных коммунистических сил.

В отличие от Маркса. Ленин жил в другую историческую эпоху: индустриальная революция была в самом разгаре, Россия сделала огромный шаг вперед в своем капиталистическом развитии. В то же время мировая революция, которую планировал Маркс, заставляла себя ждать. Тогда Ленин выступил со своей собственной теорией, заявив, что нет никакой необходимости ждать мировой пролетарской революции — коммунизм можно построить и в одной, отдельно взятой стране, то есть в России Логика движения к победе коммунизма требовала теперь уже не развития капитализма, а, наоборот, его решительного свержения.

Новая идеология потребовала определенных уточнений в теории исторических и неисторических наций, плохих и хороших самоидентификаций. Движения национальных меньшинств внутри Российской империи традиционно рассматривались как прогрессивные, поскольку, по идее Ленина, они должны были расшатать царский режим и усилить шансы на победу революции. Наоборот, русский национализм, который использовался режимом для своего укрепления, рассматривался как реакционный. С победой революции этим различиям пришел конец: все нации должны были исчезнуть в горниле революции. Как говорил Ленин, наша социал-демократическая партия является партией рабочего класса, ее цель — укрепить самосознание пролетариата внутри каждой из этих групп, а не самой группы Так возникла иезуитски хитрая формула отношения коммунистов к нации: мы признаем права наций на самоопределение, но не поддерживаем права на его реализацию Некоторым и этого было мало, они шли еще дальше: яростная марксистка Роза Люксембург считала все формы национализма реакционными, для нее была только одна Родина — пролетариат Ленин занимал более прагматическую позицию, утверждая, что в определенных исторических обстоятельствах нации и национальные чувства могут быть использованы для продвижения пролетарской революции.

В итоге уточненную теорию отношения коммунистов к нациям по просьбе Ленина разработал представитель национального меньшинства-грузин Иосиф Сталин Именно он выработал лозунг, который будет сопровождать политику советского государства по отношению к национальной культуре на протяжении многих лет: национальная по форме, социалистическая по содержанию Зто сохраняло хотя бы видимость определенной национальной независимости по крайней мере на время переходного периода, до тех пор, пока весь мир различий не будет заменен миром коммунистического единства.

Теоретический этап марксизма закончился с приходом к власти большевиков Маркс говорил: до сих пор философы только объясняли мир, теперь они должны его изменить. Он верил в то, что после победы пролетарской революции исчезнут классовые, национальные, религиозные различия На долю Ленина и Сталина выпало на практике доказать правоту этой теории.

Прежде всего нужно было уничтожить класс эксплуататоров. Советские удостоверения личности тех времен различали людей по их классовому происхождению — пролетариат, крестьяне и буржуазия Миллионы представителей двух последних категорий были обречены на уничтожение, все имущество буржуазии, зажиточных крестьян и духовенства было конфисковано. Начальник отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией Лацис объяснял 1 ноября 1918 года в газете со знаменательным названием «Красный террор», что это практически означало:

Мы не ведём войны против отдельных лиц Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны ему предложить. — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого В этом — смысл и сущность красного террора.

Другими словами, они должны были быть уничтожены не потому, что делали, а потому, кем они были. Маркс говорил, что пролетариат прогрессивен, он хочет грядущей революции потому, что ему нечего в ней терять, кроме своих цепей. В отличие от него, крестьяне связаны со своей землей, со своими корнями — а потому они реакционны Создание нового, светлого мира, мира коммунистической мечты и равенства требовало уничтожения этих корней. Сначала конфисковывалось зерно, затем — земля и крестьянские хозяйства, а затем и сами они лишались жизни. Аресты и расстрелы начались еще во времена Ленина и достигли своего пика в 1930-годы, при Сталине. Именно тогда массовая коллективизация и сопутствовавший ей голод привели к смерти многих миллионов людей, превратив остальных в рабов государства.

Хотя и до этого в России бывали голодные годы, на сей раз голод сознательно использовался для того, чтобы закрепить революционный успех. Голод 1920 года дал возможность подорвать силу и власть церкви и конфисковать то имущество, которое до сих пор еще не было изъято. В секретном письме членам Политбюро Ленин сделал эти цели кристально ясными:

Как раз сейчас и только сейчас, когда люди в голодающих регионах едят человечину и улицы усеяны сотнями, если не тысячами, трупов, мы можем и должны с жесточайшей и беспощаднейшей энергией провести экспроприацию церковных ценностей, не прекращая подавлять всяческое сопротивление. Чем больше представителей реакционного духовенства и буржуазии мы при этом сможем уничтожить, тем лучше.

Логично было бы предположить, что активисты национальных движений были в лучшей ситуации, чем обреченные на смерть классы, поскольку сталинская формула «национальной по форме и социалистической по содержанию культуры», казалось бы, оставляла некое пространство для национальной жизни. Но интересы революции были превыше всего советская официальная цензура жестко ограничивала возможности для национального самовыражения Все, что могло поощрить национальную гордость — неважно, русскую ли, еврейскую или украинскую, — было реакционно, и проводники такой формы национализма должны были быть подвергнуты репрессиям.

Тем не менее в этой войне против национализма, и в особенности русского национализма, в котором Ленин видел главного врага революции, наступила неожиданная пауза: нападение Гитлера в 1941 году застало Сталина врасплох. В этом кровавом столкновении двух жестоких диктаторов Сталину стало сразу же ясно, что коммунистические лозунги о классовой солидарности мирового пролетариата и о его интернациональной дружбе не способны вдохновить и мобилизовать граждан СССР на бескомпромиссную борьбу с врагом. Потребовалось всего несколько дней для того, чтобы коммунистическая риторика была заменена обращением к национальным корням, патриотизму и даже религиозным чувствам, то есть ко всему тому, что составляет понятие самоидентификации. Столкнувшись с экзистенциальным кризисом, тот самый режим, который пытался разрушить нации и веру, теперь все свои надежды возлагал именно на них. Он обратился к старым российским традициям, к образам царей и великих полководцев Российской империи. Речь при этом шла не только о русской нации — самые различные религиозные конфессии, самые разные национальные группы были мобилизованы на священную борьбу с врагом, а официальная пропаганда немедленно поменяла тон и ударилась в национальную риторику. В 1944 году официальный гимн России — Интернационал, призывавший к восстанию мирового пролетариата, был заменен новым гимном, прославлявшим Великую Русь, которая навеки сплотила Союз нерушимый республик свободных. Стерильная, рожденная в пробирках философских алхимиков идея нового бесклассового мира, как выяснилось, не обладала необходимой притягательной силой для того, чтобы побудить людей воевать Наоборот, идея защиты собственного дома. Родины и корней оказалась достаточно мощной для того, чтобы миллионы людей готовы были отдать за нее свою жизнь.

Впрочем, война оказалась лишь временной передышкой в атаке на identity, предпринятой Сталиным. Сразу же по ее окончании великий вождь всех времен и народов с новой силой обрушился на реакционные народы, стоявшие на пути мирового прогресса. Целые нации были изгнаны из исторических мест своего обитания, будь то Крым или Кавказ, и в качестве зэков и рабов депортированы в Сибирь. Заключительный же акт марксистского творения нового человека, гомо советикус, должен был включать в себя и уничтожение евреев.

Антисемитская пропаганда часто использует довод о том, что марксизм на самом деле является еврейской теорией. И действительно, среди теоретиков марксизма и практиков Октябрьской революции 1917 года было немало евреев, которые подключались к революционной борьбе в надежде внести свой вклад в мировой прогресс. Большинство из них сгорит в огне революции либо как ее герои, либо как предатели в последовавших за ней пожарах чисток, так и не осознав, какого монстра они помогли создать. Тем не менее, несмотря на жесткий контроль властей, подавляющее большинство советских евреев не имело ничего общего с марксистской теорией и прилагало невероятные усилия для того, чтобы не потерять связь со своими трехтысячелетними корнями, со своей identity.

Было немало наций, которые Маркс не любил и считал «неисторическими», но особое место в своем сердце он оставил для ненависти к евреям. Маркс, чей дед был раввином, называл евреев химерической нацией, лишенной реального существования, он утверждал, что единственным Богом евреев являются деньги. Сталинский взгляд на еврейскую проблему не очень отличался от марксистского: в статье «К национальному вопросу» он подробно остановился на том, почему евреи не являются нацией. Как может быть нацией народ, разбросанный по всему миру, народ, который не скрепляет ничего, кроме религиозных предрассудков, которые вот-вот будут выкинуты на свалку истории? Впрочем, это не помешало ему в нужный момент мобилизовать евреев на борьбу с нацизмом точно так же, как он сделал это и по отношению к другим, «нормальным» нациям. С началом войны немедленно был создан всесоюзный Еврейский антифашистский комитет, а популярные еврейские актеры, поэты, писатели и музыканты были посланы за границу для того, чтобы получить необходимую помощь евреев Америки и всего мира.

Но сразу же после войны и в этом вопросе все очень быстро вернулось на круги своя: Сталин был полон решимости разорвать «гнилые» связи, установленные за годы войны между евреями СССР и евреями Запада. Создание Государства Израиль лишь усилило его подозрения в отношении евреев Вначале советский диктатор даже поддержал создание еврейского государства в надежде, что оно поможет ему вытеснить Великобританию с ее позиций на Ближнем Востоке. Очень скоро, однако, он обнаружил, что Израиль совсем не заинтересован в укреплении коммунистической гегемонии в регионе, а само его существование является мощным фактором возрождения еврейского самосознания в СССР Неудивительно поэтому, что народ Израиля в одночасье превратился из хорошей, прогрессивной нации в плохую, реакционную.

Развязанная Сталиным война против евреев состояла из целого ряда этапов: не желая сразу раскрывать свои карты, он вначале организовал убийство всемирно известного гениального актера, главу Еврейского антифашистского комитета Соломона Михоэлса, представив его гибель в автокатастрофе как трагический, но случайный инцидент. Вслед за этим были арестованы практически все члены Еврейского антифашистского комитета, а писавшие на идише поэты и писатели и игравшие на этом языке актеры были отправлены в лагеря или расстреляны В конце концов ведущие еврейские врачи, мировые светила, в течение многих лет лечившие кремлевских вождей, были арестованы и обвинены в попытке отравить советских лидеров Страшная тень легла на все советское еврейство: началась широкая кампания борьбы против безродных космополитов, под которыми, как все знали, подразумевались евреи. Появлявшиеся каждый день на первых полосах газет аршинные заголовки с гневом клеймили сионистских предателей, возбуждая в душах людей праведный гнев.

Развязка была запланирована на весну 1953 года, когда после приговора по делу врачей и приведения его в исполнение «спонтанные» еврейские погромы должны были «заставить» ведущих еврейских интеллектуалов обратиться к властям с просьбой спасти их от справедливого народного гнева и переселить куда-нибудь подальше — ну, например, в Казахстан Для этой цели уже начали строиться бараки и был подготовлен проект соответствующего обращения от еврейских деятелей.

Но судьба или Господь Бог, как это часто бывало в нашей истории, спасли свой народ и на сей раз. Сталина неожиданно хватил удар — по всей видимости, в Пурим, то есть в тот самый день, когда евреи уже три тысячи лет празднуют чудесное избавление от Амана, персидского наместника, который собирался их всех уничтожить, а в итоге был повешен на том самом столбе, который предназначался для самих евреев Бараки остались пустыми, врачи были выпущены на свободу, а после ареста главы КГБ Берии культ личности Сталина был официально осужден. Тем не менее советские власти по-прежнему пытались держать граждан СССР пленниками выхолощенной, национальной по форме и социалистической по содержанию, культуры.

В конечном итоге именно привязанность к своей истории, своим корням и народу помогли превратить тлеющую искру свободы в пожар, в котором сгорела советская империя Продолжатели традиций великой русской интеллигенции, мужественные личности — Сахаров, Орлов и другие — бросили вызов системе и разоблачили ее лживость Но искра диссидентов превратилась в огонь только тогда, когда зажгла пламя identity и привела в движение силы наций и вер, не сдавшихся перед марксистской атакой. Именно это позволило разгореться костру, в котором в итоге сгорела советская империя лжи.

После создания московской Хельсинкской группы по контролю за соблюдением прав человека последовало создание украинской, литовской и грузинской групп Католики, пятидесятники, крымские татары и многие другие вероисповедания и народности — каждый пришел со своими справедливыми требованиями. Что же касается нации, которую Маркс называл химерой, нации, которая, по Сталину, никогда не была единым народом, то по иронии судьбы именно эта нация сыграла решающую роль в разгроме коммунистического режима Движение за освобождение советских евреев, движение, которое объединило все еврейские общины мира, нанесло особенно сильный удар по советской империи После десятилетий непрерывной борьбы это движение пробило окончательную брешь в железном занавесе. Произошло то, что мы, диссиденты всегда предсказывали: даже самая маленькая трещина в стене тоталитарного коммунистического режима приведет к его полному краху.

Если Маркс и Энгельс определяли судьбы народов теоретически, то Ленин со Сталиным попытались осуществить их идеи на практике. Во время агонии советского общества стало абсолютно ясно, что попытки разрушить identity закончились полным провалом. Миллионы были убиты для того, чтобы вытравить человеческие корни и историю, но при первой же возможности люди восстали и потребовали обратно то, без чего невозможно осмысленное человеческое существование: свое прошлое, свою культуру, свою веру.

В лагере мне стало абсолютно ясно, что люди с сильной identity, с сильным национальным или религиозным самосознанием в наибольшей степени готовы противостоять тирании. Те, кто сохранил в себе чувство истории, традиции, общества, те, кто видят смысл жизни не просто в физическом выживании, всегда были в передних рядах борцов с империей зла. Именно те, кому был дорог мир различий, объединялись в общей борьбе с преступной идеологией, убившей миллионы людей во имя утопического мира всеобщего равенства.

Советский Союз развалился, и все нации вернулись к своему естественному месту в истории, снова став «историческими». Единственным, кто оказался выброшенным на свалку истории, стал сам СССР, а единственной неисторической нацией оказался как раз «гомо советикус». По иронии судьбы, именно он и оказался настоящей химерой.

«Полезные идиоты» приходят на помощь

История взлета и падения коммунистической утопии, обошедшейся человечеству в десятки миллионов жизней невинных людей, была бы намного короче, если бы западный мир вовремя распознал ее опасность. Но один за другим представители интеллигенции Запада играли роль тех, кого Ленин в свое время назвал «полезными идиотами». Руководствовались они при этом самыми разными соображениями, будь то страстная вера в советские идеалы равенства, критика собственного общества или все возрастающий страх перед фашизмом. Но независимо от мотивов, стоявших за их симпатиями к сталинскому режиму, результат был одним: в то время как Советы вели беспрецедентную по своим масштабам кампанию уничтожения своих собственных граждан, «полезные идиоты» на Западе были заняты деятельной защитой советской системы Английский писатель-фантаст Герберт Уэллс писал о Сталине: «Я никогда не встречал человека более откровенного, справедливого и искреннего». Чуть позже тот же проницательный писатель объяснял причины огромного авторитета Сталина тем, что его никто не боится и все ему доверяют. Другой не менее известный англичанин, драматург Джордж Бернард Шоу во время страшных сталинских чисток объяснял своим читателям, что не следует заниматься чрезмерной моралистикой в то время, когда наш сосед СССР гуманно ликвидирует горстку эксплуататоров для того, чтобы обеспечить безопасное будущее всем честным людям планеты.

Но рекорд «полезного идиотизма» был по всей видимости, поставлен немецко-еврейским писателем Леоном Фейхтвангером. В тридцатые годы он был вынужден бежать из фашистской Германии во Францию и, как и многие другие левые либералы, все свои надежды связывал с СССР Приехав в Москву в 1937 году, в самый разгар кровавого сталинского террора, он восторженно описывал в своих книгах и репортажах атмосферу «бодрого оптимизма», которая коренным образом отличала Советский Союз от погруженного в пессимизм Запада. Дело дошло до того, что Сталин даже позволил Фейхтвангеру посетить один из показательных процессов против «врагов народа» Истерзанные пытками, запуганные угрозами репрессий против своих родственников бывшие лидеры коммунистической партии публично каялись в несуществующих грехах, дружно сознавались в сотрудничестве с западными спецслужбами, клялись в верности делу коммунизма и затем один за другим приговаривались к смертной казни. Фейхтвангер не разочаровал диктатора: в своих репортажах с процесса он писал о том, какое огромное впечатление произвела на него верность всех — и судей и подсудимых — идеалам коммунизма.

Американский певец Поль Робсон был другим частым гостем СССР Во время одной из таких поездок в начале пятидесятых годов прошли слухи о многочисленных арестах видных советских поэтов-евреев, среди которых был и личный друг Робсона, писавший на идише поэт Ицхак Фефер. Робсон попросил встречи с ним и, как это ни странно, получил ее: советские лидеры были настолько уверены в преданности Робсона, что сделали то, чего раньше не делали никогда — привезли Фефера из тюрьмы к американскому певцу в гостиницу. Несмотря на неусыпный контроль со стороны КГБ. Фефер знаками дал понять Робсону, что он и его коллеги находятся под арестом и что их, вероятнее всего, ждет смертная казнь Еврейский поэт, обреченный на смерть, просил американского прогрессивного певца помочь ему и рассказать об этом всему миру — но Робсон, как и многие другие, был настолько ослеплен фальшивым советским блеском, что не выполнил эту просьбу. Он продолжал оставаться верным сторонником СССР на протяжении всей своей жизни и только на смертном одре, через много лет после гибели Фефера, рассказал правду.

Феномен «полезных идиотов» — это не просто еще один печальный урок истории. Анализируя причины, по которым так много людей отказывались видеть правду и несмотря ни на что продолжали верить в наличие общих для Запада и Советов идеалов, мы можем лучше понять, почему сегодняшний мир так нерешителен в своем противостоянии тоталитарным диктаторам и взрастившей их идеологии ненависти.

Маркс заметил как-то, что история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Трагедия закончилась с распадом СССР, фарс же я обнаружил в маленьком нью-йоркском книжном магазине.

В начале 2005 года я провел серию выступлений в университетских кампусах США Поездка была очень насыщенной, но когда выпало наконец несколько свободных часов, я потратил их на то, чтобы удовлетворить авторское тщеславие, а именно — увидеть свою книгу на книжной полке магазина. Сначала я зашел в огромный, похожий на супермаркет книжный магазин, где моей книги, к сожалению, не оказалось. Продавец спросил, не хочу ли я оставить заказ, но нетерпение мое было слишком велико, и потому я попросил у него адрес ближайшего книжного магазина. «Нет проблем. — сказал он, — тут за углом есть магазин политической книги, там наверняка есть и ваша книга».

Через несколько минут я уже заходил в маленький, до отказа набитый книгами магазинчик. На секунду мне показалось, что я совершил путешествие во времени: с развешанных по стенам плакатов на меня смотрели лица Мао Цзэдуна. Че Гевары и Хо Ши Мина. Полки были уставлены книгами Троцкого. Розы Люксембург, собраниями сочинений Ленина и Сталина. Переведя взгляд в глубь магазина, я увидел за прилавком продавщицу, абсолютно соответствующую интерьеру помещения: она как две капли воды была похожа на комиссара из старых советских фильмов Одетая в потертую кожаную тужурку, она прикуривала одну папиросу от другой, беспрерывно пила кофе и так кричала в телефонную трубку, как будто отдавала приказ о штурме Зимнего (только через несколько минут я сообразил, что она делала выговор кому-то на складе за то, что ее заказ не был выполнен).

Хотя я был единственным посетителем в магазине, она была настолько занята своей частной революцией, что не обращала на меня никакого внимания. С большим трудом мне наконец удалось вставить в ее нескончаемый монолог одну фразу: «У вас есть книга Щаранского В защиту демократии'»? Она переспросила имя автора и название книги, справилась в компьютере, а затем, грозно уставившись на меня, спросила: «А почему, собственно говоря, вы думаете, что у нас должна быть эта книга?».

— Потому, — сказал я, — что это политическая книга, а вы, если я не ошибаюсь, магазин политической книги.

Тут она впервые посмотрела на меня и потрясенно произнесла:

— Зто вы написали эту книгу, вы — Щаранский!

Я ответил, что спрашивал ее не о Щаранском, а о книге. Вдруг она увидела, что за мной стоят мои телохранители (как я уже упоминал выше, после убийства палестинским террористом министра Рехавама Зеэви в 2001 году каждый министр должен был передвигаться с охраной).

— Что это за люди? — грозно спросила она, тыча в них пальцем.

— Зто мои телохранители, — ответил я.

— Пусть они немедленно покинут помещение, мне не нужны жандармы в моем магазине!

— Они уйдут, когда уйду я А как все-таки насчет книги?

— Книги нет! — отрезала продавщица.

— Большое спасибо. — сказал я и покинул этот заповедник исторического материализма с его музейными экспонатами.

Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Владимир Ленин и Иосиф Сталин мертвы, и их последнее пристанище — этот книжный магазин Означает ли это, что закончилась и атака, организованная ими на identity? К сожалению, нет: прямо из этого магазина я вернулся в университетские кампусы, где должен был защищать право человека на его историю и принадлежность к своему народу против других, гораздо более изощренных атак.

Атака postidentity

Вторая после Маркса большая атака на концепцию identity была предпринята во второй половине XX века социологами и философами, разработавшими цепый ряд теорий, которые я объединяю под названием «postidentity». Эти теории включают в себя постнационализм, в центре которого — идея глобального общества, постмодернизм, для которого любые формы identity являются нестабильными и преходящими, и мультикультурализм, отрицающий необходимость существования приоритетной культуры общества и утверждающий абсолютное равноправие самых различных, часто противоположных культур в рамках одного и того же общества.

Postidentity немало заимствует от марксизма как в своем стремлении к миру без значительных различий, так и в разделении identities на хорошие и плохие в зависимости от того, какой цели они служат Так же как и марксизм, все эти теории стремятся к построению мира, в котором стерты основные различия между странами и народами и в котором нации могут быть положительными или отрицательными, хорошими или плохими в зависимости от того, какой цели они служат. Но есть и немаловажные различия. Первое и наиболее очевидное состоит в том, что для марксизма ведущим, основным было классовое сознание пролетариата. В отличие от этого философия postidentity стремится к ослаблению любого коллективного самосознания. Второе различие заключается в том, что сторонникам postidentity, в отличие от Маркса, вовсе не нужна политическая партия для достижения своих целей. Главная борьба ведется на культурном поле, где штурмуются не почта, телефон и телеграф, а университетские и научные центры Теории postidentity не столь универсальны, как марксизм: Маркс давал один-единственный ответ на все проблемы человечества — усиление классовой борьбы и построение бесклассового общества Современные идеологи postidentity не так категоричны, но и они разделяют марксистскую мечту' о разрушении всех и всяческих перегородок между людьми. Почему? Потому что они твердо убеждены: именно различия являются главным источником войн, конфликтов и ненависти, именно они мешают созданию единого общества всемирной гармонии, и именно поэтому они должны быть в итоге уничтожены.

В ужасах XX века, в войнах и человеческих катастрофах, которыми была полна его история, теоретики postidentity обвиняют национализм и другие формы коллективной identity. Сильное чувство принадлежности к какой-то одной, особой, отделенной от других группе, будь то этническая, национальная или религиозная, несет в себе, по их мнению, заряд внутренней агрессии. Именно это стремление утвердить одну культуру, одну нацию за счет другой и стало основной причиной опустошительных войн в Европе и экспансии колониализма за ее пределами. При всем своем релятивизме все эти теории сходятся в одном: война есть абсолютное зло, и избежать его надо любой ценой. От этого совсем недалек путь до силлогизма, который объединяет теории постнационализма, постмодернизма и мультикультурализма и дает право назвать их всех теориями postidentity: сильная identity является источником войн, войны — это самое страшное зло, а потому identity — это зло Напрашивающийся вывод чтобы избежать войн, нужно бороться с identity. Это первый и самый гпавный принцип всех теорий postidentity, на который опираются все остальные: от идеи о том, что человек должен отказаться от своей национальности и стать гражданином мира, через идею всемирного государства или другой наднациональной формы, которая уничтожит атавизм под названием «нация», вплоть до доминирующей роли прав человека в системе ценностей postidentity.

Во всех своих формах — постнационализме, постмодернизме и мультикультурализме postidentity видит свою главную задачу в разрушении перегородок, которые разделяют людей. Однако, как и в случае с марксизмом, на пути к этому некоторые обреченные на уничтожение своей identity народы все-таки могут временно играть положительную роль — в зависимости от того, ускоряют они или замедляют достижение гармонии и мира. Таким образом, и здесь нации делятся на хорошие и плохие, на прогрессивные и реакционные. Опираясь на этот принцип, один из основателей теории постнационализма. Эрик Хобсбаум, проводит различие между самим принципом национализма, который помогает преодолеть феодальную раздробленность на кланы и племена, и «новыми» национальностями, которые, наоборот, выражают привязанность нации к тому или иному языку или диалекту, к тому или иному клочку земли и потому ведут к раздробленности, удаляя нас от идеала всеобщего уравнительного универсализма Габсбургская. Оттоманская и Российская империи сплавливали нации, преодолевая их узость и обособленность В лекции, прочитанной в 1991 году в Чикаго. Хобсбаум утверждал, что эти империи «ставили своей целью увеличить размеры человеческих, социальных, политических и культурных единиц, объединить и расширить их, вместо того чтобы изолировать и ограничить». В отличие от этих империй Хобсбаум отрицательно относится к возникновению национальных европейских государств после Первой мировой войны, поскольку, по мнению Хобсбаума, они отличались тенденциями к сепаратизму и ксенофобии и могли существовать только за счет «массовой сегрегации, насильственной ассими-геноцида и массового перемещения народов» В отпичие от Европы антиколониальный национализм третьего мира получает положительную оценку Хобсбаума, поскольку он преодолевает «племенные, общинные и другие секторальные и региональные самоидентификации, помогая сплавить их в нацию».

Параллели между прогрессивным и реакционным национализмом Хобсбаума и плохими и хорошими нациями Маркса и Энгельса видны невооруженным глазом. При этом Хобсбаум особо критикует «новый национализм», который захлестнул мир в результате падения коммунистической системы — той самой системы, которая «сумела установить политическую стабильность на большей части Европы» и чей распад привел к краху «плановой экономики и ее неизменного спутника — социальной защищенности».

В этой связи нелишним будет напомнить, что Советы установили эту политическую стабильность, посылая войска в Прагу в 1943 и 1968 году, в Берлин в 1953 году и в Будапешт в 1956 году, построив берлинскую стену и заперев сотни миллионов людей за железным занавесом. Что же касается социальной защищенности, то она походила на пайку, которую получает зэк от тюремного начальства.

То, что ведущие теоретики postidentity заимствовали свои идеи из марксизма, неудивительно: Хобсбаум присоединился к британской компартии в 1930-е годы В течение многих лет он был апологетом СССР и оправдывал вторжение в Венгрию даже тогда, когда другие компартии осудили его В автобиографии, опубликованной в 2002 году, через много лет после того, как преступления коммунистического режима стали достоянием гласности, этот уважаемый профессор писал: «До сих пор я ловлю себя на том, что отношусь к памяти и традициям СССР со снисходительным всепрощением, пониманием и нежностью». Как он сам признался, «я все еще несу в себе мечту Октября».

Не все лидеры postidentity мечтают об Октябрьской революции, но идеи Хобсбаума о мире, лишенном наций, по-прежнему пользуются широким спросом и резонируют в работах других идеологов postidentity. Мэри Калдор, профессор Лондонской школы экономики, также критикует плохой «новый национализм», который обращен к традициям прошлого, имеет глубокие культурные корни и служит для того, чтобы «узаконить существующие национальные государства» путем исключения представителей других национальностей. По Калдор, именно этот национализм особенно агрессивен, он «выражает глубинную связь современного государства с войной» и фактически «имеет много общего с религиозным фундаментализмом»; то есть национализм сам по себе становится формой религиозного фундаментализма В отпичие от него «хороший национализм» — это то, что она называет «малым» национализмом, который носит не политический, а культурный характер. Он прогрессивен, потому что понимает свой собственный временный характер и готов играть свою роль в процессе глобализации мира, то есть, в конечном счете, раствориться в глобальной Европе.

Такой «хороший» национализм является формой космополитизма, который также является ключевым термином в мире postidentity. В своем несколько смягченном варианте он выступает в виде «почвенного космополитизма», готового предоставить определенное место самоидентификации. В своем обращении бывший президент Американской ассоциации современных языков так выразил эту идею: «Космополиты принципиально присягают на верность не только своему месту рождения, но одновременно гораздо более широкому, интернациональному взгляду на мир» В отличие от этого, конкретная identity остается пленницей «отрицательных последствий постоянно возрождающегося национализма, этнического сепаратизма и религиозного фундаментализма».

В конце концов, все эти типы «почвенного» космополитизма или «прогрессивного» и приемлемого национализма сводятся к одному: хороший националист — это тот, кто готов отказаться от своего национализма, отказаться от самого себя.

Как это напоминает сталинскую формулу культуры — национальной по форме и социалистической по содержанию! Национализму разрешено проявлять себя в качестве декоративного украшения или музейного экспоната, он может быть интересным этническим блюдом, которым вы наслаждаетесь на фестивале национальной кухни. — но в реальной жизни, стремящейся к объединению, а не разделению, ему нет места. В марксистской теории это означало коммунизм, в теории postidentity это означает верность бесконфликтному миру прав человека.

Postidentity всегда была центральной идеей Европейского союза Преамбула Европейской конституции гласит: «Продолжая гордиться своими национальными чертами и историей, народы Европы полны решимости преодолеть свои исторические различия и объединиться во имя создания единой европейской нации». С точки зрения постнационализма, однако. Европейский союз шагнул недостаточно далеко, он все еще слишком зависит от национальных государств.

Юрген Хабермас, один из крупнейших политических философов XX века, видит цепь в создании федерации, чьи общие институты будут «превалировать над государственными институтами», подобно тому как это происходит с ООН Транснациональное государство должно пойти дальше существующих международных законов и «через головы коллективных членов» сделать отдельных индивидуумов полноправными членами ассоциации свободных граждан мира. Всемирные суды будут препятствовать процессам национальной и этнической фрагментации, создавая предпосылки для совместной гармоничной жизни человеческих сообществ и отдельных людей во всем мире.

В отпичие от постнационализма, идеал которого — единое глобальное общество, постмодернизм отрицает наличие такого универсального идеала и настаивает на относительности любых культурных форм. Тем не менее именно постмодернизм стал идеологической базой постнационализма Причина понятна поскольку для постмодернистов все самоидентификации случайны, они не играют никакой роли, являясь просто обманчивой фикцией. На уровне индивидуума постмодернистское «я» является неустойчивой и постоянно меняющейся ареной борьбы социальных сил Верный марксистской традиции, Мишель Фуко описывает «я» как производное деятельности и контроля различных социальных и государственных институтов и сил. Дисциплинируя и наказывая, эти институты соревнуются, таким образом, за власть Если постмодернизм относится к индивидуальной identity как к фикции, тем более справедливо это по отношению к национальной identity. Нации рассматриваются постмодернизмом как случайные и нестабильные сообщества, состоящие из борющихся за впасть сип. Это меняющийся, находящийся в состоянии постоянного движения калейдоскоп различных фрагментов, мозаика осколков, лишенных внутренней ценности. Лучше всего это выражено в знаменитом понятии «воображаемые сообщества», введенном Бенедиктом Андерсоном, или в описании Хобсбаумом наций в качестве искусственно изобретенных. Понятно, что, если нации были когда-то изобретены, не составляет никакого труда сломать их искусственные перегородки для того, чтобы создать мир, не ограниченный национальными рамками.

Существует, однако, еще и третья форма postidentity — мультикультурализм Он родился в результате массовой эмиграции в Европу сразу после Второй мировой войны, спровоцированной распадом бывших европейских колоний. Мультикультурализм выступает за полное равенство всех национальных групп, существующих в обществе, часть которых очень сильно связаны со своими странами исхода. Мультикультуралистское видение общества объявляет, что приток эмигрантов в Европу требует отказа европейских стран от их собственной культуры в качестве доминантной, требуя вместо этого строгого нейтралитета государства по отношению к различным культурам, представленным в данном обществе. На практике это означает отказ не только от своей национальной, но и от демократической культуры — той самой культуры, от которой зависит сам мультикультурализм.

Как и постмодернизм, мультикультурализм основан на релятивистском подходе к действительности. Руководитель группы, опубликовавшей в 2000 году доклад «Будущее мультиэтнической Британии», и один из главных идеологов мультикультурализма порд Бхику Парех сформулировал это так: «Никакая культура не может быть приоритетной с точки зрения качества жизни». Либеральное общество «не является самой лучшей, самой рациональной и правильной формой общества, основанной на универсальных ценностях», все культуры имеют равное право на существование в жизни общества Лорд Парех отрицает идею «контроля за эмиграцией» как «весьма странный способ продемонстрировать интернациональную солидарность». В соответствии с этим взглядом государство не имеет права устанавливать критерии получения гражданства с целью уберечь свою собственную национальную культуру от уничтожения Идеальное общество — это не национальное государство, а смешанный конгломерат различных групп.

Как и постнационализм, мультикультурализм ведет к созданию глобального общества В своей книге «Переосмысляя мультикультурализм» Парех предлагает заменить традиционно тесные связи между территорией, суверенитетом и культурой универсальной коллективной культурой, которая «поощряет разнообразие» и космополитизм, делая акцент на «интересах человечества в целом». Другой выдающийся теоретик мультикультурализма Тарик Мудуд видит новую Европу «этнически гетерогенной, помещенной внутрь мультикультурного супергосударства».

Не предъявляя никаких требований по отношению к другим культурам, проникшим вместе с массовыми потоками эмиграции в европейскую культуру, мультикультурализм не проявляет в то же время такой толерантности к национальным культурам Европы, создававшимся здесь на протяжении многих сотен лет Вместе с другими идеологами postidentity мультикультурализм призывает европейское сообщество ослабить свои собственные национальные особенности и отказаться от европейской культурной традиции в качестве обязательной и определяющей. Отказываясь обсуждать ценностный аспект той или иной культуры, идеологи мультикультурализма фактически приравнивают диктатуру к демократии, подвергая сомнению ценности той самой культуры, которая позволила этим разным группам эмигрантов сосуществовать здесь в условиях взаимного уважения и терпимости. В то время как теоретики postidentity во имя справедливости и мира делали все для того, чтобы выхолостить уникальные европейские национально-исторические identities и культуры, группы эмигрантов, лишенные демократического опыта и традиций, заполонили Европу. В отличие от европейцев, у представителей этих групп нет никаких угрызений совести, у них нет никаких сомнений в превосходстве их собственной identity.

Беззащитная Европа

Неизбежная конфронтация между постмодернистским Западом и современным исламским фундаментализмом отражена во многих книгах. Мелани Филипс — «Лондонистан», Аян Хирси Али в своей автобиографии «Неверующая» и Брюс Бауэр в своей книге «Пока Европа спала» бьют в набат, описывая, как в мечетях в центре Европы имамы призывают к разрушению европейской культуры. Несмотря на то что они финансируются теми самыми правительствами, которые они так поносят, имамы обрушиваются на западный образ жизни как на декадентский, а на западную демократию — как на фальшивую и безбожную. Трудно поверить, но в сегодняшней просвещенной Европе практикуются дискриминация женщин и генитальные обрезания девушек, браки по принуждению стали обычным явлением, суровые ограничения наложены на женское образование, «осквернение семейной чести» становится причиной убийства многих женщин Вот что пишет Севран Апис — берлинский юрист турецкого происхождения, защищающий женщин, которые пытаются избежать насильственного брака: «У нас есть два общества с двумя совершенно различными системами ценностей. Они существуют рядом и в то же время совершенно отдельно друг от друга». Хотя в Европе не существует статистики убийств на почве «опороченной семейной чести». Британия заново открыла уголовные дела по поводу двух тысяч убийств, совершенных в период между 1996 и 2006 годом, и установила, что более чем в сотне из них речь идет об убийстве женщин по поводу «опороченной семейной чести». Теракты в Мадриде и Лондоне, убийство режиссера Тео Ван Гога в Голландии и угрозы в адрес Аян Хирси Али. Салмана Рушди и Магди Алана, итальянского мусульманина, который оказался на мушке экстремистов из-за поддержки Израиля, свидетельствуют о том, что над Европой нависла зловещая тень террора.

Общественная безопасность превратилась в острый и болезненный вопрос, секретные службы постоянно выступают с предостережениями по поводу возможных атак террористов Генеральный директор британской секретной службы МИ-5 сообщил, что в настоящий момент ведется расследование примерно тридцати готовящихся террористических заговоров и 200 террористических сетей, включающих в себя по крайней мере 600 боевиков, многие из которых связаны с лидерами «Аль-Каиды» в «Пакистане». Тысячи британских граждан тренируются в военных лагерях в Пакистане, намереваясь вернуться затем в Британию.

Казалось бы, перед лицом этой опасности европейское сообщество сплотится для того, чтобы защитить демократическую культуру, на создание которой было потрачены многие века и ради которой было принесено так много жертв Но триумф postidentity среди интеллектуалов Европы и ее превращение в ведущую идеологию сделали это практически невозможным. Вместо этого Европа, похоже, больше всего заботится о защите мира политкорректности, находящего свое выражение в теориях postidentity. Несмотря на острую угрозу, с которой столкнулась Британия в лице исламского экстремизма, британский премьер-министр Гордон Браун запретил членам своего кабинета использовать слово «мусульманин» в связи с проблемами безопасности и потребовал называть террор не террором, а уголовными преступлениями.

Почему Европа выражает такую готовность отказаться от своих собственных культурных традиций? Почему она готова растворить свои национальные культуры и разрушить свои связи как с прошлым, так и с будущим, принеся их в жертву другим культурам или так называемому «всемирному гражданству»? Почему в самом сердце Европы стало возможным существование глубоко антидемократического общества, тон в котором задают мусульманские экстремисты, почему Европа не борется с этим явлением?

Здесь мы должны вернуться к логике postidentity: идентичность приводит к войнам, война есть зло, а потому идентичность — это зло Атакуемая другими культурами, европейская культура, казалось бы, должна сделать все для того, чтобы защитить, укрепить свою собственную identity, — но как сделать это, если для многих европейцев identity сама по себе является причиной зла?

Проблема оспожняется также глубоким чувством вины европейцев по отношению к эмигрантам. Основания для этого есть: европейская история содержит немало эпизодов несправедливости, эксплуатации и угнетения. Именно поэтому многие полагают, что Европа должна загладить свою вину, широко распахнув свои двери для жителей бывших колоний и проявляя терпимость к их культурным традициям Не решаясь судить других. Европа готова освободить их от соблюдения своих собственных норм, в том числе и от обязанности принимать и разделять правила, существующие в демократическом обществе. Как пишет Парех, «опыт колониального угнетения», опыт «репрессий и культурного унижения» оправдывает «потребность в наличии своих собственных культурных прав».

Как мы видим, здесь мир опять делится на хорошие и плохие identities: самоидентификации угнетенных — положительны, они нуждаются в компенсации за преступления прошлого и вполне оправданно сопротивляются своим бывшим угнетателям. Но не менее важным моментом является то, что свободное выражение этих «положительных» самоидентификаций помогает ослабить identities у виновных в репрессиях европейцев, которые не вправе защищать свою запятнанную историю и традиции.

Если чувство вины является первой причиной, по которой европейцы не сопротивляются фанатизму в своем собственном обществе, то страх является второй. Демократии высоко ценят человеческую жизнь, именно поэтому они, как правило, предпочитают идти на компромисс вместо того, чтобы воевать Особенно ярко это проявляется в обществе, где ослаблено чувство identity. Как зэки со слабой самоидентификацией, постоянно думают только об одном — как выжить, так и лидеры демократического мира готовы заплатить любую цену, чтобы избежать кровопролития Сочетание вины и страха неизбежно ведет к политике умиротворения и к соглашательству. Зто уже произошло в тридцатые годы, когда чувство вины по отношению к Германии в связи с унизительными условиями Версальского мира и страх перед нарастающей фашистской мощью парализовали демократический мир. Сегодня, когда теории postidentity призывают растворить культуру Запада в мировом глобальном мире, этот паралич проявляется в неверии демократического общества в свои собственные ценности, в свою самоидентификацию И действительно, для общества, которое во имя мира во всем мире ведет войну против своей собственной identity, очень трудно повернуть вспять и восстановить то, что систематически разрушалось на протяжении двух поколений.

Глава четвертая

Мир postidentity и провал современной доктрины прав человека

Почему преданность идеям защиты прав человека не сумела защитить мир postidentity от воинствующего фундаментализма? Ответ на этот вопрос заключается в предостережении одного из авторов Декларации прав человека Элеоноры Рузвельт, которое было опубликовано в 1948 году. В те годы СССР делал все для того, чтобы как можно больше запутать вопрос защиты прав человека на международных форумах.

Нас не должны вводить в заблуждение попытки сил реакции проституировать великие лозунги нашей традиции свободы и тем самым замутить цели нашей борьбы Демократия, свобода, права человека — для граждан мирового сообщества эти понятия наполнены очень ясным смыслом, и мы не должны позволить никакой нации извратить их и превратить в синонимы угнетения и диктатуры.

Сегодня тезис «права человека» все больше используется для критики тех самых обществ, которые основаны на уважении к ним и практически полностью игнорируют режимы, чья власть и контроль над своими гражданами зиждутся на их нарушении. В этом оруэлповском мире нет никакой разницы между пироманом и пожарным, возмущение по поводу гибели невинных людей в результате теракта ничем не отличается от возмущения по поводу трагической, но непреднамеренной гибели гражданского населения в результате акций самозащиты.

Как это произошло? Как удалось до такой степени исказить принцип прав человека, что в итоге он стал использоваться как оружие против своих сторонников и как щит, обеспечивающий защиту своим самым большим нарушителям?

После Второй мировой войны лидеры демократического мира были полны решимости сделать все для того, чтобы избежать новой трагедии, они хотели создать мир без войн и конфликтов Так была создана ООН, которая должны была преуспеть там, где Лига Наций потерпела поражение обеспечить международный мир и стабильность Центральное место в достижении этой цепи отводилось защите прав человека. Вначале казалось, что уроки Второй мировой войны были действительно учтены и что демократический мир понял: невозможно доверять лидерам, отрицающим права своего народа. Уважение к другим нациям начинается с уважения к своим собственным гражданам, политика умиротворения диктаторов заканчивается агрессией и войной. Расширение границ либеральной демократии, думали многие, было лучшей гарантией стабильного и прочного мира. Неслучайно поэтому, что первым международным документом, подготовленным после Второй мировой войны, стала Декларация прав человек 1948 года. Она не защищала какой-то определенный образ жизни и не продвигала какую-то определенную идеологию она призывала сделать права человека основой нового послевоенного мирового порядка.

Тоталитарные режимы немедленно и вполне справедливо усмотрели для себя в этом угрозу. Советский Союз и его многочисленные сателлиты начали борьбу внутри ООН, они старались сместить фокус прав человека с политических на экономические права таким образом, чтобы в Декларации говорилось меньше о свободе граждан от государственного контроля и больше об обязательствах государства обеспечить лояльных граждан работой. Лояльность граждан определялась, естественно, самим государством.

Хотя западные страны согласились на определенный компромисс и заключительный текст Декларации включал в себя как политические, так и экономические права. СССР видел в этом документе угрозу для себя Неслучайно поэтому, что даже через тридцать лет после его написания в советской библиотеке или книжном магазине невозможно было получить копию Декларации прав человека. Достать ее можно было только через самиздат, и при каждом обыске КГБ она конфисковывалась вместе с другой «подрывной» литературой Советские страхи были не напрасны международный документ, гарантирующий защиту граждан от произвола властей, является серьезным вызовом любому тоталитарному режиму.

Попытка взять тиранию под контроль была подорвана с самого начала не только благодаря силе СССР — второй супердержавы мира и постоянного члена Совета безопасности ООН, но и благодаря идеологии postidentity, которая уже начинала захватывать позиции на Западе Так, например, в заявлении, которое сопровождало специальную поправку к Декларации прав человека, подготовленную Американским антропологическим обществом (American Anthropological Society), его лидеры указывали на проблему, которую Декларация не сумела решить:

Проблема, с которой столкнулась Комиссия по правам человека ООН при подготовке Декларации прав человека, имеет два аспекта С одной стороны, совершенно справедливо подчеркнуты забота и уважение к индивидууму и его право на развитие в качестве полноправного члена общества. Однако в поддержании мирового порядка не менее важно точно такое же уважение к культурам различных человеческих групп.

Фокус на индивидуальных правах — это в основном американская и западноевропейская идея, утверждали лидеры ААО. По их мнению, необходима была более широкая декларация, признающая, что стандарты и ценности могут меняться от страны к стране и от культуры к культуре и что нет никакой возможности для качественного сравнения разных культур.

Отличаясь по своему проявлению у разных народов, идеи хорошего и плохого, добра и зла можно обнаружить в каждом обществе То, что является правами человека в одной группе, может оказаться антисоциальным у других народов или у тех же самых народов в различные периоды их истории. Святой одной эпохи в другую будет признан человеком, полностью оторванным от реальности.

На первый взгляд, этот культурный и моральный релятивизм кажется исполненным высоких идеалов все культуры равны, нет высших и низших рас, нет хороших или плохих культур или обществ На практике же это означает, что не существует никаких универсальных критериев прав человека, никакие ценности не являются вечными и никакие, даже самые святые принципы не являются непоколебимыми. Аллен Блум был одним из первых, кто предупредил об опасности мира, лишенного ценностей. В своей книге «Ограничения для американского ума» он рассказывает о дилемме, которую предложил решить своим студентам, большинство из которых придерживались позиций морального релятивизма. «Что бы вы делали в качестве британского наместника в Индии, если бы тамошняя религиозная община, следуя своей древней традиции, собиралась сжечь вдову вместе с ее умершим супругом?» Типичный ответ не решал задачу: англичанам, говорили студенты, с самого начала нечего было там делать.

Принципиальная проблема, которую рождает релятивистский подход, заключается в том, что ААО, как и многие другие подобного рода организации, обеспокоенные правами человека, делают незаметную подмену культурного релятивизма политическим Таким образом, политический режим, установленный в той или иной стране, выступает в качестве одного из важных составляющих глубинной культуры народа Такой аргумент приемлем, когда мы сравниваем отличия британского парламентаризма от американской президентской системы правления. Каждая из этих систем действительно родилась в определенную историческую эпоху и в конкретных условиях, которые определили их дальнейшее развитие. Но эта разница не имеет никакого отношения к принципиальной разнице между демократией и тиранией. В этом случае речь вовсе не идет о культурных различиях и разных культурных кодах: Северная и Южная Корея порождены одной и той же культурой, при этом одна страна — свободное общество, вторая — жестокая тирания Западная и Восточная Германия имели одну и туже историю и культуру, но это не помешало политической системе обоих государств отличаться друг от друга, как небо от земли.

Необходимость как-то согласовать культурный релятивизм с индивидуальными правами человека заставила ААО уже в 1947 году выпустить заявление, которое несмотря ни на что подчеркивало непоколебимую веру этой организации в релятивизм: «Даже там, где политическая система отрицает право граждан на участие в управлении государством, даже там, где режимы стремятся к покорению более слабых народов, основные культурные ценности могут быть призваны на помощь. Именно они помогут гражданам этих государств понять пагубные последствия акций их лидеров и, таким образом, заставят их отказаться от дискриминации и агрессии. Зто возможно, поскольку политическая система является лишь одной из составляющих общей культуры данного народа».

Всякий раз, когда я перечитываю этот параграф, я поражаюсь его наивности и безответственности. Эти слова вряд ли послужат утешением миллионам убитых и замученных в тюрьмах, они вряд ли принесут душевный мир их родственникам Всякий, кто жил в условиях тирании, знает, что диктаторская система занимает пространство всей культуры, она претендует на тотальность, и именно поэтому один из синонимов тирании — тоталитаризм. Культурное и моральное «равноправие» является одной из аксиом postidentity, а тот релятивизм, который она привносит, и есть главная причина моральной слепоты современного движения за права человека. Подмена культурного релятивизма политическим дает возможность ставить на одну доску режимы, попирающие права человека, и режимы, где эти права являются само собой разумеющимися. Достаточно только провозгласить: «Наша культура не разделяет ценности и формы западной демократии», и немедленно священный принцип равенства культур дает отпор любым требованиям обеспечить базисные права человека. Такие требования расцениваются, как недопустимое вмешательство во внутренние дела.

Во время «холодной войны» СССР не раз использовал этот аргумент, и целые поколения западных политиков с готовностью принимали его. Политический релятивизм был удобным прикрытием для стремления избежать конфликта любой ценой, для умиротворения диктаторов и для неподдельного страха перед СССР Крушением советской империи мир обязан не моральному релятивизму, а мужественной борьбе диссидентов и некоторых лидеров Запада, обладавших достаточной моральной зоркостью для того, чтобы увидеть в диссидентах своих настоящих союзников Именно готовность различных диссидентских групп и движений бороться, рисковать своей жизнью и свободой, готовность воззвать к морали и здравому смыслу свободного мира в конце концов доказали, что Запад и СССР придерживаются вовсе не равных, а противоположных моральных, политических и культурных ценностей.

Но это было нелегко. Активисты диссидентского движения в СССР и других коммунистических странах должны были пойти на большой риск с тем, чтобы не дать СССР спрятаться за дымовой завесой моральной эквивалентности, предложенной мыслителями posti-dentity, и сделать все для того, чтобы провозглашенные Западом обязательства не остались пустым звуком. Мы опасались, что Запад позволит СССР превратить Хельсинкские соглашения, поставившие советскую политику в области прав человека на международную повестку дня, в очередное пустословие, и именно поэтому решили создать Хельсинкскую группу по контролю за соблюдением прав человека в Советском Союзе Я предлагал организовать дискуссию между независимыми представителями международного общественного мнения, посвященную выполнению СССР пунктов Хельсинкского соглашения.

Но профессор Юрий Орлов не согласился со мной. «Мы не сможем разрушить стену равнодушия одними дискуссиями, — сказал он, — мы должны заявить о создании группы и начать собирать и публиковать информацию о нарушениях этого соглашения властями СССР Мы будем арестованы, но невозможно будет избежать обсуждения этой темы на международном уровне».

Орлов оказался прав — в течение года все члены-основатели Хельсинкской группы были арестованы или высланы Юрий Орлов был обвинен в антисоветской деятельности, я — в измене Родине Тем не менее вопрос о политике СССР в области прав человека и требования к советскому руководству соблюдать Хельсинкские соглашения не сходили с международной повестки дня вплоть до распада СССР пятнадцатью годами позже.

Движение за мир и права человека

В послевоенном мире пересеклись пути двух разных и в то же время в чем-то очень похожих движений: движения за права человека и движения за мир. Оба они родились после 1945 года и, так же как и ООН, панъевропейское движение и идеология postidentity, ставили своей цепью предотвратить повторение ужасов Второй мировой войны Будучи родственными, два эти движения сохраняли определенную дистанцию между собой — по крайней мере, до окончания «холодной войны». При этом движение за права человека не могло игнорировать судьбы диссидентов за железным занавесом, оно прилагало немалые усилия для их поддержки, и это в какой-то мере спасло его от морального релятивизма.

В отличие от него движение за мир с самого начала превратилось в оружие в руках СССР Миллионы людей на Западе хотели жить в безопасном и стабильном мире, они не доверяли политикам, считая, что те используют войны для удовлетворения своих собственных политических амбиций. Им было абсолютно ясно, что все люди на земле также, как они, хотят мира, и именно поэтому они сознательно не обращали внимания ни на какие идеологические разногласия: все сторонники мира, не важно, в какой стране и при каком режиме они живут, должны объединиться в борьбе за лучший и стабильный мир. В такой атмосфере разница между диктаторскими режимами и демократиями, разница в их отношении к миру и войне оставалась совершенно непонятной — тем более что никто особенно и не стремился ее понять. То, что диктаторскому режиму для своего выживания по определению нужен внешний враг, то, что он должен балансировать на грани агрессии для того, чтобы держать своих граждан в состоянии постоянной мобилизации, западным сторонникам мира даже не приходило в голову. Они не понимали и не хотели понять, что для контроля над ситуацией диктаторам необходимо создавать впечатление внутренней и внешней угрозы, потому что только так можно оправдать свою собственную жестокость и укрепить свою впасть.

Именно поэтому сразу же после войны СССР использовал движение за мир не для укрепления мира во всем мире, а как часть своей борьбы с Западом. Советские власти создали свой собственный Комитет защиты мира, целью которого было развивать «прямые контакты между активистами мира на Западе и советскими гражданами». Совместные конференции, демонстрации и марши проводились для того, чтобы поддержать высокий дух интернациональной солидарности. Гражданам СССР разрешалось участвовать в этих инсценированных мероприятиях, или, точнее — им вменялось в обязанность участие в них. Уровень вовлеченности зависел от того, в какой степени режим доверял данному конкретному участнику.

Одна из моих московских знакомых, пожилая дама, начала изучать французский язык и захотела найти партнера по переписке за границей. Единственным безопасным способом переписываться с кем-то за границей можно было при условии, что делается этот через советский Комитет защиты мира, куда она и обратилась. Ей была поручена симпатичная и исполненная благородных идеалов французская супружеская пара, которая была активным участником движения за мир. Перед тем как писать каждое письмо, моя знакомая получала подробные инструкции от советского комитета, что писать и как отвечать на вопросы, которые были ей поставлены Письма посыпались не напрямую, а только через Комитет, что, как она объясняла мне, было хорошо: комитетская цензура была либеральней, чем та общая цензура, которую проходили все советские письма за границу. Через некоторое время французская пара захотела посетить Москву и повидаться со своим престарелым другом Но в Комитете моей знакомой предложили подождать сначала она должна была доказать свою лояльность Да, она была примерным советским гражданином, но она была еврейкой, и это было отягчающим обстоятельством Только после многих лет работы в Комитете и написания под диктовку писем, озвучивавших официальную точку зрения властей, ей наконец было позволено пригласить французских друзей в Москву. До того, чтобы получить разрешение на участие в международной конференции, она так и не дожила.

В начале 1980-х годов борцы за мир в Европе заполнили улицы городов Германии. Англии и других стран, требуя убрать американские ракеты из Европы С ними рядом маршировали советские борцы за мир, требовавшие убрать американские военные базы со старого континента В то же время подлинные советские борцы за мир — те, кто требовал убрать советские базы из Восточной Европы, томились в тюрьмах вместе со мной. Судьба этих людей почему-то не тревожила западных борцов за мир.

В отличие от них активисты движения за права человека не могли игнорировать судьбу диссидентов в Польше, Чехословакии, СССР и других странах коммунистического блока. «Amnesty International» публиковала информацию об узниках совести в СССР, и некоторые мои друзья оказались в тюрьме только за то, что передавали ей эту информацию В ответ на создание нами Хельсинкской группы в СССР в Нью-Йорке была создана группа «Helsinki watch», переименованная впоследствии в «Human rights watch». Эти и подобные им организации поставили борьбу с нарушениями прав человека в коммунистическом мире в центр своей деятельности. Европейцы могли морщиться, когда Рейган называл СССР империей зла, они могли называть американские планы по созданию стратегической ракетной обороны «звездными войнами». Но даже те, кто враждебно относился к США, не мог не видеть бесчеловечность коммунистического режима, посыпавшего войска в Чехословакию, арестовывавшего лидеров польской «Солидарности» и препятствовавшего свободной эмиграции сотен тысяч евреев и представителей других национальностей.

Окончательная победа Запада в «холодной войне» была одержана потому, что права человека были поставлены в центр международных отношений. Но это было как началом, так и концом того короткого периода, который можно было бы назвать периодом моральной ясности. Как и в 1945 году, после развала СССР на короткое время возникло ощущение, что силы зла уничтожены и что миру больше ничего не грозит Казалось, что главная задача сейчас — убрать корень будущих конфликтов, что означало как можно быстрее покончить с предрассудками национализма.

Но касалось это далеко не всех. Как верили идеологи postidentity, был национализм реакционный и прогрессивный, то есть «плохой» национализм сильного Запада и «хороший» национализм угнетаемого третьего мира Последний национализм оправдывался притеснениями, которые выпали на долю этих народов Их борьба была оправданной, поскольку ставила своей целью исправить историческую несправедливость. Даже если методы этой борьбы не полностью совпадают с нашей системой ценностей, считали сторонники теорий postidentity, их можно понять — в конце концов, они борются за устранение исторической несправедливости. Таким образом, моральная бескомпромиссность уступила место моральному релятивизму.

Это не могло не сказаться на деятельности ведущих международных организаций по правам человека, которые из-за этой моральной слепоты отказывались видеть принципиальную разницу между демократическими и тоталитарными режимами.

Публикуя свои доклады о нарушениях прав человека в разных странах. «Amnesty International» не делает различий между режимами, признающими права человека, и теми, кто их в принципе отрицает.

В результате количество нарушений прав человека в той или иной стране превращается в производное от степени прозрачности страны, о которой идет речь. Создается парадоксальная ситуация: чем более свободно общество, чем более независима там пресса, чем активнее оппозиция, тем больше шансов, что нарушения будут выявлены и зафиксированы В этом нет ничего плохого — при условии, что понятна принципиальная разница между открытым и закрытым обществом. К сожалению. «Amnesty International» не готова создать отдельные категории для демократических, авторитарных и тоталитарных режимов, мотивируя это тем, что они не собираются наклеивать государствам «ярлыки». В итоге возникает ощущение, что США и Северная Корея ничем, по сути, не отличаются друг от друга, поскольку и здесь, и там нарушаются права человека. При этом совершенно упускается из виду, что даже самый худший с точки зрения нарушений прав человека год в демократической Америке не будет равен даже одному дню в тоталитарной Северной Корее Лицемерие и двойные стандарты международных организаций, действующих в сфере защиты прав человека, отражают исчезновение ясных моральных критериев, которые единственные способны по-настоящему защитить права человека. Отказ признать принципиальную разницу между свободным и тоталитарным обществом, между демократией в условиях мира и демократией, ведущей войну против террора, подрывает универсальные ценности, на которых базируются сами права человека.

Борьба за права человека означает прежде всего борьбу за свободу и демократию, за их право на самозащиту. Моральная индифферентность по отношению к различным культурам, отказ признать различия между демократией и тоталитаризмом означают предательство тех самых прав, за соблюдение которых ведут борьбу многие международные правозащитные организации. Да, можно судить демократии по более высоким стандартам — но только при одном условии: если мы заранее признаем, что в демократии, по определению, царят более высокие стандарты.

Отказываясь провести ясную черту водораздела между демократическими и недемократическими режимами, движения за права человека подрывают саму основу борьбы за свободы и в определенном смысле становятся инструментом в руках недемократических сил. Принцип прав человека не преуспел в своей роли гаранта западной демократии, поскольку его хранители оказались слепы: они не способны больше понять критическую разницу между демократией и тоталитаризмом.

Реакция на угнетение или битва идеологий?

Казалось бы, в битве идей тоталитарные, антидемократические силы и сторонники идеологии postidentity должны быть по разную сторону баррикад Они диаметрально противоположны по своей системе ценностей, цепей и методов одни находятся в агрессивной конфронтации с миром демократии и свободы, другие, сделавшие права человека своим знаменем, являются неотъемлемой частью демократического мира. Тем не менее то, что верно на уровне теории, часто не имеет ничего общего с практикой.

Если диктаторы относятся к миру свободы и демократии с враждебностью, страхом и презрением, то есть так, как они и должны относиться к идеологическому врагу, угрожающему самому их существованию, то идеологи postidentity, напротив, относятся к тоталитарному миру с пониманием. Они уверены, что не человеконенавистническая идеология, а колониальное угнетение в прошлом и капиталистическая эксплуатация в настоящем являются причинами ненависти к Западу, что источник насилия и террора — в конкретных проблемах, которые нужно решать Само собой понятно, что проблемы эти созданы Западом, и потому он в первую очередь отвечает за их решение.

Когда в центре внимания оказывается не человеконенавистническая идеология, а историческая вина Запада, борцы за права человека очень быстро превращаются в союзников тех, кто начисто отрицает эти права Идеология postidentity оправдывает диктаторов и дает им карт-бланш на укрепление своего режима. В ситуации, когда во всех бедах виноват исключительно свободный мир. «Аль-Каида» и другие террористические группы могут завоевать если не симпатию, то хотя бы понимание их действия — реакция на эксплуатацию и притеснения со стороны Запада Но стоит поменять угол зрения — и тогда битва «Аль-Каиды» против мира демократии предстанет в своем истинном свете. Она станет еще одним сражением в не прекращающейся на протяжении столетий борьбе радикального ислама против самих основ свободного мира. В этом случае различные конкретные причины, которыми пытаются объяснить враждебность исламских фундаменталистов по отношению к Западу: пребывание американских сил в Саудовской Аравии, война в Ираке или карикатуры против пророка Мухаммеда. — приобретают совершенно иное значение — они справедливо рассматриваются как предлог, а не как глубинная причина для атак.

Нет сомнений, что проблемы есть и что нужно бороться с неравенством, нищетой и несправедливостью Более того — их игнорирование может раздуть пламя тлеющего идеологического конфликта. В то же время решение этих проблем само по себе вовсе не снимет с повестки дня главную причину конфликта: дым, может быть исчезнет, но огонь останется.

Эта путаница между реальными проблемами и идеологией сопровождает нас на протяжении всего кровавого XX века Как правило, демократии стараются всеми силами избежать войны, и потому вместо борьбы с врагом часто идут на уступки и удовлетворяют его требования, рассчитывая таким образом умиротворить агрессора. Этот подход существовал задолго до того, как postidentity стала господствующей идеологией, — история нацистской Германии является в этом смысле наиболее показательным примером. Путем признания отчасти справедливых претензий Германии лидеры Англии и Франции надеялись удовлетворить аппетиты Гитлера. Вместо того чтобы противостоять агрессивной, человеконенавистнической нацистской идеологии, вместо того чтобы бросить вызов кровавому режиму, который продолжал наращивать свою военную мощь, они делали одну уступку за другой, объясняя это тем, что необходимо снять с немцев тяжелое ярмо Версальского мира. Но умиротворение агрессора только усугубило ситуацию: растущая мощь нацизма и страх, который он внушал, только укрепляли желание западных политиков любой ценой задобрить немцев, они продолжали обманывать себя, надеясь, что таким образом можно избежать грядущей войны.

Аналогично этому коммунистическая идея диктатуры пролетариата никогда не была популярна в свободном мире. Совсем другое дело — экономическая эксплуатация и несправедливость в глазах интеллектуалов свободного мира коммунисты боролись против этого зла, они боролись за справедливое бесклассовое общество и потому были правы Именно поэтому западные либералы сосредоточили свои усилия не на борьбе с идеологией, из-за которой погибли миллионы людей, а на диалоге и торговом сотрудничестве с СССР Для того чтобы наладить нормальные отношения с советским режимом, мы сами должны прекратить капиталистическую эксплуатацию и угнетение, наивно полагали они. Такой подход дал возможность коммунистическому режиму беспрепятственно проводить массовые репрессии, конфисковывать имущество своих граждан и распространять свою идеологию классовой борьбы по всему миру. В этом ему помогали сотни тысяч, если не миллионы активистов борьбы за мир, международное сотрудничество и взаимопонимание.

Отсутствие веры в абсолютные ценности и концепция изначальной вины Запада облегчают сторонникам postidentity возможность обойти идеологический конфликт во имя «решения конкретных проблем». Попытки объяснить конфликт между мусульманским фундаментализмом и свободным миром экономическим, политическим или любым другим видом угнетения вообще широко распространены в свободном мире. Согласно этой логике, именно бедность и эксплуатация, а вовсе не человеконенавистническая идеология ваххабизма, взращенная в Саудовской Аравии и оттуда двинувшаяся на Европу. Азию. Африку и Америку, являются причиной терактов Совершенно упускается из виду также промывание мозгов экстремистскими сектами последователей имама Хомейни, которые призывают к всемирному джихаду и гарантируют место в раю каждому смертнику-шахиду, погибшему в борьбе с «неверными».

Политика неравенства и эксплуатации, которую проводят транснациональные корпорации, израильская оккупация Палестины или война в Ираке — вот что, по мысли сторонников postidentity, является главной причиной конфликта Беспорядки исламских экстремистов в Париже и полные ненависти к Западу проповеди имамов в лондонских мечетях являются, в их интерпретации, прямым следствием преступлений, совершенных Западом.

Такой подход не позволяет правильно оценить угрозу, которую представляют собой идеологии, поддерживающие и направляющие террор. Настоящий конфликт заключается здесь не в тех или иных актах несправедливости, совершенных Западом по отношению к третьему миру, а в коренном различии идеологий. Игнорируя этот факт, любой ценой стараясь избежать столкновения, сторонники этой точки зрения, по сути, предают свои собственные идеалы.

Часто это происходит не сразу, а постепенно, так, что на первых порах подмена незаметна. Бывший британский премьер-министр Тони Блэр был одним из немногих европейских политиков, который, похоже, понимал всю глубину идеологического конфликта. Покидая свой пост, он в телевизионном интервью не побоялся обратиться к британским мусульманам со следующими словами: «Никто вас не угнетает, ваше ощущение дискриминации ни на чем не основано», — после чего добавил «Причина, по которой нам так трудно победить в борьбе с террором, состоит в том, что мы не так с ним боремся Мы не обращаемся к этим людям и не говорим им прямо — проблема не в ваших методах, а в ваших идеях». Но вскоре после этого обращения он, уже в качестве специального представителя квартета (США Россия. Евросоюз и ООН) на Ближнем Востоке, снова отступил к классической позиции защитника угнетенного третьего мира и заявил, что не арабская диктатура и исламский фундаментализм, а израильско-палестинский конфликт является основной причиной всех проблем в регионе. Таким образом, глубинные конфликты идей предстают в форме локальных, экономических или территориальных конфликтов, которые будто бы легко поддаются решению путем удовлетворения требований «угнетенной стороны».

Этот подход не только не разрешает существующие проблемы, а, наоборот — увековечивает их, поскольку отказывается иметь дело с идеологией и методами ее внедрения и распространения. Он ничего не говорит о войне идей, которая ведется на всех фронтах, о пропаганде ненависти к Америке и Западу, о ширящемся в мусульманском мире антисемитизме, о массовом промывании мозгов с цепью подготовки армии шахидов и о торпедировании демократических инициатив в арабском мире. Намного легче иметь дело с исторической виной Запада и решением конкретных проблем — в конце концов, это полностью зависит от нас и, главное, не требует конфронтации с идеями и методами того мировоззрения, которое и является основной причиной ненависти к Западу.

Мир, в котором не за что умирать

Даже когда мир postidentity готов провести ясную черту между диктатурой и демократией, даже когда зло названо по имени — у многих не хватает смелости бороться с ним. Причина этого проста: возможность личностной самоидентификации людей, главный источник их внутренней силы в этой борьбе находится под непрерывным обстрелом вот уже на протяжении трех поколений.

Эти атаки очень сильно повлияли на многие аспекты жизни людей в условиях демократии, и борьба за защиту прав человека не является в этом смысле исключением. Если нет никакой серьезной разницы между странами, где признают права человека, и теми, где их нарушают, если все относительно, то нет вообще никакого смысла рисковать своей жизнью ради защиты определенных ценностей и определенного образа жизни. Если государство — это не более чем гостиница, то нет никакого смысла бороться за изменение условий проживания в ней — намного легче просто переехать в другую гостиницу. С немалой долей самоиронии Оскар Ван ден Богард отвечает на вопрос, почему же все-таки Европа не дает отпор фундаменталистам: «Я не боец, да и кто вообще может быть бойцом? Я никогда не учился бороться за свою свободу — я умел только наслаждаться ею».

Для того чтобы защищать свободу, нужны силы и страсть. Откуда же им взяться, если личность не имеет никаких обязательств перед историей и традициями, если связь между поколениями разорвана? В ситуации, когда identities изменчивы, как Протей, когда они воспринимаются как фикция, когда есть «хороший» политический национализм и «плохой» культурный, мистическая связь времени и пространства — то, что Линкольн называл «мистической связью памяти» — рвется.

В тюрьме я понял, что только связь с чем-то большим, чем ты сам, освобождает тебя от страха смерти. То, что справедливо для отдельного индивидуума, справедливо и для общества в цепом. Без сильной identity, без преданности определенным ценностям, без чувства связи с прошлыми и будущими поколениями можно наслаждаться жизнью в условиях демократии, но невозможно защищать ее в момент опасности. В этом заключается определенный парадокс демократии: своим комфортом и удобством она в каком-то смысле расслабляет своих граждан, в результате чего возникает соблазн пойти на все, заплатить любую цену, чтобы спасти эту комфортабельную, удобную, эгоистичную жизнь от бурь, потрясений, войн В итоге это страстное желание любой ценой не подвергать свою жизнь опасности становится самой большой опасностью и угрозой для самой демократии.

Теоретики postidentity, опиравшиеся на опыт Второй мировой войны для того, чтобы построить свою модель безопасного и прочного мира на основе ликвидации самоидентификации, ошибались Причиной войны были вовсе не сильные identities, а отсутствие демократии. То, что могло предотвратить войну, — это не ослабление identity, а укрепление демократии. То же самое справедливо и сегодня.

Отрицая необходимость укрепления демократии, творцы теорий postidentity заводят борьбу за права человека в тупик, а ослабляя и подрывая postidentity и проповедуя моральный релятивизм, они лишают демократию сил для защиты от агрессии. В отличие от тиранов, которые заставляют людей идти на смерть, демократия должна опираться на свободную волю свободных людей, готовых защищать свои ценности и свой образ жизни. Что же дает эту волю к сопротивлению, как не сильная identity? Человек должен любить культуру своего народа, чтобы защищать ее, он должен любить не абстрактное всемирное государство, а свою страну, ее истории, традиции и народ, чтобы быть готовым пожертвовать ради них жизнью.

Люди готовы идти на жертвы, когда речь идет о четком и ясном выборе между добром и злом. Но если все относительно, если все — фикция, если невозможно никакое ценностное суждение — тогда нет ни добра, ни зла Postidentity создала мир, в котором нет никаких абсолютных ценностей, а если это так, то не за что и бороться. В таком мире враги демократии имеют огромные преимущества. Они готовы бороться и умереть за свою человеконенавистническую идеологию Единственная сила, которая способна остановить их и одержать над ними победу, — это сильная identity пюдей.

Глава пятая

Роль identity в общественной жизни

В 2003 году я получил приглашение участвовать в конференции по антисемитизму, организованной ЮНЕСКО в Париже. Политики и общественные деятели, включая тогдашнего министра внутренних дел Франции Николя Саркози, подчеркивали неготовность Франции, с ее богатой историей, традициями и принципами, мириться с проявлениями антисемитизма и кампанией по демонизации Израиля, набиравшей тогда силу в Европе. Синагоги поджигались, кладбища осквернялись, евреев оскорбляли, а иногда даже нападали на них на улицах Дело дошло до того, что главный раввин Франции порекомендовал верующим евреям не носить традиционный головной убор, кипу, в общественных местах.

Страстные речи, прозвучавшие на конференции, подтвердили то, что всем было и так хорошо известно: во Франции ведется атака и на евреев, и на Израиль. Несмотря на громадные идеологические различия, мусульманские экстремисты и левые радикалы вместе участвовали в антиизраильских демонстрациях. Весьма показательно, что на громадной демонстрации против войны в Ираке плечом к плечу шагали члены еврейской организации и мусульмане Евреям это, правда, не очень помогло — антисемитизм оказался сильнее антивоенной солидарности, и еврейские участники демонстрации были избиты своими мусульманскими соратниками.

В ходе конференции мне пришла в голову мысль встретиться с известными французскими еврейскими интеллектуалами, которым была близка тема прав человека Я хотел услышать их реакцию на те нападки, которым подвергался во имя защиты прав человека Израиль — единственная демократическая страна на Ближнем Востоке Более того, мне хотелось понять, разделяют ли они мнение некоторых членов французской еврейской общины, считавших, что причиной очередной вспышка антисемитизма в Европе стали действия Израиля.

Гостеприимная пара хорошо известных в Париже еврейских интеллектуалов охотно взялась за организацию этой встречи. То, что я услышал на ней, ошеломило меня: само собой, все согласились с тем, что эксцессы мусульманских фанатиков совершенно нетерпимы «Но не следует забывать. — объяснили мне. — что этот фанатизм разворачивается на фоне провала сионизма Даже если на каком-то этапе сионизм и был хорошей идеей — мнение, которое не каждый из присутствовавших готов был разделить. — то сегодня он стал достоянием прошлого Восток есть Восток, а Запад есть Запад. — говорили они. — Невозможно создать островок Запада в самом сердце Востока и надеяться, что это сработает». (Я сразу вспомнил эксперимент Аллена Блума, в котором он подверг испытанию моральные ценности своих студентов В обоих случаях и студенты и интеллектуалы предпочитали не быть там, где их моральным ценностям мог быть брошен вызов.).

Тем не менее мои собеседники были уверены, что французское общество не заражено антисемитизмом.

— Вы убедитесь в этом, когда сионистский эксперимент будет закончен и евреям придется бежать из Израиля Тогда мы во Франции сделаем все для того, чтобы как можно больше евреев приехали к нам и стали равноправными гражданами Франции.

— Вы — часть нас, — говорили они мне. — часть Европы и европейской культуры, вы нужны нам для подлинной битвы, битвы будущего.

— В чем же заключается эта подлинная битва? — поинтересовался я.

— Подлинная битва — это не арьергардные бои против каких-то там мусульманских фанатиков, — отвечали они. — Подлинная битва ведется за то, как будет выглядеть наше общество, за то, что будет с нашей культурой, за то, куда пойдет свободный мир. Подлинная борьба идет не между исламом и Западом, а между европейской цивилизацией и США.

Главный идеологический враг Европы — Америка? Такая точка зрения поразила бы меня в любое время Но услышать это в 2003 году, через два года после теракта «Апь-Каиды» в США в момент острейшей конфронтации между свободным миром и миром тоталитаризма, когда Европа сама стоит лицом к лицу с судьбоносным вызовом радикального ислама, который угрожает ей снаружи и подрывает изнутри? Такое отношение к стране, которая воевала вместе с Францией в двух мировых войнах, к стране, которая помогала обеспечить безопасность Западной Европы в течение более чем полувека, было для меня совершенно непостижимо.

Ненависть к Америке распространена сегодня в Европе довольно широко. Очерк в «Форин афферс» говорит о «растущем противоречии между США которые видят себя моральным лидером свободного мира, и Европой, для которой США — не более чем порочная супердержава» Те, кто обвиняют в этом президента Буша и его политику, ошибаются цитируемый очерк был опубликован в мае 2000 года, всего через три месяца после того, как Буш стал президентом, и задолго до теракта 9/11, резко изменившего курс американской внешней политики. Что же касается семян антиамериканизма, то они были посеяны задолго до того, как бывший техасский губернатор въехал в Овальный кабинет В 1989 году французский постмодернист Жан Бодрийяр писал в своем очерке «Америка»: «Америка — это полностью прогнивший мир богатства, власти, идиотизма, безразличия, пуританства, чистоплюйства, нищеты и бездумных трат, разбазаривания технологии и вечного насилия». С самого окончания «холодной войны» европейцы обвиняли Америку во всех смертных грехах, начиная со звериного капитализма и поддержки смертной казни и до растущего влияния американской культуры в век глобализации В 1999 году французский министр иностранных дел Юбер Ведрин предупреждал, что Франция «не может принять политику однополярного, культурно однородного мира, она не согласится на монополию единой сверхдержавы». С таким же успехом он мог сказать, что Франция просто не может принять Америку.

Всего лишь через девять месяцев после теракта 9/11 и за девять месяцев до того, как американские войска были посланы в Ирак, статья в журнале «Ньюсуик» в июне 2002 года описывала «новые осложнения в трансатлантических отношениях» и делала вывод, что речь идет о «серьезном столкновении… Связано ли это с Джорджем Бушем? Ни в коей мере».

Для многих в Европе Буш — это карикатурная, но тем не менее весьма показательная иллюстрация грубого, примитивного, наивного и морализирующего американского общества в целом. То же самое можно было услышать по поводу известной речи Рейгана, в которой он назвал СССР империей зла Зндрю Александер, британский консервативный комментатор газеты «Дейли мейл», охарактеризовал ее как «суперпримитивный взгляд на мир». Бывший премьер-министр Джеймс Каллаган соглашался с этим, выражая уверенность что «европейцы лучше, чем США разбираются в сложностях и тонкостях современного мира». Бывший французский министр иностранных дел Кув де Мюрвиль также обвиняет американскую политику в том, что она неспособна «учитывать реалии мира» В своей статье в «Интернэшнл геральд трибьюн» Роберт Кайзер соглашался с консервативным британским издателем, что «примитивная вера рейганистов в то, что мир делится на хороших и плохих парней, вызывает тревогу».

В отпичие от них для меня, как и для других политзаключенных, известие об этой исторической речи, в которой СССР был наконец-то назван своим настоящим именем — империей зла, было лучом надежды в темном царстве тюремного карцера. Мы не только признавали моральную правоту Рейгана — может ли режим, который в массовом порядке убивал своих граждан, арестовывал и высыпал невинных людей, не быть злом? — но также знали, что для того чтобы сопротивляться и в конце концов победить, нужно было отбросить моральный релятивизм и назвать вещи своими именами.

История доказала, что прав был Рейган, а не его высоколобые критики Но сегодня мы вновь и вновь слышим мнения таких людей, как специальный советник французского Института международных отношений Доминик Мойси, который недавно заявил, что «сочетание религии и национализма в Америке является пугающим. Мы чувствуем себя преданными Богом и национализмом, и поэтому мы строим Европейский союз так, чтобы он служил как барьер, предохраняющий от религиозных столкновений».

Для многих европейцев Америка — это торжествующий материализм, с одной стороны, и примитивное религиозное манихейское деление мира на добро и зло — с другой. В свою очередь, немало американцев считают европейцев трусливыми, неблагодарными гедонистами, всецело зависящими от американской защиты и готовыми, для обеспечения своей комфортабельной жизни, пойти на сделку с любым агрессором.

Впрочем, есть и исключения: благодаря своему опыту граждане бывшего советского блока совсем по-другому относятся к Америке. Исключения можно найти даже в сердце старой Европы, и самое яркое из них — французский президент Николя Саркози. Новый президент Франции без всяких обиняков подтвердил близкие отношения, связывающие Америку и Францию, особо отмечая тот факт, что Франция «обязана» Америке тем, что «мы свободные люди, а не рабы». Саркози не побоялся также сказать, что Америка «построила величайшую в мире нацию».

И тем не менее отрицательное отношение к США и американцам в Европе преобладает Отмечая глубокую враждебность к Америке во французской политической жизни, Жан Франсуа Ревель проницательно заметил в «Большом параде», что «если убрать антиамериканизм, то от современной французской правой и левой политической мысли ничего не останется».

Identity в Европе и США

Частично эту враждебность можно приписать диаметрально противоположным концепциям identity и демократии, которые лежат в основе американского и европейского взгляда на мир. Европа идет по пути космополитизма, выстраивая себя на основе универсального идеала. В рамках этого идеала разрушаются любые барьеры между людьми, а культуры рассматриваются как абсолютно равнозначные, включенные в единое глобальное пространство. Но что происходит, когда люди теряют ощущение живой связи со своей культурой и историей, когда она выхолащивается и превращается в лучшем случае в музейный экспонат, а различия становятся «почвенным космополитизмом», — все это остается вне поля зрения В этой модели важно только то, что во имя мира и торжества демократических прав различия должны быть уничтожены.

Американский взгляд на мир, наоборот, приветствует различия. Это мир, в котором различные индивидуумы и группы связаны со своей, особенной историей, традициями и образом жизни, при этом общей платформой для всех групп является верность идеалам демократии Приветствуется не только право каждого полностью выражать свою специфическую, отличную от других identity — само коллективное участие в демократической жизни становится важным источником и признаком американской самоидентификации Таким образом, демократия выступает и в качестве средства, и в качестве цели.

В США различные культуры сосуществуют друг с другом, иногда пересекаясь, иногда отдаляясь друг от друга. Социальные рамки при этом не требуют сглаживания различий. Все, чего они требуют — это верности системе, которая защищает права каждого, и участия в общественной жизни, которая является основой системы. В этой модели демократия и identity не только не противостоят, но наоборот - поддерживают и укрепляют друг друга В отличие от этого в европейской истории identity и демократия, как правило, находились в постоянной борьбе В самоидентификации видели в первую очередь связь человека с данным конкретным местом, традициями и обычаями, в то время как роль демократии заключалась в том, чтобы снять, уничтожить эти различия, вывести человека из его культурного и религиозного «местечка» и сделать его гражданином мира. Выбор был ясен и однозначен: можно присоединиться к частному или общему, быть гражданином национального государства или гражданином мира, исповедовать определенную, отличную от других религию или быть гуманистом, защищающим общечеловеческие ценности. Другими словами, можно поклоняться или identity, или демократии — но никак не им обеим одновременно Неудивительно поэтому, что и в сегодняшней Европе identity и демократия находятся по разные стороны баррикад.

Чадра как линия разлома

Отказ большинства мусульманских эмигрантов интегрироваться в европейскую культуру превратился для Европы в огромный вызов Видимым проявлением этого отказа многие европейцы считают чадру. Но что делать — чадра является неотъемлемой частью мусульманской культуры и identity. Как линия разлома, где встречаются два геологических пласта и где между ними создается неустойчивая и опасная трещина, так и чадра стала линией раскола не только между двумя культурами — европейской и мусульманской, но и между демократией и identity.

В 1989 году три мусульманские школьницы были исключены из французской школы за то, что отказались снять в классе свои хиджабы — традиционные исламские женские головные платки Спор о праве на ношение чадры, хиджаба и различных других платков вспыхнул в самых разных частях старого континента Во Франции это в конце концов привело к закону 2004 года, запретившему ношение платков и других «подозрительных» религиозных символов в публичных школах, включая кипу и бросающиеся в глаза кресты. Аргументом в пользу этого запрета служило то, что чадра, кипа и кресты являются знаком принадлежности данного индивидуума к какой-то одной, отличной от других группе. Французские власти считают, что общественное пространство не должно быть «засорено» подобного рода различиями, оно должно оставаться нейтральным. Закон получил широкую поддержку: опросы общественного мнения показали, что около 70 % французов поддерживают его Даже среди французских мусульман 45 % женщин высказались в пользу этого запрета, и только 43 % проголосовали против. Высказывалось также опасение, что разрешение носить платки в общественных местах приведет к огромному давлению со стороны фанатиков на тех, кто раньше этого не делал Таким образом, свобода индивидуума, свобода его выбора окажется под угрозой.

Те, кто выступал за запрет чадры, поддерживали тезис нейтрального общественного пространства, где торжествует объединяющий, а не разделяющий граждан принцип. Именно поэтому, считали они, религиозные различия могут проявляться дома, в частной, но не в общественной жизни. Сторонники этой точки зрения утверждали, что такая политика способствует укреплению демократических основ общества.

Так ли это на самом деле? Если ношение чадры или хиджаба является интегральной частью культуры, к которой принадлежит женщина, если это часть ее identity, если она видит в их ношении религиозную заповедь, сделает ли запрет ее более лояльной по отношению к европейскому обществу? Будет ли найден благодаря этому правильный баланс между требованиями identity и защитой демократии?

У меня есть свой собственный опыт в этом вопросе. После приезда моей жены Авиталь в Израиль в 1974 году (я в это время еще находился в СССР, поскольку не получил разрешения на выезд) она стала религиозной, черпая значительную часть своих сил в религии. Незадолго до моего ареста она решила покрыть голову, что является религиозной традицией еврейских замужних женщин (девушки не покрывают голову, религиозные мужчины носят кипу). Она написала мне о своем решении, объясняя это тем, что такой шаг укрепит ее связь со мной и с нашей исторической традицией, которая стала так важна для нее.

Но ее беспокоила мысль: не будет ли это слишком драматическим шагом для меня? Не станет ли ее слишком быстрое вхождение в религиозный мир препятствием в наших отношениях? Делясь своими сомнениями, она написала, что снимет платок, если я буду против Я уважал ее чувства, но боялся, что мы слишком быстро движемся в неизвестном направлении. Кто знает, куда нас это приведет? Я ответил, что я предпочел бы видеть ее без головного платка.

Так она и сделала, но примерно через год после моего ареста, в то время как Авиталь колесила по странам и континентам, борясь за мою свободу, она решила снова покрыть голову. Поскольку я уже был в тюрьме, ей было намного труднее связаться со мной, но все-таки она сумела передать записку через мою маму. В ней она писала, что раздвоенность между верой, одушевлявшей ее и придававшей ей силы, и невозможностью ее внешнего выражения стала для нее мучительной. Она чувствовала, что в своем внешнем поведении она должна проявлять свою внутреннюю жизнь и веру.

Как диссидент, порвавший с миром двоемыслия и черпавший сипы из своего внутреннего ощущения свободы, я признал силу ее аргументов Мне было ясно, что если покрытие головы стало так важно для нее, если это поддерживало ее — тогда она должна была носить платок. Он стал частью ее внутреннего мира, он стал частью ее самосознания, ее identity.

Летом 2007 года бывший диссидент и бывший президент Чехословакии Вацлав Гавел, бывший премьер-министр Испании Хосе Мария Аснар и я организовали конференцию по безопасности и демократии. Конференция эта, состоявшаяся в Праге, стала форумом демократических диссидентов со всего мира: Судана. Китая. Кубы. Белоруссии, России, а также со всего Ближнего и Среднего Востока — Египта. Саудовской Аравии. Ливана. Ирака и Ирана Среди двухсот участников и гостей две женщины ходили с покрытыми головами: моя жена и глава Американского исламского конгресса Зайнаб аль-Суваи. Они подружились, и Зайнаб сделала моей жене подарок — красивый арабский головной платок с приложенной к нему запиской: «Моей сестре по вере». Глядя на Зайнаб, я представлял себе, что бы она чувствовала, если бы ее дочерям было запрещено появляться в американской школе (она живет в Вашингтоне) в платке.

Европейские страны решали проблему покрытия головы и лица различным образом. Большинство согласились с тем, что в случае конфликта между профессиональными обязанностями и религиозными предписаниями религия должна уступить. Великобритания запретила никаб — мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо, с узкой прорезью для глаз, как не соответствующий роли учителя. Но вопрос выходил далеко за рамки чисто профессиональных обязанностей. Премьер-министр Великобритании Тони Блэр назвал чадру признаком разделения людей. В Германии в четырех землях учителям было запрещено появляться в классе в головных платках, в Бельгии был запрещен никаб, голландское правительство полностью запретило ношение паранджи и других религиозных аксессуаров, закрывающих лицо Этот первый в Европе тотальный запрет на исламский обычай закрытия лица был сделан «для соблюдения общественного порядка и во имя безопасности и защиты других граждан».

Мнение о том, что паранджа, чадра, хиджаб или любые другие формы покрытия головы и лица являются препятствием для успешной интеграции, широко распространено в Европе Нет сомнений, что в этом есть доля истины — но только в том случае, если они являются частью намного более широких ограничений, жертвой которых становятся исламские женщины.

Однажды я выступал перед группой европейских политиков, которые с большой симпатией отнеслись к моей мысли о том, что между демократией и безопасностью существует тесная связь (а потому, по европейским стандартам, они могли бы считаться консерваторами). В ходе нашего разговора была также затронута и тема чадры. Мои собеседники были шокированы и удивлены тем, что, несмотря на такое широкое согласие по многим вопросам, здесь наши позиции кардинально расходились. Я был против французского закона о запрете ношения религиозных символов в общественных местах и выступал за право носить их в любом месте, за исключением ограничений, накладываемых некоторыми профессиями (например, учителя и врачи не должны носить чадру).

— Если вы разрешить покрывать голову или носить чадру одним женщинам, то другие, те, кто этого не хотят, не смогут сопротивляться давлению со стороны общины и своих семей. — говорили мои собеседники. — В результате интеграция, и особенно интеграция женщин, будет значительно затруднена.

Я ответил им вопросом: «Чего вы больше опасаетесь — того, что женщины будут ходить с покрытой головой, или того, что это будет сделано под давлением?».

— И того и другого, — последовал ответ.

— Вот в этом-то и заключается проблема, — сказал я. — Нет сомнений, что необходимо решительно бороться с насилием, которое начинается с насильственного покрытия головы и распространяется на самые различные сферы жизни женщины, от запрета покидать дом и получать образование до убийств на почве «опороченной семейной чести». Бороться с этими и подобными им явлениями — долг и обязанность демократического общества. Но все дело в том, что даже в случае добровольного ношения платка вы видите в этом проблему, поскольку для вас проблематична сама их культура, их identity. Вы хотите защищать демократию путем запрета свободного выражения самоидентификации. Путь этот выглядит очень соблазнительным, вам кажется, что таким образом можно преградить путь экстремистам. — но это ошибочная точка зрения, и цена этой ошибки, цена запрета identity может быть очень высокой.

Французский закон, запрещающий ношение религиозных символов в общественных местах, отражает веру французов в то, что сильные проявления национально-культурной самоидентификации угрожают их обществу. Они верят, что защита демократических завоеваний требует ослабления identity и создания абсолютно нейтрального общественного пространства, в котором отсутствуют резкие культурные различия Они убеждены в том, что только так можно избежать конфликтов и защитить всеобщее равенство. Согласно этому взгляду, свобода не включает в себя право кардинально отличаться от остальных, право быть связанным с какой-то определенной (пропуск скана).

Роль identity в американском общественном пространстве

В Америке история с хиджабом имеет другой финал Когда в 2004 году американская школа в Маскоги, штат Оклахома, попыталась запретить одиннадцатилетней мусульманской девочке приходить на уроки в платке, государство немедленно вмешалось — но не на стороне школы, а на стороне девочки. Власти штата не только не ограничили, а наоборот — защитили ее право выражать публично свою собственную identity. Одновременно с принятием в том же 2004 году французского закона ведущие представители демократической партии подали в подкомитет американского конгресса по правам человека резолюцию, резко критикующую правительство Франции за ограничение свободы религиозного выражения Резолюция была принята подавляющим большинством голосов.

Так почему же в Америке, в отличие от Европы, хиджаб не является проблемой? Разница заключается в том, что американцы совершенно по-другому понимают общественное пространство. Здесь оно не освобождено от identities, а наоборот — плотно «заселено» ими, в нем в равной мере и в полном соответствии с демократическими принципами представлены самые различные идентичности.

Под общественным пространством понимается любое место, находящееся за порогом частного дома, здания или учреждения. Государство не требует, чтобы граждане придерживались определенной identity, и не дискриминирует одну самоидентификацию в пользу другой. В то время как в Европе публичные проявление identity рассматриваются как угроза демократии, в Америке они не только защищены законом, но и воспринимаются как важный элемент демократии, укрепляющий ее.

Мой близкий друг, еврей по национальности, в свое время работал в штате покойного сенатора-демократа Генри «Скупа» Джексона Желая продемонстрировать свою преданность работе, он пришел однажды на Капитолийский холм во время еврейского праздника. Сенатор Джексон удивился: «Почему ты здесь? Разве сегодня не твой праздник?» Мой друг ответил: «Работа с вами для меня важнее». Джексон, который не был евреем, сказал: «Слушай меня хорошенько, мой мальчик: если ты действительно хочешь быть хорошим американцем, в первую очередь будь хорошим евреем». Таким образом, в самом сердце американского общественного пространства, в конгрессе, identity в ее самых разных проявлениях не только приветствовалась, но и поощрялась.

Что кажется таким естественным для американцев, совершенно невозможно в Европе. В начале девяностых годов я посетил один из бастионов академической свободы. Оксфордский университет, где встретился с одним из самых независимых и мощных философских умов Европы, с человеком, к которому я испытывал величайшее уважение. В беседе с ним я сказал, что на меня произвела огромное впечатление деятельность местной студенческой ячейки ХАБАДа — еврейской религиозной группы, которая занималась тем, что знакомила студентов-евреев с традициями и религией своего народа Мой собеседник решительно не согласился со мной: с его точки зрения, вся это деятельность была опасной провокацией. «Мы, евреи, никогда не должны забывать, что здесь мы гости. Мы можем быть евреями в нашем доме и в нашей семье, но наше еврейство ни в коем случае не должно быть частью публичной жизни».

Разница между американским и европейским отношением к identity имеет глубокие исторические корни. Сравнивая историю и ценности Американской и Французской революции, мы видим, что религиозная традиция и identity повлияли на рождение США в не меньшей степени, чем политические традиции демократии и Просвещения. Первые городские собрания проводились в тех же самых домах, которые служили церквями. Процедуры голосования, дебатов и дискуссий, в ходе которых избирались магистраты, были аналогичны тем, по которым избирались религиозные лидеры общин. Таким образом, демократия произрастала на почве индивидуального самосознания и социальной ответственности, своим корнями уходивших в протестантские религиозные принципы С самого начала, частично в силу различных случайных причин, а частично и преднамеренно. Америка родилась как разнородная нация и таковой осталась и по сей день.

Европейцы прибывали в Америку из разных стран. При этом сами по себе они состояли из разнородных групп, ни одна из которых не могла контролировать другую. Помимо англичан, на атлантическом побережье США обосновались испанцы (во Флориде и в Калифорнии), французы и канадцы (в Новом Орлеане) и немцы (на Среднем Западе) Религиозная жизнь была не менее разнообразной: немецкие протестанты и кальвинисты на севере, члены англиканской церкви на юге, католики на атлантическом побережье, квакеры в Пенсильвании, голландские реформисты в Нью-Йорке и много, много других течений и сект, разбросанных по самым разным уголкам Америки. Начиная с созданной Роджером Вильямсом колонии Род-Айленд, где царили религиозная свобода и веротерпимость, религиозные авторитеты разрабатывали теологию, для которой свобода совести стала религиозным правом, а соблюдение ее считалось религиозной обязанностью.

Выкованная из этого разнообразия совместная американская identity нашла свое наиболее полное выражение в надписи на гербе нации: Е pluribus ипит: из множества — единство Америка всегда была обществом эмигрантов, не объединенных этническими узами. Тем не менее ее основатели решительно отвергали идеи, которые сегодня продвигает мультикультурализм. Они отказались установить границы штатов в соответствии с языком, этническими или религиозным особенностями Они разработали единую систему гражданского просвещения, которая ликвидировала неграмотность, подготовила народ к самоуправлению и, что не менее важно, объединила его в общих воспоминаниях, традициях и истории. Зта политика не ставила своей цепью запретить или ограничить индивидуальные выражения религиозной, этнической или любой другой identity. Плюрализм, а не мультикультурализм был моделью для отцов-основателей США (единственным и страшным исключением из этого плюрализма было рабство негров в течение целого века после рождения Америки и их юридическое неравенство в течение еще ста лет).

Возраставшие в течение всего XIX века огромные потоки эмигрантов прибывали не только из протестантской Северной Европы, но также из католической Западной Европы (Италия. Ирландия) и католической, православной и еврейской Восточной Европы В дополнение к своей собственной identity эти огромные массы новоприбывших адаптировали американскую самоидентификацию, создав новый, так называемый «дефисный» вид идентичности: ирландско-американскую, итальяно-американскую, польско-еврейско-азиатско-американскую и, хотя и с гораздо большими трудностями и после веков преследований и борьбы — африкано-американскую. В таких «дефисных», или, как я их называю, пересекающихся identities дефис, по словам одного из ведущих писателей на темы самоидентификации, демократии и плюрализма Майкла Вольцера это плюс, а не минус. По словам другого ведущего специалиста по американской эмиграции Джона Хигама, дефисность строит здесь и этническую, и американскую identity. В центре ее — глубокая верность идеалам демократии. Когда в 1958 году участников опроса под названием «Гражданская культура» спросили, что делает их американцами, подавляющее большинство ответили — свобода Но и свобода имеет свою собственную историю, и верность свободе — это тоже вид identity, который выражается в верности обществу, где каждый вправе выражать свою собственную идентичность.

Американцы стремятся к более сильной и всеохватывающей identity, чем современные европейцы Интеграция в американскую жизнь не проходит безболезненно, но при этом американская идеология всегда исповедовала разнообразие, основанное на общих гражданских идеалах.

В то время как Американская революция произрастала из различных религиозных конфессий и была основана на глубоком религиозном чувстве. Французская революция полностью отрицала религию В то время, как лидеры американских религиозных общин принимали активное участие в революции, во Франции местное духовенство рассматривалось, как главный ее враг Тесно связанная с репрессивными монархическими структурами, феодалами и правящей элитой, церковь была ярмом, которое нужно было сбросить для того, чтобы обрести свободу. В Америке никогда не было господствующей религии, и сразу же после революции церкви становились все менее и менее официальными, раздрабливаясь на различные самоорганизующиеся, добровольные течения, заботившиеся о своем финансировании самостоятельно Гарантией сохранения этого добровольного характера американской церкви является соответствующий параграф в «Билле о правах», который гарантирует свободу вероисповедания и отделение церкви от государства Зто не только не ослабило, а наоборот — укрепило американскую церковь В сущности, сама свобода воспринимается как святой религиозный принцип, или, как гласит известная формулировка в американской Декларации независимости, человек наделен своим Создателем неотъемлемыми правами. Не случайно Томас Джефферсон, который добивался утверждения «Билля о правах», провозгласившего отделение церкви от государства, говорил о таких дорогих ему принципах в религиозных терминах: «Всемогущий Господь создал ум свободным и выразил своим высшим желанием, чтобы он и впредь оставался свободным и не терпящим никаких ограничений». В своей классической работе «Демократия в Америке», опубликованной в 1830 году. Алексис де Токвиль отмечает, что Америка предлагает «интимный союз религиозного чувства с чувством свободы».

Этот интимный союз утерян многими европейцами, для которых американский индивидуализм символизирует материализм, культурную пустоту и отсутствие подлинной общинной жизни. На первый взгляд, европейская критика Америки не лишена оснований: карьеризм, эгоизм, преклонение перед успехом и богатством действительно в какой-то мере опустошают многих американцев Но американский индивидуализм не сводится только и исключительно к материализму: он является основой для добровольного участия в общественной жизни и той гражданской культуры, которая строится на уважении и принятии общих для всех ценностей и целей.

Парадоксальным образом именно американский индивидуализм делает возможным создание новых и постоянное пополнение уже существующих религиозных общин в Америке. Зто способ восстановления своей связи с другими, это способ выйти за рамки своей ограниченной личности, это прорыв из тюрьмы эгоизма во имя целей, которые больше, чем просто физическое существование.

Американский опыт показывает, что религия, как и другие формы самоидентификации, не есть антипод демократии. Что же касается демократии, то именно она является гарантом свободного выражения и проявления identity. В этом смысле само свободное выражение любой — религиозной, национальной, культурной, этнической — identity становится не угрозой демократии, а ее признаком Религиозная жизнь расцветает именно потому, что выступает как в форме личного самовыражения, так и в форме общинной солидарности. Французская революция, во имя идеалов свободы, равенства и братства акцентировавшая внимание на похожести людей, видела в религии, как и в любой другой identity, разделяющий фактор. Именно для борьбы с такими сильными identities тогдашнее французское правительство создало департаменты, которые сознательно уничтожали границы между различными региональными культурами. Цель состояла в том, чтобы объединить их в единое государство, управляемое из Парижа. Все диалекты, кроме парижского, были запрещены Происходило это задолго до того, как во французских школах возникла проблема головного платка.

Американская революционная идея свободы по-иному относилась к той роли, которую играют различия в демократической жизни. Вот что писал об этом Джеймс Мэдисон в «Записках федералиста», эссе 10: «Свобода для фракций все равно что воздух для огня — пища, без которого он немедленно гаснет Но было бы не меньшей глупостью ликвидировать свободу, жизненно необходимую для политической жизни, лишь по той причине, что она питает фракционность, равно как желать уничтожения воздуха, без которого невозможна живая природа, лишь потому, что он придает огню разрушительную силу».

Для отцов-основателей американской демократии фракция, часть была не только естественным побочным продуктом демократической жизни, но и, в определенном смысле, ее гарантом Разнообразие различных интересов наряду с системой сдерживающих факторов и противовесов, встроенное в американскую конституцию, гарантирует, что ни одна группа не сможет захватить в свои руки монопольную впасть Наличие различных сильных identities и разных идеологий, которыми они питаются, становится непременным для защиты и сохранения демократии.

Феномен американского еврейства

Для меня, естественно, наиболее близким и знакомым случаем разнообразия различных identities и их свободного проявления (или отсутствия оного) является еврейская identity. Здесь контраст между Европой и Америкой особенно ярок. Европейские национальные государства имеют длинную историю нетерпимости и преследований, которые были характерной чертой господствующей самоидентификации по отношению к другим. Именно это явилось одной из причин того, что демократия заняла исключительно отрицательную позицию к identity как таковой, и поэтому возникло такое понятие, как нейтральное общественное пространство. Наполеон определил эмансипацию как освобождение от конкретной идентичности. Другими словами, свобода означала равенство, достичь которого можно было, лишь отбросив все и всяческие различия.

До эпохи Просвещения жизнь любого меньшинства в Европе была нелегкой, но для евреев, которые на протяжении более чем тысячи лет воспринимались как живое олицетворение зла, она была особенно тяжелой. Для большинства европейцев евреи были не просто воплощением «чужака», упрямым меньшинством в самом сердце старого континента, но врагами рода человеческого, бесстыдно предающими основные моральные принципы и нормы.

Вероятнее всего. Шекспир никогда не видел евреев, поскольку они были изгнаны из Англии за триста лет до его рождения. Тем не менее он создал своего печально знаменитого Шейлока на базе существовавших тогда стереотипов. В свою очередь, его «Венецианский купец» укреплял эти стереотипы и оказал огромное влияние на формирование образа еврея на протяжении многих веков.

История евреев Европы до периода эмансипации была историей дискриминации, преследований и изгнаний Она включала в себя изгнание из Англии в 1290 году, дважды из Франции — сначала в 1132. а затем в 1394 году, из Испании в 1492 и Португалии в 1497. В немецких провинциях дарованное евреям право на проживание постоянно пересматривалось, они находились под постоянной угрозой депортации и были ограничены в своих профессиональных занятиях и владении собственностью.

Когда над Европой задули ветры эмансипации, евреям был предоставлен выбор: они могли стать равноправными гражданами при условии, что их еврейство, то есть identity, будет ограничено их частной жизнью. Многие евреи, которые страстно желали покончить с вековыми преследованиями, пошли на это. Для того чтобы соответствовать требованиям «общественной невидимости», иудаизм был реформирован Началось это движение за реформизм в Германии. Еврейские молитвы были переведены на немецкий язык, празднование шабата было перенесено с субботы на воскресенье, были отменены традиционные правила кашрута. Таким образом реформистские лидеры надеялись помочь евреям стать равноправными гражданами Германии или, как назвал это позже один из мыслителей Просвещения поэт Иегуда Лейб Гордон, «быть евреем дома и гражданином на улице». Примечательно то, что еврейское реформистское движение того периода не считало евреев отдельной нацией, а видело в них «немцев Моисеевой веры».

Но эта стратегия постепенного исчезновения оказалась глубоко и трагически ошибочной. Просвещение и эмансипация обещали, что при условии публичной «невидимости» их еврейства евреи станут равноправными гражданами. Но то, что началось с уничтожения еврейства в общественном пространстве, закончилось попыткой уничтожить евреев как таковых. Страна, породившая Реформу, станет также страной, где евреи будут осуждены на уничтожение.

Европейские демократические идеалы не оставляют места для еврейской identity — в этом вопросе сходились как правые, так и левые. Каждая идеология лелеяла свою мечту о похожести и единстве, о мире без различий, будь то фашистская универсальная identity или же растворение всех identities. Как в кривом зеркале, обладающем в то же время своей глубокой внутренней логикой, в мечте о таком мире нацистский тоталитаризм перекликается с утопическим универсализмом. Оба они отражают наследие европейской культуры, в которой демократия и identity противостоят друг другу и в которой нет места для существенных различий. Другими словами, европейская культура требует, чтобы самоидентификация в Европе была однородной — либо потому, что у всех должна быть одна и та же идентичность, либо потому, что ее не должно быть ни у кого В обоих этих мирах еврейской identity не оставапось места.

Первые приехавшие в Америку евреи привезли с собой взгляды, сформированные в Европе Возникшие в основном в среде выходцев из Германии (следующая большая волна эмигрантов, спасавшихся от погромов в России и Восточной Европе, начала прибывать в Америку в восьмидесятых годах XIX века), ранние еврейские движения были типично реформистскими. Они, как и на старом континенте, продолжали настаивать на том, что евреи — это не национальность, а религия В 1835 году конференция лидеров реформистско-движения заявила «Мы более не рассматриваем себя как нацию. Мы — религиозная община», а Ветхий Завет есть не более чем выражение «морального и философского развития соответствующих исторических периодов».

Однако по мере того, как евреи все больше становились американцами, они все больше были готовы выражать свою особую, еврейскую identity. Очень ясно это видно на примере тех документов, которые принимало движение реформистских евреев в разные периоды своего существования. В 1937 году то самое реформистское движение, которое не считало евреев нацией, провозгласило, что «иудаизм — это душа того, чьим телом является Израиль», и что в Палестине «мы видим воплощение обновленной жизни для многих из наших братьев». Они чувствовали себя обязанными помочь строительству еврейской Родины.

Еще через сорок лет интенсивной американизации, в 1976 году то же самое реформистское движение, которое вначале видело себя мостом к ассимиляции, начало демонстрировать свое критическое отношение к окружающей культуре и желание отдалиться от нее: «Получающая все большее распространение угроза свободе и духовная пустота значительной части западной культуры заставляют нас предпочесть ценностям нашего общества вечные и непреходящие ценности иудаизма». Что же касается Израиля, то реформистское движение объявило о своей вечной связи «с этой землей и возрожденным еврейским государством».

К 1997 году реформистский иудаизм утверждал «Именно наш древний Завет и наша уникальная история являются доказательствами наличия Господа».

Как и другие религиозные течения, реформистский иудаизм постепенно переходил от страха поддержки отдельной, сепаратной identity к пониманию того, что только такая identity и может сохраниться с течением времени. Зтот пример ярко показывает нам, что американская демократическая жизнь, которая является сутью американской самоидентификации, совершенно сознательно оставляет место и поощряет выражение каждой специфической идентичности.

Идея еврейской identity как легитимной части общеамериканской identity, как части пояпьной гражданственности сыграла огромную роль в создании мощного движения за освобождение советских евреев Солидарность евреев со своими братьями за железным занавесом была сильна во многих странах, но нигде она не была так связана с базовыми ценностями самой страны Нигде евреи не были готовы так открыто связать борьбу за советских евреев с защитой основополагающих интересов и ценностей государства, в котором они жили. В борьбе за советских евреев их американские собратья выражали свои пересекающиеся identities одновременно как американцы они боролись за базисные права человека, которые воспринимаются в демократическом обществе как само собой разумеющиеся и в которых Советы отказывали своим гражданам: свободу слова, вероисповедания, собраний и, конечно же, свободу эмиграции. Как евреи, они проявляли солидарность со своими братьями по крови. Участие в борьбе за освобождение советского еврейства стало для них настолько же американским, как и участие в маршах движения за гражданские права афроамериканцев, акции протеста против апартеида в Южной Африке или призывы прекратить геноцид в Судане Они нисколько не стеснялись своего еврейства, не старались его скрыть — наоборот, почти каждая синагога и культурный еврейский центр превратились в поле битвы, которая затем переместилась в конгресс. Сенат, Белый дом, то есть в самое сердце американской администрации. Зто была двадцатипятилетняя борьба, в которой участвовали сотни тысяч людей, борьба, которая помогала не только советским евреям, но и тем, кто за них боролся.

Еврейская пословица гласит: «Больше, чем евреи хранили субботу, суббота хранила их». Борясь за права советских евреев, их американские собратья в каком-то смысле обретали самих себя.

После освобождения из тюрьмы я колесил по всей Америке: наконец-то у меня появилась возможность поблагодарить американских евреев за их поддержку. Но во время каждой встречи я слышал одно и то же не вы, а мы должны благодарить вас — вы придали смысл нашей жизни и нашему иудаизму. Наблюдая, как я играю со своей маленькой дочкой возле нашего дома в Иерусалиме, моя соседка, бывшая жительница Нью-Йорка, со вздохом высказала ту же мысль: «Как было хорошо, когда ты был в тюрьме, это было такое замечательное для нас время — столько эмоций, встреч, энергии и активности, такая бурная общинная жизнь…» Мне захотелось извиниться за то, что в конце концов я оказался на свободе.

Финальным актом этой двадцатипятилетней борьбы стала массовая демонстрация в Вашингтоне, которая состоялась во время первого визита Горбачева в США 7 декабря 1987 года. Это было время больших надежд на окончание «холодной войны» и сближение с СССР Некоторые из лидеров еврейских организаций проявляли нервозность не будет ли расценена эта демонстрация как открытый вызов советскому лидеру в момент улучшения отношений, не будет ли она выглядеть как провокация по разжиганию «холодной войны»?

Я был категорически не согласен с ними — я был уверен, что именно сейчас наступил самый правильный момент для того, чтобы оказать давление на советских лидеров и заставить их согласиться на свободную эмиграцию советских евреев из СССР Тогда в ход пошел другой довод функционеры еврейских организаций убеждали меня, что в декабрьский мороз в Вашингтоне соберется максимум несколько тысяч человек, не больше. Тогда я вместе с Авиталь и нашей только что родившейся дочкой Рахиль на четыре месяца фактически переехал в США и посетил более тридцати городов с тем, чтобы мобилизовать еврейство Америки на поддержку этой демонстрации.

Рядовые американские евреи, у которых не было никаких проблем с самоидентификацией и которые с воодушевлением включились в борьбу за советских евреев, не разделяли тревог своих лидеров В назначенный день они стали прибывать в Вашингтон на машинах, автобусах, самолетах — более 250 ООО американских евреев приехали в Вашингтон, требуя от Горбачева: «Отпусти народ мой!».

Все опасения, что демонстрация будет расценена как антиамериканская, немедленно испарились Еврейские конгрессмены говорили мне на следующий день, что это был великий момент в их политической карьере, что их коллеги на Капитолийском холме поздравляли их с огромным успехом и с тем, что они показали пример всем американцам: так нужно защищать свои принципы Identity и демократия не находились в состоянии войны, они были по одну сторону баррикад, укрепляя друг друга в борьбе против режима, который отрицал и то и другое. И мощь их союза оказалась решающей: используя демократические методы во имя демократических ценностей. identity сумела завоевать огромную симпатию.

Когда Горбачев попросил Рейгана отказаться от требований свободы эмиграции. Рейган, указывая на массовую демонстрацию у Белого дома, сказал: «Американский народ не позволит мне этого».

С точки зрения американцев, identity не является угрозой общественной жизни до тех пор, пока она выражается добровольно и не навязывается властями. В качестве свободного выбора проявления identity, как правило, завоевывают общественную поддержку. Когда в 2006 году городской совет Форт Коллинс (штат Колорадо) запретил установку ханукального светильника на городской площади, жители города, в большинстве своем не евреи, в знак протеста стали зажигать светильники в своих домах, а местный паб предоставил часть своего внутреннего дворика для установки ханукии.

Понятно, что евреи — не единственный случай отличной от других identities Различные потоки эмиграции в Америку всегда старались держаться своих этнических общин и наряду с американизацией и отчасти ассимиляцией продолжали сохранять свою, только им присущую identity. Такие группы, как амиши, прилагали особые усилия для того, чтобы продолжать вести почти полностью закрытую общинную жизнь и обучать своих детей особым, присущим только им обычаям. Но большинство этнических групп активно участвует в американской жизни через газеты, клубы, образовательные инициативы и политические кампании. В двадцатые годы XX века многие американцы ирландского происхождения активно поддерживали борьбу Ирландии за независимость. Рузвельт жаловался Сталину на влияние польско-американского лобби, кубинские эмигранты постоянно поддерживают эмбарго против Кастро и в цепом влияют на политику администрации в отношении Кубы.

Но американцы также продемонстрировали, что там, где демократические нормы и identity сталкиваются, identity должна уступить. Несмотря на все усилия мормонов. Юта не становилась американским штатом на протяжении пятидесяти лет до тех пор, пока полигамия, процветавшая среди мормонского населения, не была официально осуждена их церковью Еще один пример — строгое соблюдение законов о запрете ранних браков, которое тоже далось не без борьбы. Жесткие требования предъявляются тем, кто хочет стать гражданином США не только в вопросе владения языком и знания гражданского права, но также и в демонстрации лояльности американским принципам демократии.

Индейцы и афроамериканцы остаются символом неудачи Америки в деле интеграции некоторых групп населения Обе эти группы не прибыли в Америку добровольно: первые находились здесь всегда, вторые были привезены насильно. При всем при том они являются не правилом, а исключением: успешный опыт Америки в интеграции вновь прибывших не имеет себе равного.

Мусульмане также заметно лучше интегрируются в США чем на старом континенте. Европейским сторонникам запрета хиджаба стоит обратить внимание на то, что происходит это несмотря на намного больший либерализм американских законов о свободе слова и вероисповедания по сравнению с европейскими. Опрос исследовательской организации «Центр Пью» в мае 2007 года среди 1000 американских мусульман показал, что 76 % удовлетворены местом своего проживания и работы, а процент тех, кто был в целом доволен ситуацией в США был даже выше среди американских мусульман по сравнению с остальными гражданами Америки. В то время как среди британских и немецких мусульман соответственно 81 и 66 % определяли себя в первую очередь как мусульмане, в Америке этот процент был равен только 47. что ближе к аналогичным показателям среди американских христиан.

Доказательством верности граждан Америки вечным ценностям их страны является тот факт, что протест здесь направлен, как правило, не против американских идеалов, а против их нарушения. От борьбы Линкольна против рабства и Мартина Лютера Кинга против дискриминации до повторяющихся попыток всех партий опереться в ежедневной политике на непреходящие принципы конституции, акцент делается на утверждении тех ценностей, которые являются сутью американской жизни и которые формировали американскую identity в течение более чем двухсот лет.

Identity на службе у демократии

Различные подходы к identity и демократии нашли свое отражение в свободном мире в решении тех наболевших вопросов, с которыми он сталкивается Американская модель, которая базируется на связи между пересекающимися самоидентификациями и демократией, основана на глубоком уважении к правам человека Такая модель создает необходимые предпосылки для плодотворного сотрудничества identity и демократии.

В Европе депо обстоит иначе Будь то мультикультурализм, как в Великобритании или Нидерландах, или политика ассимиляции, как во Франции, демократия и identity рассматриваются здесь как антиподы, при этом выигрыш identity означает автоматический проигрыш демократии. К сожалению, европейская идея демократии не оставляет места для сильных и разнообразных самоидентификаций, каждая из которых утверждает свое видение жизни. Как постепенно блекнет мозаика ярких красок и опенков, так европейские страны, обогатившие мир своими разнообразными культурами, во имя всеобщей демократии теряют свою уникальную идентичность и становятся пустыми коконами, лишенными исторических корней Порывая связь со своими традициями и прошлым, постепенно растворяясь в мультикультуралистской или универсальной, глобальной identity, европейцы теряют связь с тем, что наполняло их жизнь значением и сознанием цели.

Европейский взгляд на identity и демократию как на борьбу двух противоположностей ставит еще более глубокий вопрос: может ли демократия, которая не оставляет места для identity, сохраниться на протяжении длительного времени?

Разрушительный, по мнению теоретиков post — identity, национализм сыграл важную роль в защите свободного мира от агрессий. В годы испытаний Рузвельт. Черчилль и де Голпь давали своим согражданам надежду и силу, обращаясь к историческим традициям и национальным ценностям. Чтобы защитить будущее своей нации, каждый из них обращался к ее уникальному прошлому. Голос свободной Франции, де Голпь, заявлял «Наша единственная цель — остаться до конца французами, достойными Франции». Черчилль напоминал своим соотечественникам, что «над всеми партиями, над всеми группами и классами… есть что-то, что объединяет и поддерживает всех нас, что дает силы пройти через все трудности и преодолеть их: это наше внутреннее единство под руководством правительства Его Величества». За год до Перл-Харбора, в своем третьем инаугурационном обращении. Рузвельт цитирует первое обращении к нации Джорджа Вашингтона и обращается к американскому прошлому, чтобы мобилизовать волю нации для предстоящих битв «Предназначение Америки было дано в пророчестве, которое сделал наш первый президент в его первой инаугурационной речи в 1789 году: «Мы призваны сохранить святое пламя свободы и защитить судьбу нашего республиканского устройства». Если мы, его наследники, растеряем этот священный огонь, если мы из-за наших сомнений и страхов позволим ему погаснуть, мы отвергнем ту судьбу, за которую так страстно и яростно боролся Вашингтон. Каждая жертва, которую мы принесем во имя защиты нации, будет оправдана сохранением ее веры и духа сейчас и в будущем».

Все эти лидеры в кризисной ситуации обращались к традициям, корням, истории нации для того, чтобы именно там черпать сипы для ее защиты Снова и снова на протяжении всей истории мы видим, что общества с сильным чувством identity, с желанием сохранить ее оказались более подготовлены для того, чтобы объединить свои усилия против общего врага. Брюс Бауэр, известный защитник прав гомосексуалистов, резко критиковал американских евангелистов за их враждебное отношение к этому сексуальному меньшинству. В своей книге он пишет, что именно поэтому принял решение уехать из Америки, поскольку не хотел жить в обществе, которое отвергает его.

Что же он обнаружил в Европе? Несмотря на торжество принципа всеобщей толерантности, здесь он был в меньшей безопасности, чем в США Не желая «навязывать» свои ценности и нормы мусульманским группам, в которых отсутствовали демократические традиции, либеральная Европа оказалась не в состоянии защитить его или гарантировать его личную безопасность. Как пишет Брюс Бауэр в своей книге «Пока Европа спала», европейские демократы вместо того чтобы защищать свои демократические нормы, либо игнорировали проблему, либо старались задобрить своих врагов, либо просто бежали. Брюс Боуэр пишет:

С учетом того, что я видел и слышал о евангелическом христианстве в США я не был чересчур расстроен тем, что в период после Второй мировой войны произошел общий упадок христианства в Европе, и тем, что церкви сейчас стоят практически пустые. Но я начал ощущать, что с исчезновением христианской веры из жизни общества исчезло чувство ясного смысла и цели жизни — и что Европа оказалась уязвимой перед лицом завоевания ее людьми, которые обладают значительно более развитым чувством веры и более глубокими убеждениями Не принимая религию всерьез, европейцы не могут себе представить, что кто-то может поступать именно так и исключительно серьезно относиться к вопросам религии.

Демократия требует определенной силы и страсти, чтобы организовать, мобилизовать, убеждать, привлекать людей, вдохнуть в них энергию для того, чтобы бороться за свои идеалы и веру. Эти сипы, эта страсть невозможны без глубокой и сильной связи со своим прошлым, со своими традициями, со своим народом. Identity и есть эта связь.

Соблюдение индивидуальных прав каждой личности важно для демократического общества, но общинная жизнь, жизнь, тесно связанная с обществом, не менее важна для индивидуума. Личность глубоко зависит от мира, в котором она растет Каждый человек родился в определенной семье, в определенной общине, он — часть общей истории, которая связывает членов этой семьи, общины, нации прочными узами Благодаря этому человек выходит за пределы своего узкого и конечного «я», он ощущает связь с чем-то большим, чем он сам. От того, насколько развито это чувство вовлеченности и взаимных обязательств, зависит в конечном счете успех в защите прав как самого индивидуума, так и всего общества.

Ослабление «самости» индивидуума не служит укреплению общества, и именно в этой точке Аристотель критиковал своего учителя Платона. Последний мечтал об утопической республике, где частные привязанности, особенно семейные, были бы уничтожены во имя более крепкой связи личности и государства. Для Платона одно было несовместимо с другим: чем крепче привязанность к семье, тем слабее привязанность к государству. Аристотель был с этим не согласен: для него человек может быть одновременно и хорошим отцом и патриотом, одно не противоречит другому. Более того — крепкие семейные ячейки являются основой крепких общин, которые, в свою очередь, строят сильные нации.

Конфессия христиан-евангелистов

Страх перед identity не ограничивается только Европой: многие либералы в Америке боятся христианских евангелистов, видя в них угрозу демократии. Они убеждены, что евангелисты пытаются подорвать выдержавшее испытание временем разделение религии и государства и снять те барьеры, которые были установлены для предотвращения тотального господства одной самоидентификации.

Я встречался со многими американскими евангелистами. Многих удивляет их необычайно теплое отношение к евреям и Израилю, но на самом деле это отношение родилось не на пустом месте Пуритане в намного большей степени, чем другие религиозные течения, идентифицируют себя с Ветхим Заветом Для них Америка, новый мир, в который они прибыли, в каком-то смысле символизирует Землю обетованную. Более того — в американской истории не было преследований евреев Несмотря на это многие евреи испытывают по отношению к евангелистам чувство страха и недоверия История вражды и преследований со стороны христианской церкви по отношению к евреям, миссионерская деятельность этой церкви и отрицание ею на протяжении веков легитимности иудаизма дают евреям прекрасные основания не доверять христианам-евангелистам — особенно учитывая тот факт, что их поддержка евреев основывается на вере в то, что перед приходом мессии все евреи должны обратиться в христианство.

Тем не менее во время посещения многих митингов евангелистов на меня не могли не произвести впечатления их глубокая симпатия к Израилю и большое количество израильских флагов, являвшихся непременной составной частью этих митингов. — вещь, которую совершенно невозможно увидеть где-либо еще в мире. Когда евангелисты говорят о наших «общих корнях» и «общей приверженности к Богу», многие мои друзья начинают нервно ерзать в креслах. «Разве ты не понимаешь, — говорят они мне, — даже если они не хотят обратить нас в христианство немедленно, они поддерживают Израиль только лишь для того, чтобы ускорить второе пришествие и Спасение». «Какое это имеет значение? — отвечаю я им. — По крайней мере, до прихода мессии у нас есть что делать вместе Когда же он придет, мы сможем решить наш спор, просто спросив его, был ли он здесь прежде. Но до тех пор, пока у нас есть общие враги, до тех пор, пока фундаменталистский, отрицающий демократию ислам угрожает не только Израилю, но и всему свободному миру, давайте трудиться вместе ради взаимной пользы».

Чувство доверия, которое я питаю к евангелистам, во многом основано на моем прошлом опыте. В СССР пятидесятникам запрещалось исповедовать свою религию, их беспрерывно преследовали и высылали, вытесняя все глубже и глубже в Сибирь, вплоть до границы с Китаем — но и там их не оставляли в покое Как неофициальный представитель диссидентского движения по связям с прессой, я в середине семидесятых годов помог лидерам пятидесятников установить их первые контакты с иностранными журналистами, аккредитованными в Москве. Когда меня арестовали, тысячи пятидесятников постились и молились за мое освобождение. В тюрьме я пришел к выводу, что люди с сильной identity являются моими лучшими и самыми надежными потенциальными союзниками — но то же самое справедливо и для свободного общества. Нет сомнений, что такой союз может быть основан только на верности основным принципам демократии. В то же время те, кто исповедует эти принципы, но при этом не обладает сильной identity, в итоге могут оказаться весьма ненадежными союзниками.

На самом деле вопрос ставится так: кто лучше подготовлен к борьбе? Люди с сильным самосознанием и приверженностью к демократии или демократы, отвергающие identity как предрассудок? Какое общество устойчивее? Общество, сильное своими корнями, своим коллективным самосознанием, уважающее право каждого на выражение своей собственной идентичности, или же общество космополитов, мечтающих об утопическом мире без барьеров, не скрепленном взаимными узами ответственности, истории, традиций? С моей точки зрения, ответ на эти вопросы ясен общество, вооруженное сильными identities, которые в то же время ограничены рамками демократии, сильнее общества демократов, безразличных к своей identity. Те, кто ценит свой уникальный образ жизни, будут намного лучше защищать его именно потому, что им будет за что бороться.

Глава шестая

Altneuland (старая новая земля): на пересечении identity и демократии

Современные теории утверждают, что само понятие нации было изобретено всего несколько веков тому назад. Но не стоит забывать, что евреи, не подходя ни под какие простые определения и выживая в течение веков исключительно за счет своей сильной identity, являлись нацией в течение трех тысяч пет, будучи при этом большую часть своей истории рассеянными по всему миру. Сталин был абсолютно прав, когда утверждал, что евреи, у которых нет своего государства, общей экономической жизни или, по крайней мере, общего места проживания, не подходят под определение нации. Историк и философ Арнольд Тойнби, который не мог найти рационального объяснения существованию этой нации без своего государства, говорил о евреях как о «реликте» истории.

Тем не менее глубинная связь рассеянных по всему миру евреев в единый народ была не менее реальной, чем у любого другого народа. Объединенные чтением Торы и комментариев к ней, ставших источниками их этики, законов и молитв, они практически каждый день проживали свою совместную историю Разбросанные по континентам, они порой говорили на разных языках, следовали разным традициям, становясь интегральной частью различных государств и обществ, но оставались в то же время единым народом. Вследствие преследований, погромов, насильственного крещения многие евреи были потеряны для еврейства. Позже, когда перед ними открылись ворота внешнего мира, многие евреи ассимилировались Но какие бы испытания ни выпадали на их долю, путь евреев — единого народа, исполненного чувства цели и предназначения. — продолжался сквозь века Как сказал британский историк Пол М. Джонсон. «никакой народ не показал так ясно, как евреи, что у истории есть цель, а у человечества — судьба».

Зта единая еврейская жизнь претерпела глубокие и драматические изменения: после двух тысяч лет скитаний они собрались наконец на земле Израиля для того, чтобы построить свою родину — еврейское государство, в котором они, как нация, смогут найти свое политическое и культурное выражение.

Даже при беглом взгляде на любую западную газету, с ее заголовками и репортажами на первой странице можно подумать, что Израиль — это огромная, населенная десятками, если не сотнями миллионов людей страна Как-то один китаец спросил, почему мир постоянно слышит об Израиле — ведь там проживает всего 50 миллионов человек? Что ж, его вопрос более актуален, чем он мог предполагать, поскольку Израиль меньше штата Нью-Джерси, а население его чуть больше 7 миллионов человек. Действительно, почему же так много внимания сконцентрировано на Израиле?

Израиль — это страна, основой которой является самоидентификация В то же время это страна, чье рождение и выживание стали возможными только благодаря демократии. Без уважения к культуре и истории каждой общины евреев — немецкой, русской, марокканской, эфиопской — было бы невозможно собрать их всех вместе, без предоставления всем равных прав был бы невозможен процесс совместного строительства общего государства после двух тысяч лет рассеяния Зто смыкание демократии и identity, со всеми сопутствующими этому процессу проблемами и вызовами, ставит Израиль в центр мировой конфронтации между этими двумя силами. Географически Израиль — это демократическая страна, окруженная диктаторскими, тоталитарными режимами. С культурной точки зрения — это еврейская страна в центре арабского исламского мира, политически — это национальное государство, сохраняющее верность своей национальной identity в мире, где идеология postidentity находится на подъеме В эпоху постмодернизма большинство его граждан по-прежнему чувствуют свою глубокую связь с древней identity, воссозданной в современном государстве. Более того: Израиль и Европу связывают глубокие общие корни и непростая история. Израиль — часть Запада, подверженная влиянию тех же самых сил, которые породили кризис identity в Европе. В то же время он является частью Ближнего Востока, это передний край борьбы радикального ислама против Запада и его образа жизни. Как сердце еврейской нации, Израиль важен не только для еврейской истории, но и для западной культуры в цепом. Он был и остается той лакмусовой бумажкой, по которой можно судить об уровне угроз, кризисов и тревог, которые угрожают Западу в целом.

Вопросы демократии и identity всегда были в центре внимания отцов-основателей еврейского государства. Многие полагают, что Израиль построен на основе единой, монолитной identity. Это не так — Израиль состоит из многих этнических и религиозных групп, включающих не только мусульман и христиан, друзов и бахаев, но и различные группы евреев из самых разных уголков мира, каждая со своими, присущими только ей обычаями, историей и традициями.

В силу многих причин Израиль — приковывающая к себе внимание многих лаборатория для проверки отношений между демократией и identity. Являясь единственной демократией на Ближнем Востоке и одновременно еврейским национальным государством, он каждый день проходит проверку на прочность: как работают вместе эти две, казалось бы, противоположные силы? Израиль стоит перед лицом громадных вызовов, каждый из которых требует колоссальных усилий и огромного напряжения сил, чтобы справиться с ними. Он стал домом для остатков практически полностью уничтоженного европейского еврейства. В первые же годы своего существования он должен был абсорбировать сотни тысяч евреев, высланных из арабских стран после провозглашения независимости еврейского государства. Он также должен был привлечь и абсорбировать огромные массы евреев из самых разных стран и уголков Из этого красочного многообразия он должен был создать и все еще создает живую душу еврейской, ивритской, израильской культуры, одновременно толерантной и демократической. Он определяет себя как еврейское государство, гарантирующее равные права всем гражданам, но в то же время он окружен тоталитарными режимами, которые отвергают и его еврейский характер, и само его право на существование. Каждый из этих вызовов огромен сам по себе, все они являются большим испытанием для Израиля Тем не менее без верности идеалам как демократии, так и identity. Израилю просто не выжить.

В ходе строительства государства Израиль проблема identity занимала одно из центральных мест. Во-первых, вопрос о том месте, какое будет занимать identity в израильском обществе, играл критическую роль как в определении характера еврейского государства, так и в его взаимоотношениях с евреями во всем мире. Во-вторых, identity во многом определяла отношение к самой идее еврейского государства не только на международной арене, но и отношение израильтян к своей собственной стране. В-третьих, разница в подходах к проблеме identity оказывает большое влияние на израильские попытки достижения мира со своими соседями. Другими словами, Израиль — это сцена, на которой драма identity в современном мире разыгрывается каждый день.

Роль израильско-еврейской identityc в создании государства

Глобальный спор о роли identity, который обсуждался в предыдущих главах, во многом сводится к одному вопросу: являются ли различные самоидентификации, создающие и укрепляющие различия в обществе, источником сипы или источником конфликтов и войн? Нужно ли для того, чтобы укрепить общество, стирать идентичности, уменьшать их влияние с помощью плавильного котла, в котором многие самоидентификации переплавляются в одну? Или наоборот — разные identities могут быть ограничены рамками демократии, которая превращает их в «пересекающиеся» identities и оставляет достаточно места для их полного самовыражения не только в личной, но и в общественной жизни? Ответ на этот вопрос стал критическим в ходе построения государства Израиль.

На земле Палестины всегда проживали группы религиозных евреев Многие евреи, находясь в других странах, мечтали о жизни в Палестине. Они обращались к Иерусалиму и благословляли его в своей ежедневной трехразовой молитве, оплакивали разрушение Храма и вспоминали об Иерусалиме, когда женили своих детей и на каждую Пасху обращались со страстной молитвой к Господу: «В следующем году — в Иерусалиме!»

Но идея создания еврейского государства как единственное политическое решение, которое спасет евреев от катастрофы, была выдвинута не религиозными мыслителями и религиозными авторитетами, а светским ассимилированным евреем, австрийским журналистом Теодором Герцпем. Идея Герцля о еврейском государстве родилась из ощущения приближающейся катастрофы, и его главной цепью было создать для евреев безопасное убежище Герцпь был настоящим пророком: за спонтанными взрывами антисемитизма на процессе Дрейфуса в Париже он разглядел будущий Холокост Вот что он писал о грядущей катастрофе в своем дневнике «Я не знаю точно, в каком именно виде и форме это произойдет, будет ли это революция снизу, сопровождаемая конфискацией имущества? Будет ли это некая реакционная сила сверху, которая объявит нас вне закона? Вышлют ли нас, убьют ли — я ожидаю всего этого и многого другого».

Герцпь предвидел как революцию Маркса, так и фашизм Гитлера. В другом месте он писал: «Чем позже это придет, тем хуже будет… Зто неизбежно». Это чувство надвигающейся катастрофы было главным движителем его действий.

Герцпь верил, что именно отдельность, несмешанность евреев с другими народами является основной причиной ненависти к ним. Именно из-за своей отдельной коллективной истории, именно из-за фанатичной приверженности своей религии и традициям евреи были презираемы и отталкиваемы. Процесс Дрейфуса показал, какие формы может принять эта ненависть. Вместе с тем Герцпь видел в национальном коллективном самосознании, в identity сипу, которая помогла евреям выжить и которая приведет их в конце концов к политической независимости. В своей книге «Государство евреев» он писал:

Уникальная, отличная от всех других национальность евреев не может, не будет, не должна быть разрушена. Она не может быть разрушена, потому что внешние враги способствуют ее консолидации, она не будет разрушена, что было доказано двумя тысячами лет ужасающих страданий. Она не должна быть разрушена, и именно это я, один из потомков неисчислимого количества евреев, отказавшихся впасть в отчаяние, стараюсь доказать в своей книге.

В один миг он изменил всю свою жизнь и из профессионального журналиста стал мессией еврейского государства. Он путешествовал по всему миру, встречался с лидерами государств, посещал отдаленные еврейские общины и, самое главное — создал политические движение сионизма, возвращения евреев домой, в Сион. К сожалению, слишком много было тех, кто вовремя не прислушался к его предостережениям, его миссия по спасению провалилась, а европейское еврейство постигла Катастрофа.

Герцпь умер в 1904 году, через восемь лет после того, как он взялся за свою миссию. Но движение, которое он основал создаст еврейское государство меньше чем через пятьдесят лет после его смерти — что он тоже предсказал! Задача построения государства, которое предвидел Герцпь, выпала на долю Давида Бен-Гуриона и его друзей — сионистов-социалистов Видение Герцпем еврейской identity разительно отличалось от видения Бен-Гуриона. Герцпь верил, что будущее произрастает из прошлого и питается им. Он постоянно подчеркивал ту центральную роль, которую классическая еврейская identity будет играть в воссоздании национальной самоидентификации еврейского народа «Сионизм. — заявил он на Первом сионистском конгрессе в 1391 году, — это возвращение к еврейской общине еще до того, как это становится возвращением к еврейской земле».

Не будучи религиозным человеком. Герцль признавал важность религии не только как центральной части еврейской культуры и истории, но и как связующего звена между всеми евреями. «Мы определяем себя как народ на основе нашей религии», — писал он в своем дневнике В другом месте он писал: «Наша национальная община является особой и уникальной по той причине, что мы связаны только одним — верой наших отцов». В его воображаемом государстве Altneuland (старая новая земля) он описывает раввинов как «опорные столбы» общины и «синагоги в каждом районе, которые видны отовсюду — потому что только наша древняя вера сохранила нас вместе».

Его понимание важности еврейских корней явилось основой для создания им своей модели возрожденной еврейской жизни, связанной с чувством истории, культуры, со всем тем, чем были евреи и кем они хотели стать. В видении Герцля возрожденная родина евреев должна была быть плюралистичной. Весь опыт жизни в диаспоре, все проявления различных культур, с которыми сталкивались евреи во время своего двухтысячелетнего странствия, будут принесены ими в Израиль и станут частью нового государства.

Мы дадим дом нашим братьям, — писал он, — не выкорчевывая их грубо из почвы, в которой они жили раньше, а осторожно пересаживая их в лучшую. Вместе с созданием новых политических и экономических отношений мы свято сохраним все наше прошлое, которое так дорого сердцу нашего народа.

«Каждый привезет в новую старую страну свою собственную историю и опыт, он будет продолжать быть «в новой стране тем, кем был (в стране своего исхода), и мы никогда не перестанем предаваться печальным воспоминаниям о той родной земле, которую мы покинули». Страна, которую Герцль видел в своем воображении, соединяла в себе то общее, свойственное всем евреям, что составляет центр ее identity, и в то же время подчеркивала важность сохранения всех тех разнообразных культур, которые новые жители еврейского государства привезут с собой. Используя метафору Герцля, старая новая земля будет садом, в котором найдут себе место разнообразные растения, бережно пересаженные из старой почвы в новую, лучшую. Они создадут то, что он называл «Моисеевой мозаикой». сочетающей в себе старую и новую культуру, разнообразную и в то же время единую в своем первопроходческом духе.

Видение Израиля Бен-Гурионом и его соратниками было совершенно иным. Они уцелели в обстановке жутких погромов во время первой (1905) и второй (1917) российских революций. Ряд различных партий и движений, тем или иным образом связанных с марксизмом, вместе боролись против царского режима: социал-демократы, эсеры и т п. Угнетенные, подвергаемые всяческим преследованиям и гонениям в условиях царского режима, евреи были активными участниками всех этих движений. С другой стороны, всемирное сионистское движение, созданное Герцлем в 1897 году, пользовалось широкой поддержкой общины российских евреев — самой большой и самой угнетаемой еврейской общины мира.

На первый взгляд может показаться, что сионизм и социализм внутренне несовместимы Разве Маркс и Энгельс не провозглашали, что у пролетариата нет родины и что только интернациональная классовая борьба пролетариата проложит путь в коммунизм? Однако для многих евреев построение бесклассового общества было цепью далекого будущего, в то время как сегодняшняя реальность состояла из жутких погромов Как писал один из главных теоретиков социалистического сионизма Нахман Сыркин. «социализм, основанный на базисных принципах мира, партнерства и культурного прогресса, содержит в себе семена, из которых разовьется чистый интернационализм, то есть космополитизм… Но социализм решит еврейскую проблему только в далеком будущем». Ужасы погромов произвели на поколение Бен-Гуриона, поколение евреев-социалистов, не меньшее впечатление, чем суд над Дрейфусом на Герцля. Требовалось немедленное решение — и сионизм предложил его Интересы евреев как наиболее угнетенной нации и интересы пролетариата как наиболее угнетенного класса были объединены в мечте построения нового, социалистического общества в Палестине. Для сионистских социалистов-первопроходцев создание еврейского государства рассматривалось как важная веха на пути к победе мирового социалистического интернационала.

Но социалистическое видение мира, особенно русский социализм второй половины XIX века, требовал большего, чем создания просто общества, основанного на социальной справедливости. Он требовал создания нового человека, который преобразит человечество и создаст справедливое общество, построенное на новых моральных принципах. Идея «нового человека», который отбросит нормы и мораль старого мира и построит новую жизнь в новом мире, была в свое время центральной идеей книги русского социалиста Николая Чернышевского «Что делать?». По известному ленинскому выражению, «эта книга глубоко перепахала меня». Впрочем, «перепахала» она не только творца коммунистической революции, но и души многих представителей поколения социалистов-революционеров Сионисты выразили эту идею в образе нового еврея.

Мечта Герцпя была основана на тысячелетиях еврейской истории, религии, традициях, которые поддерживали евреев в изгнании. Никакая новая identity не должна заменить старую или быть навязанной, считал он. — все изменения будут происходить в рамках демократического процесса и абсолютно добровольно. В отличие от него идея нового еврея, привезенная Бен-Гурионом и его соратниками из России, была в основе своей революционна «Новый человек» Бен-Гуриона — это человек, который сознательно отрезает себя от своего унизительного и рабского прошлого, это человек, который берет судьбу в свои собственные руки. Так образом, еврейский ишув в Палестине привлекал как тех, кто верил в национальное еврейское государство, так и тех, кто во имя социалистической утопии готов был порвать с тысячелетней еврейской identity. Многие представители этой второй группы не сомневались, что создание еврейского государства является важным этапом на пути к победе утопического мира коммунизма.

По Герцлю, культурный и языковой багаж каждой личности станет ее вкладом в общую «Моисееву мозаику», которая должна опираться на исторические корни народа, его традиции и обычаи и в то же время быть современной. В противоположность ему Бен-Гурион говорил «об интеграции евреев диаспоры в единую «ивритскую бригаду» Для него израильская identity будет означать плавильный котел, в котором «еврейская пыль» переплавится в нового еврея — сабру. Он призывал к новым ивритским формам культуры, которые должны прийти на смену культуре диаспоры, основанной на идише, он требовал гебраизировать имена и фамилии, отказавшись от их европейского звучания. В течение двух тысяч лету евреев не было государства, армии, экономики, они не несли никакой ответственности за коллективную безопасность народа Вместо этого их история была историей погромов или историей попыток отдельных выдающихся евреев заслужить благоволение того или иного капризного диктатора. Поэтому для Бен-Гуриона значимая еврейская история прервалась с потерей еврейским народом своего государства и возобновилась снова только с его созданием Именно поэтому он опускал тысячелетия галута и от царя Давида и Маккавеев переходил непосредственно к сионизму.

«Здесь (имеется в виду Израиль — Н.Щ.) произошло глубокое и фундаментальное изменение в жизнях сотен и тысяч евреев… настоящая революция еврейского характера и образа жизни… На стволе древней ивритской культуры возникли побеги новой еврейской культуры… глубокую трансформацию переживают все те, кто вернулся в Сион», — писал Давид Бен-Гурион.

Национальным символом и священным местом паломничества в Израиле стала Масада — гора, где евреи в первом веке нашей эры дали бой римлянам и где они решили покончить жить самоубийством, но не сдаться врагу. Здесь проходили и до сих пор проходят церемонии принятия присяги новобранцами вновь созданной Армии обороны Израиля — Ц АХАЛ а.

Перед Бен-Гурионом стояли громадные задачи, и нет сомнения в том, что его собственный комплексный подход к их решению сыграл исключительно важную роль в создании и развитии новой нации на земле Израиля Сформированные сравнительно недавно молодые еврейские общины Палестины находились под постоянными атаками со стороны арабов, силы самообороны создавались людьми, которые в течение многих веков не имели никакого политического и военного опыта.

Мандат на Палестину, полученный британцами после Первой мировой войны, предполагал создание здесь еврейского национального очага Ограничивая свободную иммиграцию евреев из фашистской Европы в 1930 — 1940-е годы, англичане фактически нарушили условия этого мандата. Эмиграция европейских евреев в Палестину стало самой острой проблемой для ишува, все средства и силы общины были мобилизованы для нелегального ввоза еврейских эмигрантов в Израиль. Эти усилия, требовавшие координации и централизованного руководства при принятии решений, стали важной составной частью новой identity: привезти евреев в Землю обетованную означало выполнить свою миссию, каждый прибывший сюда еврей был еще одним символом успехом сионизма.

Но усилия Бен-Гуриона по созданию новой нации выходили далеко за требования этой непростой эпохи. Основополагающим аспектом строящегося еврейского государства стала идеология «нового еврея». Она преподавалась в школах, пропагандировалась государственными институтами и учреждениями и стала основной ценностью общественной культуры.

Бен-гурионовская концепция этого «нового еврея», при том, что она была глубоко связана с основными идеями и принципами сионизма, не была свободна от внутренних проблем и противоречий. Она была основана на глубоком патернализме, предполагавшем, что мы, основатели государства, определим, каким должен быть этот «новый еврей», что он возьмет с собой из прошлого, а что должно будет исчезнуть.

Период приема тысяч европейских эмигрантов, переживших Холокост, и сотен тысяч евреев, изгнанных из арабских стран, стал одним из самых романтических и формообразующих моментов в истории государства. В течение нескольких лет еврейское населения Израиля удвоилось, но вновь прибывшие не распоряжались своей судьбой самостоятельно. В большинстве своем рожденные в России нерелигиозные евреи-социалисты из числа ашкенази, правившие тогда страной, считали, что они лучше знают, где должны эти эмигранты жить и работать, какого типа образование получать и какой образ жизни вести. При этом евреев-сефардов заставляли рвать со своими традициями и обычаями, которых те придерживались на протяжении многих веков и даже тысячелетий, насильственным образом ослабляя их связь с религией Для некоторых это означало в буквальном смысле слова потерю своей identity.

Таким образом, депая огромные усилия по привлечению, привозу и абсорбции в Израиле новых репатриантов, лидеры сионистского проекта адаптировали также и социалистическую модель построения «нового человека»: не сами граждане, а руководители государства определяли их identity.

Примерно в это же время официальная идеология в СССР проповедовала, а власти активно претворяли в жизнь идею превращения советских граждан в «гомо советикус». винтик в коммунистической машине Не случайно, что, пусть и по очень разным соображениям и при всей разнице в цепях и методах, оба государства — Израиль и СССР — пытались сверху навязать identity своим гражданам. При этом основное отличие советского проекта создания нового человека от сионистского заключалось в том, что сионисты, в отличие от коммунистов, придерживались принципа добровольности. Советский социализм включал в себя конфискацию имущества и принудительные высылки, порабощение и убийства Насильственно создаваемые колхозы были жутким кошмаром, который привел к голодной смерти миллионов людей. По контрасту с этим сионистский социализм создал добровольные демократические общины-кибуцы, которые пережили XX век и стали самым живучим, хотя, в конце концов, и не слишком успешным коммунистическим экспериментом в истории. То же самое можно сказать о любом другом институте демократического Израиля по сравнению с тоталитарным СССР При всем своем патернализме израильские лидеры, в отличие от советских, изначально избирались и могли быть демократическим путем отстранены от власти.

Именно это и произошло через несколько десятков лет после создания Государства Израиль. СССР развалился из-за внутренней слабости режима и его попыток держать под контролем жизни и мысли 200 миллионов граждан В Израиле сама демократия положила конец попыткам в приказном порядке ввести новую, одобренную государством identity. В конце концов, именно союз традиционной идеологической оппозиции и движение евреев-сефардов, разгневанных десятилетиями патерналистского отношения к ним со стороны правящей Партии труда, объединились на выборах 1977 года и покончили с тридцатилетней социалистической монополией на политическую власть в Израиле.

Несмотря на это патерналистский подход идеологических наследников Бен-Гуриона к новым репатриантам продолжался Новый сильный удар по модели Израиля как плавильного котла для евреев был нанесен огромной волной репатриации из бывшего СССР в 1990-е годы.

Переплетающиеся еврейские identities:

Русская алия

Демократические процессы постепенно подрывали основы идеологии Израиля как плавильного котла, но решающий удар по ней был нанесен с прибытием в Израиль большой волны новых репатриантов из России в начале девяностых годов XX века. С падением железного занавеса менее чем за десять лет более миллиона советских евреев прибыли в Израиль, что в масштабах США пропорционально 60 миллионам эмигрантов за тот же период времени. Новые олим были высокообразованными и амбициозными людьми. Для советских евреев хорошее образование издавна было единственным способом хотя бы частичной защиты от дискриминации. И поэтому они старались быть первыми в науке, математике, технологии.

С появлением новой волны алии число врачей, инженеров и математиков в Израиле увеличилось всего за несколько лет вдвое, а число музыкантов и шахматистов — во много раз.

По своему печальному опыту' советские евреи знали, что это значит — жить без identity, и многие приехали в Израиль, надеясь обрести ее здесь. Им было трудно принять модель «нового еврея», лишенного культурных и исторических связей с прошлым. Один репатриант в беседе со мной сформулировал это следующим образом: «Я думал, что приезд в Израиль добавит мне три тысячи лет моей истории. Вместо этого я потерял тридцать — советская история начиналась с 1917 года, в Израиле она начинается с 1943 года».

Репатрианты из СССР хотели обрести новую жизнь в Израиле, но не были готовы расставаться со всеми богатствами впитанной ими русской культуры Они бережно сохраняли русский язык, настаивали на высоком уровне общего образования, организовывали группы взаимопомощи и приняли активное участие в политической жизни, создав со временем свою собственную партию, председателем которой я был избран. Благодаря своему упорству и энергии они открыли для себя многие двери израильского общества, которые прежде являлись фактически закрытыми для репатриантов в первом поколении.

Основавшие Израиль социалисты придерживались принципа, согласно которому первое поколение новоприбывших в страну евреев-иммигрантов было обречено являться «поколением пустыни», подобно тем евреям, которые вышли из Египта и в течение сорока лет бродили по Синайской пустыне, пока не добрались до Земли обетованной. Согласно этой логике, только дети новых репатриантов, родившиеся и выросшие в Израиле, могли стать полноценными и полноправными членами общества.

Но русские репатрианты желали сами непосредственно войти в Землю обетованную. Проведя в СССР всю свою жизнь в качестве граждан второго сорта, они захотели сразу же стать равноправными гражданами в Израиле. Лозунгом первой и очень успешной избирательной кампании «русской» партии, которая прошла в 1996 году под моим руководством, было «Нет интеграции без представительства». Новая репатриантская партия завоевала семь из 120 мест в израильском парламенте, что позволило ей играть важную роль в довольно раздробленной политической системе, где для создания правительства правящая партия вынуждена идти на коалицию со своими партнерами. На муниципальных выборах сотни новых репатриантов прошли в местные городские советы и стали активно участвовать в процессах интеграции на уровне школьного образования, на своих рабочих местах и в своих общинах.

Столкнулись не только разные подходы к алие и интеграции, но и разные концепции строительства израильского общества в целом. Репатрианты наделе претворяли концепцию израильского общества, каким его видел Герцль, — «Моисеевой мозаики» разнообразных культур, в которую каждая община вносит свой уникальный опыт и традиции, основанные в то же время на древней, общей для всех identity.

Театр «Гешер» — это маленький, но очень характерный пример того, как это плюралистское видение изменило сам подход к построению израильской самоидентификации. В начале большой волны алии, в 1990 году, мне позвонили несколько известных московских евреев — театральных деятелей, актеров и продюсеров В то время я возглавлял Сионистский форум советского еврейства — организацию, созданную новыми репатриантами и состоявшую из новых репатриантов, которая инициировала и поддерживала проекты в сфере интеграции. Театральные деятели из России сказали мне, что хотели бы репатриироваться в Израиль, но не знают, смогут ли они здесь работать и участвовать в театральной жизни страны В этой связи они спрашивали — поддержит ли правительство создание в Израиле театра на русском языке?

Идея мне очень понравилась, я был уверен, что она хороша не только для театра, но и для алии в целом. Переезд из России в Израиль некоторых видных деятелей культуры покажет многим другим сомневающимся, что в Израиле они будут чувствовать себя как дома.

Я был совершенно уверен, что официальные израильские лица разделят мой энтузиазм Но их реакция меня шокировала. Мое предложение о создании израильско-русского театра натолкнулось на решительный отказ как со стороны чиновников Министерства образования и культуры, так и со стороны профсоюза театральных работников «Мы по принципиальным соображениям никогда не соглашались на открытие театров на других языках — румынском, болгарском и даже идише», — сказали они мне «Иврит, который на протяжении многих веков был мертвым языком, необходим для укрепления единства страны, чудо его возрождения нельзя ставить под угрозу. Разве ты, как сионист, не понимаешь, что мы должны укреплять связь евреев с нашим древним языком?» — спрашивали они. «Всякий, кто приехал сюда, должен первым делом учить язык. То, что предлагаешь ты, помешает репатриантам успешно интегрироваться в Израиле», — заявляли эти люди.

Возрождение иврита было действительно чудом, которое сыграло решающую роль в создании общей ивритской культуры. Но я полагал, что сионизм достаточно силен не только для того, чтобы сохранить и восстановить прошлое, но и для того, чтобы включить в себя новые формы и культуры. Я чувствовал, что репатрианты из России нуждаются в платформе для самовыражения, что благодаря этому они, в полном соответствии с герцпевским образом пересаженного, а не выкорчеванного растения, смогут внести свой неоценимый вклад в общую израильскую культуру Кроме того, это был совершенно конкретный способ показать другим русскоязычным евреям, что для них и их культуры есть место в Израиле. Поэтому я задался целью собрать деньги на этот проект у людей, которые отнесутся к этой идее с большей симпатией.

Еврейская федерация Нью-Йорка выделила деньги для нескольких первых представлений, а Сионистский форум собрал достаточно средств для того, чтобы профинансировать бюджет театра в течение первого года его существования. В итоге мы стали свидетелями фантастического успеха этого эксперимента. Вначале на представления приходили только русскоязычные зрители, но со временем актеры стали играть на иврите. Театр «Гешер». что означает «Мост», состоит сегодня из русскоязычных актеров, играющих на иврите, и ивритских актеров, говорящих по-русски. С самых разных уголков Израиля приезжают сюда школьники, чтобы посмотреть спектакли высочайшего качества: театр завоевывает высшие призы на самых престижных международных театральных фестивалях. Зто и есть культурный, экономический и сионистский вклад в израильскую жизнь.

Русская алия показала, что, помимо плавильного котла, есть альтернативная модель строительства общей израильской identity, намного более близкая к концепции «мозаики Герцпя». чем модель отцов-основателей. В этой модели общественное пространство служит разным группам для выражения всего богатства их особой, уникальной культуры. Газеты, телевидение и радио на русском языке, существующие сегодня в Израиле, вовсе не загоняют новых репатриантов в гетто Напротив — они являются своего рода переходной «кессонной станцией», помогая вновь прибывшим быстрее понять особенности их новой родины и облегчая им трудности первого периода абсорбции.

Многие опасались, что алия из СССР, на протяжении десятилетий насильно оторванная от своих корней и в значительной степени ассимилированная, будет способствовать ассимиляционным процессам и в самом Израиле На самом деле она приблизила израильское общество к еврейству диаспоры благодаря большому количеству людей, которые, как и я, чувствовали себя одновременно частью Израиля и частью диаспоры. Есть немалая доля иронии в том, что созданная еврейскими революционерами из России модель «плавильного котла» была окончательно разрушена четырьмя поколениями позже их соотечественниками, прибывшими сюда после развала СССР.

Несмотря на всю критику и немалые трудности, история интеграции русской алии в Израиле была огромным успехом. Израильское общество справилось с этим огромным вызовом, не стирая «дефисность» культур, а усиливая ее: не уничтожая, а, наоборот, поощряя связи между различными самоидентификациями. Без конкретной, определенной культуры и истории, будь то марокканская, йеменская, русская, французская или американская, израильская культура — не более чем абстракция Без истории культура не существует, стереть ее означает стереть культуру в целом.

Русский еврей, таким образом, — это один из видов израильтянина, наряду с многими другими «дефисными» видами: американоеврейским, мароккано-еврейским, йеменско-еврейским, французским, английским и немецко-еврейским израильтянином. Вообще, разнообразие еврейских этнических групп — одна из самых поразительных особенностей Израиля На двух-трех прилегающих к моему иерусалимскому дому улицах расположены марокканская, турецкая, английская, французская и многие другие синагоги. В кафе рядом с местом моей работы можно встретить американского программиста, французского фармацевта и русского врача, которые как будто вышли из мечты Герцля Их различное прошлое создает богатую и разнообразную мозаику, то, что их объединяет — это единая еврейская культура.

Ультраортодоксальные последователи Гаона из Вильно, приехавшие в Израиль в XVIII веке, сионисты-социалисты конца XIX века и ассимилированные российские евреи, боровшиеся за свое право репатриироваться в Израиль в конце XX века, не имеют, казалось бы, ничего общего с точки зрения отношения к еврейской традиции. Однако все они ощущали себя соратниками в осуществлении древней мечты — возвращении на Землю Израиля и воплощении в жизнь мольбы пророка Иеремии — «обнови дни наши, как древле».

Миры еврейского самосознания

Патерналистский подход отцов-основателей к проблеме создания новой израильской identity создал два типа проблем: одна состоит во взаимоотношениях между израильтянами и новыми репатриантами, вторая — во взаимоотношениях между Израилем и диаспорой. Первая, как мы уже отметили, решается благодаря демократическому характеру израильского общества, со второй дело обстоит сложнее.

Демократия сама по себе не ведет к трансформации этих отношений, в рамках которых глубоко противоположные взгляды на identity и ее роль напрямую сталкиваются друг с другом. Шансы на выживание и сохранение тех внутренних сип, которые поддерживали наш народ на протяжении многих веков изгнания, зависит от того, насколько новая израильская identity питается своими еврейскими корнями, насколько глубоко уходят эти корни в историческую почву еврейского народа. Именно эту «почвенность» идеологи создания «нового еврея» и пытались уничтожить.

Глубокие разногласия в этом вопросе вырвались наружу в связи с выступлением А Б Иегошуа на заседании Американского еврейского комитета, которое состоялось 1 мая 2006 года в ознаменование столетнего юбилея со дня его основания Представлявший на этой встрече израильских интеллектуалов и весь Израиль в цепом известный израильский писатель А Б Иегошуа заявил своей аудитории в Вашингтоне нечто, что их не на шутку встревожило:

Моя, израильская идентичность и есть истинная еврейская identity. Она основана на географии, языке, структуре израильского общества Территория, ее запах, ощущение языка — все это моя identity. Общение на иврите определяет мою культурную самоидентификацию, жизнь в Израиле — мое национальное самосознание Вне всего этого невозможно иметь сколько-нибудь значимую еврейскую identity.

Американские организаторы конференции были шокированы Они относились к Израилю как к важной части их собственной еврейской identity, они видели в Израиле свой авангард, а в израильтянах — пионеров, которые воплощают в жизнь их мечту' об еврейском государстве Однако в своем выступлении Иегошуа объявил о разводе между Израилем и евреями диаспоры Он решительно отмел общее еврейское наследие, три тысячи лет совместной культуры, молитв, ритуалов, традиций, словом, все то, что заключено в понятии «иудаизм».

Но слова Иегошуа не должны никого удивлять они — логическая кульминация бен-гурионовского видения «нового еврея», создающего новую нацию практически на пустом месте. Для Иегошуа, как и для многих в Израиле, единственная жизненно важная с еврейской точки зрения вещь — это то, что происходит в самом Израиле Века до возвращения в Сион и жизнь вне его не имеют никакого значения, они не важны Израильское видение нового еврея оставляет не слишком много места для связи с общинами диаспоры, которые пусть и остаются еврейскими по своей культуре и религии, но члены которых все равно не живут в Израиле.

В откликах на речь Иегошуа авторы были озабочены в основном тем влиянием, которое окажет эта речь на евреев диаспоры. В отличие от них, меня эта позиция больше всего беспокоила в связи с израильской identity:

Обсуждение нашего права на землю и жесткое противостояние между нашим и палестинским подходом к этому вопросу — это не абстрактная философская дискуссия, что ясно показывает отношение к этой проблеме палестинских лидеров Когда руководители ХАМАСа, как в свое время и Ясир Арафат, готовы рассмотреть вопрос о признании факта, но не права Израиля на существование, они не играют в словесные игры. Я Арафат не случайно отрицал всякую связь между Храмовой горой и еврейским народом. Ему было ясно, что глубокая историческая связь, основанная на еврейской традиции, является основой для существования Государства Израиль и что без этой связи оно попросту исчезнет Разница между израильской identity и еврейской identity, по Иегошуа. — это в точности разница между фактом нашего существования и нашим правом на существование. Зто разница между группой людей, которые, так уж случилось, вместе живут на одном участке земли и говорят на одном языке, и потомками людей, которые вернулись на свою историческую родину через тысячи лет рассеяния.

Если мы, не дай Бог, оторвем себя от той цепи, которая связывает нас с еврейским народом, если мы откажемся от трех тысяч лет иудаизма, если откажемся от того, что мы — это продукт двухтысячелетней мечты еврейского народа оказаться «в будущем году в Иерусалиме», — тогда мы потеряем святое право на наше существование здесь, а потеряв это право, мы продержимся недолго.

Возможно, евреи диаспоры были оскорблены прямыми замечаниями Иегошуа. Но восстать против них должны в первую очередь мы, евреи Земли Израиля, так как они напрямую касаются самого нашего права на существование здесь.

Как только мы отделяем себя от мирового еврейства, от его истории и превращаем себя в «новых евреев», чья история начинается только с момента создания современного Государства Израиль, взгляд на еврейское государство как на типичную колониальную державу завоевывает все больше сторонников не только за рубежом, но и в самом Израиле.

Много лет тому назад в Москве, в один из самых напряженных периодов нашей борьбы в качестве еврейских диссидентов, один американский турист сказал мне: «Ты выглядишь и действуешь как настоящий «сабра» (уроженец Израиля). Я воспринял это как огромный комплимент: Израиль был для нас источником силы и лучом надежды, наши судьбы были нераздельно связаны с его судьбой.

Но с тех пор как я приехал в Израиль, я чувствую себя все больше и больше евреем диаспоры. Свои силы я черпал из связи с еврейской историей, из преданности нашего народа его уникальной identity. Мои неоднократные заявления на заседаниях правительства о том, что Израиль принадлежит не только израильтянам, но и всем евреям мира, нередко воспринимались моими коллегами с удивлением и непониманием. С другой стороны, мои слушатели в диаспоре не всегда приветствовали мои заявления о том, что самое подходящее место для тех, кто хочет влиять на будущее еврейского народа. — это Израиль, а мои замечания о важности Израиля для еврейской identity Америки и всего мира далеко не всегда находили поддержку в американских университетских кампусах Со временем это разделение между старым и новым, древней еврейской историей и современным государством кажется мне все более и более искусственным, а сам выбор между тем и другим абсолютно неприемлемым. Я не могу разделить себя на «старого» и «нового» еврея и очень надеюсь, что в конце концов этот пресловутый «новый» еврей, несмотря на все присущие ему достоинства, окажется на свалке истории точно также, как оказалась на ней породившая его марксистская идеология.

Бывший министр просвещения и один из лидеров левой партии МЕРЕЦ Шуламит Алони защищала Иегошуа следующим образом: «Я — израильтянка без «дефисов», у меня нет той двойственности самосознания, которая существует у евреев диаспоры».

Алони не понимает, что именно эти дефисы, эти многогранные и переплетающиеся identity дают смысл и цель израильской жизни. Дефис, который она так презрительно отбрасывает, — это то, что связывает нас с нашими братьями во всем мире, то, что объединяет нас с поколениями евреев, мечтавших о возвращении в Сион, то, что устремлено в будущее, связывая всех евреев вместе в их общей судьбе.

Глава седьмая

В защиту национального государства

В октябре 2003 года европейское сообщество провело опрос общественного мнения, главной целью которого было выяснить отношение граждан пятнадцати европейских стран к другим государствам. Результаты были настолько шокирующими, что на протяжении длительного времени организаторы этого опроса в Брюсселе не решались его опубликовать. После теракта 9/11, в то время когда «Аль-Каида» шантажировала весь мир, угрожая новыми терактами самоубийц, в то время когда Иран разрабатывал ядерное оружие и когда секретные службы Европы сообщали о все расширяющейся сети международного терроризма, пустившего корни на европейском континенте, респонденты назвали Америку большей угрозой миру, чем Иран. Северная Корея или Афганистан Но одна страна все-таки считалась даже большей угрозой, чем США 59 % всех опрошенных заявили, что угроза миру и безопасности номер один — это Израиль.

Несмотря на кажущуюся абсурдность, такое отношение к еврейскому государству становится сегодня все более и более распространенным. Ненависть к Америке часто сопровождается ненавистью к Израилю, идет ли речь о лидерах Ирана или «Аль-Каиды». которые говорят о «большом» и «малом» Сатане, или же об интеллектуалах Европы периода postidentity, считающих Америку и Израиль представителями самых реакционных identities.

Но при всей своей схожести есть одна существенная разница в отношении к этим двум «плохим» нациям: в то время как Америку следует вернуть на путь истинный, еврейское государство должно исчезнуть с лица земли. Лидеры Ирана провозглашают это открыто, идеологи postidentity — намного более изощренно и тонко Мнение, что с моральной точки Израиль больше не имеет права на существование, можно услышать теперь все чаще и чаще. Комиссия ООН по правам человека в свое время осуждала Израиль за нарушения этих прав больше, чем всех диктаторов мира, вместе взятых. Такой подход вызывал постоянную критику, и в конце концов комиссия была распущена. Что же произошло потом? Пришедший ей на смену новый Совет первым делом решил снять с повестки дня обсуждение репрессий на Кубе, в Белоруссии. Китае, ограничить дискуссии по поводу Судана и других африканских стран, где осуществляется настоящий геноцид, и сосредоточить все свое внимание на Израиле Объектом яростной критики на Всемирной конференции против расизма в Дурбане в 2001 году стали не Саудовская Аравии, не геноцид в Судане и не тоталитарная Северная Корея, а Израиль Опираясь на печально знаменитую резолюцию Генеральной ассамблеи ООН, провозгласившую, что «сионизм это расизм», участники конференции говорили об Израиле как о расистском государстве (что в конце концов привело к тому, что представители США и Израиля покинули конференцию в знак протеста).

Чем вызвано это болезненное внимание всего мира к Израилю, почему его так ненавидят, почему из всех государств только его право на существование ставится под сомнение?

Некоторые убеждены, что чувство враждебности к Израилю вызвано его политикой по отношению к палестинцам. Измените свою политику, требуют они, и ненависть к Израилю растает. В соответствии с этим взглядом достаточно вернуться к границам 1967 года и решить проблему палестинских беженцев — две основные проблемы палестино-израильского конфликта, — и Израиль, который ныне стал парией международного сообщества, будет немедленно возвращен в его лоно. Но так ли это на самом деле?

Эти обвинения против Израиля не выдерживают никакой критики. Война арабов против еврейского государства не началась как ответ на захват Иудеи и Самарии в 1967 году — Израиль и до этого беспрерывно подвергался атакам, получая весьма скудную поддержку со стороны Запада Организация освобождения Палестины была основана до 1967 года — она была основана в 1964 году с целью освободить всю Палестину. Иудея и Самария в тот период еще не были завоеваны, и не их собирался «освобождать» Ясир Арафат и его товарищи — речь шла о Яффо. Акко. Хайфе и Тель-Авиве, речь шла о том, чтобы сбросить евреев в море, уничтожить еврейское государство Что касается беженцев, которым действительно пришлось очень нелегко. — то почему же вместо бесконечных обвинений в адрес евреев их арабские собратья не поступили с ними так, как поступили сами евреи с еврейскими беженцами из арабских стран? Почему они не приняли их и не помогли им, почему в тех же арабских странах пятое поколение беженцев продолжает жить в нечеловеческих условиях? Ответ прост: потому что они рассматриваются как оружие, как человеческий таран, с помощью которого можно будет, требуя права на возвращение пяти миллионов арабов, затопить множеством этих беженцев Израиль и уничтожить его как еврейское государство.

Несогласие Израиля полностью вернуться к границам 1967 года не оправдывает ту ярость, с которой международное сообщество постоянно пригвождает его к позорному столбу. В конце концов, китайцы оккупируют Тибет в течение пятидесяти пет, но никто из-за этого не ставит под сомнение само право Китая на существование. На протяжении XX века десятки миллионов беженцев скитались по Африке. Азии и Европе, но никто и никогда не связывал эту проблему с проблемой легитимности тех стран, из которых они были высланы или бежали.

Чтобы понять, почему же не Ким Чен Ир или Ахмадинежад, а именно Израиль вызывает такую ненависть, нужно посмотреть на вещи под иным углом зрения. Тогда становится ясно, что не Северная Корея или Иран, а именно Израиль олицетворяет для многих мировое зло, порождение ада, которое подрывает все усилия прогрессивных сил создать спокойный и безопасный мир, и поэтому он должен быть уничтожен Речь идет о том, что историк Роберт Вистрих назвал самой старой ненавистью в мире, имя которой — антисемитизм.

Антиеврейская identity

Антисемитизм обладает невероятной живучестью Он проходит через века и народы, принимает разные формы, оказывает влияние на различные цивилизации и культуры — и всегда остается тем же В каждую эпоху антисемитизм атаковал саму сердцевину еврейской identity, то, что служило ее основой, то, на чем строилось самоощущение еврея как еврея. Когда такой основой была религия, антисемитизм атаковал иудаизм Когда основой еврейства стало национальное пробуждение, антисемитизм приобрел антинациональный характер. И наконец, когда Израиль превращается в центральную часть еврейской identity, антисемитизм направляет свои стрелы против Израиля В каком-то смысле само Государство Израиль превратилось сегодня в «международного еврея»: оно олицетворяет собой еврейский народ и в результате становится объектом ненависти антисемитов.

Немало усилий было предпринято для того, чтобы объяснить суть антисемитизма в различные исторические периоды Причины его пытались найти как в особенностях той или иной страны или той или иной эпохи, так и в некоем сквозном принципе, который проходит через все века и народы, — как, например, в представлении о евреях как о всемирном козле отпущения С одной стороны, значительное различие форм антисемитизма привело к отрицанию связи между ними. С другой стороны, многие видели в ненависти к евреям частный случай проявления расизма и ксенофобии. В соответствие с этой логикой Холокост не носит исключительного характера, это часть более широкого явления, имя которому — нетерпимость, проявившаяся в своих самых крайних формах. Тем не менее ни одна из этих теорий так и не смогла объяснить феномен антисемитизма. В каком-то смысле они описали круг и пришли к исходной точке, только с обратным знаком: если в начале XX века Герцль думал, что создание еврейского государства ликвидирует антисемитизм, то в начале XXI века многие утверждают, что антисемитизм исчезнет вместе с исчезновением еврейского государства.

Всеобъемлющее объяснение феномена многоголовой гидры антисемитизма должно включать в себя не только различные формы identity, но и вопрос о сути самой identity. Евреи всегда были «чужаками» среди тех народов, культур и религий, где им приходилось жить. Очень часто они были наиболее заметными и даже единственными представителями «других», как это было на протяжении большей части европейской истории и во многих мусульманских странах. В каком-то смысле именно политика изоляции по отношению к евреям помогла Европе определить свою собственную идентичность. Быть христианином означало унаследовать еврейский союз с Богом и отменить его тем самым в отношении самих евреев Быть европейцем означало изолировать и отвергнуть евреев как чужеродное тело, не принадлежащее к европейской среде Изгнания, преследования, убийства евреев стали частью европейской культурной истории и самоидентификации; и наоборот, защита их прав и самой жизни стала частью европейского самосознания в эпоху просвещения, эмансипации и демократии. В «Кодексе Наполеона», который дает основное определение того, что есть гражданин, а что есть частное лицо, говорилось о том, что евреям теперь открыты все двери общества при условии, что их религиозная identity проявляется дома, а не в общественных местах. Как в роли чужаков, так и в роли эмансипирующихся граждан евреи играли важнейшую роль в формировании духовного облика Европы, включая многих ведущих философов мультикультурализма, которые создали теоретические основы этого течения.

Многие в отягощенной комплексом вины Европе относились к созданию Государства Израиль как к своего рода компенсации за длинную историю унижений и преследований евреев, историю, которая завершилась Холокостом. Впрочем, продолжалось это недолго очень быстро, с окончанием колониального периода в истории Европы, это чувство вины перенеслось на арабский мир. Сионизм при этом стал ошибочно ассоциироваться для многих европейцев с колониализмом.

Не только в европейской, но и в исламской культуре евреи играли огромную роль. Если для христиан Новый Завет сменяет Ветхий, то для ислама Коран приходит на смену как Новому, так и Ветхому Завету. Мусульмане относились к евреям и христианам так, как христиане относились к евреям: потеряв право называться народом Господа, они имеют некоторое преимущество перед идолопоклонниками, но по сравнению с мусульманами являются гражданами второго сорта. При таком условии они были склонны проявлять терпимость по отношению к евреям. Но в тот момент, когда евреи стали суверенной нацией в своем собственном государстве, терпению мусульман пришел конец Еврейское государство опровергало веру в превосходство мусульман как в этом, так и в ином мире, точно так же как для некоторых христиан еврейский суверенитет над землей Палестины не соответствовал вере в то, что истинными наследниками завета с Богом являются теперь не евреи, а христиане.

В течение веков евреи не только воспринимались как «другие», они и сами считали себя «другими». Они настаивали на своем отличии, оставаясь верными своей identity, даже если это означало идти против той культуры, в которой они жили. Та же ситуация повторяется и сегодня, только уже на уровне государства: Израиль противостоит сегодня трем ведущим мировым тенденциям.

Во-первых. Израиль — это остров демократии в море тирании, настаивающий на соблюдении своих демократических норм. Во-вторых. Израиль — это еврейское государство в самом центре мусульманского мира, в глазах мусульман евреи — это одновременно и крестоносцы, и колониалисты, которые вторглись в самое сердце ислама. И, наконец, в-третьих. Израиль является национальным государством в мире postidentity, стремящимся к стиранию всех и всяческих рамок и границ, и в первую очередь — национальных. Для сторонников postidentity Израиль символизирует собой тот самый первородный грех колониализма, который они так стремятся искупить Проецируя свою историю и свою нетерпимость на других Европа пригвождает Израиль к позорному столбу, обвиняя его в нетерпимости. Точно так же, как на протяжении веков евреи были «другими», Израиль сегодня выступает в качестве этого мирового «другого». Одним словом. Израиль должен одновременно бороться сразу против трех врагов: светских диктаторов, исламских экстремистов и сторонников postidentity.

Мы способны справиться с первыми двумя вызовами благодаря нашей вере в свободу и, если нужно, силой оружия В этих войнах нет полутонов, здесь контуры врага очерчены очень четко. Но в третьей войне все намного сложнее, линии раздела, проходящие внутри самого свободного мира, намного менее ясны Именно поэтому третья война является наиболее сложной.

Постсионизм:

Израильский вариант postidentity

В Израиле у сторонников postidentity есть свои последователи. Неудивительно, что они называют себя постсионистами. Интеллектуальная родословная израильских постсионистов восходит к Эрику Хобсбауму. Отец постнационализма, как выясняется, был также и отцом постсионизма. Родившись в еврейской семье в Египте, получив образование в Вене. Берлине и Лондоне, он всегда относился к еврейскому национализму как к архетипу, показывающему всю нелегитимность любого национализма вообще. Вот как он говорит об этом в своем интервью:

Мое личное отношение (к национализму. — Н.Щ.) в определенной степени определяется моим отношением к моему собственному специфическому национализму, то есть к сионизму — так как я еврей. Сионизм не принес ничего хорошего евреям, и поэтому я всегда относился к нему отрицательно.

И дальше он продолжает:

У меня нет никаких проблем с тем, что называется «гражданский патриотизм». Против чего я решительно возражаю — это против этнолингвистического национализма, который поощряет создание своей особой, привилегированной по отношению к другим самоидентификации. Опасность национализма, особенно для историков, состоит в том, что он исключает возможность универсального подхода, при котором люди с разным происхождением могут говорить и спорить друг с другом, опираясь на общую рациональную основу.

Одним из первых идею светского, постнационального и постсионистского Израиля сформулировал в своих работах Эдвард Саид. Этот знаменитый американский литературный критик написал книгу «Ориентализм», которая заняла центральное место в списке работ, клеймящих Запад за его отношение к третьему миру. Америка и европейские государства выступают здесь в качестве хищных колониальных держав, развивающиеся страны являются их жертвами. Саид, исповедующий моральный релятивизм, заявляет, что Запад не вправе судить другие культуры или навязывать им свои стандарты. Идеи Саида получили широкое распространение не только на кафедрах по изучению Ближнего Востока, но и в гуманитарных науках в целом. Во время своих многочисленных посещений университетских кампусов в США и Европе я не раз убеждался в том, что Саид считается ведущим моральным авторитетом и даже в каком-то смысле пророком в левой академической среде.

Для Саида судьба палестинцев символизировала собой все грехи Запада. С его точки зрения, искупить эти грехи можно, только создав в Палестине единое государство, в котором будут жить как евреи, так и арабы. На практике это означает исчезновение Израиля как еврейского государства, превращение его в бинациональное, тонущее в море более широкого панарабского мира. Как и для Хобсбаума, для Саида идеальной моделью является транснациональная империя типа Оттоманской. Для Хобсбаума «величайшим достижением коммунистических режимов в мультинациональных государствах являлось ограничение разрушительных эффектов национализма внутри них самих» («Нации и национализм после 1780 г.»). Точно так же для Саида «на смену партикулярным должны прийти новые, более крупные коллективы — африканские, арабские, исламские, которые помогут установить наднациональные связи между людьми, которых империализм разделил на отдельные племена, народы и культуры» («Культура и империализм»).

Тем не менее это не мешает Саиду в полном противоречии со всем вышесказанным настаивать на праве палестинцев на самоопределение в своем собственном государстве Как он указывает в статье «Решение — единое государство», «нет никаких шансов на то, что палестинцы поступятся своим правом на самоопределение», поскольку «они хотят любой ценой сохранить свою арабскую identity как неотъемлемую часть окружающего их арабско-исламского мира». Ибо «быть палестинцем в еврейской политической системе значит навечно быть гражданином второго сорта». Признавая право палестинцев на самоопределение. Саид в то же время отказывает в этом праве евреям: с его точки зрения, быть национальным меньшинством в арабском государстве — это самое подходящее место для евреев. Именно эту мысль он проводит в интервью, которое он дал несколько лет тому назад одному из ведущих израильских журналистов Арье Шавиту.

Шавит. В бинациональном государстве евреи, подобно ливанским христианам, быстро станут меньшинством.

Саид. Да, но вы в любом случае идете в этом направлении… евреи всегда и везде были меньшинством. Они, безусловно, могут быть меньшинством и в Израиле.

Шавит. Они смогут рассчитывать на справедливое отношение к ним?

Саид. Зто меня беспокоит… Я действительно не знаю…

Шавит: То, что вы предлагаете — это совершенно новая ситуация, в которой еврейское меньшинство будет жить в мирном арабском окружении.

Саид. Да, я думаю, это возможно Еврейское меньшинство может выжить так же, как выжили другие меньшинства в арабском мире. Мне неловко говорить это, но система миллетов (автономных административных учреждений для религиозных меньшинств) совсем неплохо работала в Оттоманской империи.

Шавит. То есть, с вашей точки зрения, евреи со временем превратятся в культурную автономию в панарабской культуре.

Саид: В панарабской или же средиземноморской… Чего мне хотелось бы — это своего рода интеграции евреев в некую большую общественную структуру, которая благодаря своей сипе и устойчивости может успешно противостоять всем искажениям национального государства… Мое определение панарабизма включает в себя не только евреев, но и другие общины внутри арабской исламской структуры.

Шавит. То есть через одно-два поколения мы будем еврейским меньшинством в арабском окружении?

Саид. Да. Да. Мне это представляется возможным.

Для Саида, который является арабом, самоопределение зависит в первую очередь от того, кто он, этот «сам». Статус меньшинства хорош для евреев, но не для палестинцев Его постнационализм не имеет ничего против «хорошей» identity, в данном случае панарабской. Парадокс состоит в том, что, направляя свои инвективы в адрес Запада и апеллируя в качестве модели к весьма далекой от демократии Оттоманской империи, сам Саид одновременно преподает в Колумбийском университете, расположенном в Нью-Йорке — финансовом и культурном центре самой свободной в истории человечества страны То, что Оттоманская империя предлагала немусульманам, было не равенство, а терпимость к гражданам второго сорта. То, что защищает Саид, — это на самом деле типичный империализм, скрывающийся за маской постнационализма Когда он говорит о едином арабо-еврейском государстве с «общей землей и равными правами всех граждан», когда он утверждает, что «оба народа должны признать факт своей секулярности», его postidentity выступает в качестве просто прикрытия для «панарабизма, который будет включать в арабо-исламскую структуру различные общины». То есть его арабо-исламская identity в данном случае совершенно не является нейтральной.

Саид признает, что палестинцы начали относиться к себе как отдельной нации только в последние пятьдесят лет (до этого они рассматривали себя как арабов, живущих в Великой Сирии). Но он верит, что во имя исправления исторической несправедливости палестинцы должны получить свое собственное государство. При этом его вовсе не смущает то, что, апеллируя к той же самой исторической справедливости, он требует, чтобы одна из самых древних наций в мире была лишена права на самоопределение и жила на своей исторической родине в качестве меньшинства в нейтральном еврейско-арабском государстве Способны ли Саид и его последователи объяснить это бьющее в глаза противоречие?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны снова обратиться к концепции «хороших» и «плохих» identities По Саиду, еврейская identity «ппохая». палестинская — «хорошая». (Собственно говоря, можно даже сказать, что еврейская identity есть квинтэссенция «плохой» самоидентификации). Итак, с одной стороны, есть плохие национализмы с «империалистическими проявлениями патриотического суверенитета», с другой — хорошие, являющиеся частью «истории всех порабощенных мужчин и женщин». Их Саид называет антиимпериалистическими и антиавторитарными, абсолютно игнорирую тот факт, что по большей части такие движения как раз и являются авторитарными Согласно коммивояжерам postidentity, эти национальные движения вносят свой вклад в исторический прогресс, исправляя историческую несправедливость и через голову «империалистического» национального государства обращаясь к будущему постнациональному миру. В отличие от «прокапиталистического, проимпериалистического национализма», который должен быть уничтожен, они играют важную историческую роль.

Зта логика с поразительной точностью следует парадигме хорошей и плохой самоидентификации, введенной в оборот Марксом и Энгельсом. Даже если вы мечтаете о мире без identity — а именно это было мечтой коммунистического рая. — те же самоидентификации, которые приближают осуществление этой мечты, рассматриваются как прогрессивные, те, что тормозят ее. — как реакционные Все зависит от контекста: когда молодые Маркс и Энгельс думали, что прогресс означает развитие капитализма, расширение его рынков и мощи. Франция. Великобритания. Германия были историческим нациями, которые должны были преодолеть и разрушить сопротивление «неисторических» наций Африки и Азии. Когда на следующей стадии классовой борьбы прогресс требовал разрушения капитализма изнутри, антиколониальные движения стали прогрессивными, а колониализм превратился в реакционный. Точно так же для тех, кто верит в мир post identity, Израиль, как последний оплот колониализма, олицетворяет собой плохую identity, в то время как палестинский национализм, который противостоит ему, воспринимается как хороший и прогрессивный.

Эта парадигма хорошей/плохой identity является основой для той политики двойных стандартов, которая широко применяется по отношению к Израилю Когда речь идет о хороших, прогрессивных, исторических или антиимпериалистических нациях — что в свою очередь зависит от того, как именно вы определяете прогресс, — то сторонники postidentity готовы закрыть глаза на все Любые, самые жестокие и бесчеловечные акции могут быть оправданы исторической необходимостью И наоборот — действия нации, «сопротивляющейся историческому прогрессу», не могут быть оправданы даже тогда, когда речь идет о самозащите Любая их реакция становится неприемлемой, поскольку она по определению направлена против прогресса. Жертвы, которые такой прогресс пожинает щедрой рукой, не заслуживают даже упоминания, а само право Израиля, как плохой identity, на существование отрицается Никакие меры, которые он предпримет для своей защиты, не будут считаться оправданными.

Либеральный сионист, профессор политологии Шломо Авинери обратил на это внимание в статье, опубликованной в газете «Гаарец» 8 июля 2007 года постсионизм, пишет он, не только «резко критикует израильскую политику: он полностью отрицает сионистский проект как таковой и право Израиля на существование как еврейского национального государства». Он указывает также на симпатии, которые питали к Сталину представители радикального левого лагеря: «Даже во время разгара сталинских репрессий против евреев в начале 1950-х годов в Израиле существовало активное просталинское коммунистическое движение, называвшее еврейские погромы, учиненные палестинцами в 1929 году в Хевроне и Иерусалиме, «народным протестом», несмотря на то что за ними стоял фанатичный ислам». В полном соответствии со сталинской доктриной они поддерживали тезис о том, что «еврейской нации не существует, что сионизм есть союзник империализма и что палестинские арабы являются жертвами сионистской агрессии».

Несмотря на то, что Эдвард Саид был наиболее заметным борцом за палестинское депо, его аргументы были подхвачены и использованы для подрыва сионизма и в самом Израиле. В этом смысле Саид является даже в большей степени родоначальником постсионизма, чем борцом за право палестинцев на самоопределение Для одного из главных представителей постсионизма Ипана Палпе Израиль — это не более чем «колониальное движение» Оно не имеет ничего общего с движением за возвращение на утраченную на две тысячи лет изгнания родину. Это обычная эмиграция из Европы, совершенно случайным образом избравшая Палестину в качестве своей территориальной цели и на ее руинах основавшая свое государство («Пятьдесят лет глазами новых историков в Израиле»), Таким образом, в изложении Паппе и других постсионистов вся история сионизма ставится с ног на голову.

Деструктивные идеи постсионизма приобрели со временем немалую силу. Призывы покончить с Израилем принимают разную форму и опираются на самые различные аргументы: его существование рассматривается как основная причина бед палестинцев, он обвиняется в колониализме, в дискриминации, просто в том, что сегодня в нем нет никакой необходимости. Если в прошлом эта точка зрения разделялась только представителями самого крайнего, радикального фланга политического и идеологического лагеря, то сегодня она получает значительную поддержку в самом его центре. В получившей широкую известность статье, опубликованной в «Нью-Йорк ревью оф букс» 23 октября 2003 года. Тони Джадт утверждал, что Израиль представляет собой «этническое большинство, определяющее себя либо по языку, либо по религии, либо по общей древней истории, либо по всем трем параметрам, существующее за счет притеснений местного меньшинства», национальное государство, в котором «евреи и еврейская религия имеют исключительные привилегии, которые никогда не распространяются на нееврейских граждан государства». По Джадту, это государство-анахронизм существует в полном противоречии с «изменившимся миром открытых границ, уважения индивидуальных прав человека и международного права». Как и Саид, он завершает призывом к созданию двунационального государства, безопасность которого должна быть гарантирована международными силами.

Подбор фактов диктуется здесь заранее сделанным выводом. Израиль — это государство-анахронизм, колонизаторское государство, созданное на основе исторической несправедливости, государство, символизирующее собой ту самую «плохую» identity, которой нет места в сегодняшнем утопическом мире «открытых границ, уважения индивидуальных прав человека и международного права». Даже если «в течение многих лет Израиль играл особую роль для еврейского народа», это время прошло. Сегодня само существование Израиля провоцирует атаки против евреев и ставит их жизнь и безопасность под угрозу. Неслучайно застрельщиком в этой новой антисемитской кампании выступает мусульманская молодежь, которая таким образом пытается отомстить Израилю за его политику по отношению к палестинцам. Таким образом, израильское «этническое государство» становится бумерангом, бьющим по самим же евреям, оно представляет собой угрозу «в мире, где исчезают культурные и национальные барьеры, где каждый из нас может самостоятельно выбрать не одну, а сразу несколько identities и где прикованность только к одной из них ограничивает и обедняет человека».

Хотя для идеологов postidentity сильные религиозные и национальные самоидентификации порочны в принципе, некоторые из них, тем не менее, могут временно играть положительную роль и способствовать ускорению исторического прогресса, цель которого — полное и окончательное разрушение любых identities В этом контексте определенные формы национализма могут быть приемлемыми, и именно поэтому в панарабизме Саида, опирающемся на Оттоманскую империю, в бинациональном государстве Илана Паппе, заменяющем еврейское, или в мире postidentity Тони Джадта есть место для палестинского государства.

Можно, конечно, задать вопрос: а зачем нужно вообще обращать какое-то внимание на этих идеологически зашоренных профессоров, какими бы известными они ни были? В конце концов, каким реальным влиянием они обладают? Проблема в том, что их теории являются частью более широкой теории postidentity, которая занимает все более доминирующее положение в умах интеллектуальной элиты современного мира. Многие из тех самых европейских стран, которые когда-то поддержали создание Израиля, сегодня не готовы последовать примеру американского президента и признать его право на существование в качестве еврейского государства. Отчасти это можно приписать той массированной кампании давления, которую оказывают на Европу арабские страны, но не менее важную роль играет то, что сама идея национального государства крайне непопулярна в сегодняшней Европе Такое государство рассматривается как реликт реакционного прошлого, как основная причина войн и конфликтов в современном мире. Демократическое «государство всех граждан» звучит гораздо более привлекательно и политически корректно.

Именно этим духом postidentity пронизана Хайфская декларация, опубликованная ведущими политическими и общественными лидерами израильских арабов в мае 2007 года В ней они требуют превращения Израиля из еврейского государства в государство всех граждан Требуя лишить еврейское государство его еврейской составляющей, они используют язык прав человека и демократии для того, чтобы заручиться поддержкой свободного мира. В свете непрекращающихся и все усиливающихся внешних и внутренних атак на саму идею национального еврейского государства вопрос, на который мы должны дать ответ, должен быть поставлен следующим образом: а почему, собственно говоря, сопротивляться этой идее? Почему так важно сохранить Израиль именно как еврейское государство? На этот вопрос есть три ответа: во-первых, это имеет первостепенное значение для выживания еврейского народа, во-вторых, это имеет важное значение для всего мира, в-третьих — потому, что это соответствует принципам справедливости.

Почему это так важно для евреев? История преследований, депортаций и гибели миллионов евреев не оставляет сомнений в том, что их способность защитить себя самостоятельно, не полагаясь ни на чью добрую волю, имеет важнейшее значение. Но не менее важно и то, что для создания и существования коллективной identity, то есть того, что связывает нашу жизнь с прошлым и будущим и придает ей смысл, необходима совместная коллективная жизнь народа Национальное государство играет важнейшую роль в укреплении и углублении этого чувства коллективной identity. Франция депает немало для популяризации французского языка в мире, и это естественно: никто не ждет, что французское правительство будет относиться точно так же к испанскому или арабскому языкам. С того самого момента, как рухнул железный занавес. Германия предложила немецкое гражданство всем советским гражданам немецкого происхождения, включая и тех, чьи предки приехали в Россию двести лет тому назад, — и никто при этом не задался вопросом: почему во имя равенства и демократии такая же возможность не была предоставлена всем другим ста пятидесяти национальностям, населяющим Советский Союз? Этот шаг, как и многие другие шаги, рассматривается как абсолютно легитимное право национального государства.

Но перед Израилем стоит намного более тяжелая задача, чем задача просто сохранить свою культуру. Он должен был возродить и сделать жизнеспособным разрушенное на протяжении столетий коллективное существование народа в рамках независимого государства. Вызовы, стоявшие перед ним, были огромными: он должен был стать убежищем для всех евреев, которым угрожали преследования и гибель, собрать их со всего мира, восстановить язык, без которого невозможно превратить отдельные общины в единый народ, построить национальную культуру, уберечь ее от ассимиляции. Борьба эта, в которой национальное государство является главным орудием, продолжается и по сей день, и потому глубоко ошибаются те, кто думают, будто необходимость в нем отпала.

Один из лидеров движения за права человека, в прошлом глава организации по соблюдению прав человека в Израиле профессор Рут Габизон так сформулировала этот тезис в своей работе «Еврейское государство: оправдание»:

Без еврейского государства евреи снова станут культурным меньшинством. Как учит нас история, возвращение к этому статусу будет означать постоянный страх перед все возрастающим антисемитизмом, преследованиями и даже геноцидом, все больше и больше сил будет отдано борьбе с ассимиляцией. Не будет преувеличением сказать, что отказ евреев от своего собственного государства будет равен самоубийству.

Существование Израиля в качестве именно еврейского государства, а не государства всех граждан важно не только для самих евреев, но и для всего мира Израиль представляет собой плацдарм свободы и демократии в регионе, где царят тоталитарные и фундаменталистские режимы Он был создан и продолжает жить в условиях постоянного конфликта с этими антидемократическими силами, что требует от его граждан постоянной готовности к борьбе и самопожертвованию Единственное, что может служить источником сил для такой борьбы. — это сильная, глубокая связь со своим народом, с его историей и корнями, то есть identity. Именно поэтому те, кто стремятся защитить свободу и демократию, должны всячески поддерживать Израиль в его стремлении сохранить и укрепить свою identity, потому что без нее удержать завоевания демократии будет практически невозможно Потеряв Израиль как еврейское государство, свободный мир потеряет союзника в борьбе против тирании в одном из самых проблемных регионов мира, потому что только сильная еврейская идентичность может дать силу для того, чтобы защитить завоевания демократии против ее врагов Точно также, как в тюрьме люди с сильной самоидентификацией были наиболее верными союзниками в борьбе против КГБ, так и демократические государства, обладающие сильной идентичностью, являются самыми надежными союзниками в борьбе с диктаторами.

Итак, мы показали, что сохранение еврейского характера Государства Израиль важно не только для его собственного выживания и выживания еврейского народа, но и для той борьбы, которую ведет свободный мир против тоталитаризма. Но как быть с принципами демократии и прав человека? Разве государство всех граждан не является в этом смысле намного более совершенной моделью, чем национальное государство?

Призыв к замене еврейского государства государством всех граждан маскирует тот факт, что демократический Израиль уже является государством всех граждан, как являющихся большинством, так и находящихся в меньшинстве. Более того: каждое национальное государство, если оно действительно основано на принципах демократии, по определению должно являться государством всех граждан Демократия в сегодняшнем мире основана на двух нераздельных принципах: индивидуальная свобода и правление большинства Иными словами, до тех пор, пока это не противоречит основным правам человека и принципу равенства перед законом, большинство решает, какую форму примет общество и каким образом оно будет управляться. Рут Габизон пишет:

В противовес общепринятому мнению, принципы демократии, индивидуальных прав и равенства перед законом не противоречат еврейскому характеру государства Напротив — именно демократический характер Израиля требует, чтобы он был еврейским государством, потому что именно такова воля населяющего его большинства.

Центральный вопрос, таким образом, можно сформулировать следующим образом: может ли национальное государство одновременно быть либеральной демократией, в которой гарантированы равные права населяющих его граждан различной национальности? Предоставляет ли Израиль равные права арабским и другим меньшинствам, проживающим на его территории?

Два соперничающих взгляда

До сих пор мы обсуждали еврейскую точку зрения, то, что принято называть «еврейским взглядом». У арабов — тех, кто живет в Израиле и в соседних арабских странах, — есть свой, отличный от еврейского, подход Он включает в себя как элементы связанные с отношениями между еврейским государством и его арабскими соседями, так и отношения еврейского большинства с арабским меньшинством внутри самого государства.

Что касается отношений между Израилем и его ближневосточными соседями в контексте мирного процесса, то они обсуждаются в следующей главе этой книги. Здесь же мы обсудим проблему арабов, которые являются гражданами Израиля и проживают на его территории.

В словарях шестидесятилетней давности не содержится никакого упоминания о том, что позже получило наименование «палестинский народ». Когда ведомые сионистской мечтой евреи стали в больших количествах прибывать в Зрец Исраэль, они обнаружили здесь вовсе не проживавший тут испокон веков отдельный народ — палестинцев, а лишь местных арабов, которые жили под властью Оттоманской империи и идентифицировали себя не с нацией, а с местом своего проживания. В борьбе против пришельцев, в сопротивлении сионизму родилось то, что сплотило местных арабов и превратило их в палестинцев Зто справедливо не только для арабов, не проживающих сегодня под израильским контролем, — таких, как жители Газы или палестинских городов на Западном берегу. — но также и для 20 % израильских граждан арабского происхождения, которые в последние годы все чаще и чаще называют себя израильскими палестинцами. Так или иначе, но один из самых древнейших народов и один из самых юных населяют одну и ту же территорию, представляя собой две культуры и две истории, делящие одну землю.

У каждой из этих наций есть свой взгляд, свое видение истории и своя правда. Я не хочу притворяться и строить из себя объективного историка (если такая вещь вообще существует): сам я, как часть еврейского народа, придерживаюсь еврейского взгляда, который заключается в том, что маленькая группа людей после тысяч лет скитаний, погромов и преследований, после страшной Катастрофы, поразившей европейское еврейство, вернулась в древнюю землю своих отцов. Землю Израиля и присоединилась к проживавшей здесь с незапамятных времен небольшой общине местных евреев для того, чтобы заново создать новую коллективную identity, свое национальное лицо. Наша история разворачивалась на фоне равнодушного мира, который нуждался в шоке беспрецедентной, выходящей за рамки любого воображения Катастрофы для того, чтобы признать право евреев на свое собственное крохотное государство. Только в таком государстве евреи как народ могут добиться своих исторических целей, только здесь их культура и религия могут найти открытое и безопасное выражение и развиться путем суверенного коллективного действия.

История поместила это маленькое демократическое государство в самый центр арабского мира, отвергающего его право на существование, и именно поэтому, еще до своего рождения. Израиль должен был постоянно бороться за свое выживание В ходе этой борьбы сотни тысяч евреев, как тех, кто пережил европейскую Катастрофу, так и тех, кто был безжалостно выслан из враждебных арабских стран, стали гражданами Государства Израиль В это же самое время сотни тысяч палестинских арабов, спасаясь от невзгод войны и ожидая скорейшего возвращения, бежали из своих домов и оказались в лагерях беженцев Чтобы не дать конфликту угаснуть, арабские страны отказывают четвертому поколению палестинцев в нормальной абсорбции. В то время как еврейские беженцы обрели свою родину в Израиле, четвертое поколение палестинцев продолжает находиться в лагерях беженцев и используется в качестве боевого тарана, с помощью которого враги Израиля надеются его разрушить.

В течение шестидесяти лет существования Израиля угрозы сбросить евреев в море, стереть еврейское государство с лица земли и вернуться к миру без сионизма не прекращались ни на минуту. Сегодня эти угрозы, исходящие из уст фанатичных руководителей Ирана, их ливанской марионетки «Хезболлы» и различных палестинских террористических групп, особенно ХАМАСа, звучат особенно громко В 1967 году арабские страны, казалось, стояли на пороге воплощения своей мечты в жизнь. В ответ Израиль отбросил их от пригородов Иерусалима и Тель-Авива и отодвинул на более безопасное расстояние границы еврейского государства.

Тем не менее несмотря на непрекращающееся враждебное отношение к себе Израиль постоянно демонстрировал свою готовность пойти на болезненные компромиссы во имя мира — при условии, что они не ставили под угрозу само его существование и безопасность. Но несмотря на подписанные с Египтом и Иорданией мирные договоры, мир так и не наступил. Признавая факт существования Израиля, палестинское руководство, прямо или косвенно поддерживаемое многими арабскими лидерами, продолжает отказывать еврейскому государству в праве на существование, как неоднократно заявлял об этом глава палестинской автономии Абу Мазен Создание Израиля по-прежнему рассматривается как историческая несправедливость по отношению к палестинскому народу, несправедливость, которая рано или поздно будет исправлена. Для палестинцев конфликт носит не территориальный, а экзистенциальный характер, он будет разрешен не созданием государства рядом с Израилем, а созданием его вместо Израиля. Именно поэтому любая уступка, сделанная Израилем, превращается в оружие для террористов, именно поэтому продолжается промывка мозгов молодого поколения с тем, чтобы превратить его в передовой отряд борьбы по уничтожению еврейского государства.

Арабский подход к этой же проблеме фундаментально противоположен. Он говорит об изгнании и оккупации, о жестоком сионистском режиме, который является последним оплотом колониализма, о Европе, которая заставляет арабов платить за грехи нацизма. Создание Государства Израиль и сопутствовавшие этому события 1948 года — это «накба», или, по-арабски, «катастрофа». Она обрушилась на арабов благодаря декадентскому и безбожному Западу, который основал это враждебное их вере и традициям государство в самом сердце исламского мира. В соответствии с этим взглядом в рамках программы этнической чистки, которую проводили сионисты, палестинцы были безжалостно изгнаны из своих домов Четыре поколения палестинцев все еще платят за эти преступления, проживая в нечеловеческих условиях в лагерях беженцев в Иордании. Ливане и на территории Палестинской автономии. Но надежда беженцев продолжает жить: они бережно сохраняют ключи от домов своих прадедов в Хайфе. Лоде. Иерусалиме, они знают и верят, что придет день, и справедливость восторжествует, и они вернутся домой, в дома своих предков.

Далеко не все безоговорочно принимают тот или иной из этих двух подходов Многие израильские постсионисты принимают арабский взгляд на проблему, в то время как большинство израильских друзов разделяют еврейский. Но эти две экстремальные и непримиримые точки зрения отражают конфликт между двумя сильными самоидентификациями.

Эти взгляды и эти истории, ставшие частью культуры, исторической памяти и самой identity двух народов, абсолютно непримиримы Как в таких усповиях может нормально функционировать государство, в котором живут два этих народа, как оно может продолжать оставаться демократическим? Каким должны быть отношения между культурой большинства и меньшинства, если они никогда и ни при каких усповиях не сольются в единую культуру и в один народ? Это непростые вопросы, на которые Израиль должен дать ответ. То, способен ли он защитить права арабского меньшинства и обеспечить свободные условия выражения его identity, является, в каком-то смысле, лакмусовой бумажкой израильской демократии.

Несмотря на огромную пропасть между этими двумя взглядами в их оценке и освещении истории, они могут прекрасно ужиться в рамках такого демократического государства, каким является Израиль Демократия требует, чтобы любое меньшинство обладало теми же правами, что и большинство: правами на самовыражение в качестве индивидуумов и в качестве группы, правами на укрепление своей собственной уникальной культуры и identity. На практике это далеко не всегда просто. В бытность мою министром мне приходилось заниматься решением многих практических проблем, связанных с жильем, промышленностью, муниципальными советами. Нередко решение этих проблем было связано с очень непростыми идеологическими вызовами. Очень непросто создать равные экономические условия для арабской деревни с инфраструктурой, созданной в XVIII веке, и современного израильского поселка, возникшего 30 лет тому назад. Предрассудки, взаимное недоверие и политические страхи способны превратить каждое такое решение в драматический конфликт.

В 2000 году я стал первым министром внутренних дел, который принял решение о передаче территории, принадлежавшей до тех пор еврейскому поселку, под строительство промышленной зоны для одной из соседних арабских деревень Это совершенно естественное, продиктованное здравым смыслом решение оказалось невероятно трудным в условиях острой идеологической борьбы Немало людей критиковали меня и даже говорили о предательстве сионизма — но я был уверен, что здравый смысл, сам демократический характер Государства Израиль требуют именно такого решения.

Для того чтобы преодолеть пропасть в уровне развития, требуется длинный и непростой процесс; но еще более долгий путь нужно пройти, чтобы преодолеть не менее глубокую пропасть взаимного недоверия Несмотря на все те проблемы, которые до сих пор существуют во взаимоотношениях между двумя общинами — еврейской и арабской, Израилю есть чем гордиться Израильские арабы имеют самый высокий уровень продолжительности жизни, самый высокий уровень образования и самый низкий уровень детской смертности по сравнению с любой группой населения в арабском мире. Свобода критики своего собственного правительства, которой пользуются арабские парламентарии в кнессете, не имеет аналогов ни в одной арабской стране.

Неудивительно, что израильские арабы ни за что не хотят потерять израильское гражданство. Что же касается палестинцев, то многие из них правдами и неправдами стремятся приобрести его Как министр внутренних дел, отвечающий за решение проблем гражданства, я сталкивался с огромным числом палестинцев, которые хотели стать израильскими гражданами, и не видел ни одного израильского араба, который хотел бы променять свое гражданство на гражданство любой из арабских стран Больше чем треть израильских арабов голосует за сионистские партии, почти 45 % израильских арабов считают себя патриотами страны Мой положительный опыт по улучшению жизни израильских арабов и мой отрицательный опыт борьбы против тех из них, кто пытается нарушить закон, убеждают меня в том, что подавляющее большинство арабских граждан нашей страны хотят быть лояльными гражданами государства. Я понимаю, что некоторые из моих израильских друзей могут обвинить меня в наивном идеализме — особенно в ситуации, когда голоса экстремистов среди израильских арабов становятся все громче и агрессивнее. Я уверен, что это прямой результат усиления экстремистов в нашем регионе, будь то иранские фанатики. ХАМАС или «Хезболла». Антагонизм израильских арабов к Израилю усиливается в те моменты истории, когда израильская демократия выглядит слабой, когда растет ощущение, что еврейское государство — это не более чем преходящий исторический эпизод В такой ситуации экстремисты всех мастей чувствуют себя как рыба в воде, они набирают силу и все более дерзко бросают вызов Израилю и как еврейскому, и как демократическому государству.

Поучительным примером того, как опасно уступать экстремистам, стала для меня история со строительством мечети на площади перед церковью Благовещения в Назарете. Назарет является третьей по важности святыней христианства на Святой земле. В 1997 году муниципалитет Назарета решил обновить городскую площадь, прилегающую к церкви Благовещения, и построить здесь большой туристический комплекс для того, чтобы принимать туристов со всего света. За несколько дней до начала строительства группа экстремистов — сторонников недавно возникшего в этом традиционно христианском городе исламского фундаменталистского движения захватила площадь. Они объявили, что не допустят строительства туристического комплекса, и потребовали построить на этом месте огромную мечеть, утверждая, что здесь находится могила одного из местных исламских шейхов.

Если бы полиция действовала быстро и решительно, она могла бы в тот же день очистить площадь от нескольких сотен хулиганов. Но запуганное и обеспокоенное правительство, опасавшееся, что столь деликатная религиозная проблема может послужить катализатором массовых беспорядков, не решилось отдать необходимый приказ и вступило вместо этого в переговоры с этой небольшой группой экстремистов, предложив им в качестве компромисса строительство на территории этой площади не большой, а маленькой мечети с тем, чтобы оставалось место и для туристического комплекса. Неудивительно, что потворство исламским экстремистам не привело к желаемым результатам: вместо этого оно превратило маленькую группу в растущее и постоянно набирающее сипу движение. Площадь так и не была очищена.

В течение следующих пяти лет исламское движение держало площадь под своим контролем, превратив ее фактически в мечеть, где проводились молитвы и встречи. Требования их постоянно росли: в конце концов они потребовали построить здесь самую высокую на Ближнем Востоке мечеть, которая затмит собой церковь Благовещения.

По мере того как разворачивалась назаретская история, исламисты во всем Израиле набирали силу и увеличивали число своих сторонников В какой-то момент они почувствовали себя достаточно сильными для того, чтобы начать строительство новой мечети на самой Храмовой горе в Иерусалиме На стенах Соломоновых конюшен они построили еще один этаж и назвали это строение мечетью Аль-Акса. (Многие археологи считают, что эти земляные работы являются одним из самых вопиющих случаев варварского уничтожения археологических памятников в современной истории.)

Израильское правительство проявляло нерешительность, что еще более усилило популярность экстремистов среди арабских жителей города и привлекло к ним еще большее число сторонников Израиль бездействовал, а кризис тем временем продолжал углубляться, захватывая не только израильских арабов, но и большую часть мусульманского мира. Боясь осложнить отношения с растущим кругом весьма влиятельных заинтересованных лиц, израильское правительство продолжало бесплодные поиски компромисса, который мог бы удовлетворить экстремистов.

Свободный мир был более или менее равнодушен к разрушениям археологических памятников на Храмовой горе, но когда исламисты приступили к самовольному строительству своей гигантской мечети в Назарете, христианский мир запротестовал. В результате премьер-министр Ариэль Шарон — третий глава правительства который занимался этой проблемой. — создал новую правительственную комиссию, которая должна была изучить ситуацию и подготовить свои рекомендации. В тот момент я занимал должность министра строительства и заместителя премьер-министра, и именно в этом своем качестве мне было поручено возглавить работу комиссии.

Первым делом я назначил открытые слушания, на которые пригласил историков, социологов, политических и религиозных лидеров. Наряду с политическими и религиозными арабскими деятелями комиссия заслушала представителей Ватикана, а также и других христианских церквей. В то время как христиане страстно призывали к немедленному прекращению святотатства, некоторые арабские депутаты кнессета и представители исламского движения неприкрыто угрожали любая попытка прекратить незаконное строительство мечети, утверждали они, приведет к огромному кровопролитию на всем Ближнем Востоке Кровавые погромы прокатятся по всему мусульманскому миру в знак протеста против того, что евреи принимают определенную сторону в конфликте между исламом и христианством.

Следующая часть слушаний, которая проходила уже не в Иерусалиме, а в самом Назарете, оказалась для меня неожиданной. Местные бизнесмены и редактора местной газеты, влиятельные члены как мусульманской, так и христианской общин обратились ко мне с просьбой провести неофициальную встречу, без протокола. Они подчеркнули, что хотят сделать во время этой встречи важное заявление Ни в коем случае нельзя уступать экстремистам, говорили они мне, — иначе это будет настоящей трагедией. Город живет в атмосфере страха и террора: только дав решительный отпор экстремистам, мы сможем спасти общину.

Лидеры города боялись говорить открыто, но они хотели, чтобы государство начало действовать. Я понял, что политика умиротворения оказалась гибельной не только для христианской identity и умеренных мусульман, но и для самой демократии. Я понял, что даже в самом сердце демократии культура страха может пустить корни. Я понял, что вседозволенность, которой вовсю пользовались исламисты для того, чтобы запугивать всех — правительство, лидеров общины, местное население, — может подорвать свободу внутри того самого общества, которое обязалось защищать ее.

Мне стало ясно, что мы обязаны занять твердую позицию. Мы предложили мусульманским лидерам три участка на выбор: на каждом из них можно было построить мечеть любого размера. Но это их не удовлетворило: они требовали строительства мечети прямо на городской площади перед церковью Благовещения. Суть состояла в том, что их истинным желанием было не столько построить мечеть, сколько добиться лидирующего положения в мусульманской общине и установить, благодаря развернутой ими борьбе, контроль над всем городом Нам стало ясно, что мы должны принять решение о немедленно очистке площади. Израильская служба общей безопасности (ШАБАК) поддержала нас, но полиция была напугана: она боялась протестов, беспорядков и кровопролития. Тем не менее выводы, которые я собирался представить на заседании правительства, были однозначны: площадь должна быть очищена, на ней должен быть построен туристический центр, мечеть может быть построена на одном из соседних участков по выбору мусульман.

Для того чтобы свести к минимуму опасность кровопролития, я предпринял некоторые шаги по созданию международной коалиции: все те, кто хотели нашей помощи, должны были сейчас открыто поддержать наше решение Но здесь мы наткнулись на трудности — представитель Ватикана умолял нас действовать, но вовсе не гарантировал поддержку Папы Римского. Для того чтобы заручиться этой поддержкой, причем не закулисной, а публичной, я во время своей поездки в США встретился с нью-йоркским кардиналом. Он был прекрасно осведомлен о происходящем. Я сказал ему:

— Представители церкви просили нас вмешаться, в то же время мусульманские экстремисты угрожают массовыми беспорядками и погромами против евреев Несмотря на то что для нас это весьма сложная ситуация, мы готовы защищать святое для христиан место. Тем не менее угроза погромов, кровопролития и международного осуждения Израиля не снята с повестки дня. Католическая церковь пользуется огромным международным влиянием, и мы просим вас публично поддержать наше решение, а также сделать все, чтобы оно не было использовано для возбуждения международного общественного мнения против нас.

Кардинал ответил, что Израиль обязан защитить интересы церкви, но при этом добавил: «Поскольку в наших кругах говорят, что весь этот инцидент с самого начала является еврейской провокацией, мы не можем вмешиваться и публично защищать вас».

Единственным ответом, который пришел мне в голову, было: «Разговоры в ваших кругах о том, что вся проблема в евреях, мы слышим на протяжении последних двух тысяч лет».

В ходе обсуждения правительством моих рекомендаций тысячи полицейских были стянуты к Назарету, чтобы предотвратить беспорядки, которые должны были разразиться в случае их принятия. Но в этом не было никакой нужды: все предупреждения и угрозы оказались блефом, не было ни кровопролития, ни насилия Как только правительство начало действовать, исламское движение стало быстро терять свою силу и привлекательность. Очень быстро Назарет снова превратился в демократический город, в котором люди не боятся говорить то, что думают.

Урок, который можно извлечь из всей этой истории, прост: умиротворение экстремистов никогда не приводит к желаемым результатам, оно лишь разжигает их аппетиты и укрепляет позиции. В результате в обществе создается атмосфера страха, которая расшатывает сами основы демократии.

Политика сотрудничества и поддержки местных арабских лидеров в Израиле не только возможна, но и необходима мы должны работать с теми, кто поддерживает израильскую демократию, и давать решительный отпор тем, кто бросает ей вызов Только таким образом можно обеспечить свободное и мирное сосуществование евреев и арабов в одном государстве Всякий раз, когда идея еврейского государства оказывается под угрозой, экстремисты чувствуют себя на коне, при этом во имя уничтожения Израиля они апеллируют к той самой демократии, против которой ведут ожесточенную борьбу. Прямым результатом успеха постсионистской идеологии стала Хайфская декларация, призывающая к уничтожению еврейского характера государства и требующая права на возвращение всех палестинцев, покинувших страну в ходе войн 1948 и 1967 года. Требование это на самом деле является замаскированным призывом к ликвидации еврейского государства и возвращению евреев к статусу еврейского меньшинства в рамках арабского государства Эти требования пробуждают к жизни старые страхи и являются для многих доказательством того, что основной проблемой Государства Израиль являются проживающие в нем арабы Я верю, что это не так: я убежден, что все зависит от нас самих.

Израиль может оставаться жизнеспособной и сильной демократией, которая обеспечивает необходимые условия для процветания всех самоидентификаций. Для евреев это означает identity, сформировавшуюся совместной историей, судьбой и коллективной повседневной жизнью в рамках еврейского государства. Что касается арабов, то выбор находится в их руках: быть ли интегрированными в культуру и историю развивающегося еврейского государства или остаться автономной общиной, которую связывает с государством уважение к демократическим законам и нормам, но не более.

Израиль не только может остаться одновременно еврейским и демократическим государством — само его выживание зависит от этого.

Глава 8

Мир или война

Два слова — «демократия» и «мир» — пользуются сегодня особой популярностью При этом по степени употребления и злоупотребления «мир» далеко обогнал «демократию». Ради мира Запад готов пойти на все. Что же касается СССР, то здесь вся общественная жизнь была посвящена «борьбе за мир». Когда молодая Советская Россия решила выбросить на свалку истории не только царский режим, но и царскую орфографию, заменив ее новой, социалистической, слова «мipъ» и «мир» стали писаться одинаково — мир. От лозунга моего детства «миру — мир» невозможно было скрыться, он преследовал нас повсюду, лишний раз подчеркивая, насколько «мирными» были попытки СССР подчинить своему влиянию весь мир. Все прогрессивное человечество принадлежало к лагерю мира, а Советская армия, контролировавшая треть земного шара, называлась «армией мира» Во имя победы дела мира во всем мире диссиденты посыпались в тюрьму, ракеты — на Кубу, а танки — в Чехословакию.

Но слово «мир» любимо не только диктаторами. Возвращаясь в 1939 году из Мюнхена, где западные правительства предали чехов и пошли на сделку с Гитлером, британский премьер Чемберлен торжественно провозгласил в аэропорту: «Я принес своим современникам мир!»

И сегодня, в нашем посткоммунистическом мире, «мир» остается самым популярным словом. Применение его может быть самым неожиданным: во время моей работы в качестве журналиста в журнале «Джерузалем рипорт» мне пришлось иметь депо с редактором, который называл одного из лидеров Организации освобождения Палестины «мирным активистом». Это происходило еще до Осло, когда ООП открыто занималась террористической деятельностью и во всем мире считалась террористической организацией. На мой вопрос «Почему мы называем активистом мира человека, не готового признать право Израиля на существование?» я получил ответ: «Потому что, в отличие от своих коллег, он хочет разрушить Израиль мирными средствами».

Нет сомнений, что популярность слова «мир» не случайна: она отражает естественное для каждого из нас стремлении к нормальной и мирной жизни. Именно поэтому лагерь мира включает в себя подавляющее большинство человечества, всех тех, кто не хочет жить в постоянном страхе за себя и своих детей. Слово «мир», таким образом, становится в определенной мере синонимом слова «жизнь», при этом жизнь, по вполне понятным соображениям, считается самой высшей ценностью Однако в действительности для большинства людей ни мир, ни жизнь не являются высшей ценностью. Все зависит от того, о каком мире или какой жизни идет речь: те самые англичане, которые так тепло приветствовали заявление Чемберлена о том, что он принес им мир, рискуя жизнью, боролись затем с Гитлером на фронтах Второй мировой войны И они, и большинство жителей Великобритании предпочитали бороться и даже умереть в борьбе за свободу, чем жить под «мирной» немецкой диктатурой.

Мир без identity невозможен

В своем бессмертном «Фаусте» Иоганн Вольфганг Гёте напрямую связывает жизнь со свободой, говоря, что это две части одного целого: «Лишь только тот достоин мира и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Для того чтобы жизнь представляла ценность, она должна быть жизнью свободной — жизнь раба полноценной не является Таким образом, только свобода дает каждому человеку, группе, общине и нации возможность сформулировать принципы, на основе которых они хотят построить свою жизнь. Зто принципы, которые для них важнее самого мира, принципы, за которые они готовы бороться и даже умереть.

Жить свободно — это значит жить в соответствии со своими основополагающими ценностями, участвовать в культурной и исторической жизни своего народа, опираться на его традиции и передавать их дальше, другим поколениям. Другими словами, жить свободно значит свободно выражать свою identity и жить в соответствии с ней. Оставаясь верными своему образу жизни, пятидесятники в СССР отступали все дальше и дальше в Сибирь и, не будучи готовы поступиться приобщением своих детей к религии, готовы были даже пойти в тюрьму Стремясь к свободе вероисповедания и отстаивая свой образ жизни, пуритане в массовом порядке покинули Англию и переселились в Америку. Истоки бесстрашного сопротивления, которое оказывают народы и культуры режимам, пытающимся их подавить, коренятся в природе самой identity: чем сильнее она, тем сильнее противодействие попыткам подавить ее.

Именно поэтому многие на Западе рассматривают самоидентификацию как потенциальный источник войн Для некоторых из них сам тот факт, что люди готовы умереть за identity, но не предать ее, превращает самоидентификацию во врага мира. Возникает, казалось бы, неразрешимый парадокс: цепь мира во всем мире заключается в том, чтобы дать возможность свободного выражения людьми своих идентичностей, в то же время само это выражение воспринимается как угроза миру и потенциальный источник войн и конфликтов Однако не identity, а наоборот — запрет на ее свободное выражение, ее подавление является истинной причиной войн и конфликтов Именно это имел в виду Джон Локк в своей новаторской работе «Письмо по поводу толерантности», написанной как реакция на самые жестокие в истории Европы религиозные войны XVI–XVII веков Господствовавшая в то время в Европе политическая практика требовала, чтобы во имя обеспечения общественного порядка люди исповедовали одну, господствующую религию В своей работе Локк показывает ошибочность этой точки зрения, он пишет о том, что попытки навязать одну религиозную identity за счет других являются истинной причиной войн и конфликтов.

Но теперь, тремя веками позже, на новом витке исторического развития, снова возрождается политическая теория, которая с подозрением относится к различным identities, считая их угрозой миру. Демократические страны смотрят на проблемы мира и войны через призму этой теории, видя в ослаблении индивидуальной и коллективной identity гарантию прочного и стабильного мира Для того чтобы добиться мира во всем мире, необходимо преодолеть разницу в самоидентификациях путем их полного стирания — это основная мысль в философии postidentity. Преодоление различных самоидентификаций, стирание разницы между ними и, в конечном счете, либо их уничтожение, либо создание единой, общей для всей Европы, а затем и для всего мира космополитической identity — вот, по мысли авторов теории postidentity, чудесный ключ к достижению гармонии и мира во всем мире Демократия в этой парадигме рассматривается как полная противоположность identity. В лучшем случае она мирится с ней, в худшем — identity рассматривается как смертельная угроза для демократии.

Такой взгляд игнорирует глубинные чувства и потребности большинства людей. Он игнорирует желание сохранить свой собственный, уникальный образ жизни, передать будущим поколениям унаследованные ценности и традиции, то есть все то, что придает жизни смысл, выходящий за пределы чисто материального существования Ослабляя свою identity, общество ослабляет свою способность и готовность бороться за себя. Уничтожая самоидентификации, общество уничтожает свою защитную броню, превращая себя в соблазнительную мишень для тиранов и террористов, стремящихся поставить под свой контроль весь мир. Сторонники postidentity утверждают, что, снижая уровень идентичности, они ликвидируют причины конфликтов между различными индивидуумами и коллективами. На деле же это ведет к росту уязвимости общества, к тому, что оно теряет способность противостоять угрозам и шантажу, оно теряет силы, необходимые для защиты от агрессора. Именно поэтому политика postidentity не только не уменьшает угрозу войны, а наоборот — увеличивает ее.

Рассказывают, что как-то Наполеон попал в одно маленькое еврейское местечко Происходило это в день Девятого ава — день разрушения еврейского храма, и потому молитвы в этот день сопровождались слезами. Наполеон спросил своих приближенных: «О чем плачут эти люди?» Ему ответили, что они оплакивают разрушенный две тысячи лет тому назад Храм. История утверждает, что, услышав это. Наполеон сказал: «Народ, который способен в течение двух тысячелетий оплакивать свою разрушенную культуру, будет жить вечно».

Но если верно, что сильная еврейская identity гарантировала выживание евреев в течение тысячелетий, то так же верно и то, что ее разрушение грозит уничтожением всего народа Давая интервью израильской прессе о своем пребывании в тюрьме, один из палестинских террористов описывает момент, когда он понял: Израиль можно уничтожить. Увидев охранника, который ел хлеб в праздник Песах, он спросил его, почему тот ест хлеб, а не мацу. Охранник ответил, что события, которые произошли три тысячи лет тому назад, не имеют к нему никакого отношения, то есть что он не собирается соблюдать устаревшие традиции. По свидетельству террориста, именно в этот момент он понял: бороться нужно не за те или иные территориальные уступки, а за все. Он понял, что палестинцам противостоит нация, которая добровольно обрубает свои собственные корни, нация, для которой не важна ее собственная история. К сожалению, этого не поняли архитекторы мирного процесса, посвятившие все свои усилия решению арабо-израильского конфликта.

Процесс мира или процесс войны

Итак, уничтожение identity не только недопустимо и нежелательно — оно также не принесет желанного мира. Однако именно это стало центральной составляющей так называемого мирного процесса в том виде, в каком он представлялся Западу и самому Израилю.

Принято отсчитывать начало подлинного мирного процесса с переговоров, которые начались между Израилем и палестинцами в Осло и завершились подписанием соглашений в 1993 году. Основой для этих соглашений было признание Израилем Организации освобождения Палестины — организации, которая с момента своего создания проповедовала и практиковала террор как против евреев, так и против лидеров арабских государств, готовых признать Израиль. В соответствии с достигнутым соглашением Израиль должен был постепенно передать ООП контроль над Иудеей. Самарией и Газой, то есть территориями, захваченными в ходе войны 1967 года. ООП, в свою очередь, обязалась прекратить любую враждебную деятельность в отношении Израиля, включая террор и антиизраильскую пропаганду.

Что же в действительности означало достигнутое в Осло соглашение с точки зрения баланса между демократией и identity на Ближнем Востоке? С самого начала мирного процесса вопрос развития и поощрения демократии в палестинском обществе начисто игнорировался Ясир Арафат рассматривался как фактор стабильности не потому, что он демократ, а как раз наоборот — потому, что он диктатор. Укрепление Арафата любыми средствами, включая перевод денег на его личный счет, разрушение ростков свободной экономики и отказ в поддержке истинно демократических палестинских диссидентов был высшим приоритетом, в жертву которому приносилось все остальное Результатом такой политики стало создание, при активной поддержке Запада, одной из наиболее коррумпированных и жестоких диктатур, которая естественным образом стала врагом Израиля, свободного мира и своих собственных граждан.

Укрепление диктатора за счет демократических реформ не было единственной иллюзией, на которой строился процесс Осло Другая, не менее важная иллюзия — это вопрос об израильской identity. Поразительно, но факт: мощное, независимое государство, заплатившее такую высокую цену за право на существование и борющееся за это право вот уже на протяжении более чем шестидесяти пет, согласилось подписать договор с террористической организацией, стремящейся к его уничтожению, не требуя от этой организации признания Израиля как еврейского государства Известный израильский журналист Арье Шавит назвал результаты переговоров в Осло «колоссальной ошибкой», поскольку они «признавали палестинский народ, его права на эту землю и его национальное движение без одновременного признания за израильтянами-евреями такого же права».

Трудно понять, как такое судьбоносное решение, открывшее путь к созданию палестинского диктаторского государства в границах, прилегающих к предместьям Иерусалима. Тель-Авива и других израильских городов, было принято без какого-либо серьезного обсуждения оборонных нужд Израиля, его влияния на израильскую экономику и природные ресурсы и, самое главное — на его самоидентификацию. Объяснение этой колоссальной ошибке может быть найдено в идеологии архитекторов Осло, которая ясно изложена в их речах и статьях, а также в книге «Новый Ближний Восток», в которой тогдашний министр иностранных дел и главный архитектор мирного процесса Шимон Перес представил свое видение будущего региона.

Перес был одним из ближайших помощников Д. Бен-Гуриона и сыграл огромную роль в создании и строительстве Государства Израиль, особенно в том, что касалось оборонной промышленности. Но в своей книге он неустанно подчеркивает, что время, когда отдельные национализмы были жизнеспособны и что-то значили, уже прошло, что сегодня такой национализм является уже анахронизмом. Провал коммунизма, пишет Перес в своей книге, означает конец «идеологической конфронтации… Движения национального еврейского и арабского возрождения вступили в конфликт друг с другом. Но мир, в котором эти два движения созрели и выросли, уже не существует».

Перес утверждает, что в мире баллистических ракет и оружия массового уничтожения отдельные территории и безопасные границы не играют никакой роли, они потеряли всякий смысл в плане обеспечения безопасности народов Он утверждает, что сегодня никакая страна на Ближнем Востоке не может гарантировать свою безопасность самостоятельно. По Пересу, только региональное сотрудничество между странами может гарантировать прочный мир. То же самое, пишет он, справедливо и по отношению к экономическому сотрудничеству. Точно также как Европа когда-то объединила свои силы перед лицом общего врага — сталинского коммунизма, пересовский Ближний Восток объединится вокруг другого общего врага — нищеты Как и в случае с созданием Европейского союза, «глобальная экономическая зависимость стран приведет к их сплочению». Но это региональное сотрудничество станет возможным только после того, как арабо-израильский конфликт будет разрешен. Он может быть разрешен, и он будет разрешен, потому что лидеры двух народов должны понять никакая военная победа не в состоянии решить проблему. Мирные договоры, подписанные руководителями при поддержке глобальных финансовых структур, принесут на Ближний Восток мир, процветание и благосостояние точно так же, как это произошло в Европе. На сей раз не национальные государства, а постнациональные структуры выступят гарантами стабильности и мира. «На пороге XXI века нам требуется не укрепление суверенитета, а укрепление позиций всего человечества».

Известно, что в свободное время Перес увлекается поэзией, отпечаток которой несут на себе даже его политические речи. Наверное, среди политиков он является самым ярким поэтом-мечтателем и певцом постнационализма. Неслучайно поэтому, что дело его жизни — подписанный в Осло договор стал первым договором эпохи постнационализма. В соответствии с логикой этого договора для обороны страны, для стабильного мира и процветания такие мелочи, как границы и территории, не имеют никакого значения.

С подписанием соглашений в Осло постсионизм, который к этому времени завоевал определенные позиции в израильских интеллектуальных кругах, ворвался в мир политики и захватил коридоры власти, которые с готовностью распахнули перед ним свои двери. Перес писал: «Отдельный, обособленный национализм исчезает, его место занимает идея мирового гражданства». Ослабление национализма, замена его стиранием границ и «мировым гражданством» с цепью ускорить начатый в Осло мирный процесс начали оказывать влияние на все аспекты израильской политики.

В рамках этой новой политики, за несколько месяцев до подписания достигнутых в Осло соглашений, израильский МИД закрыл свой информационно-пропагандистский отдел На деле это означало прекращение борьбы за признание международным сообществом израильского взгляда на проблему сложившихся границ и территории Израиля и обеспечения его безопасности. Когда я спросил тогдашнего замминистра иностранных дел Йоси Бейпина, каким образом не с помощью оружия, а с помощью идей мы собираемся защищать Израиль, он ответил: «Если мы искренни в своем стремлении к миру, международное сообщество поймет и поддержит нас, если нет, то никакая пропаганда не поможет».

Через десять лет мне, как министру, отвечающему за борьбу с антисемитизмом, не раз приходилось бывать в университетских кампусах Европы и Америки, многие из которых превратились в настоящие центры антиизраильской пропаганды Как часто в ходе этих посещений я слышал ностальгические жалобы наших дипломатов на нехватку тех самых информационно-пропагандистских программ, которые были сокращены как раз в тот момент, когда они были нужны больше всего, тогда, когда война идей заняла центральное место!!!

В то же самое время Министерство просвещения подготовило новую учебную программу, которая делала особый акцент на универсальных ценностях в противовес еврейским. В новом этическом кодексе израильской армии исчезло слово «сионизм» и подобные ему термины, строительство Государства Израиль и связь с диаспорой оказались где-то на задворках. В течение многих лет считалось, что поездки израильской молодежи в польские концентрационные лагеря времен Второй мировой войны помогают ей лучше понять еврейскую историю и важность создания Государства Израиль Но в усилившейся после подписанных в Осло атмосфере postidentity и на эти поездки стали смотреть косо После одной из таких поездок с группой учащихся старших классов в Освенцим тогдашний министр просвещения Шуламит Алони выступила против их продолжения, утверждая, что они возбуждают националистические чувства среди молодежи По всей видимости, ей не понравилось то, что во время самых тяжелых и драматических моментов посещения концлагерей многие молодые люди заворачивались в израильские флаги. Мои две дочери, которые побывали в этих поездках, рассказывали мне, как важно в эти тяжелые минуты, когда кажется, что рушится весь мир, ощущать свою израильскую identity, ощущать, что благодаря существованию Израиля Холокост не повторится и что еврейская жизнь несмотря ни на что продолжается. Иной точки зрения придерживалась тогдашний министр просвещения подойдя к одному из школьников, который держал в руках израильский флаг, Алони спросила, зачем он ему нужен. Разве не достаточно быть просто порядочным человеком, чтобы протестовать против бесчеловечности и звериной жестокости? Или, как она сформулировала это позже: «Важно то, чтобы из этих поездок дети приезжали лучшими людьми, а не лучшими евреями».

Так называемый «мирный процесс», начало которому было положено в Осло, развивался между двумя обществами, двигавшимися, с точки зрения identity, в диаметрально противоположном направлении В то время как израильское общество стремительно двигалось по направлению к космополитизму, коррумпированная диктатура Арафата делала все для того, чтобы усилить ненависть к евреям, Израилю, сионизму, превращая отрицание еврейско-израильской identity в основу своей собственной. Таким образом, надежда на мир стала зависеть от того, насколько быстро Израиль откажется от сеоей собственной identity и насколько успешными будут усилия Арафата по разрушению зародышей демократии в своем собственном обществе. На одной стороне находилась демократия с ослабленной identity, на другой — identity без демократии. Взрыв был неизбежен.

Мирный процесс очень быстро стал процессом войны, и таким он остается до сих пор. Гражданское общество на территории Палестинской автономии было разрушено, палестинская ненависть по отношению к Израилю росла, израильская identity сознательно подрывалась. Никакого отношения к действительному мирному процессу это не имело и не имеет.

Ослабление identity

Дважды я уходил в отставку с поста министра в израильском правительстве. В обоих случаях причиной являлось то, что я осознавал: наша готовность к уступкам ради мира в конечном итоге угрожала как миру, так и безопасности Израиля.

В первый раз это произошло, когда Эхуд Барак во время переговоров в Кемп-Дэвиде пошел на беспрецедентные уступки палестинцам, включая раздел Иерусалима. Тогдашний израильский премьер готов был поступиться всем, что, как он считал, было так важно для Арафата мусульманским и христианским кварталами Старого города Иерусалима, Храмовой горой, он был готов даже организовать специальные автобусные рейсы, который будут перевозить евреев к Стене Плача. Барак взвешивал возможность сделки, в соответствии с которой все, что находится на поверхности Храмовой горы, будет отдано арабам, а все, что находится в ее недрах, будет принадлежать евреям он как бы соглашался с тем, что наша identity и наша древняя история — это вопрос для археологов, она принадлежит прошлому, а не будущему. Для Барака эти уступки были ценой, которую стоит заплатить за соглашение о мире. Надеясь убедить меня остаться в правительстве и даже поехать с ним в Кемп-Дэвид, он объяснял мне свою логику: «Если Арафат примет эти предложения, то, как бы ни были болезненны уступки, в обмен на них мы получим мир, а это — самое главное Если же Арафат откажется от такого щедрого предложения, то симпатии всего мира будут на нашей стороне, ни у кого не возникнет сомнений в справедливости нашей позиции и нашей борьбы».

Я неоднократно пытался отговорить Барака от его намерения поступиться всем тем, за что еврейский народ боролся столько пет, за наше право на свою культуру и историю, за само наше существование как народа. Когда это не удалось, я отказался поехать в Кемп-Дэвид и подал в отставку. «Принося в жертву нашу identity, вы не сможете привезти из Кемп-Дэвида мир. — предупреждал я Барака — Демонстрируя беспредельную слабость и страх, желая мира любой, неважно какой ценой, мы в итоге получим войну».

В то время как Барак пытался убедить себя и всех нас, что мир важнее самоидентификации. Арафат ясно продемонстрировал, что он прекрасно понимает важность identity, важность связи народа с его культурой и историей. В тот самый момент, когда Барак предлагал Арафату Иерусалим, последний продолжал утверждать, что еврейский Храм никогда не существовал на Храмовой горе В то время как Барак во имя мира готов был поступиться нашим настоящим и будущим. Арафат был занят тем, что пытался отобрать у нас наше прошлое.

В то время как Барак находился в Кемп-Дэвиде, я был в палатке протеста, которую установил сразу же после моей отставки напротив здания канцелярии главы правительства. Сидя в ней, я услышал по радио выступление Арафата, который утверждал, что Иерусалим — это «сердце и кровь» палестинского народа и что он «никогда не сделает никаких уступок, связанных с Иерусалимом, не проконсультировавшись предварительно с остальными мусульманскими нациями». Арафат настаивал на том, что Иерусалим принадлежит всем мусульманам мира. Барак же действовал так, как будто Иерусалим не имел никакого значения для еврейского народа в целом и для евреев-израильтян в частности. Когда в тот же самый вечер Барак позвонил мне из Кемп-Дэвида, я процитировал ему Арафата и сказал: «Арафат обращается ко всем мусульманам, а вы, несмотря на то что у вас нет поддержки еврейского народа, осмеливаетесь пожертвовать Иерусалимом — сердцем нашей identity?»

То, до какой степени архитекторы мирного процесса были безразличны к вопросам identity, проявилось в ходе короткого разговора, который состояпся у меня на заседании правительства с министром юстиции Йоси Бейпином в том же году. Он убеждал меня в том, что в обмен на мусульманский и христианский кварталы Старого города Иерусалима Арафат будет готов заключить с нами мирный договор. Я возражал, ссыпаясь на заявления, сделанные самим палестинским лидером. В них он требовал не только мусульманский и христианский кварталы, но и Храмовую гору и прилегающие к ней территории. «Но давайте оставим в покое мусульманский квартал. — сказал я Бейлину. — объясните мне, почему нужно отдавать Арафату христианский квартал и все священные для христиан места, включая Голгофу и церковь Гроба Господня? Что, у Арафата больше прав на христианские святыни, чем у нас, он что, лучше, чем Израиль, обеспечит свободу доступа к святым местам? История доказывает, что любое место, которое оказывается под контролем Арафата, проходит процесс интенсивной исламизации, и Вифлеем, наверное, самый яркий пример этого со времени создания Палестинской автономии впервые за многие века здесь больше мусульман, чем христиан».

Бейлин посмотрел на меня с искренним удивлением и заявил: «Если Арафат хочет этого, пусть забирает. Какое нам дело до того, что палестинцы будут контролировать христианский квартал, если в обмен на это мы получим мир?» Я ответил ему: «Арафат знает, что делает. Если он будет контролировать христианский квартал, то под его властью окажутся самые святые для более чем миллиарда христиан всего мира места Влияние, которое он таким образом получит, будет использовано вовсе не для укрепления мира — оно будет использовано против Израиля».

Бейлин, похоже, не понимал, о чем я говорю. Впрочем, это было неудивительно: когда человек не ценит силу своей собственной identity, он вряд ли сможет правильно оценить силу и значение identity сотен миллионов других людей.

Подход Барака создал абсурдную ситуацию для Арафата и его сторонников самым важным был Иерусалим, в то время как для израильских лидеров еврейская столица стала разменной монетой в торге за мир — тот самый мир, который будет построен на отрицании связи евреев и Иерусалима. Я чувствовал, что такая ситуация совершенно нетерпима, что мир должен воочию увидеть, какую огромную роль играет для еврейского народа его сердце — Иерусалим. Так родилась идея провести массовую демонстрацию солидарности в Иерусалиме, инициатором которой выступила моя жена Авиталь. По оценкам полиции, около 400 ООО демонстрантов собрались вокруг стен Старого города для того, чтобы принести присягу на верность Иерусалиму. Для того чтобы спланировать и организовать такую большую демонстрацию, обычно нужны месяцы — на сей раз нам потребовалось чуть больше недели. Евреи Израиля решительно заявили всему миру: без Иерусалима, без сердца нашей identity, не может быть мира.

Помимо огромного количества участников, помимо атмосферы воодушевления, царившей на ней, эта демонстрация запомнилась мне тем, что здесь я впервые стал свидетелем выступления моей жены После моего приезда в Израиль я не раз слышал рассказы о том, какое огромное впечатление производили на слушателей выступления Авиталь в ходе борьбы за мое освобождение. Но после моего освобождения из тюрьмы она, похоже, решила, что отныне я могу самостоятельно справиться с публичными выступлениями. На иерусалимской демонстрации она напомнила ее участникам мои последние слова на суде «В будущем году — в Иерусалиме» — и продолжала: «Иерусалим защитил нас в России, сейчас пришло время нам защитить Иерусалим». Сотни тысяч участников демонстрации были тронуты ее словами, казалось, что немые свидетели нашей тысячелетней истории, сами стены Старого города, излучали силу и поддерживали нас в нашей борьбе После этой демонстрации всему миру, и в особенности Вашингтону, стало ясно: Барак не вправе говорить от имени мирового еврейства в отношении Иерусалима, у него нет права на раздел Иерусалима.

Несмотря на все предложенные израильской делегацией уступки. Арафат отверг предложения Барака, сделанные в Кемп-Дэвиде Впрочем, никакие уступки и не могли удовлетворить палестинского лидера: когда предметом торга становится identity, противник ожидает от тебя полной и безоговорочной сдачи Вскоре после провала переговоров Арафат начал вторую интифаду. По Израилю прокатилась волна терактов, осуществлявшихся террористами-смертниками, но главная надежда Барака не оправдалась мир по-прежнему был очень далек от однозначной поддержки Израиля в его борьбе.

Вторично я подал в отставку через пять пет, когда премьер-министром была Ариэль Шарон Причиной ее послужило мое несогласие с политикой эвакуации еврейских поселений из Газы. В своем письме, переданном премьер-министру, я писал, что политика колоссальных односторонних уступок не улучшит положение Израиля, не принесет пользы палестинцам и не увеличит шансы на построение демократического общества на Ближнем Востоке В выигрыше останется только ХАМАС — группировка исламских фундаменталистов, которая превратит Газу в самую большую базу террора в регионе К сожалению, в течение всего нескольких месяцев мои предостережения оправдались.

В отличие от Барака. Шарон не пытался умиротворить палестинцев с помощью уступок, он не верил, что таким способом можно заставить их прекратить атаки на Израиль. Он неоднократно излагал мне свою точку зрения по этому вопросу, которая сводилась к следующему: арабы никогда не примирятся с самим фактом нашего существования на Ближнем Востоке, и потому только сильная армия способна защитить нас от них. Но проблема наша состоит в том, что свободный мир продолжает давить на Израиль, требуя все новых и новых, постоянно растущих уступок. Одно из средств такого давления — «Дорожная карта», и, хотя палестинцы не выполняют ее требования, мир уже требует от нас новых уступок.

— Я хочу разорвать этот порочный круг, — сказал Шарон — Я готов сделать болезненные и далеко идущие уступки, после которых никто не сможет от нас ничего требовать на протяжении многих пет. Всем станет ясно, что мяч находится на палестинской стороне, что они должны сделать следующий шаг для того, чтобы достичь мира. Я не думаю, что палестинцы сделают этот шаг, — продолжал Шарон. — но я хочу обеспечить нам десять лет без давления со стороны свободного мира. За эти десять лет мы усилим наше государство, увеличим безопасность и укрепим экономику.

Фактически намерение Шарона состояло в том, чтобы умиротворить не палестинцев, а свободный мир. Он надеялся, что далеко идущие израильские уступки остановят постоянную критику в адрес нашей страны Уступки, которые он предложил и осуществил, были и в самом деле огромны Израиль не просто покинул Газу — израильская армия разрушила двадцать еврейских поселений и эвакуировала все семь с половиной тысяч проживавших там поселенцев Тем самым еврейское государство де-факто признавало, что любая территория, находящаяся под палестинским контролем, должна быть свободна от евреев.

Ответом на предложения Барака диктатору Арафату стала вторая интифада. Результатами шароновского ухода из сектора Газа стали приход там к власти ХАМАСа и установление исламистской диктатуры, вторая ливанская война, тысячи ракет, выпущенных по израильской территории, и дальнейшая эрозия легитимности еврейского государства В обоих случаях путь задабривания диктаторов посредством политики уступок не привел к желаемым результатам.

Надежды Шарона умиротворить Европу и остановить тем самым давление свободного мира на Израиль были так же безосновательны, как надежды Барака на умиротворение Арафата Умиротворение террористов не может принести положительных результатов, поскольку цель их состоит в разрушении Израиля как еврейского государства, и ничем меньшим они не удовлетворятся Но точно так же нельзя умиротворить идеологов постнационализма, поскольку' для них основной проблемой является сама самоидентификация еврейского государства — identity, без которой теряет смысл само его существование.

Для исламских фундаменталистов Израиль является очагом враждебной identity в центре мусульманского мира Пока он существует, их цель не достигнута Для представителей постнационализма Израиль — это колониальное государство, которое, по словам Эммануэля Оттоленги. «символизирует собой грехи их собственного европейского прошлого». До тех пор, пока Израиль будет существовать как еврейское государство, борьба палестинцев против него будет считаться законной и допустимой.

Пытаясь ослабить свою собственную identity. Израиль как государство делает то, что многие евреи делали в течение свой многовековой истории: старается поступиться своей самоидентификацией с тем, чтобы быть принятым в окружающее общество. Как правило, евреи шли по одному из двух путей: они либо ослабляли свою identity, либо старались ослабить identity общества, в котором они жили. В первом случае это приводило к ассимиляции, во втором — к активному участию в идеологических движениях, которые ставили своей цепью создание совершенно новых самоидентификаций и обещали построение нового мира, основанного на совершенно новом фундаменте Речь идет о тех самых «измах», которых было так много в современной истории, — марксизм, ленинизм, а сейчас постнационализм. Все они были основаны на одной центральной идее: во имя универсальных принципов, которые должны стереть все различия и раз и навсегда ликвидировать причины для войн и конфликтов, нужно уничтожить устаревшие, изжившие себя identities.

История доказывает, что попытки ослабить свою собственную identity не помогли евреям избавиться от преследований антисемитов. Зто не принесло мира, точно так же как не принесет мира ни нам, ни всему региону готовность еврейского государства уничтожить свою собственную identity ради того, чтобы быть принятым в глобальную общину. Фундаменталистский ислам стремится к уничтожению еврейской самоидентификации и включению Израиля в монолитное мусульманское пространство, объединенное в исламский халифат Европейский постнационализм отвергает право Израиля на существование в качестве национального еврейского государства, он стремится к такому мировому порядку, в котором отсутствие идентичности станет залогом мира и стабильности в регионе.

Отказ от еврейской identity не принесет Ближнему Востоку мира. Такие уступки разоружают общество, лишают его как цели своего существования, так и сил для борьбы, они на самом деле являются капитуляцией перед теми, кто пытается разрушить identity. Демократии, готовые пожертвовать своими identities ради мира, не только ослабляют свою внутреннюю силу. Они укрепляют веру тоталитарных режимов в то, что общества, лишенные корней, добровольно отрезавшие себя от своей истории, равнодушно наблюдающие за тем, как гибнут ценности, во имя которых их предки шли на смерть, сами обречены на уничтожение.

Есть другой путь. Зтот путь к миру лежит через укрепление еврейской израильской identity, усиление демократических начал израильского общества и расширение зоны демократии во всем нашем регионе в целом.

Заключение

На пути к новому союзу

В этой книге я пытался показать, почему identity и свобода могут и должны быть союзниками в общей борьбе К сожалению, этот союз постоянно атакуют. В то же время другой, противоестественный и очень опасный союз между исполненными самых благих намерений либералами и наиболее антидемократическими силами на планете, укрепляется на наших глазах.

Для успешной борьбы с тоталитаризмом прежде всего необходима моральная ясность. Пока вы четко не осознаете, что есть зло, невозможно начать с ним бороться. Но именно в этом, в вопросе моральной ясности, постнационалисты нанесли наибольший вред Нигде этот антиморальный, противоестественный союз между ними и антидемократическими силами не проявляется так ярко, как в университетских кампусах Европы и США.

В последние несколько лет мне пришлось выступить более чем в пятидесяти университетах, из них в сорока в США и десяти — в Европе Во многих кампусах мне приходилось быть свидетелем этого странного сотрудничества между тоталитарными силами и наивными идеалистами. Один случай, который произошел в университете Ратгерс, запомнился мне особо.

В самый разгар волны терактов, захлестнувшей Израиль, когда в кафе, на улицах и в автобусах взрывались бомбы террористов-смертников, унося жизни десятков и сотен израильских граждан, среди которых были и мои друзья, коллеги, соседи, анти-израильски настроенные студенты организовали в университете Ратгерс самый большой в США национальный конгресс сторонников борьбы против сионизма. Протестуя против самого факта моего выступления в университете, к этой группе примкнули и несколько либеральных профессоров Когда вечером я подъехал к кампусу, меня встретила красочная демонстрация: плечом к плечу с западными либералами стояли арабские юноши и девушки в кафиях... руки, сжатые в кулак, были подняты в приветственном жесте — точно так же, как это делают самоубийцы-смертники во время своего последнего видео-интервью перед выходом на задание Они выкрикивали антиизраильские лозунги, а в руках держали плакаты, на которых было написано: «Расистский Израиль». «Военные преступники». «Остановить израильский геноцид». В этом театре абсурда студенты, боровшиеся за права человека, объединили свои усилия с теми, кто не скрывал своих симпатий к террористам-смертникам, убивавшим ни в чем не повинных людей.

В самом зале небольшая группа молодых мусульманских девушек захватила «стратегические позиции» в первых рядах. Я уже сталкивался с подобной тактикой в ходе своих предыдущих выступлений: как правило, такая группа подготавливала самые тяжелые вопросы с самыми душераздирающими подробностями о жестокостях, чинимых израильской военщиной. В различных частях зала были слышны обрывки горячих споров, которые вспыхивали между про- и антиизраильски настроенными студентами. Мой телохранитель был обеспокоен: атмосфера очень накалена, сказал он мне, идите прямо на сцену, не стойте в толпе, поскольку здесь мне будет намного труднее вас защитить. Но я отверг это предложение: в конце концов, прямой диалог со студентами был одной из главных целей моего визита.

Но диалог оказался даже несколько слишком прямым. В тот момент, когда я занял место в первом ряду и приготовился отвечать на вопросы, какой-то молодой человек (который, как я узнал впоследствии, возглавлял студенческую организацию «Евреи против оккупации») подскочил ко мне с криком: «Свободу Палестине!», и в тот же момент мое лицо покрылось липкой массой. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться: в меня запустили тортом.

Смущенные организаторы испугались, что я откажусь продолжать широко разрекламированную лекцию, но их опасения были напрасными Я слизал крем со своих губ, одолжил пиджак на два размера больше и, вернувшись в зал, сказал: «Я знал, что у вас очень теплая и приветливая публика, но я не знал, что ваши торты — просто объедение! Я только надеюсь, что этот конкретный торт был кошерным, поскольку я съел его изрядную часть» Все рассмеялись, и напряжение исчезло — публика была явно на моей стороне еще до того, как я начал излагать свою позицию Демонстрация вокруг зала, где проходила встреча, быстро рассеялась.

Но обычно встречи в кампусах были намного сложнее Типичный пример — лекция, которую я читал в Амстердамском университете В огромном, до предела заполненном студентами зале все были по-европейски вежливы Открывший встречу уважаемый профессор представил меня, зачитал отрывки из моей биографии и закончил следующими словами: «Мы, естественно, с нетерпением ждем, что именно поведает нам о соблюдении прав человека член правительства, которое повинно в совершении преступлений против человечества».

Лекция вызвала немало вопросов. Увидев лес поднятых рук, я не сомневался в том, что профессор наверняка знает, кому дать первое слово К моему большому удивлению, он дал право первого вопроса старому еврею, который сидел прямо передо мной, — я обратил на него внимание, поскольку он напомнил мне моего покойного отца. Но облегчение, которое я испытал, было преждевременным: оказалось, что симпатичный пожилой еврей возглавлял местное отделение компартии Голландии Вопросы, который он задал мне, звучали так: «Как вы можете объяснить грабительскую политику, которую Израиль проводит по отношению к палестинцам? Разве не лучше было бы, если бы еврейского государства вообще на существовало на Ближнем Востоке?»

Следующей выступила симпатичная палестинская девушка, которая рассказала о бесчеловечном обращении израильских солдат с ее семьей, об изнасилованиях, издевательствах, депортации. В конце концов семье чудом удалось бежать с Ближнего Востока и найти убежище в Европе Очень трудно противостоять таким личным, прочувствованным историям — даже если совершенно очевидно, что они вымышлены С другой стороны, отбросить с ходу все обвинения тоже невозможно, и в этом-то и состоит цепь этих историй — поставить тебя в тупик.

Как правило, в ответ на подобного рода обвинения я старался выяснить, о каком конкретном случае или событии идет речь, стал ли этот случай достоянием общественности. Я также рассматривал его в более широком контексте происходящего. Я приводил примеры того, как действует израильская пресса, которая вскрывает нарушения прав человека и не боится подвергать резкой критике как армию, так и правительство. Несмотря на тяжелую ситуацию войны и массового террора. Израиль старается соблюдать демократические нормы даже в том случае, если это подвергает опасности жизни десятков и сотен израильских граждан.

Я напоминал о той принципиальной разнице, которая существует между Израилем и его врагами в вопросе соблюдения прав человека, и в первую очередь в двух областях, которые наиболее близки сердцу студенческой молодежи: правах женщин и правах гомосексуалистов Многие студенты убеждены, что Израиль, как государство-оккупант, по определению олицетворяет абсолютное зло, в то время как палестинцы, будучи жертвами, ассоциируются со всем светлым и прогрессивным. Каким же сюрпризом бывало для них обнаружить, что наказание за убийство женщины на почве так называемой «опороченной семейной чести», составляет в Палестинской автономии всего… шесть месяцев, да и то применяется очень редко! Они начинают задумываться, когда узнают, что единственный способ избежать позора для женщины, подозреваемой в супружеской измене, это принести себя в жертву в качестве террористки-смертницы для чего духовным лидером ХАМАСа была даже издана специальная фатеа, разрешающая это Одно дело — рассматривать происходящее в рамках устоявшихся стереотипов, совершенно другое — знать детали, подробности того, что происходит. В этом случае картина кардинально меняется, а вместе с ней меняются также симпатии и антипатии.

История, произошедшая с одной палестинской женщиной в 2003 году, является весьма показательной. Молодая палестинка взорвала себя на КПП Карни — контрольно-пропускном пункте, через который поступают товары в Газу. В результате взрыва погибли солдаты и гражданские лица, двое ее детей в возрасте одного и трех лет остались сиротами. Западная пресса писала, что этот жуткий случай показывает всю глубину отчаяния, до которого дошли палестинцы в условиях оккупации. Но правда была совершенно иной: женщина была обвинена в неверности своему мужу — активисту ХАМАСа и была обречена на смерть Лидер ХАМАСа шейх Ахмед Ясин издал тогда специальную фатеу, которая позволяла использовать эту женщину в качестве шахида — террориста-смертника Террористы оставили ей только один выбор: умереть с позором, как неверная жена, или погибнуть с честью, как шахид. Третьего было не дано.

Студенты принимающие так близко к сердцу проблему прав человека, бывают поражены, узнав о положении гомосексуалистов в палестинском обществе. Представители сексуальных меньшинств здесь подвергаются беспрерывным угрозам, нападкам и издевательствам, сама их жизнь находится под постоянной угрозой. Очень часто единственным способом для гомосексуалиста из Рамаллы, Хеврона или Газы избежать шантажа и просто уцелеть является попросить политического убежища в Израиле.

После того, как я рассматриваю обвинения в адрес Израиля в нарушении прав человека в более широком контексте, я задаю студентам вопрос: как они, защитники прав человека, могут одновременно проводить демонстрацию против нарушения прав женщин — и в защиту режимов, которые в принципе отрицают эти права? Я подчеркиваю, что для меня, как израильтянина, важно бороться за право палестинцев жить в свободном обществе не только по соображениям гуманности, но и потому, что построение прочного и стабильного мира возможно только между обществами, уважающими права человека и поддерживающими свободное развитие различных identities «Начинайте бороться за подлинную свободу и права человека для палестинцев, — говорю я студентам, — и я буду вместе с вами в этой борьбе».

К счастью, мое выступление в Амстердамском университете завершилось успешно Член местной студенческой организации сказал мне «Вам действительно удалось посеять в их душах сомнение. Теперь они далеко не так уверены, кто же в этой борьбе действительно стоит на стороне прогресса, кто действительно поддерживает права человека и демократию — палестинцы или израильтяне?».

Моя основная цель во время этих университетских выступлений — показать всю противоестественность союза между сторонниками прав человека и коррумпированными диктаторами, безнаказанно нарушающими эти права Но недостаточно вскрыть все лицемерие пособников диктаторских режимов и террористов, недостаточно обнажить их истинное лицо: необходимо, чтобы аудитория прониклась пониманием того, что с ними нужно решительно бороться.

Сделать это сегодня намного труднее из-за того пагубного влияния, которое оказывает ведущаяся вот уже в течение двух поколений борьба против identity. Тем, кто потерял собственное чувство identity, трудно понять, какое влияние оказывает это чувство на других, те, кто не признают важности своей культуры и исторических корней, не готовы идти за них на бой. Никакая, даже самая блестящая лекция не может заменить подлинное чувство общности с твоим народом, причастности к его ценностям. Нет ничего важнее, чем черпать силы из связи между identity и демократией — связи, которую никакая сила не способна разрушить.

Новая пражская весна

Организованная в июне 2007 года Вацлавом Гавелом. Хосе Марией Аснаром и мной конференция собрала в Праге беспрецедентную по своим размерам группу демократических диссидентов со всего мира: приехали борцы за права человека из Эфиопии, России. Китая. Белоруссии. Ливии. Египта. Сирии. Ирана, Ирака и других стран Одни доказали свою преданность идеям свободы годами тюремного заключения, другие были высланы из своих стран, многие не смогли вернуться домой, а некоторые даже в Праге должны были передвигаться под постоянным надзором телохранителей. Каждый из них мечтал и боролся не только за свою личную свободу, но и за свободу своих народов и стран. Находившиеся в ссылке стремились на родину, чтобы там продолжить свою борьбу, те, кому это удалось, были готовы к новым арестам, и у каждого была своя, особая история борьбы и преследований.

Египетский профессор Саад Ад-Дин Ибрагим провел три года в египетской тюрьме за то, что осмелился выступить в защиту прав человека. Освобожденный в результате давления, которое оказал тогдашний президент США Джордж Буш на Хосни Мубарака, он, тем не менее, уже не смог вернуться в Египет. Протестуя против политики убийств и ущемления суверенитета Ливана, ливанец Зли Хури организовал невиданную по своим масштабам антисирийскую демонстрацию в Бейруте — на его улицы вышло около миллиона жителей ливанской столицы Ребия Кадир является лидером уйгуров, преследуемых китайскими властями: оба ее сына находятся в тюрьме Каждый день, когда глава группы по контролю над соблюдением прав человека палестинец Басам Аид возвращался домой в Иерихон, он не знал, как этот день для него кончится. Бывший шахматист мира номер один Гарри Каспаров обменял свой чемпионский титул на рискованную роль лидера демократического движения России (на обложке своей книги, которую я подарил ему, я написал: «Диссиденту' Каспарову от шахматиста Щаранского»).

Несмотря на то что на конференции каждый делился опытом своей собственной борьбы, складывалось впечатление, что, в сущности, все говорили об одном и том же: о борьбе свободного человека, который сбросил ярмо двоемыслия и бросил вызов тоталитарному режиму. Разворачиваясь в разных странах, эта борьба может быть одета в различные одежды, опираться на различные культурные традиции и веру, но по сути это та же самая борьба, черпающая силы в ощущении, что ты не одинок. Все мы, присутствовавшие на Пражской конференции, чувствовали, что взаимное обязательство защищать свободу и демократию, защищать права человека связывает нас, и что плечо друга придает нам силы.

Мои друзья по тюремному заключению в ГУЛАГе обладали разными, иногда диаметрально противоположными identities, но само их наличие создавало основу для взаимного доверия В сочетании, в соединении этих разных identities мы черпали силы для нашей борьбы против мертвого, стремившегося уничтожить все различия коммунистического режима. Точно то же я чувствовал и в Праге: готовность каждого диссидента бороться за свободу своего народа укреплялась и усиливалась благодаря ощущению солидарности с борьбой других, веривших в свободу также, как и они. Все они были солдатами того идеологического фронта, в котором союз демократии и identity противостоял тоталитаризму. В Праге я почувствовал силу той правды, которая открылась мне давно объединенные в общей борьбе против зла, силы свободы и национально-культурной identity пюдей непобедимы.

В том случае, если лидеры свободного мира признают эту правду, мы сможем справиться с тем огромным количеством проблем, которые обрушились на нас. Укрепление союза между демократией и identity жизненно важно не только для развитых стран, но и для тех, кто находится в процессе исторического перехода от тоталитаризма к демократии. С крушением диктатур на поверхность выходят подавлявшиеся до сих пор национальные, религиозные, культурные самоидентификации До тех пор, пока они ограничены демократией, эти самоидентификации не представляют никакой угрозы.

С распадом СССР народы, которые на протяжении десятилетий и веков чувствовали себя жертвами насильственной ассимиляции, начали настаивать на своей собственной, независимой identity. Прибалтийские республики. Украина. Грузия и многие другие потребовали независимости. Стараясь предотвратить распад советской империи. Горбачев отказывал им в этом, пользуясь при этом поддержкой со стороны США, которые боялись, что крушение СССР и яркое проявление национальных identities усилит нестабильность в мире.

Но страхи эти оказались неоправданными: демократические Литва. Украина. Грузия и другие национальные государства не угрожают никому. Более того — поддерживая тех, кто подавлял их identity. США упустили историческую возможность оказать влияние на становление этих новых государств и помочь им построить свою демократию на еще более прочных основах.

Подавление identity в нарождающихся демократиях является ошибкой, но то же самое можно сказать и об игнорировании identity.

После освобождения Ирака от тиранического режима ведомая США коалиция не смогла понять всю хрупкость и своеобразность иракской национальной identity. США приложили все усилия для того, чтобы помочь иракцам построить демократический режим, но эти усилия были подорваны игнорированием самоидентификации. Экстремистские фундаменталисты, будь то сунниты из «Аль-Каиды» или шиитские боевики из Ирана, немедленно заполнили этот вакуум. Американцы не учли того, что шиитская, курдская и суннитская identities также сильны в Ираке, как и племенные привязанности. Именно поэтому только то изменение стратегии, которое приняло в расчет эти сильные identities — как, например, решение вместе с племенными лидерами суннитов провинции Анбар бороться против «Аль-Каиды», — принесло желаемые плоды Стало ясно, что успешное строительство нового Ирака связано с нахождением общего знаменателя между свободой и identity, с предоставлением достаточной свободы самовыражения религиозных, этнических, племенных привязанностей, в рамках естественных ограничений, присущих демократии.

Когда этого не происходит, мир оказывается под угрозой. Если демократия без identity беззащитна, является соблазнительной целью для любого диктатора и в итоге может привести к войне, то identity без демократии гарантирует такую войну.

Саудовская Аравия и Иран представляют собой угрозу миру не потому, что они обладают сильными identities, а потому, что у власти здесь находятся антидемократические режимы В противоположность этому сильная identity японцев не угрожает никому именно потому, что она опирается на не менее сильную демократию.

То, что справедливо по отношению к межгосударственным контактам, справедливо и по отношению к тому, что происходит внутри государства Авторитарный китайский режим, который в любом проявлении identity видит угрозу своей власти, безжалостно подавляет тибетцев, уйгуров и другие народы С другой стороны. Индия не видит для себя никакой угрозы в существовании самых различных самоидентификаций в рамках демократического государства Вывод очевиден сильные identities и демократия могут прекрасно ужиться друг с другом. Только когда обе слабы, возникает угроза миру.

Предложенный борцами postidentity идеал мира, в котором стерты все различия, ложен Он пожен не только потому, что является нереальным, — он ложен, потому что мечта, которую он старается воплотить в жизнь, на самом деле является кошмаром. Мир без различий — это мир, который лишает людей их глубокой привязанности к истории, к их прошлому и будущему, к их коллективной памяти и наследию Это мир, который лишает жизнь тех самых главных вещей, которые придают ей смысл.

Общество, лишенное сильной identity, находится под постоянной угрозой. Броней, которая защищает свободный мир от его врагов, является прежде всего его собственная, ясно выраженная и одновременно ограниченная демократией identity. Не все культуры одинаковы, и не все ценности эквивалентны Право на свой уникальный образ жизни — это право, ради которого стоит жить, за которое стоит бороться и, если необходимо, даже умереть.

Связанные неразрывной цепью, свобода и identity непобедимы Укрепляя их союз, мы можем не только наполнить нашу жизнь смыслом, но и способствовать укреплению мира во всем мире.

Эта книга — результат сотрудничества двух старых друзей, чьи семьи также связаны узами дружбы В течение многих лет идеи, обсуждаемые в книге, дискутировались членами этих семей за совместным субботним столом, так что сотрудничество возникло вполне естественным путем. Тем не менее с самого начала возникла некая проблема, с которой авторы постоянно сталкивались в процессе написания «В защиту корней»: вне рамок семейных дискуссий один из нас, продолжая идеологические баталии своей жизни, обращается обычно к миллионам, другой пишет для очень ограниченной группы академических специалистов Если в итоге нам удалось не только успешно завершить этот непростой проект, но и остаться друзьями, то этим мы обязаны в первую очередь поддержке наших семей, которые с чувством юмора и огромным терпением выносили наши самые яростные споры За это — наше огромное спасибо Авиталь. Рахили. Хане. Ариэлю. Тали. Тамар. Эли и Номи.

Рон Дермер, который был соавтором предыдущей книги Натана Щаранского «Сила демократии», во время написания этой работы находился на ответственной дипломатической должности в Вашингтоне. Тем не менее и он внес свой существенный вклад, помогая в разработке главных идей книги и редактируя ее, когда она еще находилась в стадии рукописи.

Основатели и руководители иерусалимского центра «Шалем» Йорам Хазони и Дан Полисар сыграли важную роль на первоначальных стадиях создания книги. Коллеги Натана Щаранского по Институту стратегических исследований Адельсона Вера Головенская и Роман Полонский активно участвовали в обсуждении основных идей и являлись источником постоянной поддержки. Особую благодарность Шира Волоски-Вайс хотела бы выразить Майклу Вольцеру за его вклад в работу над этой книгой.

Мирьям Фридман. Яир Зльдан. Таль Полон и Диана Фейглин оказали важную помощь в сборе необходимых материалов Как это было и с предыдущими книгами Натана. Марвин Джозефсон предложил свою поддержку и советы в качестве литературного агента и близкого друга. Старый «подельник» Натана по «московским преступлениям», бывший журналист «Вашингтон пост», а затем издатель его первых двух книг Питер Оснос поддерживал этот проект вместе с профессиональной командой издательского дома «Паблик афферс»: Сюзан Вайнберг. Клив Приддл. Уитни Пилинг и Кристин Марра, которые сделали все для того, чтобы, несмотря на упорное сопротивление авторов, работа была закончена вовремя.

Список дополнительных источников и литературы По проблеме антисемитизма

Анализ современных тенденций в развитии антисемитизма Доклад, подготовленный Международным центром изучения антисемитизма имени В Сассуна Октябрь. 2001 Электронная версия доклада на сайте http://sicsa.huji.ac.il/aar2001.pdf Analysis of Current Trends in Antisemitism. Vidal Sassoon International Center for the Study of Antisemitism. October 2001.

Маргарет Брерли. Англиканская церковь, евреи и мультикультурализм в Великобритании. Доклад, подготовленный для Центра имени В Сассуна при Еврейском университете. 2007. Brearley. Margaret — The Anglican Church. Jev.-s and British Multiculturalism. Hebrew University. Vidal Sassoon Center. 2007.

Кардинал Йозеф Ратцингер (Папа римский Бенедикт). Без корней: Европа, релятивизм, христианство, ислам. Cardinal Ratzinger. Joseph (Pope Benedict) — Without Roots: Europe, Relativism, Christianity, Islam. Basic Books. 2006.

Манфред Герстенфельд Антисемитизм и границы терпимости в голландском обществе Доклад, подготовленный для Центра имени В Сассуна при Еврейском университете. 2006. Gerstenfeld. Manfred — Antisemitism and Permissiveness in Dutch Society. Hebrew University. Vidal Sassoon Center, 2006.

Стефен Гринблатт Открытое письмо Моне Бейкер. Протест против бойкотирования Израиля со стороны университетского сообщества 2002. 26 июня Электронная версия — на сайте http://www.tomgrossmedia.com/mideastdispatches/archives/000679 html

Доклад межпартийной парламентской комиссии по изучению проблемы антисемитизма. Парламент Великобритании. Лондон: Стейшенери оффис лимитед, 2006. сентябрь Электронная версия доклада на сайте http://www.thepcaa.org/Report.pdf

Себастьян Вивар Родригес. Европа умерла в Освенциме Статья опубликована 21 ноября 2004 года Электронная версия статьи — на сайте http://www.science.co.il/arab-israeli-conflict/Articles/Rodriguez-2005-09-23.asp

Журнал «Экономист». «В Израиль — с чувством ненависти и вины». Статья опубликована 17 августа 2006. Электронная версия статьи — на сайте http://findarticles com/p/articles/mi_hb5037/is_200608/ai_n 18251684

Роберт Вистрич Антисемитизм и мультикультурализм: непростая связь Сборник работ по исследованию проблем современного антисемитизма 2007. № 5. Подготовлен для Центра имени В Сассуна при Еврейском университете. 2007 год Электронная версия сборника на сайте http://sicsa.huji.ac.il/pprobert.pdfWistrich, Robert: Antisemitism and Multiculturalism: The Uneasy Connection. Posen Papers in Contemporary'Antisemitism No. 5. 2007. Hebrew University. Vidal Sassoon Center

По проблеме сионизма и постсионизма

Арнольд Эйзен. Размышления о состоянии сионистской мысли. Журнал «Современный иудаизм». 1998. № 18.

Рут Габизон Дни молитв и дни отдыха: взгляд из Израиля Статья Рут Габизон написана для сборника «Религия в сфере общественных отношений» под редакцией Винфрида Брюггера и Майкла Караянни Сборник был издан в связи с проходившей в Гейдельберге в июле 2005 года конференцией по вопросам взаимоотношений государства и религии. Электронная версия статьи на сайте http://vwvw gavison com/?l=en&a=2695

Рут Габизон Еврейское государство: оправдание Азур. № 15. 2003. Электронная версия на сайте http://vwwv.gavison.com/? 1=еп&а=2617

Рут Габизон Право на самоопределение Статья опубликована в газете «Гаарец» в номере от 19 ноября 2007 года Электронная версия на сайте http://vwwv.haaretz.com/hasen/spages/925055.html

Рут Габизон Закон, судебная практика, права человека и общество. «Израильский юридический журнал». Т 40. № 1 (2007. весна). Йорам Азони Еврейское государство: борьба за душу Израиля Hazony. Yoram — The Jewish State: The Struggle for Israel’s Soul. New York: Basic/New Republic Books. 2000.

Герцпь Т. «Страна возрождения». Варшава. 1902.

Исайя Берлин и Давид Бен-Гурион Религия, самоидентификация человека и государство Обмен мнениями. Напечатано в сборнике, изданном журналом «Нью Рипаблик». Т 236. 2007. январь.

Дан Рабиновитц Постнациональная Палестина/Израиль Глобализация, диаспора, транснационализм и израильско-палестинский конфликт. Журнал «Критикал инквайери». Т 26. № 4. 2000.

Эдвард В Саид Заявления интеллектуала Лекции в колледже Рейт. Said. Edward W, — Representations of the Intellectual. The Reith Lectures. London: Vintage. 1994.

Эдвард В Саид Палестинский вопрос. Said. Edward W, — The Question of Palestine. NY Times Books. 1980.

Анита Шапира Сионизм в эпоху революции. Журнал «Современный иудаизм». Т 18 № 3. 1998. октябрь С 217–226.

Ари Шавит интервьюирует Бенни Морриса Выживание наиболее приспособленных. Газета «Гаарец» от 16 января 2004 года Электронная версия интервью на сайте http://vww.vhaaretz com/hasen/pages/ShArt jhtml?itemNo=380986&contrasslD=2

Шира Волоски Израиль и Америка: пересматривая историю «Мичиган куотерли ревью». 2003. зима № 42:1. С 39–50 Мейрав Вюрмзер. Может ли Израиль пережить постсионизм? Журнал «Миддл Ист куотерли». 1999, март. Электронная версия статьи на сайте http://vwwv.meforum.org/article/469

Цви Замерет Иудаизм в Израиле личные убеждения Бен-Гуриона и официальная политика. Журнал «Израэл стадиз». Т 4. № 2. 19–99. осень.

По проблеме мультикультурализма и плюрализма

Кваме Энтони Аппиах. Этика самоидентификации. Kwame Anthony Appiah, The Ethics of Identity. Princeton University Press. 2005. Кваме Энтони Аппиах Космополитизм. Kwame Anthony Appiah. Cosmopolitanism: Ethics in a World of Strangers. New York: W.W. Norton. 2006.

Возможно ли экспортировать либеральный плюрализм. Статья издана под редакцией Уилла Кимлика и Майкла Опальски. Статья включена в состав сборника «Вызовы процессам иммиграции и межэтнических отношений: сравнительная европейская перспектива» под редакцией Коопманса, Рууда и Стэтхема Editors Kymlicka. Will and Opalski, Challenging Immigration and Ethnic Relations: comparative European Perspectives. Editors Koopmans. Ruud and Statham, Paul, Oxford University Press. 2000.

Уильям Коннолли. Необъективность плюрализма Connolly. William — The Bias of Pluralism. New York: Atherton Press. 1969 Демократия и ее проводники теологическое исследование Под ред Майкла Новака Democracy and Mediating Structures: A Theological Inquiry — Editor Novak. Michael Washington DC: American Enterprise Institute. 1980.

Этническая принадлежность и права групп номос XXXIX. Под ред Иана Шапиро и Уилла Кимлика Ethnicity and Group Rights: Nomos XXXiX- Editors Shapiro. Ian & Kymlicka. Will. NY University Press. 1997.

Ориана Фаллачи Ярость и гордость Fallaci. Oriana — The Rage and the Pride. Rizzoli International Publications. 2002 Алан Финилкраут. Поражение ума Finielkraut. Alain — The Defeat of the Mind. New York: Columbia University Press. 1995.

Майкл Игнатьефф Кровь и чувство принадлежности. Ignatieff. Michael — Blood and Belonging. New York: Rarrar Strauss. 1993. Формирование европейской политики. Под ред Эрика Оддвара Эриксона Making the European Polity — Editor Erikson, Erik Oddvar New York: Routledge. 2005.

Петер Кивисто Мультикультурализм в глобальном обществе Kivisto. Peter — Multiculturalism in a Global Society. Blackwell, 2002 Ханиф Курейши. Карнавал культуры Статья напечатана в газете «Гардиан» в номере от 4 августа 2005 года Электронная версия на сайте http://www.guardian.co.uk/world/2005/aug/04/religion.uk

Марк Липла Политика Бога Статья напечатана в журнале «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин». 19 августа 2007 года. Электронная версия на сайте http://www.nytimes.eom/2007/08/19/magazine/19Religiont.html

Мультикультурализм: изучение политики признания Под ред Эми Гутманн Multiculturalism: Examining the Politics of Recognition editor Gutmann. Amy. Princeton University Press. 1994.

Мультикультурные государства Под ред Дэвида Беннетта Multicultural States — Editor Bennett. David New York: Routledge. 1998 Яшмин Нуолгу-Сойсал Пределы гражданства Nuhoglu-Soysal. Yasemin — Limits of Citizenship. University of Chicago Press. 1994 Нация и культурно-национальная самоидентификация в современной Европе Nation and Identity in Contemporary Europe — Editors Jenkins. Brian and Sofos. Spyros A New York: Routledge, 1996.

Майкл ОгНейл Политика европейской интеграции: материалы для изучения O'Neill, Michael — The Politics of European Integration: a reader. New York: Routledge, 1996.

Плюрализм, справедливость и равенство Под ред Дэвида Миллера и Майкла Вольцера. Pluralism, justice, and equality — Editors Miller, David and Walzer. Michael Oxford: Oxford University Press, 1996.

Мализ Рутвен Исламский оптимист Журнал «Нью-Йорк ревью оф букс», номер от 16 августа 2007 года Электронная версия на сайте http://www.nybooks.com/articles/20503

Артур Шлезингер. Распад единства Америки. Schlesinger. Arthur — The disuniting of America. New York: Norton. 1991 Чарльз Тейлор. Мультикультурализм. Политика признания Taylor, Charles — Multiculturalism: The Politics of Recognition. Princetown, NJ: Princeton University Press. 1992.

Хрестоматия по этническим вопросам. Под ред М. Гиберно и Дж. Рекса The Ethnicity Reader, editors Guibernau M and J Rex. Cambridge UK Polity Press. 1997.

Этническая политика Майкл Вольцер в соавторстве с Эдвардом Т Кантовицем. Джоном Хигамом и Моной Харрингтон The politics of ethnicity — Walzer, Michael with Kantowicz. Edward T and Higham. John and Harrington, Mona Han/ard University Press. 1982.

Европейский вопрос. Под ред Питера Гована и Перри Андерсона The Question of Europe — editors Gowan. Peter and Anderson. Per-London: Verso. 1997.

Разбирая антиамериканизм: его истоки и его влияние внутри США и за пределами Америки. Под ред Поля Холландера. Understan ding Anti-Americanism: Its Origins and Impact at Home and Abroad, edited by Paul Hollander Ivan R Dee, Publisher. 2005.

Майкл Вольцер. О толерантности. Walzer. Michael — On Toleration. Yale University Press, 1997.

Айрис Мэрион Янг Политика и групповые различия Критика модели универсального гражданства Сборник «Этика». Т 99, № 2. 198 9. январь С 250–274. Электронная версия на сайте http://vwvw.jstor org/page/termsConfirm.jsp?redirectUri=/stable/pdfplus/2381434 pdf Ян Зилонка Объяснение евро-паралича Zielonka. Jan — Explaining Euro-Paralysis. St Antony's series. Macmillan Press. 1998

По проблеме национализма

Шпомо Авинери. Марксизм и национализм. «Журнал современной истории». Т 26. № 3/4.

Шломо Авинери. Влияние западных национализмов Сборник статьей, посвященных памяти Уолтера 3. Пакера в годовщину его 70-летия (1991. сентябрь). С. 637–657. Электронная версия на сайте http://vvww.jstor.org/page/termsConfirm.jsp? redirectllri=/stable/pdfplu s/260664, pdf.

Питер Л Бергер и Ричард Дж. Неухаус. Впасть народу: от государства к гражданскому обществу. Под ред. Майкла Новака. Berger, Peter L & Neuhous. Richard J — To Empov.-er People: From State to Civil Society. Editor Novak. Michael Washington D C.: American Enterprise Institute Press. 1995.

Исайя Берлин Против течения Berlin. Isaiah — Against the Current. Penguin. 1975.

Джон Брейли. Государство и национализм. Понимание феномена национализма. Под ред М. Гиберно и Дж. Хатчинсона. Breuilly. John — The State and Nationalism. Understanding Nationalism. Editors M. Guibernau and J. Hutchinson Cambridge UK Polity Press. 2001 Уильям Гальстон Либеральные цели. Galston. William — Liberal Purposes. Cambridge University Press. 1991 Эрнст Геппьнер. Столкновения с национализмом. Gellner, Ernst — Encounters with Nationalism. Wiley-Blackwell, 1995.

Лиа Гринфелд Национализм: пять путей к современности. Greenfeld, Liah — Nationalism: Five Roads to Modernity. Han/ard University Press. 1992.

Джеймс Гудман Национализм и транснационализм: национальный конфликт в Ирландии и интеграция в рамках Европейского Союза. Goodman. James — Nationalism and Transnationalism: The National Conflict in Ireland and European Union Integration. Avebury. 1996.

Уилл Кимлика Политика простыми словами: национализм, мультикультурализм и гражданство Kymlicka, Will — Politics in the Vernacular: Nationalism, Multiculturahsm and Citizenship. Oxford University Press. 2001 Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. СПб.: Апетейя. 1998.

Дэвид Миллер. О национальности. Miller. David — On Nationality. Oxford Clarendon Press, 1995.

Роберт Нисбет Предмет поисков, человеческого сообщества. Nisbet. Robert — The Quest for Community. Oxford University Press. 1953.

Эрнест Ренан Что такое нация? // Лекция, прочитанная в университете Сорбонны 11 мая 1882 года. Электронная версия на сайте http://vwvw.tamilnation org/selfdetermination/nation/renan.htm

Переосмысливание национализма и этнических проблем: борьба за цель и порядок в Европе Под ред Ханс-Рудольфа Виккера. Rethinking Nationalism and Ethnicity: The Struggle for Meaning and Order in Europe- editor Wicker, Hans-Rudolph Oxford. 1997.

Роджер Скратон Философ на пляжах Дувра Сборник статей и эссе Scruton. Roger — Philosopher on Dover Beach: Essays. St Augustine's Press, 1997.

А Д Смит. Национальная самоидентификация и идея европейского единства Журнал «Интернешнл афферс». № 68. 1992. январь С 55–76.

А Д Смит. Мифы и воспоминания народа Smith. A D — Myths and Memories of the Nation. Oxford: Oxford University Press, 1999 Права национальных меньшинств в сфере культуры Под ред Уилла Кимлика. The Rights of Minority cultures — editor Kymlicka. Will. Oxford University Press. 1995.

По проблеме прав человека

Аксель Хоннет. Является ли универсализм моральной ловушкой? // Сборник «Вечный мир» под ред Джеймса Бомана и Маттиаса Лутц-Бахманна Honneth. Axel — Is universalism a Moral Trap? Perpetual Peace, editors Bohman. James and Lutz-Bachmann. Matthias MIT press. 1997.

Майкл Игнатьефф Права человека как политика и обьект поклонения Ignatieff Michael — Human Rights as Politics and Idolatry. Princeton University Press. 2003.

Content

Натан Щаранский
О важности корней
Identity и ее решающая роль в защите демократии
при участии Ширы Волоски-Вайс

Предисловие

Глава 1 Демократия и identity: желание быть свободным и желание принадлежать

Глава 2 Сила identity

Глава 3 Атака на identity Хорошая и плохая identity

Глава четвертая Мир postidentity и провал современной доктрины прав человека

Глава пятая Роль identity в общественной жизни

Глава шестая Altneuland (старая новая земля): на пересечении identity и демократии

Глава седьмая В защиту национального государства

Глава 8 Мир или война

Заключение На пути к новому союзу

Список дополнительных источников и литературы По проблеме антисемитизма