Брайан Ламли

Вместе с Суртсеем

Авторское вступление к сборнику

Мифы Ктулху

Всего два простых слова, но есть в них что-то загадочное и манящее. Представьте, что они встретились вам на книжной странице впервые в жизни. А еще лучше, постарайтесь вспомнить, когда именно вы в первый раз наткнулись на них в романе или рассказе ужасов. И даже если предположить, что раньше вам никогда не доводилось слышать ни о Говарде Филипсе Лавкрафте, ни о его знаменитом поклоннике и издателе Огюсте Дерлете, ни об издательстве «Arkham House» и легендарном журнале «Weird Stories», ни о литературном окружении Лавкрафта, его поздних подражателях и «литературных учениках», уверен, вас все равно поразили – или хотя бы заставили задуматься – эти слова: «Мифы Ктулху? Что это, черт побери, за мифы такие?»

Как описать или объяснить новичку, только-только начинающему знакомиться с литературой ужасов (а вы наверняка новичок), что самое важное в жутковатой мифологии Ктулху – это звукоряд, образующий его Имя? (Со всей серьезностью советуем запомнить, что его можно просвистеть или прошипеть.)

Нет, в задачи этого короткого вступления не входит излагать вам Мифы Ктулху во всех подробностях. Многие уважаемые люди сделали это до меня в многочисленных статьях и книгах, так что вряд ли вы приобрели бы сей опус, если бы не имели хотя бы какого-то представления о литературном наследии Г. Ф. Лавкрафта. Но если и после того, как вы прочтете повести этого сборника, Мифы все равно останутся для вас загадкой, – искренне надеюсь, что будет все-таки иначе, – то отсылаю вас к первоисточникам: к самому Г. Ф. Лавкрафту, Кларку Эштону Смиту, Роберту Говарду, Огюсту Дерлету (естественно), Колину Уилсону, Рэмси Кэмпбеллу и целому полчищу других писателей, включая многих авторов, сотрудничающих с «Arkham House», и даже Стивену Кингу (особенно к его рассказу «Крауч-Энд»). Все они в свое время «припадали к источнику», то есть к мифам Ктулху – так же, смею заметить, как и десятки, если не сотни других литераторов, в основном любителей, чьи самородки из рудничных отвалов мифов часто не лишены очарования и таинственности, присущих исходному материалу.

Но что же это был за материал? Строго говоря, речь не столько о жанре ужасов, сколько о разновидности научной фантастики, суть которой можно изложить в следующих словах.

На Земле и в граничащих с ней измерениях тайно пребывают в тысячелетием плену, нередко погруженные в сон, чужеродные сущности, проникнутые безграничной злобой (или полнейшим безразличием?) к нам, землянам. Их телепатические сны проникают в разум артистических, чувствительных, нередко психически «хрупких» натур, побуждая тех нарушить границы – как реальные, так и метафизические, – которые удерживают этих Великих Древних в неведомых (затопленных, похороненных в земле либо спрятанных в других измерениях) гробницах и других «обиталищах».

В том, что касается самого Ктулху, скажу следующее: лучшее Его описание можно найти в рассказе Лавкрафта «Зов Ктулху», и любой новоиспеченный поклонник творчества этого писателя, который еще не открыл Его для себя, должен немедленно это сделать! Да-да, прямо сейчас!

Лично я познакомился с мифами в возрасте тринадцати или четырнадцати лет, прочитав рассказ Роберта Блоха, автора знаменитого «Психо» (правда, «Психо» – не единственный его шедевр). Назывался он «Записки, найденные в пустом доме». После этого в течение семи-восьми лет, уже в других образцах жанра ужасов, мне постоянно попадались намеки, предполагавшие некое переплетение взаимосвязанных нитей – сложную литературную канву, своего рода паутину, загадочным образом сотканную из близких сюжетов небольшой группы несопоставимых авторов. Это была, конечно, ткань – или, если угодно, моток пряжи – самих Мифов Ктулху, хотя в то время мне и не удалось проследить четкую связь. (Еще один штрих, который я проглядел – на него мне указал сотрудник прославленного издательства «DAW Books» Дональд Волльхайм, – заключался в следующем: я появился на свет 2 декабря 1937 года, то есть через девять месяцев после смерти Лавкрафта. Волльхайм счел эту хронологию, или даже синхронность, любопытной, хотя лично я вижу в ней лишь простое совпадение.)

Позднее, уже будучи молодым солдатом, призванным на службу и расквартированным на военной базе в Германии, я нашел сборник Лавкрафта, озаглавленный «Крик ужаса» (британское название коллекции рассказов, первоначально выпущенной в США издательством «Arkham House»). Неожиданно все смутные намеки и аллюзии оформились в моем сознании в единую литературную концепцию, выдающийся плод писательского воображения, именуемый Мифами Ктулху! Однако…

Собственный стиль я тогда еще не выработал, и прошло несколько лет, прежде чем плетение этой паутины увлекло и меня…

В одном из предисловий Огюст Дерлет назвал меня «молодым британским автором», но это мало соответствовало истине. Мне было уже двадцать девять, когда – собрав все книги Лавкрафта, которые вообще можно было достать в Англии, – я написал Дерлету в «Arkham House», чтобы заказать новые. Вместе с деньгами я выслал «отрывки» из нескольких «черных книг», причудливо озаглавленных и якобы дошедших до нас от давно исчезнувших цивилизаций, чьи представители почитали (либо страшились) разного рода «богов» и «демонов» ктулхианского цикла. Эти. «запретные» книги были порождением моей фантазии (вдохновлялся я примером самого Лавкрафта и прочих авторов), и Дерлету они, похоже, пришлись по душе. Он намекнул, что мне стоит «еще попрактиковаться» и написать «что-нибудь солидное в духе мифов» для антологии, которую он собрался назвать «Сказания Мифов Ктулху». Как вы догадываетесь, я откликнулся на это предложение, не раздумывая!

Почему я не пытался писать раньше? Вообще-то кое-какой опыту меня уже имелся: мальчишкой двенадцати-тринадцати лет я сочинял научно-фантастические рассказики и зачитывал их моему отцу-горняку. Он, человек умный, знающий, но очень практичный и приземленный, комментировал их так: «Все прекрасно, сынок, да вот словами денег не заработаешь». Он просто никак не мог взять в толк, что можно зарабатывать на хлеб писательским трудом. Кроме того, следует признать: в то время подавляющему большинству писателей платили чрезвычайно скудно.

Как бы то ни было, но в возрасте двадцати девяти лет я начал сотрудничать с Дерлетом и написал немало произведений в духе Лавкрафта. Мои первые опусы густо пропитаны фантастикой Мифов Ктулху. Именно оттуда и берут свое начало почти все повести настоящего сборника. Должен заметить, что не все мои работы, связанные с мифами, так же хороши, как творения Лавкрафта; в то же время их нельзя назвать и рабскими подражаниями, вроде вещей, написанных Дерлетом «в соавторстве» с учителем. Хотя я и пользуюсь в своем творчестве идеями великого мастера, для меня важно сохранить собственную интонацию.

Мои произведения данного жанра представлены двумя литературными формами: повести и рассказа. Книга, которую вы держите в руках, первая из двухтомника. В ней представлены короткие повести. Во втором томе будут собраны рассказы на тему мифов, которые я посчитал достойными вынести на читательский суд в твердой обложке. Повести приведены не в порядке их написания, однако специально для интересующихся читателей я снабдил каждую предисловием, в котором кратко поясняю, когда, где и для чего они создавались.

Впрочем, сказал я уже достаточно, давайте же позволим Мифам Ктулху самим поведать о себе…

Брайан Ламли

Вместе с Суртсеем

Еще один экскурс в прошлое. Эту новеллу я написал тридцать восемь лет назад. Название пришлось Дерлету по вкусу. Создавалась вещь в декабре 1967 года, в разгар так называемой холодной воины, когда я служил в военной полиции и патрулировал улицы практически полностью блокированного Берлина. Как уже говорилось ранее, в ту пору я находился под безусловным влиянием лавкрафтовской прозы, поэтому не стоит удивляться, что новелла написана пышным слогом (каюсь, моя вина) и кишит прилагательными (тут уж повинен Лавкрафт). Атмосфера ужаса – также в духе Лавкрафта, правда, подана она не столь тонко, как хотелось бы. Будь ГФЛ жив и занимайся он по-прежнему литературным творчеством, он бы наверняка сумел сделать из этой вещицы что-нибудь поприличнее. Хотелось бы также думать, что пришелся бы ему по душе и сам сюжет – как Дерлету, который в 1971 году опубликовал «Вместе с Суртсеем» в антологии «Темные истории»…

Похоже, что благодаря находке латимерии – кистеперой рыбы, предположительно обитавшей в океане более семидесяти миллионов лет назад, – нам придется заново пересмотреть устоявшиеся представления о геологических периодах, в которые протекала жизнь некоторых обитателей морей…

«Чудеса океанских глубин» Липкиджа

Фамилия: Хотри

Имя: Филип

Дата рождения: 2 декабря 1927 года

Возраст: 35 лет

Место рождения: Олд-Белдри, Йоркшир

Адрес: не указан

Профессия: литератор

ЗАЯВЛЯЕТ СЛЕДУЮЩЕЕ:

(Далее следует сам текст)

Я просил, чтобы меня предупредили и обычном порядке, однако мне сказали, что ввиду моего предполагаемого состояния это не является обязательным… Подтекст очевиден. Поданной причине считаю своим долгом начать мою историю следующим образом: читатель должен четко усвоить, – прежде чем ознакомиться с моим заявлением, – что я никогда не испытывал фанатичной веры в сверхъестественное. Я также никогда не был подвержен галлюцинациям, не страдал нервными заболеваниями и не признавался душевнобольным. Не имеется также никаких письменно засвидетельствованных случаев помешательства среди моих предков, и доктор Стюарт был абсолютно неправ, признав меня сумасшедшим.

Считаю необходимым указать на это обстоятельство, прежде чем разрешить чтение моих записей, ибо даже беглое знакомство с подобными текстами способно привести консервативно настроенного читателя к неправильным выводам о том, что я либо гнусный лжец, либо абсолютный безумец, а у меня нет особого желания укреплять позиции доктора Стюарта…

Тем не менее я признаю, что вскоре после полуночи 15 ноября 1963 года мой брат испустил последний вздох у меня на руках; в то же время подчеркиваю, что не являюсь убийцей. Цель данного заявления, – которое непременно будет долгим, поскольку я настаиваю на полном пересказе этой истории, – решительно доказать мою невиновность. Я действительно не виновен ни в каком чудовищном преступлении, и поступок, который оборвал жизнь в теле моего брата, был не чем иным, как рефлекторным действием человека, увидевшего жуткую угрозу здравомыслию всего мира. По этой причине и в свете выдвинутого против меня обвинения в помешательстве считаю своим долгом в самой подробной манере описать случившееся. Я намерен приложить все усилия к тому, чтобы последовательность событий ни в коей мере не была искажена; также постараюсь с предельной тщательностью формулировать предложения и абзацы, воздерживаясь даже от самой мысли о конце истории, когда разразился самый настоящий ужас…

С чего же лучше начать?

Пожалуй, с цитаты из высказываний сэра Эмери Венди-Смита:

«Бытуют удивительные легенды о существах, рожденных от звезд, которые населяли Землю за миллионы лет до появления человека и которые все еще таились в отдельных темных ее уголках, когда он заселил планету. По моему убеждению, эти существа сохранились на Земле и поныне».

Хочу особо подчеркнуть, что слова эти были изречены выдающимся ученым, знатоком древности, археологом, прежде чем он отправился в свое последнее злополучное путешествие в центральные области Африки. Сэр Эмери намекал на тех же кошмарных созданий, порождений ада, с которыми впервые столкнулся и я сам полтора года назад. Они тотчас приходят мне на ум, стоит мне вспомнить, как он вернулся в лоно цивилизации из самого сердца Черного континента, один и на грани безумия.

В то время мой брат Джулиан являл полную мне противоположность, поскольку непоколебимо верил во всевозможные страшные тайны. Он жадно читал все жуткие книги, какие только попадались ему в руки, будь то надежные в научном отношении «Золотая ветвь» Фрэзера или «Культ ведьм» мисс Мюррей, равно как и плоды чистого вымысла, наподобие его любимой подборки старых, ставших библиографической редкостью выпусков журнала «Странные истории» и других периодических изданий. Полагаю, многие мои друзья придут к выводу, что его психическое расстройство было вызвано в первую очередь этим нездоровым интересом ко всему жуткому и сверхъестественному. Я, разумеется, так не считаю, хотя не буду отрицать: когда-то я и сам придерживался того же мнения.

Что касается Джулиана: он всегда был человеком физически крепким, но, увы, не отличался волевым характером. Уже в отрочестве он обладал немалой физической силой и мог без труда постоять за себя в схватке с любым хулиганом, однако чего ему не хватало, так это решительности. Это отрицательно сказывалось и на его литературном творчестве: хотя он придумывал хорошие сюжеты, ему никак не удавалось придать жизненность и достоверность своим персонажам. Не будучи сам яркой индивидуальностью, Джулиан, похоже, мог лишь отражать в этих сочинениях собственную слабость. Я был его соавтором, помогал разрабатывать фабулу и пытался более или менее оживить его картонных героев. До недавнего времени мы с ним неплохо зарабатывали и сумели накопить приличную сумму денег. Они пришлись весьма кстати, ибо во время болезни Джулиана, когда я едва ли мог написать хотя бы одно слово, мне вряд ли удалось бы заработать столько, чтобы содержать и себя, и больного брата. К счастью, – как, впрочем, и к сожалению, – позднее необходимость опекать его отпала, но было это уже после того, как в дверь к нам постучалась беда…

В мае 1962 года с Джулианом случился нервный срыв, однако неприятности начались еще раньше – 2 февраля того же года, на Сретенье. Этот день, насколько мне известно, имеет особое значение для всех, кто хоть сколько-нибудь интересуется оккультными науками. Той ночью брату приснился сон, в котором он увидел гигантские башни из базальта, покрытые капающей мерзкой слизью и морскими отложениями, облепленные пучками водорослей. Их исполинские фундаменты были скрыты под слоем серо-зеленой жижи, а перила с неестественными, непропорциональными углами, не отвечающие законам евклидовой геометрии, исчезали в водных глубинах этого жутковатого океанского царства.

В те дни мы с ним были заняты работой над любовным романом, действие которого происходило в восемнадцатом веке. Помнится, спать в тот вечер легли поздно. Какое-то время спустя меня разбудили крики Джулиана. Когда же я услышал истерический пересказ кошмарного сна, то пробудился окончательно.

Брат бормотал что-то о картинах, представших его взгляду за этими осклизлыми крепостными валами. Помню также, как я сказал тогда – после того, как он немного успокоился, – что с его стороны довольно странно питать одновременно слабость к столь разным вещам: написанию любовных романов и чтению всяческих ужасов. Но Джулиана было не так легко пристыдить, а страх и отвращение, вызванные сном, оказались в нем так велики, что в ту ночь он отказался возвращаться в постель и коротал оставшиеся до рассвета часы, сидя за пишущей машинкой в своем кабинете. Кроме того, он потребовал, чтобы во всех комнатах горел свет.

Естественно предположить, что такой сильный ночной кошмар отбил у Джулиана желание читать по ночам страшные книги. Увы, результат был обратный – читать но ночам он не перестал, но теперь основной предмет его интересов изменился. Он начал изучать все материалы, имевшие отношение к океанскому кошмару. Например, брат отыскал и прочел такие книги, как «Подводные культы» Германа, «Обитатели морских глубин» Гастона Ле Фе, «Hydrophinnae» Гэнтли и жутковатый «Хтаат Аквадинген» неизвестного автора. Однако наибольший интерес вызывала у него подборка художественных произведений на ту же тематику. Из вышеназванных книг брат почерпнул главные свои познания о ктулхианской мифологии, которую поспешил объявить не легендой, а реальностью – и часто выражал желание увидеть своими глазами «Некрономикон» безумного араба Абдулы Аль-Хазреда. Джулиан объяснял это тем, что принадлежавший ему экземпляр «Комментариев» Фири был практически бесполезен, поскольку, по его мнению, содержал лишь намеки на то, о чем Аль-Хазред рассказывал во всех подробностях.

В следующие три месяца наша работа шла из рук вон плохо. Мы не успели с книгой в срок и, не будь издатель нашим личным другом, понесли бы серьезные убытки. Увы, сочинять романы Джулиану уже не хотелось. Он настолько увлекся чтением книг оккультного характера, что у него просто не было времени для литературной работы, и мне никак не удавалось обсудить с ним сюжеты будущих произведений. Помимо этого, возникла еще одна беда – тот жуткий сон стал являться ему все чаще и чаще. Каждую ночь он видел все те же картины – занесенные илом осклизлые башни и непристойные кошмары, наподобие тех, что описывались в книгах, которые он теперь поглощал с невиданным упоением. Действительно ли он страдал от кошмаров? Ответа на этот вопрос я не находил. Ибо неделя шла за неделей, и моему брату, по его словам, делалось все хуже, однако он с нетерпением ждал наступления вечера, хотя и просыпался наутро в холодном поту от ужасных сновидений…

За относительно невысокую плату мы сняли вполне приличный дом в Глазго, где у нас были отдельные спальни и один рабочий кабинет на двоих. Джулиан чуть ли не радовался каждому приходу кошмарных снов, хотя они делались все более страшными, пока в середине мая не случилось это. Брат стал проявлять патологический интерес к некоторым абзацам из «Хтааг Аквадинген», особенно его привлекали строки, в которых говорилось следующее:

Восстань!

О, Безымянные:

Кои и предреченный Тобою срок,

Тобою одним выбранный,

Чрез Заклятья Твои и Чародейство Твое

Чрез Сны и Колдовство

Да узнают о Твоем Пришествии;

И поспешат восславить Тебя

Во имя Хозяина Нашего, Рыцаря Ктулху,

Того, Кто Дремлет в Зеленой Бездне,

Отуума…

Этот и другие отрывки, заимствованные из разных источников, – в частности, из малодоступных сочинений горстки авторов, считающихся пропавшими без вести или умершими при загадочных обстоятельствах, таких как Эндрю Фелан, Абель Кин, Клейрборн Бойд, Нейланд Колум и Хорват Блейн,[1] – настолько захватили ум моего брата, что он был близок к полному нервному истощению. Однажды Джулиан лег спать поздно ночью, и вот тогда-то начался настоящий кошмар. Перед этим он читал свои ужасные книжки практически без перерыва три дня подряд. За это время Джулиан спал очень мало, урывками, да и то лишь в дневное время. На мои расспросы он отвечал, что не желает спать, «когда осталось так мало времени» и «столько непостигнутого в Глубинах». Эх, знать бы, что под этим имелось в виду!..

После того как в ту ночь он уснул, я поработал еще около часа. Но прежде чем уйти из кабинета и лечь самому, я решил хотя бы бегло проглядеть труды, настолько увлекшие Джулиана. Оказалось, что – помимо абракадабры, процитированной мною выше, – это отрывки из «Плавания святого Брендана», клонфертского аббата из Голуэя, который жил в шестом веке:

«И в течение всего дня были слышны оглушительные вопли с этого острова. Хотя он уже скрылся из виду, но до ушей братьев доносились крики тамошних жителей, а ноздри обоняли сильное зловоние. Тогда святой отец укрепил своих монахов словами: «О воины Христовы, мы будем усердствовать в истинной вере и с оружием духовным, ибо мы ныне в пределах преисподней» [2].

С тех пор я внимательно перечитал «Плавание святого Брендана», и кое-что в нем оказалось пугающе знакомым – хотя, листая эти страницы впервые, я не сумел соотнести печатное слово с предметом моего беспокойства. Просто эта книга вызывала во мне смутную тревогу. Более того, я обнаружил ряд ссылок на реальные извержения подводных вулканов – в частности, те, что привели к гибели Атлантиды и континента My, как то описано в «Liber Miraculorem», книге французского монаха и священника Эрве Клервосского, созданной в 1178–1180 годах. Еще об одном, более позднем извержении говорилось лишь в сдержанном «Отчете Йохансена».[3] Однако в то время, о котором идет речь, эти вещи вызывали во мне разве что недоумение, и даже в самых безумных снах я не мог представить, к чему все это приведет.

Не помню точно, как долго спал в ту ночь, прежде чем меня не разбудил Джулиан. Открыв глаза, я увидел, что он скорчившись сидит возле моей кровати и что-то шепчет. Затем брат схватил меня за плечо. Хотя я еще пребывал в состоянии полусна, мне надолго запомнились произнесенные им слова и прикосновение сильной руки. Судя по голосу, он мог находиться в трансе. Каждое слово Джулиан подчеркивал энергичным взмахом руки.

– Они готовятся… Они всплывут… Они не овладели Великой Силой, не получили благословения великого Ктулху, потому всплытие их будет временным и пройдет незамеченным… Но даже этого довольно для Переноса Сознания… Ко Славе Отуума…

Используя Других в Африке, Шудд-Мьеля и его орды; захватившие сэра Эмери Венди-Смита, они сняли наконец волшебное заклятие с глубоких вод, дабы передать свои послания и образы снов; теперь, как и раньше, они обладают властью над грезами – пускай над ними океан! Они снова властны над снами, однако для совершения Переноса им нужно даже не пробивать поверхность воды, а лишь ослабить ее давление.

Се'хайе! Се'хайе!!!

Они всплывают даже сейчас, и Он знает меня… ищет меня… Мой разум, подготовленный ими во снах, будет находиться здесь, чтобы приветствовать Его, ибо я готов, и им больше не надо ждать. Мое неведение – это ничто, мне не нужно ничего знать и понимать! Они покажут мне, подобно тому, как во снах показали Глубины! Но они не смогут извлечь из моего слабого разума или из разума любого другого смертного знаний о поверхности… При передаче мысленные образы людей не слишком сильны… А толща воды – хотя усилиями Шудд-Мьеля ее пагубное воздействие почти преодолено – все еще искажает и те размытые образы, которые им удается получить…

Я – избранный… Его глазами, пребывающими в моем теле, они снова познакомятся с поверхностью, чтобы вдень, когда звезды займут правильное положение, они смогли осуществить Великое Всплытие… Ах! Великое Всплытие! Проклятие Хастура! Тысячелетние сны Ктулху… Когда все обитатели темных глубин, спящие в занесенных морским илом городах, вновь завладеют миром…

Ибо не мертво то, что пребудет в вечности, и как только минут таинственные времена, вновь придет их час, и снова все будет так, как раньше… Скоро, когда осуществится Перенос, Он пройдет по Земле в моем обличье, а я – в ЕГО – по великим глубинам! И там, где властвовали они раньше, будут властвовать вновь… даже братья Йиб-Тстла и сыны спящего Ктулху и их слуги… к вящей славе Р'лайха…

Это все, что я запомнил, хотя и довольно смутно. И, как уже было сказано, тогда речь брата показались мне полнейшей абракадаброй. Лишь позже я познакомился с некоторыми старинными легендами, древними текстами и – в прямой связи с бредовыми словами брата – с малопонятным двустишием, приписываемым безумному арабу Абдуле Аль-Хазреду:

Не мертво то, что в вечности пребудет,

Со смертью времени и смерть умрет.

Но я отвлекся…

После того как отзвучали последние слова странного монолога Джулиана, мне потребовалось еще некоторое время, чтобы понять: его больше нет в комнате, и по всему дому гуляет холодный утренний воздух. В комнате брата его одежда аккуратно лежала там, где он ее оставил, но самого Джулиана не было. Он куда-то ушел, оставив входную дверь дома открытой.

Я быстро оделся и отправился на его поиски, которые так и не увенчались успехом. Когда стало светлее, я наведался в полицейский участок, где узнал, к своему ужасу, что мой брат находится «под защитным арестом». Его нашли в северной части города, где он бесцельно бродил по улицам в одной пижаме и что-то бормотал о каких-то «гигантских богах», ожидающих кого-то в океанских глубинах. Похоже, он не отдавал себе отчета в том, чем занят и во что одет. Более того, когда я прибыл на опознание, Джулиан не узнал меня. Очевидно, Джулиан страдал от последствий некоего сильного потрясения, вызвавшего у него посттравматический шок, и совершенно не контролировал свои действия.

Устремив бессмысленный взгляд на северную стену своей камеры, он бормотал какой-то бред. В его глазах читалось откровенное безумие…

В то утро на меня свалилось огромное количество дел, причем малоприятных. Состояние Джулиана было таково, что по распоряжению полицейского психиатра его поместили в психиатрическую лечебницу Оукдин на «осмотр». Обеспечить ему надлежащий уход в этой больнице оказалось нелегко. По всей видимости, руководству клиники в минувшую ночь хватило забот и с постоянным «контингентом». Вернувшись ближе к полудню домой, я первым делом ознакомился с утренними газетами, надеясь отыскать в них объяснение странной выходке брата. Я с радостью, если только можно говорить о радости в подобных обстоятельствах, узнал, что ночная выходка Джулиана меркла по сравнению с драматическими событиями, произошедшими в других местах.

Может показаться странным, но у злоключений моего брата и этих событий оказалось нечто общее, поскольку все они были связаны с умопомешательством ранее нормальных людей или, как это имело место в Оукдине и прочих клиниках для душевнобольных, проявились в ухудшении психического здоровья пациентов. В Лондоне некий зажиточный предприниматель спрыгнул с крыши дома, заявив, что должен «улететь на Юггот». Живописец Чандлер Дэвис, который позднее умер после жестокого припадка сумасшествия в Вудхолме, нарисовал, находясь «в состоянии гипнотического вдохновения», зловещий «Пейзаж Г'харне». Испуганная домоправительница сожгла картину в печке, едва та была закончена. И еще один случай, который с трудом укладывается в голове: приходской священник из Котсволда зарезал насмерть двух своих прихожан, заявив затем в полиции, что его жертвы «не имели права на существование». Еще одно происшествие из той же серии имело место близ Хардена в Дарэме, где полуночные купальщики не успели спасти рыбака, истошно вопившего о каких-то гигантских лягушках, а потом исчезнувшего под водой…

Возникало впечатление, что в ту безумную ночь произошла некая вспышка массового помешательства, которая настигла – точнее (в этом я сегодня уверен), всплыло откуда-то снизу, чтобы затем обрушиться со страшной силой, – людей, наиболее восприимчивых к подобного рода воздействиям.

Но сколь бы чудовищными ни были эти события, не они служили главным источником моих тревог. Я, разумеется, не забыл, о чем бормотал Джулиан в моей спальне; представляете, какой ужас овладел мною, когда я прочел в газете о неком любителе-сейсмологе, зафиксировавшем, по его утверждениям, толчки на океанском дне на участке между Гренландией и северной оконечностью Шотландии…

Что там лепетал Джулиан о всплытии, которого никто не заметит? Выходит, нечто, произошедшее в морских глубинах, не осталось незамеченным!.. Да нет же, это курам на смех! Я усилием воли отогнал страх, охвативший меня при чтении этой газетной заметки. Какими бы сильными ни были подводные толчки, этот факт вряд ли имел отношение к помешательству моего брата.

В общем, я счел за лучшее усмотреть в этом случайность, чем искать причины происшествий той ужасной ночи. Я даже поблагодарил судьбу за то, что газеты лишь мельком упомянули случай с моим братом. Скандал мог существенно повредить нам обоим.

Зато Джулиану это было в высшей степени безразлично – как, впрочем, и все остальное, ибо спустя год он по-прежнему оставался в полубессознательном состоянии, в котором обнаружила его полиция. За прошедшие месяцы его мания приобрела столь фантастический характер, что он прекратился в объект интереса для многих психиатров. В частности, бредовые речи моего брата привлекли внимание одного психоаналитика с Харли-стрит, который так заинтересовался этим случаем, что даже отказался от гонорара. Я навещал брата довольно часто и каждый раз, бывая в Лондоне, пытался вручить доктору Стюарту деньги, но он даже слышать не хотел об оплате своих услуг и не принимал никаких возражений. История болезни нового пациента представлялась ему столь любопытной, что, по его словам, он счел для себя профессиональным счастьем заняться изучением такого причудливого случая душевного расстройства. Просто невероятно, что тот же самый человек, который так достойно показал себя, напрочь был лишен желания вникнуть в мой случай, когда судьба привела меня, как прежде моего брата, в палату для умалишенных. И все же Джулиан попал в хорошие руки, да и в любом случае с моей стороны было бы в высшей степени неразумно настаивать на оплате. Гонорары доктора Стюарта выражались астрономическими – цифрами.

Вскоре после того, как доктор Стюарт взял Джулиана под свою «опеку», я начал изучать составленные братом карты звездного неба, как астрономические, так и астрологические, и взялся за чтение собранных им книг оккультного характера. Тогда я изучил немало произведений подобного рода: работы Фермольда, Леви, Принна и Гезраэля, а также – в запасниках библиотеки Британского музея – труды Магнуса, Глиннда и Аль-Хазреда. Я прочел «Текст Р'лайха» – и «Отчет Йохансена», основательно проштудировал легенды об Атлантиде и My. Я портил зрение, перелистывая древние фолианты из частных коллекций, и находил источники легенд и мифов, относящихся к океану. Я прочел рукопись Эндрю Фелана, тексты допроса Абеля Кипа, свидетельские показания Клейрборна Бойца и Нейланда Колума, повествование Хорвата Блейна. Не ускользнули от моего внимания бумаги Джефферсона Бейтса, и нередко, томясь бессонницей, я размышлял о загадочной судьбе Эноха Конгера.[4]

Наверное, зря я это делал.

Эти занятия отняли у меня почти целый год, но я так и не приблизился к пониманию причин сумасшествия моего брата. Хотя нет, пожалуй, это не совсем так. Думается, он вполне мог лишиться рассудка, начитавшись жутких книг, о которых я упоминал выше, тем более что речь идет о человеке вроде Джулиана, обладавшем натурой куда более чувствительной, нежели у большинства людей. Тем не менее это отнюдь не единственное объяснение. В конце концов, его интерес к подобным вещам был давним, ими он увлекался всю свою жизнь. Мне до сих пор не понятно, как случилось, что интерес этот стал решающим фактором его заболевания. Нет, очевидно, начало всему положил роковой сон, привидевшийся ему на Сретенье.

Тем не менее нельзя сказать, что тот год был для меня потерян. Я и сейчас не верю в зловещее возвращение былых времен, не верю в великих древних богов, ожидающих своего часа в океанских впадинах, в злосчастную судьбу человечества, воплощенную в образах кошмарных обитателей морских глубин. Смог бы я сохранить здравомыслие, если бы принял на веру эту фантасмагорию? Правда, я сделался поистине знатоком зловещих тайн древней Земли. Некоторые факты, добытые в процессе изысканий, вызывали у меня жгучий интерес. Я имею в виду ряд странных случаев, удивительным образом похожих друг на друга: случай Джо Слейтера, бродяги из Катскильских гор (1900–1901 годы); случай Натаниэля Уингейта Пизли из Мискатоникского университета (1908–1913 годы); наконец, случай Рэндольфа Картера из Бостона, чье исчезновение в 1928 году было тесно связано с необъяснимым происшествием, случившимся с неким Свами Чандрапутрой[5] в 1930 году. Признаться, я изучил и другие случаи предполагаемой одержимости демоническими силами – все они в равной степени достоверны, – но упомянутые выше имеют для меня особую важность, ибо в них просматриваются определенные параллели с участью моего несчастного брата.

Однако время прошло быстро. И каким неподдельным было мое изумление, – вернее, небывалое облегчение и радость, – когда июльским утром 1963 года я совершенно неожиданно для себя на шел в почтовом ящике письмо от доктора Стюарта, в котором он извещал меня, что Джулиан резко пошел на поправку. И действительно, когда я приехал в Оукдин, доктор подтвердил: Джулиан полностью здоров. По словам Стюарта, излечился мой брат едва ли не в одночасье; здесь, впрочем, я засомневался, ибо подметил в поведении брата несколько ненормальных черт.

Хотя во всем остальном успехи, достигнутые врачом, поражали. Когда я в последний раз видел Джулиана – это было всего месяц назад, – мне стало не по себе, столь чудовищны были масштабы его помешательства. Тогда я стоял рядом с ним возле забранного решеткой окна, в которое, как мне сказали, он мог часами смотреть на север. В ответ на мое осторожное приветствие брат пробормотал: «Ктулху, Отуум, Дагон: Обитатели Глубин во тьме, все глубоко спят, дожидаясь пробуждения…» Мне не удалось добиться от него ничего другого, кроме этой бессмыслицы.

Но каковы были перемены! На сей раз брат тепло приветствовал меня – хотя теперь я задним числом понимаю: узнал он меня не сразу, с легким опозданием. Немного поговорив с ним, я пришел к отрадному выводу: не считая одной новой идиосинкразии,[6] передо мной стоял практически тот же человек, которого я знал до болезни. А пресловутая странность заключалась вот в чем: у брата, по всей видимости, появилась ужасная фотофобия, и теперь он носил большие темные очки, полностью закрывавшие глаза и предохранявшие от попадания солнечного света с боков. Однако, как я выяснил позднее, объяснялась эта причуда другими причинами…

Пока Джулиан собирал вещи, готовясь к обратному отъезду в Глазго, доктор Стюарт отвел меня в свой кабинет. Когда я подписал все документы, нужные для выписки, врач поведал мне о просто-таки фантастическом выздоровлении моего брата. Как оказалось, на прошлой неделе, войдя в палату Джулиана как-то утром, доктор Стюарт обнаружил его сжавшимся в комочек под одеялом. Мой брат отказался выходить из комнаты, пока ему не принесут темные очки. Какой бы неожиданной ни показалась эта просьба, она необычайно обрадовала изумленного психиатра. Еще бы – впервые за весь срок лечения пациент продемонстрировал сознательное восприятие окружающей действительности!

В общем, очки стали свидетельством профессиональной удачи доктора Стюарта, ибо, едва их принесли, Джулиан быстро вернулся в нормальное психическое состояние. Огорчало психиатра только одно – решительный отказ моего брата их снимать. По словам Джулиана, свет резал ему глаза! Однако добрый доктор заметил, что чего-то подобного и следовало ожидать. За время долгой болезни Джулиан так сильно отдалился от нормального мира, что его органы чувств частично атрофировались, буквально отказались функционировать. Мой брат напоминал человека, который много лет просидел в темной пещере, а теперь вышел в залитый ярким светом внешний мир. Это отчасти объясняло ту неуклюжесть, какая поначалу сопровождала все его движения. Один из ассистентов доктора Стюарта обратил мое внимание на то, как необычно Джулиан брался за предметы, даже самые маленькие, когда хотел поднять их или рассмотреть поближе, – словно он забыл, для чего служат пальцы! В первое время Джулиан не ходил, а скорее ковылял вперевалку, как пингвин. Его заново обретенные способности к разумному выражению мыслей порой отказывали ему, и тогда вместо нормальных звуков человеческой речи он издавал какие-то утробные шипящие звуки, казавшиеся мне пародией на английский язык. Однако все эти ненормальности исчезли уже через несколько дней, а потому причины неожиданного выздоровления Джулиана остались такой же загадкой, как и причины его внезапного помешательства.

Сидя в купе первого класса поезда Лондон – Глазго, несущегося на север, и давно уже исчерпав все вопросы, какие хотелось задать брату, – кстати, отвечал он крайне уклончиво, – я погрузился в чтение захваченной на дорогу книги. Через несколько минут, вздрогнув от грохота проходившего мимо встречного поезда, я оторвался от книжной страницы и… несказанно порадовался, что в купе кроме нас с Джулианом никого нет. Ибо мой брат заинтересовался какой-то старой газетой, и я не знаю, что подумали бы наши возможные попутчики, случись им увидеть выражение его лица… Пока Джулиан читал ту заметку, оно сделалось сначала раздраженным, потом едва ли не злобным. Странные черные очки лишь усиливали эффект, одновременно придавая его лицу оттенки злобного сарказма, жестокого триумфа и нескрываемого презрения. Я был неприятно поражен, однако смолчал, а позднее, когда Джулиан вышел в коридор подышать свежим воздухом, схватил газету и отыскал рубрику, которую читал мой брат и которая, по всей видимости, вызвала на его лице столь богатую гамму чувств. Тут же вернулся прежний страх. За последний год я практически не держал в руках газет, и прочитанное явилось для меня шоком. И все же впечатление было такое, будто где-то и уже это слышал… В заметке сообщалась о событиях, практически повторявших события той злосчастной ночи. Обострения у душевнобольных по всей стране. Необъяснимые, безумные и страшные поступки людей, ранее считавшихся нормальными. Всплеск деятельности зловещих сект и черные мессы в центральных графствах Великобритании. Необычные морские животные, выброшенные на побережье близ Хардена, и еще более загадочные происшествия в Котсволдских холмах в Глостершире.

Словно холод океанских глубин коснулся моего сердца… Я быстро перелистал остальные страницы и едва не выронил газету, наткнувшись на то, что почти ожидал увидеть: в Атлантике между Гренландией и северной оконечностью Шотландии были зафиксированы толчки на морском дне. Я инстинктивно впился взглядом в дату над заметкой. Как и следовало ожидать, газета была недельной давности… Подводное землетрясение произошло именно в то утро, когда доктор Стюарт нашел моего брата скорчившимся под больничным одеялом, в палате с зарешеченным окном!

И все же мои страхи, по всей видимости, оказались беспочвенными. По возвращении в Глазго брат первым делом уничтожил все свои книги по оккультизму, что несказанно меня обрадовало. Правда, при этом он не предпринимал ни малейших попыток вернуться к сочинению книг. Вместо этого Джулиан уныло слонялся по дому, размышляя, как мне казалось, о своей продолжительной болезни (по его словам, о периоде безумия он ничего не помнил). При этом он ни разу, вплоть до ночи, когда умер, не снимал очков. Подозреваю, что Джулиан не расставался с ними даже в постели, но для чего они ему понадобились и в чем заключался смысл слов, произнесенных в ту давнюю ночь в моей комнате, – все это стало понятно мне гораздо позже.

Меня заверили, что фотофобия брата со временем пройдет, однако день шел за днем, и скоро ждать стало уже бессмысленно. Кстати, вскоре я заметил в характере брата перемены иного рода. Если раньше Джулиан отличался застенчивостью, замкнутостью и почти полным безволием, – о чем, кстати, свидетельствовал и его слабый подбородок, – то теперь его было не узнать. Он вступал со мной в препирательства по малейшим пустякам. Его лицо – губы и особенно подбородок – приобрело абсолютно несвойственную ему твердость.

Все это не переставало меня удивлять, и по мере того, как одна неделя сменялась другой, я проникался все большей и большей уверенностью в том, что с моим якобы излечившимся братом далеко не все в порядке. Помимо его меланхоличной задумчивости, в нем поселилось нечто пугающее. Почему он больше не рассказывал о чудовищных снах, терзавших его каждую ночь? Одним небесам известно, как мало он спал, но даже если ему и случалось уснуть, меня частенько будило его бормотание, в котором слышались отголоски увиденных во время болезни кошмаров.

Впрочем, примерно в середине октября с Джулианом случилась отрадная перемена. Он заметно повеселел и даже занялся старыми рукописями, которые уже давно пылились незаконченными – хотя и вряд ли всерьез. В конце месяца брат удивил меня неожиданным признанием: оказывается, у него давным-давно появился замысел для хорошей книги, однако толком взяться за нее до сих пор не получалось. Работать над рукописью он будет сам, но сначала необходимо изучить кое-какие источники, потому что для подобного произведения требуется особенно тщательная подготовка. Джулиан попросил меня по возможности не нарушать его уединения, насколько то позволяло наше скромное жилище. Я согласился со всеми его условиями, хотя и не понимал, зачем ему понадобилось оставаться одному в комнате и запираться изнутри, – или почему он расчистил «для будущих нужд» просторный подвал нашего дома. Правда, никаких вопросов я задавать не стал. Брат тактично попросил об уединении – и, насколько это зависело от меня, получил его. Должен, однако, признаться: меня охватило нешуточное любопытство.

С тех пор мы виделись лишь за обеденным столом (очень и очень нечасто), да еще тогда, когда Джулиан приходил в библиотеку за нужными книгами. Последнее происходило каждый день с завидной регулярностью. Поначалу я встречал Джулиана у дверей библиотеки – мне было интересно, над чем он работает. Я надеялся, что смогу разгадать его намерения по подбору книг.

Увы, эта уловка нисколько не приблизила меня к пониманию его замыслов, а лишь сбила с толку. Я не мог понять, для чего ему могли понадобиться «Ядерное оружие» Лаудера, «Рентгеновские лучи» Шалля, «Огромная вселенная» Кудерка, «Человек и энергия» Уббелоде, «Чудеса современной науки» Кина, «Современная психиатрия» Стаффорда Кларка, «Эйнштейн» Шуберта, «Электрический мир» Гебера, а также многочисленные выпуски журналов «Нью Сайентист» и «Прогресс науки»… А ведь эти увесистые тома он таскал к себе в подвал каждый день. И все же Джулиан не давал мне серьезных поводов для беспокойства – не как раньше, когда читал далекие от науки труды, которые затем уничтожил по возвращении из больницы. Увы, моему душевному спокойствию не суждено было продлиться слишком долго.

Как-то в середине ноября, закончив особо трудную главу со скрипом продвигавшейся книги, я пошел к Джулиану, чтобы поделиться своей радостью. В то утро брат еще не попадался мне на глаза, но его исчезновение я обнаружил лишь тогда, когда, постучав в его дверь, не услышал ответа. В последнее время, уходя из дому, он стал запирать дверь на ключ, однако на сей раз она оказалась открыта, что весьма меня удивило. Войдя, я увидел на прикроватном столике записку – большой лист бумаги, на котором корявыми буквами было выведено следующее:

Филип, меня не будет четыре-пять дней. Уехал в Лондон, есть дела в Британском музее.

Джулиан.

Сердясь на брата за внезапный отъезд, я собрался было выйти из комнаты, как вдруг на глаза мне попался дневник, валявшийся на полу у изножья кровати. В том, что Джулиан ведет дневник, не было для меня ничего нового – до болезни он исправно делал записи. Будучи человеком порядочным и не привыкшим совать нос в чужие секреты, я уже хотел уйти, не прикасаясь к тетрадке, как мой взгляд привлекло слово, написанное крупными буквами на открытой странице: Ктулху.

Всего одно слово… но и его хватило, чтобы вселить в меня тревогу. Неужели к Джулиану возвращается прежняя болезнь? Неужели снова потребуется лечение? Вспомнив, что доктор Стюарт говорил о возможности рецидива, я посчитал своим долгом ознакомиться с содержанием дневника. Правда, возникла одна – почти непреодолимая – проблема. Чтение представлялось невозможным: страницы тетради были испещрены каким-то незнакомым шифром – вернее, похожими на клинопись значками, вроде тех, что попадались в сожженных книгах Джулиана. Я заметил несомненное сходство этих значков с минускулами и точками «Фрагментов Г'харне» – помнится, в свое время меня поразила статья о них в одном журнале по археологии. Впрочем, сходство оказалось чисто внешним. В дневнике мне встретилось лишь одно знакомое слово, «Ктулху», но даже оно было перечеркнуто, а поверх него, словно после минутных раздумий, рука Джулиана добавила какую-то бессмысленную закорючку.

Решение пришло быстро. В тот же день, захватив с собой дневник, я поездом отправился в Уорби. Та статья, посвященная «Фрагментам Г'харне», принадлежала перу профессора Гордона Уолмсли, куратора музея Уорби, одного из величайших мастеров перевода. Помимо всего прочего, Уолмсли заявлял о превосходстве своей теории над аналогичной работой эксцентричного и давно пропавшего без вести знатока древней истории, археолога сэра Эмери Венди-Смита. Профессор был признанным авторитетом в том, что касалось Фитмарского камня – современного аналога прославленного Розеттского камня с его двумя разновидностями древнеегипетского письма, – а также иероглифов на Гефских колоннах. Также за ним числилось несколько других переводов и расшифровок древних тестов. Мне чрезвычайно повезло, что я застал его в музее, поскольку на той неделе он собирался лететь в Перу, где его ждала работа, достойная его замечательных научных познаний. Несмотря на свою занятость, профессор проявил искренний интерес к дневнику моего брата и поинтересовался, откуда были скопированы иероглифы на его страницах, а также кем и с какой целью. Я солгал, что мой брат срисовал эти загадочные письмена с черного монолита, обнаруженного где-то в горах Венгрии, – такой камень действительно существовал, поскольку упоминание о нем встретилось мне в одной из книг Джулиана. Профессор Уолмсли подозрительно сощурился, выслушивая мои лживые речи, однако иероглифы вызвали у него такое жгучее любопытство, что он откинул сомнения прочь. Вплоть до той минуты, когда я собрался уйти из его кабинета, мы пребывали в молчании. Профессор настолько увлекся дневником, что на время даже забыл о моем присутствии. Однако прежде чем покинуть музей, я заручился у него обещанием вернуть дневник в наш дом в Глазго через три дня вместе с копией перевода, если таковой удастся сделать. На мое счастье, Уолмсли не стал спрашивать, для какой цели мне понадобился перевод.

Моя вера в способности профессора Уолмсли в конечном итоге подтвердилась, но, увы, с большим опозданием, поскольку Джулиан вернулся в Глазго утром на третий день – то есть на сутки раньше обещанного. Пропажа дневника, который все еще оставался у профессора, обнаружилась очень быстро.

Когда объявился Джулиан, я без особого энтузиазма работал над книгой. До этого он, по всей видимости, успел побывать у себя в комнате. Неожиданно я ощутил, что в кабинете присутствует посторонний: погруженный в вымышленный мир, я не услышал, как отворилась дверь. И вдруг стало ясно: рядом со мной что-то есть! Я говорю «что-то», ибо именно так оно и было! За мной наблюдало некое живое существо… Я осторожно обернулся. В дверях, с перекошенным от ненависти лицом, стоял Джулиан; правда, стоило мне оторвать взгляд от работы, как он, хотя глаза его и были по-прежнему скрыты очками, попытался придать лицу дружелюбное выражение и даже улыбнулся фальшивой улыбкой.

– Похоже, я куда-то засунул мой дневник, Филип, – медленно проговорил он. – Вот, только что приехал из Лондона и никак не могу найти. Ты случайно его не видел? – В его голосе прозвучали насмешливые нотки. – Вообще-то сам дневник мне не нужен, но я в нем записал шифром пару идей, которые могут пригодиться в работе над рассказом. Раскрою тебе один секрет: я пишу рассказ в жанре фэнтези. Точнее, в нем сочетаются элементы хоррора, научной фантастики и фэнтези. Сейчас смешение жанров очень популярно. Думаю, и нам пора сделать себе имя на этом поприще. Я дам тебе почитать рукопись, как только закончу черновой вариант. Ну понятно, дневника ты не видел. Извини, мне нужно привести в порядок кое-какие бумаги.

Джулиан стремительно вышел из кабинета, не дав мне времени на ответ. Признаюсь честно, его уход меня обрадовал. Кроме того, вместе с братом исчезло и ощущение, что в комнате присутствует кто-то чужой. Внезапно ноги мои сделались словно ватными, а в кабинете незримым облаком повисла зловещая аура. С приближением ночи это чувство лишь усилилось.

Лежа в ту ночь в постели, я размышлял о странностях в поведении Джулиана, пытался найти для них рациональную подоплеку. Фэнтези? С чего вдруг? Это же совсем не в его духе! И откуда, если речь всего лишь о рассказе, эта гримаса ненависти? Да и вообще, зачем писать рассказ в дневнике? Всевозможные страшилки всегда привлекали Джулиана – даже чересчур, как я уже говорил, – но создавать собственные он прежде не порывался. А как же те книги, которые он брал в библиотеке? С фэнтези они совершенно не вяжутся! И еще какая-то мысль не давала мне покоя, однако у меня никак не получалось сосредоточиться на ней. Внезапно я понял, что же именно вселило в меня тревогу, едва дневник Джулиана попал ко мне в руки: где, во имя всего святого, мой брат научился писать иероглифами?

Ага, вот где собака зарыта!

Разумеется, в выдумку насчет рассказа я не поверил. То была не более чем уловка, рассчитанная на то, чтобы сбить меня столку. Но зачем? С какой целью? Что замышляет мой брат? Впрочем, все яснее некуда: Джулиан вновь оказался на грани умопомешательства, и чем скорее я свяжусь с доктором Стюартом, тем лучше… Эти беспокойные мысли не давали мне спать до самого утра, и даже если мой брат в ту ночь и производил какой-то шум, то я этого не слышал. Но в конце концов на мою измученную душу навалился крепкий, тяжелый сон.

Наверно, не мне вам объяснять, что дневной свет обладает способностью прогонять худшие ночные кошмары. Утром мои страхи притупились, и я решил подождать несколько дней, прежде чем связываться с доктором Стюартом. Джулиан провел все утро и день, запершись в подвале. С приходом вечера я, вконец обеспокоенный, решил за ужином поговорить с ним по душам. За едой я намекнул брату, что его поведение кажется мне странным, а также в самых осторожных выражениях намекнул на возможность рецидива. Его ответы меня удивили. Джулиан утверждал, что это из-за меня ему приходится уединяться для работы в подвале, – мол, подвал – единственное место в доме, где он может быть абсолютно уверен в полном уединении. Услышав про рецидив, брат рассмеялся и сказал, что никогда еще в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Слова об «уединении», в которых крылся явный намек на пропажу дневника, заставили меня пристыженно замолчать, а заодно помянуть недобрым словом профессора Уолмсли и его музей, хотя бы в мыслях.

И все-таки, вопреки уверениям брата, та ночь оказалась хуже некуда. Джулиан что-то бормотал и стонал во сне, не давая мне покоя. Проснувшись в полдень тринадцатого числа, чувствуя себя совершенно разбитым от бессонницы, я твердо решил: пора действовать.

Утром я видел Джулиана лишь мельком, когда он спускался из своей комнаты в подвал. Его лицо показалось мне бледным и каким-то неживым – очевидно, виной тому были кошмары. И все же, хотя он выглядел изможденным, им владело какое-то лихорадочное возбуждение.

Моя тревога только усилилась. Я даже написал два письма доктору Стюарту, однако затем скомкал их и выбросил в корзину для бумаг. Если Джулиан не лжет, очень не хотелось бы лишаться доверия брата из-за пустяка… сколько его остаюсь, этого доверия? Ну а если он все-таки говорит неправду? Во мне вновь проснулось любопытство, желание непременно узнать, чем же он все-таки занимается. В тот день я дважды поддался страху и стучал в дверь подвала, требуя объяснений. Джулиан оставил мой стук без внимания, но я был настроен решительно. Когда брат наконец вышел из подвала – уже почти ночью, – я поджидал его у двери. Он закрыл за собой дверь и повернул ключ в замочной скважине, стараясь сделать это так, чтобы я не успел заглянуть внутрь. Затем посмотрел на меня сквозь темные очки и одарил жалким подобием улыбки:

– Филип, ты всегда был терпелив со мной, – произнес он и, взяв меня под локоть, повел по лестнице на первый этаж, – и я допускаю, что мое поведение, должно быть, кажется тебе странным. На самом деле все очень просто, но пока я не могу рассказать тебе о своих занятиях. Ты просто должен поверить мне и набраться терпения. А бояться, что болезнь снова ко мне вернется, ни к чему. Я абсолютно здоров и превосходно себя чувствую. Мне нужно еще немного времени, чтобы завершить то, что я задумал. После этого – наверное, послезавтра – я сам отведу тебя в подвал и все покажу. А пока я попрошу тебя немного потерпеть, совсем недолго. Поверь мне, Филип, скоро ты узнаешь нечто такое, что до основания перевернет твои представления о мире. Скоро ты все поймешь. А пока не проси объяснений – сейчас ты просто мне не поверишь. Лучше все увидеть собственными глазами, личный опыт убедительнее всяких слов. Еще раз повторяю: я отведу тебя туда, и ты сам все увидишь.

Он показался мне очень разумным и логичным, пускай немного взволнованным – как ребенок, который хвастается новой игрушкой. Хотелось ему верить. Я отогнал от себя все подозрения, и мы вдвоем отправились ужинать.

Все утро четырнадцатого числа Джулиан перетаскивал бумаги – я даже не подозревал, что их окажется так много, целые кипы – и прочий хлам в маленьких картонных коробках из своей спальни в подвал. После скромного обеда он отправился в библиотеку, чтобы «навести справки, сделать последние уточнения» и вернуть остававшиеся книги. Когда он покинул дом, я спустился в подвал и обнаружил, что дверь заперта, а ключ Джулиан унес с собой. Позднее брат вернулся и провел почти весь день в подвале, выйдя оттуда лишь поздно ночью. Вид у него был необычайно взволнованный. Еще спустя какое-то время я ушел к себе в спальню, а через минуту услышал стук в дверь.

– Ночь сегодня удивительно ясная, Филип. Дай-ка, думаю, полюбуюсь звездным небом… ведь звезды, как ты помнишь, всегда манили меня. Из моего окна их толком не видно. Буду признателен, если ты разрешишь мне посидеть у тебя и посмотреть на звезды.

– Какие могут быть вопросы, старина! Проходи и устраивайся поудобнее, – ответил я, несколько удивленный такой просьбой. Джулиан прошел через всю комнату и облокотился на подоконник. Я тоже поднялся с кресла и встал с ним рядом. Не снимая очков, брат устремил взгляд на ночное небо. Похоже, его интересовали какие-то конкретные созвездия.

– Глядя на звезды, невольно веришь, что это не просто украшение неба. Есть в них какой-то скрытый смысл, – произнес я.

Настроение брата мгновенно изменилось.

– Ты на что намекаешь? – процедил он и смерил меня подозрительным взглядом. Очков Джулиан, разумеется, не снимал, но ощущение было именно такое. Я был поражен его реакцией, потому что говорил без всякой задней мысли.

– Я просто хочу сказать, что, возможно, древние астрологи в чем-то были правы, – ответил я.

– Астрология – древняя и точная наука, Филип, тебе не следует так легковесно отзываться о ней. – Брат говорил медленно, словно сдерживая всплеск эмоций. Что-то подсказало мне, что лучше замолчать. Через пять минут Джулиан ушел. Размышляя о его поведении, я какое-то время сидел неподвижно и продолжал смотреть на звезды. Мне почему-то вспомнились слова, которые он произнес в ночь накануне помешательства: «…чтобы в день, когда звезды займут правильное положение, они смогли осуществить Великое Всплытие…»

В ту ночь я не сомкнул глаз. Мне мешал уснуть шум, бормотание и стоны, доносившиеся из комнаты Джулиана. Во сне он нес какую-то околесицу о Великой Зеленой Бездне, Пурпурном Пожирателе, заточенном Шогготе, Йиб-Тстле, Тсатоггуа, каких-то космических криках, губах Бугг-Шаша, обитателях Ледяной Бездны. Ближе к утру, нещадно устав от бессонницы, я наконец погрузился в тяжелый сон и проснулся поздно утром пятнадцатого числа.

Джулиан уже спустился в подвал. Умывшись и одевшись, я вспомнил про его обещание и поспешил к подвальной двери. Однако на полпути мое внимание привлек знакомый звук: что-то просунули в щель для корреспонденции.

Дневник!

Безосновательно опасаясь, что и Джулиан мог услышать этот звук, я бегом бросился к входной двери, схватил с коврика обернутую в коричневую бумагу бандероль и поспешил к себе спальню. Там я быстро заперся изнутри и торопливо надорвал упаковку. Дверь в спальню Джулиана была не заперта, и я решил, что, пока он в подвале, незаметно подброшу дневник за изголовье его кровати; дескать, он сам его уронил. Однако стоило мне, отложив дневник в сторону, взяться за чтение сколотых скрепкой страниц, выпавших из надорванной обертки бандероли, как задуманный обман вылетел из моей головы. Уолмсли сдержал свое обещание. Отбросив письмо, я принялся торопливо просматривать перевод зашифрованных записей Джулиана. Вот они, необходимые доказательства – в аккуратно написанных абзацах, снабженных кое-где комментариями. Но читать все не было необходимости: некоторые слова и фразы сами бросились в глаза.

«Это обличье [форма?] вызывает у меня отвращение. По крайней мере это ненадолго. Могут возникнуть трудности, потому что сначала форма [тело/обличье?] не поддавалась мне. Боюсь, это в какой-то мере насторожило [? -?]. Мне также приходится прятать [защищать/скрывать?] часть себя, которая также проникла с переправкой [путешествием/переходом?].

Я знаю, что разум [? -?] плохо переправляется в Глубины… и, конечно же, его глаза были разрушены [уничтожены?] полностью…

Проклятие на эту воду, что успокаивает [сдерживает?] силу Великого [?]. В эти редкие времена [периоды?] я поглядел на [сидел/наблюдал?] многое и изучал то, что видел и о чем читал, но мне пришлось приобретать эти знания тайно. Послания разума/мысленные сообщения [телепатия?] от моего рода [собратьев?] в [? -?] около места, которое люди зовут [?] Дьявола, мало мне помогли, потому что эти существа/создания достигли потрясающих успехов в глубинные времена [моменты/периоды] после их [?]нападения на обитателей [?[Дьявола.

Я видел многое и знаю, что не настало еще время для великого пришествия [всплытия/восхождения?]. Они создали оружие [?] мощи. Есть шанс/риск потерпеть поражение, а такого не должно произойти.

Но если [?????? они???] обратят свои устройства против самих себя [??? двинут???] народ против народа [?? тогда??] разрушительная/катастрофическая война, сравнимая с [имя – возможно, Азатот, как в Пнакотикских рукописях].

Разум [? -?] был уничтожен, не выдержат тяжести глубин… Потребуется вступить в контакт с моей естественной формой, чтобы повторно стать ею [войти в нее?].

Ктулху! [?] триумфа[??] мне не терпится вернуться в собственную форму[тело/обличье?]. Мне не нравится, как его брат [слово «брат» подразумевает вероломство?] смотрит на меня… но он ничего не подозревает…»

На страницах перевода было еще много всего, очень много, но большую часть текста я просмотрел бегло и закончил знакомство с ним последним абзацем, который предположительно появился в дневнике незадолго до того, как Джулиан отправился в Лондон.

«[Дата?]… ждать еще шесть [короткий период времени?]… Затем звезды должны занять… правильное положение [прийти в норму?] и если все сложится удачно, то может быть завершен/осуществлен перенос».

Это было все, но и этого оказалось больше, чем достаточно. Упоминание о том, что я «ничего не подозревал» (речь, видимо, шла об ужасах, вызвавших первый приступ помешательства у Джулиана), окончательно убедило меня: брат мой серьезно болен.

Схватив дневник, я выбежал из комнаты, думая лишь об одном: что бы Джулиан ни затеял, его непременно нужно остановить. Новые «интересы» представляли нешуточную угрозу для его душевного здоровья, и кто поручится, что лечение окажется успешным и в следующий раз? Если произойдет рецидив, мой брат может навсегда лишиться рассудка.

Я принялся, как безумный, барабанить в дверь. В следующее мгновение та распахнулась, и я в буквальном смысле влетел в подвал. Влетел… да, из разумного мира в мир безумный, чуждый, кошмарный, не похожий ни на что. Сколько буду жив, никогда не забуду увиденное. На расчищенном участке в центре подвала красным мелом был начертан несомненный символ зла. Мне он попадался в книгах, которые уничтожил Джулиан… Теперь мне известно, что он означает, и всякий раз при мысли о нем я передергиваюсь от омерзения. В стороне от знака я увидел кучку золы – это было все, что осталось от многочисленных рукописей моего брата. На кирпичах, между которыми пылал огонь, лежала металлическая решетка. На стенах я разглядел начертанные зеленым и синим мелом знаки, в которых узнал богомерзкий «Код Нихарго». В воздухе висел тяжелый запах ладана. Вид у подвала был какой-то призрачный, нереальный. Он напоминал живую иллюстрацию к творениям Элифаса Леви – классическое логово чернокнижника. Испуганный этим зрелищем, я повернулся к Джулиану и в последнюю секунду заметил, как взметнулась массивная кочерга, обрушившаяся затем мне на голову. Предпринять я ничего не успел. Не смог, ибо мой брат снял темные очки, и вид его ужасных глаз поверг меня в оцепенение…

Через какое-то время я очнулся – будто выплыл на поверхность темного моря. Сторонясь бесчисленных его обитателей, я вынырнул во внешний мир, где лишь свет умирающего, красно-оранжевого солнца тускло освещал рябь на морской глади.

Когда пульсация в моей несчастной голове слегка унялась, эта рябь обрела резкие очертания, превратившись в узор на ткани моего пиджака. Оранжевый свет при этом никуда не делся! Надежда, что все окажется ночным кошмаром, тут же разбилась вдребезги. Я осторожно поднял голову, и помещение возникло перед моим взглядом с невероятной отчетливостью. Слава Богу, Джулиан стоял спиной ко мне, не показывая лица. Случись мне снова увидеть его жуткие глаза, я наверняка бы снова потерял сознание.

Оранжевый свет исходил от пламени, вырывавшегося сквозь положенную на кирпичи решетку. Там же находилась и кочерга, которой меня оглушили. Она была погружена в самое сердце огня, и ее металлическая часть – до самой деревянной рукоятки – раскалилась чуть ли не добела. Бросив взгляд на часы, я понял, что пробыл без сознания довольно долго – до полуночи оставалось совсем немного. При этом выяснилась и еще одна малоприятная деталь: оказывается, брат привязал меня к какому-то старому креслу. Я напряг мускулы и не без удовольствия отметил, что путы слегка ослабли. Усилием воли я заставил себя не думать о лице Джулиана и его жутких глазах. Когда же он вновь взглянул в мою сторону, мне пришлось собрать воедино последние остатки самообладания.

Его лицо представляло собой белую бесстрастную маску, на которой сияли холодные, недобрые и неописуемо чужие глаза. Клянусь всем святым, они были в два раза больше обычного – выпученные, красные, от злобы чуть не вылетавшие из орбит.

– Ах, вижу, ты вернулся к нам, дорогой брат! Но почему ты так смотришь на меня? Это лицо тебе кажется ужасным? Поверь, мне оно не нравится даже больше, чем тебе.

Кошмарная правда – или то, что я принял за правду, – стала доходить до моего сознания.

– Черные очки! – ахнул я. – Вот почему ты носил их даже ночью. Тебе пугало, что люди могут увидеть твои больные глаза!

– Больные? Боюсь, ты не совсем прав. Да, я был вынужден носить очки, это верно. Но боялся я другого: что глаза выдадут меня, а это вряд ли обрадовало бы тех, кто послал меня сюда. Ибо Ктулху, обитающий в глубинах морей на дальнем краю мира, уже известил Отуума, моего владыку, о своем неудовольствии. Во сне они вели беседу, и Ктулху был разгневан! Мне действительно нужны очки, ибо глаза мои привыкли к мраку океанских глубин! Жизнь на поверхности сначала показалась мне истинной мукой, но постепенно я к ней притерпелся. В любом случае я здесь не задержусь… а уходя, захвачу это тело с собой. – Он с презрением ущипнул себя. – На потеху.

Эта околесица привела меня в ужас. Я умолял брата признать собственное безумие, лепетал что-то о современной медицине, которая сможет вылечить его глаза. Мои слова потонули в мерзком, леденящем кровь хохоте.

– Джулиан! – воскликнул я.

– Джулиан? – переспросил он. – Джулиан Хотри? – Он подошел ко мне, и теперь его жуткое лицо отделяли от моего какие-то сантиметры. – Ты что, слепой? Я – Пеш-Тлен, колдун из Бездны Гелл-Хо на севере! – Он быстро отвернулся, оставив меня в жутком смятении. Я лихорадочно пытался сложить фрагменты кошмарной мозаики. Мифология Ктулху. Отрывки из «Хтаат Аквадинген» и «Плавания святого Брендана». «Они обладают властью над грезами…» Перенос сознания. «Они всплывают даже сейчас… Его глазами, пребывающими в моем теле…» Исполинские боги, ждущие в глубинах морей. «Он пройдет по Земле в моем обличье…» Подводное землетрясение у берегов Гренландии. Бездна Гелл-Хо на севере…

Боже праведный! Неужели такое возможно? Неужели это не выдумки Джулиана, а нечто невероятное, но, увы, реальное? Существо, что стоит передо мной… Неужели он – оно – действительно смотрит на наш мир глазами чудовища, затаившегося на дне океана? И если это так, то неужели моим братом управляет разум этого монстра?

Эти мысли вихрем промчались в моей голове, и меня охватило… нет, не безумие, а скорее неспособность, нежелание принять то, что неприемлемо для любого здравомыслящего человека. Не знаю, как долго это продолжалось, однако из оцепенения меня вывел первый удар далеких часов, возвестивший о наступлении полуночи.

В этот миг мой разум прояснился. Глаза существа, называющего себя Пеш-Тленом, засверкали еще неестественнее, когда он – при условии, конечно, что слово «улыбка» подходит для такой жуткой гримасы – улыбнулся в знак окончательного триумфа. Увидев этот сатанинский оскал, я понял, что сейчас произойдет нечто страшное, и попытался высвободиться. К счастью, веревки еще немного ослабли. Существо между тем отвернулось от меня, чтобы вытащить из огня кочергу. Когда часы пробили в двенадцатый раз, оно вскинуло руки и, делая в воздухе странные пассы кончиком раскаленной кочерги, принялось произносить заклинания, издавая при этом такие мерзкие звуки – писк, вой и хрип, – что я непроизвольно съежился. Не укладывалось в голове, как эти нечеловеческие звуки могли вырываться из горла того, кого еще сегодня утром я называл своим братом. И все же, несмотря на фантастичность происходящего, я отчетливо их слышал. Впрочем, слышал ли? Действительно, когда эта безумная какофония прекратилась, результат заклинания стал виден воочию!

В одном из углов подвала начали сплетаться воедино извивающиеся струйки зеленого дыма. Я не видел, как и когда возник этот дым – словно ниоткуда! Струйки образовали нечто вроде столба, который на глазах уплотнялся и вращался все быстрее и быстрее, пока не обрел некую форму. Где-то в ночи за пределами подвала сверкнула молния, и в небе прогремел гром. Как мне сказали позднее, над городом разразилась невиданной силы гроза, какой не было целый год, но я почти не слышал ни грома, ни шума проливного дождя. Ибо глаза мои были прикованы к фигуре в углу подвала, которая беззвучно вращалась, все набирая скорость.

Потолок в подвале был высокий, около трех метров, но существо, возникшее из дыма, быстро заполнило собой пространство от пола до потолка.

Тогда я закричал, и сознание милосердно покинуло меня. Ибо разум мой в очередной раз сопоставил страшные факты и понял, зачем Пеш-Тлену понадобилось вызывать из далеких глубин – или откуда там еще – это кошмарное создание. Ответ на этот вопрос находился наверху, в моей комнате – если только Джулиан не успел там побывать. Перевод профессора Уолмсли… Разве не Джулиан, не Пеш-Тлен, или кем там еще было это существо, написал в своем дневнике: «Потребуется вступить в контакте моей естественной формой, чтобы повторно войти в нее»?

Потеря сознания была, видимо, кратковременной: когда я вновь пришел в себя, фигура в углу подвала еще не сформировалась полностью. Теперь она не вращалась, но ее очертания – не считая темной сердцевины – по-прежнему оставались нечеткими и дрожащими, как картина, которую зритель видит сквозь завесу дыма. Тварь, которая когда-то была Джулианом, стояла у стены подвала, протянув руки к рождающемуся в углу существу. По его напряженному лицу то и дело пробегали мерзкие судороги нетерпения.

– Смотри! – равнодушно произнес тот, кого я еще утром называл братом, поворачиваясь ко мне. – Видишь, что сотворил я вместе с Глубоководными? Узри, смертный, вот твой брат – Джулиан Хотри!

До конца моих дней – который, боюсь, уже недалек – я не смогу изгнать из памяти это жуткое зрелище. Подобно тем, кто тонет во сне, я отчаянно вцепился в барьер разума, не осмеливаясь закрыть глаза, ибо кто знает, какие ужасы могли предстать перед моим мысленным взором за закрытыми веками. Стоило Пеш-Тлену произнести эти слова, как создание в углу окончательно материализовалось!

Представьте себе черную массу извивающихся щупалец и открытых ртов, лоснящуюся, три метра в высоту… Представьте чудовищное нечеловеческое лицо, в котором зияют разверстые орбиты-воронки с остатками вырванных человеческих глаз… Представьте жуткие, леденящие кровь вопли и вообразите, как существо, только что описанное мной, отвечает на ваши крики безумно знакомым голосом… голосом, который вы мгновенно узнаете!

– Филип! Филип, где ты? Что случилось? Я ничего не вижу… Мы вышли из моря, а потом меня забросило куда-то еще, и я услышал твой голос. – И жуткое создание принялось раскачиваться взад-вперед. – Не дай им забрать меня, Филип!

Это был голос моего брата – прежнего, разумного Джулиана, которого я когда-то знал. И в следующую секунду мною овладело безумие, но не простое: за ним стояла четкая цель. Когда минутой раньше я потерял сознание, тело мое расслабилось, и путы окончательно разошлись. Наконец-то почуяв свободу, я вскочил на ноги; веревки упали на пол. Омерзительно подергивая щупальцами, огромное слепое чудовище, тяжко ступая, двинулось в мою сторону. Одновременно с этим красноглазый демон в обличье моего брата, раскинув руки, сделал шаг ему навстречу.

– Джулиан! – крикнул я. – Осторожней, он проникнет в тебя при первом же прикосновении! После чего убьет и утащит обратно в глубины океана!

– Обратно в глубины? Нет! Не хочу! Не пойду! Нет! – Созданное Пеш-Тленом чудовище, говорящее голосом моего брата, незряче обернулось и принялось размахивать щупальцами. При этом оно задело своего творца, и тот полетел через весь подвал. Недолго раздумывая, я схватил кочергу, которую колдун успел сунуть в огонь, и двинулся в сторону фигуры, распластавшейся на полу.

– Стой, Джулиан! – бросил я через плечо своему несчастному брату, когда колдун вновь поднялся на ноги. – Убирайся, Пеш-Тлен! – Что делать дальше, я не знал. Было ясно лишь одно: нельзя допустить, чтобы эти два создания соприкоснулись. Я принялся приплясывать, словно боксер на ринге, старясь отогнать безумного Пеш-Тлена раскаленной кочергой.

– Время пришло! Воссоединение не ждет! – взвыло красноглазое существо. – Прочь с дороги!.. – Голос колдуна уже ничем не напоминал человеческий. – Ты не сможешь остановить меня… я должен… должен… должен установить… контакт! Я должен… бхфг-нгий фхтлхлх хегм – йе'ххг наркх! Тебе не обмануть меня!

Вокруг гигантской фигуры у меня за спиной, будто след исполинской улитки, начала расползаться лужа омерзительной слизи. Продолжая истошно вопить, Пеш-Тлен рванулся к своему творению, но споткнулся о щупальца зловонной твари. Он тут же потерял равновесие и, размахивая руками, наткнулся лицом на конец кочерги. Десять сантиметров раскаленного металла вошли в его глаз, как нагретый нож в масло. Раздалось шипение, звук которого мгновенно утонул в душераздирающем вопле злосчастного колдуна, а от лица его поднялось небольшое облачко пара. Через долю секунды Пеш-Тлен рухнул на пол.

Склизкий черный гигант за моей спиной издал жуткий крик. Я резко обернулся, выпуская из рук кочергу. Обмотав щупальцами кошмарную безглазую голову, уродливый обитатель морского дна раскачивался из стороны в сторону, словно пытался защитить себя от удара. Но уже в следующее мгновение он замер на месте, его упругие конечности безвольно опали – и моему взгляду предстало лицо с многочисленными ртами и безобразными гниющими глазницами.

– Я знаю, ты убил его, – произнес голос Джулиана, правда, на сей раз еле слышно. – С ним покончено, да и со мной тоже. Я уже чувствую, как они зовут меня обратно. – Затем его голос стремительно отлетел ввысь в истерическом визге: – Им не взять меня живым!

Чудовище вздрогнуло, и его очертания начали искажаться, теряя прежнюю форму. Ноги перестали повиноваться мне, и я рухнул на пол. Вероятно, сознание опять покинуло меня, – точно сказать не могу, – но когда я вновь посмотрел в ту сторону, чудовище куда-то пропало. В подвале остались только слизь на полу да уродливый труп колдуна.

Не знаю, откуда в моих мышцах нашлись силы, чтобы вынести измученное тело из подвала. Нет, не рассудок двигал моими членами, ибо мною владело безумие. Мне хотелось стоять под безжалостными ударами молний и кричать во всю глотку на ужасные, искаженные ливнем звезды. Хотелось плыть сквозь жуткие моря черной, нечестивой крови. Мне хотелось прильнуть к сморщенным грудям Йиб-Тстла. Охваченный помешательством, я что-то бормотал и стонал, ковыляя под оглушающие раскаты грома по пустынным улицам, пока не рухнул от изнеможения… Вспышки молний не вернули мне рассудка…

Остальное вы знаете. Я проснулся в этом мире, увидел белые простыни и вас, полицейского психиатра, услышал ваш приятный голос… Почему вы так хотели, чтобы я изложил все это на бумаге? Думаете, от этого что-то изменится? Да, я признаюсь, что убил своего брата, но ведь я выжег не его мозг. Вы все твердите об «ужасном заболевании глаз». У Джулиана не было заболевания глаз! Неужели вы думаете, что другой глаз – тот, что остался цел, – принадлежал моему брату? А что вы скажете о зловонной луже слизи в подвале? Неужели вы настолько глупы? Просили меня сделать письменное заявление, так что получайте его! Смотрите, смотрите, черт вас возьми, вот я пишу его… И этот мерзкий красный глаз… он всегда наблюдает за мной… кто бы мог подумать, что губы Бугг-Шаша способны засасывать с такой силой? Смотри… красная тварь… остерегайся Пурпурного Пожирателя! Нет, не отбирайте у меня бумагу!..

ПРИМЕЧАНИЕ

Сэр, по вашей просьбе мы связались с доктором Стюартом, и он, осмотрев мистера Хотри, высказал свое мнение как специалиста: этот человек еще безумнее своего брата. По мнению Стюарта, нельзя также исключать вероятность того, что болезнь глаз Джулиана Хотри началась вскоре после его частичной реабилитации и, возможно, была вызвана постоянным ношением черных очков. После того как доктор Стюарт ушел, Хотри долго возмущался и написал вышеприведенное заявление.

Дэвис, наш специалист, лично осмотрел лежащее в подвале тело. Он убежден, что младший брат, по всей видимости, страдал тяжелой формой неизвестного заболевания глаз.

Следует отметить: в безумных фантазиях обоих братьев имеется несколько любопытных параллелей с недавними реальными событиями – подчеркиваю, это не более чем совпадения. Одно из таких событий – рождение вулканического острова, получившего название Суртсей. Хотри, должно быть, что-то узнал о Суртсее уже после того, как попал под наблюдение врачей, и попросил принести ему газеты. Ознакомившись со злополучной заметкой, безумец принялся кричать: «О господи, они назвали его именем из другого мифа!» Персоналу больницы пришлось использовать смирительную рубашку…

Рождение острова

Вчера утром, 16 ноября, солнце впервые взошло над длинным, узким островом, расположенным в море севернее побережья Шотландии; его координаты 63 градуса 1 8 минут северной широты и 20 градусов 36 1 /2 минут восточной долготы. Остров Суртсей, поднявшийся на поверхность 15 ноября, первоначально имел около 20 метров в высоту, но постоянно увеличивался в размерах. Свидетелем фантастического «рождения» острова стал экипаж рыболовецкого судна «Айлейфер II», находившегося к западу от Гейрфугласкера и южнее архипелага Вестманнаэйар. Помимо этого была отмечена повышенная активность водных масс, что серьезно затруднило наблюдение, а также такие явления – вследствие подводной вулканической деятельности, – как высокие столбы дыма, вздымавшиеся над поверхностью воды на высоту более трех километров, невиданной силы грозовые штормы и взлетавшие в воздух лавовые бомбы. Суртсей получил свое название по имени великана Сурто из скандинавской мифологии, который «прискачет с юга, дабы сразиться с богом Фрейром в Рагнареке». Эта схватка будет предшествовать концу света и приходу Сумерек Богов. Подробности, а также соответствующие фотоснимки – далее в этом же номере…

Все еще находясь в смирительной рубашке, Хотри в конечном итоге успокоился и попросил, чтобы ему прочитали и другие интересные газетные заметки. Доктор Дэвис выполнил его просьбу, причем Хотри сильно взволновал текст следующей статьи:

Изгаженные пляжи

Гарвин-Бэй, самое северное побережье Шотландии, этим утром оказалось чудовищно загажено. На протяжении примерно четырехсот метров прилив оставил после себя на песке черную слизь. Зловоние было столь велико, что рыбаки не смогли выйти в море. Анализ, проведенный учеными, уже выявил наличие органической основы. Предполагается, что это некая разновидность нефти. Специалисты по морским перевозкам недоумевают, поскольку в течение последних трех месяцев в прибрежных водах не проходило ни одного нефтеналивного танкера. На берег было выброшено такое огромное количество дохлой рыбы, что жителям соседнего Беллоха пришлось предпринять серьезные профилактические меры для борьбы с антисанитарией. Есть надежда, что сегодняшний ночной прилив очистит загрязненный участок побережья…

Когда заметку дочитал и до конца, Хотри заявил: «Джулиан обещал, что живым они его не возьмут». После этого, все еще в смирительной рубашке, он каким-то образом вскочил с кровати и, разбежавшись, выбросился из окна своей палаты на четвертом этаже. Сила удара была столь велика, что подозреваемый вывалился наружу и упал на землю вместе с решеткой и оконной рамой. Все произошло так стремительно, что никто не успел ему помешать.

Прилагаю данные документы к моему основному отчету.

Сержант Дж. Т. Мьюир 23 ноября 1963 года.

Полиция г. Глазго

Примечания

1

Все эти персонажи фигурируют в мини-цикле «След Ктулху» Августа Дерлета (1909–1971).

2

Плавание святого Брендана. Пер. с лат. и ст. – фр. Н. Горелова. – СПб: Азбука-классика, 2002.

3

Норвежский моряк Густав Йохансен – один из персонажей «Зова Ктулху».

4

Оба персонажа придуманы Августом Дерлетом.

5

Джо Слейтер – см. примечание к «Ужасу в Оукдине». Профессор Пизли – главный герой повести «За гранью времен», написанной Г. Ф. Лавкрафтом в 1934 году. Рэндольф Картер и таинственный Свами Чандрапутра – персонажи рассказа «Врата серебряного ключа» (1934), созданного Лавкрафтом в соавторстве с Э. Хоффманом Прайсом, а также некоторых других произведений.

6

Идиосинкразия – измененная, болезненная чувствительность организма к некоторым веществам или воздействиям.

Content

Брайан Ламли
Вместе с Суртсеем

Авторское вступление к сборнику Мифы Ктулху

Вместе с Суртсеем

Примечания