Ирина Лобановская

Бестолковая любовь

Глава 1

Как же она была хороша!

Сева отошел от метро в сторону и остановился, не в силах вспомнить, куда и зачем направлялся.

Шумная, яркая, режущая пестротой глаза стайка цыганок металась рядом, задевая прохожих. Одна хватала идущих за рукава, другая толкала всех грудным ребенком, никак не реагирующим на эту суету. Может быть, в одеяло была завернута кукла?

К Севе цыганки не подходили, пока, наконец, самая внимательная не заметила, что он застыл, тупо уставясь на ее подружку. Скользящей походкой цыганка двинулась к нему, размашисто подметая асфальт подолом, и привычно дружелюбно запела на ходу:

— Яхонтовый ты мой, рубиновый! Что стоишь задумался? Давай всю правду о тебе скажу, ласковый!

Сева и без нее знал всю правду о себе. Горькую, как хлористый кальций. Он был маленький, коротконогий, ничем не привлекательный для женщин начинающий поэт, которого почти не печатали. Так себе мужчинка… И сам над собой иногда грустно посмеивался. А фамилия!.. Это даже нарочно не придумаешь — его фамилия одна чего стоит. Тем более для поэта.

Бакейкин… Всеволод Бакейкин… Произнеси только раз — и сразу в редакциях начинаются ухмылки и смешки. Предлагать стихи уже не обязательно — и так все ясно.

— Возьми псевдоним, болван! — говорили соратники и соперники по поэтическому цеху. — Давно пора.

Но Сева упрямился.

— Фамилия — это родовое понятие, — твердил он. — Это на всю жизнь! Как это — меняй?.. Какой еще псевдоним?

— Дурак! — подводили итог приятели.

Но Сева был уверен, что и псевдоним ровно ничего не изменил бы в его творческой биографии, а показаться кому-то смешным он никогда не боялся. И считал эту боязнь пороком, не просто отталкивающим, но прямо-таки губительным для души и творчества.

Однокомнатная квартирка в доме-панельке возле метро «Бибирево», доставшаяся Севе от бабки и деда, тоже до сих пор никого не заинтересовала. Кому он нужен, этот Севка?..

Но цыганка, как большинство баб, оказалась настырной.

— Что было, что будет, скажу! — настаивала она на своем нелепом желании пророчествовать.

Гордыня ее заела…

— Это не вопрос: все эти бесконечные «былы» да «завтры», — пробурчал Сева. — Предлагаю компромиссное решение: пусть она о них расскажет! — И неожиданно для самого себя кивнул в сторону той, что молча стояла возле газетного киоска и безразлично играла кистями ярко-зеленого платка, угловато висевшего на плечах.

И подумал, что обычное молчание — всегда очень весомый аргумент, который часто трудно опровергнуть. Разве что таким же долгим молчанием в ответ…

— Не умеет она гадать, ласковый! Молодая еще! — пропела цыганка постарше и тотчас поманила молоденькую в зеленом платке, гневно топнув при этом ногой: — А пойди сюда, зовут, не слышишь?

Девушка подошла и равнодушно остановилась рядом. Бесстрастные карие глаза смотрели прямо, почти не моргая, коса была такой толстой и длинной, что казалась искусственной.

«Красавица! — с восторгом подумал Сева. — Бывают же такие на свете!»

Тем временем первая цыганка срочно пересмотрела свое заявление, и выяснилось, что ее юная подружка тоже умеет прекрасно гадать.

— Ох, как она гадает, ласковый! — в экстазе, с дурной театральщиной заголосила цыганка, подталкивая молоденькую товарку к Севе. — Ох, как гадает, яхонтовый! Погадай у нее — никогда не пожалеешь! Пусть скажет тебе все, что было и что будет!

Кареглазая уже собиралась взять Севу за руку, но слушать о том, что было, ему показалось чересчур неинтересным, а то, что будет, Сева внезапно понял сам. Недаром он родился поэтом и завоевал совершенно законное право на непредсказуемые и неоправданные поступки.

Сева решительно взял молчунью за руку и спросил:

— Тебя как зовут?

— Зови Катей, — равнодушно ответила она.

С таким же успехом красавица могла назвать любое другое имя.

— Пойдешь со мной? — спросил Сева.

Цыганка постарше грубо подтолкнула кареглазую.

— А пойду, — флегматично согласилась красавица.

И Сева повез ее к себе в Бибирево, задыхаясь от восторга и нежности.

Через несколько дней Кате были представлены все приятели Севы.

Она ходила по квартире босиком, ступая мягко и осторожно, с интересом рассматривала ноутбук — деньги на его покупку дал младший брат Всеволода — и спокойно, не задумываясь, отвечала на любые вопросы. Севе Катя доверчиво сообщила, что ей восемнадцать лет. Больше дать было невозможно, но Севины приятели уверяли, что самое малое — двадцать пять.

— Ну как она? — спрашивал Сева шепотом у приятелей.

— Красавица, — отвечали ему и пожимали плечами. — Конечно, красавица, а что дальше?

Приятели стихов не писали.

Медовый месяц прошел тихо. Катя продолжала носить яркие одежды и бусы, не любила ходить по магазинам и плохо понимала, что в ванне нужно мыться хотя бы раз в неделю. Ее роскошная коса лоснилась от жира, ноги были серыми от бесконечного хождения босиком. Но Сева тоже особой аккуратностью не отличался, поэтому претензий Кате не предъявлял.

С утра до ночи она сидела в кресле перед телевизором. Своего мнения о передачах не высказывала, просто смотрела все подряд, ела мало, едва кусочничала, и казалась вполне довольной своей новой жизнью. За этот счастливый месяц Севе удалось выяснить, что он, оказывается, нуждался только в слушателе: такая вот молчаливая, бесстрастная Катя его очень устраивала. О дальнейшем Сева просто не думал: его никогда не заботило, что будет.

Теперь он всегда рвался домой, радостно припоминая, как ярко выделяется чернотой и смуглостью на белой простыне и наволочке лежащая рядом с ним Катя. Вот когда он был полностью раскрепощен, освобожден от каждодневных утомительных забот и мелких укусов повседневности, от ее суеты и тягостности. Он легко уходил от них, отрешался, забывал их, становясь, наконец, безмятежным. Все стало простым, естественным, спокойным — и почти нереальным.

Катя ничего не требовала, ни о чем не просила и ничему не удивлялась, на происходящее реагировала хладнокровно, равнодушно поводя вздернутым худым плечом. Но на Севу она поглядывала иногда очень странно: настороженно, неуверенно, словно хорошо представляла, как все вокруг непрочно, ненадолго, временно, ждала и боялась скорой гибели хрупкого необычного мирка, созданного Севиным богатым воображением. Она знала куда больше, чем Сева, и куда больше, чем говорила, но Сева Катиных взглядов не понимал.

— Тебе нравится у меня? — порой интересовался он, просто для того, чтобы еще раз убедиться в случившемся.

Катя неопределенно поднимала худое плечо и бесхитростно улыбалась.

— Но ведь ты не уйдешь от меня, — утвердительно спрашивал Сева.

— Нет, — говорила Катя. — Зачем мне уходить?

— Конечно, незачем. Это не вопрос, — радостно соглашался с ней Сева и успокаивался.

Его прежние отношения с женщинами всегда складывались плохо и сложно. Сложнее, чем ему того хотелось. Они нравились Севе — почти все, и он искренне их жалел. Женщины казались ему нежными, беззащитными, смешными со своими застежками, кружевами, каблуками и вечными тревогами за прическу и косметику, размываемые дождем и снегом. Он не догадывался, что проявление такой незащищенности — вечное и могучее орудие женщин.

Только они никогда его не любили, требовали то денег, то недешевеньких подарков, то поездок за границу, — и Сева сам оказывался совершенно беспомощным перед несовпадением их желаний и своих возможностей.

Однажды он решил показаться перед девушкой хватом. Наскреб денег, частично перехватил у брата и сводил ее в продвинутый, по-настоящему роскошный ресторан. Девушка по имени Ольга искренне радовалась дорогому развлечению, с удовольствием съела все заказанное, послушала музыку, повосторгалась… Сева даже отважился на один танец с Оленькой. Хорошо, что не оттоптал ей все ноги.

А через неделю она позвонила и откровенными намеками стала проситься опять в ресторан. Уже в другой. Уверилась, что у ее неказистого кавалера есть приличные деньги. А раз так, то Ольге ситуация очень понравилась, все складывалось довольно удачно, и почему бы ему не сводить ее еще куда-то?

Сева оказался в дурацком и смешном положении, которое сам себе создал. И что делать? Признаться — значит раскрыть свой обман. А отправляться в другой ресторан — не на что… Брат и так уже бурчал: «Живешь не по средствам…»

В общем, Сева стал изворачиваться: мол, обязательно еще сходим, но у меня сейчас срочные дела, работа, подожди, вот буду посвободнее… Он чувствовал себя препаршиво. Как все это тупо и нелепо по части перспективы… Деньги стояли мощным барьером — недаром раньше говорили «мошна»! — между Севой и прекрасной половиной. Общности между ними не возникло ни разу, поэтому в Кате он увидел спасительный выход. Она воплощала в себе все, что было нужно, — красоту, изрядную долю романтики, непритязательность и нетребовательность, простоту и неумение вести длинные, интеллектуальные и беспредметные разговоры.

Правда, Севе хотелось, чтобы она, согласно штампу, играла на гитаре, пела и танцевала, тряся плечами, но Катя ничего этого не умела. Холодноватая, она оставалась абсолютно безразличной к музыке. Катя ни на что не посягала, а главное, не претендовала на Севу, предоставляя ему полное право быть свободным, — и это тоже казалось нереальным.

Она странным образом сломала его жизнь и внесла в нее так много, что ему все время хотелось ее за что-то благодарить, впадая в блаженное умиротворенное состояние. В основном Сева теперь писал о гаданиях, предсказателях, судьбе и интуиции. Возможностей было хоть отбавляй. Тихонько пощелкивал компьютер.

Гадать… Какая благодать

В ладонь чужую утыкаться…

Узоров связь перебирать,

В изгибы линий попадаться…

Чужой судьбы густая вязь,

Таящая, должно быть, тайну.

А я пред нею — не таясь,

Хотя, конечно, здесь случайный.

Гадать… Такая благодать!

Начать с абзаца, кончить мукой…

Искать тебя, себя искать…

Но как, скажи мне, просят руку?

Кто-то из друзей заявил, что по-русски правильно «просить руки», а не «руку». Друзья стихов не писали.

А прочитав в другом стихотворении: «Метнулась птицей, юбки веер, волос тяжелых водопад», друзья посетовали на неточность, поскольку «веер» — это плиссированная юбка, а не сборчатая, как у цыганок. Критиков на Севином веку хватало.

Глава 2

Сева вырос в семье инженеров. Простых и советских. Насквозь обыкновенных. Сколько получали родители и как всю жизнь сводили концы с концами, знали лишь они сами. Но жили родители довольно дружно, хотя мать по имени Жанна совершенно очевидно любила больше младшего Кольку и предпочитала его всем и всегда. Ситуация была прозрачна и стерильна, как отфильтрованная вода, — отец мальчишек, Виталик Бакейкин, женился на Жанне после рождения младшего, словно с его помощью. И она осталась безмерно благодарной Коленьке за благоприобретенного и столь желанного мужа.

Вообще добиваться законных мужей с помощью детишек — прием довольно старый, опробованный и не сказать чтобы слишком плохой или чересчур рискованный. Без риска нельзя даже прикоснуться к металлическим держалкам в вагоне метро — сразу рождается электрический разряд, пролетает та самая искра, из которой… Ну, пламя, конечно, не разгорится, однако каждому становится неприятно и как-то дискомфортно — ты за нее, эту палку, хватаешься, чтобы с ног не свалиться и в спину уставших сотоварищей по вагону не упереться, а она, гадюка, тебя — током… Как непокорная женщина. Ты ее — за талию, а она тебя — вдруг по морде. Да за что?! За какие грехи?! Они еще еле-еле намечались. Только есть на свете женщины и предметы, абсолютно уверенные в человеческой греховности. Заранее. Всерьез. И переубедить их нельзя. Потому что их сознание жестко диктует одно и то же — они, именно они абсолютно правы. Всегда и во всем.

Жанна была такой же убежденной в собственной правоте, но о грехах не задумывалась. Вообще будущие Севины родители размышляли о жизни мало. Она попросту не стоила их раздумий.

А посему его будущая мамочка — тогда еще девочка Жанна — пустилась во все тяжкие, едва почуяв себя студенткой. Она жалела о бессмысленно и бесцельно прожитых школьных годах, когда умненькие, не в пример ей, подружки бегали в кино, танцевали в компаниях и обучались мастерству поцелуя в темных подъездах. А она, Жанна, повинуясь мудрым родительским наставлениям: «Доченька, учись! Учись, доченька! Это главное в жизни», сидела все вечера напролет за учебниками. Она была послушной дочерью. Несообразительной. И верила тогда, будто родители хорошо знают, что главное, а что — нет. Ничего они не знали! Только делали вид. Просто мастерски притворялись, что знают. Как большинство живущих на земле.

— Маменька, какая ты законопослушная! — значительно позже ехидно протянул однажды ее младший сын, язвительный и вредный Колька.

Именно ему Жанна была обязана мужем. И никогда не забывала об этом.

Студенческие отношения — они часто легкие, двусмысленные и недвусмысленные одновременно. Когда радость жизни срывает всех первокурсников-неофитов с неустойчивых юных тормозов и не дает никому ни малейшей возможности осознать самое себя, свои отношения с миром, продумать свою линию жизни… Линия жизни… А что это такое?..

На первом курсе Жанна надумала жить по-новому, прежних ошибок больше не совершать и переписать набело свое черное и скучное прошлое. Красотой она не блистала, зато брала разумностью, самонадеянностью и отчаянным, вырвавшимся на весеннее приволье желанием бескрайне свободной жизни. А оно, это желание, спрятать никому никогда еще не удавалось, и поэтому противоположный пол шагает на такое откровение завороженно и смело, как на зеленый волшебный огонек светофора.

Жанна быстро натренировалась, овладела нехитрым искусством любви, все испытала, сделала два аборта и вдруг обратила внимание на Виталика. Его все так, и только так называли — Виталик, до того он был мягкий, тихий и застенчивый. Из этаких веревки вить… Правда, первая попытка свить с ним гнездышко почему-то сорвалась. Нежданно-негаданно.

Жанна родила сына и радостно сообщила об этом Виталику. Тот нежно улыбнулся и доброжелательно заметил:

— Ты молодец!

Жанна удивилась. Нет, не выданной ей характеристике. Что она молодец, Жанна не сомневалась ни секунды, но она ждала продолжения. Точнее, предложения. Она сама его уже сделала первой в виде сына.

Жанна не задумывалась, хотя стоило бы, над тем, что Виталик Бакейкин, который жил в общежитии — он приехал в Москву с Дальнего Востока, — давно в курсе ее бурной жизни. И как-то не учла, что приятели не раз заявляли ему открытым текстом:

— Ты не будь, дружок, идиотом! Смазливых подстилок в своей жизни еще встретишь навалом. А Жанкины требования… Плюнь ты на них! Попахивает испорченной рыбой, упорно добивающейся, чтобы ее съели.

Насчет подстилок в своей жизни Виталик тоже не сомневался. А потому не спешил.

— Сын ведь у нас! — горделиво и слегка заискивающе сказала ему Жанна.

— Не мой! — ласково и мягко отозвался покладистый Виталик.

— А чей же? — немного растерялась Жанна.

— Тебе виднее, — скромно и добродушно заметил папаша.

И Жанна поняла, что поставила не на ту лошадку. Зря старалась. Без толку мучилась. Понапрасну рожала ребенка. Все впустую… А ведь она уже обнадежила ошеломленных поступком дочери родителей, что с минуты на минуту выйдет замуж и что у мальчика есть отец, который счастлив появлению на свет сына…

Но на другую лошадку ставить было поздно. Во-первых, с ребенком на руках не до скачек, во-вторых, весь институт наслышан о Жанкиных похождениях, а в-третьих… В-третьих, она внезапно осознала, что лучше мужа, чем этот мирный Виталик с его всегда детски распахнутым круглым взором, ей не найти. И нужно долбить в одну цель.

«Изменить я Бакейкина не изменю, — подумала Жанна, — поэтому постараюсь его использовать в личных целях». Это была неплохая идея, родившаяся в сообразительной головке.

Когда-то мать учила Жанну:

— Найдешь для себя мужчину, облюбуешь его — и бей в одну точку! Обхаживай да выгуливай его возле своего дома. Прицельно! На других уже больше не смотри. Этот — и никакой другой! А как только он поймет, что он единственный для тебя…

— То моментально смоется с концами! — весело заключила Жанна.

— Да ну! — с досадой махнула рукой мать. — При чем тут смоется? И что у тебя за жаргон? Слушать противно!

— Не нравится — не слушай, — тотчас надерзила Жанна.

Она как раз в то время вышла из повиновения — уже училась на первом курсе. И ей нравилось ощущать себя свободной, как желтый воздушный шарик, вырвавшийся из руки зазевавшегося ребенка.

Мать нахмурилась. Стала резкой, недовольной. Всем нравятся лишь вежливые люди. И не важно, что они думают о тебе, эти вежливые, главное — как они с тобой говорят.

— Ты меня оборвала, дай мне договорить. Для мужчины самое важное — осознать свою единственность, неповторимость. И тогда на этом можно и нужно умело сыграть. Только не переиграй!

Жанна отмахнулась. В то время она уже жирно, раз и навсегда перечеркнула старые родительские правила. Мечтала о своих собственных. А вот потом, позже, когда родился Сева, вдруг вспомнила и осознала: а ведь, кажется, мать тогда, два года назад, была права… И срочно взяла материнский совет на вооружение.

Поскольку Жанна училась, по утрам с малышом сидела мать. Она не работала. А Жанна продолжала встречаться с Виталиком. Частенько вечерами наведывалась к нему в общежитие. И полюбила повторять:

— Величайший подвиг — это материнство. А отец — всегда только случайность.

Все общежитские возмущались:

— Ты что, Виталик, неужели в нее втрескался?! Или не соображаешь вовсе? Зачем она тебе, эта пустозвонка?

Виталик молча, застенчиво улыбался.

И тогда Жанна отважилась на новый опрометчивый шаг — родила второго сына… Чтобы жизнь не оказалась упускаемой и даже упущенной возможностью.

Общежитие заклокотало и вспенилось, как неловко открытое шампанское. Родители Жанны были близки к инфаркту, но устояли. Они успели уже очень привязаться к Севочке, а оставить его на руках у этой мерзавки — как повторяла мать — нет, не дождется дочка такого!

Зато Жанна дождалась совсем другого. Приближалось распределение, грозное и страшное, вроде весеннего обвала в горах. Возвращаться на родной Дальний Восток к маме и папе Виталик Бакейкин не планировал даже в самом черновом и черном варианте, а у Жанниных родителей имелась неплохая квартирешка на улице Вавилова в кирпичном доме. И Виталик сделал Жанне-пустозвонке долгожданное предложение. Потому что все приходит к тому, кто умеет ждать.

— Сдурел?! — дружно возопило все общежитие.

— Она мать моих детей, — с торжественной скромностью и некоторой патетикой объяснил свой рациональный поступок Виталик.

Глава 3

Сева рос странным мальчиком.

Когда ему исполнилось два года, мать стала твердить: если у тебя появится младший брат или сестра — надо с ним всем делиться. Все лучшее отдавать ему. Быть щедрым, а не эгоистом.

Сева хорошо усвоил материнское наставление и искренне решил его выполнить. Когда у него родился братец Коленька, Сева стал ему, грудному, отдавать свою еду: пирожки, картошку, кашу… Усердно кормил из ложки и удивлялся, почему братик усиленно крутит головенкой, морщится и ничего не берет в рот. Капризный такой… Еще и орет…

Бабушка вовремя увидела эти кормежки и пресекла их раз и навсегда, но Сева сильно удивился: ведь он делал все в точности так, как его учила мать.

Учительница младших классов, в своей неизменной манере бури-урагана, сказала как-то детям:

— Надо думать о товарищах! На лбу у себя написать — «думай о товарищах»!

Родители думали, что Сева сделал это в качестве стеба, но он понял все буквально, несмышленыш еще… И послушался в прямом смысле. И написал — перед зеркалом… И продемонстрировал училке. Она почему-то громко ахнула и посмотрела на него странным долгим взглядом. Потом Севу отправили мыть лоб и даже зачем-то вызвали в школу родителей.

В общении со взрослыми Сева тоже себя не зарекомендовал с лучшей стороны. Взяла его как-то мать к себе в НИИ, мечтала похвалиться смышленым ребенком, а там мальчугана спросили, кого он больше любит: маму или папу. Как часто взрослые умы не способны ни на что оригинальное! И Сева честно ответил:

— Сосиски!

Мать дома ругала его целый вечер и даже называла хулиганом. Обыкновенная честность часто удостаивается брани.

Так что отношения с родителями у Севы натянулись до предела с самого детства. Особенно с отцом, который часто злоупотреблял своей властью — «Домой — не позже десяти!» — чересчур ратовал за порядок и аккуратность во всем, диктуя и навязывая окружающим собственные вкусы. Тихий Виталик постепенно превращался в деспота.

— Маньяк, — злобно называл его позже Колька.

Дома Сева чувствовал себя одиноким, хотя это слово тогда еще было ему почти незнакомо. А одиночество детства не столько подталкивает к раздумьям, сколько тянет прочь от этого мира, к мечтаниям о любви — тоже слово неясное — и смутным грезам. И Всеволод осторожно начал складывать свои мысли в строчки.

Отца раздражали и длинные волосы Севы — а ему, юному поэту, начавшему писать стихи в двенадцать лет, нравилось ходить именно так. Бесила Виталия и манера Севы общаться с друзьями — а они всегда встречались бурно и громко. И долгие разговоры сына по телефону… Хотя Севиными успехами в школе можно и нужно было только гордиться — мальчик учился на одни пятерки.

Отец всю жизнь искал какие-то отвлеченные, далекие от действительности совершенства и не замечал совершенств возле себя. Почему всем постоянно хочется недостижимого?..

Затем он объявил, что телевизор мешает сыновьям заниматься, мать с ним согласилась — вот где вылезли родительские уроки и наставления по поводу одного-единственного мужчины, которому прекословить не моги! И телевизор братьям смотреть запретили. А чтобы они все-таки самовольно не включали его, вернувшись из школы, в то время, когда находились дома одни, Виталий что-то там выкрутил из «ящика». Сам он и Жанна к телевизору оставались совершенно равнодушными.

Тогда отлученные от голубого экрана братья дружно обиделись, возмутились и стали ездить смотреть телевизор к бабушке и деду, родителям Жанны, в Бибирево.

В то время старые и молодые уже разъехались и жили отдельно, чему все были очень рады — совместной идиллии не получилось. Зато теперь братики могли распоряжаться жизнью по-своему.

— Как тебе не стыдно! — позвонила Жанна матери. — Ты зачем приманиваешь мальчишек?

— Да ты что говоришь?! — вполне справедливо оскорбилась мать. — Это мои внуки! Я что, по-твоему, не должна их принимать?! Закрывать дверь перед их носом? Да я Севочку вырастила, вынянчила! Что бы ты делала без моей помощи, негодяйка?! — И мать всхлипнула.

— А-а, начались упреки и слезы! — закричала в ответ Жанна. — На совесть бьешь? На жалость? Хорошие приемчики! Излюбленные старшими! Вы прямо без них никуда!

Между родителями и бабушкой с дедом развернулось длительное сражение за братьев. Ни проигравших, ни победивших в нем не оказалось — все остались при своих.

Мать была человеком очень здоровым — один раз в жизни переболела трахеитом, зато потом долго его вспоминала.

— Помнишь мой жуткий трахеит? — часто печально говорила она отцу. — Как я тогда долго кашляла… Наверное, полгода, не меньше.

— Как же, как же… — покладисто отзывался он.

Его терзали по очереди или коллективно язва, тяжелый парадонтоз, аллергия и радикулит, обостряющийся при каждой смене погоды. А поскольку она менялась постоянно…

Сева понимал, что отца надо бы жалеть, но никак не получалось.

И дом, родной и единственный, казался ему в высшей степени странным. Бакейкины-старшие сильно недолюбливали новшества, не жаловали никакую технику и относились к ней с большим подозрением, что непонятно для инженеров. Но родители считали прогресс очень вредным, он почему-то не сумел коснуться их равнодушных, сонных и боязливых душ и ничем не привлек. Сколько бед, например, приносят машины и лифты, часто повторяла мать. От них несчастья, болезни и ложные амбиции: у кого есть «жигули», у кого — нет. А телефон? Это вообще страшное для человечества открытие — только отвлекает от дел. И не стоит забывать о нервной системе, которая рвется в лоскуты, если начинают барахлить те же самые холодильник, стиралка, телик… Попробуйте их починить да подискутировать с мастерами! Особенно в гарантийной мастерской.

Так что если телевизора в доме нет — это отлично, и стиральная машина — тоже изобретение опасное. Мать наотрез отказывалась покупать даже самую примитивную стиралку. Белье кипятила в баке с помощью мужа и сыновей. Хотя, кроме всех прочих неудобств, это кипячение в баке было тоже не слишком безопасным. Но переубедить мать не сумел бы никто.

И так все себе шло и ехало, пока Коленька, уже девятиклассник, любимец матери, неожиданно четко и вслух, прямо-таки во всеуслышание, не сформулировал свое жизненное кредо — он никогда и ни в чем не будет походить на отца! То есть не будет курить, носить бороду и жить от получки до получки.

Если два первых условия могли показаться смешными и детскими, то последнее…

— Материалист, — усмехнулся отец.

Но как это ни странно, все три обещания молодости оказались выполненными — Николай шел к победе твердо и жестко.

Решив зарабатывать деньги, он стал продавать газеты и книги, заработав за одно лето столько, сколько мама-инженер не зарабатывала за год. В сентябре, когда начались занятия в школе, Коля нашел другое дело: стал разрисовывать матрешек и получал определенный процент от продажи этого популярнейшего, хотя и несколько поднадоевшего русского сувенира. Продажей занимались другие ребята, постарше, то есть Коля уже вступил в некую негласную и незарегистрированную фирму, где строго и неукоснительно делились обязанности и соответственно доходы.

А доходы румяные щекастые матрешки приносили немалые: у Коли появились собственные свободные деньги, которые он мог тратить по своему усмотрению. Позже он начал понемногу откладывать на будущее и стыдиться своих родителей. Да, его унижали лоснящиеся брюки отца и штопаная единственная кофта матери. И он не скрывал этого.

В десятом классе Коля уехал на зимние каникулы с девушкой-одноклассницей в Прибалтику, где у него появились близкие знакомые по матрешкиному бизнесу.

Поездка с девушкой повергла в ужас отца и немного шокировала мать, которая, впрочем, в отличие от мужа, сумела отнестись к происходящим событиям с юмором и пониманием.

Но после зимних каникул скандал в доме разгорелся не на шутку, и Коля переехал сначала к бабушке, а потом к своей девушке.

Теперь Коля занимался бизнесом покрупнее, хотя любимых матрешек не бросил. Ни отец, ни мать давно уже не были в курсе личных дел младшего сына. Им сложно стало его понять, и они махнули на него рукой. Пусть живет как хочет… А он и жил. Бросил институт — а зачем он ему? Преуспевал, ездил на иномарке… И время от времени навещал родителей и приносил в родной дом деньги. Довольно приличные суммы. Николай вырос с мыслью, что всегда должен быть первым. Семейная черта, реализовавшаяся лишь у него одного.

Совсем недавно такого просто не могло быть: сын почти содержал родителей! А теперь запросто. Богатый и успешный сын, кстати, некурящий и безбородый.

— Яблочко, которое упало слишком далеко, — горько повторял отец. — Да и Севка тоже. Этот вообще не поймешь, чего хочет. Чем живет, о чем думает… Филфак, стихи… У Николая хотя бы все ясно.

— Ну да, ясно! — иронизировала мать. — Жизнь ради денег! Это ужасно! Ты и сам так считаешь.

— Считаю, — соглашался отец. — А Колька считает ужасным другое — нашу латаную одежду.

Пути детей казались родителям слишком извилистыми и непростыми, цели — низкими, а характеры сыновей — изломанными. Хотя судить стоит по результату и всегда делать поправочный коэффициент на время, которое каждый раз — другое… Как бы люди ни сопротивлялись порой этой несложной мысли.

Глава 4

Через месяц после встречи с Катей, вернувшись вечером с работы, Сева застал у себя в гостях незнакомую цыганку. Привела ее Катя или она пришла сама, осталось неизвестным.

— Сестра, — коротко сказала Катя о незнакомке.

Переговариваясь по-своему, громко и весело, женщины отправились вслед за Севой на кухню и не спеша съели все, что он принес. Катя была оживленная, радостная, и Сева с чувством вины и раскаяния подумал, что ей, наверное, скучно сидеть без него целыми днями в пустой квартире и смотреть телевизор.

Сестра осталась ночевать. Спать она легла на полу в кухне. Сева беспокоился, что ей холодно и неудобно, и жалел, что в доме нет лишнего матраса. В ответ на его беспокойство Катя только равнодушно пожала плечами.

Цыганка прожила несколько дней. К концу недели Сева с грустью понял, что на его зарплату сотрудника бедствующего журнала жить втроем не так уж просто.

В воскресенье в гости пришла еще одна цыганка, постарше и поплотнее.

— Сестра, — так же лаконично доложила Катя.

Новая родственница вела себя совсем иначе: телевизор она игнорировала, внимательно осматривала Севины вещи и посуду, а утром попросила тряпку побольше. Сева расцвел: наконец хоть кто-то приберет квартиру. Но ничего мыть цыганка не стала, а постелила тряпку в кухне на полу, где теперь спали две сестры. Полной цыганке явно глянулась Севина квартира.

— Денег нет? — переговорив о чем-то с Катей и проницательно посмотрев Севе в лицо, спросила вторая сестра вечером. — Помочь тебе могу: гадать буду вот тут, на кухне. Люди ходить начнут, деньги платить. Часть тебе с Катей пойдет. Да и она помогать мне станет. Большие деньги заработать можно. Согласен?

Сева удивился:

— А где же я буду работать?

Цыганка критически, с нескрываемым презрением осмотрела Севу с ног до головы и откровенно заметила:

— Что толку с такой работы? Моя работа — деньги, твоя — тьфу!

И выразительно плюнула.

Это было оскорбительно, и Сева обиделся, но правду приходилось признать.

— В общем, вы правы, — через силу пробормотал он. — Конечно, это отчасти справедливо…

Вдруг Катя пронзительно заголосила, запричитала по-своему и злобно бросилась к толстухе, отчаянно тряся кулачками и непрерывно приговаривая одно и то же.

— Тьфу, бешеная! — сказала по-русски сестра и снова плюнула. — Как была всегда бешеной, так и осталась! Ну и подыхайте тут с голоду, тьфу!

Гадание отменилось.

Катя шептала Севе тихими ночами:

— Это ничего, они уйдут скоро… Им недолго нужно пожить, это ничего…

Сева верил.

Но еще через несколько дней в квартире появился высокий цыган. Он топал по полу, не снимая ботинок, хлопал Севу по плечу и кричал Кате:

— Молодец, мужа какого выбрала! Ничего, что маленький, зато ясноглазый! А я думаю, дай зайду посмотрю, какой у тебя муж!

— Брат, — спокойно объяснила Севе Катя.

Сева с ужасом догадался, наконец, что все цыгане — братья и сестры и что кормить с каждым днем растущее их семейство уже завтра будет не на что. Он позвонил Николаю. Тот давно привык к таким робким, ничего не значащим, на первый взгляд беспричинным звоночкам родных, что означало одно — нет денег.

— Взаймы дать? — тотчас с ходу догадался Николай.

Однако на сегодня случай был не столь примитивным. Сначала требовалось услышать довольно длинный и бессвязный рассказ поэта. Именно родственники до сих пор оставались не в курсе его душещипательной истории.

Николай выслушал братское повествование внимательно, не прерывая, и деловито посоветовал:

— Гони в шею! Пока они у тебя все оставшееся не выцыганили!

— А Катя? — спросил Сева.

— Что — Катя? — не понял Николай. — Никуда твоя Катя не денется! И далась тебе эта девка! Небось за все это время голову ни разу не вымыла.

Николай был абсолютно прав.

Утром Сева обнаружил исчезновение своего любимого синего галстука.

— Брат надел, — серьезно объяснила Катя. — Нужно ему, понимаешь, к девушке пошел.

Сева все понял и промолчал. Галстук к вечеру вернулся на место, зато пропали два больших махровых полотенца и сервизная чашка с блюдцем. Сева заранее знал, что скажет Катя. Понимать уже надоело.

— Сестра взяла, — бесстрастно доложила она. — Ой, как нужно было! Очень нужно, понимаешь?

Чашка и полотенца больше не появились. Потом постепенно начали бесследно исчезать простыни, ложки, ножи, статуэтки, кастрюли… Растворился прекрасный немецкий свитер, подарок Николая, через неделю Сева недосчитался носков… Отдавать долги было нечем. Катя слушать ничего не хотела и твердила только свое, что «было очень нужно» и «все принесут обратно». Николай философски меланхолично объяснил Севе по телефону, что любая страсть разорительна.

Еще через неделю, в субботу утром, Сева открыл дверь на звонок и замер. На пороге стоял незнакомый бородатый цыган лет сорока.

— Брат! — неожиданно закричала Катя и с визгом повисла у пришельца на шее, болтая грязными ногами.

Сева аккуратно завернул в последнюю чистую простыню самое дорогое, что у него было, — ноутбук — и поехал с ним вместе к Николаю. Цыгане не обратили на его уход никакого внимания: они громко галдели на кухне.

Незадолго до встречи брата с цыганкой Катей Николай обзавелся о-очень приличной квартиркой в самом сердце Москвы, поменял десятка два любимых женщин и жил в одиночку. Старым холостяком, как он любил говаривать.

Сева вошел в подъезд и был тотчас задержан суровым консьержем:

— Вы к кому?

— Бакейкин я… — смущенно повинился Сева. — Брат… Старший… — и вытащил паспорт. На всякий случай.

Сева не любил никаких властей и их законно побаивался. Особенно властей маленьких, поместных, которые всегда становились безудержными и безоглядными, как русские поля, в своем желании прочно, навеки утвердиться на этой земле.

— Бакейкин? — недоверчиво протянул консьерж и внимательным образом изучил основной документ Севы. — И верно, Бакейкин… Ну, ступай, раз Бакейкин… Дома Николай Витальевич. Шестой этаж.

— Я знаю, — сказал Сева, пряча паспорт в карман.

Выйдя из лифта, Сева остановился и прислушался. Брат действительно сидел дома — слышались звуки пианино.

Николай, когда бывал дома — а бывал он там нечасто, — любил сам для себя играть на пианино. Мать, обожая Коленьку, отдала его в музыкальную школу, которую тот благополучно окончил.

Открыв брату, Николай тотчас захохотал:

— Нет в жизни звука более захватывающего, чем вечерний нежданный звонок в дверь. Выгнала тебя твоя цыганская любовь? Выставила из твоего законного дома? Молодец баба! Уважаю! А ситуация у тебя теперь патовая… Экзотика! «Как упоительны в России вечера…» Не находишь?

Сева махнул рукой.

Два дня братья жили душа в душу. Жил здесь, правда, один Сева. Он тюкал на компьютере, сочиняя стихи и наслаждаясь покоем. Принтер то и дело засасывал новый листик.

А зима затем и приходит,

Чтобы силам дать понабраться,

Чтобы мыслям дать отмолчаться,

Чтобы чувствам дать отстояться,

А весной им родиться заново.

Приходящее пусть уходит

По весеннему половодью.

Настоящее пусть останется.

А зима затем и приходит,

Чтоб обдумать весну и лето.

А то что-то нам все некогда…

А то что-то все мы заняты…

Николай мотался где-то по матрешкиным делам. Приезжал поздно и похохатывал:

— Даешь стране угля? Я не встречал пока никого, кто умел бы лучше тебя поставить на место все запятые.

Через три дня Николай посадил брата напротив себя и сказал:

— Значит, так…

План Николая был гениален и прост. Он уже не первый год еженедельно качался в фитнес-клубе, а потому выглядел как настоящий атлет — самбист или штангист. Сева приведет его к себе, произнесет роковое: «Брат мой Колька!» — и оставит в квартире. Остальное доделает Николай. В плане не усматривалось ни малейшего просчета.

Глава 5

Когда Сева с братом приехали в Бибирево, цыгане точно так же галдели на кухне. Очевидно, последние несколько дней они посвятили именно этому занятию.

Первым делом Николай заявил, что спать на кухне гостям из табора больше не придется, потому что здесь будет спать он, а в комнате — он удивленно хмыкнул — в комнате ведь молодые!

— Кто станет мешать сестре наслаждаться с молодым мужем?! — патетически воскликнул Колька.

Сева никогда не подозревал за ним таких способностей.

Затем Николай быстренько и ловко вымыл на кухне пол и заставил Катиных «братьев» снять ботинки. Потом он заявил, что у него отпуск и поэтому днем из дома пусть все выметаются начисто: он намерен тренироваться. Из саквояжа Николай достал две гантели, эспандер и боксерскую грушу. И огромный пакет с продуктами. Грушу Николай мгновенно повесил в коридорчике и начал плясать и прыгать вокруг нее, иногда громко вскрикивая «Ух!» и «Эх!».

Цыгане замолчали.

— Братья уходят, — прошелестела Катя и хмуро опустила ресницы. — Им нужно уйти!

— Раз нужно, пусть идут, Катенька! Это не вопрос, — бодро ответил Сева и поставил на стол уставший от переездов ноутбук. — А я поработаю!

— Угу! — отозвался из кухни Николай. — Ситуация шаховая… Пойду брошу кости. Ночь на дворе…

Сестры проспали всю ночь в коридорчике, а Николай без конца вставал и ходил в совмещенный санузел, перешагивая через них, громко топал, печально вздыхал и трубно сморкался, изображая хронический гайморит. В шесть утра младший Бакейкин вскочил, врубил на всю мощь привезенную с собой магнитолу и распахнул настежь окно. Сырой холодный воздух быстро просквозил маленькую квартиру. Стояла такая желтая-желтая, шуршащая и тихо падающая на землю осень.

Николай приседал на кухне, вскрикивая «Эх!» и «Ух!», грел чудом уцелевший чайник, а потом очень неплохо запел, подпевая Долиной: «Важней всего погода в доме…»

Катя лежала молча и неподвижно, как прибитая гвоздями, и внимательно изучала потолок. Сева поднялся и пошел пить чай с Николаем.

К вечеру «сестрам» тоже понадобилось уйти. Проводив их, Катя вернулась в комнату и стала собирать свои платки и юбки, без конца их роняя. За это время их у нее набралось немало: Сева баловал Катю.

— А ты куда? — спросил он ее довольно равнодушно.

Сева устал, и его сейчас не слишком заботило, что будет.

— Мне тоже… нужно, — еле слышно ответила Катя.

— Ну куда ты пойдешь? С ними? Ты же можешь остаться! Это не вопрос… Только не надо без конца приводить своих многочисленных родственников, — рассеянно сказал Сева.

Катя стояла посреди комнаты неловко, словно боялась, неудачно шевельнувшись, нечаянно потерять наброшенный на плечи шелковый платок.

— Они все вернут, — повторила привычное Катя. — Им было очень нужно…

— Да ладно, Катюша! — махнул рукой Сева. — Вещи — тлен! Так ты остаешься или нет?

Катя покачала головой. Николай в дверях за ее спиной сделал круглые глаза, выразительно покрутил пальцем у виска и укоризненно взглянул на Севу.

— Иди, иди, Катерина, — деловито сказал он. — Севке работать нужно, стихи он пишет, усвоила? А вы ему не даете! Это серьезная работа, тишины требует. За его труд я брата уважаю безмерно. — И запел: — «Не обещайте деве юной…»

Катя согласно кивнула, уставясь в пол, — зачем обещать лишнее? — надела туфли и ушла.

Еще неделю Николай верно сторожил брата, боясь возвращения цыганского табора. Сева в восторге писал вечер за вечером. В квартире не орал телевизор, полы были чистые, в кухне не валялись грязные тряпки — Николай выбросил все на помойку.

Вечерами он взялся рассказывать брату о своем житье-бытье. А оно у него оказалось — не позавидуешь.

— Дома я совсем не живу, Всеволод. Сам знаешь. Нету у меня дома. Потому что одна работа у меня каждый день заканчивается в шесть вечера, а другая — подработка — каждый день в шесть вечера начинается. Еще в фитнес-клуб надо наведаться. Так что домой я возвращаюсь никак не раньше двенадцати. Один выходной в неделю. Но — ты сам понимаешь — я весь этот выходной никуда не хожу, а лежу пластом и никак отдышаться не могу, только иногда телевизор успеваю посмотреть. Лежа.

— А вообще, к чему такая жизнь? Стоит ли овчинка выделки? — наконец отважился спросить Сева. — Деньги? Но когда ты их будешь тратить, если на это у тебя нет даже времени? И семьи у тебя нет. Так ради чего все это?

— Значит, так… Дочь у меня… — бухнул Николай.

— Ну да?! — едва не лишился дара речи Сева. — Вот сюрприз… А где же она?

— Да где… — Брат повертел в пальцах нож. Сидели на кухне. — Живет со своей матерью. Родилась как-то между делами… Я и не заметил. Тут как раз партию крутых матрешек продавал. А она — бац! — и родилась! Усвоил? Ситуация матовая…

Николай удивленно хмыкнул, словно не мог понять, как дети родятся.

Сева неловко засмеялся, постепенно приходя в себя от неожиданного известия о племяннице.

— А чего не женишься?

— Ты прямо вроде этой девки, что родила! Пусть застрелится! Чтобы я — и женился?! Не! «Не обещайте деве юной…» И вообще никому никогда ничего не обещайте. Закон рынка! Как-то раз я пришел домой сильно пьяный, сразу бухнулся на диван и вырубился. Не заметив по пьяни, что лег не так — диван разобрал лишь наполовину. Ночью просыпался пару раз от какого-то неудобства, но был так пьян, что не чувствовал толком боли, не мог проснуться до конца, тут же засыпал опять, не соображая, в чем дело. Только утром, проспавшись, обнаружил, что у меня вся морда ободрана до крови — попал лицом на деревянные выступы дивана. После этого — завязал! Пью одно лишь легкое вино, водку в рот вообще не беру. Как отрезало!

Сева встал:

— Я кофе сварю…

— Опять?! — застонал Николай. — Да ненавижу я его, твой кофе! Запах только хороший.

— Прости, снова забыл, — повиноватился Сева.

Давняя неприязнь Бакейкина-младшего к кофе была настолько загадочна и необъяснима, что постоянно забывалась.

Николай всегда и на всех производил неизгладимо приятное впечатление. Выправка и бицепсы военного, характер — завидный. Удивительно вежлив, но только на людях, никогда голоса не повысит — все одни лишь «спасибо» да «пожалуйста», «добрый день» да «извините». Ни малейшей разнузданности в манерах. На близких это не распространялось. Правда, в последнее время Сева все чаще и чаще стал ловить презрительные взгляды, которые Николай бросал вокруг. Пробовал их скрывать, но это уже плохо получалось. Кроме того, брат всегда оставался редкостным педантом, при всей обходительности и приветливости — сух, холодноват, и общался как бы «до сих пор», «до пиджака». Даже замкнут. Эта его подчеркнутая манерность, откровенный педантизм — он места себе не находил, если хоть одна книга в квартире стояла не там, где заведено! Патологическая аккуратность Николая даже мать порой выводила из себя, не говоря уж об остальных.

— Бабы! — нередко повторял с отвращением Николай и брезгливо морщился. — Это же кошмар… От них один только беспорядок, тряпки кругом, помада, духи… А дети! Это еще страшнее: игрушки, разрисованные обои, вопли по ночам… Не! Такого не надо! И потом мужику надоедает всякая женщина, если только ее не пытаются у него отобрать. А сразу рассчитывать на соперника… Я еще не совсем идиот.

Сева нередко ловил себя на нехорошей мысли — Николаю есть что скрывать. И вот, пожалуйста, дочь.

— Надо бы маме показать внучку, — озабоченно сказал Сева.

— Пусть застрелится! — холодно посоветовал Николай. — Наша мамочка Жанна… Ты обращал внимание, как она моложава? Прямо подозрительно… Но как показывает жизнь, это не обязательно хороший симптом и вовсе не следствие гармонии. Моложавость сомнительна. Она часто бывает признаком оккультного расстройства, проявляющегося в форме гипнотизма, усвоил? У человека тогда заметна некая постоянная и невольная «окаменелость» лица. В точности как у нашей маменьки. У нее просто нет мимики, замечал? Каменное выражение. А потому нет и морщин. Откуда им взяться, если все черты затвердели? Еще такие расстройства по духовно-физиологическому закону связаны с гипервентиляцией легких, что тоже молодит человека. Зато малость выпучиваются глаза и увеличиваются «летучие вещества». Неслучайно во всех сказках и легендах вампиры выглядят моложе своих лет. Так что бывает моложавость со знаком «минус». И это как раз серьезное указание, что человеку следует задуматься о душе. Возможно, наша мамулечка — тому пример.

— Ну ладно. — Сева решил прервать философские рассуждения Николая. Брат забрался слишком глубоко. — А что там у тебя происходит в офисе?

Николай сразу оживился.

— Я для него купил недавно пресноводную черепаху, поселил в специальный аквариум с подсветкой и с камушками, на которые она может вылезать, — похвастался брат. — Кормлю теперь, да ее все кормят. Такое живое украшение офиса, прямо член коллектива, всех умиляет. Назвали черепаху Гертрудой. А коллега принес вторую. По имени Хулик.

— Значит, они разнополые?

— Не! Хотя я сам не знаю, кто они там по полу — что первая, что вторая. Черепаший пол якобы определяют по когтям и хвосту, а я не биолог и не могу таких тонкостей распознать.

— А почему же вы дали им разные имена?

— Да просто так. Чтобы звучали по-разному. Но вполне возможно, что они оба мужики или обе бабы, а может, и вообще Гертруда — самец, а Хулик — самка, кто их разберет… Все условно в этом черепашьем мире. Впрочем, в нашем тоже.

Сева задумался.

— Но если они разного пола, то могут отложить вам яйца в аквариуме и дать потомство.

— А пускай! Даже интересно будет. Я уж найду, куда потомство пристроить. Одну черепашку дочке подарю.

— А офис по-гречески значит «змея», — сообщил Сева.

— Да? Забавно… Квартиру эту свою я купил в кредит. И мне надо срочняком его отработать. А ты — дочь… Я даже обдумываю, не начать ли «бомбить» вечерами.

Сева снова изумился:

— Неужели тебе не хватает денег?

— Большие запросы, — буркнул Николай. — При этаких никогда ничего не хватает. Усвоил? Но «бомбить», с другой стороны, — очень большой расход на бензин, а потом…

Мало ли кто к тебе подсядет… Потому я пока размышляю-думаю, без «бомбиловки» жизнь все-таки безопаснее. И без дочери тоже.

Сева вздохнул:

— А я бы хотел иметь дочь…

— Так заведи. — Николай нарезал яблоко на мелкие кусочки и стал увлеченно жевать. — Пара пустяков… Но я уже всех вас содержать не смогу, усвоил?

— Ну что ты… — покраснел Сева. — Просто… Как без любви-то?

Николай махнул рукой.

— Да если бы все дети на земле рождались исключительно по любви, земля бы давно обезлюдела. Всеволод, а на кой ляд тебе стихи? Никогда не мог въехать в эту ситуацию.

— Ну как же… — растерянно пробормотал Сева, не готовый к подобному вопросу. — Самовыражение…

Николай ехидно прищурился:

— Чего говоришь? Вот будешь выражаться, выражаться и довыражаешься… Выразишься, наконец, с такой полностью и определенностью, что ой-ой-ой… По-моему, слова опасны. Ты, орудующий словами, должен знать, что можно привести в движение огромные и страшные силы, если дать свободу двойственности слов: то, что нравится одному человеку, может смертельно ранить другого.

— Это опять философия, и она касается больших талантов, а не меня, — махнул рукой Сева.

— Это касается всех нас, которые много и без толку болтают, — отозвался Николай. — Кстати, Всеволод, ты усвой — цыгане нынче наркотой пробавляются. Самые ее активные продавцы. Так что поостерегись на будущее влюбляться в мамзелек, у которых красный верх — синий низ. Ладно… Дела у меня серьезные запланированы. Больше не могу с тобой тут прохлаждаться. Я недавно в аварию попал, кувырком полетел в кювет. Сам отделался ушибами, но машина помялась. Пока нашел ментов, то да се… Пришли уже группой машину вытаскивать. Она лежит себе на том же месте в кювете, изуродованная и перевернутая, и в ней вроде ничего не изменилось. Кроме одного — бесследно исчезла магнитола. Ее вывинтили из «гнезда», как в аварии не пострадавшую. Успели. Вот как мысль у ворья работает — чтобы ухватить даже из помятой машины! Так что теперь мне надо машину привести в должный вид. Или купить новую. Но будет нужно — зови! Только не затягивай с этим делом. Кто-то явится — звони сразу, я мигом приеду. — И меланхолично запел: — «Как упоительны в России вечера…»

Но никто не явился.

Глава 6

Ночью Севе приснился странный сон. Странный своей неожиданностью. Рядом с ним спала жена в какой-то бесформенной мятой размахайке, спала и сопела, словно все так и должно быть. Сева изумился: откуда это прекрасное видение? Он лежал, задумчиво-изучающе смотрел в потолок и размышлял: откуда, откуда?.. Ах да, это ведь та самая Ольга, обожающая рестораны… И вдруг в тишине услышал, как четко хлюпает носом в соседней комнате их восьмилетняя дочь Женька.

Сева сразу все забыл. Единственное существо на свете, которое он любил, хлюпало носом, а это грозило гриппом, осложнением, аденоидами, миндалинами, ревмокардитом… Дальше думать Сева побоялся и встал.

— Ты куда? — спросила жена.

— Сейчас… — неопределенно сказал он и поплелся на кухню.

Зажег свет и увидел привычно-надоевшую картинку: весело шныряющих возле мойки тараканов, грязные, не вымытые женой с вечера тарелки, неубранный хлеб и закапанную чаем клеенку. Сева отломил горбушку и посмотрел на часы. Стрелки застыли на четверти третьего.

— Я думаю, Оля, что тебе нужно взять бюллетень. Женю в школу пускать нельзя, — неуверенно сказал Сева, заглянув в спальню.

Оля безмятежно спала.

Сева вздохнул, сжевал черствую горбушку и пошел к Женьке. Она внешне повторила Бакейкина с такой точностью, что иногда он пугался. На него смотрели его же собственные запавшие вылинявшие глаза, она точно так же стояла и двигалась, крохотная, бледная, уже сейчас сутулая — настоящий маленький Бакейкин, который целый день сидит, сгорбившись, нога на ногу, в издательстве. Даже при своем росте метр шестьдесят пять он не мог выпрямиться, вытянуться во весь рост, его постоянно придавливало что-то к земле, гнуло, тяготило. Что? Он не задумывался об этом. Им легко и просто управляли те, кто умело и ловко захватил в свои пальчики невидимые ниточки, которые в нужный момент можно натянуть до предела.

Ольга.

Когда-то она пленила Севу тем, что с удивительной искренностью и непосредственностью часами, непрерывно, постоянно, надо и не надо, восхищалась Севой и его стихами, неподдельно сострадая, всюду рассказывала о его подвижническом каторжном труде в издательстве (он теперь работал там) и его бесконечных мучениях с тяжелыми, упрямыми авторами.

Она ужасалась и восторгалась бурно, энергично и по-настоящему талантливо. Мужчины покупаются лестью быстрее женщин, потому что плохо владеют этим оружием. Сева исключением не был. Немного позже он понял, что Ольга не знает меры ни в чем и говорит всегда так много, оживленно и напористо, что ни возразить, ни просто поговорить с ней невозможно. Тогда Сева сдался, замолчал и навсегда смирился со своим подчиненным положением.

Сон, великий драматург, четко строил свой таинственный сценарий, то уходя в прошлое, то убегая вперед.

Ольга умела выбить любую командировку за границу, хитро орудуя маркой частного издательства, где работал Бакейкин. Опираясь на то же издательство, она устраивала дочку в спецшколу и находила необыкновенных экстрасенсов и врачей. Проведя возле нее один вечер, многие начинали жалеть Всеволода.

Была еще заведующая редакцией.

Она подчинила Бакейкина не столько избытком энергии, как Ольга, а удивительной волей, несгибаемой ни при каких обстоятельствах. Заведующая, наоборот, не говорила совсем (этого делать она просто не умела), а только отдавала распоряжения. Возможно, она считала, что повелевать — единственная обязанность начальства. Сева и на работе больше молчал — он пытался угодить.

От одних требований — на работе — он уходил к другим требованиям — домой, а наутро возвращался в издательство… Скрюченный, хлипкий, жалкий, плелся он от школы, куда отводил Женьку, на работу. Те полчаса, что он проводил утром с дочкой, сжимая в руке маленькую ладошку, были лучшими в его жизни. Кажется, он даже распрямлялся чуть-чуть в эти минуты. Но взглядывал на дочь и снова бессильно съеживался: Женька сутулилась, горбилась, шаркала ногами… Что тяготило ее в восемь лет, почему она с такой страшной точностью повторила отца, его неумение стоять и ходить прямо?

Авторы его терпеть не могли. Самым большим наслаждением Бакейкина было найти в рукописи ошибку: запятую, поставленную не на своем месте, стилистический ляп или фактическую неточность. И тогда на полях рукописи появлялись размышления о характере ошибки и ее месте и значении в творчестве данного автора. Сева любил писать на полях много, подробно. Это стало его методом общения, потому что спорить с авторами он боялся — они тоже давили его. Глаза у Севы испуганно разбегались, не сосредотачиваясь на собеседнике, словно он безнадежно косил. Кто-то из авторов прозвал его Обмылком — прозвище понравилось и осталось. Всеволод это знал и не обращал внимания. Он жил по инерции, не обремененный никакими стремлениями, усилиями и обидами. Только весной его очень мучила язва — отцовское наследство.

Правда, одно незаявленное желание все-таки существовало: как можно дольше просидеть вечером возле Женьки в тишине, без Ольгиного уверенного голоса, без ее напоминаний и бесконечных рассказов. Но даже мечтать об этом было роскошью, которую Бакейкин себе позволить не мог.

Ольга спала. Сева сидел в тишине возле Женьки и ни о чем не думал. Его блаженство оборвалось негодующим возгласом:

— Всеволод, ты что же делаешь? Тебе нельзя всю ночь не спать!

Женька завозилась в кровати и энергичнее зашмыгала носом.

Потом Сева вел ее за руку в школу, с беспокойством оглядывая маленькую понурую фигурку. Ольга решила, что сегодня Женя в школу пойти может: температуры нет.

В коридоре издательства Бакейкина остановил знакомый:

— Севка, привет! Почему я давно нигде не читал тебя? Ты что, совсем ничего не пишешь?

— Нет, понимаешь, — пробормотал Бакейкин. — Не пишу… Не знаю, о чем писать, совсем нет никаких тем…

И боком, неуклюже, ударившись о косяк, скрылся в своей комнате.

И сразу проснулся.

Катя, подумал он. Только Катя…

Звонок сотового оторвал Николая от важных дел. Он как раз придумывал оригинальный метод, чтобы толкнуть партию матрешек, послушно раздевающихся по первому взгляду клиента. Матрешкин стриптиз занимал Николая всерьез, поскольку сулил немалые барыши.

Но мобилка надрывалась, и Николай нехотя вытащил ее из кармана. И услышал тревожный голос брата.

— Ты чего такой взбаламученный? — рассеянно спросил Николай. — Катька твоя опять дала стране угля и вдругорядь нагрянула?

— Я без нее скучаю! — признался Сева.

— Не! Это не без нее. Это без работы, — объяснил умудренный жизнью Николай. — А вообще человек очень часто совершенно не готов к чувствам, выпадающим на его долю. Усвоил? Займись делом — и жизнь сразу прояснится и просветлеет. И в голове заодно. И в карманах тоже.

— Дело — это что? — взвился Сева. — Это торговля?! И что бы я мог продавать?!

— Да что угодно, — равнодушно обронил Николай. — У тебя все равно ситуация аховая. Извини, у меня тут матрешечные дела… Я тебе перезвоню позже.

Он не перезвонил, наверное, забыл, а вечером… Вечером в дверь позвонили. Сева открыл и замер. Черная коса и красная юбка…

— Катя… — прошептал он.

— Брат просил… — не поднимая глаз, сказала она свое привычное. — Вот этот пакет… Тебе передать… Ты не бойся, там ничего нет опасного. — Она неуверенно заглянула Севе в лицо. Глаза-костерки… — А он за ним зайдет. Дня через два.

Сева махнул рукой.

— Ты думаешь, я тебе совсем верить перестал? Это неправда! Просто… — Он замолчал.

— Я понимаю… — Катя вновь опустила карие бездонные глаза. — Тебе работать надо, стихи писать… А где твой брат? — И она зорко глянула в глубь квартиры.

— Уехал, — объяснил честный Сева. — А ты не зайдешь? Я тебе телевизор включу, на каждом канале — сериалы… Без конца про любовь… Чаю попьем… У меня конфеты где-то завалялись…

Он видел: Катя колеблется. И хочется ей остаться, ну хотя бы войти, но что-то мешает. И это «что-то» имеет непреодолимую силу закона.

— Нет… Пойду я… — Катя наконец созрела для ответа-решения. — Брат на днях зайдет. За пакетом. Не забудь!

И она пошла вниз по лестнице.

Сева грустно посмотрел ей вслед, взвесил на руке пакет — довольно легкий. Интересно, что там в нем? И закрыл дверь.

Пакет он бросил куда-то в угол передней и забыл о нем. Стихи творились сами собой, приходили, словно с осенним ветром, прилетающим из открытого окна и тихонько, нежно высвистывающим над ухом нечто джазовое.

Назавтра позвонил Николай. Услышал довольный, почти счастливый голос брата.

— Никак медведь в тайге сдох! Чего это ты такой обалдевший?

И Сева моментально выложил все о визите Кати. Только о пакете почему-то умолчал. Просто сказал, что заходила. Но в квартиру не вошла.

— «Как упоительны в России вечера…» — промурлыкал Николай с вкрадчивой интонацией следователя по особо важным делам. — А чего она хотела?

— Не знаю… — упавшим голосом отозвался Сева. — Не сказала…

— Врешь, знаешь! Севка, не темни! — Николай хорошо изучил своего домашнего поэта.

— Про брата говорила… Что зайдет…

— Чего?! — заорал Николай. — Я еду к тебе!

Он снова караулил Севу неделю, забросив свой матрешечный бизнес, но опять никто не явился. И немного успокоившийся Николай вновь уехал по матрешкиным делам.

— Ты лучше плети свои вирши! Про слезы и розы, — посоветовал он напоследок. — Давай стране угля!

Едва он выехал со двора, в дверь позвонили. Видно, поджидали его отъезда.

И перед Севиными глазами возник Катин «брат», тот самый, последний, большой и бородатый. Он зыркнул глазами по сторонам и спросил:

— Один?

Сева робко кивнул.

Цыган по-хозяйски шагнул в квартиру:

— Сохранил? Все в целости?

— Что — в целости? — не понял Сева.

«Брат» сомкнул кустистые брови в одну грозную артиллерийскую линию.

— Память у тебя отшибло? Могу напомнить! — И поднес здоровенный грязный кулак прямо к Севиному носу.

Сева вспыхнул:

— А вы что тут кулаками размахались? Что себе позволяете? Я слыхом о вас не слыхивал! Даже имени вашего не знаю!

— И не узнаешь, — хмыкнул цыган. — Тебе оно ни к чему! Гони пакет, что Катька оставила!

— А-а, пакет… Так бы сразу и сказали! Это не вопрос, — пробурчал Сева. — А то ходят тут, кулаками машут… Вон он валяется, ваш пакет драгоценный!

«Брат» глянул в угол передней, куда ткнул пальцем Сева, и обрадованно схватил пакет. И сразу запел другим тоном:

— Вот спасибо тебе, ласковый! Вот помог, выручил ты нас, человек хороший! Катерина тебе привет прислала, благодарила очень.

— А… как там она?.. — неуверенно спросил Сева.

— Скучает без тебя, тоскует, истомилась прямо, ласковый! — уверенно заявил цыган. — Ох, как она томится, драгоценный! — И он пристально всмотрелся в Севино лицо.

— Так… может, зайдет она?.. — робко выговорил Сева.

После Катиного первого ухода он ликовал недели две, радовался еще три, жил спокойно еще месяц… А потом… Потом опять сломался его мирно-творческий график жизни, и Сева сбился, растерялся, расстроился. Вечерами в квартире казалось пусто и неестественно тихо. Мешали книги, примолкший телевизор, нервно мигающий ноутбук… Сева сам себе мешал.

— Зайдет! — твердо сказал «брат». — А ты вот что… Ты еще подержи у себя другой пакет. Тебе несложно? За ним она и зайдет.

Сева машинально кивнул, опять бросил пакет в угол и сел ждать Катю.

Она пришла через неделю. За это плодотворное время — для поэтов таким всегда становится ожидание — Сева написал немало стихотворений.

Человек своему счастью кузнец.

Напридумали люди истин!

И когда же им, вечным, наступит конец?

От чего только мы не зависим!

От нелепых, нечаянно брошенных фраз,

От случайных, никем не предвиденных встреч…

Хоть бы раз, хоть бы раз, хоть один только раз

От своих мне зависеть и рук бы, и плеч!

А я все от чужих… Пусть от сильных, больших…

От улыбок и взглядов, звонков по ночам,

От чужой, непонятной, далекой души,

От обид, как всегда сгоряча, сгоряча…

И от черных котов, и от ветра и звезд,

И от просьбы чужой (не могу отказать!),

От нечаянных слов, от непрошеных слез…

Мы зависим от них. И без них нам нельзя.

А кузнец? Он кует. Кузнец песни поет.

Он один, для себя, независим и смел.

А у нас каждый день миллионы забот.

Мы зависим от стольких ненужных нам дел!

От усталости, радости, от суеты,

От непонятых чувств и от боли в предплечье,

От толпы и от снов, от дневной пустоты…

Мы зависим от мира. Что ты смог, человече?

Но я говорю: славься!

Славься, моя святая зависимость от людей

И их зависимость от меня!

Мы спаяны одной цепочкой.

Может быть, в ней скрыт величайший смысл истории?

Не знаю. Знаю только, что если бы я не зависел от тебя,

А ты — от меня,

То жизнь потеряла бы так много,

Что ее трудно стало бы даже назвать жизнью.

Сева неосмотрительно прочитал это стихотворение Николаю. Шаг чересчур опрометчивый.

Матрешкиных дел мастер презрительно фыркнул: — Во-первых, тягомотина. Сократи! Во-вторых, от кого это ты намылился зависеть? Уж не от этой ли своей ведьмачки с косой до пят? Если так, то ты дубина законченная. Это в-третьих.

Сева хотел уклониться от ответа, но номер не прошел.

— Говори! — заорал Николай. — Тебе мало разграбленной квартиры?! Еще неприятностей захотелось?! Так ты их обязательно схлопочешь на свою голову! Усвоил?

— Катя больше не придет, — соврал немного испугавшийся Сева. — А если придет, я ее не пущу. Это не вопрос…

— «Не обещайте деве юной…» — злобно пропел брат. — Смотри, Всеволод! Ты не ребенок! А как там твой журнал-дурнал? Еще дышит?

— С трудом, — признался Сева. — Сам понимаешь…

— Понимаю, — сказал Николай. — Ситуация шаховая. Значит, так…

В его новом плане опять не замечалось ни малейшего просчета.

Глава 7

Едва Сева открыл дверь Кате на звонок, как из комнаты выплыл Николай, сияющий, словно перед своей коронацией.

— А-а, сестра! — весело сказал он. — Привет-привет! Не ждали… Никак медведь в тайге сдох. А похорошела-то как! Как расцвела! Прямо цветок на подоконнике! Чего пришла? Опять что-то выцыганивать?

Катя на минуту растерялась.

— Звал… — коротко объяснила она и кивнула на Севу.

— Дурак потому что, — лаконично отозвался Николай. — Он передумал.

— А он чего, онемел? — осмелела Катя.

— Не, пока еще нет. К несчастью. Но он у меня онемеет навсегда и очень скоро, если не возьмется за себя! — пригрозил Николай. — Его язык запросто может стать его последним оплотом свободы. Что в пакетике, сестра? — И он подкинул вверх пакет, который держал в руках.

Катя обозлилась:

— Тебе чего нужно? Чего пристал? Тебя кто сюда звал? Это не твой дом!

— Но и не твой! А он, — Николай кивнул в сторону Севы, — мой родной старший брат. Родной, усвоила? И единственный! Всю душу он из меня вынул, романтический мерзавец! Но я призван его защищать и беречь, как свою родину. Это мой долг. Так что в пакетике? — И Николай снова подбросил его вверх.

Катя потемнела от бешенства и гневно заверещала:

— Какое тебе дело до моего пакета? Отдай его мне! Он мой! Я за ним пришла!

— Забыла добавить «ласковый», — флегматично заметил Николай. — И еще «рубиновый». Или «малахитовый». Драгоценных камешков на свете много, всех не пересчитать. Так что там? Говори, или я его вскрою и сам посмотрю!

— Нет! — закричала Катя. Она подлетела к Николаю и вцепилась в его руку, пытаясь вырвать свой пакет. Николай со смехом отбивался и отталкивал ее. — Отдай! Это не твой! А ты что молчишь?! — вдруг повернулась она к Севе, мрачно наблюдавшему за происходившим.

Сева не знал, что делать и говорить. Он дал согласие на приезд брата, а теперь жалел об этом. Катя пришла, и для чего весь этот цирк? Это дурное представление? Что в пакете, что в пакете… Действительно, привязался…

— Отдай ей пакет, — пробурчал Сева. — И пусть она идет…

— Да, отдай! — обрадовалась Катя. — Мне нужно идти! Ой как нужно!

Николай протянул руку с пакетом:

— Держи!

Но едва Катя рванулась за своей, очевидно ценной, вещью, мгновенно отдернул руку назад и гулко захохотал.

Внезапно дверь открылась, и вошли три человека в милицейской форме. Сева изумился и вдруг вспомнил, что никто из Бакейкиных за Катей не закрыл замок, не щелкнул им, и она сама тоже, а Николай… Он куда-то позвонил с мобилы, едва Катя вошла, и что-то сказал, негромко так, два слова…

Катя попыталась проскочить к двери, но вошедшие загородили ей путь. Они стояли широко и властно — могучая кучка! — полностью заслонив спинами выход.

Катя истошно заголосила, и Севе стало как-то нехорошо и больно. Словно он сам заманил ее сюда, а потом выдал. И не важно ему, что в пакете — ворованные драгоценности, наркотики или поддельные документы на чье-то имя… Не важно… Он — обманщик, предатель…

— А-а-а! — заорал он так неожиданно, что люди в передней вздрогнули и автоматически, как по приказу, повернули к нему три головы.

И Катя все поняла, сообразила, ловко воспользовалась моментом. Она змеей — настоящей гадюкой, как потом сказал Николай, — прорвалась между зазевавшимися ментами и вырвалась на площадку. Они метнулись за ней, но Катя догадалась захлопнуть за собой дверь, а пока они открывали незнакомый замок, безвозвратно промчались те драгоценные секунды, что позволили ей пролететь по лестнице, выскочить во двор и раствориться в темноте…

— Ну ты и сволочь! За укрывательство и пособничество сядешь! — угрюмо пообещал Севе вернувшийся ни с чем старлей.

— Сяду! — согласился счастливый Сева. — Это не вопрос.

— «Как упоительны в России вечера…» — нежно промурлыкал Николай. — Хочется бросить кости… Ночь на дворе…

В пакете действительно оказался героин.

— Ситуация матовая, — сообщил Николай, разливая вино по бокалам. — И нечего на меня глаза пялить! Да, я, Николенька, маменькин сынок, снова начал пить! Тут запьешь…

Братья сидели на кухне у Севы.

— Значит, так… Объясняю. Какое-то время назад я попался… Ну, вляпался в нехорошую историю. Мне грозил срок… Большие деньги можно быстро нажить только воровством и обманом.

— А что ты сделал? — наивно спросил Сева, рассматривая на свет тарелку с сыром. Не заплесневел ли? Не опасно ли его есть? — Коль, может, нам надо было этих милиционеров тоже пригласить за стол? Работа у них тяжелая, каторжная. Всю жизнь с ворьем возятся, бедолаги… От нормальных людей давно отвыкли. Всю жизнь никому не верить — это же спятить можно в два счета!

Николай махнул рукой:

— Не! Им на службе пить не положено. Пускай дают стране угля! И вообще не суйся в мои дела. Кто тебя просил орать как оглашенного? Всю операцию ребятам сорвал… Негодяй ты все-таки, Севка… И блаженненький.

Сева согласно мотнул головой.

— Так что ты сделал? Почему тебя в тюрьму?

— А я в самую маленькую матрешку, которая уже не раскрывается, в последнюю крошку, внутрь, в серединку, а-аккуратненько влеплял ма-аленький такой бриллиантик.

Камешек-лилипутик. И продавал за рубеж. Своим людям, конечно. Хо-орошо получал! Но потом мог и получить совсем другое… Подвела меня одна матрешка-малышка, схалтурил кто-то из наших. Она возьми да и разломись в самый непредвиденный момент, гадюка… Ну, я, конечно, отмазался. За большие деньги. Там тоже нужно знать, кому и сколько, а иначе влипнешь по самое не хочу. Но меня все равно менты на мушке держали. И когда ты на эту свою Катьку запал, я сразу сообразил, что к чему. Если я помогу родным органам раскрыть какой-нибудь притончик по торговле наркотиками, то стану для любимого МВД совсем белым и пушистым. Но не вышло. По твоей вине. А ты себе уяснил, как важно пресекать все каналы наркоторговцев? Это же яд, погибель! Кого ты выручаешь? Паразитов всяких…

Сева думал, глядя на очень подозрительный сыр. Можно его есть или нельзя?.. Брат мой Колька…

Николай встал, взял тарелку с сыром и вышвырнул его в мусорное ведро.

— Чтобы ты не мучился. А то прямо исстрадался весь! Всю душу ты из меня вынул, мерзавец!

— Я не их выручал, — сказал Сева. Он давно догадывался, как темен и скрытен его младший брат. — Я Катю…

— Пусть застрелится! — мрачно пожелал ей Николай.

Прошла тихая спокойная осень. Миновала белая зима. Сева отдохнул, вернул потерянный от счастья вес и купил себе новый свитер. Николай подарил ему сервиз и пару костюмов. А в конце марта, когда начал стаивать снег, в окно тревожно вламывался весенний бродячий ветер и деревья подумывали вовсю распуститься, у Савеловского вокзала к Севе подошла немолодая цыганка в ярко-зеленом платке.

— Кто-то сглазил тебя, насквозь вижу! — решительно констатировала она. — Хочешь, выручу? Молодой ты еще, неопытный! Я все могу, все умею, расскажу, что было и что будет, не торопись!

Севу, как всегда, не интересовало ни то, что было, ни то, что будет. Только тоска, которую вдруг разбудила в нем цыганка своими дурацкими приговорками, повела его за собой, куда-то в сторону от стихов, от работы, от друзей. Он со страхом думал о том, что может вдруг встретить Катю и что, если она вернется, начнется все сначала, но почему-то, независимо от этого страха, подчиняясь неведомой силе, стал без устали мотаться в поисках по всем вокзалам Москвы.

Однажды Севе показалось, что возле электрички в непрерывном потоке пассажиров мелькнуло знакомое лицо одной из сестер. Он бросился за ней, но она ловко вильнула узким телом и мгновенно скрылась в толпе…

Глава 8

Жить стало невозможно. И жизнь стала невозможной. Она искривилась, согнулась кривым старым деревом, изломанным грозами и годами. Думы о счастье упрямо ломались на ветру, как высохшие черные ветки.

Сева напоминал сам себе робота — проснулся, точнее, очнулся, автоматически встал, поел, машинально потопал на работу… В голову назойливо лез тот сон, про какую-то жену по имени Ольга и дочку Женьку. Откуда они взялись?

Правда, капитализм принес немало нововведений, даже неплохих, и на работу ходить каждый день давно стало вовсе не обязательно — за те деньги, что платил журнал своим литературным сотрудникам, требовать от них ежедневного присутствия на службе выглядело бы верхом издевательства. Особенно по сравнению с зарплатами размалеванных по самые ушки девчонок-секретарш крутых соседних фирм. Да и аренда стоила нынче недешево, поэтому сразу три умирающих журнальчика ютились в двух комнатенках на Чистых прудах. А следовательно, и сидеть сотрудникам было негде. Так что — ищите подработки!

Другие сотрудники так и поступали — искали и находили себе вторые, третьи и четвертые работы. Крутились и вертелись. И вроде ничего, какие-то денежки выходили. У всех, кроме Севы. Зато он всегда оставался свободным, и именно к нему обращались в случае неотложных дел.

В детстве Сева сочинил такой стишок:

У трехлетнего ребенка

Вместо соски — папироска.

А Николай тотчас выдал другой, большим смыслом не отличающийся, зато демонстрирующий игру с формой:

Мальчик лет восьми-десяти

И дедушка лет восьмидесяти.

Из содержания этих двух детских стишков следовало, что Николай по натуре — менее лихой и более прилежный отрок, нежели Сева, как ни странно. Когда это было…

Позже Сева увидел на улице прототип своего детского стишка — по Москве, догоняя своих, мчалась цыганская девочка лет трех, от силы четырех, с сигаретой в зубах. Прохожие оборачивались, и одна женщина не удержалась и закричала ей вслед что-то изумленное, с легким родительским укором и слезноватым смехом. Впрочем, известно, что дети чукчей тоже с таких же лет курят трубки — от нечего делать.

Цыгане издавна словно преследовали Севу.

— Почему бы тебе не найти другой заработок? — спросил его как-то Николай. — Хотя бы набор текстов на компьютере. Ты ведь неплохо им владеешь. Или что-то еще. Давал бы стране угля! А себе малость денег.

— Это некрасиво, — объяснил Сева. — Совесть не позволяет. Получается какое-то раздвоение или даже растроение личности.

— А-а, ты такой же законопослушный, как наши предки? — ядовито хмыкнул Николай. — Как мать разорялась, когда я вляпался! Прямо готова была отказаться от любимого сыночка! И заявила мне, что жить все равно надо по совести, даже если у тебя, то есть у меня, ее нет. Ты придерживаешься подобного мнения?

— Почти, — сказал Сева. — Но мне действительно кажется, что вторая работа — это подлость, предательство по отношению к первой.

Брат засмеялся и покрутил головой:

— Знаешь, в чем главное проклятие честных? Они окружающим могут говорить лишь правду, но себе они часто лгут. А по-моему, лучше соврать кому-то, чем себе.

В сентябре, когда вечерами прохожих по новой стали продувать навязчивые ветра, а деревья привычно покачивали желто-лысеющими макушками, Сева поехал к Николаю. На лестничной площадке опять слышалось пианино. Брат играл.

— Где-то медведь сдох. Чего прибыл? — хмуро спросил он. Был явно не в настроении.

— Я уезжаю, — сказал Сева. — На работе договорился. Нам все равно зарплату не дают третий месяц.

— Сколько подкинуть? — Николай закрыл крышку пианино. — В отпуск намылился? И куда едешь?

— Катю я поеду искать, — сказал Сева.

— Кого?! — Матрешкиных дел мастер машинально в замешательстве сел мимо стула и грохнулся об пол.

Удар смягчил пушистый ковер.

— Почему у тебя в туалете всегда пахнет едой? — спросил Сева.

— Соседи сверху там готовят. Ради экономии. И едят там же. Устроили там и кухню, и столовую, усвоил? — пробурчал Николай, поднимаясь и потирая ушибленный бок. — Ты чего глупости спрашиваешь, дубина дубиной?!

— Потому и спрашиваю, что дубина. У меня в эту слякотную погоду глючит Интернет. Он словно теряет голову. Осень, она и на искусственный интеллект тоже влияет, ничего не поделаешь. А кран у меня в квартире колет искрой. Причем бьет только меня, и никого больше. Говорят, тут тоже ничего не исправить, кто-то сделал заземление на трубах, и оно невольно доходит до нашей сантехники. А почему один я чувствую? Да сопротивление тела маленькое. Но якобы это не связано ни с возрастом, ни с силой, ни с комплекцией, просто у одних оно большое, у других — маленькое, объяснить нельзя. У меня уже сформировалась своего рода фобия к крану, как у горьковского мастера Григория, которому подкладывали горячие инструменты. Когда подхожу к крану, тяну к нему руку осторожно, аккуратно, иногда делаю несколько попыток, невольно приходится преодолевать искушение вообще никогда в жизни его не касаться. И мне вдруг на днях пришла в голову мысль, как не бояться бьющего током крана: открывать его в резиновых перчатках!.. Долго хохотал, оценивая собственную мысль… Представляешь, пришел руки мыть в перчатках…

— Ты мне зубы не заговаривай! Туалеты, краны… Где ты ее искать будешь?! — трубно взревел обиженным слоном Николай. — Собираешься всю Россию объехать?! Из конца в конец? А деньги? А время? Да и кочуют они непрерывно, эти твои возлюбленные цыгане, у них жизнь без границ. Может, она давно в Румынии, Катерина эта твоя чернокосая. Ей все равно, где не мыться и где наркотики продавать, усвоил? Что же я тебе объяснять все это должен, взрослому человеку?! Ты лучше дай в газету такое объявление о знакомстве: «Молодой привлекательный садист, пишущий стихи, ищет мазохистку для совместной жизни». Как много девушек хороших, но тянет чаще на плохих…

Сева спокойно зажег свет — уже темнело — и сел в кресло, где сразу стал едва заметен: маленький, коротконогий и короткорукий.

— Ты почему редко зажигаешь люстру?

— А чего зря электричество переводить? Мне как-то не в кайф лишние деньги отдавать Чубайсу.

Сева усмехнулся:

— Знаешь, я прихожу к выводу, что очень большие люди — имею в виду и рост, и объем сразу — часто плохо кончают. Например, упоминаемый Рабле легендарный капитан Понтинэ по прозвищу Бернский Бык, который отличался огромным ростом и толщиной и ездил верхом на орудии. Он погиб в битве, когда разгромили швейцарцев. Оно и понятно: в таких легко попасть, а мелочь пузатая — разбежится, пригнет голову, затаится и спасется. А вот тебе еще одна трагическая история огромного человека. Петр Первый увидел в Европе в цирках такого же Бернского Быка. Его там показывали любопытствующей публике. И решил наш император вывезти бугая в Россию и вывести породу громадных людей, подыскав ему такую же женщину.

— Нашел? — справился младший брат.

— А как же! Расстарался… И поженил их… Но у них дети не рождались. И тогда он…

Николай деловито закончил фразу:

— Его расстрелял.

— Кроме шуток, ты почти угадал. Петр из него чучело сделал.

— Ну, закономерно… Хотя и жестоко.

— Да Петр — он диктатор тот еще был, страшный человек. Кстати, и Маяковский, по сути — Бернский Бык, тоже плохо кончил. Я тут пообщался кое с кем… Мне рассказали, где поближе к Москве стоят таборы. Сначала я их все обойду, там, глядишь, кто-нибудь про Катю подскажет. Это не вопрос.

— Да никакая она не Катя! — махнул рукой Николай. — И описать ее сложно — косы у многих, красные юбки — тем более. Какие у нее достопримечательности? Особые приметы?

Сева задумался.

— Вот то-то и оно! Никаких! — торжествующе подытожил Николай. — Как ее отыскать? И потом, Всеволод… Ну, допустим, ты ее найдешь… А дальше что? Настоящее всегда чревато будущим, усвоил? Кроме того, безумные надежды всегда рождают малодушие.

— Про «дальше» я не думал, — честно признался Сева и логично добавил: — Сначала найти надо.

— Вообще я с уважением отношусь ко всякого рода отклонениям от здравого смысла, тем более к твоим, — ухмыльнулся Николай. — Но должны ведь быть и границы допустимого… Хотя чем смехотворнее ошибки, которые совершает человек, тем больше вероятность, что он никого не предаст и не перехитрит. Не сумеет.

— Ошибки, ошибки… — проворчал Сева. — Давай сварим кофе…

— Опять?! Ненавижу я его, этот кофе! Да на что она тебе сдалась, твоя Катя?! — вновь заревел матрешкиных дел мастер, словно бык, оказавшийся перед тореадором.

Сева не ответил.

Он действительно в последнее время, всю весну и лето, общался исключительно с цыганами.

Особенно много их толклось возле Киевского вокзала. Там часто бегал один цыганенок — в джемпере каком-то, а снизу до пояса — совершенно голый. И его пол Сева сначала определить не мог — ребенок все время прыгал к нему попой, не поворачиваясь будто специально.

Сева ждал, что цыганки, по обыкновению, обратят на него внимание, но промахнулся. Как раз, когда ему остро требовалось поговорить с ними, они его словно не замечали. А сам Сева заговорить с ними стеснялся. И грустно побрел через мост к «Смоленской».

На мосту подскочил бойкий цыганенок лет семи и принялся выклянчивать деньги. Две молодые цыганки наблюдали с другой стороны. Сева дал мальчику немного мелочи и опять ждал, что женщины подойдут, но они не подошли. А мальчишка бодро поскакал за другими прохожими.

В подземном переходе на полу спал совершенно голый цыганенок лет двух. Цыгане, цыгане, кругом одни цыгане…

— Вот, и ничего им не делается! — возмущенно сказала немолодая женщина рядом. — Ничем не хворают, как заговоренные! Зато наши дети чуть что — насморк! Едва дунуло — кашель! У меня внук без конца болеет, дочка только и сидит на бюллетене.

— А может, и правда заговоренные, — отозвалась другая, помоложе.

Рядом с ребенком, поджав под себя ноги, сидела худая простоволосая цыганка. Вроде даже и милостыни не просила, и на гадание не набивалась — просто впаялась в пол и терпеливо ждала, пока проснется набегавшийся ребенок. Тоже дремала. Странная какая-то… Или наркоты насосалась? Все они, как говорил Николай… Многое он говорил правильно, только жил наперекосяк, а оттого его истины истинами не казались.

Сева постоял немного в стороне, помялся… Потом осмелился и сделал несколько шагов к цыганке:

— Вы извините…

Она подняла на него хмурые вопросительные глаза.

— Я ищу одну женщину… Цыганку… Ее Катей зовут… — несмело продолжал Сева.

— Ну и ищи себе! — Цыганка зевнула и вновь опустила острые ресницы, не желая разговаривать дальше.

Да и что в нем для нее, в этом пустом разговоре?

— Мне очень нужно ее найти… — безнадежно повторил Сева.

— Иди своей дорогой! — неласково отозвалась цыганка.

Сева последовал ее совету. Но когда он уже ступил на лестницу, цыганка внезапно взметнулась с пола и бросилась за ним. Ребенок по-прежнему безмятежно спал на кафельной плитке.

— Ты если милицию на нас наведешь, плохо тебе будет! — зашипела она Севе прямо в лицо, обдавая горячим и несвежим дыханием.

Сева сразу вспомнил дурацкую рекламу «Рондо». И подумал, насколько разными могут быть синонимы по своей лексической и эмоциональной наполненности. Можно сказать, как любят утонченно выражаться в рекламе: «У нее несвежее дыхание». А можно о том же самом сказать иначе: «У нее изо рта воняет, как будто ей туда на…» И сам устыдился своих мыслей.

— Мы тебя не трогали, и ты нас не трожь! — вопила цыганка, размахивая руками.

— Да вы не поняли… — начал Сева.

— Все я поняла! — крикнула цыганка. — Все! Навести на нас хочешь! Катю ищешь! Какую Катю?!

Сева вздохнул и пошел дальше. На него посматривали прохожие, а один мужчина сказал:

— Никогда с этими пестрыми бабами не разговаривайте! Обходите их за версту. У них тут табор неподалеку.

— Табор? А где?

— Да в Мичуринце. — И мужчина махнул рукой в сторону Киевского вокзала. — Прямо возле станции.

На следующий день Сева с утра отправился в Мичуринец.

Глава 9

Табор нашелся быстро. Его и искать не надо было — прямо слева от станции, среди редких, неохотно выросших здесь деревьев или уцелевших после какой-то гигантской мировой катастрофы, мелькали разноцветные палатки. Это стояли табором цыгане.

На перроне две цыганочки лет по двенадцать злобно колотили третью. Та яростно отбивалась и пыталась убежать, но противницы не давали ей такой возможности.

Дети, подумал Сева, а уже на редкость злые, ожесточенные… Жизнь такая.

Он хорошо понимал, что ссылки на жизнь — способ пустой и нелепый, провалившийся еще в прошлые века. Однако человечество идет проторенным путем, привычным и стандартным, вместо того чтобы искать и выбирать другие дороги. Оно так проще. Легче. Более знакомо. А иное, новое — всегда пугает и настораживает.

Сева спустился по стертой лесенке с перрона и зашагал к палаткам. До них — рукой подать. Пятнадцать шагов. Или шестнадцать. Первая трава овевала вытоптанную дорожку с двух сторон, как веерами, и еще не клонилась к земле от зноя или дождей. Она была пока молода и задорна, островато колола ноги, забираясь под джинсы, и пахла так, как умеет пахнуть лишь трава-подросток в Подмосковье в конце весны. Сева вдохнул этот юный запах и задохнулся, как типичный городской житель, редко выбирающийся за город.

Между палаток он брел осторожно, оглядываясь и озираясь. На него никто не обратил внимания. Ровно никакого. Словно не заметили. Хотя приметили отлично и наблюдали, изучали исподволь и искоса. Людей между этими палатками каждый день бродило несчитано. Горели костерки, на которых грели чайники и жарили мясо. На земле раскинулись синие, красные и оранжевые ватные одеяла — то ли дезинфекцию проходили, то ли просто на них днем валялись. Но сейчас эти яркие прямоугольники больно били в глаза, диссонируя на зеленой траве красным, синим, оранжевым светом. Вроде картин Петрова-Водкина. И любимые цыганские сочетания.

Сева медленно шагал между палатками. Их оказалось немало — табор был вполне приличный по размеру. Видно, цыгане расположились здесь надолго и всерьез.

А чем они занимаются? — думал Сева. Ну, женщины с детьми ездят в Москву — тут близко, удобно — гадать да просить милостыню. Косметику продают, как-то пару раз видел. А что делают мужчины? Гадать им не к лицу, тогда что же? А-а, да, наркотики… Ну, наверное, не они одни. Еще чем-то промышляют.

Вокруг костерков и просто на траве сидели женщины. Дети носились вокруг с дикими воплями, но опять — Севу они словно не видели, не замечали. Ему стало как-то не по себе — нечто нехорошее, подозрительное прикоснулось к душе легким серым туманом и обволокло ее сыростью и хмарью.

Сева хотел заговорить с этими женщинами, расспросить их — а вдруг они что-то знают? Помогут? Подскажут? Но и говорить было страшно. А почему — Сева не понимал. Потом поймал один-другой косой взгляд, мрачный, хорошего не обещающий, и поторопился уйти ни с чем. Он внезапно понял, что все это — его хождения тут, попытки расспросов, поиски — совершенно бесполезно. И никакой правды ему у этих женщин с лживыми глазами — скользких, узкокостных, не женщины, а иголки! — не вызнать, не доискаться, не допроситься, как ни старайся.

И Сева повернулся и заторопился обратно, к станции. Мимо тех же неприветливых палаток и холодных, угрожающих взглядов исподлобья, изредка будто нацеливающихся ему в спину.

Уже возле лестницы на перрон его догнала молодая развязная цыганка. И залопотала с полоборота:

— Эй, что я тебе скажу! Молодой, красивый, и жить будешь долго!..

Сева не оглянулся, не остановился и прибавил ходу. Неинтересно слушать, что она там наплетет дальше. Но цыганка нагнала его и цепко, больно схватила за руку:

— Эй, ты чего приходил? Может, погадать тебе? Давай погадаю.

Сева руку вырвал, но притормозил.

— Гадание меня не волнует.

— А что волнует? Ты скажи. Вдруг подсоблю!

Она блеснула на солнце золотым зубом. Как они все обожают золото… И где берут его в таком количестве?..

— Я ищу одну женщину… Цыганку… Катя ее зовут…

Сева вздохнул. Катя… Кто знает, как ее зовут… И показал Катину фотографию. Единственную. Которую хранил. Случайно заснял возле телевизора.

— А зачем она тебе так нужна? — оскалилась золотозубая.

Что он мог ей объяснить?..

Сева повернулся и двинулся к лестнице.

— Здесь не ищи… — тихо сказала сзади цыганка. — И вообще тебе опасно тут шататься… Мало ли что… Ищет кто кого… Езжай по рекам. По Клязьме, по Нерли… Может, там сыщется… Я правду говорю…

Сева резко обернулся, хотел расспросить ее поподробнее, но золотозубка уже ловко и резво, проворно размахивая руками, сметая всей ширью юбки придорожную пыль, неслась к семафорящим издали палаткам.

Сева постоял, подумал и решил ее не догонять.

После загородной прогулки в табор Сева переждал лето (все сотрудники журнала разбежались отдыхать, и ему уезжать было стыдно), провел его в стихах и размышлениях, а потом довольно легко уговорил главного редактора на отпуск, хотя таковой намечался лишь в декабре. Правда, главный нередко утверждал, что отпуск — пережиток прошлого, а редакция должна быть для журналистов родным домом, а потому и относиться к ней надо соответственно.

Николай однажды скептически заметил по этому поводу:

— Логика хромает у твоего босса. В доме ты живешь один или с семьей, отделенный от других, — в этом и смысл понятия «дом». А редакция… Никакой это не дом, а барак или, в лучшем случае, общежитие.

— У меня изменились планы, — объяснил Сева начальству.

— И прекрасно, и замечательно, — весело откликнулся главный, тоже решивший изменить на время своей идее фикс насчет родного дома. И действительно, сколько можно твердить одно и то же и в это абсолютно не верить? — Гуляйте, отдыхайте себе на природе! Зачем вам зима? Куда поедете?

— На реку, — сказал Сева.

Проблем стало на одну меньше. Но и оставшиеся висели на Севиной шее мощным грузом.

Вопрос с деньгами, конечно, как всегда, решит Николай. Но маршрут? Сам поиск?

Сева сидел задумавшись за своим рабочим столом, глядя в окно. Редакция занимала полкомнатенки на первом этаже жилого дома. Во дворе вечно грузились и разгружались неповоротливые машины, привозившие в гастроном напротив продукты. И вечная ругань шоферни, въедливый запах бензина, грохот контейнеров и ящиков, хлопанье дверей — все это целый день било по нервам и заставляло сотрудников вздрагивать и выгибаться тетивой лука.

— Ты чего такой хмурый? — радостно закричал курьер Потап, вбегая в комнату.

Он всегда был весел и бодр, этот Потап, и Сева частенько завидовал его умению жить легко и не печалясь. Только иногда Потапа донимало высокое давление, и тогда, прибежав после очередной деловой поездки, он валился головой на стол и тихо лежал так минут десять.

— Таблетку дать? Врача вызвать? Мы сейчас найдем тонометр, — предлагали Потапу сердобольные редакционные дамочки.

Он осторожно мотал болевшей головой:

— Выпил уже… Сейчас полегчает. Давление скачет, как заяц при виде большой выставочной морковки… Ох и набегался сегодня… Подметку от ботинка оторвал. Туды-растуды…

Эта подметка отрывалась уже не впервые. И давление поднималось нередко. Так что все ко всему привыкли, но Потапа жалели и сокрушались над ним с такой же силой и преданностью, как в самом начале, когда примерно года полтора назад он пришел к ним на работу.

— Курьера искали? — спросил он тогда, возникнув на пороге.

Низенький, очкастенький, юркий человечек. С ходу ему давали тридцать, потом прибавляли еще пяток, на самом деле Потапу уже прилично перевалило за сорок. И его безвозрастности позавидовала бы любая дама, особенно актриса.

Потап жил с матерью в крохотной малогабаритной квартирке, заваленной книгами. Они лежали всюду — на полу, на стульях, на подоконниках. Потап коллекционировал издания Фенимора Купера и собрал довольно ценную, почти уникальную коллекцию, в которой насчитывалось немало дореволюционных книг. Деньги на книги он получал очень простым путем — сдавал квартиру матери.

— Деньги у меня есть, — признавался Потап.

Платили ему за его курьерство сначала четыре тысячи рублей в месяц, потом расщедрились до пяти.

— Мне хватает, — весело говорил Потап. — Вчера опять такенную книженцию в буке на Арбате откопал! Тыщу рублей выложил. Все везде почем! Коллекционный экземпляр!

— Ох, я балда! Ох, балда! — часто голосил он, сделав какую-нибудь ошибку по службе. — Что же это я документ забыл отвезти! Ведь рядом был. Ох, я балда!

И все опять дружно жалели Потапа, утешали, успокаивали, поили чаем и кормили обедом, и он отправлялся в новый путь-дорогу с документами.

Америка заинтересовалась коллекционером из России и все хотела пригласить его к себе вместе с его уникальными книгами, устроить выставку, написать о ней… Но она хотела это сделать довольно давно и все откладывала с года на год исполнение своего горячего, неослабевающего желания, а Потап все ждал приглашения, хотя и не очень, и уже догадывался, что вряд ли его дождется.

Интересные люди эти коллекционеры, забавные, порой думал Сева, глядя на Потапа. Всеволод видел когда-то парня, который купил где-то за сотню-другую долларов мятый и рваный пустой конверт — только из-за того, что на нем стоял очень качественный, крупный, хорошо сохранившийся штемпель «Дом ученых» с «антикварной» датой — 1967 год. Этой страсти даже можно было по-хорошему завидовать.

Дома Потап завел себе подзорную трубу на треножнике. Кто ни придет, сразу в восторге:

— О-о! Что у тебя есть!

И к трубе — смотреть.

Жаловался Потап:

— Ну, кто ни заявится в дом, все прямиком к этой трубе бросаются! Туды-растуды… Даже поговорить со мной толком не хотят.

Сева логично посоветовал:

— Так ты бы убрал эту трубу в шкаф. А то держишь ее на виду, а потом раздражаешься, что на нее люди обращают внимание. Конечно, будут обращать. Или уж спрячь ее, или не возмущайся.

Потап трубу не спрятал. Не для того он ее заводил, чтобы мариновать в шкафах или на антресолях. Гордость это его была, тайная и большая. А тут — прятать! И жаловался он показно, нарочито, чтобы еще раз напомнить, что там у него дома есть. И что дом его — необычный, не такой, как у всех.

Летом Потап перевозил мать на дачу. Дача стояла за двести километров от Москвы, еще пешком от станции приходилось топать минут сорок, но матери и Потапу нравился хилый дощатый домик с удобствами на дворе, и своя чахоточная морковка на грядках, и глина вокруг да около.

Другой семьи, кроме матери, у Потапа не было. Но дама сердца имелась. Давно. По имени Лора.

Увидев ее впервые, Сева сразу вспомнил навязчивый, упорный, как все хиты, хиток группы «Руки вверх»: «Ах, что ж ты страшная такая?! Ты такая страшная! И не накрашенная страшная, и накрашенная…»

Он смутился, покраснел, спрятал глаза, будто его гадкие мысли могли услышать, подумал о себе: а сам-то ты что за красавец? И разве человек виноват, что не вышел ни лицом, ни фигурой? Но поделать с собой ничего не мог, и всегда потом при упоминании имени Лоры память преданно подкидывала ему простенькие слова знаменательного хитка.

— Память, она порой опаснее СПИДа, — иногда смеялся Николай. — Такая же неизлечимая и навязчивая. Но СПИД хоть лечить пытаются, а ее-то кто станет трогать? Пусть живет…

Могучая собой Лора с мужем разошлась и растила дочку, которая, впрочем, росла больше сама по себе — Лоре было некогда ею заниматься. Она увлеченно играла в шахматы и вдобавок писала афоризмы. Потап их тоже писал. На этой афористической почве они и познакомились.

— Разные бывают клубы и тусни. До противоположного, — весело рассказывал когда-то Потап о своем знакомстве с Лорой. — Например, студенческий хор «Гаудеамус». Хотя я вообще даже не заикался о своем желании петь, но в этом хоре вдруг мне заявляют: «Потап, а вступай к нам! Мы запросто тебя примем, хоть завтра тебе членский билет хора дадим. А остальное — не бери в голову! Когда захочешь — придешь на репетицию, петь поучишься, а не придешь — тоже ничего, но все равно членом хора будешь». Я прямо расчувствовался, спасибо, говорю, но я лучше останусь слушателем, вступать в хор мне не резон — зачем? Так они еще переспросили: мол, точно не надо? Смотри, а то примем сегодня же, ты подумай! И совершенно другой пример. Подошел я к даме, это Лорка оказалась, говорю: «Я человек, юморящий как дышащий, прозу пишу юморную. Нельзя ли мне вступить в ваш клуб афористов?» На что она мне серьезно и холодно ответила «нет», причем два раза.

Сева слушал с большим любопытством.

— А почему «нет»?

Потап захохотал:

— Она все подробно мне объяснила: вы, господин хороший, не юморист в чистом виде. А именно: пишете не «юмор», а «с юмором». Большая разница. И расшифровала: нет у вас самоцели веселить публику — фокусы там покусы, шутки-прибаутки, юморески, анекдотцы. А если у вас рассказ или повесть с юмором, то это всего-навсего рассказ-повесть, а не жанровый юмор сам по себе и в себе. Я понял ее мысль, но в долгу не остался. Объявил: «Своеобразные у вас критерии отбора. Где имение и где наводнение… Согласно вашим правилам такие юмористы, без которых классика мировой сатирической литературы невозможна: Гоголь, Салтыков-Щедрин, О. Генри, Джером Джером, Ильф и Петров, Рабле — ежели бы воскресли и пришли к вам вступать в клуб — оказались бы отвергнутыми!» Лорке ничего не осталось, как признаться, что, конечно, это все люди замечательные и веселые, но да, они бы их к себе, увы, не приняли… Так мы и познакомились. И даже потом подружились. — И Потап снова расхохотался.

Сева часто думал, что у этой могутной Лоры буквально все — тухлая феминистская поза чистейшей воды. Мол, я такая же умная, как мужчины, — могу играть в чисто мужские игры. В шахматы и в афоризмы. И не хуже самих мужиков. Даже лучше некоторых. Поэтому плюю на все обычные женские обязанности.

Как много девушек хороших, но чаще тянет на плохих… Мудрый брат Колька…

— Лорка у меня разрядница! — хвастал Потап. — Второй у нее, кажется. Или даже первый. Не помню точно. Говорит она мне недавно: «Потапушка!» Она нежная у меня такая, моя Лорка… Так вот: «Потапушка, давай сейчас займемся спортом!» Я прямо обалдел — Лорка сроду не пробежала даже стометровки, все под одеялком допоздна валяется. «Ты что, говорю, какой еще спорт?!» А она хохочет: «Я имела в виду: давай сыграем партию в шахматы! Шахматы — это считается спорт». Иногда она играет сама с собой, когда скучно становится. Что ей еще дома по вечерам делать? — Потап улыбался.

— Но играть в шахматы самой с собой — это абсурд, — заметил Сева. — Как индейцу стрелять из лука в дерево. Игра в шахматы — это кто кого перехитрит, в ней никакая случайность ничего не решает. А как можно перехитрить самого себя?

Потап закивал:

— К тому и рассказываю. Сели мы с Лоркой играть. Я думал над ходом, думал, я ведь не разрядник, задумчиво взялся за коня и постучал им по доске. Передумал ходить конем… А Лорка ехидничает: «Вообще-то, конечно, такие жесты — уровень игры пенсионеров. Настоящий шахматист так браться не должен, он ходы заранее продумывает, чтобы противник ни о чем не подозревал. Ну да ладно, у нас с тобой все по-простому. А у профессиональных шахматистов — если уж взялся рукой — так ходи. У них даже есть шутливое выражение по этому поводу: «Потрогал фигуру — женись!»

Сева засмеялся:

— Это она тебе сделала такой тонкий намек.

— Туды-растуды, — согласился Потап. — Я почему не сразу въехал… Я такой любитель шахмат, что у меня даже само слово «фигура» по первой ассоциации — это шахматы. И только потом до меня доходит его другое значение, сразу не увязывается. И вот тут Лорка рассказала мне одну забавную историю. Один ушлый человек придумал такую аферу. Написал известному гроссмейстеру письмо, в котором предложил виртуально поиграть в шахматы. Спорим, пишет, я у вас выиграю — и тогда вы мне, господин хороший, заплатите большие деньги. И срок оговорил, и условия. Если будет затяжка — деньги пусть ему сразу отсчитываются. А если гроссмейстер выиграет за условленный срок — тогда этот человек отдаст ему крупную сумму. Все везде почем… И вроде все по-честному, правда?

Сева кивнул.

— Проиграл?

— Сначала гроссмейстер решил: выиграю я запросто да еще деньги получу в придачу. Стал вести игровую переписку ходов. И вдруг видит: дело-то, оказывается, сложное. Время уходит. Изо всех сил он старался, сделал ничью за немалый срок. Пришлось все равно некоторую сумму отдать, но хоть от крупной отвертелся. И невдомек ему было, что он не с автором писем играл. Тот — пронырливый и хитрый — точно такой же спор затеял с другим гроссмейстером. И просто «списывал их вместе». Ну индеец! В результате — с обоих просто так содрал деньги, которые и сложил. Во афера! Художественная! Мастерская! Так что себя не перехитришь, а другого — запросто!

После того как его возлюбленную показали в знаменитой передаче «Аншлаг», которую еще не успели закрыть, хотя даже министры публично ратовали именно за это, Потап вознесся чересчур высоко. И говорил о своей Лоре с придыханием.

— Обижают ее! — жаловался он. — Известное дело — куда бабе с мужиками тягаться! Где имение, а где — наводнение… А они у нее фразы воруют. И друг у друга тоже. Вот у меня недавно сперли такой афоризм! «Не проходите мимо, а то пройдут мимо вас». Хорошая фразочка! Так вот — свистнули! И опубликовали. Туды-растуды… Теперь не докажешь, где имение, а где наводнение. Я еще тут сочинил: «Вышедшей в дамы и туз не страшен». Тоже напечатали. Под другой фамилией. Ну индейцы! И еще один афоризм — «Несолоно хлебавши живут только сладкоежки».

Сева всегда внимательно выслушивал Потапа.

Глава 10

— Вот на чем современные родители лажаются — на книгах! — как-то заявил Потап.

Сева удивился.

— Да, господин хороший! Узнают мама с папой, что дети увлекаются книгами и кино, и успокаиваются, и радуются: умные и полезные, мол, увлечения, ребятишки ведь не по улице шляются, а — читают! И родителей можно понять: они все так воспитаны и приучены к мысли, что книга или кино не могут научить чему-то откровенно плохому, на бессознательном уровне литература и искусство для них — «плюс», знака «минус» тут быть не может. Они выросли в эпоху идеологическую, цензурой отягощенную, когда действительно негативное произведение просто бы никуда не прошло. Но время изменилось. И теперь надо быть бдительными даже тогда — особенно тогда! — когда детишки увлекаются отнюдь не улицей, а книгами и искусством. Вот тут надо всегда интересоваться, что именно они читают и смотрят. Нынче отсева в этом плане нет. А книги — они как люди. Ведь не со всеми господами нормальному человеку стоит общаться, так и не все книги ему стоит открывать. Я вот читаю про индейцев — и доволен!

Сева с ним согласился.

Потап и Лора два раза в месяц отправлялись заседать в свой клуб фразеров и фразистов, где все, по рассказам Потапа, бранились и переругивались между собой, пытаясь доказать свое авторство. Потом они все дружно издали свои книжечки за свой счет тиражами сто, а то и пятьдесят экземпляров и понеслись вступать в Союз писателей. Его ничему не научил и не предостерег опасный пример большого географического Союза, и писательский точно так же развалился на множество маленьких, получивших свободу в борьбе за независимость. Правда, в пылу этой борьбы писатели не заметили и пропустили множество серьезных деталей — например, как и кому теперь учить молодых и как воспитывать читателя в русле рыночных отношений.

Маленькие союзики по примеру бывших советских республик потребовали вольной воли и повели борьбу за самоопределение и независимость, и их добились, прямо-таки выбили, вожделенные и обожаемые. А дальше что делать? Дальше выплыли серьезные вопросы аренды помещений, сбора взносов, помощи писателям… Но о какой помощи могла идти речь, когда творческий стаж отменили за ненадобностью еще в начале девяностых, Литфонд продали, писательскую поликлинику тоже… Начались кровавые бои и за Литфонд, и за дачи, но все — проигрышные, безуспешные… И сражения за членов союза, поскольку им теперь выпало на долю вариантов немало. В некоторые союзы принимали даже без книг, по рукописи.

Иногда Сева думал: а почему фразеры и фразисты считаются писателями? Разве сочинить двадцать — тридцать удачных фраз — литературное мастерство? В его представлении писатель должен творить, создавать, и должна быть эта самая обязательная триада: тема, проблема, идея… Плюс сюжет и композиция. Уж композиция — безусловно. При чем же тут фразы? Да их в любом романе великого мастера — сотни и тысячи! Неслучайно издано и переиздано столько сборников афоризмов, где цитируют Диккенса, Чехова, Достоевского…

Но Потап мыслил совсем иначе. Он уверял, что именно афоризм — вершина жизни.

— Произнеси пару умных слов — и ты уже премьер-министр! — хохотал Потап. — Запиши их — ты и вовсе Шекспир!

Работа Всеволода в журнале выявила еще одну интересную деталь — юмористы оказались самыми печальными и мрачными людьми на свете. Потап подтвердил это Севино наблюдение.

— Ты прав, господин хороший, — сказал афорист. — В основном, ну, за редким исключением, они насупленные и хмурые. Даже не знаю почему. Но они всегда такие депрессивные, раздраженные, угрюмей угрюмого и страдают язвами и всякими нервными болезнями. А исключение — это я. Приятное и почти единственное! — И он привычно расхохотался.

Может, комплексуют юмористы, думал Сева. Прекрасно понимают, что их творения не могут считаться литературой в настоящем смысле слова. Да еще от них все всегда ждут одного и того же: вот только рот откроют — и начнут острить! Шутки так и посыплются, как снег из тучи… Тяжкая задача. Примерно то же самое происходит и с художниками-авангардистами. Эти тоже постоянно до смешного серьезны, жутко пасмурны, везде и всюду болезненно видят насмешку над собой и опять же нервно расстроены. Соображают, что на самом деле попросту не в силах рисовать на настоящем уровне…

А так что же… Юмор — вещь, безусловно, полезная, однако требующая в обращении большой осмотрительности. Как, скажем, атомная энергия. И пересмешников неизменно ожидала суровая судьба, от тягот которой зарекаться нельзя, как свидетельствовала история. Но выбор мы делаем всегда сами.

И этот смех, даже издевательства за спиной… Сева предпочел бы, чтобы ему смеялись в лицо. С таким открытым человеком можно потом найти и общий язык, и подружиться. Но вот тот, кто смеется да иронизирует исподтишка, да еще над всем белым светом, другом никому никогда не станет.

Высказывать свои мысли Сева не решался. Обижать милого Потапа не хотелось. Его уже и так недавно больно оскорбил главный редактор. Наслушавшись дифирамбов Лоре и хвалебных песен в ее адрес, главный неосмотрительно поручил ей написать репортаж в текущий номер. Разрядница написала такое, что редактор сидел полдня бледный и взялся сам переписывать горящий материал.

Потап жестоко обиделся.

— Вот зажимают Лорку! Всюду зажимают! Чего еще там шефу не так, туды-растуды? — злобно сказал он. — А вообще живет она нормально, денег у нее много. Недавно купила себе новый холодильник — дорогущий! И еще комп последней модели и стиралку. Вещи стоящие. Все везде почем! А квартира у нее!.. — Потап зажмурился от восхищения. — Мне бы такенную! А то ютишься с матерью, как индеец в вигваме…

— Откуда же у Лоры деньги? — удивился Сева.

Насколько ему было известно со слов того же Потапа, Лора окончила Институт инженеров транспорта, но к транспорту осталась довольно равнодушной, хотя пошла работать в газетенку метрополитена. Когда газетка закрылась под крепким давлением рынка, Лора тотчас подалась в рекламу. Именно там, в рекламе, и хранился тот жирненький кусочек, который урвать хотелось всем.

Вообще Лора, широкая, с квадратными плечами и пухлой отвислой грудью, неизменно пристрастная к мини-юбкам, излюбленным, но делавшим ее и без того квадратную фигуру еще квадратнее, отличалась изрядной ленью и безразличием к дому. Дочка с малолетства приучилась пылесосить, варить картошку и мыть окна, пока мать играла в шахматы и сочиняла афоризмы. Иначе квартира заросла бы грязью, а муж и дочь Лоры умерли бы с голоду. Сама Лора едой не интересовалась — она страдала манией похудания.

— Лорка, ты похудела? — однажды сурово справился Потап.

— Да, на несколько килограммов, — гордо ответила разрядница.

— Набирай обратно! — деловито распорядился Потап.

— Еще чего! — оскорбленно фыркнула Лора.

— Набирай обратно — иначе мне нравиться перестанешь!

— Это уж твое дело, а я все равно не буду! И вообще ты на это не реагируй. Ты привыкни к мысли: похудание — женское хобби. Все женщины хотят похудеть, совершенно независимо от того, есть у них что-нибудь лишнее или нет. Тут уж ничего не поделаешь.

— Ну да, стереотипы сознания обывателей, — проворчал Потап. — У нас тут в редакции на днях сидят за столом рядом парень и девица. Напротив — наша редакторша. Парень здоровый, прямо вот такенный, как индеец, а девица довольно хрупкая. А редакторша говорит: «Тебе, Светочка, стоит к весне сбросить несколько килограммчиков». Парень спрашивает: «Эх, может, и мне похудеть?» А редакторша в искреннем удивлении: «А тебе-то зачем?» Хотя видно и поварешке: парень совершенно объективно толще девушки. Но ей — худеть «надо», а ему — «зачем?». Вот он и есть, стереотип: худеть для девицы обязательно, какой бы она ни была, и совершенно ни к чему мужчине, тоже какой бы он ни был.

Кроме мании худобы, у Лоры имелась еще одна — денежная. И тут она как-то сразу забывала о своей лени. Реклама позволила Лоре отдыхать четыре раза в год то в Италии, то в Норвегии, то в Египте.

— Я так люблю Париж! — стала она повторять при каждом удобном случае, закатывая глаза к потолку, словно именно там и находилась столица Франции.

Потом Лоркин муж стал намыливаться в Штаты навсегда. Все равно обедать ему приходилось в «Макдоналдсах». Дочка пожелала ехать с ним вместе. Теперь они говорили только о грин-карте, прямо-таки бредили ею, и Лора вообще перестала общаться с ними, как с предателями Родины. И полностью погрузилась в шахматы и афоризмы.

— Так ты чего такой хмурый, господин хороший? — весело повторил свой вопрос бодрый Потап, которого сегодня давление явно не мучило.

— В отпуск еду, — ответил Сева.

— Ох, ты балда! Отдыхать едешь — и в тоске? Лук с собой берешь? Чтобы пострелять? А я вчера такой рассказик написал! Веселый-превеселый! И новый роман начал. Ну, это мне надолго. Писать-то некогда. То работа, то Лорка.

— Слушай, а поехали вместе! — неожиданно предложил Сева курьеру.

О Кате Потап был наслышан, поэтому теперь, выслушав Севу, толком ничего не объяснившего, сразу дал согласие:

— А чего, едем! Сейчас сбегаю к редактору, об отпуске договорюсь. Крепись, Всеволод! Добудем тебе твою Катьку! Красоту твою неописанную. Ох, как она напоминает мне мою Лорку! Прямо одна к одной.

Сева передернулся, но промолчал.

Перед отъездом он решил пойти подстричься.

Денег на парикмахерские, которые теперь гордо именовались салонами, у Севы не водилось. И вообще для него оставалось загадкой, кто стрижется в этих салонах, часто абсолютно пустых, мраморно-стерильных и волшебно благоухающих в свое личное удовольствие.

Сева как-то зашел в такой навести справку о цене. Ни одного посетителя… Белые стены казались чересчур белыми, зеркальные столики — неестественными, словно киностудия приготовилась к съемке. Блаженная пустота внезапно родила в своих глубинах заученно улыбающуюся девушку-автоматик. Она осторожно, вкрадчиво скользнула узконосыми туфельками по блестящему скользкому полу. В полной евротишине цена прозвучала ошеломляюще.

— Я… подумаю… — пролепетал потрясенный Сева.

Натренированная девушка вновь подарила ему разлюбезную, прочно наклеенную улыбку.

Сева не понимал, как могут существовать салоны без клиентов.

— Да деньги отмывают, — объяснил ему опытный Николай, изучивший эту рыночную жизнь, как свою квартиру.

— Сразу столько народу отмывает деньги? — изумился Сева.

Николай засмеялся и покрутил головой.

Полтора года назад Севина соседка по подъезду Юля посоветовала ему стричься в учебных центрах, где молодежь обучают парикмахерскому делу.

— Ты приходи, — сказала она, — а то там всегда голов не хватает.

Только ли там их не хватает, подумал Сева.

Подобных центров — с острой нехваткой голов — в Москве оказалось не так уж мало, и в них с клиентов либо вообще не брали денег, либо брали очень мало — рублей двадцать — тридцать. В одном Юля и работала.

Правда, учебные центры отличались большими очередями — бедных в столице насчитывалось куда больше, чем богатых. Кроме того, ученицы и ученики стригли медленно, часа полтора-два, и, конечно, могли напортачить. Но тогда мастер-преподаватель брала ножницы и в три минуты все ловко исправляла.

Были и другие минусы — в бесплатные центры повадились ходить хорошо информированные бомжи. Юля попробовала возмутиться и заявить хозяйке центра, что ее ученицы не обязаны обслуживать бомжей, от которых несло перегаром, потом и мочой.

— У них могут быть вши! — сморщив нос, убеждала Юля. — Мои девочки после них чуть ли не купаются в спирте! Они брезгуют этими пришельцами с улицы. И я девчонок понимаю, да!

Но хозяйка оказалась непреклонной и твердолобой.

— Нам дорог каждый клиент! — холодно объявила она. — А вшивых — гоните!

Чем уж ей оказались так дороги столичные бомжи?..

— Мы обязаны их стричь!

— Они денег не платят! — закричала Юля.

— Берите с них деньги заранее, — разумно посоветовала хозяйка.

И Юле пришлось смириться.

Глава 11

Познакомился с Юлей Сева случайно. Соседей он знал плохо и не стремился их узнавать. Но на Новый год, после расставания с Катей, у него загорелась духовка, которой Сева обычно никогда не пользовался. А тут вот решил запечь курицу в фольге. Пламя полыхнуло из духовки вон, вырвалось на кухню с грозным посвистом, как храбрый разбойник, и еще счастье, что не загорелась штора. Сева дрожащими руками успел погасить плиту и стал набирать 01. Пламя недовольно урчало и ползло себе дальше по облюбованному им пути.

В свое время Сева читал «Энциклопедию выживания» и помнил, что говорить при всяких катастрофах надо быстро и четко. Так он и сказал:

— У меня горит плита! Улица Плещеева, дом пять, квартира пятьдесят шесть, шестой этаж, направо от лифта.

Дежурная по пожарам меланхолично поинтересовалась:

— А как и где горит в плите?

Сева удивился:

— Ну как может гореть! Это не вопрос. Полыхнуло в духовке и горит!

— А плита электрическая?

— Да электрическая, электрическая!

Сева тоже понемногу начинал «гореть».

— Горит только в духовке? — осведомилась девица.

— Да уже не в духовке, огонь в метр! Девушка, что ж вы тормозите, вы в пожарной охране работаете или в морге?!

— Я попрошу меня не оскорблять!

Обиделась…

Сева прикусил губу. Пламя с большим удовольствием жарко лизало линолеум.

— Ну извините, ну высылайте же машину!

— Диктуйте свой адрес.

Сева повторил адрес снова, от и до, про себя ругаясь пятиэтажным матом. Но это было еще не все.

— А какой у вас округ?

— Да Бибирево!

— Это округ такой?

— Не знаю! — заорал Сева. — Горю я, понимаете?!

— Ждите машину, — меланхолично сказала девица и отключилась.

Сева понял, что машину придется ждать долго. Он метнулся на кухню, схватил помойное ведро, начал набирать в него воду и заливать огонь. Пожарники прибыли минут через тридцать. Гулко и тяжело, как роботы или пришельцы из космоса, протопали по залитому водой линолеуму, засвидетельствовали затопленную плиту и порекомендовали получше вытереть пол, вырубить пробки и вызвать электрика, чтобы он проверил проводку. А потом отбыли восвояси.

Подвыпивший перед праздником рэушный электрик явился еще через полчаса. Все проверил, взял бутылку водки и полтинник и поздравил с наступающим. После ухода мастера Сева позвонил Потапу. Проконсультироваться. У того было образование электрика, хотя по специальности он давно не работал. Потап выслушал Севу и сразу заверещал:

— Ох, ты балда! Ну и балда! Плиту надо проверять, господин хороший, что там у тебя и как. Ты ей пока не пользуйся на всякий пожарный. — Он расхохотался. — Ну, пришлось тебе встречать Новый год с пожарниками и электриками! Это уж кому как повезет. Я завтра отосплюсь и к тебе подскочу. Свечи-то у тебя есть?

— Есть, — сказал Сева. — Спасибо.

— А я тут купил елку для Лорки. Хорошая елка, разлапистая, но одно в ней не так — не пахнет она елкой. Ну никак! — пожаловался Потап. — Нет никакого характерного хвойного лесного запаха, как ни принюхивайся к ней, как ни наклоняйся. Не знаешь, есть ли какое средство, чтобы елку заставить пахнуть елкой?

— Не знаю, — вздохнул Сева.

Потом позвонили в дверь. Пришла робкая девушка. Тонкая, как сигаретка. Гладкая светлая головка. Представилась соседкой снизу.

— Течет у меня… — сказала она, увидела наводнение на кухне, подавленного Севу и спросила: — А где у вас тряпка?

Они вместе вытерли пол, и Сева рассказал Юле обо всех приключениях своей новогодней ночи. И заодно немного о себе. Она выслушала и застенчиво сказала:

— По этому поводу есть анекдот хороший. К врачу пришел человек с топором в спине, да… Врач открывает карту и спрашивает: «Какими болезнями болели в детстве?»

Посмеялись, выпили по бокалу шампанского.

— Нам в десятом классе дали задание украсить школу к Новому году, — стала вспоминать чуткая Юля, чтобы повеселить понурого Севу. — Мы наклеили всяких снежинок, хлопушек. Рядом налепили веселую мордашку с бородой и большим носом и сделали подпись: «Эта — Дет Марос». Через полчаса к нам прибежали младшеклассники с перекошенными от изумления и смятения лицами. И принялись нас серьезно обучать: «Ребята, да вы что?! Вы же не так написали! Надо «ЭтО», «ДеД» и «МОроЗ»! У вас ошибки, ребята-а-а! Да!»

Опять посмеялись.

Юля принесла Севе еще две свечи и ушла к себе праздновать — ее там ждали друзья и подруги, — сказав на прощание:

— Не падайте духом и ни в коем случае не роняйте голову! — И спросила: — А вы, значит, пишете не детективы, а классику, да?

Хорошая девушка…

Сева смутился.

На прощание он отважился подать Юле ее куртенку и встал сзади, пока соседка по привычке перед уходом прихорашивалась перед зеркалом. Она обернулась и попыталась деловито взять у него из рук свою куртешку. Сева изумился. Юля это заметила и посмотрела на него вопросительно.

— Я куртку вообще-то подать вам хотел… — робко объяснил недоумевающий Сева.

— Ой, ну, извините тогда! — воскликнула Юля. — Просто, понимаете, мне до сих пор не попадались такие настоящие джентльмены! Ни один мужчина мне пальто не подавал — уж такие они пошли, видать, да… Поэтому мне это все так непривычно, что до меня не дошло… Уж простите!

Хорошая девушка…

А Сева встретил Новый год один — он это любил — и рано лег спать.

Сева был нетребователен, всегда оставался доволен стрижками в учебном центре и крепко подружился с молодой мастерицей-учительницей Юлей. Как соседку он ее почти не знал.

Юля многим нравилась — застенчивая, тихая, бесконфликтная. Светлые волосы Юля зачесывала назад гладко-гладко и стягивала в длинный хвостик, чересчур устаревший, как казалось Севе. И он, от модных течений и веяний довольно далекий, стал удивляться Юлиной безыскусное — ти и простоте.

Юля немного подрабатывала в центре — к ней ходили ее собственные клиентки, с которых она брала… Эта сумма оставалась Юлиной тайной. Но никто против ее приработка не возражал и словно его не замечал.

— Привет, — кивнула она Севе. — Сейчас приглашу… Поскучай немного. Вон к той девочке пойдешь, у нее руки неплохие.

Юля выглядела уставшей и расстроенной, и наступивший добрый день ее ничуть не радовал.

— Ты не в настроении? — осторожно справился Сева. — Но приятностей все равно больше, чем неприятностей: светит солнышко, помидор красного цвета…

Юля слабо улыбнулась:

— Да ничего, нормально… Не грустим. Все дела да случаи.

С утра к Юле явилась хозяйка центра, толстенная, хотя и молодая, грузинка Тамара. Царица. Тяжело ухнула в застонавшее кресло и приказала:

— Уложи посимпатичнее! У меня сегодня важная бизнес-встреча.

Юля отлично знала, кто подразумевается за этими словами — высокий, ломкий в пояснице владелец турагентства, арендующего офис на верхнем этаже того же здания, где селился центр парикмахерского искусства. «Туристик», — ласково называла Тамара бизнесмена. Он вечно дергался, вздрагивал, крутился на месте, как неразорвавшаяся граната, то сгибался пополам, то кланялся, то вился штопором. Этот извивающийся глистом тип почему-то завоевал сердце Тамары запросто, сам того не желая, а потом не представлял, как от нее отделаться. Тамара ходила за ним, преданно заглядывая в непрерывно ускользающие глаза, и чересчур часто наведывалась в его турбюро якобы навести справки о той или иной поездке.

— В Египет опять хочу, — говорила царица, продавливая мощным весом нежно и жалобно скрипящее креслице на тонких ножках.

«Туристик» вызывал сотрудницу, готовую предложить даме варианты поездок, но Тамара всегда на это смертельно обижалась и грозно, по-царски, выпячивала грудь:

— Ты, когда ко мне в салон приходишь, я тебе свою лучшую мастерицу даю, Юлю! А меня сам обслужить не хочешь, на товарок кидаешь!

— Но ты, Томусик, тоже меня не сама стрижешь! — попытался как-то защититься владелец агентства.

Этого говорить не следовало. Царица запыхтела сломанным насосом и побагровела от гнева. Стричь она не умела, и все это прекрасно знали.

— Стыдись, ты мужчина! — выдвинула Тамара неопровержимый аргумент. — А не желаешь услужить женщине!

«Туристик» махнул рукой и стал с тех пор обслуживать даму сам. Тем более что она оказалась наивыгоднейшим клиентом — за последний год объездила девять стран. Во время ее поездок Юля отдыхала от властности и самоуправства хозяйки. Но сегодня не обошлось. Царица пыхтела, сопела, требовала поправить тут и там и все оставалась недовольна Юлиной работой. Наконец она мрачно отбыла восвояси, в боевой готовности вновь очаровывать по сей день не покоренного «туристика».

Зато в кресло к Юле села другая, очень странная клиентка. Подруга прислала. Клиентка Юле сразу не понравилась.

— Подстригите меня, пожалуйста, под Марину Цветаеву, — попросила она.

— А это кто? — с интересом спросила Юля, аккуратно раскладывая свои ножницы и расчески.

— Вы не знаете Марину Цветаеву? — удивилась клиентка.

— Я знаю Марину Хлебникову, Марину Влади, — старательно попыталась припомнить Юля. — Потом еще эту… Марину Неелову… Она в фильме о марафете играла.

— О чем? — опять как-то непонятно удивилась клиентка.

— Ну, знаете, — стала объяснять Юля, — осенью всегда хочется навести последний марафет. Перекраситься, например, или подстричься. Как вам сегодня. Вот там герои его и наводят. Одежду меняют, прически, женщин… Вообще здорово у них все получилось, да! Мне понравилось.

— Действительно, слова «марафон» и «марафет» очень похожи, — пробормотала клиентка. — Я как-то сама не поняла…

— Ничего, это бывает! Не падайте духом и ни в коем случае не роняйте голову, — утешила ее Юля. — Так как стричься будем? Может, подровняем под Долину — и дело с концом? Вам пойдет, да. Я умею делать очень ровную линию. Не пожалеете. Потом опять ко мне придете.

Клиентка кивнула. Ей, похоже, стало все равно. Очевидно, расстроилась, что не получилось под какую-то ее знакомую Марину. Да мало ли Марин на свете? Имя популярное. Надо поспрошать у девчонок, может, кто ее тоже видел и знает…

Юля взяла в руки ножницы и щелкнула ими. Она любила свою работу. Солнце пробежалось по полу и ткнуло острым, дерзким лучом прямо в лицо клиентке.

— Я кресло поверну, — позаботилась Юля. — Чтобы не било в глаза…

— Ничего, — пробормотала клиентка.

— Головку вымоем, да? — предложила Юля в порядке утверждения. — И не грустим.

Клиентка вяло кивнула.

Вымыли, вытерли.

— Юля, у тебя журналов нет? — спросил скучающий Сева.

— Там возьми, в столе, — кивнула Юля.

— Вас Юлей зовут? — вдруг встрепенулась клиентка.

— Угу. — Юля старательно расчесывала волосы дамы.

Лет сорок ей, наверное. А волосики ничего… С такими работать хорошо, все парикмахеры любят густые.

Клиентка внимательно рассматривала Юлю в зеркало.

— Давайте головку немного вниз, а то мне неудобно. — Юля ласково склонила ладошкой голову клиентки, которая еще раз успела глянуть на Юлю.

И что ей так любопытно? Девушка как девушка… Обычная. Каких тыщи.

Но настроение она Юле испортила по-крупному. Марины какие-то… Почему она должна все знать?..

— Слушай, — спросила Юля Севу, вежливо распрощавшись со странной дамой, — ты знаешь такую Марину Цветаеву?

Сева немного смущенно кивнул.

— Здорово! — обрадовалась Юля. — А кто она?

— Я тебе принесу ее книгу, — пробормотал Сева.

— Ух ты! — обрадовалась Юля еще больше. — Писательница? Вроде Донцовой, да? А почему же я про нее не знаю? Все дела да случаи, некогда даже новый детективчик почитать… Интересно пишет, да? Убийств много?

Сева смутился сильнее и опустил глаза:

— Она поэт… Стихи писала. И умерла во время Великой Отечественной. Покончила с собой…

Юля выронила ножницы:

— Как это?! Прямо так и покончила?! Насмерть?! Вот ужас-то! Это из-за войны, да? Так переживала?! Совсем духом упала?

— Да нет, там другое… Хотя и война тоже, — пробормотал Сева. — У нее была трагическая судьба.

Юля подобрала ножницы, вымыла их и взмахнула ими над головой Севы. Он испуганно присел:

— Ты чего размахалась?

— Вот жизнь! — воскликнула Юля. — И судьба… Человек, поэт, взял да и решился на такое… А у нас все дела да случаи. Стрижем, красим…

— Ну, стричь и красить тоже ведь кому-то нужно, — логично возразил Сева.

— Правильно, да… — Юля тяжело вздохнула. — Ты книгу-то не забудь. Я стихи тоже люблю. Если хорошие. Я вот тут прочитала новеллу про человека, который забрался в сундук, не пропускающий воздух, чтобы проверить: победит инстинкт самосохранения или воля — откроет он крышку или не откроет и задохнется. В общем, будет стараться не открывать до последнего, хотя может это сделать в любую секунду. Какого ты мнения об этом человеке?

Сева вздохнул:

— Человек, который себя не любит. А чем там дело кончилось?

— Сундук исчез, — сказала Юля. Она явно была довольна, что этот чудаковатый герой остался жив. — Иди садись, девочка освободилась.

Прямо над зеркалом перед креслом, куда усадили Севу, висело большое цветное фото обалденной пышнотелой красотки, которая возлежала попой кверху. И на ней не было почти ничего, кроме малюсеньких бикини из сэкономленного материала.

— Голая лежит, — задумчиво сказал Сева, пристально изучая красотку.

— Она не голая, — откликнулась Юля. — Она — в трусах!

— А-а… Ну конечно… Но ты посмотри — такой, прости, фиговый листочек! А почему в парикмахерских не электробритва, а «опасная», хотя вроде бы электрическая более продвинутая и удобная?

— А потому, что, увидев электробритву, клиент скажет: о-о, а ей меня брить не надо, я ее, давайте, сам возьму да спокойно побреюсь! — отозвалась Юля.

В учебном центре шла вовсю работа-учеба. Много волос настригли на пол. Одна из девушек взяла швабру, сначала подмела возле своего кресла, а потом ненавязчиво пошла дальше махать по всему залу и возле других учениц. Но Юля это сразу увидела наметанным глазом.

— Маша, а ну-ка, давай работать! Ты смотри, какая хитрая! Взялась подметать везде, шустрая, вместо того чтобы стричь. Подметать только у себя надо. Становись к станку, на место, и швабру положи! Девочки, если вы не будете учиться как следует — я вас застрелю, да! И суд меня оправдает.

Юля взяла у одной ученицы фен, чтобы наглядно показать его устройство и как с ним обращаться. И флегматично попросила, нарочито небрежно:

— Если вы считаете, что мастер вам нужен хотя бы иногда, то выключите сначала фен из сети. Не грустим!

Пришла стричься супружеская пара лет семидесяти пяти. Девушка рядом с Севой стригла дедульку, а напротив — бабульку. Бабушка попалась серьезная, начитанная, и всю дорогу рассказывала будущей парикмахерше про Набокова и Мураками.

Когда старички собрались уходить, бабулька сказала мужу:

— Хорошая мне девочка досталась, умница!

Дедок в ответ ухмыльнулся:

— И мне славная попалась. Мы так увлеклись друг другом! Боюсь теперь — как бы ты не приревновала и на развод не подала.

Девчонки хохотали. Сева тоже.

— Какое средство лучше всего смывает пятна от краски на лице и шее? — строго спросила у них, расшалившихся, Юля.

Она всегда строжила своих девиц. Хотя и любила.

— Гильотина, — ответил Сева вместо них.

Девчонки согнулись от смеха.

— У тебя с собой? — строго осведомилась Юля.

Потом поговорили о Севином творчестве.

— Не печатают, — пожаловался он. — Когда меня спрашивают, как пишется, я отвечаю по Довлатову: «Ничего. Почти так же, как печатается». Ну, все пишущие не могут быть Шекспирами…

— Ой! — воскликнула Юля. — Не только не могут, но и не должны — кто-то же и о веселом должен писать, да! А Довлатова ты мне тоже принеси почитать, ладно? О! Вон таракан опять ползет… Не падайте духом.

Сева изумился ее равнодушно-флегматичному тону. Прямо до шока. Он впервые в жизни видел, чтобы женщина так отреагировала на появление таракана. Вот если бы Юлька заорала на весь дом и вскочила с ногами на стол… Куда как естественнее и нормальнее, и Севу бы не потрясло. А это безразличие… Аномалия вроде хождения человека по потолку.

Девчонки-ученицы удивились еще больше. Они отлично помнили, как еще два дня назад их юная учительница громко визжала, завидев усатую наглую тварь, ползущую по стене, и проворнее, чем все остальные, взлетела на стол. А сегодня — впервые — вдруг осталась абсолютно спокойной, продемонстрировав завидное безразличие. Ученицы тоже постарались взять себя в руки и продолжали трудиться над головой клиентов.

Уже подстриженный, Сева подошел к Юле попрощаться.

— В отпуск еду, — сказал он.

— Скатертью дорога! — Юля приветливо махнула ножницами. — Ничего больше душа не просит? В зеркало глянь. Как? Не грустим?

— Нет, не грустим, — покачал головой Сева. — И душа больше ничего не просит. Спасибо!

Глава 12

Юля была по жизни неудачницей. Такая доля выпала.

Как-то к ней приехали знакомые и с ними — еще какие-то неприглашенные знакомые знакомых, которых она вообще первый раз в жизни видела. К Юле вечно заявлялись шумные и незваные огромные компании, и она всех безмолвно принимала, кормила и поила. И укладывала спать, если требовалось.

Заснули всемером в одной маленькой квартирке. Юля многим постелила на полу.

Ранним утром, часов в шесть, ее разбудили. Она с трудом продрала глаза. Над ней стоял милиционер в бронежилете и с автоматом наперевес.

Надо же такому присниться, подумала Юля.

Но первый шок стряхнулся — еще четверо таких же вооруженных милиционеров будили всех остальных, грубо вытряхивая гостей прямо в трусах, пижамах, рубашках из простыней и одеял. Сурово спрашивали: кто тут и что? И зачем? Требовали предъявить документы. И советовали побыстрее одеваться — внизу ждут ярко раскрашенные милицейские машины.

В общем, всех забрали в каталажку.

Оказалось, один человек (Юля до конца не поняла, посторонний или знакомый кого-то из этих неясных знакомых) ночью открыл телефонный щиток и стал с Юлиного номера посылать сообщения то ли в МВД, то ли в ФСБ, что он заминировал Белорусский вокзал. Ну почему именно Белорусский?! Его чаще всего «минируют»… Хоть бы соригинальничал, негодяй…

Когда разобрались, всех выпустили. Ну или всех, кроме одного (если это действительно был кто-то из тех). Но конечно, все долго от такого шока отходили. Вспоминали и вздрагивали. И нервно смеялись.

Через месяц после этого события Юля с подругой пошла на концерт во Дворец съездов. В антракте отправились в буфет, и тут Юле позвонила на мобильник старшая сестра: дяде стало плохо с сердцем, его в больницу забирают, надо срочно приехать.

Подруги помчались в гардероб. А когда уже ехали из больницы, Юля вдруг обнаружила, что забыла в зале дворца свою малышку сумку-визитку. По обычной своей рассеянности. Или выронила. Она всегда таскала с собой вторую сумку, побольше, в которой обычно пряталась маленькая.

Ехать во дворец было уже бесполезно и бессмысленно — концерт давно окончился, и весь Кремль заснул до утра, запертый и закрытый. А в сумке — главный российский документ и деньги. И еще скатанный в трубку журнал «Лиза».

На другое утро Юля попыталась дозвониться во дворец по тем номерам телефонов, что были указаны на билете. Один — охрана. Она почему-то не ответила. Очевидно, дремала. Второй — заказ билетов. И там Юле подсказали: по поводу пропажи вещей попробуйте вот по такому номеру позвонить, и продиктовали.

Юля записала. Позвонила. Ответила женщина.

— Я вчера на концерте оставила в зале сумку… — робко сказала Юля.

— Так, какая была сумка?

— Черная, маленькая, тряпичная, с длинной ручкой…

— Так. Что там было внутри?

— Журнал «Лиза».

— Что-о-о?!

Юля поняла удивление дамы. Ну что делать — на почве сильного стресса человек иногда начинает своеобразно мыслить.

— А, да, да, — нервно засмеялась она, — еще там деньги были, что-то порядка тысячи, и паспорт Юлии Фединой.

— Так, понятно. Сумка у нас лежит, подъезжайте, Юлия Федина…

Приехала. Ее встретила суровая тетка со сдвинутыми лохматыми бровями.

— Вы извините, я обо всем забыла, у меня дядя неожиданно заболел… И вообще я растеряха, растрепа, да…

Дама не меняла выражения лица и бровей не разводила.

— Девушка, я все понимаю, что у вас дядя, что вы растрепа… Но вы весь Кремль на ноги с вечера поставили!

Юля изумилась:

— Я-а?!

— А вы подумайте! Это называется — «неизвестный объект». Обнаруживается: во время концерта кто-то оставил в зале Кремлевского дворца сумку. Лежит себе аккуратно на сиденье. Причем характерная — маленькая, черная, наглухо закрытая. В такие как раз чаще всего взрывчатку или что-то подобное прячут. Мы спецохрану вызывали, докладывали по всей форме, но к сумке даже они приближаться боялись, людей всех отвели на максимальное расстояние, и вообще вокруг тут никто не спал до утра, хотя все разъяснилось! Все ведь перенервничали!

Юля написала им благодарность за находку. Потому что думала: не напиши — могут в наказание за подобное вообще сумку не отдать. Но ничего, отдали. Правда, без улыбок, и чаем с вареньем, конечно, не угостили.

А дальше жить стало еще интереснее.

Парень у Юльки был — заядлый охотник. И она решила его порадовать и через знакомых достала ему к дню рождения какие-то необыкновенные патроны. Так ей объяснили эти знакомые. И поехала к нему вечером на такси. Но Юлин путь в тот печальный вечер лежал через район, где как раз выступал мэр. Кругом стояли кордоны. Водитель вылез из машины, посмотрел, послушал, посудачил с другими шоферами… И Юля тоже, конечно, выбралась, тоже постояла… Потом шофер велел ей садиться и стал разворачиваться.

У дверей любимого Юля обнаружила, что опять исчезла ее маленькая несчастная сумочка. Такая у нее судьба. В дороге потерялась… Но не успела Юля додумать эту мысль до конца, как заорал мобильник.

— Вы были недавно…

И назвали улицу.

— Была… — неуверенно призналась Юля.

А что оставалось делать?..

— На такси с номером…

— Ну, номера я не помню… Наверное… — пролепетала Юля.

Опять началось… Проклятая неизбежность.

— Извольте приехать обратно.

Голос звучал предельно жестко, властно и недовольно, и Юле он совсем не понравился.

Она обреченно вздохнула, снова взяла машину и поехала.

И увидела: ее сумочка валяется на мостовой, движение перекрыто, к сумке близко никого не подпускают, а вокруг стоят милиционеры с автоматами, сотрудники в штатском и даже сапер с миноискателем и овчаркой.

Юле сурово объяснили: прощупали локатором вашу сумку — в ней локатор определяет радиоустройство и взрывчатку. То бишь типичное сочетание, означающее взрывное устройство. Как вы потрудитесь это разъяснить?!

Она разъяснила, что там лежит, — ее второй, запасной, резервный мобильник плюс патроны. Что и обозначило такую взрывоопасную комбинацию.

Ну, сумку вернули, Юльку отпустили, но беседу провели грозную. Мол, вы смотрите и за вещами своими следите строже! И наверное, взяли Юльку на заметку… То Дворец съездов, то мэр… Она прямо косила под террористку.

И поинтересовалась как-то у Севы, когда они ходили в кино, с такой бодрой, спокойно-четкой и деловитой интонацией, словно спрашивала «Ты водишь машину?»:

— Сев, у тебя есть маразм?

Всеволод вышел из шока не сразу. А затем выдавил, попытавшись найтись:

— Да вроде мне еще рановато по возрасту…

Юля продолжала точно таким же бесстрастным тоном:

— А вот у меня — маразм! Так что я хочу положить мой свитер и мой паспорт к тебе в сумку. Уж разреши, ладно?

Позже, летом, Юле в тарелку с салатом залетела оса. Она не заметила и — осу с ложкой в рот. Тут только хватилась, все выплюнула, но оса успела укусить ее в губу.

Врачи говорили: радуйтесь, что не в язык. Вроде бы (может, и правда, кто знает), если оса укусит прямо в язык — это стопроцентный летальный исход.

После встречи с этой кусачей осой Юля уехала с дачи в город, плюнув на летнее раздолье. Она его теперь побаивалась.

Только когда она в одиннадцатом часу вечера подходила к дому, то вдруг обнаружила, что забыла ключи на даче у дяди. А это — за сто пятьдесят километров от Москвы. Юля постояла у двери своей квартиры, подумала… И поехала на работу, в учебный центр, решив поспать там на диванчике.

Но все оказалось не так просто.

В здании было давно пусто, только три охранника сидели у себя и тоже готовились ко сну. Но между охранницкой и учебным центром торчала бронированная дверь, причем закрытая крепко-накрепко, на что Юля не рассчитывала. Выяснилось, что эта идиотка (как выразилась про себя Юля) царица Тамара боялась, будто у нее украдут единственный компьютер, а потому, не сильно доверяя охране, с некоторых пор запирала дверь на ночь наглухо, а ключ забирала с собой.

Охранники посочувствовали Юле и предложили ей заночевать у них, но она испуганно отказалась. Подавленная, Юля взяла «бомбилу» и поехала обратно домой.

Было уже полтретьего ночи. И кстати, пятница, тринадцатое. Все одно к одному. Ну, тут уже ничего не оставалось, как вызывать службу спасения. Спасатели приехали и взломали дверь.

С тех пор Юля всегда не только несколько раз проверяла, с собой ли ключи от квартиры, но и на всякий случай обязательно оставляла на вахте запасной ключ от двери учебного центра.

А потом ей на день рождения подарили бронзового Будду приличного веса. Она водрузила его на шкаф и решила шкаф передвинуть поближе к окну, а то там в зеркале себя не разглядишь, но хорошей практики грузчика или большой спортивной подготовки у нее не было. Шкаф накренился, и Будда свалился Юле прямо на голову. Бедняга долго отлеживалась, даже легкое сотрясение мозга получила.

Над историей с мышкой все смеялись.

У Юли завелась в квартире мышь. Ничего не оставалось, как поставить мышеловку, — серая крошка очень вредила и попалась-таки. Юля взяла ее двумя пальцами и спустила в унитаз — что еще делать?..

А потом, ночью, стала плакать. Об этой мышке. Такие у нее были глазки (рассмотрела, пока несла дохлую), как бусинки! Прямо темные гранатики… И ей, Юльке, пришлось эту зверюшку убить… Юля плакала и плакала: такая маленькая мышка, с такими глазками, а Юля ее убила… И не могла ведь не убить…

А этот Всеволод, поэт… По всему должен романтиком быть, а взялся после происшествия с мышью рассказывать:

— Вчера брат купил к пиву живых раков. Пустил их в раковину с водой, они там ползали, а он с ними играл, развлекался, как дите малое. А потом вскипятил воду, их туда побросал — и они сразу стали красными и вкусными. И он их с превеликим удовольствием слопал.

Юля готовилась заплакать.

— Какой ужас… — пролепетала она.

Сева с ней согласился:

— В общем, неприятно. Хотя вон французы едят живых улиток, и ничего. Привыкли. А ты мне Потапа напомнила, нашего редакционного курьера. Он тоже как-то принес из магазина живого карпа, а тот дома не сумел заснуть. Оставил его Потап в ванне, где карп плавал, и назвал Васькой. А потом решил: ну все, хватит, ванна для мытья нужна, а рыбу пора жарить… Но никак не может его убить! Уже как бы свой карп, родной, даже с именем!.. Явилась его любимая женщина Лора и говорит: что у тебя опять за фигня?! Хватит, нам всем надо мыться, в конце концов, а твоего карпа я сама зажарю! Зажарила… Но не сумела его съесть…

— И что? — прошелестела Юля.

— Кошкам отдали…

Юля вспомнила, как дядя когда-то надумал разводить на даче кроликов. Вырастил двоих, но рука не поднялась взять топорик. Кроликов подарили соседям.

Себе Юля купила мягкую игрушку — крокодила в метр с небольшим. И всегда с ним спала. Обнимет его вечером, прижмет к себе — и так засыпает… Дядя называл Юлю большим ребенком.

Странная она была женщина и чересчур добрая. А жаловаться на судьбу в последнее время ходила к Севе, потому что все беды становятся легче, когда мы их переживаем с кем-то вместе. Даже для скуки — тоже немалого несчастья — придумали собрания, чтобы скучать коллективно.

И Юля не хотела, чтобы Сева уезжал надолго. Но он обещал скоро вернуться.

После его отъезда Юля заметалась. Она никак не могла забыть эту клиентку. Которая все знала про Марин.

Когда-то, сразу после окончания школы, Юля работала в большом НИИ. Секретарем директора. Дядя устроил. Юле нравилось там ужасно. Она благоговела перед чудаковатыми учеными, млела, слушая их совершенно непонятные разговоры и научные беседы-диспуты, и думала, что вот это — настоящая, серьезная жизнь. Нравилось ей и отвечать на звонки, запоминать названия научных организаций, а уж когда звонили из самой Академии наук… Тут Юля даже привставала со стула от волнения.

Только настоящая, серьезная жизнь оплачивалась сущими копейками, а Юльке хотелось одеться. И на отпуск в приличном месте тоже не хватало. Подруга заявила, что довольно дурью маяться — окончи курсы-краткосрочки, стремительные такие курсы, и валяй работать-трудиться в салон-парикмахерскую.

Юля подумала, подумала и послушалась. Правда, когда писала заявление об уходе, никак не могла его отдать — без конца рвала и снова писала.

— Как же так, Юленька? — расстроился старичок директор, прочитав через силу написанное заявление. — Мы все к вам очень привыкли…

Юлька отвела глаза.

Ее парикмахерская биография началась, конечно, по привычному сценарию, то бишь весьма грустно. Первый ее клиент все время вертелся, болтал, заигрывал и хихикал. Юля умоляла его сидеть спокойно, объясняла, что она впервые стрижет самостоятельно, страшно волнуется и ей несподручно, когда он крутится и на нее оглядывается, но он ничего не слушал. Посидит спокойно минуту — опять начинает ерзать в кресле и балагурить. В конце концов она нечаянно (он вертится, ей неудобно, и уже разнервничалась) ножницами ему хорошо так ущипнула ухо. Разрезала мочку, кровь потекла на полотенце…

Клиент не закричал, стерпел, как настоящий мужчина, а вот с Юлей истерика случилась ужасная. Уронила на пол ножницы, закричала, кинулась прочь, упала на стул, закрылась руками и зарыдала в голос…

Сбежались на подмогу коллеги, приплыла заведующая. Оказали непутевому мужику медицинскую помощь: залепили ухо какой-то специальной пастой. Кровь остановилась, и клиент опять показал себя стойким мачо — аж улыбался и говорил: «Ну ладно, ну приключение, ну бывает, ну девушка, ну не плачьте, успокойтесь, я действительно сам виноват…»

В общем, Юлю долго успокаивали, а заведующая на прощание тому пострадавшему, с обрезанным ухом, сурово выговорила: мол, вы сам, дорогой, доигрались, вас предупреждали, что не надо вертеться и отвлекать мастера разговорами, а вы не слушались — вот и получили ранение прямо в ухо!.. И поделом!

Коллеги-приятельницы Юле потом долго повторяли: это не тебе плакать надо было, а ему! А она в ответ: «Ну да, ну да, но только вот — он не плакал, а плакала, наоборот, я…»

Расписанная подругой алыми красками салонно-парикмахерская жизнь на деле оказалась не такой уж светлой и безмятежной. Зарплаты зависели от числа клиентов, а они не больно-то спешили в дорогие «Локоны», «Шармы» и «Шики». И вот так, около года посидев на голодном пайке, в пустом салоне среди новомодных, почти не используемых сушек и сияющих белизной стерильных раковин, Юля перешла в учебный комбинат. Там все-таки деньги платили исправно.

Но эта клиентка… Где-то Юля ее видела. Когда-то очень давно, в те времена, которые старалась забыть, но никак не забывала. Да, это была та самая женщина, из того научного института… Саша ее звали. Или Шурочка. Она еще сделала какое-то открытие… Что-то химическое… Какие-то реакции… И защитила диссертацию. Помнится, один из ученых мужей, сгорбленный, в допотопных, перевязанных веревочкой очечках, поцеловал Саше после защиты руку и неожиданно сказал:

— Шурочка, вы гениальны! Но кому это нужно? И разве вам так хочется губить свою жизнь за формулами, о которых никто не думает? Теперь «толкуют о деньгах»… Как поет Визбор.

И Саша возмутилась, даже голос повысила, хотя потом извинялась. Она утверждала, что профессор не прав, что наука умереть не может, не имеет права и вообще она, наука, — вечна, как бы к ней ни относились. А деньги… Да это мусор!

Была Шурочка жутко строгая. Например, увидела однажды, как идут молодые астрономы и весело смеются, что-то рассказывая. И, глядя им вслед суровым застывшим взглядом, сказала осуждающе и пафосно, будто не выдержав, Юле, стоявшей рядом:

— И чего хохочут? Ну чего хохотать-то?!

Юля смутилась:

— Ну… Молодые ребята, веселые, отчего не посмеяться?..

Саша взглянула на нее презрительно и произнесла с прежней интонацией:

— Несерьезно это! Надо быть серьезными! Серьезными!

Вспомнив все это, Юля стиснула руки и машинально взяла с соседнего кресла грязное полотенце. Вытерла им внезапно взмокший лоб. Курсистки глянули на свою преподавательницу недоуменно: что это с ней сегодня?

Да, это была та самая Саша… Одетая бедно, в затертой блузочке… Но это все Юля осознала только теперь. Значительно позже. А когда стригла ее, даже не заметила, что там на ней надето. Потому что одежда на Саше всегда казалась чересчур неважной деталью, гораздо важнее было что-то другое… Но что — Юля понять никак не могла, хотя пыталась.

А она сама? Как собирается жить дальше? Ну да, учить девочек правильно держать в руках ножницы… И это все?..

Ее бывшие ученицы часто забегали в учебный центр, благодарили, рассказывали, где работают. Кто в больших салонах, кто открыл свою парикмахерскую… Юля восхищалась, ахала, изумлялась… И печально думала: да какой в этом толк? И деньги эти — призрачные, нереальные… Нужны ли они вообще, даже если вдруг появятся?..

Но что нужно в действительности — она не знала.

Глава 13

На поиски выехали рано утром в субботу. Но прямо на вокзале Потап вдруг встрепенулся и запричитал:

— Ох, я балда! Забыл в дорогу воды купить! И еды не взял. К матери вчера ездил на дачу, вернулся поздно. Ох и балда!

— Да перестань! Это не вопрос, — попытался утихомирить его Сева. — Нам ехать недолго. И у меня кое-что есть. Можно и здесь купить, на вокзале. Ты чего хочешь?

— Соков, — важно сказал Потап. — Я соки уважаю. «Любимый сад» там всякий. И другие. За день вот такенную упаковку выпиваю! А то и две. Я без соков — никуда. А тут — забыл. Ох, я балда! — вновь заголосил он.

Какая-то толстая тетка, переваливавшаяся с ноги на ногу под тяжестью двух сумищ, глянула на него укоризненно:

— Ишь, самокритик выискался! Чего зря орать? Лучше подсобил бы сумки до электрички донести.

— Давайте, давайте! — засуетился Потап, поправив очки. — Сев, я женщине помогу, я ты слетай за билетиками. Встретимся вон у той палаточки.

Когда Сева вернулся с билетами, Потап, чрезвычайно довольный, вытирающий потное лицо носовым платком, стоял на условленном месте. В руках у него появился большой и явно увесистый полиэтиленовый пакет, в котором, конечно, покоились соки.

— Купил? — бодро справился Потап. — И я тоже. Тетка хорошая попалась, каких-то мне фруктов в дорогу насовала. Плоды диковинные, как у индейцев. Все там. — Он потряс пакетом. — И пивка прикупил нам на дорогу. Веселый дядька-продавец попался. Я ему говорю: «Вы не откроете, господин хороший?» А он: «Конечно, открою! И могу не только за вас открыть, но и за вас выпить! С удовольствием. Не надо? Странно… Тогда держите свою бутылку!» Еще колбаски взял. Попросил продавщицу, если нетрудно, продукт отправить сначала на гильотину. Девица впала в полуминутный шок, а потом робко спросила: «В смысле — вам ее порезать?» — Потап расхохотался. — Баксы я еще в дорогу нам разменял. В обменнике не рассчитал и долбанулся головой о бронестекло. Ну ничего, оно не треснуло! Зато кассирша очень долго мои зеленые рассматривала на свет, потом долго просвечивала подсветкой, как рентгеном, потом опять чего-то разглядывала… Я малость заскучал и говорю: «А еще на зуб можно попробовать». Но она почему-то на мою шутку обиделась и завопила: «Молодой человек, я проверяю деньги, а не вы! И я за них отвечаю! Если надо будет — и на зуб проверю!» Ну, пошли!

Возле перрона им встретились две цыганки.

— Постой, дорогой, погадаю! — мгновенно запела одна.

Потап опять расхохотался. Какие же вокзалы без цыганок? Родная экзотика, такая привычная и надоевшая… Только зимние морозы прогоняют этих пестрых дамочек подальше от города, а милиция не в силах. Хотя, скорее всего, просто получает со всех гадалок наличными. Налог на бизнес…

— Ему уже одна из вашей братии так нагадала! — назидательно сообщил он. — Так нагадала, что на всю жизнь! Туды-растуды… Поняла?

Цыганка глянула озадаченно, немного призадумалась и нехотя отступила, поглядывая блудливо и заискивающе. Неизменное пристрастие к блеску и бьющим в глаза, плохо сочетающимся краскам, а заодно демонстрация твердого финансового состояния — золотые зубки, столь излюбленные всеми цыганами, стоят недешево.

— Вот напрасно ты не веришь мне, ласковый! — запела гадалка Севе вслед. — У тебя беда впереди, а я помочь могу…

Приятели ее не слушали.

— Вот у меня мать сидела как-то одна дома, а в квартиру начали названивать, — принялся вновь рассказывать Потап, забрасывая свою сумку на полку над сиденьем и усаживаясь напротив Севы. — Смотрит она в «глазок»: стоит цыганское семейство. Смуглые, как индейцы. Прилично одетый, довольно красивый цыган, цыганка в обычных своих пестрых нарядах и ихний ребенок в сидячей коляске, но вроде уже довольно большой. И цыганка кричит: «Пустите, у нас несчастье! Нам бы только воды ребенку». Мать их, конечно, не пустила. Они попытались позвонить в квартиру соседей. Но те либо тоже не открыли, либо их дома не было. Двинулась эта загадочная семейка к лифту. Мать поглядела в окно: вышли из подъезда и спокойно пошли-поехали по улице. Если за экстренной помощью — самое оно ехать к нам на седьмой этаж. Где имение и где наводнение… И поликлиника вообще-то во дворе есть. Нет, этаких гостей ни в коем случае пускать нельзя. Пустишь — а цыганка сынку прикажет по-своему, по-цыгански: «Беги!» Мы-то не поймем, что это команда, а ребенок помчится по квартире. Мать, конечно, тут же: «Ой, ребенок побежал! Ой, я балда!» И бросится за ним. В суматохе и схватит в комнатах, что плохо лежит.

Электричка пенсионного возраста лязгнула, заверещала и со скрипом и стоном отправилась в путь. Стало ясно, что ей, старой и больной, все эти пути-дороги надоели несказанно, опротивели. Броситься бы ей в придорожные пыльные, закаленные жизнью кусточки, полежать, покайфовать на солнышке… Ан нет, двигай по расписанию!

— Поедим и поедем. — Потап вытащил из пакета чипсы и протянул Севе. — Лопай на здоровье! Вот Пушкин писал, чем привлекает внимание цыганский табор и невольно эпатирует цивилов: «Лохмотьев ярких пестрота, детей и старцев нагота…» Хотя для самих цыган — все это нормально и привычно. Чего тут такого? Придешь на вокзал — и сегодня увидишь все то же самое, в точности: и по части «пестрых лохмотьев», и по части наготы «детей и старцев». Рядом с паркингами машин и салонами компьютеров. И нынче все это так же, понятно, эпатирует нас, цивилов. А цыгане — ну действительно не изменились!.. Дети природы! У меня Лорка один раз попала им в руки. Как же ее все обижают, мою Лорку! Она шла, а эти юбкастые — навстречу целой толпой. Орут: «Погадаем тебе, красавица! Мы такую красивую еще никогда на всем свете не видывали». Мастерицы лапшу развешивать! Туды-растуды… А Лорка… Ну, ты ее знаешь! Она как о своей красоте услышит, так прямо столбенеет от восторга. Лишь бы дальше говорили, не останавливались… Красота неописанная! Вот так она уши развесила и стоит. Бабы эти лопочут, лопочут, по руке ей гадают, и деньги сулят немалые, и мужа обещают богатого, и здоровье, и жизнь прямо сахарную. А когда Лорка, вволю наслушавшись этой чепухи, пошла к метро, то обнаружила — часов-то нет! А у нее марка была дорогущая, эти, как их… «Картье» или «Патек Филипп». Уж не упомню. Она эти часики меняет, как колготки. Все твердит: «Новая модель, новая модель…»

Электричка заунывно, надсадно заголосила и с мерзким скрипом остановилась на первой остановке. Доползла-таки…

Сева рассматривал соседей.

Напротив сидела женщина с девочкой лет пяти. Малышка болтала ногами и лизала мороженое. Доела и привязалась к матери:

— Можно, я бумажку от мороженого возьму с собой?

— Нельзя, — строго отозвалась молодая модная мама с огромными кольцами в ушах. — Она грязная.

— А я ее вымою, высушу, она станет чистая, — заныла девочка.

— Ты коллекцию из этих оберток собралась делать? Только этого мне еще не хватало! — Мать сурово отобрала обертку и сунула в свою сумку.

Девочка обиделась и уткнулась в окно.

Рядом примостился седоватый мужик с большой сумкой. Он часто заглядывал в нее и очень весело и бодро спрашивал, как телеведущий в микрофон:

— Ну, как вы там, мои дорогие? Лежите? Ну, лежите себе, мы уже на трассе. — Через некоторое время опять туда заглядывал и так же мило и громко вопрошал: — Как дела? Все нормально? Ну и хорошо. Скоро, надеюсь, доедем. — И легонько тряс сумку, укладывая ее содержимое поудобнее.

На него многие уже посматривали с интересом, и Потап не сдержал любопытства:

— А кто там у вас?

Мужик так же весело и добродушно засмеялся:

— Да ничего особенного на самом деле.

— Ну, живность, наверное, какая-то? Хомяки или ежики?

Сосед с таким же искренним смехом ответил:

— Да нет! Там досочки у меня для дачи — тёс. Дом ремонтировать надо, протекает, старый уже.

Разговаривал с досками, значит…

— Туды-растуды… — ошеломленно пробормотал Потап. — Ну дает, господин хороший… А Лорка тут мне на днях жалуется: «У меня болят коленки!» Я ей посоветовал по утрам делать двадцать приседаний. Мигом ноги пройдут. Но она ноет себе дальше: «А они так болят, что я не могу приседания делать!» Я ей говорю: «Ну, ты балда! Все равно что-то делать надо. Чтобы женщина была красивой, ей нужно много бегать. Как индейцам». Хотя она и так себя считает красотой неописанной… — Потап поправил очки и посмотрел в окно. — Мы живем как можем, а она — как хочет.

Сева, наконец, не выдержал:

— Ты как-то сильно проезжаешься на ее счет. Иронизируешь. Насмехаешься. Даже завидуешь вроде. Но ведь ты с ней вместе… Я не понимаю…

— Вместе… Подумаешь, вместе! Где имение, а где наводнение… У нее одна квартира чего стоит!

— Да ты тоже можешь получить точно такую же, если съедешься с матерью! — завелся Сева. — Это не вопрос.

— Как это «съедешься»? А сдавать я тогда что буду? — обиделся Потап. — Ну, ты и балда! Все везде почем! Ладно, давай обсудим с тобой маршрут и план действий. Пора!

— Нет у меня никакого плана действий, — выдохнул Сева.

— Как это нет?! Едешь неизвестно куда непонятно зачем!

— Зачем — понятно. Это не вопрос…

— А в город-то какой мы едем?

Сева пробормотал название маленького городка на Клязьме.

— Там цыгане стоят?

— Вроде бы… — неопределенно отозвался Сева.

И надолго задумался. Вспоминались Катя, ее «братья» и «сестры»… Потом этот табор, усеянный разноцветными ватными одеялами… Красные и желтые заплатки на зеленой траве…

Закемаривший мужик со своими досочками внезапно проснулся и выскочил на очередной остановке. Мать с девочкой вышли еще раньше. А их место тотчас занял другой мужик с пропитой физиономией и с сильного бодуна. Видимо, какая-то дама ему сделала большую пакость, и он по свежим следам сильно переживал. Поэтому всю дорогу этот недостаточно проспавшийся к утру пассажир перманентно бормотал как бы себе под нос, но на самом деле довольно слышно:

— Сука!..

Потом почти в рифму:

— Шлюха!..

Через некоторое время вновь негромкое бормотание:

— Сука!..

Пауза.

— Шлюха!.. Ух! Сука!

Коротенькие слова отлично укладывались в ритм дороги и падали в такт натужных движений электрички, пронзительно, отчаянно стонущей и собирающейся умереть на каждом километре дороги.

— Ты как относишься к славе? К своей, например? — деловито вдруг спросил Потап, резко сменивший тему.

— Отрицательно, — признался Сева. — И вообще, какая может быть слава при жизни? Рембрандт, видя, что им мало интересуются и не слишком его признают, сделал такой трюк: тайком уехал из родного города, а его жена объявила, что муж умер. Смерть художника оказалась громким событием и сразу привлекла большое внимание. О Рембрандте мгновенно заговорили и моментально бросились раскупать его картины. Он стал известным — как это часто бывает именно после смерти. И тут он «воскрес». И всех поблагодарил. Но уже был известным!

— Туды-растуды… — удивился Потап. — Интересно… Надо Лорке рассказать. А то она все грезит читательским признанием. Я ей твержу: «Напрасно ты считаешь, что если многим людям искренне нравится какое-то произведение и они на него глубоко «западают» — значит, это объективно гениальная вещь. Я встречал людей, которым искренне и очень серьезно полюбилась музыка, сделанная компьютерной программой с помощью чередования трех или пяти нот». Где имение и где наводнение…

Двери распахнулись, в вагон вошли дедушка и бабушка лет семидесяти. Сияющие щербатыми ртами, в затертой, штопаной одежонке. Дед держал в руках баян и тотчас стал играть, а бабулька — громко задушевно петь. И эдак оба улыбались… Во всю ширь!

Сева даже позавидовал их безыскусной радости и простому покрою. Доморощенное мастерство самодеятельных артистов, зарабатывавших на увеселении пассажиров. Сколько таких в электричках… А еще бесчисленные коммивояжеры.

На середине песни громкое пение и звуки баяна растревожили чью-то собаку, мирно дремавшую под скамьей. Дворовая лохматая псина высунулась и стала лаять. И все чаще и громче. Началась перекличка песни с гавканьем собаки — что громче и сильнее. Пассажиры сначала улыбались, а потом весь вагон прямо ухохотался. Собака оттого напугалась еще больше и совсем облаялась. Песня сорвалась, но дедуля и бабуля, почти не стушевавшись, пошли по вагону, собирая деньги. Конечно, подношения оказались щедрыми — народ развлекся по полной.

Затем наступила тишина, смущенная собака скрылась под лавкой, радикулитная электричка натужно поскрипывала…

Прошла женщина с глянцевыми журналами, парень с батарейками, иглами для швейных машин и средствами от комаров, потом дама со стельками, носками и свечками. Сева вспомнил свой новогодний пожар… Лужи на полу, тихую и задумчивую Юльку с тряпкой в руках…

— Я тут недавно проходил возле синагоги и вижу: тусуются еврейские попрошайки. Просят подаяния и кричат проходящим мимо: «Шалом, парень! Подай!» — опять начал рассказывать Потап. — Какой-то прохожий из-за их грязненького вида и нищенствования заподозрил вслух, что они на самом деле цыгане, а косят под евреев. На что они очень возмутились. И закричали ему вслед: «Мы не цыгане — мы в единого Бога веруем!»

Сева ничего не ответил, смотрел в окно и думал, думал, думал…

Куда он едет и зачем?.. Где сейчас Катя?.. И разве это возможно — найти ее?..

Потап наелся бутербродов и булок, напился своих любимых соков и тоже притих. Его понемногу укачало, разморило, и он задремал, свесив голову на грудь. Электричка медленно, но верно везла их в выбранном направлении и к заданной цели. В соседнем вагоне орали известную песню Визбора «Вставайте, граф…».

И приснился Потапу странный сон…

Глава 14

Словно встал Потап рано утром, когда, в соответствии с песней, рассвет вовсю заполоскался своей серостью за грязным стеклом.

«Могла бы и окна помыть, — раздраженно подумал Потап. — А то ей все трын-трава… И что ночью было, и что днем происходит… Только глянет мимоходом — и все… В графини метит… Фига! Сначала окна мыть научись, чушка!»

Граф — была у него кликуха такая. Нынче модно стало — чтобы, кроме имени и фамилии, еще что-то у человека появилось. А то скучно жить, одиноко…

Потап полез в холодильник. «А там зима, пустынная зима…» Белая и морозная. Снежная. В соответствии с песней. Пальцы заледенели, пристыли к паршивому металлу.

«Пельменей хоть бы купила, стерва, — затосковал Граф. — «Веселого кока» или как его там… «Сам Самыча»… Слопали бы… Почему я такой несчастный, неприкаянный?.. Ни любимой, чтобы нормальная была, хозяйственная, с тряпками бы умела обращаться, ни друзей, которые бы не просто водку хлестали да пиво «Невское», а помогали бы в тяжелых случаях, ни профессии…»

Потап давно служил курьером, бегал он быстро, никаких важных бумаг и документов никогда не терял… Волка ноги кормят. Да только долго ли? И кормят-то не очень…

Отбегав свое положенное за день, вышел Потап под вечер из родной своей станции метро «Измайловская»» и призадумался. Хотелось есть и пить, но еще больше хотелось прогуляться.

Пройдусь немного, решил Граф. Тут до парка рукой подать. Граф дошел до развилки и огляделся. Места начались незнакомые…

«Что-то я здесь ничего не узнаю, — удивился Потап. — Странно… Туды-растуды…»

Люди вокруг исчезли, словно стерлись с лица земли, и троллейбусы бегать перестали, и затих вдалеке протяжный, жалобный стон двигателя последней машины… Как перед концом света, подумал Потап. Интересно… И страшно одновременно. Колдовство… Ишь ты…

Он перешел дорогу и наткнулся на большой камень.

«Сволочи! — возмутился Потап. — С кладбища сперли… Прямо с могилы!.. Вон и надписи какие-то есть… Совсем ничего святого у людей не осталось!»

Он подошел поближе. И в изумлении прочитал: «Направо пойдешь, Потапка, — президентом России станешь, чесслово! Налево пойдешь — премьер-министром непременно будешь, а коли прямо пойдешь… Не ходил бы туда, Потап, не советую!»

Граф три раза перечитал надпись. Кто это дурака валяет? — озлобился он. Набить бы тому морду… Развлекается народ!.. Предсказания на камнях с большой дороги пишет…

Кругом было тихо и пустынно. Ни души… Словно вымерло все… Где-то далеко стонала земля, плакала, как перед бурей. Но мы с ней еще поспорим и помужествуем.

Потап присел перед камнем на сухую, пыльную, какую-то неживую травку и стал рассуждать. Посоветоваться все равно не с кем.

«Зачем мне становиться президентом? — размышлял он. — Хотя вообще-то неплохо… Ну, это как посмотреть… Ответственности много, зато слава на всю оставшуюся жизнь… И пенсия, и привилегии. Даже если опозоришься. А я точно моментально провалюсь… И вообще: из курьеров — во власть… Чушь, чесслово!»

Еще больше призадумался Потапушка. Душу как-то нехорошо гнуло и ломало. Ее трясли и встряхивали внезапно проснувшиеся желания. И где все они бродили до сих пор, паразиты?!

Никогда Потап тщеславием не страдал и ни о чем таком заоблачном не воображал — чего зря думой озадачиваться?! А тут вот на тебе… Как наткнулся на этот камень поганый…

Затосковал Потап. И поднял к небу горький взгляд. Над ним пролетала стая неизвестных ему птиц. Осень как-никак, конец сентября… Пора и в путь-дорогу… Может, и Потапу тоже пора потопать куда подальше?.. Настал его звездный час… И мир ждет его решения, опять же согласно известной бардовской песне…

Решение… А где оно?..

Потап тяжело вздохнул. Что делать-то? Как быть? И кем… Может, лучше премьер-министром?.. А чем лучше?.. Ну чем?! Тоже вечная головная боль и пенталгин в кармане… Хотя анальгин запретили во многих странах, как для здоровья опасный, у нас им торгуют запросто. А почему? Да русский человек — он ко всему привычный, все выдержит, не сломается и даже жаловаться не станет… Так, попереживает себе втихомолку, если что нехорошее случится… Терпение у него завидное. Хотя, наверное, не будь у него такого терпения, он давно бы жил припеваючи. Правда, он и так живет припеваючи. Но это только после водки да пива «Три богатыря». Исключительно с их помощью. А вот если без них?!

Да, премьер-министром — тоже неплохо… Весь кабинет министров перед тобой встает, едва ты входишь… Солидные мужи линейками вытягиваются, прямо как дети в классе перед учителем… Здорово…

Потап размечтался: «Вот я вхожу, а они все как вскакивают… Стойкие оловянные солдатики по команде смирно… И на стулья не шмякнутся, пока я не сяду и не кивну им снисходительно и этак небрежно…» Пригрезилось… Как говорил один известный персонаж Папанова, «сядем усе»… А это для чего?.. Нет, глупости… Хотя никто пока из министров на нары не угодил, все равно… Зачем рисковать?.. Курьер — оно куда спокойнее…

Да, а что там еще на том камне паршивом написано?.. А-а… Прямо ходить Графу не советуют, рискованно, дескать…

Потап встал и решительно зашагал прямо.

Он не подозревал и даже слыхом не слыхивал, что три альтернативы развития его дороженьки хорошо и четко отражены в архетипическом образе народных сказок — витязь на распутье. И надпись на том путевом заветном камне гласила: «Налево пойдешь — голову сохранишь, коня потеряешь. Направо — конь спасется, а голова нет. Прямо пойдешь — женату быть!»

А если бы знал-ведал о том Потапушка, граф бесталанный, то ни в жизнь бы туда ни ногой! Жена… Да это же страшная сила! Убойная, можно сказать… В смысле и прибьет, и убьет, и притом глазом не моргнет…

Но не зацикленный на сей пессимистической ноте Потап-дурачок по прозвищу Граф шагал себе и шагал.

Дорожка быстро помчалась под уклон, стала глинисто-скользкой и пошла себе хитро завиваться в разные стороны. Будто пьяная. Направо-налево, налево-направо… Дура, чесслово! Рода женского…

Потом тропинка взлетела к небольшой рощице с хилыми, редкими, полуободранными березками. «Козы, что ли, погрызли? — подумал Граф. — А они здесь откуда? И куда я иду-то? Ведь я хотел быть счастливым, а не наоборот… И шагал поэтому… А тут, по всему видать, до счастья далеко, а до беды близко».

— Стой! — крикнули рядом.

Вздрогнул Потап и остановился. Оглянулся. Прищурился. Занедоумевал…

Нет никого. А голос?.. Женский голос тот был, ласковый… Хотя приказ отдавать умел…

А все бабы приказывать могут, они к этому сызмальства приучены. И остальное им — трын-трава…

— Мальчиков — под каблучок… — пропели рядом.

Граф завертел головой. Направо-налево, налево-направо… Никого. Только убогие березки, пытающиеся хоть как-то продлить свою несчастную случайную жизнь… Танцевальный ансамбль такой когда-то был. Давно…

— Тапка-Потапка, не узнаешь разве?

Примерещилось разве…

А какой милый голосок — прямо мур-мур-мур… Московский уголовный розыск, чесслово.

— Хватит дуру валять! — обозлился Граф. — Выходи и покажись! Ишь, разыгралась, придумщица… Загадки тут загадывает! Туды-растуды…

И она вышла из-за ближней березки. Стояла прямо, потупив глазки, — худая и ловкая, не в пример Лорке, в платочке и сарафанчике.

Холодно ведь, пожалел ее Потап. Осень… А она в летнем… Правда, они все нынче в топиках, круглый год, зима не зима, все одно — пузо голое…

— Ты кто? Откуда? — спросил он.

Ветер прилетел и рванул Графа за воротник, прямо бандит какой, властям неподвластный…

— Девушка, — скромно ответила она.

— Я вижу, что не мужик, — захмурел Потап. — Ты почему мое имя знаешь?

— А сюда может прийти только человек с таким именем, как у тебя. Ты вон какой прехорошенький.

И она засмеялась, закружилась на месте… Сарафанчик заиграл блестками.

Приосанился Потапушка. Взыграло ретивое…

— Я давно тебя жду, миленький. Лет эдак сто. Или сто двадцать. Не помню точно.

— А и здорова же ты врать! — восхитился Граф. — Где имение и где наводнение…

И стал к незнакомой девице присматриваться, приглядываться. Может, из психушки дала деру? Санитаров охмурила — и вырвалась на волю…

А она закручинилась, загоревала:

— Я тебя столько лет ждала, прислониться ведь тут не к кому, одни стволы кругом! А от тебя угрюмостью во все стороны веет.

Потап обиделся, принюхался:

— Чего несешь? Ничем от меня таким не веет!

— Я пельмени варить умею, — вдруг сказала худышка. — Ты ведь мечтал о них совсем недавно, Потапчик… Купим себе «Кока», сварим и съедим. С маслом. А что? Вкусно!

— Отрава! — честно сообщил Граф. — Ладно, купим. А дальше что?

— А дальше… — хитро прищурилась колдунья, — дальше… Я тебе окна вымою, Потапушка… Пока еще не холодно… Холодильник продуктами набью. Утром кофе тебе варить буду…

— Без кофеина, — посоветовал Граф. — Давление у меня, сама знаешь… Это награда на всю жизнь.

— Знаю, Потапушка, — кивнула девица. — Можно и без кофеина. Теперь модно стало брандахлыст пить и нахваливать.

— Я президентом хотел стать, — брякнул Граф.

— Не ври! — свела «березка» в полосочку пшеничные бровки. — При мне врать опасно, все равно не поверю. Каким еще президентом? Фирму разве решил открыть? А что продавать будем?

— Вино! — выпалил Граф.

— Дурак дураком ты, Потапчик! — вздохнула девица. — Там с акцизами неразбериха… Зачем тебе эта морока? Давай лучше торговать золотишком.

— Намыла? — хмыкнул Граф. — На приисках была?

— Золото — не проблема, — отрезала незнакомка. — Презренный металл… Штамп поставил — вот тебе и проба! И все бросятся пробу снимать! А нам навар! Понял, нет?

— Да как тебя зовут?

Граф начинал нервничать и понимал все яснее и яснее — «березка» перешла ему дорогу, чесслово. Вот и все. Коронованная и посвященная в высшие тайны магии, как пишут в объявлениях колдуньи, эти неприлично раздобревшие марины влади.

— Возьми меня к себе домой — там и узнаешь! — залукавила худыха. — Холодно мне здесь, Потапушка, одиноко… Я сколько тебя ждала…

— Еще бы не холодно… — проворчал Граф. — Одеваться по сезону надо, модница…

Он поднял голову — незнакомые птицы летели низконизко, острым черным углом прочертив подозрительно светлое, бесхитростно голубенькое небо.

— А камень? — спросил Потап.

— Да кто его бросит? — удивилась «березка». — Все мы не без греха… И счастливым ты быть хотел, помнится, а не наоборот. Что, неправда?

— Правда… — прошептал Граф. — Чесслово… Ох, я балда! Ничего не понимаю…

— А зачем тебе это, Потапушка? — пропела девица. — Чего-то там понимать… Люди жизнь проживают, до самого-самого конца, а так понять ничего и не могут.

Граф опять призадумался. И присмирел.

— Да? Разве? Но я как-то тут заблудился… Не знаю теперь, куда идти к дому… Где дорога-то?

— Иди за мной, Потапчик! — усмехнулась эта загадочная. — Главное, ты всегда иди за мной… След в след.

Что же там было написано, на том камне? — тщетно попытался вспомнить Граф.

Не вспомнил и махнул рукой. Ну и ладно… Еще ломать себе голову. Заболеть может.

— Пенталгин у меня есть, — сообщила «березка». И опустила руку в кармашек. И затихла. И задумалась о чем-то своем, девичьем.

— Эй! — крикнул Потап. — Ты чего ровно неживая? «Колесо» мне обещала… Болеутоляющее.

— Сейчас, сейчас, Потапушка, — заторопилась девица. — Сейчас… Все тебе будет… И «колесо» тоже. И вообще хорошо со мной… Никого другого не пожелаешь. А там, на перекрестке… Да там уже камня от камня не осталось!

— Чесслово? — удивился Граф. — Ну и хорошо! А то повадились дурить нашего брата! Пошли!..

И лесная дорожка, ласковая и плутоватая, охотно бросилась им под ноги рыжим ковриком…

Глава 15

— Приехали, — сказал рядом Сева.

Потап открыл глаза, поправил очки и весело отозвался:

— Если ты утром проснулся, значит, уже молоток и должен радоваться этому!

И подумал: что за сон такой был странный?.. Дурацкий до крайности… Они, правда, часто идиотические.

На перроне городка, куда наконец доставила приятелей астматически задыхающаяся припадочная электричка, стоял тоже явно недавно сошедший с какого-то поезда молодой парень интересного вида — в черном костюме с белой рубашкой, при галстучке, а в руке — огромный букет, празднично отороченный кокетливой юбочкой цветной бумаги.

Лицо у парня было смятенное, глаза — безумные, он пытался остановить пассажиров и что-то выяснить. Но никто не останавливался, все шли себе мимо с безразличным видом, словно глухие и слепые. У всех свои дела.

Потап тотчас разлетелся к парню:

— У тебя что случилось?

И парень, матерясь, поведал, что ехал на свадьбу. Собирался сойти на конечной, как ему объяснили. Сел в поезд, но там не объявляли главного: электричка идет на боковую ветку. Очевидно, рассчитывали на знаек. Парень доехал до конечной, но приехал совсем не туда. Оказался на боковой ветке, то бишь примерно километров на сто в другую сторону. И что ему теперь делать? Как и куда ехать обратно?

Парень метался по платформе в отчаянии.

— Ох, ты балда! — вздохнул Потап.

Потом резво сбегал к расписанию, пообщался с двумя-тремя тетеньками в платочках — он мог разговорить даже фонарный столб, — тесно общнулся со словоохотливой кассиршей и вихрем прилетел назад. И выдал четкую информацию, на какой поезд парню нужно сесть. Но конечно, этот поезд придет нескоро, потому что опять же вопрос с веткой… А машину, говорят, вряд ли здесь поймаешь: тут одни джипы элитные раскатывают — уж место такое…

В общем, помог, как сумел, объяснениями. Парень поблагодарил, вздохнул и отправился ждать свой поезд. Ситуация у него была, как говорил Николай, аховая.

— На свадьбу, главное, ехал, — сокрушался Потап. — Когда он теперь на нее попадет? Где имение и где наводнение… А кто он на свадьбе-то — гость?.. А вдруг жених? И что будет? Без него не начнут? Уже все готово, а жених сгинул — туды-растуды! Невеста в слезы, несостоявшиеся теща и тесть в бешенстве… А может, плюнут и вместо запланированного найдут невесте другого в «полевом» порядке. И свадьбу сыграют, раз она намечена, и угощение готово, и невеста настроена на соответствующий лад, и все гости, и музыка, и остальное — не пропадать же всему этому втуне?! Он когда приедет — о-о, а мы уже невесту твою за другого выдали, ты опоздал! Ну и где же ты был, сколько ждать тебя нам требовалось, балда?!

На вокзале вдруг объявили во все громкоговорители:

— Внимание! В связи с прибытием спецрейсом представителей из Нижнего Новгорода всем находящимся сейчас в здании вокзала сотрудникам уборочной службы срочно подойти в зал номер четыре.

Потап фыркнул:

— И срочно там убрать!

Судя по всему, он был прав: именно для этого их всех и зовут — «едет ревизор», — сюжет реальный и всем хорошо знакомый.

Возле перрона, когда путешественники спустились к круглобоким автобусам и озирались в поисках гостиницы, к ним неожиданно подошел Бакейкин-младший.

— Подбросить? — усмехнулся он. — Могу по дешевке…

— Ты откуда? — обрадовался Сева. — Познакомься, Потап, это мой брат Николай.

— Очень приятно, — деликатно раскланялся матрешкиных дел мастер. — Надумал тебе помочь. Все равно ты один, даже с приятелем, — он выразительно покосился на Потапа, — не справишься.

— А как же твой бизнес? — спросил Сева.

— Пусть застрелится, — пробурчал Николай.

— Ты бизнесмен? — обрадовался Потап. — Впервые живьем вижу так близко! А какой у тебя бизнес?

Николай оглядел Потапа с великосветским презрением. Сева даже передернулся: ненавидел эту привычную позу брата.

— Военная тайна, усвоил? Вперед!

Бакейкин-младший подвел друзей к своей машине, чуточку притомившейся и запыленной после трехчасового пробега из Москвы.

— Хорошо, что пробок не было. Застревая в них, я всегда начинаю мечтать о небольшом личном вертолетике. Несбыточные грезы! Но сегодня мешали только неопознанные летающие объекты — мухи и комары запоздалые.

— А утром за завтраком, в поезде, нас тоже жрали комары, — радостно поделился Потап. — Ну что ж, мы завтракаем, а они в это же время — завтракают нами. Потом — обед, и снова комарье, вроде притихшее, активизировалось. Значит, и у них тоже обеденный перерыв!

Николай опять подарил Потапу великосветски-презрительный взгляд.

— Припекает сегодня не по-осеннему… Стекла в поезде нагрелись, внизу железо у окон прямо горячее. Смотрю: жужжит и бьется там муха, явно «прибалдевшая». А потом она легла под окно, затихла и не двигается. Ну, думаю, уже вырубилась окончательно да и поджарилась в прямом смысле. Вряд ли теперь оклемается. Жареная муха! — весело воскликнул Потап. — Любимое лакомство китайцев!

Николай будто его не услышал.

— Хорошо, что я успел к вашей электричке. А если бы подзадержался в дороге и не встретил вас на вокзале, то сорвал бы сам себе такой великолепный номер! Одна твоя изумленная рожа, Севка, чего стоила!

Младший брат открыл дверцы. Машина действительно дышала последней осенней жарой и обдавала духотой, пылью и запахами российской дороги. Приятели сели сзади, Николай — на свое место, обтянутое ковриком-массажером из деревянных шариков. Внимательно глянул на друзей в зеркало:

— Так куда?

— В гостиницу нам надо… — неуверенно выговорил Сева. — Подешевле…

— Ух, какое авто! — восторженно заорал Потап. — Ты у нас заджипованный малый!

Николай выразительно хмыкнул:

— А ты забалаболенный! Может, помолчишь чуток? Номер я уже заказал. Правда, думал, что нас будет двое. Ничего, перезакажем. Поехали!..

Городок, куда приехали искатели цыганки Кати, оказался удивительно милым, чисто вымытым то ли осенними дождями, то ли речными туманами, то ли безмерно исполнительными и аккуратными дворниками, воды для своего родного города не жалеющими. Центральный проспект был застроен элитками-монолитками, живо напомнившими путешественникам столицу. И новые дорогие дома здесь тоже рвались к облакам, воодушевленные могучими подъемными кранами. Зато по боковым улочкам, разбегающимся от проспекта во все стороны, ныряющим куда-то вниз, в приовражные темнины, теснились низенькие скособоченные деревянные домики-уродцы. Вероятно, они уцелели только чудом.

На аптеке висели три запыленных плаката, прямо в одной витрине: «Светлой Пасхи!», «С праздником весны и труда!», «С 60-летием Победы!». О них уже все давно забыли.

— Как у вас город меняется! Туды-растуды! — бодро приветствовал администратора гостиницы Потап. — Скоро все жильцы из этих развалюх переедут в шикарные хоромы на проспекте!

Дама средних лет с гладко прилизанной головой, напомнившая Севе Юлю, скептично усмехнулась:

— У вас в Москве разве дают нынче квартиры бесплатно?

— У нас — не дают! — так же бодро откликнулся Потап. — Где имение, а где наводнение…

— И у нас не дают! — Дама сжала яркие губы в малиновую полоску, перечеркнувшую лицо чересчур резко, словно ручка учителя грубую ошибку в тетради школьника. — Квартиры в этих домах продаются за приличные деньги, как и у вас. И скупают их граждане из ближнего зарубежья. Тоже как у вас. Россия нынче живет по одному распорядку.

— Ох, я балда! — схватился за голову Потап. — Конечно, все везде одинаково и все везде почем… Расписания, графики… А номерок-то наш где?

— Помолчи! — презрительно бросил ему Николай. — Доверь переговоры мне. У меня лучше получится. И результат налицо.

Он наклонился к даме с малиновым ртом и нежно заворковал, кокетничая и картинно взмахивая головой. Через три минуты он с торжеством потряс в воздухе ключом:

— Вперед!

Трехместный номер оказался на третьем этаже — роскошный, безупречно чистый, с видом на реку. Пропитанный речной сыростью ветер надувал пузырями тонкие воздушные шторы и баловался с балконной дверью, равномерно раскачивая ее, словно тренируя.

— Жаль, пианино нет, поиграл бы, — вздохнул Николай.

— А ты музыкант? — радостно спросил Потап, тотчас бросил сумку на пол и шлепнулся на ближайшую к нему кровать. Сбросил ботинки и пошевелил пальцами. Один носок оказался дырявым. Могучая шахматистка-разрядница внимания на его носки не обращала. — Вот что ни почитаешь про дворян в девятнадцатом веке — обязательно кто-нибудь у них на пианинке играет, дочка там чья-нибудь. А все вечерами целыми группами собираются ее слушать. Везде и всюду у них так… А почему? Да делать им нечего было — вот и занимали время всяким бренчанием да его слушанием. — Он с удовольствием обвел глазами номер. — Вот такенная комната! Погоди… Ты же говорил: бизнесмен! Это как понимать? Бизнес и музинструмент? Фортепьянки продаешь? Где имение, а где наводнение…

— Сыром пахнет, — оповестил Николай, брезгливо повел носом в сторону Потапа и поморщился. — Иди ноги вымой! А то Мойдодыр по твою душу явится.

— Ладно, это успеется! — бодро отозвался Потап. — Ну вспотел в дороге… С кем не бывает. И капризный же ты! Брат у тебя другой.

— На то он и брат, — философски отозвался Бакейкин-младший. — Но жить тебе здесь придется со мной, а не с ним. С ним уживутся даже демон и самый дикий, отъявленный скинхед. А музыка — средство от немоты, усвоил? Может быть, вся наша немота от неумения писать музыку. И играю я для души. Кстати, почему у тебя, когда ты садишься, ноги над носками видны?

Потап, ни на какую язвительность никогда не реагирующий, ответил ничтоже сумняшеся:

— Это я привлекаю голыми ногами особ женского пола!

Николай насмешливо хмыкнул, критически оглядел Потапа и открыл свой баул, брошенный на пол.

— Только харакири избавит тебя от позора! — вдруг крикнул Потап.

Когда братья оправились от первого шока, Николай осторожно справился:

— Это почему же?

— Ты обманул женщину! — гневно и обличающе вновь выкрикнул Потап.

Бакейкины дружно изумились. Откуда он узнал?

— Когда и какую? — решил на всякий случай уточнить Николай.

Потап плутовато улыбнулся:

— Ну, ты сам отлично знаешь, когда и какую. Неужели ты никогда не обманывал женщин? — Он заговорил вкрадчиво и ехидно. — Наверняка так было — говорил, что занят, нет времени на встречи, что жениться не можешь… А?

— Ну, было, конечно… — немного смущенно признался Николай. — А у тебя разве не было?

Хитрый Потап немного замялся:

— Туды-растуды… И у меня случалось…

— Так в чем же дело?! — обозлился Николай.

— Да ни в чем… Это я так пошутил…

Николай плюнул, взял полотенце и мыльницу и отправился в ванную.

— Отдохнем малость, умоемся и поедем в город, — сказал он на пороге. — Пообедать нужно и начинать поиски. Я кое-что продумал.

Пока он плескался под душем, мурлыкая на свой мотив: «Надо мыться, умываться по утрам и вечерам…», Сева тоже открыл свою сумку, снял ветровку и подошел к окну. Прямо перед ним под белесым туманом, реющим смутной, расплывающейся полосой нежного тюля, разливалась большая, широкая река Клязьма, давно успокоившаяся и присмиревшая после весеннего половодья. Она еще иногда взбрыкивала, и билась, и колотила волнами в берега, пытаясь напомнить о своем недавнем бурном прошлом, снова напугать и вразумить. Никто не обращал внимания. Вымокшие деревья сушили вдоль извилистых берегов яркие желтые листья, свесившиеся длинными девичьими, умышленно небрежно заплетенными косами. Вдали переливались, играя на солнце, и яснели купола церквей, и кресты высились над городком, как знаки высшего расположения Неба.

— Красиво здесь, — пробормотал Сева.

— Ты чего, сюда ради красоты прибыл? — поинтересовался приземленный Потап. — Ты давай думай, что дальше делать будем. Не в окно ведь смотреть! Поедим и поедем. Но куда? Если начать расспрашивать здешних жителей о твоей Катерине, то это номер дохлый. Местные даже не станут с нами общаться.

— Почему? — удивился наивный Сева. — Я и ты — мы самые обычные люди. Получаем немногим больше их.

— Верно! Но у тебя, например, господин хороший, все равно работа — сидеть в теплой квартире за компом и писать, ходить по музеям да говорить об умных вещах, а они — лезут в шахты и живут в избах с сортиром во дворе. Да и вообще… Наши проблемы — не хватает денег, как сделать ремонт в своей московской квартире, и «меня редактор не уважает», а в мире между тем люди голодают, страдают от эпидемий и гибнут в воюющих странах! Где имение, а где наводнение…

— Ты перегнул с патетикой, — пробормотал Сева. — Хотя в чем-то и прав…

— А что это брат у тебя такой хамоватый? На тебя совсем не похож, — сменил тему Потап.

— Воспитание ему дали ужасное, — вздохнул Сева.

Потап вытаращил глаза:

— Секли и есть не давали?

— Да вообще-то я имел в виду другое — родители стлались перед ним половыми ковриками и бросались выполнять каждый его самый абсурдный каприз, не жалея ни сил, ни времени.

— Туды-растуды… — изумился Потап.

Из ванной появился очень довольный Николай.

— Кофейку выпьем? — приветливо сказал Потап.

— Ненавижу! — заорал Николай, помрачнел и рухнул в кресло. — И кофе мне больше не предлагать! Усвоил? Значит, так…

Глава 16

Едва троица спустилась вниз, одинаково готовая как к хорошему обеду, так и к новым приключениям и поискам, запел мобильник Николая, торжественно проиграв гимн России.

— Патриот? — ехидно осведомился Потап.

— Помолчи хоть две минуты! — скривился Николай и ответил мобилке: — Да… Доехали. Даем стране угля… Ситуация патовая. Ну что ты опять кудахчешь? Какой еще Константин? А-а, этот… Значит, медведь в тайге сдох. Пусть застрелится! Так и передай! Скажи, я велел. Ладно, пока, мне очень некогда. Позже перезвоню. — Он отсоединился. — Мама Жанна звонила. Интересовалась нашими успехами.

— А она в курсе, куда и зачем мы поехали? — спросил Сева.

Он с матерью давно ничем не делился.

— Обойдется, — пробурчал матрешкиных дел мастер. — Нам тут надо кое-кого подождать. У мамули вдруг объявился здесь дальний родственник, пятнадцатая вода на киселе, какой-то зять ее троюродного брата. Или что-то в этом духе, не запомнил. Так вот он сейчас прибудет к подъезду гостиницы. Я ему звякнул.

— Дедушка Ленин, дедушка Ленин! — вдруг рядом истошно заорали, заражая мир восторгом, мальчишки.

Путешественники остановились.

Сева сразу вспомнил Москву. Во времена его детства такие вот Ленины и другие вожди стояли на Старом Арбате и предлагали сфотографироваться с собой. На память.

— Потом детям будете показывать! — убеждали они.

Народ клевал на предложение и с хохотом бежал платить деньги за фотографии.

Когда забавные экстравагантные арбатские фотографы только появились, Сева однажды увидел возле одного из них флегматично топчущегося на задних лапах медведя. Догадался, конечно, что это переодетый дядька, но в то же время — ух как похож! Сева подошел к фотографу и нарочито деловито спросил:

— А что, медведь — настоящий?

Фотограф, ничуть не тушуясь, ответил:

— Настоящий, настоящий! Подходи, мальчик, фотографируйся!

Завлекал клиента, профессиональный рефлекс.

Сева присмотрелся к этому человеку, «работающему» медведем, — понурый, усталый, двигался вяло, без всякого энтузиазма. Оно и понятно: народу прикол, а ему — работа, тяжелая, между прочим. Ты попробуй целый день в шкуре попариться! А в туалет как? А поесть?

Чем только люди не зарабатывают в наше время… Теперь вот ходят в «шкурках» мобильников или в июльскую жару томятся в шубах на рынках, демонстрируя дешевую летнюю распродажу…

Севе стало жалко «медведя», но фотографироваться он не стал и поплелся дальше.

И вдруг… Навстречу по Арбату шли мужчина и женщина и вели на поводке другого медведя. На сей раз настоящего. Шагали простенько и деловито, молча, наверное, домой, а мишка косолапый у них играл роль собаки, тоже спокойный и деловой. Люди, конечно, оборачивались, останавливались, тыкали пальцами, хихикали, шушукались… А парочка делала вид, что ничего особенного. Ну, понятно — они не первый раз уже так шли по Арбату после трудового дня. Днем фотографировали народ с медведем, а потом — надо домой и зверя вести ночевать. Наверное, прямо к себе в квартиру. Чтобы утром снова выйти на промысел.

Юля как-то рассказала Севе про одну супружескую пару. Молодые муж с женой жили в Подмосковье и держали пони. Днем ездили в столицу вместе со своей маленькой лошадкой, катали на ней детей и фотографировали их, таким образом зарабатывали на жизнь. «Пони мальчиков катает, пони девочек катает…» Потом — сами домой, а пони — в «стойло». Картинки нашего времени.

Чем только люди не зарабатывают…

Сева вздохнул и задумался. Но очень не вовремя. Прямо к ним резво двигался невысокий человечек, действительно странным образом напоминающий Ильича-первого. И без всякого грима. Актер — не актер?

Потап захохотал:

— Во дает! Это, видать, местная достопримечательность!

— Вы угадали, молодой человек. — И Ленин охотно и немного смущенно остановился рядом. — А ждете вы, конечно, меня. Мне звонила Жанночка. Почти всю жизнь меня преследует эта схожесть. Очередной пассаж судьбы. Раньше наши придурковатые малые тоже кричали мне на улицах: «Владимир Ильич!» Но тогда их резко осаживали: «Да прекратите вы! За такие шутки могут и в партком вызвать!»

— В партком? Детей? Туды-растуды, — удивился Потап.

«Ильич» махнул рукой. Такой же словоохотливый, как Потап.

— Почему детей? Мне и взрослые проходу не давали. — Низенький и бородатенький человечек застенчиво засмеялся. — Неужели я и впрямь так на Ленина похож?

В его тоне прозвучала плохо скрытая гордость.

— Дедушка Ленин, дедушка Ленин! — вопили, наслаждаясь, мальчишки.

Драли глотки во всю мочь.

Николай, тоже смеясь, заложил большие пальцы обеих рук очень плотно и нарочито предельно глубоко с двух сторон за свою жилетку и твердо заявил:

— Вот так будет точно Ленин! Только так, усвоили?

Все посмеялись.

— Ребята, отстаньте! Вот привязались! Прямо на улицу не выйдешь, — мягко посетовал человечек. — Раньше детям в школах рассказывали о дедушке Ленине. А если разобраться, он как раз до дедовского возраста и не дожил — умер в пятьдесят четыре. Хотя и впрямь выглядел старовато… Потому, видимо, и приобрел приложение «дедушка». Зато я действительно дед. — Он гордо приосанился. — Очередной пассаж судьбы. Одно время я носил и черные усы а-ля поручик Ржевский. А когда сбрил… Началось! Кого ни встречу — все говорят одно и то же: «Володька! Ты зачем усы сбрил?» Так надоело, что пришлось снова отрастить. А сейчас они уже седые, так что стали никому не нужны, и я с облегчением расстался с ними навсегда. Меня ведь тут каждая кошка знает. И хвостом в меня тычет. И куда вы держите путь? Жанночка не говорила.

Сева почему-то вспомнил свой странный сон, Юлю, ее учебный центр…

— Мы из Москвы ненадолго, — бодро начал Потап. — Ищем тут…

Сева дернул его за рукав. Николай скорчил страшную рожу. Потап осекся и замолчал.

— Кафе, где можно быстро, вкусно и недорого пообедать? — весело закончил за него «Ленин». — Я как раз сам туда направляюсь. Так что могу составить вам компанию. Займем столик на четверых. И никого лишнего и чужого.

Компания двинулась по улице.

— Вперед… — пробормотал Николай и поморщился, потому что Потап начал свое очередное новое повествование:

— Тут недавно в табачных киосках появился прикол-эксклюзив: сигареты «Прима-ностальгия». Словно советская пачка. Не видели? Было два варианта: одна — с портретом Ленина, другая — Сталина. Я стал думать: купить себе такую или нет? Прочел в Интернете: скоро фабрика, придумавшая этот прикол, хочет выпустить еще и с Брежневым, и с Хрущевым и так далее — со всеми советскими вождями. И все размышлял, какую лучше купить: с Лениным или со Сталиным? Решил — со Сталиным. Не потому, что я сталинист, а просто чтобы эпатировать демократов. Туды-растуды…

— Они бы тебя увидели с твоей дурацкой сигаретой? — съязвил Николай.

— Понятно, нет… Где имение, а где наводнение… Но все равно. А пока я принимал решение — Сталин из продажи исчез. Остался один Ленин. Ох, я балда! Проковырялся! Доразмышлялся! Серию не только не расширили, но и по приказу начальства урезали до ленинских пачек. Посчитали, что так оно лучше. Хотя я придерживаюсь мнения, что Ленин даже хуже другого, усатого. Но с другой стороны, вроде привычен и менее эпатирует. Это в силу рутины. Ильич все-таки был главной редиской, он всю кашу заварил, а не Сталин. Тот — редиска номер два. Потому я и покупать ничего не стал, отменил затею. Да к тому же ну какие сигареты сейчас можно купить за три рубля?! Самый последний отстой по качеству и полный вред для здоровья! На них и написано: «класс шестой». «Беломор» — всего лишь пятый. Правда, может, тут тоже некий прикол — с апелляцией к ностальгии. А никто не знает, сколько стоила «Прима»? Не три копейки? Что везде почем…

Все опять посмеялись. Человечек остановился у дверей чистенькой кафешки.

— Да, я ведь не представился, простите… Зовут меня Владимир.

— Ну, уж это обязательно, — насмешливо хмыкнул Николай. — И конечно, Ильич.

— Нет, почему же Ильич? — расплылся человечек. — Владимирович. А фамилия у меня из пяти букв. Вторая — «у». И кончается на «ин»…

Растерялись все, включая даже никогда не тушующегося Бакейкина-младшего.

— Шутить изволите?.. — мрачно пробормотал он. — Довольно плоско.

— Туды-растуды… — ахнул Потап. — Это как же получается?..

— Мухин! — весело ответил человечек. — Владимир Владимирович Мухин. Можно просто по-дружески Ве Ве. Ныне пенсионер. Дачу местных олигархов сторожу. Да это все семечки. Очередной пассаж судьбы. Дед, как я уже сказал. В прошлом журналист и сценарист. — Он опять гордо приосанился. — По одной моей повести даже фильм сняли. Про голубей. Давно… — Мухин слегка загрустил.

— А-а, это, наверное, «Прощайте, голуби»? — обрадовался Потап.

— Нет-нет, — покачал головой Ве Ве. — Мой был попозже, не так уж я стар. — Он печально усмехнулся. — Но я вспоминаю свое детство, голубятни во дворах, расстилающиеся под солнцем теплые крыши, откуда нас матери вечерами сгоняли с бранью… Глаза щемило от блеска металла, а в ушах посвистывали голубиные крылья… Хорошо…

Он открыл дверь, и все вошли в кафе. Выбрали столик под белой скатерочкой, угрожающе вооружившейся острыми салфетками, возле самого окна.

— Прямо про вас есть песня ностальгизирующая. Точь-в-точь, — язвительно хмыкнул Николай. — И по части первой любви тоже:

А я хочу, а я хочу опять

По крышам бегать, голубей гонять,

Дразнить Наташку, дергать за косу…

Ве Ве удивился, старательно укутывая себе колени суровой от крахмала салфеткой.

— А как вы угадали, молодой человек? Мою жену действительно зовут Наташей… — Он вздохнул мечтательно и грустно. — И дочку тоже.

Подошла молоденькая курносенькая официантка:

— Владимир Владимирыч, здрасте! Опять надоело тыкву жарить? К нам пришли?

Ве Ве весело вздохнул:

— Надоело, Настенька!

— Вы любите тыкву? — тотчас вылез Потап.

— Приходится любить, — опять весело вздохнул Ве Ве. — Да это все семечки.

Он шепотком заказал сразу на четверых, объявив, что его вкусу и знанию особенностей местных меню вполне можно доверять, и вновь ударился в воспоминания:

— Видите ли, молодые люди, моя Наташа в юности любила лишь одно занятие — смотреть в окно. Что она всегда и делала. Идешь с работы и видишь — в окне маячит ее головка. Родить она никак не могла. У нее было девять выкидышей… Очередной пассаж судьбы.

— Туды-растуды… — проворчал Потап. — А это почему такое?

Ве Ве вздохнул на этот раз невесело:

— У Наташи гормональная недостаточность. Я уже распростился с надеждой иметь дочь…

— А почему именно дочь? — снова встрял Потап. — Сыновья тоже иногда появляются на свет.

— Да потому, что все девять раз у нас рождались девочки. И все сразу умирали. Недоношенные, слабые… Не жильцы, как говорят в народе. Но потом вдруг родилась Ната… Веса — полтора килограмма… Ее выхаживали в кювезе.

— В чем, в чем? — опять влез Потап.

— Ситуация матовая, — проворчал Николай.

— Это такое специальное устройство для выхаживания недоношенных детей. Инкубатор. Натуля лежала там полгода. Я каждое утро брел в больницу и думал: сейчас мне скажут, что она умерла… И всегда, каждый день, был готов к этому. Но Наташенька выжила! Я ведь почему ее Наташей назвал, как жену… Думал, что если крикну: «Наташа!» — сразу прибегут обе. А вышло что? Кричу: «Наташа!» — а не идет ни одна. Каждая думает, что я зову другую.

Все засмеялись.

«Я тоже хотел бы иметь дочь, — подумал Сева. — Маленькую, смешную, с косичками… Как та, из недавней электрички, она еще так хотела унести домой обертку от мороженого… Интересно, зачем ей сладкая и липкая бумага?.. Ах да, для коллекции…»

— Молодец Ната! — крикнул Потап.

Николай поморщился. Ве Ве опять горделиво приосанился.

— Она столько болела… Вы представить себе не можете! Слабый ведь ребенок, случайно выцарапанный у смерти… Очередной пассаж судьбы. И сколиоз у нее, и желудок больной, и вот недавно желчный пузырь вырезали… Но это все семечки. Главное — она жива! А что нездорова… Так здоровых детей теперь нет! О том свидетельствует горькая статистика. Ната и замуж вышла. Правда, брак ее был неудачный… Зато у меня есть внук! Уже второклассник.

Курносенькая официантка принесла заказ. Николай скривился, увидев четыре борща, четыре яичницы-глазуньи и салаты — он уважал исключительно мясо в жареном виде, — но промолчал.

— Еще кофе будет, — пообещала официантка.

— Нет! — заорал Бакейкин-младший.

Мухин и Настенька удивились.

— Ненавижу, — пояснил Николай.

— А сок можно? — спросил Потап.

— Какой сок? — вновь удивилась официантка.

— «Любимый сад»! — выкрикнул Потап. — Обожаю!

Курносенькая прыснула:

— Смешные вы все! Как в комедии. Для вас найдем, — и ушла, помахивая подносом.

Начали есть.

— Но ваша жена, значит, с тех пор в окно смотреть бросила, — сделал логический вывод Потап. — Как родила дочку.

— Нет, не бросила, — с легким вздохом отозвался Ве Ве, увлеченно хлебая борщ. — Теперь у нее это называется творческим вдохновением. Она стала известной писательницей-детективщицей. Вместо меня. Будто бы заменила у станка. Очередной пассаж судьбы. А я по-прежнему жарю себе тыкву. Надоедает — прихожу сюда. Да это все семечки. Бывали события пострашнее.

— Это какие? — полюбопытствовал Потап.

— Например, после рождения дочери Наташе-старшей поставили жуткий диагноз: опухоль придатка. Уговаривали резать немедленно. Таскали к онкологу и давили: режьте немедленно, не опоздайте. Каким-то шестым чувством она заподозрила: что-то не так. Резать отказалась. И попросила снимок. А ей сказали: «Он огнеопасен, от него у вас дома пожар может случиться». Это я не шучу, не думайте! И не дали. Прошло много лет. Опухоль больше не проявилась. И только сейчас, наслышавшись и начитавшись, мы поняли: ей тогда поставили ложный диагноз, а здоровый орган хотели продать за границу. Потому уговаривали изо всех сил — уже договорились за рубежом. И снимок понятно почему не дали — он был бы главной уликой. — Псевдо-Ленин довольно улыбнулся.

Братья недоверчиво переглянулись: что за чушь? Потап вытаращил глаза. Поглощенный рассказом Мухин ничего не заметил.

— А все-таки скажите, что вас привело в наш городок? Жанночка не говорила. Что вас здесь интересует, искатели приключений? Может, как раз очередное интервью с моей женой? К ней многие ездят именно за этим. — Он вытер рот салфеткой и опять горделиво выпрямился.

— Нам интервью не нужны. Где имение, а где наводнение… Нас табор интересует, — брякнул Потап, прежде чем Сева успел его дернуть за рукав. — А как фамилия вашей жены? Что-то я не встречал детективщицу Мухину. Или у нее псевдоним?

— Ее фамилия Арбузова, — сказал Ве Ве. — Она мою не взяла, не захотела.

— Как, сама Наталья Арбузова?! — возликовал Потап. — Да о ней все говорят! Хотя я в ее книги не заглядывал. Я вообще одного Фенимора Купера читаю. Про индейцев.

— А я вас сейчас, вот дообедаем, с одной чудесной девушкой познакомлю, — сказал Ве Ве, ничуть не обидевшись на индейцев. Мало ли кто кем увлекается! — Она недавно ездила на экскурсию в Боголюбово, к храму Покрова на Нерли, а ее там украли цыганки. Через неделю только отыскали. Говорит, что ничего не помнит.

— Гипноз? — справился Потап. — Туды-растуды… Наловчились они теперь, бьют человека магнетизмом, как индейцы стрелами. А зачем она нам, если ничего не помнит?

Ве Ве загадочно усмехнулся.

— А вдруг вспомнит… — сказал он.

Все время молчавшие братья Бакейкины снова переглянулись. Сева просто устал от дороги и думал, насколько все нелепо — и эта дурацкая идея с поисками, и никчемная эпопея приезда в такой чисто-гладкий и милый на первый взгляд, зеленый городок, где убогие кособокие домишки спрятаны за мощными и наглыми фасадами элиток, и суета, и кутерьма… Как все по-детски глупо и смешно…

Николай почти прочитал его мысли, но он придерживался несколько другого мнения. И на самом деле хотел проучить брата, показать ему и доказать, как действительно несерьезна вся эта затея, как курьезна история с цыганкой, которая исчезла и очень правильно сделала. Похоже, планы Николая уже начали претворяться в жизнь — Бакейкин-старший загрустил, запечалился и стал выходить на правильную дорогу самокритики и разумных мыслей.

— Мерзавец я! — грустно признался вдруг Потап. — Так мерзну… Похолодало чего-то… К дождю…

— Ничего. Вот дообедаем и пойдем, — повторил Ве Ве. — Познакомлю вас с хорошей девушкой.

Хорошая девушка работала в школе. И когда сытая четверка туда явилась, сидела в учительской и плакала.

— Ниночка, что случилось?! — воскликнул Ве Ве, подбежал к девушке и стал вытирать ей глаза, щеки и нос своим большим, на редкость чистым платком. Очевидно, он не только давно наловчился жарить себе тыкву, но и стирать. — Да это все семечки, поверьте мне!

— Дети… — прорыдала Ниночка.

— Смотрю, они за вас взялись слишком дружно. Чересчур сплоченный коллектив. Детишки, судя по всему, у вас суперские. Заживо в могилу положат. Хулиганят или не учатся? А как там мой?

— Педагогика не для меня! — рыдала Ниночка, не поднимая хорошенькую зареванную мордашку. — Я методики знаю, а понять все равно ничего не могу!

Слезы текли по ее щекам к ушам, и мокрые уши, казалось, уже переполнились соленой водой.

По ушам текло, в рот не попало, подумал Николай и презрительно фыркнул:

— Методики! Есть лишь одна методика, состоящая из двух пунктов: первый — нужно любить детей, второй — надо стараться сделать так, чтобы им было интересно. А в наших школах один долбеж и тяжко комплексующие учителя.

Он внимательно осмотрел девушку — такое приятное и доверчивое существо! Неожиданно захотелось помочь, подсказать, даже защитить… А заодно прислониться. Всегда каждому нужен родной человек, который бы все правильно понял. Почему-то показалось, что эта круглоглазая его поймет. Кроме того, таким Чебурашкам в школе делать нечего — они слишком наивны и беззащитны.

— Неправда, я люблю и стараюсь! — вытирая кулачком бесконечные слезы, сказала неудавшаяся училка. — Но все без толку! Они умнее меня!

— Ситуация аховая, — заметил Бакейкин-младший.

Глава 17

В четверг после уроков провели собрание для учителей, посвященное реформе школы. Речь директора была эмоциональной и бурной, но мысли тонули в словах, и все поняли лишь одно: преобразования о-очень нужны. Дальше зияла пустота.

Учителя расходились, посмеиваясь и болтая о доме и семье. Новшества их не интересовали. Они видели на своем веку немало ненужных реформ и пережили не одну перестройку. Все, кроме двадцатилетней Нины Юрьевны, энергичной и деятельной наставницы второго «А». Ниночка думала о реформе весь вечер, забыв о многосериальном телевизоре. Ничего не придумывалось. Хотелось отличиться и предложить что-то необыкновенное, новаторское.

— Почему ты ничего не ешь, доченька? Устала? — встревожилась мама. — Давай я помогу тебе проверить тетрадки. А как дела с Александром?

— Александр и тетрадки ни при чем, — недовольно сказала Нина. — У меня есть дела поважнее!

— Что может быть важнее Александра? — искренне изумилась мать. — Вы не поссорились?

— Да нет! — отмахнулась Нина. — Он звонил пять минут назад. Приставал с глупостями. Вроде прогулки в парке. Но мне сегодня совершенно некогда!

Познакомились они в машине. Зареванная Нина в тот день проголосовала возле здания школы. Александра привлекли строгое и красивое сочетание красок в одежде незнакомки и ее слезы. Он притормозил.

— Садитесь, раз завелись лишние деньги, — пригласил он, распахивая дверцу. — Куда путь держим?

Нина села в машину и зарыдала с новой силой.

— Это кто ж вас до такого состояния довел? — участливо поинтересовался Александр, выключая двигатель.

Все равно направление движения пока неизвестно.

— Дети, — прорыдала Нина.

— В школу без конца вызывают? И много их у вас?

— Двадцать три, — проревела Нина.

Александр усмехнулся:

— Ну и серия!.. Это когда ж вы успели столько настрогать? Выдавали сразу по пять штук? В детском саду, видно, начали… Зато теперь мать-героиня! В районе почет и уважение. Несколько квартир и пособия.

— Я в школе работаю, учительницей, — проревела Нина, принявшая все за чистую монету. — Но теперь кончилось мое терпение! Мама права! Поступлю в «кулек» — и дело с концом! Они ведь сюжеты из Ветхого Завета пересказывают на свой лад… В своей стилистике…

— Ну да? — удивился Александр. — Интересно… И как же это звучит?

— А вот так! Я вам сейчас расскажу… — Нина вытерла слезы. — Например: «Пришел, значит, верзила с нарушенной функцией гипофиза. Голиафом звали. Говорит: «Ихто на меня, орлы?.. Предупреждаю: я вооружен и оч-чень опасен!» А подпасок Давидик сидел себе на краю поля, пас барашков да с шампурки вкусненький бараний шашлычок лопал. И вызвался он. Тот мутант увидал его да говорит: «Чё за пацан? Ты чё, типа стебаешься, шо ли?!» А Давид ему в ответ: «Ты против меня с автоматом, а я против тебя — с Господом Богом!» Достал свою рогатку, оттянул резинку и засветил булыжник метко — аккурат между глаз. Голиаф — с катушек мордой вниз. А Давидик наш подошел, разоружил его и его же меч — башка тупорылая с плеч!» И вот — начало сказа о том, как он, Давид, сделался царем!..

Александр потрясенно затих.

— Да, нехило… Ну и детки у вас… Не позавидуешь. Так куда прикажете ехать? Может, направимся сразу в Москву, в милый вашему сердцу «кулек»? Узнаем насчет поступления… Заодно познакомимся. По дороге.

Нина согласилась…

Это случилось весной. И до Москвы они, конечно, не доехали.

— Я отговаривала тебя идти в школу, — в который раз торжественно напомнила мать. — Почему ты меня не послушала? У тебя какие-то великие, неосуществимые идеи и грандиозные, неразумные проекты. Не имеющие ничего общего с реальностью. Нельзя витать в облаках и без конца читать Песталоцци и Сухомлинского! Лучше бы ты выучилась на парикмахера и крутила бигуди в салоне. Куда полезнее и, главное, денежнее.

Нина обиделась на бигуди и закрылась в комнате. Просидев там до поздней ночи, Ниночка, наконец, утомилась и решила, ничего никому не говоря, организовать завтра своих детей и устроить «час вопросов». Пусть спрашивают о чем угодно, а она посмотрит, чем они живут и дышат, и поделится потом открытиями с коллегами.

Второй «А» Ниночкину идею воспринял довольно холодно, без всякого энтузиазма. После долгого раздумья нерешительно подняла руку Ася Морозова.

— Я пошла удалять зуб, — поведала она, — а врач говорит: «Где твоя история болезни? Без нее зуб удалять не буду!» А почему без нее нельзя зуб вырвать? И что это за болезнь такая — вырывание зуба?

Нина на зубы не рассчитывала и слегка растерялась.

— Просто в поликлинике есть определенный порядок, — объяснила она. — Вот, например, в классе нельзя начать урок без журнала — так заведено. А врач должен обязательно записать в карточке, какой зуб он удалил. Его могут проверить.

— Чтобы его проверить, нужно проверить меня! — тотчас возразила Ася. — А у меня еще один зуб может к тому времени выпасть, неотмеченный! Как тогда?

— Ну, Асенька, существуют раз и навсегда установленные правила, — неловко заключила Нина. — Их не стоит нарушать. У кого есть другие вопросы?

Но Ася положила начало медицинского сериала. Здоровячок Сережа Толмачев встал возмущенный:

— Почему меня дома оберегают от лекарств, лишний раз даже аскорбинку не дадут пососать? Я ведь не женщина и рожать не собираюсь!

В классе хихикнули. Нина покраснела, подумала, что в школе слишком жарко, и, строго сдвинув брови, заявила о вредности лекарств.

— Как вредные? Ими лечат! — крикнул Сережа.

— В больших количествах! — торопливо уточнила Нина.

— А как отличать большие от небольших? Я всего одну пачку аскорбинки в день съедаю! Много, что ли?

— Я посоветуюсь со школьным врачом и отвечу тебе позже. — Нина незаметно вытерла платком вспотевшие ладони. — Кто еще хочет спросить?

Миша Лукин ударился в проблемы более глубокие, экономические.

— Разве в школе уже ввели платное обучение? — спросил он.

Ниночка удивилась:

— С чего ты взял?

— Сегодня я принес… — Миша на мгновение задумался, — пятьдесят рублей на завтраки, сто — на подарки ко Дню учителя, триста — за английский…

— Ребята, — беспокойно перебила его Нина, — английский язык — дело добровольное, посещает тот, кто хочет… Вы ведь знаете…

Класс хранил строгое и опасное молчание. В волнении встала Таня Титкова: ее тревожили отнюдь не социальные проблемы.

— Мне совершенно не жалко Снегурочку! Все жалеют, а я нет! Так ей и надо! Она ведь не любила Мизгиря! Почему она выросла бессердечная и жестокая? Ее, наверное, плохо воспитывали?

— Нашла о чем спрашивать! — крикнул Сережа, и Нина в глубине души с ним согласилась.

— Дети! — решительно сказала она. — О Снегурочке мы поговорим на ближайшем уроке чтения…

Но напрасно Ниночка отказалась говорить о снежной страдалице.

— А как врачи в роддоме отличают девочку от мальчика? — тоненько спросила Даша Горбань.

— По телосложению! — выпалила Нина.

Почему она в свое время не послушалась маму?!

— Такие квалифицированные?! — изумилась Даша.

Мальчишки хохотали.

— Не слушайте ее, Нина Юрьевна, она отсталая и никогда не знает самых элементарных вещей! Все давно известно с детского сада, — снова встал Сережа. — У меня нормальный вопрос. Мама уверяет, что женщине, которая хочет иметь ребенка, врач дает выпить специальную таблетку, но как же тогда коровы?

— У них есть ветеринар, — в отчаянии нашлась Нина.

Зачем она выдумала эту нелепую «почемучку»?!

— А в лесу? — не сдавался упрямый и любознательный Сережа. — Медведи, волки, зайцы? У них тоже бывают дети!

Факты оспаривать было невозможно. Кроме лесов, существовали прерии, джунгли, саванны… Львы, тигры, змеи… Страусы и кенгуру…

— В лесу лесник, — твердо сказала Нина. — Везде есть лесники, дети! Они заботятся о больших и маленьких животных и следят за ними!

Сережа не слишком поверил, но задумался и сел.

«Почему его до сих пор не просветили во дворе? — горестно подумала Нина. — Запущенное сексуальное воспитание…»

— А за что Иван Грозный убил своего сына? — вновь спросила Таня, очень эрудированная, литературная девочка.

— За непослушание и упрямство! — заявила Нина и с тоской вспомнила свои собственные эти качества. — Царь был деспот (сейчас они поинтересуются, что такое деспот!), вспыльчивый, несдержанный, требовал подчинения и совершенно не умел собой владеть. Поэтому очень важно учиться управлять своими эмоциями. И где ты только, Танечка, видела картину? Разве вы ездили в Москву?

— В альбоме, — сказала Таня. — У нас дома много…

Ниночка тихонько вздохнула: лучше бы вчера вечером погулять в парке с Александром… Луна, звезды, милый, заботливый юноша… Будущий математик. И никаких тебе Иванов Грозных с непослушными сыновьями.

— Почему, когда мы строимся, девочки всегда впереди мальчиков? — спросил маленький и самолюбивый Гриша Мухин, внук известной писательницы Натальи Арбузовой.

— Потому что буква «д» стоит впереди буквы «м»! — с трудом сострила Нина. — Ну разве вам до сих пор неизвестно, что девочки слабее, их надо защищать и всегда пропускать вперед?

Она совсем не знает свой класс…

— Слабее?! — возмущенно закричал Гриша. — Да вы посмотрите, Нина Юрьевна, как наши девчонки за год выросли! Надька Ильина выше меня на целую голову, а я ее защищай?! От кого?! От учителей, которые ей двойки за лень ставят?

— Дурак! — крикнула Надя и метнула в Гришу дискету.

Хорошо, что не попала. Нина грозно постучала кулачком по столу и заметила, что через несколько лет все изменится. Она начинала тихо ненавидеть детей. Лучше бы ей крутить бигуди в салоне…

Гриша критически, с недоверием осмотрел Надьку Ильину, потом со вздохом — себя и сел. Но добил Ниночку Илюша Ивановский.

— Катька вчера опять из института за собой хвост поклонников привела, — сообщил он. — А мама говорит папе: «Счастье, если она еще до сих пор девушка». А папа сказал: «Ладно, не переживай, родит — нам тратиться не придется, от Илюшки полно шмоток осталось. Будет во что наряжать». Разве Катька может в кого-нибудь из девушки превратиться? А в кого, Нина Юрьевна? С виду она никак не меняется, такая же противная.

Ниночке захотелось немедленно убежать и спрятаться. «Мамочка, — мысленно взмолилась Нина, — я всегда теперь буду тебя слушаться! Только помоги мне сейчас! Что же мне делать?!»

— Ты подслушивал? — в отчаянии спросила она.

— Нет, зачем? — удивился Илья. — У нас в доме очень хорошая слышимость, даже если двери закрыты, а у меня бывает возрастная бессонница. Надо пить снотворное. Бабушка пьет.

— Очевидно, ты все-таки не совсем правильно услышал… — неуверенно начала Нина. — Ну, подумай сам, в кого твоя сестра может превратиться?

— В марсианина! — крикнул Сережа, и все захохотали.

Началось бурное, шумное веселье. Класс радостно перехватил инициативу.

— В Бабу-ягу!

— В робота!

— В телепузика!

— В Нину Юрьевну!

— В Филиппа Киркорова!

— В «Орбит» без сахара!

— В «фольксваген-пассат» — универсал!

— Нет, лучше в «ниссан-ю-лонг»! Классное авто!

— В «Порше-924»!

Предположения сыпались одно за другим. Ниночка сидела неподвижно и думала, как хорошо было бы сейчас напиться пива «Невского» в обществе Александра и его математических приятелей. Умных и спокойных. И не думающих о том, чем отличается седан от джипа. Хотя кто знает…

— Я расскажу сказку про молодильные яблоки! Мультик такой есть, — вдохновился Гриша Мухин, внук Арбузовой. — Иван перед отцом поступил честно: поехал искать яблоко. А вот другие два брата смылись и вместо похода пошли в ночной клуб! И пока Иван-дурак напрягался в своих приключениях, его братаны смотрели на стриптизерш и играли в казино, попивая текилу!

Нина ужаснулась и вспомнила мультик. Там дело обстояло именно так: два брата сидят в кабачке, действительно смотрят на танцы «красных девиц», играют в карты и пьют «вина заморские». По сути пересказано правильно…

— Гриша… — прошептала она.

Но Мухин вошел в азарт:

— А вот другая сказка! Дикарь охотится на мамонта и слушает по плееру Рики Мартина. Но тут входит Илья Муромец с лазерным автоматом. И нет мамонта, готов! Только это вовсе не мамонт был, а Катька Ивановская, заколдованная злым волшебником. И чары кончились, Катька встала из шкуры! А Илья Муромец говорит: «Я есть хотел, мяса жареного, а тут какая-то баба ни к селу ни к городу! Где мамонт? И вообще заткни свой «панасоник», я тащусь от Стинга, а не от твоей поющей обезьяны!» Потому что на плеере теперь поет Майкл Джексон. Но дикарь танцует, и Катька с ним: она же рада, что наконец расколдовал ась!

Ниночка внимательно, даже с удовольствием слушала.

— И тут у них родился ребенок. А папа говорит: «Я ему теперь все Илюшкины вещи отдам, потому что мой Илюшка — дурачок, а мне умный и послушный сын нужен! А своего Илью я убью, как сделал Иван Грозный!»

Илья с жутким воплем бросился на Гришу.

— Немедленно прекратите! — закричала Нина и хлопнула ладонью по столу. — Все могут идти домой! Собрание закончилось!

Но класс уже заразился вопросами.

Через пятнадцать минут бледной Нине, причесывающейся в учительской, сообщили, что девочки второго «А» устроили мальчикам настоящий допрос, выясняя, кто кого любит. Миша Лукин заявил, что никогда не сможет полюбить Надьку Ильину, потому что она большая и толстая. Надька разревелась и ушла в слезах.

Нине было уже все равно и хотелось припомнить Лукину его нехорошие экономические выкладки. О Сухомлинском и Песталоцци она забыла.

— Что же ты так, Миша! — укоризненно сказала Ниночка, спустившись в раздевалку. — Нельзя ручаться за всю жизнь. А вдруг в девятом классе ты пересмотришь свои убеждения? И влюбишься именно в Надю, которая к тому времени начнет заниматься аэробикой и станет тонкой и гибкой, словно Наоми Кэмпбелл. И отправится в фотомодели. Зато твоя Танечка потеряет грациозность, ссутулится и наденет очки от непрерывного чтения.

Миша покраснел и тоже бросился вон. К Нине подошел суровый, как возмездие, Гриша Мухин.

— Нехорошо получилось, Нина Юрьевна! — осуждающе сказал он. — Вы ведь смеетесь, а Миша насмешек не выносит. Он очень ранимый. И потом любовь — личное дело каждого. А в личные дела нельзя вмешиваться даже учительницам!

Очевидно, реформа учеников произошла сама собой, давно, быстро и практически незаметно для школы.

Ниночке хотелось домой, к маме.

Глава 18

Наконец рыдающую учительницу удалось успокоить.

— А почему мужчины не плачут? — вдруг спросила она, вытирая последние слезы.

Растолковывать взялся Мухин:

— А их, Ниночка, с детства так воспитывают, формируя у них на уровне подсознания особую программу. Если мальчика воспитывают «правильно» — а по закону рутины принято считать, что это именно и есть «правильно», — то ему с детства вдалбливают, что «мачо плакать не должен», «если ты заплакал — ты не мачо!». Когда девочка плачет, ее утешают, а когда мальчик — как это ни парадоксально и ни противоречит первому нормальному человеческому побуждению — стыдят, еще более нагружая нервы бедного ребенка… Хотя вообще-то что уж такого, если плачет пацан семи или восьми лет? Какое отклонение от какой нормы? Какой криминал? Ну, если ему уже пятнадцать, это да… Тут уже что-то особое по общему мнению. Только я и этого мнения не разделяю. В результате женщины плачут когда захотят, а мужики не позволяют себе этого. И по закону природы у них такая сдержанность выливается и в головные боли, и во всякие язвы-гастриты, и живут они обычно меньше… Зато плакать не умеют.

И тут ворвалась дама… Какая — ни братья Бакейкины, ни Потап долго не понимали, потому что ее нельзя было даже рассмотреть. Она непрерывно подпрыгивала и сновала по учительской взад-вперед без всякого толка. Хотя, наверное, смысл в ее беспорядочном движении имелся, но известный ей одной.

Наконец она перестала носиться и присела на стул возле бюстика Пушкина, а свою куртку повесила на огнетушитель. Ноги положила на соседний стул. Сменила сапоги на изящные туфельки, а сапоги лихо зашвырнула под стул. И горделиво вытянула вперед две полные ножки:

— Ну, каково? Только что купила! Как вам? По-моему, восторг? — Потом, глянув в очередной раз на робкую Ниночку с ее белоснежными кудряшками, дама внезапно брякнула: — Привет, Нинон! Овечка вы наша! Вовчик, можно так сказать?

Ве Ве призадумался:

— Если честно, Наташенька, по-моему, людей с баранами сравнивать как-то не очень…

— Ладно, расслабься! Ботвы не рубишь! Сие сравнение ни в коем случае не стоит так воспринимать — что, мол, с «баранами». Я очень люблю Нинон, и это знают все! — воскликнула Арбузова. Москвичи уже догадались, что это именно она. — Но я имею в виду ее прикольные милые кудряшки и ягнячью нежность. Нинон, ты у нас будешь — белая овца! Точно — белая овца! Я думала сегодня про тебя и поняла, кто ты есть.

Шокированные приятели потрясенно молчали. Ниночка тоже. Дама сорвалась со стула и опять заметалась по учительской, не останавливаясь ни на минуту и перебирая на ходу книги, журналы, тетради. Все подряд.

— Это — у Хармса, — продолжала писательница на ходу. — «А выше — белая овца, гуляет белая овца»! Целая поэмка про белую овцу.

Наконец Ниночка обрела голос:

— И… значит… эта овца — положительная?

Арбузова заверила ее, пробегая мимо:

— Еще кака-ая положиительная! Белая овца там — выше всех! И это — ты, Нинон!

— Олдовая панкерша, — пробормотал себе под нос Николай.

Сева услышал и усмехнулся.

— А вы, молодые люди? — вдруг повернулась детективщица к незнакомцам, бросив просматривать какой-то классный журнал. — Вы туристы? Но я вам доложу, что Маяковский, например, не любил ходить в походы.

Приезжие удивились.

— И Давид Бурлюк не любил.

— Почему? — не выдержал Николай.

— И Велимир Хлебников тоже. Ибо их манифест был таков — «Фу — туризм!».

Даму удалось наконец рассмотреть. Полная, стриженная под горшок, темноволосая и усатая. Видимо, в этих усиках, памятных всем еще по роману Толстого, и проявлялась ее гормональная недостаточность.

— Наташенька, они пишут про цыган, — объяснил Ве Ве. — Собирают материал. Москвичи.

Он именно так истолковал сорвавшуюся реплику Потапа.

— О-о! Как интересно! Просто восторг! — закричала Арбузова и снова начала носиться по учительской, на сей раз разглядывая географические карты.

Похоже, она вообще не умела находиться в состоянии покоя. Да, но как же она тогда смотрела всю жизнь в окно? — разом подумали все три путешественника. Никак не состыковывается…

— Цыгане! Кочевья! Гитары! Танцы! Песни! Зажигательные! Шумные! Веселье! Костры!

— И заодно воровство, гадание и наркотики, — ядовито добавил Николай. — Ситуация матовая.

Возмутившаяся Арбузова подскочила к нему и чуть не заехала в нос маленьким полным кулачком. Николай испуганно отпрянул. Ве Ве улыбался. Ниночка потупила робкие глазки.

— О-о! Молодой человек! Молодой человек! Вы не поэт!

— Конечно нет, — желчно ухмыльнулся Николай. — И мне этого добра даром не надо! Я человек не стихозный и занимаюсь совсем другим. Зато поэт — мой брат. Хоккеист и танкист.

— То бишь бывший военный, играющий в хоккей? — уточнила Арбузова.

— Да нет! — махнул рукой Николай и ехидно усмехнулся. — Он пишет хокку и танки. Как японцы. Усвоили?

— О-о! — И писательница повернулась к Потапу: — Почитайте что-нибудь свое, а мы послушаем.

Но Потап почему-то перепугался — даже его незабвенная Лора не умела так себя вести — и несмело пролепетал:

— Это не я… Не ко мне… Это вот он… — и предательски ткнул пальцем в Севу.

Арбузова глянула на потерявшегося Севу — а рядом с ней, очевидно, терялись все без исключения, — и никого и ничего не стесняясь, куражливо и деловито сообщила:

— Вы, юноша, ангел!

Не давая никому выйти из шока, она так же деловито подскочила к Севе и ткнула пальцем в его плечи:

— Вот сюда надо приделать крыло и сюда — и вы настоящий ангел!

Ве Ве по-прежнему улыбался. Николай скривился:

— Да какой он ангел! Он меня, своего младшего единственного брата, скалкой бьет.

Притихла даже Арбузова. Но на одно мгновение.

— Значит, вы этого достойны, молодой человек! Заслужили! И я бы на его месте колотила вас скалкой! Скалкой! Скалкой! — Она от восторга даже зажмурилась. — О-о, как бы я колотила вас скалкой! — Известная детективщица открыла глаза и закончила скучно и обыденно: — Если бы у меня она была. Расслабьтесь!

Раздался дружный хохот. Смеялась даже овечка Ниночка, у которой глазки оставались еще красными.

— Дама — восклицательный знак, — пробормотал Николай.

Арбузова тем временем вытащила мобильник и принялась звонить, листая телефонную пухлую и затрепанную книжку, все время зверски-куражливо подмигивая собравшимся то одним, то другим хитрым глазом. Дозвонившись, она нежно пела одно и то же:

— Алло! Это я-а! Все ли живы? Ну, это самое главное! А конкретно?

— А у нас в школе учитель английского тоже пишет стихи, — смущенно сообщила Нина.

— Про цветы и розы? — хмыкнул Николай.

Ниночка обиделась:

— Ну почему? Очень даже неплохие стихи, а не «про цветы и розы»!

Наконец, отзвонившись, писательница объявила:

— Так… Задание самой для себя я выполнила! Теперь можно двигаться дальше.

— Наташенька и Ниночка, нужно бы подсобить этим симпатичным людям, — мягко, почти нежно сказал Мухин.

Дамы дружно недоуменно вытаращились на него.

— Это как же? — осведомилась Арбузова. — Заказать для них табор прямо в наш двор? Вовчик, это дороговато даже при моих гонорарах.

— Сначала выслушаем их, — сказал Ве Ве. — Приглашаю всех к нам. Ниночка, собирайтесь! Наташенька, показывай приезжим дорогу! А я пока забегу в магазин что-нибудь купить к столу. У нас никогда ничего нет дома. Наташенька работает, пишет, она очень занята. — И он извинительно улыбнулся.

Мухину часто снился один сон, одновременно смешной и нехороший. Было это давно. Когда родилась и выжила Ната, сон исчез сам собой. Но Ве Ве так хорошо запомнил его, что нередко внезапно прокручивал перед собой глазами, без всякого на то желания.

Снилось, что вечером Мухин принес домой с работы из редакции коробку скрепок. Наташа повертела ее в руках и вопросительно взглянула на мужа:

— Зачем это нам?

— Просто так, — пожал плечами Мухин. — Все вокруг чего-то берут, несут, одному мне никогда ничего не нужно. Вот и захотелось взять хоть что-нибудь для себя.

Узнав о странном желании Ве Ве, Наташа неожиданно попросила:

— Укради, пожалуйста, ребенка! Сколько лет живем, а никто не родился. Что нам, вдвоем, как сказочным бабке с дедкой, доживать? У них и то Мальчик-с-пальчик объявился…

— Верно! — загорелся неожиданной идеей Мухин. — Завтра же и принесу!

Но утром он понял, что с выводами погорячился. Ну где он может украсть ребенка? Ребенок — не колбаса, не карданный вал и не зарубежный детектив. В редакции у Мухина дети никогда не появлялись. Правда, недавно одна из бухгалтерии приводила на полдня дочку. Но девочка была большая, лет шести, и цепко держалась за мать. A Ве Ве хотелось маленького, чтобы качать, купать и учить говорить.

Украсть в сквере или в детском саду Мухин побоялся. Промучившись весь день безысходностью, он вечером в полной мере поделился ею с женой, которая преданно ждала его у окна.

— Вот ты всегда так! — запричитала Наташа. — Вроде и собираешься помочь, а сделать все равно ничего не сделаешь. Где хочешь, там и кради, раз обещал! У аистов, в конце концов! Или на колхозных грядках! Мне тридцать пять через месяц, когда же, если не теперь?..

Мухину в который раз стало жалко жену, маявшуюся с ним уже двенадцатый год и не умевшую рожать.

На следующий день, отпросившись с работы, он решительно двинулся на бульвар и сразу увидел на тихой аллейке подходящего ребенка: толстого, ухоженного, приветливо улыбающегося небу. Рядом на скамейке спала приставленная к ребенку бабка.

Ве Ве на цыпочках подошел к коляске и быстро повез ребенка по дорожке. Но не успел он сделать и десяти шагов, как бабка выросла перед ним грозным и карающим судией.

— Зачем украл? — сурово спросила она.

— Так ведь все крадут… — не подумав, ляпнул Мухин.

— Все — не оправдание! — строго сказала бабка. — Своим умом живи, на других не оглядывайся!

— Нету детей у нас, бабуля, — пожаловался Ве Ве. — Теперь, наверное, и не будет… Жена плакать стала, в Италию без меня каждое лето просится…

— Так бы сразу и говорил! — подобрела бабка. — Бери ребятенка, пускай!

И, махнув рукой, бабка исчезла так же внезапно, как появилась. Мухин удивленно оглянулся, а потом крепко схватился за коляску и помчался домой.

Для начала коляска не захотела въезжать в лифт. Оказывается, дверцы открывались точно на ее ширину, ни на сантиметр больше. Неопытный Ве Ве долго не мог поставить коляску прямо, не перекосив вправо или влево. Тут требовалась особая ловкость, колеса все время застревали. Ребенок, очевидно привыкший к такому бурному загружению в лифт, спокойно пускал пузыри. Наконец сверху объяснили, что нужно иметь совесть и лифт — не частная Мухина собственность, а государственная.

Ве Ве испугался, и коляска сразу вошла. Наташа ждала в дверях с тревожным лицом. Не сказав ни слова, она схватила малыша и убежала в комнату. Мухин безуспешно попытался пристроить коляску на лестничной площадке.

— Там же утащат! — крикнула жена. — Давай в квартиру! И потом он пока будет в ней спать.

Коляска и в квартире устроилась с трудом. А Наташа преподнесла Ве Ве новый сюрприз.

— Поедешь в «Детский мир», — велела она. — И в аптеку. Вот деньги и список самого необходимого.

В отделе под многообещающим названием «Все для самых маленьких» Мухин вытащил список и стал зачитывать его продавщицам. Они почему-то сердились и отвечали одинаково гневно и лаконично:

— Сто пятьдесят! Двести семьдесят! Триста! Платите в кассу!

Ве Ве быстро осознал свою вину и почувствовал полную безответственность за появление еще одного небольшого, но такого дорогостоящего и ценного для легкой промышленности покупателя.

Подобной суммы у Мухина с собой не было. Он в страхе подумал, что и дома вряд ли наскребется нечто приблизительное. Удалось купить только распашонки да пеленки.

— Шейте сами, если нищий! — бойко посоветовала юная продавщица и лукаво стрельнула в Мухина глазками.

А другая очень кстати ввернула:

— И вообще, папаша, вы о чем думали, рожая дитя? Для начала приценились бы к детским вещичкам.

Похоже, девушек здесь учили не продавать, а парировать. Какая-то добрая женщина, сжалившись над потерянным Мухиным, объяснила ему, что пеленки брать не стоит — они почему-то всегда малы. Их нужно заменить простынками, а дешевые комбинезончики — вещь остро дефицитная, поэтому лучше купить заранее.

— Купить? — прошептал Ве Ве. — На какие деньги?

Женщина пожала плечами и убежала.

Подавленный Мухин сумел все-таки набрать денег на одеяло и большого медведя, который считался говорящим, но рычать категорически отказывался.

— Потому что последний! — любезно объяснили Ве Ве. — Берите, папаша, недорогие мишки редко бывают!

Мухин грустно завернул медведя в одеяло — он все равно вылезал из маленького клочка бумаги, по размеру предназначенного для десяти тетрадей, и поехал домой. Дома он подробно рассказал обо всем жене, еще не знакомой с проблемами торговли для детей и поэтому сияющей. На кроватку деньги придется занимать, наверное, надо просить о помощи родителей…

— Счастье, что у нас уже есть коляска, — закончил Ве Ве.

Наташа выслушала спокойно, не прерывая, а потом встала и указала пальцем на безмятежного малыша.

— Где брал, помнишь? — спросила она.

В ее интонации зазвучал обличительный пафос продавщиц «Детского мира».

— Что ты, милая? — ахнул, похолодев, Мухин. — Что с тобой? Ты ведь так хотела ребенка…

Он растерянно смотрел на жену, а она — в сторону.

— Так вот, завтра же… — начала Наташа и замолчала. Потом вдруг повернулась к Мухину вновь засиявшим, счастливым лицом и быстро закончила: — Завтра же ты должен украсть ползунки! Десять легких и пять байковых!

Глава 19

На мокрой, торопливо теряющей последнее осеннее тепло улице Мухин внезапно вспомнил свой старый, незабываемый сон и засмеялся.

Николай и Потап недоуменно покосились на него.

— Не обращайте внимания, ребза! — проголосила Арбузова, размахивая пакетом с сапогами. Она гордо шествовала в новых туфельках. — Вовчик по жизни такой. Смеется и плачет невпопад. А ботвы не рубит. Ты же собирался в магазин? — обратилась она к Мухину. — Ну и валяй! С девизом «Будем брать». Все подряд!

Муж послушно закивал и повернул назад. Он был пораженец по жизни, смирный и невозникающий. Жена называла его «вареная курица».

Ве Ве то ронял ключи от квартиры в шахту лифта, то забывал в автобусе сумку с документами перед вылетом за границу, то оставлял шапку на сиденье троллейбуса. Дома он не мог даже вкрутить лампочку. И с этим запросто справлялась Наташа-старшая, повторяя при этом, что все дело в сбалансированном питании и, если бы Вовчик не лопал одну лишь тыкву, он тоже в два счета отвинчивал и привинчивал бы любые лампы.

Характер каждого из нас лучше всего узнается в домашней жизни — это истина, которую Ве Ве подтверждал на каждом своем шагу. Кроме того, в серьезных делах люди обычно показывают себя такими, какими им мечтается выглядеть, зато в мелочах — такими, какие они есть.

Не сложились у Мухина отношения и с дачным хозяином, владельцем коттеджа в целых семнадцать комнат. Ве Ве нанялся сторожить дом в отсутствие хозяев. А те приезжали только на лето, и тогда Мухин возвращался в город, к жене. Но такая неплохая жизнь, сдобренная приличным заработком за охрану, окончилась довольно быстро. Ве Ве не выдержал грубости молодого бизнесмена, пожурил его — очень ласково, по-отечески — и в мгновение ока остался без работы.

— Я так и знала, что этим все закончится! — провозгласила Арбузова, открыв дверь понурому мужу. — Ну на что ты еще годишься? Живешь за мой счет! Ладно, сиди уж дома, нахлебник!

Ниночка глянула вслед Ве Ве с жалостью, которую, впрочем, попыталась безуспешно скрыть. Но писательница ничего не заметила, в отличие от братьев. Она вообще замечала лишь одну себя. И еще немного, временами, внука Гришу. Дочь выросла, давно стала чужой, далекой.

В школе Ната считалась образцом прилежности и объектом умиления всех учителей. Все пятерки да пятерки, да общественные работы, и не могла Ната даже присесть на стул, если хулиганская рука намалевала на нем грубое слово из трех букв, — кривилась и в ужасе бежала прочь. После окончания школы — а Ната немного пописывала — отец устроил ее в Литинститут. Она приезжала домой на летние и зимние каникулы, смирно и одиноко гуляла по городу, писала какие-то отрывки и обрывки…

— Что-то непонятное, — говорила Арбузова, внимательно посматривая на дочь.

А Ве Ве думал, что если ребенка не дает Бог — значит, его не надо иметь. Мухин когда-то жестоко ошибся…

Он вспоминал, как много лет назад каждое утро обреченно плелся в детскую больницу, где крохотная дочка лежала в кювезе, и каждое утро ждал, что вот сейчас скажут: «Умерла…» Но не говорили. Это страшное, мучительное ожидание, как перед казнью, длилось почти полгода. А потом Нату отдали родителям. И она стала расти дома. Много болела. То сколиоз, то желудок, то ангины без конца…

Но и Ве Ве, и Наташа были счастливы. Долгожданная и так трудно доставшаяся дочь…

Но если Бог не дает ребенка…

После окончания института и возвращения в родной город Ната отправилась на вечер встречи одноклассников. Отмечали его в лучшем ресторане города. Вот тогда-то все и началось.

Ната выпила пару кружек пива, а после — одну, другую, третью стопку водки и глушила дальше, уже почти не закусывая. Она смотрела в упор на свою школьную любовь — Сашуру. И, солидно напившись, начала к нему приставать. Визжала, хохотала, стала с ним обниматься, отбирать у него сигарету и курить ее сама. Потом ее развезло так, что она уже вообще плохо соображала.

Она взялась спорить с ним, у кого из них толще ноги. Вначале Ната говорила, что у нее, а потом, подумав, объявила:

— Нет, у тебя! У меня под брюками колготки.

Сашура попытался подладиться под ее непривычный для него стиль:

— Ну да… А у меня — ничего… Кроме трусов.

Ната отозвалась в своей новой стебно-циничной манере на самом деле добродушного человека:

— О-о! Какие интимные подробности своей жизни ты решил мне открыть!..

И почему-то обиделась.

Сашура сунул ей пирожок:

— Вот, не дуйся, ешь!

— Ешь сам! — завопила Ната. — Ты этот пирожок уже успел подержать в своей руке.

Сашура в возмущении выкатил глаза:

— Ната! У меня чистые руки! Я каждый день принимаю душ!

А она, с прежней, очевидно отработанной в Москве, интонацией повторила ту же самую фразу:

— О-о! Какие интимные подробности своей жизни ты решил мне открыть!

И внезапно уселась Сашуре на колени и стала на нем прыгать, сидя верхом и расставив ноги. Ох, эти литинституты!..

На Сашуру было жалко смотреть — он покраснел, смутился, съежился и застенчиво хихикал.

Родителям Наты позже все это передала Натина подружка Лена, потрудившись над сочными и красочными подробностями, достойными пера великой Арбузовой. Хотя детали, касающиеся самой рассказчицы, Лена невозмутимо опустила. В пересказах люди всегда предельно избирательны.

Наконец, Ната слезла с несчастного Сашуры и отпустила его душу на покаяние. Некоторое время она сидела в глубоком кайфе, качалась, дымила, хохотала и пела. А потом как-то по-английски ушла в туалет. Прошло уже полчаса, а она не возвращалась. И вдруг до всех дошло, что Ната пропала.

Бывшие одноклассники стали стучать в дверь туалета — никто не откликался. Пытались сами открыть — бесполезно: дверь добротная, а замок закрыт изнутри.

Делать нечего — пошли на пост охраны и объяснили, что к чему.

Охранник с невозмутимым видом — в ресторане чего не навидаешься! — отправился решать проблему. Посмотрел на крепенькую дверь, постучал кулаком — никакого эффекта. Ушел за запасным ключом. Принес и открыл дверь. И объявил:

— Заходите сами, девушка-то ваша.

Сашура вошел первым, за ним — Лена, в кильватере — все остальные любопытствующие.

Ната лежала на полу в таком состоянии, что даже зрачок на свет не реагировал. Заблеванная, и джинсы не застегнуты.

Сашура-джентльмен подхватил ее и потащил наружу. Потом впрягся другой юноша, взял Нату за ноги. И сказал Лене:

— Ты джинсы ей застегни, а то неприлично все-таки.

Лена хихикнула и застегнула. Нату внесли в зал и попытались посадить на стул.

Она сидела как манекен, и голова у нее все время падала. Сашура встал сзади и стал ее придерживать одной рукой.

— Я пойду вызывать «скорую», — сказала Лена.

Она странно себя вела — будто ей все это ничуть не удивительно и совершенно не внове. Такая спокойная-спокойная, только с легкими вздохами. Создавалось отчетливое впечатление, что у нее уже приличный опыт по части Натиных вывертов.

Сашура одной сильной рукой держал голову Наты, а другой кружку пива и тихонько из нее прихлебывал (циник — он в ресторане вдвойне циник).

— А я предчувствовал, что все это добром не кончится, — объявил он бесстрастно и деловито, словно всем в ответ. — Если бы я столько же выхлестал, сколько она, со мной произошло бы то же самое.

— Чего ж ты ее не остановил, а ждал, пока она вырубится? — насмешливо спросил кто-то.

Вернулась Лена.

— Остановишь ее, как же… — ответила она за Сашуру. — «Скорая» уже едет, а пока давайте уложим Натку на стулья. — Лена вздохнула. — Проблема еще в том, что у нее язва… Но ничего, не волнуйтесь, отойдет, в больнице вколят противошоковое. С ней такое не в первый раз, ничего…

Позже родители пришли в ужас, но, оказывается, Лена говорила правду: с Натой действительно подобное случалось не раз. Просто раньше дело не доходило до больницы.

Приехал врач с чемоданчиком. Вник в ситуацию и деловито справился, сколько юная леди выпила. Хотя бы примерно.

Сашура призадумался и цинично пересчитал стопки по пальцам — интереса ради. Даже вывел пропорцию пива и водки. Врач покивал, поцокал языком, промерил пульс, что-то вколол Нате в руку и объявил:

— Заберем в больницу! Сейчас приготовим носилки, пусть ваши парни мне помогут.

Сашура опять вызвался первым и еще дал врачу в лапу — чтобы в хорошую больницу увезли, а не в отстойную какую-нибудь. Врач понял и пообещал, что все сделает по высшему разряду.

Пока ждали носилки, Лена обнаружила, что у Наты на макушке выросла шишка — Мухина ударилась в сортире башкой об пол. Может, схлопотала еще и сотрясение мозга… Сашура махнул рукой:

— Да ладно! Ну навернулась… От одного удара сразу сотрясение…

Приехали носилки. Нату понесли, а Лена шла впереди и поддерживала бесчувственной Нате голову. Загрузили в карету. Лена поехала с Натой, а уже из клиники позвонила ее родителям.

Выйдя из больницы, Ната сразу стала названивать всем бывшим одноклассникам и заунывно повторять устало-виноватым голоском одно и то же:

— Ты меня извини… Я уже перед всеми извинялась, что я тогда устроила… И вы со мной так намучились…

В общем, раз несколько извинялась и всех спрашивала: а что со мной было-то? Она ничего не помнила, конечно. И все ей вкратце объясняли. А у Лены Ната попросила новый номер телефона Сашуры.

Потом у нее был даже привод в милицию.

Это случилось после ее развода. Ната со товарищи прилично поддала в ресторане и надумала поехать бить морду бывшему мужу. Поехали — все по пьяни лихо согласились. Она ворвалась в квартиру и прямо в прихожей начала колотить кулаками отставного любимого. Но бывший муж, фээсбэшник, приемы знал неплохо и дал распоясавшейся Нате серьезный отпор. А увидев, что она не одна, вызвал милицию. Хулиганов повязали и до утра продержали в каталажке.

Ве Ве часто поглядывал на дочь с грустью. И это — та самая девочка, которая в школе была образцом благопристойности и воспитанности?! Никто бы не удивился иному варианту. Вполне естественно, если в ранней юности человек озоровал и дебоширил, но повзрослел — и стал нормальным, пристойным гражданином. Но когда с точностью до наоборот… Собственная дочь оставалась для Мухина сплошной загадкой.

— Наша дочь тянет пиво, запивает водочкой и задымливает сигареткой, — однажды грустно сообщил Ве Ве жене, занятой одним лишь творчеством.

— Гм… Ты не шутишь?!

— Могу зуб дать, — отозвался Мухин в стиле Наташи-старшей.

— Н-да, ну это она совсем… Что-то непонятное… С ее здоровьем такое себе позволять…

Арбузова призадумалась.

— Ната, ты куришь совершенно напрасно! — сказала она дочери.

— В этой жизни все напрасно, но выясняется это лишь в ее самом конце, — философски отозвалась Ната.

Мать ответа не нашла. Дочь была совершенно права.

А когда она собралась замуж… Ната тогда просто сообщила родителям, что церемония бракосочетания уже свершилась.

— О-о! — растерялся Ве Ве, но быстро взял себя в руки. — Поздравляю!

— И кто у нас муж? — деловито спросила Арбузова.

Ната ответила вполне серьезно и не менее деловито:

— Хороший человек!

— Но «хороший человек» — это не профессия, — мягко возразил Ве Ве. — Чем он занимается?

В ответ Ната вдруг начала долго и несколько стеснительно хохотать. Мухин удивился такой странной реакции на его вопрос. И поспешил сказать:

— Нет, если это секрет, я не спрашиваю!

А дочка отсмеялась и объявила:

— Да нет, это не секрет. Просто дело в том, что он… Как бы сказать… Короче, по роду занятий он — простой безработный! Был фээсбэшник. Но подал в отставку. Или его ушли.

Арбузова почему-то гневно посмотрела на мужа. Она всегда и во всех обстоятельствах считала его главным виновником семейных несчастий.

Молодой Натин муж через два месяца после свадьбы устроился в очень крутую охрану — охранял подземный гараж, где парковались братки. Ната обрадовалась и стала вожделенно подсчитывать деньги, которые можно отложить, и прикидывать, на что их потратить.

Только жизнь в охране — не сахарная. Поэтому всех ее сотрудников строго обязали заниматься дзюдо — их обучал специально приставленный тренер по борьбе — и раз-другой в неделю ездить в специальный тир отрабатывать меткость в стрельбе из пистолета под руководством другого тренера.

Но, несмотря на тренеров и обучение, служба оставалась «и опасна, и трудна». Муж рассказывал Нате:

— Приезжает сегодня парковаться машина, а в ней — бритоголовые ребята с золотыми цепями и распальцовкой. И говорят: «Мужик, дай нам срочно место. Иначе — извини, но мы тебя грохнем. Мы уже сидели, нам терять нечего». Ничего мне не оставалось делать, как идти договариваться об их немедленной парковке. Хотя им самое место не здесь…

Платили хорошо. Но все равно Натин муж в охранниках не задержался и уволился — все-таки нормальный человек рядом с бритоголовыми братками долго не протянет, как ни верти. Ната устраивала скандалы и визжала, но без толку.

После этого она сама связно не могла никому объяснить, чем занимается ее муж. Он говорил ей про свою работу то одно, то другое и нарочито туманно. Этот ее муж… Он оказался с большими причудами. Ревновал Нату ко всем, даже к подругам. Поэтому, выслушав по телефону пару его истерик — а у него бывали довольно ярко выраженные истерические припадки, — все Натины знакомые плевались и звонить ей переставали. Себе дороже. А уж если муж слышал в трубке бас или баритон…

— Ну нестандартный человек, — говорила Ната, пробуя найти оправдание и мужу, и себе.

Первую сцену муж устроил прямо на свадьбе, на которой все-таки настояли Натины родители. Она просто улыбнулась на свадьбе Сашуре, а муж вдруг бросился к ней и начал орать на весь ресторан, привлекая внимание всего зала и даже соседних:

— Ты — проститутка! Да, я точно вижу теперь, я прекрасно знаю, ты — проститутка!

Успокаивать его Нате пришлось долго.

Ве Ве вспоминал тот скандал и поеживался.

У фээсбэшника обнаружился еще один закидон. Он ел только то, что покупал сам, или то, что открыли в его присутствии. Причем делал это ненавязчиво: вслух и резко не отказывался, но всегда избегал «чужих» продуктов и приготовленных без него блюд.

«Что это с ним? — размышляла Ната. — Ведь наверняка он меня давно проверил по всем своим базам и знает, что я его не отравлю. Но уже рабочий рефлекс, ничего не поделаешь. Нестандартный человек…»

Маленького Гришу растили Натины родители. А муж… Ну что муж… Таких, как он, много. Развелись…

И Ната стала повторять всем своим знакомым мужчинам четко, твердо и с некоторой нарочитой полунебрежностью:

— Понимаешь, я разошлась со своим, и у меня — сексуальный голод. — Затем следовала выразительная пауза. — Так что звони!..

Глава 20

Милый городок оказался обустроенным совершенно по-дурацки: на улице один за другим тянулись магазины — одежда, ткани, компьютеры, книги, мобильники, опять компьютеры, фототехника… И хоть бы один продовольственный!

— Туды-растуды! — изумился Потап. — Тут никто не ест, что ли?

Арбузова весело замахала полными ручками:

— Это особый секрет города!

На ларьке продажи видео на самом видном месте висел плакат, крупные буквы маркера сообщали прохожим: «Извините, «Дневного дозора» нет».

Потап захохотал:

— Надоело продавцу сотни раз на дню повторять: «Нет, нет, нет…» А спрашивают один лишь «Дозор». Вот и вывесил табличку. Я тоже как-то поинтересовался у продавца картошки, откуда, мол, она. А он отвечает четко и нарочито сдержанно-издевательски, глядя мне прямо в глаза: «Из Чернобыля». Достали, видно, его этим идиотским вопросом! Я его решил развеселить. Гляжу — над его фруктами кружатся осы, и говорю ему заботливо-озабоченно: «Смотрите, они же фрукты едят и за них вам не платят!» Ржал мужик долго…

Нежно замурлыкал мобильник Потапа. Звонила Лора. Она улетала отдыхать в Турцию.

— Ты же там была в мае! — изумился Потап и, замедлив ход, отстал от компании, чтобы никому не мешать.

— А сейчас сентябрь! — вполне логично заметила Лора. — Смекаешь? Мне нужно, чтобы ты меня проводил. У меня много чемоданов. И встретил. Но это через две недели.

Потап никогда не мог понять, зачем Лоре столько вещей на две недели. Но она вечно набирала столько и еще пол-столько.

— Встретить я могу, — сказал он. — А проводить… Ты когда летишь? Я не в Москве.

— Как не в Москве?! — заголосила нервная Лора. — Ты совсем очумел?! Ничего даже мне не сказал! Ты где и чем занимаешься?!

— Лорочка, я не успел, — повиноватился Потап. На самом деле он просто отодвигал очередной скандал и отдалял выяснение отношений. — Нужно было срочно помочь другу.

— У тебя друг на первом месте или я?! — грозно спросила Лора. — Смотри, Потап, доиграешься в приятелей! Я тебя брошу вместе с ними! И помогай тогда им сколько твоей душе угодно. Немедленно возвращайся! Я улетаю послезавтра. — И Лора отключилась.

Потап смущенно сунул сотовый в карман и, печально засеменив, догнал свою группу. Арбузова бодро рассказывала, полностью овладев вниманием и волей масс:

— А я, ребза, пишу ромашки! Как некоторые поэты из чувства скромности свои стихотворения показно зовут «стишками», так я зову свои романы — «ромашки».

— В таком случае рассказ назовем «рассказкой», — пробурчал Николай.

— Да, назовем! — радостно согласилась с ним Наталья Ильинична. — А вы любите сказки? Я обожаю! Это восторг! Вот если вдуматься — страннейшая сказочка «Курочка Ряба». Просто мы с детства к ней привыкли, а если посмотреть непредвзятым свежим глазком… Там же откровенные противоречия здравому смыслу на каждом шагу!

— Это какие? — тотчас встрял Потап.

— Например, редкостная курица снесла золотое яичко. Ну, допустим! Тогда почему мышь его разбила, а дед с бабкой — нет? Ладно, оставим за скобками эти загадки, как чисто сказочные. Речь о другом — о логике! За каким фигом вообще бить золотое яйцо?! Но уж если на то пошло… Старички сами его били изо всех сил, разбить хотели, мышь им помогла — так какого рожна им теперь плакать?!

Братья слушали с любопытством, а Ниночка откровенно скучала. Она явно слышала эти рассуждения не впервые.

Компания шагала по теплому осеннему дню бабьего лета. Все уже раскраснелись, поспевая за стремительным темпом Арбузовой, взмокли и стали пыхтеть и задыхаться. Лишь она одна оставалась весела и проворна, как спелый огурчик.

Ничего себе, хорошенькая гормональная недостаточность, подумал на бегу Сева. Можно позавидовать…

Потап пожаловался:

— Туды-растуды… Очень сегодня жарко! Прямо июль какой, а не сентябрь.

Арбузова искренне удивилась и пожала плечами:

— Может быть, но я прекрасно себя чувствую — я теплолюбивый зверь.

Николай выразительно хмыкнул. Наталья Ильинична его не услышала.

— Ребза, идем дальше. Разбитое золотое яйцо особой ценности по сравнению с целым не теряет — все равно драгметалл! Но в конце оч-чень интересно звучит куриное утешение: ничего, у вас теперь будет простое вместо золотого… Что за маразм?! И как это понимать? Вообще-то интересно поисследовать, как родилась подобная сказочка и что может символизировать такой алгоритм поведения ее героев. Не знаю, занимался ли кто-нибудь этим.

— У нас птичий грипп. Ситуация шаховая, — хмуро сообщил Николай. — Так что мы исследуем кур совсем с другой стороны.

— Молоток! — одобрила его писательница. — Только «Ряба» все равно сказочка «знаковая», наряду с «Репкой». И поэтому — вот курьез — мы не замечаем, что она от и до абсурдная, опровергающая саму себя и не имеющая никакого здравого смысла. В той же «Репке» ну куда больше логики! Конечно, если тут нет каких «тайных знаков»… Но это уж не знаю, какого слависта спросить… — Она покосилась на Севу. — А стоит попробовать поискать в этом направлении. Вот ведь тоже загадка: почему-то именно эта «Ряба» — «моя первая сказка» и даже советскими цензорами горячо рекомендована аж для книжек-раскладушек. Детишки, понятно, ни о какой скрытой символике думать не думают. И у ребенка мышление в своей непосредственности конструктивно, детишки абсурдных ходов обычно не понимают. А вот об «абсурде» одних лишь «Телепузиков» некоторые великодержавники уже горло себе все сорвали! Я не утверждаю, что «Телетрупики» — умная вещь, но вы «Рябу» проанализируйте по части «навязывания детям алогичного мышления»! Я пока Гришу растила, много чего передумала насчет детей. Нинон, милая овечка, как твое мнение?

Задумавшаяся Ниночка вздрогнула от неожиданности. Она думала об Александре.

— Мнение?.. — пролепетала она. — О сказках?.. Они нужны детям…

Нина боялась Арбузову. Ее все боялись. Та без конца врывалась в школу с претензиями на качество образования и воспитания ее единственного обожаемого внука, оспаривала каждую его низкую оценку и требовала повысить балл. Нина часто завышала Грише отметки, едва с трепетом вспоминала манеры и крики его бабушки.

— Ох, эта бабушка-писательница! — морщились учителя. — Жизни от нее нет никому!

Арбузова часто вламывалась и в кабинеты директора и завуча и начинала там тоже громко качать права. Администрация Нину жалела. Юной учительнице не повезло.

Хотя при встречах Наталья Ильинична всегда бросалась обнимать Ниночку, прижимала ее к своей мощной груди, вся сияла и даже порой, расчувствовавшись, делала книксен. Зато потом…

— Прости за откровенность, Нинон, но ты мою прямоту знаешь. Я никогда ничего ни от кого не скрываю! Привычки такой не имею. И ты тоже неокрепшая башкой, как моя дочь! — заявила детективщица. — С вами обеими каши не сваришь. Киньте в меня помидором, если я не права.

Николай внимательно рассматривал Нину.

— Ребза, слушайте другую историю! Некий отставной полковник послал бандероль лично Горбачеву. Ее там в секретариате рассмотрели и перенаправили товарищу, который в теме волок. И выяснилось вот что. Отставной полковник на досуге решил проштудировать «Слово о полку Игореве». Более того, придумал свою теорию. Написал целый трактат, который и выслал президенту.

— Бывают же такие дотошные дедульки! — расхохотался Потап, на время забывший о грозной Лоре, поджидающей его в столице нашей родины.

— Бывают! — радостно согласилась с ним Наталья Ильинична. — Он сделал «открытие», будто каждая фраза «Слова» несет в себе двойной, скрытый смысл. Начал с заглавия. «О полку» — о походе значит. А «Слово» не только об одном походе, но еще о том, что народ думал об этом походе, как люди скорбели, какие сделали выводы, как плакала Ярославна. О том и заглавие, блин. И читать его нужно так: «О полку и горе». Ну, тут отставному полковнику справедливо возражают древнерусисты: «Во-первых, «горе» в древнерусском писалось с ятем на конце, а «Игореве» — через «е» обычное. И во-вторых, куда вы предлагаете «ве» после «и горе» девать?»

— Где имение, а где наводнение, — пробормотал Потап.

— Справедливо заметили, юноша! Зато «исследователь» отвечает: «А это уже ваше дело — думать над всякими «ве» и «ятями»! Вы древники, а я нет. Я только сделал вклад в науку, а уж искать причины моего открытия — вам!» И это было лишь начало — таким образом полковник «разобрал» все «Слово» до конца и еще кучу подобного там «наоткрывал»…

— Он не одинок. Этаких оригиналов, которые мнят себя первооткрывателями, на свете хватает с избытком. И со своими «идеями», лишенными всякой логической научной основы, они периодически врываются всюду, — отозвался хмурый Николай. — Поэтому надо уметь правильно и быстро поставить их на место и не воспринимать всерьез.

И помрачнел еще больше. Как бы эту даму поставить на место и не воспринимать всерьез?..

— Мы пришли, ребза! — торжественно провозгласила она и распахнула дверь подъезда. — Вам повезло, что сегодня у нас работает лифт. Это счастливый случай! Недавно пацаны, развлекаясь, в качестве эксперимента покатались на лифте с открытой дверью. Подозреваю, что среди них был и мой внук. С того дня лифта, считайте, у нас почти нет. Даже починить его толком никто не может: он то возит нас, то капризничает. Зато мы тренируем сердце. Очень полезно!

Все скромно промолчали.

— А вот тут у нас на стене знаковая надпись, читайте: «Темнота — друг молодежи: в темноте не видно рожи». И подпись: «Квазимодо». Подозреваю, что это тоже дело рук моего внука. Будем гасить! — внезапно провозгласила Арбузова в стиле настоящей разборки.

Братья изумились.

— Это свет, — слабо улыбнулась Ниночка. — Соседи Натальи Ильиничны забывают днем погасить его, а выключатель на втором этаже. Сейчас… — Она вышла из лифта и вскоре вернулась. — Можно ехать.

Лифт тормознулся.

— Пойдем выйдем, ребза! — крикнула Арбузова, залихватски стукнув кулаком Николая по плечу.

Он поморщился.

Ниночка явно была здесь своей. Она быстро спроворила угощение. Сели праздновать встречу, знакомство и просто хороший день.

Хозяйка с удовольствием оглядела большой стол, заставленный всякими салатами, колбасами, сосисками и фруктами:

— Ух! Прямо живое раблезианство! Вовчик у меня молоток! И вечно придуривается, что дома нечего есть, — и вдруг спросила Николая: — Ты меня уважаешь?

Ошеломленный Бакейкин-младший пробормотал:

— Я?.. Мм… Ну да… Конечно…

Писательница так же бодро, не тушуясь, протянула ему свою пузатую керамическую кружку:

— Тады наливай!

Олдовая панкерша, подумал Николай, машинально наливая в кружку заварку. Но тем и интересна. Возможно, даже вполне милый и искренний человек.

— Наталья Ильинична, а у вас хлеба нет? — спросила Ниночка.

— Если нет хлеба, едят пирожные, — глубокомысленно заметила Арбузова. — Сейчас Вовчик принесет и то и другое. А вот вы, — обратилась она к Николаю. Бакейкин-младший прямо покоя ей, видно, не давал. — Вот вы бизнесмен, я уже слышала. И не спрашиваю, чем вы торгуете и что продаете, это совершенно безразлично. Но вы наверняка не помогаете бедным. Хотя если вспомнить Конфуция… Он не любил филантропию. И был прав. Он рассуждал примерно так: «Ну отдашь ты один миллион, имея десять. Что, ты станешь жить хуже и претерпишь скорбь? Риторический вопрос. Фига, не станешь! А бедный, который получит от тебя отстегнутый кусочек, прекрасно зная, что для тебя это — почти ничто и ты все равно куда богаче его, — что это ему даст? Разве он станет жить лучше? Или твой подарок родит в нем подлинное уважение к тебе? Конечно нет! И вообще это позор, духовное падение, ведь ты отчетливо показал, что попросту сделал одолжение! Вот если бы ты отдал бедняку гораздо больше, чем оставил себе, — то да, это называлось бы поступком! А так… Жалкая символическая претензия на него».

Нина смутилась. Потап засмеялся. Сева быстро сменил тему:

— А вы, наверное, теперь всю жизнь посвятили внуку?

Это была трагическая ошибка, неверно взятая нота.

— Молодой человек! — сурово сказала Арбузова, торжественно покрутив пальцем перед носом Севы. — Запомните! Для меня самое важное — мое творчество! Я очень люблю Григория, но первым делом, первым делом — детективы, а уж мальчики, уж мальчики потом! — пропела она и топнула ножкой. — Григорий чересчур увлекается компьютером. Он сел за монитор лет в пять или шесть. А может, и раньше. И всем тогда рассказывал, что любит иглать в комплютер. Его спрашивают: «Во что же ты играешь?» А он так непосредственно, восхищенно рассказывает: «У меня там бегают стлашные монстлы и зомби!» — «Да? И ты их уничтожаешь?» — «Я с ними слажаюсь и из гланатомета палю в монстлов и зомби, а они все лезут, такие зубастые и челные!»

Сева вежливо улыбнулся.

— Юноша, это совсем не смешно! — жестко отчеканила Арбузова. — Все взрослые тоже ему улыбались и говорили типа «молодец». Но когда он уходил, все синхронно невольно вздыхали. Вызывал некоторую тревогу такой вот непосредственный рассказ об этих играх… О современных играх, которые даются невинным детям…

— Но ведь вы сами ему их давали! — не выдержал Николай.

— Молодой человек! — повернулась к нему писательница. — Можно ли запретить ребенку игру?

— Вредную — нужно! — не менее жестко ответил Николай.

Немного удивленная Арбузова замешкалась с ответом, и в это время явился довольный Ве Ве, нагруженный двумя сумками. И продекламировал с порога, обращаясь к высокому Николаю:

Здравствуй, мой друг, наш гамбал, паренек-барсучонок!

Вот тебе свеженький спирт с гордым названьем «Рояль»!

— Гекзаметр! — гордо прокомментировала писательница. — А что, юноша, вы думали, один умеете сочинять? У нас абсолютно творческий дом!

И неожиданно для всех она начала заигрывать с мужем, который разгружал сумки, — целовала и нежно опускала ладони ему на плечи. И Мухин так же внезапно разозлился и крикнул:

— А ну, канай отсюда, ты! Нет чтобы помочь — только одна Ниночка мне помогает! Канай!

Арбузова была в легком шоке, а потом, закричав: «Ха-а!», подбежала к мужу и дважды твердо и четко ударила его кулаком по спине.

В ответ Ве Ве застонал и вскрикнул:

— Ну, Наталья! Помилуй! Разошлась! У меня радикулит!.. Ты ведь знаешь!

Сумасшедший дом, подумал Николай. И дама сильно «приветливая»…

— Нет, — прошептала застывшая рядом с пакетами в руках Нина. — Там как раз всегда очень тихо… Больным нужна тишина.

Очевидно, Николай начал озвучивать все свои мысли.

Ситуация матовая…

Глава 21

— Вот, попробуйте: это привезено из Колумбии — особое сладкое печенье! — неожиданно ласково обратилась Арбузова к Николаю, нежно ему разулыбавшись. Сама доброта и смирение.

Он удивился и отозвался ей в тон, с такой же доброй интонацией, в деловитейшем стебе:

— А еще из Колумбии — вот этот белый порошочек!..

Грянул громовой хохот — оценили.

Разлили по бокалам красное вино. Детективщица вдруг очень мило, почти кротко опять улыбнулась, глянула на Севу и так же мирно и тихонько заметила:

— Ох, писатели! Пьяницы мы все!

— Ну, не все, — возразил ей Сева.

Она так же добродушно улыбнулась:

— Не все, верно. Но если не пьяницы — так игроки.

Сева усмехнулся:

— Это да! Мы с бабушкой любили вечерами поиграть в домино или карты.

Арбузова мило засмеялась:

— В подкидного, да? А бабушка иногда выигрывала? Вы уж ей делайте снисхождение — иногда предоставляйте возможность выиграть. Ребза, кофе выпьем?

Николай скривился и простонал:

— Ненавижу!

— Кофе? — удивилась хозяйка.

— Именно его. Только запах хороший.

Сева пил вино и думал: а что он тут делает? И все они, вместе взятые? Нужно ведь поскорее расспросить эту украденную Нину о цыганах — и пора в путь-дорогу. Рассиживаться им некогда. Тем более что Потап должен проводить Лору.

После ее звонка Потап стал нервничать и шепотом сообщил Севе, что, наверное, уедет вечерним поездом в Москву.

Потому что Лора была женщина сложная и непредсказуемая. Склонная к странным поступкам и вывертам.

Вот, например, пришел Потап к ней однажды. Лора сидела с ногами на кровати, перед ней валялись бинт и пачка сигарет. Пребывала в меланхолии. Равнодушно глянув на Потапа, она вяло вытащила из пачки сигарету, закурила и, поймав его взор, упавший на бинт, ответила на немой вопрос:

— Тут соседи пьяные дрались, я разнимала, мне об руку бутылку раскололи и ладонь порезали. Перевязана, видишь? Но похоже, занесли инфекцию. Меня что-то знобит, и поднялась температура. Наверное, уже началось заражение. Через двадцать четыре часа меня не станет… Хорошо, что ты пришел. Успеем попрощаться.

Потап ахнул:

— Лора, да ты что, всерьез?!

Она пожала плечами:

— Ну, если температура поднялась, значит, дело плохо.

— Так я вызову «скорую»! — в панике заорал Потап. — Немедленно! — И бросился к телефону.

Лора сказала так же меланхолично:

— Во-первых, поздно — раз началось. А во-вторых, у меня нет страхового полиса, меня ни одна больница не примет. — И промурлыкала без всякой интонации: — «Пока есть в кармане пачка сигарет — значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!»

Потап застыл на месте. А Лора начала хохотать. Он глянул на нее совсем ошарашенно.

— Я пошутила! Просто простудилась. А руку ножом саданула. Нет у меня никакого заражения. А полис есть. Разыграть тебя захотелось. И проверить, как ты меня лю-юбишь…

Шок отступал медленно, сменяясь раздражением.

— Значит, ты специально заставила человека нервничать?!

— Да! Ну что со мной сделаешь — вот я такая, маленькая дрянь! — И Лора опять пожала плечами, с удовольствием затянувшись.

Интересный случай с точки зрения психологии, подумал тогда Потап. На чем она играла? Чего добивалась, какую реакцию проверяла?

А Лоркино периодическое желание купить козу и отвести ей под жилище балкон?

— Ну давай купим! — начинала она порой приставать к Потапу. — Захотим отведать молочка — ляжем навзничь на пол, заползем под козу и насосемся… А потом выползем обратно.

— Ты больная? — справлялся Потап.

Лорка хохотала в ответ.

— Привет! Что нового? — справился у нее однажды по телефону Потап.

— Да вот — папа умер.

Потап ужаснулся:

— Горе-то какое, туды-растуды… Ты мне не рассказывала, что он болел… Или скоропостижно? Сердце, поди? Ты давай говори, чем помочь… Я сейчас приеду!

— Да не мой! — хмыкнула Лора. — Римский. Газеты читать надо, юморист.

Загадочной женщиной она была, эта Лора.

— Конечно, езжай, — сказал приятелю Сева, наслышанный о даме Потапова сердца. — Со мной теперь брат. Так что за меня опасаться нечего.

Потап скептически покосился на Николая. Именно с его прибытием за Севу и стоило опасаться. Но делать нечего, Потапу надо тащить в аэропорт Лоркины чемоданы с тряпьем.

Тем временем Ве Ве с помощью тихой овечки Ниночки разгрузил свои сумищи, кое-что выложил на стол — в частности, обещанные пирожные и хлеб — и тоже присоединился к чаепитию. А для разрядки обстановки и смягчения жены ласково попросил:

— Наташенька, почитай что-нибудь свое!

Николай еле сдержал стон отчаяния. Сева строго покосился на брата. Потап вновь думал о Лоре: почему она не может обойтись одними джинсами с футболкой и двумя платьишками? Зачем нужно волочить за собой на берег моря целый арсенал нарядов? И главное, для кого?.. Медуз прельщать да моллюсков очаровывать? Или она на турков замахнулась?..

Арбузова тотчас обрадовалась предложению мужа и начала искать свои записи. Дама-самореклама…

Детектив, подумал Сева. Кто знает, что это такое? Он тогда становится настоящей литературой, когда в него привносится нечто сугубо человеческое, индивидуальное, умиляющее. Пусть даже совсем немного, но обязательно. Как знаковая трубка и скрипка у Холмса, как любящая верная жена у Мегрэ, как сам образ простодушной с виду и вовсе не такой простой забавной сельской бабуси мисс Марпл. Но у некоторых детективщиков нет этого живого, теплого, семейного момента — остается один только труп на месте преступления и то, что накручивается вокруг него. И это — уже страшно, когда не видно ничего подлинно человечного и нет света.

Детектив, думал Сева, это штамп. Прежде всего языковой, например, «она была стройна, как кипарис, и с глазами, как южная ночь». Или психологический, когда героиня уверенно утверждает на каждом шагу в порядке для нее самой собой разумеющегося категорического императива, что, мол, «не может мужчина не пить, не курить и не е…»…

Данный стандарт принят всюду и всеми. Еще почему-то устоялся термин «ужастики Хичкока». Почему — непонятно. Ибо в действительности Хичкок в жанре ужаса практически и не работал, его фильмы — детективы и триллеры, но никак не ужасы в классическом понимании жанра — мистика, чудища, оборотни…

Его размышления прервала неугомонная и резвая хозяйка.

Выглядело все точно так же, как представление в учительской. Великая детективщица яростно жестикулировала, бегала по кухне, выскакивала в коридорчик и возвращалась, делала какие-то танцевальные па — выступала. Наконец, она уселась прямо на рабочий стол, ошеломив москвичей — Мухин и Нина давно к этому привыкли, — и по-кошачьи грациозно-опасно махнула рукой по направлению к своей примолкшей аудитории. Сидела она положив ноги повыше.

Наверное, у нее варикоз, подумал Сева в оправдание Арбузовой. Поэтому ноги на стол…

Читала она почти наизусть — хорошо знала свой текст, — с большим выражением, изредка заглядывая в лежащие на столе листки.

Сева слушал и машинально ловил стилистические ляпы, как профессиональный редактор: «Я рассмеялась с его внешнего вида. Это был такой большой великан. С трудом оторвав взор от него, я переместила взгляд на другого. И поинтересовалась с интересом, откуда они такие, и последовала следом за ними. Глядя на них, у меня поехала крыша. Не имея возможности за что-нибудь ухватиться, меня качнуло назад. Малыш ответил мне в ответ что-то совершенно неразборчивое. Расставшись, их дела пошли в гору. Я зашла с кухни и полезла вовнутрь…»

Николай тоже усмехался. И ему резало ухо.

«Одним движением отобрать у него жизнь», «случился случай», «в моменты секса, происходящие между ними», «шуткой сказал», «на левом виске в голове», «женщины блистали плечами и красотой», «выглядывал на девиц» и другие милые разности.

Наверное, редакторы все это переписывают, несчастные, грустно подумал Сева. Но ненароком могут пропустить какой-нибудь «случайный случай» или «момент секса». Они «случались» и «происходили» в романе слишком часто. А может, наоборот, редакторы давно махнули рукой — и «переместившиеся взоры» идут в оригинале, народ ведь все равно расхватывает…

— А вот если Наташеньку фотографировать, то она обязательно гримасу состроит, — ласково сказал Ве Ве. — Или хитро подмигнет, или улыбнется пошире, или пошлет воздушный поцелуй прямо в фотоаппарат или в кинокамеру. Однажды мы были на концерте одного известного гитариста. Он играл так зажигательно, что Наташенька крутилась на месте, крутилась, а потом вдруг выбежала на сцену и стала плясать вокруг него под его музыку. Народ бисировал…

Бакейкины переглянулись. Потап спрятал ухмылку в рукав. Пора, пора ему возвращаться в Москву… Лора ждет. А тут… Тут какая-то неразбериха. Суетливо все, бесцельно. Смешно. Пародия на жизнь… Только на самом деле — это и есть жизнь. Другой не намечается.

Николай думал примерно то же самое. Ситуация матовая…

— А этот новомодный Инет? — закричала вдруг Арбузова. — Вот недавно нахожу ссылку на мой рассказ — и где вы думаете? На порносайте, блин! Не знаю — радоваться или возмущаться. Радоваться, что на меня там обратили внимание, или возмущаться, что сделали сие на порносайте. И никак не могу понять: какая связь между мной и этим, с позволения сказать, порталом. Читаю короткую аннотацию к моему рассказу, которую накорябал администратор этого сайта.

У всех пробудился немалый интерес — скользкие темы всегда еще и липкие.

— У меня в рассказе есть две такие сценки, — продолжала детективщица. — В одной играющие пацаны нашли под елками ежиков, а дед им сказал: «Да пусть себе ежата там лежат — их скоро мать найдет». Так вот на эту сценку указывает администратор сайта. «Их скоро найдет мать» — оказывается, мотив инцеста!.. Представляете себе?! И вторая сценка: возвращающаяся из больницы девушка стоит на набережной, отдыхая, и смотрит на статую Петра Первого с кораблями. Ремарка администратора: «Девушка смотрит на статую Петра Первого — фаллический символ».

Все дружно расхохотались. Наталья Ильинична покачала головой:

— Да, меня непросто ошарашить, но тут… Это нарочно не придумаешь. Нормальный человек даже не в силах предположить, до каких толкований и представлений способен добраться извращенный ум. Молодежь просто помешана на сексе! Видит там, где его нет, зато не примечает там, где он есть. Вот, например, еще одна милая сказка «Руслан и Людмила». Там таких моментов, скажем щепетильных, пруд пруди.

— А я ни одного не помню! — воскликнул Потап.

Писательница одарила его презрительным взглядом.

— Например, страх Руслана, что Черномор овладеет его невестой силой. Ему говорят: не паникуй, есть некая мистическая защита. Но в сказке читаем, что Черномору удается «пробить» эту защиту. И вообще Черномор уже «трогает младые прелести Людмилы. Ужели будет счастлив он?!». Но тут, к счастью, подоспел наш герой… А сорочка, которая вот-вот падет с плеч Людмилы в ночь свадьбы?! И ведь эту поэму проходят аж в седьмом классе, блин! Вот Нинон не даст соврать. И «Лесного царя» Гете в переводе Жуковского тоже в школе читают. А тут уж мифологический сюжет явно с гомосексуальным подтекстом — вроде мифа о Ганимеде, которого похитил Зевс, пленившись красотой юноши. Дети при чтении таких произведений на уроках могут нескромные вопросы начать задавать…

Нина вздрогнула, с ужасом вспомнив вопросы второго «А».

— Однако — такова школьная программа! — патетически вскричала хозяйка. — Такова! А вот у меня недавно брали интервью и вопрошают: «Как вы попали в Интернет?» А я отвечаю: «Да вообще-то как все: поставила модем».

Нина обиженно вспомнила: ее драгоценный любимый второй «А» недавно громко спорил в коридоре, когда родилась Нина Юрьевна.

Илья вопил:

— Сегодня!

Миша орал:

— Завтра!

Танечка завизжала:

— А может, вообще послезавтра?

Ася, войдя в раж, выкрикнула:

— А может, вообще вчера?

И пошло-поехало…

— Нет, позавчера!

— Три недели назад!

— Год назад!

Так они кричали, все наращивая срок «назад», а потом Гриша Мухин, внук Арбузовой — весь в бабушку, негодяй! — брякнул во всеуслышание:

— Нина Юрьевна родилась, когда зарождалась Земля!

Она тогда обиделась до слез…

А потом совершила еще одну грубую педагогическую ошибку, дав современным детям, воспитанным на ужастиках, боевиках и тому подобном, задание — сочинить стихи на тему «Жил-был у бабушки серенький козлик». Рассчитывала, что появятся трогательные стишата о бедном козлике, съеденном волками.

И вот что написал этот Гриша Мухин, арбузовский внучек:

Наша бабка громко плачет:

«Где мой козлик? Где он скачет?!»

Полно, бабка, плачь не плачь —

В лес умчался твой рогач!

А живут в лесном поселке

Живодеры — злые волки,

И напали на него

Ни с того и ни с сего!

Повалили козю на пол,

Оторвали козе лапы,

Сгрызли шейку, спинку, грудь,

Козю нам уж не вернуть!

Тащит бабка по дорожке

Козьи ножки, козьи рожки.

«Все равно его не брошу,

Потому что он хороший!»

Александр, услышав этот стиш, хохотал до изнеможения…

Глава 22

— Владимир Владимирович, — мрачно сказал Николай, которому смертельно надоели все эти байки, хотя народ развлекался вовсю, — мы бы еще с удовольствием послушали, все это так вдохновляет…

Арбузова внезапно состроила ему глазки и подмигнула, закидывая на холодильник свои листки. Николай совсем захмурел и смотрел пасмурным днем конца ноября.

— Но у нас есть в Москве свои дела… И времени не так много. Вы говорили, что Нина… — Он перевел угрюмый взор на молоденькую учительницу, с аппетитом уплетавшую пирожное. И немного прояснился: — Ее там кто-то украл… Нам цыгане нужны.

— Ну да, конечно! — засуетился, всплеснув ладонями, Ве Ве. — Это для вас главное! Нинуша, расскажи эту историю. Молодые люди интересуются цыганами.

Нина застыла с недоеденным пирожным в руке и заметалась глазками по сторонам. Рассказывать ей явно не хотелось. Особенно после непосильных внутришкольных перегрузок. Еще хорошо, что Гриша гуляет, а окажись он дома…

— Но я ничего не помню… — робко прошептала Нина.

— Ребза, я лучше сама все расскажу! — закричала Наталья Ильинична.

— Я так и знал, — пробурчал Николай.

Этот Ве Ве — вротсмотритель жене. А что? Тоже должность… И неплохая.

— Цыгане… Ах, цыгане! Восторг! — Детективщица опять вскочила и притопнула. — Раньше на зиму они исчезали — откочевывали на юга, как птички. А теперь и зимой болтаются где угодно, и в Москве тоже. Наверное, потому, что раньше был СССР, а теперь — граница, таможня, сложности. Когда я училась в институте, у нас стояли цыгане, считай, по соседству. Табором, конечно. И однажды один юный цыган подошел ко мне, — она мечтательно закатила глаза, — ах, какая я тогда молодая была! — и говорит: «А почему вы с нами не дружите? Мы давно живем рядом, а все равно что порознь». А я, типичный холерик по жизни, жутко возмутилась и закричала: «Да ты соображаешь, что говоришь?! Как мы можем дружить — мы совершенно разные по настроениям, образу жизни и по всему остальному! Ты ищи себе цыганку, бродячую, разноцветную, легкую, а с нашими девушками не пытайся знакомиться — тут ничего не получится, и понимать надо!»

Николай обреченно вздохнул. Ве Ве ласково улыбался. Потап ерзал на стуле, выжидая удобного момента распрощаться и облегченно помчаться на вокзал.

— И они вас не тронули? — с любопытством спросила Нина. — Могли ведь жутко обидеться, оскорбиться… Как вы не побоялись так ответить?..

Арбузова уперла руки в боки и вновь притопнула ногой:

— Бояться?! Их?! Нинон, своего страха вообще нельзя показывать никому! Иначе заклюют. А у некоторых цыганских кланов до сих пор есть такой обычай: после первой брачной ночи жених должен показать соплеменникам простыню. Если нет крови — то невесту сильно и больно бьют кнутом. Замечательные у них «законы гор»! Нашей Натке очень бы пригодились. Так вот насчет Ниночки…

Возле Боголюбского монастыря всегда паслось великое множество цыганок с детьми. Галдели, приставали к прохожим, выклянчивали деньги за гадание. Нина приехала сюда с экскурсией — подружка предложила посмотреть храм Покрова на Нерли. Но сначала им встретились цыгане…

Один цыганенок дошел до крайней наглости. У него с плеча на живот свисала закрепленная на шее табличка типа «Подайте бедному». Парнишка подбегал к экскурсантам и панибратски хлопал всех подряд по плечу. Люди оборачивались, а он тотчас выразительно показывал на свою табличку и молча протягивал руку: мол, подай!

Некоторые цыганки с детьми вдруг становились на колени перед прохожими, застыв на несколько минут, не обращали внимания на отгоняющие жесты, дергали проходящих мимо за руки и упорно не вставали до тех пор, пока кто-то не совал им мелочь — чтобы от них, наконец, отделаться.

Ниночка ужаснулась.

Экскурсовод, веселая кругло-очкастая тетка в брюках, пестрой кофтенке и бейсболке, хотя всех приезжих дам перед экскурсией предупреждали, что надо быть в юбках и платках, объявила: цыгане тут где-то неподалеку вечно стоят табором. На траве раскладывают рубахи, подстилки какие-то. И довольно откровенно ходят по любой нужде — малой и большой — в кусты у дороги. Причем иногда почему-то полуползком — видно, животы скручивает, — оно и понятно, едят всякие отбросы… Не стеснительные они.

Нина сказала подруге Миле:

— Давай пройдем мимо побыстрее и такой походкой, какой ходят мощные натренированные атлеты.

Они так и постарались — резкий шаг, уверенность, плечи расправлены, руки мощно покачиваются. И прошли в монастырь. Экскурсовод рассказывала очень интересно, и солнце припекало, и все увлеклись…

Но вышли из монастыря — и началось то же самое. Та же самая картина… Она оставалась неизменной, как телевизионные сериалы.

К продавцу сувениров подбежал цыганенок лет десяти с забинтованной рукой и заныл, упрашивая обменять ему мелкие деньги на крупные — где-то так рублей на тысячу, которая у него была в виде пачки тертых и мятых червонцев. Продавец заорал:

— Нет, пацан, проваливай! Мне, хули, нужны эти твои чирики в таком количестве, не могу обменять!

Цыганенок невозмутимо отправился к другому киоску. Видно, за весь день насобирал по штучке или наворовал из карманов или из сумок.

Вдалеке целая группа цыганок мчалась по улице за мужчиной средних лет. Он от них удирал, на ходу бешено отбиваясь, а они его пытались схватить. Свои разборки, испугалась Нина. И не ошиблась.

Возле монастырской стены стояли цыганка и цыганенок, очевидно мать с сыном. А перед ними топтался мужик и очень злобно орал на цыганенка:

— Сучонок! Это ты мои деньги взял! Ты!

И в бешенстве начал крутить ему ухо. Пацан стал судорожно отбиваться, и тогда вступилась цыганка, без единого слова, будто робот, принялась кулаками яростно отпихивать мужика, хотя до этого момента красовалась рядом монумент монументом, молча слушая брань мужика.

— Я видела, — сказала Мила, — как цыганята всей кодлой били старика, прямо ногами. Какая-то женщина поспешила на помощь, еще один прохожий подбежал, я тоже решилась — и пацанята смылись. Правда, старик этот сам смахивал на олдового цыгана, может, ребятишкам чем насолил. Таборные постоянно носятся пестрыми стаями. Человек двадцать — двадцать пять. И бабы, и мужики, и подростки. Баб больше.

Экскурсоводша обмахивалась бейсболкой.

— А я недавно ехала в автобусе, и там сзади цыгане-подростки — мальчик и девчонка. Девчонка в обувке, а парень — босой, и короткие брючки еще больше подчеркивают его «босость». Девица взяла да от скуки поставила ногу на переднее сиденье. Одна пассажирка не смолчала: «Ну что вы делаете, соображаете? Куда ноги ставите!» Девчонка угрюмо заерзала, а пацан в ответ, «вступившись» за девчонку, не нашел ничего лучшего, как так же молча и хмуро — такой дикий затаившийся зверек! — демонстративно поставить туда же свою ногу, прямо коричневую — пресловутый «цыганский загар». Грязнульки, совсем грязнульки невоспитанные!.. — Экскурсовод засмеялась.

Она привыкла к цыганам.

— А мне их иногда жалко, — вдруг выпалила Нина. — Правда-правда! Они ведь несчастные, неприкаянные, словно просят о чем-то, умоляют… А о чем? Мы их не слышим…

Мила взглянула на нее с насмешливым удивлением:

— Ну и жалей себе на здоровье! Умоляют… Денег они клянчат, это известно. Попрошайки! Но вообще у них очень неудачный, даже провальный пиар нищих: дети вполне прилично одеты, а один раз мальчишка просил подать на кусок хлеба — надпись такая была — с куском хлеба в руках.

— Это ему дали, — пробубнила Нина.

— Наивная ты! — вздохнула Мила. — Я еще видела кольцо с камнем на руке у нищенки. А недавно в вагон электрички вошла женщина с ребенком. Одеты абсолютно нормально, с виду оба здоровые. Не говоря ни слова, без всякой таблички, просто пошла эта леди с ребенком за руку по вагону, подставляя всем ладонь для подаяния. Уже верх наглости — ни малейших объяснений, никакого труда на «подобающий» вид — просто вошла и собираю, может, дадут… Они должны нищету рекламировать!

Экскурсоводша весело махнула рукой.

— Любая реклама — жуткая чушь! Например, как рекламируют кремы? Берется известная актриса после одиннадцати подтяжек, которая рассказывает байки про какую-нибудь «Нивею». Или вот еще: сидит парень, работает. Взял карандаш в рот и откусил кусочек. Голос за кадром: «Замучил голод? Кружка вермишелевого супа!» И она появляется. Ну, покажите мне такого идиота, который от голода начнет карандаши разгрызать?! Нисколько не смешная гипербола! Была реклама жвачек с гениальнейшей по рифме и по стилистике строкой: «Я надул громадный шар. Он большой, как динозавр!» И еще одна великолепная по «глубине» мысль, которую скандировали в одной из реклам: «Два ореха лучше, чем один!» А жалеть этих цыганских товарищей лучше всего про себя, потихоньку. И на всякий случай лучше к ним не приближаться. Мало ли что…

Нина и не собиралась. Она вообще сжалась от страха, прилепилась к Милиному плечу и мечтала именно так и шагать дальше, к храму Покрова. Но когда экскурсанты вышли в поле и увидели вдалеке белое великолепие храма, Мила вдруг крикнула:

— Она исчезла!

Все удивленно заоглядывались.

— Кто? — спросила экскурсоводша.

— Нинка! Шла-шла рядом, а потом пропала! Я загляделась на монастырь, фотографировала его снизу, и гляжу: ее нет!

Все остановились.

— Но мы не можем… — неуверенно сказала экскурсоводша, криво напяливая на голову бейсболку. — У меня группа… Ваша Нина найдется…

— Конечно, — дружно поддержали ее экскурсанты, — не маленькая! Вот если бы ребенок… Нужно идти…

И все двинулись по полю.

Но Нина не нашлась.

Когда стали садиться в автобус, чтобы ехать во Владимир, Мила снова напомнила о потерявшейся.

— Прямо беда с вами! — с досадой сказала очкастая тетка-экскурсовод. — Ей сколько лет, вашей Нине?

И стала куда-то звонить, вытащив мобильник. Поговорив, она объявила Миле, что сейчас они отвезут ее в милицию и она там все расскажет. А потом нагонит экскурсию уже в городе. Экскурсанты будут ее ждать в автобусе. И объяснила, где именно.

В отделении милиции утомившийся от духоты дежурный милиционер долго и нудно выспрашивал у Милы все подробности. Но она многого не знала, например какие документы были с собой у Нины, что вообще лежало в ее сумке, есть ли у нее знакомые во Владимире или в области, не наблюдалась ли у нее когда-нибудь тяга к бродяжничеству и не отличалась ли она топографическим кретинизмом.

Последние вопросы вывели Милу из себя, и она совершенно взбеленилась:

— Да Нинка училкой в школе работает! В младших классах! При чем тут бродяжничество?! Сроду за ней такого не водилось! И семья очень приличная!

Дежурный отреагировал на ее сообщения вяло:

— Я же не говорю, что неприличная… Я спрашиваю по поводу ее особенностей. Наркотиками, случаем, не увлекалась?

— Вы что?! — заорала Мила.

— А мобильник у нее есть? — вдруг так же меланхолично спросил мент.

Мила хлопнула себя по лбу:

— Вот бестолковая! Конечно есть! Они теперь у всех, как холодильники. Как это я раньше не сообразила? Сейчас… — Она поспешно вытащила сотовый и набрала Нинин номер.

Он был заблокирован.

— Абонент недоступен… — мрачно сказала Мила и отсоединилась.

— Будем искать, — флегматично отозвался дежурный. — Чтобы недоступный стал доступным. — И даже сам не улыбнулся своей шутке.

Глава 23

— Откуда вы все это так хорошо знаете? — хмуро справился Николай. — Со слов подруги?

Арбузова, присевшая на краешек стула, вновь весело вскочила:

— Да я там сама с ними была, юноша! Представьте себе! В той же группе!

«Представил… бедная группа», — уныло подумал Николай.

— Шофер нам попался — паразит! Все время запускал на полную катушку откровенно тюремные блатные песни. И от него чесноком на два метра шибало. А когда сидишь в автобусе, маленьком и непроветриваемом, — это уже нечто…

— Хорошо, что все-таки чесноком, а не перегаром, — пробурчал Николай.

Писательница его не слушала.

— Я говорю экскурсоводше: «Пожалуйста, прекратите этот музыкальный терроризм! Мы о высоком говорим, а тут нам по ушам такой блататой!» А экскурсоводша отвечает: «Простите, но музыка не моя. Честно — мне самой она не нравится». И попросила водителя по требованию экскурсантов выключить. Выключили. Но потом я поинтересовалась, как фамилия водителя. Он прямо разъярился: «А на что это вам? Хотите — в турфирме узнавайте!» А я кричу: «Замуж за вас мечтаю выйти — вот и интересуюсь! Полюбились вы мне со своими песнями! А с мужем разведусь, нет базара! При чем тут фирма?» Он обалдел… А в милицию я тоже ходила.

Несчастная милиция, тихо вздохнул Николай.

— Экскурсоводша тоже дура приличная! Рассказывала в автобусе, что в Москве до сих пор существует секта скопцов. А Нинон — это еще до ее исчезновения было — спрашивает, глаза вытаращив: «А что, они себе там что-то в прямом смысле отрезают?!»

Нина покраснела. Мужчины опустили глаза.

— Дура-экскурсоводша усмехнулась: «Да не «что-то», а вообще все подчистую радикально!» Тогда Нинон задает второй вопрос: «А как они тогда до сих пор сохранились — у них ведь потомства быть не может?!» Весь автобус уже прикалывается, а экскурсоводша ей терпеливо объясняет: «Они новых людей собирают — и те приходят и по сей день». Ребза, менты искали Нину две недели! Представьте себе — целых две недели! Что творилось с ее родителями! А ты что молчишь? — вдруг грубовато обратилась Арбузова к Ниночке. — Прямо онемела! Расскажи молодым людям, что и как с тобой тогда произошло.

Все повернулись к Нине, уставились на нее, и она снова смутилась под этими строгими вопросительными, испытующими взглядами, робко спрятала ноги под стул и съежилась.

— Я ведь говорила… — пробубнила она, — я ничего не помню… Так, какие-то обрывки…

Ярче всего ей запомнилась бабуля возле монастыря, которая просила подаяния. Нина и Мила насыпали много мелочи в одноразовый стакан, крепко стиснутый, почти смятый морщинистой загорелой рукой, и бабуля сказала:

— Спасибо, родные. А то у меня сынок непутевый — в тюрьме сейчас сидит. По пьяному делу разбуянился и дом спалил. Так что ничего мне не остается, как просить денег…

Интонация, с какой она выкладывала про сына, удивляла — говорила бабуля тихо, мирно, совершенно неэмоционально, лишь с некоторой вздыхающей жалостью по поводу сыновней «непутевости». Словно рассказывала про сына ясельного возраста: дескать, по ночам он не хочет спать и кричит. Впрочем, может, она и выдумывала все — тоже метод известный. Но тут уж — дело ее совести. Сказано: «дай просящему», и твоя совесть почти чиста.

Потом подплыл другой «экземпляр». Человек неопределенного возраста, полуголый, в лохмотьях, ребра выпирают, бронзовотелый то ли от «дикого» загара, то ли от грязи (а скорее — от того и другого в сумме), заросший косматой бородой, с фингалами по всему лицу. Тащил с собой сумку с каким-то мусором.

Подошел, пошатываясь, приложив костлявую руку к сердцу, и сказал, вперив в приезжих неприятный взор и слегка запрокидываясь:

— Ребя! Дайте денег!

Живо напомнил Нине Арбузову…

Затем, обращаясь непосредственно к одному экскурсанту, снова постучал ладонью в свою ребристую бронзовую грудь и объявил:

— Борода у тебя хорошая, ты такой с ней хорошо выглядящий! Дай мне денег, хоть сколько, хоть четыре рубля!

Экскурсант усмехнулся и дал ему именно четыре рубля, отсчитал, чтобы отвязался, а худой, снова стуча себя корявой рукой в грудь, раскланялся, а потом повернулся к Арбузовой и завыл, опять закатывая слегка безумные глаза и словно обращаясь к небу хриплым шепотом:

— А у тебя такая прическа правильная, такая хорошая! Дай мне четыре рубля! А то — умру я. Не найду сейчас денег — умру! Точно, умру, потому что голова не варит. Вот возьму денег — и считай, пошел умирать. Прошу у тебя денег! На смерть их прошу, во!

— Нет, не дам! — жестко отрезала писательница.

Ребрастый вновь изогнулся, привычно закатил глаза и положил руку на сердце:

— И-и, родная! Твой приятель ведь дал!

Арбузова уперлась:

— На смерть — не дам! Нельзя так, дед! Надо жизнь выбирать, а не смерть.

Нищий диковато захохотал:

— Ну и я о том! Мне сейчас надо жизнь выбрать, потому и прошу!

И вдруг грубо выругался.

Арбузова переглянулась с Ниной, саркастично усмехнулась, вздохнула и нашарила в сумке мелочь…

— На, дед, возьми, только не матерись!

Тот взял, снова стал припрыгивать на кривоватых тощих ногах, деревянно кланяться, опять закатил глаза, снова истово слегка постучал себя ладонью в грудь, что-то забормотал и пошел вдоль пруда.

Экскурсанты смотрели ему вслед. Нина прошептала:

— Как это жутко звучит: «прошу на смерть»… Нет, я понимаю, что он имеет в виду, да и все понимают, но так он сказал… Страшная «проговорка»… До чего человек может дойти…

Мила крепко взяла ее за руку, и все пошли за экскурсоводшей дальше вдоль пруда и опять увидели худого нищего. Он лежал на земле возле стены монастыря на боку и крепко спал.

Нина задумалась, припоминая все это. Николай пристально уставился на нее. Потап ерзал на стуле. Сева спокойно ел наравне с Ве Ве, словно заразившись его бесстрастностью и жизнелюбивой философией. Будем принимать мир таким, каким его создал Господь.

В руке Сева сжимал множество фантиков от конфет, которые он аккуратно сложил вместе, стараясь, чтобы все думали, будто фантик только один. Детская привычка. Он всегда обожал сладкое, а мать ругалась, что столько его есть нельзя. Тогда Сева научился ловко складывать фантики и показывать матери: смотри, я съел только одну конфету!

Николай машинально подвинулся к брату и взял у него из ладони цветной мусор. Сева покраснел.

— Давайте я выброшу, — вскочил Мухин.

— Были какие-то цыганки… — нехотя пробормотала Нина. — Разные… Шумные… Дети бегали… Потом все пропало… А потом выплыло вдруг откуда-то лицо цыганки, полной такой, золотозубой… И она пропела…

— Яхонтовая ты моя, рубиновая, — закончил за нее Николай.

Нина растерялась:

— Откуда вы знаете? Вы разве там тоже были?

— Да все они так говорят, — пробурчал Бакейкин-младший. — Затверженное…

— А какие цыганки там ходили? — вступил в разговор Сева. — Вы не помните?

Нина растерялась еще больше.

— Обыкновенные… Горластые… В ярких юбках и кофтах… Прямо глаза слепило… А больше я ничего не помню…

— Они опоили ее наркотиками! — авторитетно заявила Арбузова. — Все от этого!

— А как же вы ее нашли? — спросил Потап.

— Мальчик выдал, — рассеянно отозвалась детективщица. — Цыганский ребенок… Совершенно случайно. Сарынь на кичку! — неожиданно крикнула она и вскочила, топая, щелкая и хлопая.

Гости ошеломленно затихли.

«Смелая как нож, а ноги — танго», — вспомнил Сева.

«Вихрь, а не женщина, — вздохнул про себя Николай. — Аж от пола скоро оторвется. Блестит и вращает глазами, выбрасывает вперед руку и орет ничтоже сумняшеся… Может, тоже наркоманка?.. С кем я связался?.. Ситуация аховая…»

— Это что? — хихикнув, поинтересовался Потап.

— Это вроде «свистать всех наверх», — пояснил улыбающийся Ве Ве. — Так кричали в Средние века на русских кораблях. Кичка — нечто вроде полубака, и туда бежали и скрывались там во время бури. «Сарынь» — значит народная масса, ну, матросня — так к ним обращались. И Стенька Разин, когда грабил суда, тоже так кричал: «Сарынь на кичку!» Чтобы залегли туда, спрятались, пока он будет грабить. Наташенька любит нас куда-нибудь созывать таким призывом.

— А сейчас куда?

— Сейчас, юноша, искать вашу любовь. То есть не вашу, а вот его! — И дама торжественно указала на Севу.

На самом деле искала Нину именно одна Арбузова, за что Ниночка оставалась ей благодарной и старалась с тех пор не думать плохо о великой писательнице. Хотя получалось с трудом.

Хотя нашли Нину довольно просто.

Через три дня после ее исчезновения, когда весь маленький город стоял на ушах, и все уже сбились с ног, и бродили потерянные и перепуганные, Наталья Ильинична наткнулась возле магазина на привычно-грязного цыганенка и жестко схватила его за руку.

Арбузова была женщина тренированная, каждое утро стояла на голове, чем раньше выводила из себя дочку Наташеньку, пока та не вышла замуж и не переехала к мужу. Потому что при этом «стоянии» писательница, конечно, не молчала, а поливала на чем свет стоит правительство в целом и министров в частности, особенно налегая на здравоохранение, Пенсионный фонд, железные дороги, авиацию и господина Чубайса. Ну, этого в России ругает даже неграмотный.

— Слово «Чубайс», по-моему, скоро станет нарицательным. Кинь в меня помидором, если я не права, — нередко утверждала Арбузова. — Это будет обозначение чего-то зловещего и мрачного, от чего мурашки бегут по спине, что прячется где-то в темноте… Некий иррациональный символ зла, от которого всех передергивает, а с некоторыми даже случаются истерики. Словом «Чубайс» станут пугать непослушных детей. Будут говорить капризулям, что за такое поведение не «чертяка тебя утащит», а «Чубайс тебя утащит!».

Ната выслушивала все это рассеянно, вполуха — слышала слишком часто.

Однажды детективщица заявила в некотором раздумье:

— Че Гевару называли «товарищ Че», а как назвать Чубайса? Что ты думаешь по этому поводу, Наталья-вторая? Я считаю, что товарищ Чу. В последнее время в России слишком частенько оправдывают негодяев, прямо с завидным постоянством! И объясняют все их выверты болезненным состоянием и аффектами. Но эти оправдательные приговоры — очевидное послабление и потворство, и к добру они не приведут. Никогда! Они деморализуют народные массы, чувство справедливости у всех нас притупилось, так как все привыкли видеть порок безнаказанным. Оттого что бандитье постоянно оправдывают в судах, убийств стало только больше. И вообще я выступаю за революцию! Вот раньше законы были строгими и справедливыми, и тогда директора банка вполне могли отправить в тюрьму наравне с другими преступниками.

Дочь возразила:

— Мама, конечно, положение в стране всем нормальным людям ясно и понятно, но нужна ли нам кровь? Приведет ли она к хорошему?

Писательница парировала:

— А крови, Наталья-два, не будет. Девушка, давайте рассудим логично, трезво, исходя из современной реальной ситуации. Вы, стало быть, боитесь гражданской войны, так? Так. Но найдется ли хоть один мало-мальски разумный человек, который всерьез пойдет защищать олигархов? Конечно нет. Ни один здравомыслящий на их защиту не встанет. Потому и никакой гражданской войны быть не может, блин! Ура! Но революция быть должна и обязана!

— Мама, что ты бесишься? — возмущалась дочь. — Тебе ли жаловаться? Ты совсем недавно летала в Лондон, а чуть раньше — в Германию на книжную ярмарку. И вообще тебя каждый год приглашают за рубеж. И книги переводят. И издают миллионными тиражами.

— А пенсия? — кричала Арбузова, стоя на голове. — Ты помнишь, Наташка, какая у меня пенсия?! Это что, нормально?! Кругом одно ворье! И даже не просто ворье, а магнаты! Магнаты воровства!

— Да ты живешь не на пенсию! — справедливо возражала дочь. — Тебе до нее и дела нет!

— А люди?! — орала Наталья Ильинична, воительница за справедливость. — О людях кто подумает?! О своем народе?!

Схватив замызганного вонючего мальчонку за ухо, она в очередной раз задумалась о людях. О человеке. Ниночке, в частности.

— Отвечай мне, мерзкое создание, только быстро! Где та девушка, беленькая, в кудряшках, которую вы украли? Что вы с ней сделали? Засажу! — страшно заорала детективщица, перепугав даже видавшего виды мальчишку. — Всех вас, негодяев, за решетку отправлю, блин! Вы у меня там попляшете свои цыганские танцы! Попоете свои романсы! Где девушка в кудряшках?!

— Да ей ничего не сделалось, — захныкал мальчишка, тщетно пытавшийся выдернуть красное и пылающее болью ухо из цепких пальчиков неизвестной ему дамы. — Тетенька, отпустите меня… Я все скажу…

— В милиции! — грозно отрубила писательница-спортсменка.

В отделении, куда она приволокла мальчишку за ухо, на нее глянули с удивлением и нескрываемой тоской. Наталья Ильинична уже стала и тут знакомым человеком до таких мельчайших подробностей, что от нее мечтали лишь поскорее избавиться.

— Нет! — громогласно вскричала она, хорошо представляя себе опасные желания и гнусные настроения стражей порядка. — Вам так просто от меня не отделаться! Сначала допросите вот этого поросенка!

— Я все скажу! Отпустите меня, тетенька! — ныл цыганенок. — Ухо отвалится…

— Главное, чтобы язык у тебя не отвалился! — топнула ногой Арбузова. — Выкладывай всю правду, а то пытать буду! Огнем и бичом! И я тебе никакая не тетенька, а бабушка!

И она приблизила к мальчишке багровеющее гневом лицо.

Парень перепугался не на шутку и с мольбой глянул на вялого дежурного милиционера, хотя еще три дня назад удирал от него резвым олененком.

— Вы что-то перебарщиваете, мамаша! — нехотя заступился дежурный. — Пацан-то здесь при чем?

— Я сама знаю, что делаю, сыночек! — отрезала детективщица. — Бери бумагу и пиши протокол допроса!

— Чего-о?! — вытаращил глаза мент.

— Он даст показания! — торжественно выкрикнула Арбузова.

И цыганенок их действительно дал.

Нину нашли в тот же день, здоровую, но в невменяемом состоянии: она ничего не помнила, ни на что не реагировала и на вопросы отвечала с трудом. Даже родных узнала не сразу.

— Опоили! — вскричала Арбузова и прижала Ниночку к своей мощной груди. — Наркоманку хотели из тебя сделать, Нинон! И продать в бордель! Конечно, такую красавицу! Всюду на земле продают женщин в гаремы, а негров — в гарлемы. Плантаторы проклятые! Ничего, у меня есть отличный врач-нарколог. Он все последствия уберет. Ну, погодите у меня, смуглолицые!

Но «годить» оказалось некому. Нину нашли в безлюдном месте, которое, правда, указал цыганенок. И сам паренек, на которого, надо прямо сказать, милиция не сильно обращала внимания, исчез без следа. Он дал стрекача, едва детективщица ослабила за ним свой контроль.

— Упустили! — закричала она, обнаружив пропажу. — Главного свидетеля преступления проморгали! Работнички! Ботвы не рубите!

— Вы, мамаша, поаккуратнее выражайтесь, — равнодушно посоветовал один из милиционеров. — Упустили… Работнички… Ботвы… Толку с него, с пацана этого…

— Да он бы вас прямехонько вывел на других! — возопила писательница. — И вы поймали бы банду! Вас бы наградили за это!

Милиционеры дружно хмыкнули.

— Наградили бы, как же, дожидайся… — сплюнул один из них. — А банд этих — как мух на помойках… Всех не пересажаешь…

— Нельзя так рассуждать, ребза! — закричала Арбузова, потом увидела сметанно-белую, качающуюся Ниночку, ее подавленных родителей и взяла все на себя. Как обычно. — Сарынь на кичку! — гаркнула она. — Свистать всех наверх! Берем таксо и везем Нинон прямо к моему доктору. Вперед!

И все безмолвно подчинились. Как обычно.

— Ну баба! — восхищенно присвистнул ей вслед милиционер. — Вот эдакую бы в министры… Бегает, как Савраска.

— Скажешь тоже! — возразил другой. — Она в министрах такое напортачит, ввек не расхлебаем… Пусть лучше у себя на кухне командует.

— А твой козел Александр, представь, Нинон, даже пальцем о палец не ударил! — тем временем кричала Наталья Ильинична, шагая к шоссе и прижимая к себе безучастную Нину. Ее родители плелись следом. — Не искал тебя, а сидел дома и изобретал свои дурацкие никчемные компьютерные программы! Кому они нужны, когда пропал человек?! Тебе надо с ним расстаться навсегда. Паразит! А жениха мы тебе найдем, не печалься. Получше твоего прежнего компьютерного гения! У вас вообще был не роман, а так себе, брошюрка! Жалкая и затрепанная!

В чем-то она была права…

Глава 24

— Пора мне. Где имение, а где наводнение… — вздохнул Потап.

С одной стороны, он очень хотел остаться и поглядеть, чем дело закончится, хотя ничего хорошего здесь не просвечивало, но, с другой стороны, Лора стояла грозным часовым перед его глазами, и призывала, и повелевала немедленно вернуться.

— Пора мне, ребята, — повторил Потап. — Хорошо с вами, но надо ехать. Поедим и поедем. Зовет она…

— Родина-мать? — усмехнулся Николай. — Я подброшу тебя до вокзала. И вернусь. Очень скоро. — Он мрачно посмотрел на брата. — Ты, Всеволод, думай головой, чего делаешь, чего хочешь и чего добиваешься.

Ниночка пошла их проводить.

— Мне было так приятно познакомиться… — начала она.

— Мне тоже, мне тоже… — заверещал в ответ Потап.

Николай ехидно фыркнул:

— Вежливость — очень лживая штука. Из вежливости врут так часто, что почти не замечают этого. Я вернусь, — грозно повторил он. — И разберусь тут с вами… Ситуация матовая.

Потап подумал, что надо бы остаться, защитить растяпу Севку от брата, и всех остальных тоже, но Лора… И потом эта Наталья Ильинична — она в обиду никого не даст, и Николай против нее — слабак слабаком.

И Потап уселся в машину Бакейкина-младшего.

Молотил дождь. Нудел без конца и края, осенний, тусклый, надоевший, хотя начался всего каких-нибудь полчаса назад…

— Он такой тяжелый человек, что надо хорошенько подумать, прежде чем спросить у него, который час, — объявила Арбузова после ухода Николая. — Я о вашем брате говорю, юноша! — Она наклонилась к Севе. — Ему все равно, что продавать: книги или ботинки. Лишь бы прибыль. Он — один из страшенных экземпляров человеческой плесени, которая внезапно прорастает тут и там. Как это вас, поэта, существо ранимое и тонкое, угораздило такого заиметь?

— Братьев не выбирают, Наташенька, — ласково сообщил Ве Ве.

А Ниночка почему-то обиделась. Николай не показался ей тяжелым. Наоборот, интересным, таинственным, влекущим к себе, как новый сорт мороженого…

Нина печально вспомнила о предателе Александре, который не поинтересовался ее судьбой, судьбой украденной девушки. А когда ее отыскали с помощью Натальи Ильиничны, математик позвонил Нине и рассеянно справился:

— Нашлась?

Более дурацкий вопрос трудно придумать — он ведь слышал ее голос.

— Ты если подстрижешься, тебя на следующий день спрашивают на работе: «Подстригся?» — поинтересовалась Нина.

— Угу, — согласился Александр.

— А что тебе хочется ответить?

— Да это понятно… «Сам не видишь? А если видишь, чего тогда спрашиваешь?»

— Ну а ты меня слышишь. Зачем же тогда спрашиваешь? — отчеканила Нина и повесила трубку.

Больше Александр не звонил.

Ниночка поплакала-поплакала ночами в подушку и перестала. Что толку в этих слезах? Вода водой…

Арбузова тем временем продолжала свою обличительную речь в адрес Бакейкина-младшего:

— Вот, ребза, есть такой психологический эксперимент: человека просят нарисовать животное, которого нет в реальности, выдумать и нарисовать. И этот рисунок — свидетельство об особенностях человеческой психики. В пособии по расшифровке этого теста объясняется: если человек нарисует сочетание живого и техногенного, например встроенную в животное антенну или какую-то гайку, это говорит о явной шизофрении автора. И я уверена, что ваш брат, юноша, нарисует именно подобного урода! Давайте проверим, когда он вернется.

— Но, Наташенька, стало быть, Карлсон, которого все так любят, — сочетание живого человека с мотором — свидетельство шизофрении Астрид Линдгрен? — несмело возразил Мухин.

Детективщица весело расхохоталась:

— Здорово ты меня уел, Вовчик! Ловко! Хвалю! Настоящий молоток! А вот вопрос ко всем: кто был первым рэпером?

Поскольку ответа не последовало, она бодро и радостно ответила сама:

— Ну конечно, Винни Пух! Прислушайтесь, как он исполнял свои «сопелки» — это же именно рэп, блин! Но вы, юноша-поэт, должны, просто обязаны, как старший, следить за своим братом и по возможности на него влиять. В смысле — удерживать его от несколькодневного пьянства.

Сева изумился: откуда Арбузова уже разведала про пристрастия Николая?

Она жалостно вздохнула:

— Да это на нем написано! А вы даже машинально перелили ему остаток своего вина, я заметила. Вы почти не пьете, чисто символически. Зато ваш братец выдул четыре бокала подряд!

Ниночка почему-то обиделась и надулась.

— Ну не люблю я этого вина… — пробормотал Сева, словно провинившийся.

— Однако Кортасар писал под творческими допингами, а прожил семьдесят лет, — строго помахала перед его носом пальцем детективщица.

— Но Астрид Линдгрен писала без допингов и прожила девяносто!

Все засмеялись. Ве Ве весело поаплодировал Севе. Тот смутился.

Арбузова опять глянула на Севу кротко и мило и завздыхала на редкость жалостно и сиротливо:

— Юноша, вы последили бы за братом!..

— Но я же не полицейский! — слегка окрысился Сева.

Писательница понимающе кивнула:

— Верно. И не жена! Которая по этой части может быть еще страшнее полицейских…

Ве Ве засмеялся.

А Наталья Ильинична вдруг схватила ногу Ниночки и положила ее на свое колено. И всплеснула руками:

— Эх, как ты вся сияешь, Нинон! Ну, я не могу, какая ты прелесть! — Пошлепала ладошами, погримасничала. Подняла свою ногу и стала рассматривать и сравнивать. — Ищем десять отличий! У Нины есть колготки, а у меня нетути! Тут туфелька фиолетовая, а там — красная, да как сияет, да какая пряжка! Тут — пряжка серебристая, там — золотистая! Ребза, какая краше?

Покрасневшая Нина неловко и безуспешно пыталась высвободить ногу. Не тут-то было! Недаром писательница каждое утро стояла на голове.

Поскольку мужчины не выражали желания называть лучшую ножку — Ве Ве был стойким приверженцем красоты жены, но обижать Нину не хотел, а Сева просто растерялся, — Арбузова отпустила Нинину ногу, потеряв к ней всякий интерес, и повернулась к Севе. У него уже давно ныло в виске, и пора было «колеснуться», но выйти из-за стола за пенталгином казалось неудобным.

— Итак, юноша, если Нинон вам ничем помочь не сумела, я возьмусь за ваше дело сама! И найду вашу любовь! Только один маленький вопросик: а что вы собираетесь с ней делать, когда разыщете? Жениться на ней невозможно — это равносильно женитьбе на целом таборе. Долго существовать с ней под одной крышей вы тоже не сумеете — уже пробовали. Тогда зачем? В чем смысл вашего безумного, но такого милого и приятного каждому женскому сердцу увлечения?

— Наташенька, увлечения, как правило, лишены всякого смысла, — осторожно вставил Мухин.

Жена грозно сверкнула в его сторону глазами:

— Вовчик, не выступай! Смысл есть в любом чувстве и поступке! Должен быть! Иначе обессмыслится сама жизнь. Итак, юноша, я вас очень внимательно слушаю! Или вы думаете, что наша Конституция гарантирует вам право на галлюцинации?

Ее вопросы смутили Севу окончательно, они его просто прибили, уничтожили. Даже разумный Николай не смог найти подобных, а вот эта экзальтированная особа…

— Ну, отыщем мы ее, вашу кралю… А дальше что? — продолжала она настаивать на ответе. — Вы хорошо продумали себе этот вариант? Боюсь, что вы вообще ни о чем не думали. Так себе, эмоциональный взрыв… Стыдно, молодой человек! — внезапно закричала Арбузова, испугав Ниночку и Севу. — Вы морочите голову себе и людям, отрываете их от важных дел! Вы просто маетесь дурью, а нужно работать! Или вы собираетесь заделаться цыганским бароном? — Она прищурилась, оценивающе осматривая Севу. — Нет, юноша, на эту роль вы не годитесь, даже не мечтайте! Или хотите опроститься? Тяга к простоте жизни часто рождается именно в сложных душах, а все простое, наоборот, стремится к сложности.

«Точь-в-точь Николай, — подумал Сева. — А правда, зачем я все это выдумал?..»

— Наташенька, но ты ведь обещала помочь юноше, — добродушно заметил Мухин. — У тебя уже опыт по розыскной части. Вот Ниночку нашла… А теперь разыщешь Катю…

Детективщица презрительно махнула в его сторону рукой:

— Да найду я ее, найду, эту вашу Катю! Никуда она от меня не денется, смуглолицая кукла! За косу приволоку! Но хотелось бы знать… Лужи, юноша, всегда отражают небо, но от этого не перестают быть лужами и вообще потом высыхают. Вам понятно? Вот есть такая прикольная песенка. Она исполняется в разных вариациях: казак, или черкес, или цыган молодой купил поросенка… Насчет последнего варианта задумайтесь! Цыган купил поросенка? Хм… Не верю, как говорил великий Станиславский! Украл поросенка — вот это будет звучать правдиво!..

Сева вздохнул и съежился, став еще меньше ростом. Хотелось исчезнуть. Нине стало его жалко.

— Наталья Ильинична, — поспешила она на помощь, — а как вы будете искать?

И в этот момент позвонили в дверь. Вернулся Николай.

— Посадил Потапа на поезд и отправил к прекрасной Лорке. Пусть себе благополучно катится к своей незабвенной любви! — доложил он. — Какие новости? Катерина еще не объявилась? С наркотиками под мышкой? Ох, втравит она тебя, Всеволод, в историю! Дождешься!

— Любви без риска не бывает! — изрекла Арбузова. — А умеете вы, ребза, разыгрывать людей? Приколы любите? Я обожаю! Это полный восторг!

Николай поморщился, сел за стол и залпом опрокинул в себя очередной бокал вина.

— Вот на Новый год предлагалась такая услуга: смешные розыгрыши знакомых — поздравь друга голосом актера или известного политика. Я сделала два заказа для лучших подруг — больше не смогла. Цены у них были — зашибись! Одно такое поздравление — пять баксов. Первую мою подружку поздравил президент России, вторую — Лукашенко. Представляете, какой отпад?! Жаль, нельзя увидеть лица людей в такие моменты! Звонит телефон у Тамарки… И там — голос Путина. Сделали они запись замечательно, голос ну прямо его! И его интонация — точь-в-точь! Как бы нарочито заминающаяся и порой смущающаяся: «Здравствуйте. Да, не удивляйтесь, это я, Владимир Владимирович Путин. Поздравляю вас с Новым годом. Да-а, не удивляйтесь… В новом году вас ждет большая удача, я должен вам сказать именно это. Поверьте — новый год принесет вам удачу! Ваш Владимир Владимирович Путин… Президент России…» А у другой, у Таньки Моцарт, звонит мобильник, а там — характерный, слегка гнусавый голос со знакомым акцентом: «Здравствуйте, дорогая женщина, вы в России, а мы тут с далеких белорусских полей с картошечкой, но очень любим вас и помним о вас!» А потом — после поздравлений — мой голос. Так тоже предлагалось по образцу: «Таня, я хотела тебя поздравить, да сама не смогла — попросила своего лучшего приятеля, у него больше свободного времени».

Сева засмеялся. И подумал: надо бы отложить денег, чтобы так забавно поздравить на Новый год Юлю. В надежде, что в этом году плита у него гореть не будет.

Леди-динамит, подумал Николай.

— Комнату мы вам предоставим. Бесплатно, — объявила Арбузова. — Кормиться будете сами, но кухней пользоваться можно сколько угодно. Живите, пока я не найду вашу Катерину. А найду я ее в два счета! Так что долго у меня не заживетесь! — И она расхохоталась. — А пока езжайте за вашими вещами в гостиницу.

— Да нам тоже на работу бы не мешало… — проворчал Николай.

— Молодой человек! — Арбузова торжественно помахала пальцем перед носом Бакейкина-младшего. — При чем тут ваша работа, когда речь идет о любви?!

— «Бестолковая любовь, головка забубённая…» — пробурчал Николай. — Всю душу он из меня вынул, этот паразит…

— Когда в обществе появляется человек непосредственный, чистый и открытый в общении — его либо сразу отвергают, либо заставляют мучиться, выставляя наивным и недалеким. Это я про вашего брата говорю, про поэта! — воскликнула хозяйка. — Он именно таков! И Нинон тоже. А что, Нинон, давай мы тебя выдадим замуж за Всеволода? Вполне ничего. Эх, нам бы еще беспутную Наташку пристроить за хорошего человека! Правда, Вовчик?

Ве Ве послушно и печально кивнул.

Его любимая Наташка, которую он когда-то несмело дергал за тощую косенку, смеялась и издевалась над женами — «послушницами», как она говорила. И приводила в пример Софью Толстую.

— Не могу понять психологию этих дам, для которых искренняя — это важно заметить! — радость и смысл жизни — отдать себя мужчине, раствориться в нем, — говорила она. — Хотя, с другой стороны, мужчина на поводке у женщины — еще нелепее. А таких вообще-то тоже хватает. Видела я тут недавно одну… «Придаток мужа»… Всю дорогу сидит рядом с ним, символично с гитарой в руках, но ее просто иногда жеманно и нежно поглаживает, посматривая на поющего мужа и глядя ему в рот. С безмерной влюбленностью подпевает и легонько так изгибается, закатывая большие-большие глазки. Вся из себя курчавая и пухленькая, белозубо-манерная. Так и хочется надеть на нее тунику и поставить в портик с колоннами возле оливковой кущи.

Ве Ве вздохнул и улыбнулся. Кому какая роль уготована на этом свете… И разве мы их выбираем?.. А любовь… Она, наверное, честнее и выше доверия, потому что даже обманутый влюбленный заслуживает не сожаления, а уважения и некоторого хорошего удивления. Любовь никогда не выглядит глупостью, а доверие — всегда, если оно не соединено с любовью. И вообще для взрослого человека доверчивость — слабость, хотя для ребенка — сила. Но мы не дети…

Недавно Арбузову ограбили прямо возле ее дома — весь город знал, где живет знаменитая писательница. Забрали сумку с деньгами и документами, сняли все драгоценности и даже одежду, оставив лишь одно нижнее белье. Ну что делать — пошла она домой в таком виде. Позвонила в дверь. Мухин посмотрел в глазок, видит: жена стоит почти голая. Открыл и искренне рассмеялся:

— Ну ты даешь, приколистка! А тебе не кажется, что так шутить — это даже для тебя немного чересчур?

Жена его грубо обругала.

— Мы недавно встретились бывшим классом, — тем временем пространно ответил Арбузовой Николай. — И очень четко стало видно: лучше и моложе других выглядят именно те парни, которые не женились. Усвоили? Когда сейчас нам под тридцать, я смотрю на бывших одноклассников, анализирую их жизни и, как ни верти, прихожу к выводу: все-таки здоровее и спокойнее остались те из нас, кто лучше себя вели. Я не одну только выпивку имею в виду.

— Молодой человек, а вы чего-нибудь или кого-нибудь боитесь? — заинтересовалась вдруг хозяйка.

Николай ехидно хмыкнул:

— Наверное, не очень многого. Чего-кого точно боюсь, так это Неба, гопников и молодых сентиментальных девушек.

— Неба — понятно, нет базара, — кивнула детективщица, — гопников — тоже ясно, но в другом смысле. А вот почему молодых сентиментальных девушек?

— Потому что именно эта категория мне постоянно устраивает сцены по типу: «Циник! Как ты можешь так смотреть на жизнь и так шутковать?!» Столько раз это звучало, и столь нешуточно с их стороны, что они невольно теперь у меня попадают в «особую группу».

Ниночка еле слышно вздохнула. Словно маленькая птичка опустила крылья…

А Сева почему-то вспомнил, как Юля рассказала ему однажды — тихо и печально, — что, когда умер ее отец, от него осталось много всяких часов: и наручных, и даже на цепочке. Они с сестрой взяли их себе, на цепочке носили по всем правилам в жилетных кармашках и всем показывали — во какие часы интересные! Папины…

Но потом неожиданно все часы взяли и остановились. Одни за другими. И никак не хотели ходить. Ни один часовщик не мог их заставить.

Юля думала: почему вдруг все сразу? Что случилось?

А потом ей рассказали… Это известное правило, никак до сих пор рационально не доказанное наукой, но действующее стопроцентно: почему-то после смерти владельца все его часы останавливаются. Статистика доказала: это бывает всегда. Но объяснить ничего невозможно.

«Есть многое на свете, друг Горацио…» — подумал тогда Сева.

Потом нагрянули воспоминания о снах… Эти сны навещали Севу часто и всегда оставляли в недоумении, в растерянности. Что они все значат? О чем пытаются намекнуть? Что хотят поведать и подчеркнуть жирной линией маркера? Для чего они все?

Сева не знал этого. И не мог догадаться, как ни старался.

Вот недавно приснилось…

Он ждал Николая в доме отдыха, куда они должны были вместе поехать. Якобы новый корпус. Так ему сказали. Очень красивая зима — кругом величественно-важные, пухлые снега, бело-фиолетовые, бесстрастные, бескрайние… Зато обшарпанный номер в дырах и грязных сальных обоях, желтые подозрительные пятна на стенах. Короткие раскладушки вместо кроватей. Но очень много выключателей и света — верхнего и бокового. Пьяные мужики курят на лоджии, проходят через номер и исчезают, гнусно ухмыльнувшись Севе. А брата все нет… И Сева ждет его и ждет…

Ну к чему все это?! К чему?!

Он попытался посоветоваться с Бакейкиным-младшим, и Николай тотчас радостно перехватил инициативу:

— Я сам сейчас расскажу, что тебе нынче приснилось. Представим себе: задорная танцевальная демонстрация под жарким солнцем. Все идут широкой колонной и танцуют, машут руками над головой. И состоит она из той части человечества, которую я люблю, — из девушек. То есть все девушки мира вот так идут манифестацией, танцуя и улыбаясь! А впереди всей колонны — ее авангард, так сказать — те девушки, которые мне нравятся больше других. Как думаешь, кто в авангарде?

— Это не вопрос. Конечно, пышнотелые брюнетки, — вздохнул Сева.

— Да! Это если мне снится такой сон. А если он выпадает на твою долю — впереди, конечно, Катя со своей двести лет не мытой косой. Самая милая для тебя пышечка из всех пышечек — идет во главе и танцует на ходу. Цыганочку, разумеется.

— Катя худенькая, — напомнил Сева.

— Безразлично, — махнул рукой брат. — А сны нам даются, как известно, чтобы вернуть нас к нашей любви. Песня об этом есть у Визбора. Усвоил?

И Севины рассказы о снах прекратились.

Еще Сева вспомнил, что Юля всегда считала себя глупой и необразованной. У нее была старшая сестра, искусствовед, окончившая Суриковское училище и работающая над диссертацией. Юля иногда вздыхала и говорила Севе:

— Как-то я в семье не удалась, да… Ну, в семье не без урода. И этот урод — я. У меня еще брат есть. Тоже умный. Горный институт окончил. В аспирантуре учится. А я? Вот скажи мне, почему я такая?

Сева не понимал этого ее постоянного вопроса.

— Да какая такая?

Юля смущалась, путалась.

— Как тебе объяснить… Простая слишком. Учиться вот после школы не стала… На курсы пошла. — Она задумывалась и часто прибавляла: — Я мечтала стать великим стилистом, как Зверев, да… Побеждать в конкурсах. Прически фантазировать такие, чтобы весь мир вздрогнул и замер от восхищения. Да вот ничего из меня не получилось… Учу девчонок, как правильно держать ножницы…

— А что? — однажды возразил Сева. — Это тоже очень нужно!

Юля вспомнила печальную историю своего первого рабочего дня, обрезанное ухо клиента и смутилась еще больше.

— Ненужных профессий вообще нет! — разошелся Сева. — Но главное все-таки, чтобы ты по-настоящему любила свою профессию. Тогда она станет необходимой и полезной людям. Совершенно не важно, что ты делаешь в жизни: шьешь брюки или решаешь теорему Ферма. Важно, как ты это делаешь. Понимаешь?

Юля неуверенно кивнула.

Почему Сева вспомнил ее именно сейчас?..

Да потому, что эта Ниночка жутко ему напомнила Юлю, соседку снизу, тонкую, как сигаретка, и открытую, как подмосковное поле. Похожи они были, эти две смешные, забавные девчонки, живущие как-то вкривь и наперекосяк… Хотя в чем этот самый «перекосяк»?..

Сева вздохнул. Может, он как раз у других? А у этих двух девчонок все правильно и точно?.. Может… Или не может… Да зачем Севе разбираться в чужих судьбах?.. Ему бы со своей разобраться…

Николай достал таблетку активированного угля, сунул в рот и ткнул пальцем себе в пузо:

— Даю стране угля!

— А вот вам загадка! — крикнула Арбузова. — Цитата: «Там дамочки усталые в решениях легки». Как думаете, о каком месте и ситуации идет речь?..

Братья опять переглянулись.

— Наверное, о суде, — сказал Сева. — Это не вопрос.

— Э-э… Чего?! — Арбузова потрясенно приземлилась на стул.

— О суде, — вполне серьезно повторил Сева.

— Почему?

— Ну, судьи часто бывают женщины. «Усталые в решениях легки»… Когда такая юридическая дамочка уже порядком наслушалась всяких уголовных процессов, намаялась и голова болит, она легка в решениях. Живенько подмахнет приговор на пять лет в дали дальние и не светлые, не станет церемониться и миндальничать с очередным архаровцем на скамье подсудимых.

— Н-да, — протянула Арбузова. — Как интересно мысль повернулась у человека, блин… И главное — действительно весьма логично по всем пунктам. На самом деле, юноша, речь идет о курорте и о курортных романах, когда разморенные солнцем бабенки «слабы на передок»… Таков реальный смысл этих строк по контексту. А их автор, кстати, — Роберт Рождественский. Стыдно, молодой человек, не знать классиков!

Николай махнул рукой:

— Да Севка у нас отроду нестандартный. Ситуация аховая… Малость странный и нервный. Школьная банда одноклассников, заметив, что он такой, ему за это мстила. Необычных не любят, вы правильно подметили. Компания ловила его после уроков, кидала в снег и, стоя вокруг, топтала его со всех сторон сапогами. Черный юмор по теме гопников: лежачего не бьют. Его топчут. Иногда еще потом ему набивали в рот снега или мороженого. Это пока я не подрос и не стал защищать старшего брата… Усвоили? А однажды я проводил с братом тест на «тривиальность» мышления. Нужно, не задумываясь, назвать знаменитого русского поэта, домашнюю птицу и часть лица. Это вы все знаете. И знаете, как отвечают. Большинство демонстрируют полнейшую банальность, то бишь выпаливают: «Пушкин, курица, нос». Задал я первый вопрос Севке. Он мгновенно ответил, причем уверенно, четко и серьезно: «Некрасов!» Я был в некотором шоке. А он, видимо поняв, мне объяснил, что это — бабушкин любимый поэт. Она всегда его внуку читала вслух и привила эту любовь. Но бабушка бабушкой, только Севка и на второй вопрос тоже ответил нетривиально: «Индейка». И тем самым доказал свою неординарность и талантливость.

Сева напрасно дергал брата за рукав, умоляя прекратить. Николай умолкать не желал.

— А третий вопрос? — с любопытством спросила Ниночка.

— Третий? Севка выпалил: «Лоб». Что, интересно?

— Очень, — задумчиво сказала Арбузова. — Видать, все семейство у вас немного странное. Уж очень нетипично, чтобы в конце двадцатого века увлекались именно Некрасовым. Впрочем, все, конечно, бывает… Семейство Ульяновых тоже его любило. Забыли? А насчет законов… Мы тут рассуждали о судьях. В Оксфорде во время сдачи госэкзаменов один студент-оригинал вдруг потребовал принести ему кружку пива, заявив, что имеет на это право по статье университетского кодекса, принятого в Средние века, когда Оксфорд был основан. Взяли древний закон, посмотрели — да, все точно. Принесли ему пиво. И сказали: «Но тогда с вас штраф». Студент изумился: «Какой еще штраф? Почему?» А потому, говорят, что по тому же самому закону, на который вы сослались, студент Оксфорда должен приходить на госы со шпагой. А у вас ее нет. И нет базара!

Писательница захохотала и снова запрыгала по кухне резвым зайчиком.

— Ах, Англия… Мы с Вовчиком обожаем ездить в один уютный маленький английский город. Там есть милый магазинчик, где я себе покупаю белье.

Николай ядовито хмыкнул. Ну, если сказать без обиняков и запредельных витиеватостей, то это прозвучало бы так: «Я там покупаю себе трусы»! Это же надо додуматься! И так это выразить, и вообще найти о чем рассказывать!

«Что мы тут делаем?» — грустно подумал Сева.

Глава 25

Комнатка для братьев оказалась небольшой, но очень уютной и чистой, с двумя диванчиками.

— Никогда бы не подумал, что у этой дамы-самоспонсорши окажется такая приятность, — пробурчал Николай, быстро смотавшийся за вещами в гостиницу. — Ты где спать будешь? Выбирай себе постелю… Хочется бросить кости…

— Валеологи рекомендуют спать только головой на север. В связи с магнитным полюсом Земли, — заметил Сева.

— Хм… И это они серьезно? Пусть застрелятся! Соображай, где я — и где полюс!

Николай подошел к окну. Дождь нудел по-прежнему. Трудился по системе долби. Бакейкин-младший рухнул на ближайший к нему диван.

— А в одежде спать нельзя. От этого одежда портится. Спать надо в постели, раздевшись, — заметил Сева.

— Зануда! Такой же, как этот дождь! — крикнул Николай. — Одежда! Да провались все на свете! Плохо мне, Севка!

— Плохо? — забеспокоился Бакейкин-старший. — Может, съел чего? Вроде все свежее было… Разве что в кафе…

— Какое кафе?! Кафе… Не! Я вот слушал эту взбалмошную бабу и думал: а зачем все это, для чего?.. Ты, я, все эти люди, этот дурацкий город, твоя Катерина, наша дорога…

Сева озадачился:

— И я думал то же самое…

— Ты думал… Он думал! Ты думай почаще! Это не возбраняется! Даже поощряется! Что там у тебя делается в глубине мозга, на десятом этаже?

Сева промолчал. Тогда Николай резко перестроился:

— Если бы я мог, я бы разрушил весь этот мир и вместо него построил новый!

— Насчет «построил» — касательно тебя сильно сомневаюсь, — пробубнил Сева.

— Застрелись! — отрезал брат. — А вот тебе поэтическая импровизация:

Почему ни одни голубок

Не садится на дубок?

Сева вздохнул и машинально ответил:

Голубь так гулькает,

Словно в нем что-то булькает.

Братья дружно расхохотались. Они понимали друг друга с полуслова.

— А вот я еще тут сочинил на досуге… Шагаю путаной дорогой старшего брата. Слушай…

У реки сидит червяк.

У него в руке крючок.

На крючке висит рыбак.

Схвачен он за воротничок.

Сева засмеялся. Николай продолжал с воодушевлением:

Развернул червяк газету,

Съел горячую котлету

И уехал на Алтай.

Кто не верит — вылетай.

За столом сидит перо.

Под пером лежит поэт.

Под поэтом — на метро

Неоторванный билет.

Сева захохотал.

— Потише! — поморщился Николай. — А то сейчас эти придут… Поинтересуются, в чем дело, кто тут так громко ржет и по какому поводу. Да и ты хорош… Гогочешь, как гусь… А ведь ты влюблен и потерял любимую! Так тебе и надо продолжать играть эту неблагодарную роль! Давай сочини ей писание. «Пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова…» На новый лад, электронное, диктую дословно, можешь даже записать, чтобы не забыть: «Как делишки? Что у тебя нового? Нет ли желания куда сходить вместе? Полетать на канатной дороге или на колесах в парке культуры? Полежать на теплом песочке у реки? Или просто где погулять, побродить неторопливо, поговорить за жизнь?»

В коридоре завопил вернувшийся, наконец, домой из кинотеатра Гриша:

— Фродо, представляете, пробирается по пещере и не видит, дурак, что сзади за ним бесшумно по стене движется демоническая паучиха! И прямо уже нависает над ним. Мы все стали ему орать: «Шухер! Сзади-и!» Не слышит, блин! Ну просто тормоз! Мы ему хором во весь голос кричали, а он так и не обернулся!

Бакейкин-младший точно предугадал будущее. В дверь тотчас осторожно, тихонько постучали, и просунулась лысеющая голова Ве Ве.

— Произошло что-то радостное? — вежливо справился он.

— Не! Пока не нашли, — сдержанно отозвался Николай. — Надеемся на вашу жену.

Утро было прекрасно уже тем, что наступило. Но на заре, когда советуют никого не будить, братьев Бакейкиных растревожили музыкальные пассажи мобильника и одновременный стук в дверь.

«Пожар», — подумал Сева и вскочил.

«Сумасшедший дом, — вздохнул Николай. — Куда нас занесла наша горькая судьбина? Зачем ей это понадобилось? Ситуация шаховая…» И лениво открыл один глаз.

— Сев, ответь мобиле! Входите! Чего зря неповинную дверь избивать?

Заскрипев, дверь деликатно приотворилась и пропустила лысоватую голову Мухина.

— Извините, простите. — Он заулыбался широко и добродушно.

Настоящий дедушка Ленин из детских книжек поры эдак шестидесятых, вяло подумал Николай, медленно спустил с дивана ноги и потянулся.

— Входите, чего на пороге околачиваться? Сев, кто там с утра пораньше сотовый мучает?

— Да Потап это, — пробубнил Сева, никак не в силах понять, что нужно от него этому неугомонному коллекционеру.

Ве Ве вошел, по-прежнему сияя во весь рот, изящно приукрашенный зубными протезами.

— Должен вас огорчить… Нет воды — отключили. И когда включат — неизвестно. Очередной пассаж судьбы.

Николай пробормотал разочарованно и вполне деловито.

— У-у! Тогда можно и не вставать.

И совершенно спокойно залег обратно на диван.

— Потап — очень милый человек. Жаль, что он так быстро уехал. Но женщины, женщины… Я понимаю. — Мухин снова заулыбался.

— Гриша, ты собираешься завтракать? — сурово поинтересовалась за дверью Арбузова.

— Не-а, — честно ответил внук. — Я тут Билла убиваю!

— Что? — удивленно произнес Сева в мобильник. — Как это?.. Почему?..

— Что случилось? — с некоторой тревогой спросил Бакейкин-младший, окончательно просыпаясь. — Ты можешь сказать толком, идиот?!

— Она нашлась… — пробормотал Сева, опуская сотовый.

— Кто?! — злобно заорал Николай.

— Как кто?.. Катя… Пришла сегодня утром в редакцию… Ищет меня… С ней Потап разговаривал…

— Представляю, что он ей сказал, твой Потап, — ехидно процедил Николай. — Ситуация матовая… Как все вокруг прекрасно и светло, и только твой несчастный жребий темен… А вы с какой новостью пожаловали? — повернулся он к хозяину.

— Ниночка вдруг все вспомнила, — улыбнулся тот. — Словно озарение было… Она готова вам рассказать все, что с ней тогда произошло. Когда ее украли…

— Прямо мир новостей, — ядовито присвистнул Николай. — Окончилась, стало быть, ее амнезия… Ладно, дадим стране угля…

У Нины перед глазами будто застыло лицо Севы, который непрерывно, безмолвно и безнадежно спрашивал про эту загадочную Катю. Нина его очень жалела. Хотелось ему помочь и найти чернокосую блудную дочь кочевий. Пусть непонятно зачем и для чего, правильно говорит Наталья Ильинична… Но все равно найти.

Ниночка долго бесцельно бродила по комнате и, наконец, поплелась на кухню.

— Мама, придумай что-нибудь! — отчаянно попросила Нина.

Мать деловито вытерла руки о фартук.

— Новую викторину для второго «А»? Сейчас соображу… А какая тема?

— Ну при чем тут викторина? — простонала Ниночка.

— А что при чем? Или кто?

Нина смутилась. Не хотелось рассказывать об этих совершенно случайных, призрачных, смутных каких-то братьях. Мухин обладал редкостным умением знакомиться на улицах и вступать в беседы с любыми попутчиками или прохожими.

— Никто… — пробурчала она и ушла к себе.

И снова принялась бродить из угла в угол.

Потом села к окну и уставилась в непроницаемую ночь, с трудом кое-где разбитую тускло-колеблющимися, еле тлеющими, почти умирающими огнями города. И внезапно припомнила…

Из этой фиолетовой хмурой тьмы выплыли незнакомые, но виденные когда-то смуглые, загорелые — грязные, язвительно хмыкнул бы сейчас Николай, — лица… Большеносый мужчина с топорными чертами, словно вырубленными из полена каким-нибудь цыганским папой Карло, худая женщина, растрепанная, с золотым и злым блестящим оскалом… И другая… Хмурая и молчаливая… Явно заторможенная. С большими глазами… И длинной косой…

Нина вздрогнула и прошептала:

— Коса…

Да, коса… Ну и что? Мало ли у кого может быть коса? Не у одной этой Кати…

Нине стало досадно. Она прямо-таки озлобилась.

Почему, ну почему эту вот девку так ищут, а на нее, Нину, всем наплевать?! Почему она никому не нужна, бедная, горемычная?

Теперь стало очень жалко себя, а это харизматическое чувство опасно своей увлекательностью и магнетизмом. Многих оно приманивает, многих очаровывает и обманывает многих своей отчаянной пустотой и томительной безысходностью.

Но память уже обрела свой привычный размах и выстроила новый сюжет в соответствии с развитием прошедших событий.

Нина видела прямо перед собой заросшую травой, почти незаметную тропку, о которой знали лишь избранные и по которой она шла вслед за этой злой, с золотым оскалом… И та не переставала повторять, монотонно и убедительно:

— Сглаз на тебе нехороший… Плохо тебе будет, если его не снять… А кто снимет, кто поможет? Вот я сумею его убрать! И ты, девушка, счастливой будешь, здоровой будешь, мужа найдешь хорошего да богатого…

Она словно колдовала своими словами, взмахами худых рук, вокруг которых разлетались вихри ярко-зеленых рукавов, она ворожила…

— Околдовали тебя, опоили! — закричала Наталья Ильинична, когда нашла Нину.

И она была права.

Хотя Ниночка и сейчас никак не могла припомнить, чтобы ей давали что-то пить. А впрочем…

Нина закрыла глаза. Так лучше вспоминалось…

Вот она отошла в сторону от экскурсантов. Что-то тяготило ее, мучило, а что — не объяснить и не понять. Но люди внезапно показались чересчур шумными, болтливыми, суетливыми, пустыми и скучными… Захотелось вдруг убежать, спрятаться от всех, забиться в лес, в кусты, в темную комнату…

— Чего зря суетиться? — как-то вскользь обронил Александр. — Жизнь и так отбирает у нас массу времени. И что у нас остается?..

Остряк…

Наталья Ильинична и Мила не заметили Нининого исчезновения. Они бурно и яростно выясняли отношения с водителем автобуса, который без конца слушал Михаила Круга, не знал дороги, злобился от своего незнания и хамил экскурсоводше, показывавшей правильный путь.

Нина устала. Ей хотелось домой, к маме. И вся эта дорога казалась теперь удивительно тяжкой, душной, слишком длинной… Словно что-то оборвалось в душе, где полчаса назад светлела на фоне горячего от солнца, выгоревшего неба белая церковь Покрова на Нерли, где все было так тихо, умиротворенно-красиво, так безбрежно, что сама душа тоже показалась Нине огромной и бесконечной, как небо над головой.

Ниночка будто заметалась, сама себя не понимая, не отдавая себе отчета в случившемся. Все стало мало и коротко, как платье, из которого она давно выросла. Все почему-то давило и раздражало, неожиданно окружающее оказалось мелким и незначительным все, кроме храма Покрова… Что вдруг случилось с ней? И почему все вокруг — пустое? И она сама, и ее придуманная любовь к Александру, и ее привязанность к детям?..

Нина задумалась. Но она ведь не просто их любит, а пытается чего-то добиться для себя с их помощью, доказать окружающим, какая она великолепная учительница, как много умеет, какие теории разрабатывает и проверяет…

А дети — не подопытные кролики и не материал для экспериментов. Они живые и будут жить так, как хотят. Никакие концепции и рамки не для них. И Нина с ее разработками и мечтаниями… Да, надо признаться себе самой: она пришла в школу, чтобы себя показать, о себе заявить… Только с этой одной-единственной целью…

Нина сжала горячие, потные, противные ладошки и опустилась на траву. Было очень плохо… Но почему?! Почему именно здесь и так неожиданно?!

Белые стены монастыря высились над нею, как крылья огромной птицы. И тут появилась она… Да-да, как раз в этот момент… Очень красивая молодая цыганка с толстой длинной косой. Склонилась над Ниной и пробормотала:

— Нюхнуть хочешь?

— Что? — не поняла Нина.

— Героин, кокаин, элэсдэ, экстази… — монотонно забубнила цыганка. — А то гляди, ломка будет… Вон уже сидишь, не встаешь на ноги, сил нет…

— Да у меня от другого их нет, — наконец, все поняв, обозлилась Нина. — Я не наркоманка! Просто устала… Плохо мне…

Цыганка присела рядом на корточки, распустив по траве веером яркую юбку.

— Беременная, что ли?

Нина отмахнулась:

— Да нет… Проблемы разные… Это сложно объяснить.

Цыганка внезапно с любопытством спросила, вглядываясь в лицо Нины темными глазами без всякого намека на зрачки:

— Любишь его?

— Кого? — удивилась Нина.

— Его, — флегматично повторила цыганка. — Сама знаешь кого. Своего парня.

— Нет, не люблю, — вздохнула Нина.

— А он тебя?

Темные глаза тлели жарким костром, разведенным давно и напрасно. Для кого ему гореть?..

— Он?.. Не знаю… Тоже, наверное, нет… А ты почему спрашиваешь?

Цыганка на прямой вопрос не ответила. Она будто разговаривала сама с собой.

— Да нет ее, любви этой… Кто там кому нужен… Мужики глаза только сальные пялят… Руки жесткие, грубые… Гадости говорят… Девка нужна им для постели… А для чего же еще? Грязь! Выдумали эту любовь… Вы, русские! — вдруг с ожесточением крикнула она. — Придурочные вы, живете набекрень!

— А вы ровно живете? — искренне удивилась Нина. — Вон наркотой торгуете…

— Жить-то надо, — философски отозвалась цыганка.

Как же она была хороша! Нина прямо залюбовалась ею, освещенной заходящим солнцем.

— Вы, русские, тоже торгуете. И воруете вовсю. Я сама сколько раз в электричках да в автобусах карманников видала… Только вы не замечаете, как они шуруют… Это меня не проведешь. Но мне они мигнули — и я молчу. Пускай свое дело делают!

— Свои люди в доску, — хмыкнула Нина.

Цыганка ее иронии не поняла.

— Ты, девушка, вставай поживее да иди к своим. А то наши прибегут…

Она не успела договорить, как откуда-то слева весело подлетели две цыганки постарше и загомонили, и заверещали, уговаривая на все лады Нину погадать. И про сглаз началась привычная песня, и про то, как его надо, просто необходимо снять, и про то, как потом у Нины все сразу станет хорошо да гладко… И появилась эта, третья, то есть четвертая, со злым золотым оскалом, видно главная, потому что остальные тотчас отступили почтительно перед ней, и Нина внезапно подчинилась ее воле, и встала, и пошла за ней… Куда, зачем… А та, молодая, с косой, неотступно и неслышно скользила по траве сзади и иногда шептала:

— Ничего не бойся, иди, я с тобой…

Они обе словно заклинали — одна, золотозубая, впереди, и вторая, с косой, сзади. Кто кого сильнее… И Нина между ними…

Она резко открыла глаза. Черная ночь за окном…

А что было дальше?..

Память будто устала, притомилась от излишнего напряжения и перестала трудиться. Яркие картинки летнего дня потускнели, почти стерлись, пропали…

И вдруг вспомнился горячий гневный шепот этой красотки с косой:

— Беги… Как только она уйдет… Я скажу, когда можно. Нет, я лучше рукой тебе махну, вот так, смотри… Не пей здесь ничего и не ешь. Поняла? Но беги отсюда не прямо, а влево, вон к тому лесочку. Он редкий такой, маленький, ты его быстро пробежишь насквозь. А там дорога… там народ… там уже тебе не страшно…

Как ей удалось сбежать, Нина не помнила. Знала одно: выполнила все повеления глазастой с косой. А на дороге, где мчались машины, внезапно увидела Наталью Ильиничну, возбужденную и энергичную, в окружении двух вяло переминающихся с ноги на ногу милиционеров. И закричала:

— Это я, я!

И Арбузова бросилась к ней, и обняла, и прижала к мощной груди…

Глава 26

Сева до конца дня никак не мог прийти в себя. Катя его ищет… А он — ее… Откуда она узнала про редакцию? Наверное, он сам когда-нибудь рассказывал ей, где редакция располагается. И Катя нашла…

— Расчувствовался! — резко бросил ему Николай. — Сейчас в Москву помчишься… Мы — туда, а она — сюда… Ситуация аховая… Ты вспомни, что Нинка рассказывала! Здесь она была, твоя Катя! Здесь она, а не там! Ты прямо всю душу из меня вынешь!

Сева понимал, что брат прав. И не знал, что делать. Он растерялся окончательно, запутался, мало отдавал себе отчета в своих действиях. И неожиданно решил посоветоваться с Юлей.

Юля слишком часто вспоминалась ему в его дурацком путешествии. Так часто, что он уже привык беседовать с ней и спрашивать у нее совета, как у самого себя.

— Ну, что скажешь? — обращался к ней Сева.

И Юля задумывалась. Прикусывала нижнюю губу. Между бровей появлялась неуверенная в себе морщинка, растерявшаяся от одиночества.

— Я вот что думаю… — начинала Юля.

Дальше начинались фантазии поэта — что бы она могла ему сказать…

Сейчас, едва выслушав рассказ Нины, комментарии Мухина и Арбузовой — куда же без них? — еле-еле дослушав пространный спич младшего брата, Сева ушел в комнату и набрал Юлин сотовый.

— Ау! — ответила Юля.

Она всегда так отвечала.

Падают желтые листья,

Тихие, легкие, добрые…

Осень скользит по земле… —

прочитал наугад Сева.

— Танка! — обрадовалась Юля. — Это я знаю! Ой, нет, это хокку! Да, Сев, я угадала?

Он засмеялся, очень довольный.

— Рад тебя слышать… А вот еще:

Что-то случилось со мной…

Я перепутал пути,

Разве так просто идти?

— Да нет, конечно, нелегко! — охотно откликнулась Юля. И встревожилась: — А что такое с тобой случилось? Ты не заболел?

— Нет, — сказал Сева. — Не заболел. А у тебя как настроение?

— Ой, да как! И скучно, и грустно, и некому челку подстричь… — весело отозвалась Юля. — Ремонт тут у нас в центре, небольшой. А ты чем там занимаешься?

— Ищем вот… — вздохнул Сева. — И найти не можем.

— Ты обязательно ее найдешь, да! — убедительно и уверенно сказала Юля. — Обязательно… — И замолчала.

— Почему ты молчишь? — встревожился Сева.

Юля помялась, но врать она не умела и не любила. Была тому не обучена.

— Я ее видела вчера у подъезда… Катю… Она тебя ждала, да… Долго стояла, потом пошла… Медленно и сгорбившись, как на похоронах…

Теперь замолчал Сева.

Он — здесь, а она — там… И что ему теперь делать?..

— Ты когда приедешь? — тихо спросила Юля. — Я уже все книги прочитала, что ты давал…

Да, надо ехать, подумал Сева. Юле книги искать…

— Я не поняла там у Теккерея, — продолжала Юля. — У него написано «роман без героя». А как же Эмилия? Она разве не героиня?

— Ты рассуждаешь как человек современный, живущий в эпоху эмансипации, — пустился объяснять Сева. — Поэтому для тебя «герой» — слово общего рода. А во времена Теккерея «героем» мог быть исключительно мужчина. Женщина считалась чем-то второй степени. Даже когда в девятнадцатом веке какой-то величайший по тем временам реформатор объявил о всеобщем избирательном праве — и это будь здоров был новаторский жест! — то «всеобщее» право подразумевало право голосования сугубо и только для мужчин. Тогда возникать о женщинах — это даже не вопрос. Это было просто немыслимо. Хотя сила женщины и ее власть над мужчиной были огромны во все времена. Вот тебе просто голые факты. У Грозного умерла молодая жена, и вскоре после того он «прославился» как диктатор и психопат. У Сталина в ранней юности умерла девушка. Та же история… И наконец, Клинтон начал бомбить Косово сразу после того, как у него «отняли» Монику…

Юля снова помолчала, осмысливая услышанное.

— Некоторые писатели-мужчины очень точно изображают психологию женщин.

— Да, вот, кстати, тот же Бергман — у него обычно главная героиня — женщина! — вспомнил Сева.

Было минутное замешательство, а потом Юля просто и непосредственно спросила:

— А что написал этот самый… Бергман?

Сева смутился:

— Приеду — расскажу. Что еще нового?

— А я тут сотрясение мозга заработала… — прошелестела Юля.

— Опять?! — ахнул Сева, вспомнив про Будду.

Юля входила в вагон метро, а ей навстречу — какой-то выпивший или обкуренный гопник. Они так неудачно наткнулись друг на друга… И он просто отпихнул Юлю сильной рукой в сторону: мол, не мешайся, с дороги!.. Но она, тонкая сигаретка… Отлетела на полтора метра и головой долбанулась о стенку вагона. Какой-нибудь здоровый тип на ее месте потер бы себе затылок и спокойно поехал дальше, а на стенке отвалилась бы краска. А Юлька сразу осела возле стенки. Правда, поднялась быстро и с помощью сердобольных пассажиров добралась до своей станции.

Только этим дело не кончилось.

Из-за ремонта в учебном центре Юле делать стало особо нечего, и она отправилась прогуляться на Воробьевы горы. Где на нее, зазевавшуюся, налетел велосипедист, тоже какой-то гопник, и свалил с ног…

— Ты когда приедешь? — печально повторила Юля.

— Скоро, — пробормотал Всеволод. — Это не вопрос…

Провожали братьев дружно и весело.

— Юноша, вы молоды, но мудры, а мудрость всегда обречена на неблагодарность окружающих, — неожиданно изрекла Арбузова. — Вы знаете, в каком возрасте умер царь Соломон? В тридцать семь лет! Вы удивлены? Почему-то все всегда уверены, что мудрец из мудрецов Соломон умер, увенчанный сединами, в глубокой-глубокой старости. Сам образ этого царя у нас ассоциируется с имиджем некоего старца. А оказывается — ушел совсем молодым… Хотя такой был мудрейший…

— Не! Севка в тридцать семь не умрет, — заявил Николай. — Я не позволю! А почему он мудрый?

— Потому что не купил себе машину! — огорошила всех детективщица. — С ней — сплошные проблемы! А без нее живи себе спокойно… Киньте в меня помидором, если я не права.

Они говорили о Севе так, словно его самого здесь вовсе не было.

— Ну да! — хмыкнул Николай. — Севка как раз собрался покупать себе русское «рено» — то бишь замечательную машинку «Ока». На другую денег нет. И говорит мне: «У «Оки» масса преимуществ. Навряд ли ее угонят, а меня не будут третировать гибэдэдэшники. Уж придираться к водителю «Оки» — полное извращение, до него даже они не опустятся».

— А если заводить собаку — то йоркширского терьера. С ним не надо гулять, — перебила его хозяйка. — Я вот печенкой чувствую, что тут не так все просто и есть какой-то подвох, о котором мы не знаем. Ведь если Йорк — столь удобная во всех отношениях собачка, почему же ее редко заводят многочисленные собачники? Нам бросается в глаза положительная сторона, но явно существует перетягивающая ее отрицательная — это закон жизни. Кофе хотите? «Маккона»!

Николай скривился.

— Совсем забыла, что вы кофененавистник! — радостно крикнула Арбузова.

Сева складывал вещи и подарки от Мухина и Ниночки. Ве Ве преподнес братьям книги любимой жены, а Нина принесла поэтический сборник своих земляков. Будет что читать Юле!

— Так вот, насчет «Оки», — продолжал Николай. — Что может быть проще ее! Стоит копейки, маленькая, удобная, никто не угонит, ГИБДД придираться не станет, плюнет — все верно. Но мне пришлось брату, наивному дураку, объяснять: если так все на первый взгляд удобно, почему мало кто ездит на этой «Оке» и при первой возможности все меняют ее на другую машину? Да потому, что по городу вроде Москвы на «Оке» ездить — риск для жизни в квадрате. На ней хоть каким боком куда чуть воткнешься — и она для тебя станет готовым гробиком. Вот где собака зарыта! Так что не покупайся на кажущуюся доступность и удобство. Как и в случае с вашими йорками.

— Молодой человек, а как вас звали в школе? — вдруг спросила Арбузова. — У вас было прозвище?

Николай хмыкнул:

— А как же… Обязательно. Меня звали Собака Баскервилей.

Она тотчас деловито его осмотрела и заявила важно и серьезно:

— А похож! Ну точно — чем-то похож! Вовчик, посмотри! Определенно крупная такая собака Баскервилей! Нинон, а ты как считаешь?

Ниночка сидела молча в углу и безразлично смотрела в окно.

— Дорога плохая… Дождь… — сказала она. — Скользко… Мокро… Ехать опасно… У несчастий всегда очень компанейский, на редкость коллективный характер.

— Ага, ты хочешь, чтобы они остались! — вскричала Арбузова. — Я угадала! Баскервильчик, как вам нравится подобное предложение?

— Работа у меня… — начал Николай.

— Знаем, матрешки! — весело прокричала хозяйка. — Уже слышали много раз! Вы о них, любимых, без конца талдычите. Но они подождут!

— Земля круглая, все равно сюда вернетесь, — неожиданно вставил Ве Ве. — Вы слышали байку про разум и сердце? Некоторые люди пробуют умом создать себе сердце, некоторые наоборот — сердцем создают себе ум, и они, как ни парадоксально, поступают намного правильнее первых, потому что в чувстве скрывается гораздо больше разума, чем в разуме чувства.

— Вовчик, ты у меня философ! — Писательница бодро ударила ладошкой о ладошку. — Ну, пора!

Нина встала, молча и отрешенно протянула братьям неживую руку — сначала старшему, потом младшему. Словно с их отъездом в ее жизни что-то обрывалось, уже в который раз…

Новые люди, успокаивала она себя, интересные, необычные… Со своими закидонами и заморочками… Разве она их знает, этих людей? А они ее? Ну и не надо им ничего знать. Им и так хорошо. То есть ей… Было хорошо… А сейчас плохо…

Заверещал Севин мобильник. Николай подозрительно глянул на брата:

— Это еще кто?

Сева пожал плечами и ответил. Звонила Юля.

— Сев, — сказала она робко, — тут я нашла под твоей дверью записку… Извини, я ее взяла, иначе она бы пропала… Это от Кати. Она не догадалась положить в почтовый ящик.

— Читай, — велел Сева.

Юля помялась:

— Ну… Вот… Она грязная такая, смятая, да… Тут несколько слов стерлось… И ошибок много…

— Читай, — повторил Сева.

Все деликатно отвели глаза, кроме Николая, который бурчал себе под нос что-то мрачно-угрожающее.

— «Я ухожу далеко, — медленно начала Юля, — не повидаемся больше… Не вернусь… Да и тебе жить надо без меня… Что нам вместе делать… Я все думала-думала, как оно выйдет… Тебе стихи писать надо. И брат у тебя… А я пойду…»

Она замолчала.

— Это все? — спросил Сева.

— Все, — прошептала Юля.

— Спасибо… Я скоро приеду… Как насчет новой стрижки?

— Сделаем, — оживилась Юля. — Это всегда пожалуйста, да! Ремонт почти закончился. Пока!

— Юноша, у меня к вам есть замечательное предложение, — торжественно начала Арбузова, пристально глядя на Севу, автоматически опускающего мобильник в карман. — Вы мне очень понравились, и я вас приглашаю в свою группу, которая теперь будет писать под моим именем. Это выгодно и удобно. Я даю тему — группа разрабатывает. А я потом корректирую рукой мастера. Прохожусь по тексту. Отныне я называюсь проект и продукт! — Она горделиво вскинула голову. — Я гениальна! Мне нет равных! Меня будут широко рекламировать, давать отзывы читателей на форумах в Инете. Все это, конечно, сочинительство, но ради денег. И немалых. Вы как относитесь к деньгам?

Николай усмехнулся. Его дорогие матрешки…

Сева вспомнил, как однажды Юля наивно сказала:

— А по-моему, говорить о себе «я — гений» — все равно что пойти рекламировать по телевизору гигиенические прокладки.

— Я нормально отношусь к деньгам, — пробормотал он. — Хорошо, если они есть… Плохо, когда их нет… Но не это главное…

— Поэт, поэт… — сожалея, произнесла Арбузова и покачала головой. — Поэт до последней нитки одежды… Вещи тоже имеют характер своего хозяина. Сейчас вы никто, простите за откровенность, но это правда. Захудалый поэтишка, которого никто не печатает и печатать не будет. Время стихов и песен миновало! Равно как и романтических Любовей! Теперь царствуют нужники!

— Кто? — ошеломленно пробормотал Сева.

— Нужные люди, молодой человек! Нужные люди! В число которых вы, неразумный и романтичный, попадать не желаете! Итак, слушайте спич! — Она притопнула. — Недавно я перечитала одну книгу, которую в свое время очень любила и просто-таки от нее тащилась. Сейчас — уже не то… Почему? Видать, расту над собой, поди ты! Книга эта — «Гаргантюа и Пантагрюэль». И нынче я оцениваю ее по-другому и, как ни верти, нахожу даже безусловно пошленькой. Возьмем сам сюжет. Панург, весельчак эдакий, думает, жениться ему или нет. А если женится — не вырастут ли у него рога? И не возьмет ли жена скалку в руку? Выслушивает все «за» и «против» и решает отправиться к оракулу Волшебной Бутылки за ответом. Собирает корабль, веселую компашку, много бутылок с вином — и друзья плывут. Многое они повидали, много где побывали, бутылок многих видели дно, и Панург выслушал в конце слово Волшебной Бутылки. Что оно означало? Да ничего особенного: «Пойдемте, друзья, и выпьем!» Что они и сделали. Вот такой концептуальный конец книги…

Николай насмешливо хмыкнул.

— Но и в жизни многое именно так! Для вас, юноша, я поняла, вопрос о женитьбе — важный и не праздный. Им вы задавались и раньше, задаетесь сейчас и совершаете своего рода путешествие на корабле жизни. У вас есть и веселая компания, и бутылок многих вы видели дно, и каким-то опытом уже обогатились, что-то повидали-услыхали, проплыли вдоль всяких интересных островов, повидав тамошнюю жизнь, побывали в разных приключениях, веселых и не очень. А ответ вам все равно такой же: пойдемте, друзья, и выпьем! Я желаю вам, чтобы вы правильно поняли ответ своей Волшебной Бутылки и правильно решили все проблемы, в том числе и с женитьбой. А уж мы за вас выпьем! И пусть опыт пойдет вам на пользу, и путешествие по жизни будет интересным и дальше — после рубежа тридцати лет!

Бакейкины вновь глянули друг на друга. Ве Ве довольно улыбался: он гордился женой.

— Наталья Ильинична, а Николаю вы ничего не пожелаете? — вдруг спросила Ниночка.

Арбузова удивилась. Бакейкин-младший внимательно глянул на учительницу. Смешные белые кудряшки на лбу…

— Нинон, какие странные заявления! Не ожидала от тебя… Пожелай ему что-нибудь сама, если уж так мечтаешь… Он мне не люб!

И Нина вдруг нахмурилась, глянула озлобленно и бросила детективщице:

— Почему вы так уверены, что все в мире основано исключительно на вашей любви и вашей власти? Мир самостоятелен и от вас совершенно не зависит! И это прекрасно!

В комнате повисла напряженная тишина. А Нина продолжала, повернувшись к братьям:

— Ровной вам дороги… Сухой и доброй… И чтобы вы нашли… — голосок ее дрогнул, — чтобы вы нашли, кого ищете…

Бакейкины опять изумленно переглянулись.

— Спасибо… — неловко пробормотал Сева, — спасибо… Только я уж и сам не понимаю теперь и не знаю, чего ищу… Запутался я, заплутался… На дороге этой ровной… Да и не один я… Но жизнь продолжается… И жить надо…

Он опять вспомнил о Юле, о ее безупречном умении попадать в самые дурацкие и странные, полуанекдотические ситуации.

— В Интернете написано, что дожди зарядят надолго и ожидается пандемия гриппа с возможностью летальных исходов, — невпопад вставил Ве Ве. — А также предупреждают об угрозе широкомасштабного и всемогущего птичьего гриппа. И я вспоминаю «Роковые яйца» и думаю: не пророк ли был в этом рассказе Булгаков?

— Слушай, Вовчик! «В Интернете написано, в Интернете написано»… Вот слепи свой сайт — это запросто — и напиши на нем, что завтра воскреснут динозавры! И это точно так же будет в Интернете написано!.. — закричала Арбузова, поторопившаяся взять реванш.

Но Сева ее не слушал. Он бормотал экспромт:

Вы жили свободно, привычно и просто

В кругу отфильтрованных бытом людей.

Я вторгся непрошеным, чуждым вам гостем

В ваш мир устоявшихся дум и идей.

А может быть, я — инородное тело

На поле, где мне не увидеть межи?

Простите меня за недоброе дело,

Кругом неизвестность под именем жизнь…

— Что за ерунда? — оборвала его Арбузова. — О какой неизвестности вы пишете, юноша? Любое начало чревато ею. Главное — стать своим. Везде и всюду!

Это ей удавалось без труда.

— Да, поэты — странный, чудаковатый народ! Недавно одна девица прочитала мне стихи, которые кончались мыслью, что она хочет съесть чье-то там замороженное сердце! Блин, ну кругом докторы лектеры какие-то!..

— Едем! — решительно прервал хозяйку Николай и встал. — Долгие проводы — лишние слезы. Спасибо вам за все!

Братья спустились к машине. Все семейство вместе с Ниночкой дружно махало им с балкона.

И скользкая лукавая дорога бросилась братьям под колеса…

Content

Ирина Лобановская
Бестолковая любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26