Ирина Лобановская

Жду, надеюсь, люблю…

Глава 1

От стенки к стенке, от стенки к стенке… Короткий и привычный путь. Данный Марине судьбой.

Слава, Славочка…

Какая в этом году удивительная осень — в октябре еще тепло, на земле и на небе весело распоряжается всем солнце, даже трава осталась зеленая. Наверное, такой она будет и под снегом. Под снегом… Неужели он выпадет в этом году?…

Марина вздрогнула и отпрянула от окна.

— Что ты до сих пор делаешь на даче? Ты здесь поселилась? С какой стати?! А Москва? А дети?!

Муж Володя… Широко и бодро шагающий по мокрой от росы, такой прохладной траве. Почему не по дорожке? Марина ее с утра вымела и посыпала свежим песком.

— Ты ждешь кого-то? Кого?! Ответь мне, наконец!

Ну какое ему дело? И словно он сам не догадывается… Зачем вообще нужно приезжать сюда из Москвы? Ах да, дети… Но за младшим, Петькой, Володя сам в состоянии доглядеть — очень любит и пестует. А Иван, сын от первого брака… Взрослый, замкнутый, вечно закрывается от всех в своей комнате и в себе… Иван… Он тоже прекрасно обойдется без матери.

Ну да, она поселилась на даче. А что в этом необычного? Прекрасная погода, все условия, даже горячая вода, удобства не на улице. Живи хоть всю зиму. Только вот телефона нет. Но Володя привез мобильник. Так что все проблемы решены. Решены все проблемы…

— Марина, почему ты не приезжаешь домой? Долго ты еще будешь сидеть за городом? Собираешься тут зимовать? Я не понимаю, что тебе здесь делать?! Кому сказки сказывать?

Муж Володя… Не понимает. И никто не понимает.

Слава, Славочка… Если он вернется, то обязательно сюда, на дачу… Почему именно сюда? Она не знает. Но она его ждет.

От стенки к стенке, от стенки к стенке… Тихими, слегка заплаканными, необычно теплыми, совсем не осенними ночами…

— Какая глупость! Ну отчего тебе втемяшилось в голову, что Вячеслав вернется на дачу? Почему не в город?! Настоящая чушь!

Муж Володя…

Ну и пусть чушь! Конечно, чушь. Но от нее невозможно избавиться. Да еще такая редкая, необыкновенная осень… Она стоит не случайно. И становится жестковато-свежим, будто надушенным первой прохладой высыхающее в саду белье… И о чем-то неразборчиво твердят воробьи, рассыпавшись по траве… И ночами небрежно рисует луна на полу незнакомые силуэты и профили… Наверное, от нечего делать…

Слава, Славочка… Этой осенью он обязательно вернется. Конечно, на дачу. Потому что здесь никого, кроме них двоих, нет. И они будут говорить долго-долго, напролет все длинные ночи и такие мирные, солнечные, короткие дни. Он расскажет, как жил эти годы без Марины. Он ведь жив… Она знает, что жив. Просто пока никак не может к ней вернуться.

Семь экстрасенсов сказали ей одно и то же. Словно сговорились. Последнего она так и спросила:

— Вы что, договариваетесь между собой заранее?

Ясновидец не обиделся, но удивился. Якобы знать не знал и ведать не ведал о Марининых предыдущих визитах к другим кудесникам. И вообще, с теми, другими, не знаком. Может быть, не соврал… И сказали они все наверняка правду — Слава жив и здоров. Просто никак пока не может к ней вернуться. Его удерживают силой где-то в горах, далеко, видимо, даже не у нас в стране. Экстрасенсы не сумели точно угадать, где именно. Но он жив и здоров. Просто пока не может вернуться…

Они все рассказали Марине одно и то же. Семь раз подряд. Словно все семеро были в тот летний августовский полдень возле огромного сталинского дома на Песчаной. Слава ушел утром, сказав на прощание:

— Мама, я буду к двум. Или чуть пораньше.

Она ждет его второй год… Слава просто не смог пока вернуться к ней. Ее старший сын…

У серого дома на Песчаной в тот день его ждала белая «Волга». Экстрасенсы твердили одно и то же. Они повторялись. Слава спокойно сел в машину, потому что хорошо знал людей, там сидящих. Мужчину и женщину. Кроме водителя. Они предложили Вячеславу работать на другую страну: ничего страшного, обычные переводы с арабского. Немалые деньги. Выпускник Института стран Азии и Африки при МГУ, он свободно владел несколькими восточными языками. Плюс английский и французский. Лишь одно условие: он должен, ни о чем не спрашивая, ничем не интересуясь, уехать за рубеж. Надолго. И немедленно. Его перевезут тайком от всех. Потом, когда-нибудь, он также тайно вернется домой…

Слава отказался. И тогда его увезли насильно. Так рассказали экстрасенсы. Семь человек подряд. Слово в слово. Будто сговорились повторять друг друга. Но Слава жив и здоров. Где-то далеко в горах. Его не бьют, хорошо кормят, только не отпускают домой. И заставляют переводить. Наверное, это там, где идет война. Или где ее готовят. Ясновидцы не смогли определить точно.

От стенки к стенке, от стенки к стенке…

— Марина, ты что, всерьез решила жить всю осень на даче? А как же дети?! Опомнись! Я тебя не понимаю!

Муж Володя… Вообще-то он никогда ее не понимал. А теперь… Теперь ей уже больше не хочется добиваться его понимания. Зачем оно ей, для чего?…

Она тогда разошлась с первым мужем, и четырехлетний Иван выспрашивал у матери с тревогой:

— А вдруг мы плохого папу бросим, а хорошего не найдем?

Плохого бросили, а хорошего не нашли… Привычная судьба большинства женщин. Будь она проклята, эта судьба!

— О тебе без конца спрашивает Арина. Волнуется. Наверное, скоро тоже к тебе приедет…

Сестра Арина… Младшенькая…

По вечерам отец любил курить на лестнице возле большого окна. Рядом с мусоропроводом.

Евгений Павлович, довольно видный ученый-историк, все получил слишком поздно. Купил наконец машину, а его стали возить на государственной. Приобрел приличную, большую квартиру, а дети выросли и собирались уйти.

В последнее время Евгений Павлович старался не обращать на детей внимания, потому что его забота была им теперь совершенно не нужна, а понимания между ними так и не возникло. Почему — он не знал, а сейчас перестал и задумываться над этим. Ни к чему.

Когда-то в молодости, при получении первой в жизни комнаты, у них с Асей только и было что чемодан и Сашка, сын жены от первого брака. Потом обросли шкафами и столиками, родились девчонки…

Переехали в дом на Песчаной, когда Саша по десять месяцев в году кочевал с геологической экспедицией. Приезжал ненадолго, грязный, довольный, в тридцать лет облысевший, и, прожив дома неделю, исчезал снова. О чем он думает, чем живет, чего хочет — этого не выяснить за такой короткий срок. Да и не желал Александр никакого вмешательства в свою жизнь. Зачем?

Евгению Павловичу было очень жаль Асю. Она тоже давно примирилась со своим положением и жила как человек, махнувший на себя рукой и просто доживающий жизнь. Иногда она печально говорила о детях и тотчас замолкала.

Девчонки, студентки-близняшки, не принимали отца всерьез. Он объяснял это влиянием тещи и жены и в общем-то ошибался, потому что найти объективные причины семейного разлада непросто, они всегда субъективны, поэтому часто путают причину и следствие. Почему-то, когда жмет ботинок, все ругают его, а не себя, купившего обувь не того размера.

Теща, как считал Евгений Павлович, была женщина своеобразная. Даже чересчур. Старая журналистка, изъездившая страну вдоль и поперек, знающая проблемы маленьких городов гораздо лучше трудностей своей собственной семьи, она всю любовь отдавала внукам. Особенно внучкам, практически неразличимым. Во всяком случае, Евгений Павлович учился различать дочерей лет шесть или семь. Едва заметная разница у сестер оказалась лишь одна: у Марины темнела родинка на правом веке. Но поди ее разгляди…

Своей дочери журналистка дала не совсем обычное имя. Она всю жизнь любила сказки. И, читая их как-то, а заодно прислушиваясь к осторожным и нетребовательным постукиваниям будущего ребенка, решила, что родится дочь Василиса. Может быть, получится даже Прекрасная. В детстве ее дразнили Васькой, в юности она представлялась всем Асей. Асенька — легкая, светлая, с теплыми, прозрачно-зелеными глазами, — такой ее встретил когда-то Евгений Павлович. Сейчас это грузная женщина с жиденькими волосами и больной печенью. Но главное теперь, конечно, — девчонки.

Когда в вестибюле роддома Евгений Павлович прочитал, что его дорогая Асенька подарила ему сразу двух девиц, он качнулся от неожиданности и внезапной тяжелой ответственности и, побледнев, стал тихо, медленно оседать на пол.

— Стыдно, Евгений! — сурово сказала теща, поднимая его с помощью хохочущей медсестры.

— Ничего, папочка! Это бывает! — сообщила веселая медсестра. — В следующий раз так сильно не ошибайтесь!

Стены снова поплыли перед глазами Евгения Павловича.

И началось… Две кроватки, два комбинезончика, две пары сапог, две шубки… Вдобавок девчонки пели, и неугомонная бабка отдала их в музыкальную школу и еще — отдельно — в хор. Купили пианино, и до позднего вечера в доме не умолкали песни, музыка, хохот и визг довольных сестер, неплохо распевающих дуэтом. Теща млела от восторга. Александр смеялся и тоже пробовал фальшиво подпевать третьим голосом. Ася радовалась, глядя на них. В общем, все здорово спелись. Один Евгений Павлович, тоскующий по тишине и покою, не мог никого понять и привыкнуть к своему сумасшедшему, крайне музыкальному дому.

Дочки казались ему слишком требовательными, беспредельно эгоистичными и даже — смешно сказать! — чересчур дружными. Все умилялись их трогательной, искренней привязанности друг к другу — настоящие попугайчики-неразлучники! — а Евгений Павлович усматривал в этом что-то странное, необычное, исходившее от тещи, с ее удивительными поступками и безумными идеями.

Например, взять и всей семьей (шесть человек!) поехать на майские праздники в Крым. Евгений Павлович в ужас приходил от одной мысли, во сколько обойдутся билеты, а все остальные радовались и готовы были лететь хоть сейчас.

Затем теща взялась за его воспитание. Евгений Павлович очень строго принимал экзамены у студентов: ставил двойки половине курса, по три раза перепринимал у лентяев, заставлял учить историю и все такое прочее. И теща, изучив ситуацию, однажды твердо заявила:

— Женя, ты ведь этим самому себе усложняешь жизнь! Тебе из-за этих обалдуев приходится по четыре раза на неделе ездить в институт. Недавно ты принимал какой-то экзамен с часу дня до одиннадцати, считай, ночи. А где-то так уже часам к семи-восьми вечера — пустой институт, внизу охрана колобродит, усмехаясь. Зажигаются огни. А кто еще не сдал — те сидят на лестнице и на банкетках, тусуются. И так ведь они сидят с часу дня! А ты все принимаешь и принимаешь… Все замучились, обалдели, отупели. Я бы на месте твоих студентов подошла бы к тебе и сказала: «Евгений Павлович! Караул устал!» Поставь ты им их жалкие, выплаканные тройки, да с плеч все долой!

Евгений Павлович возмутился, подумал-подумал, махнул рукой и перестроился по тещиному совету. Жизнь и вправду стала намного проще.

Марина важно изрекла:

— Вот что такое — влияние женщины! Евгений Павлович предпочел ее не услышать.

— Папенька! — закричала Марина как-то вечером, вылетая в переднюю.

За ней тут же выскочила Арина. Дома сестер для простоты звали Мариками.

— Мама сказала, чтобы мы поставили тебя в известность, и мы ставим! Нам срочно нужны новые босоножки!

— А где старые? — Евгений Павлович аккуратно опустил портфель на банкетку.

— Старые, папенька, развалились! Невезуха! — радостно сообщила Марина.

Она была старше сестры на шесть минут и всегда начинала разговор первой.

— У нас теперь босоножки на один сезон! Берем дурной пример с Запада! У них там давно все на один сезон, даже женщины. Это только в России — серебряные свадьбы! — И Марина выразительно посмотрела на сестру.

Обе засмеялись. Намек на чересчур затянувшуюся, по мнению близнецов, совместную жизнь родителей был очевиден. Марики не раз предлагали матери разойтись с отцом.

Евгений Павлович тихо вздохнул от такого цинизма и наглости. Все-таки надо признать, что ни теща, ни Ася до подобных дерзких мыслей и высказываний дойти никогда бы не сумели. И стал стереотипно размышлять о молодежи, о проблемах воспитания, о том, что его совсем не так растили, о своих педагогических ошибках и просчетах, о каком-то необъяснимом безразличии и вялости, инертности Аси (как шло, так и ехало), о неоправданных восторгах тещи по поводу внучек. Жизнь была словно снесена неведомой могучей взрывной волной, неизвестно откуда взявшейся. Но всем этим он мог поделиться лишь с соседом Макар Макарычем, и то вскользь, невзначай. Хотя обычно даже небольших, коротких фраз-жалоб хватало для того, чтобы успокоиться, излить душу и вернуться в квартиру другим — отдохнувшим и бодрым.

— Глядя на тебя, папенька, — заявила Марина после перекура, — можно подумать, что врачи ошибаются и курить очень полезно! У вас там клевая говорильня!

Ася улыбнулась.

Перед сном Марина попробовала увязаться за отцом на лестницу, но тот резко, что случалось с ним нечасто, остановил ее. Дочка надулась, будущая певица в кричащей ярко-оранжевой безвкусной кофтенке и джинсах, но, когда Евгений Павлович, вдоволь накурившись, вернулся, она уже жизнерадостно лупила по клавишам в четыре руки с сестрой и пела.

— Папа! — закричала Марина, увидев отца и оборвав пение. — Послушай, что мы совершенно случайно выяснили. Оказывается, нынче почти во всех вузах берут со студентов деньжата и даже заранее сообщают таксу, чтобы ненароком не ошиблись: столько-то рубликов — экзамен, столько-то — зачет. Святая правда! Одна студентка раскололась. Хотя педагоги призваны растить и выращивать честное, бескомпромиссное и светлое во всем поколении. А ты что же теряешься? Чего без толку плакаться на маленькую зарплату? Заяви там, наконец, у себя в институте о себе во весь голос! Или ты берешь денежки тайком от нас? И делаешь секретные клады? А твой сосед и приятель по сигаретам, с которым ты вась-вась, тоже хорош! У него сын давно уже приторговывает чем-то. И теперь стал богатеньким Буратинкой. В кабаках безвылазно. Все по уму! И отцу помогает из тех же денег от продажи. Папаша берет, ничего, чистеньким только хитро прикидывается. А его дочка сделала уже четыре аборта.

Евгений Павлович слушать дальше дочурку не стал, поскольку давно был в курсе дела: сосед сам, проглатывая слова, с трудом рассказал и про торговлю, и про аборты. Он переживал, мучился, не спал ночей — тягучих и давящих, — но что можно сделать с детьми, давно взрослыми и самостоятельными? А деньги… Нет, вряд ли Макар брал их у сына, который обзавелся теперь и дачей, и дорогой машиной.

Ася почему-то улыбнулась. Ее улыбка, размытая, слабая, раздражала сейчас Евгения Павловича даже больше, чем откровенное хамство девчонок. Чему тут улыбаться?

Вдохнуть стало трудно, за грудиной привычно заболело, надавило, и Евгений Павлович понял, что нужно пососать валидол и лечь спать. Он ушел в спальню, нервно, торопливо, рывком принялся дергать ящики тумбочки в поисках снотворного. Тумбочка гремела, ящики хлопали, снотворное не находилось. Должно быть, кончилось. Кто же в доме позаботится о нем, кроме него самого?

Недавно Евгению Павловичу предложили стать директором крупного НИИ, занимающегося вопросами истории. Он отказался. Зачем ему это? Он терпеть не мог власти, сам наверх никогда не рвался и презирал тех, кто крепко-накрепко повязал свою жизнь с обязательной карьерой, стал зависимым именно от нее и ей поклонялся, как божку, идолу.

Дочери его не поняли и гневно осудили. Жена промолчала. Теща вообще не обратила внимания, потому что давно уже не замечала зятя, как старую вещь в доме, которую просто забыли выкинуть.

Евгений Павлович вернулся в гостиную. Пианино было закрыто. Марина перебирала тетради, готовясь к завтрашним занятиям в институте, Арина складывала ноты. Ася сидела на диване спокойно, неподвижно, сложив руки, и умиротворенно наблюдала за сборами дочек.

— Марина, — резко сказал Евгений Павлович, — у меня кончилось снотворное. Сходи, пожалуйста, в аптеку.

— Ну что ты, папа! — тотчас возразила недовольная дочь. — Куда я пойду на ночь глядя? Уже одиннадцатый час.

Идти ей никуда не хотелось. Вид отца, бледного, беспокойного, вечно пробующего то одни, то другие таблетки, вызывал у Марины желание беспрерывно возражать и спорить. И доводить его до еще большего раздражения.

— Дежурная совсем близко, — слабо вступила в разговор Ася.

— Я должна подготовиться к экзамену, — на ходу придумала Марина (она хотела почитать на ночь Сименона). — У нас сессия на носу, сами знаете. И у тебя опять нет рецепта. Снотворное так просто не дадут!

— Попроси, дадут! Я не смогу уснуть, — настаивал Евгений Павлович. — Ты ведь знаешь, я давно не засыпаю без лекарств.

— Сходи, Маринушка! — снова попросила Ася.

— Опять новый наезд? Ну почему я?! Почему не Аринка?! — закричала вдруг Марина, не взглянув на удивившуюся сестру. — Почему вечно я да я?!

— Вот вам и попугайчики-неразлучники! — съязвил Евгений Павлович. — Ничего себе дружные сестрички! Услышал бы кто-нибудь — не поверил.

— Папа прав, Марина, — начала длинную тираду Ася, но кончить не успела.

— Уговорили! — грубо оборвала ее дочь. — Но если не дадут без рецепта, я не виновата! Предупреждала!

— Надоело всю жизнь быть амортизатором, — тихо обронила Ася ей вслед. — Тяжелая и неблагодарная должность…

Сердито схватив сумку, Марина вылетела на темную улицу.

Фонари оплывали, как свечи в вечернем теплом тумане после недавнего дождя, едва размазывая, по надоевшей им обязанности, тускло-бесцветные полоски и пятна света. Было пустынно и тихо. Босоножки неприятно шлепали по влажному асфальту, и Марина вновь с раздражением вспомнила о порванных застежках. Она дошла до метро и остановилась, рассматривая припаркованные вдоль тротуара машины. Очень хотелось иметь престижное авто, что-нибудь этакое, крутое, какую-нибудь иномарочку, которые уже стали понемногу появляться вокруг, вызывая к себе самое пристальное внимание. Но отец смог разориться, и то совсем недавно, на вшивые подержанные допотопные «жигули» древней модели. И то хлеб, хотя говорить о подобном авто в приличном обществе невозможно. Арина, та всегда, чуть что, начинала нервничать и торопливо нашептывать сестре на ухо, чтобы та поменьше трепалась и распространялась о деталях. Сплошная невезуха…

Недавно они с Аринкой попали под машину. Нет, это, конечно, громко сказано: Марина вообще отделалась синяками, а вот у Арины была сломана ключица. Водитель шел на красный и сбил их прямо на переходе. Отец был вне себя и пообещал засадить негодяя за решетку. Подал в суд. Но водитель — какой-то торговец из Подмосковья — задарил и подкупил всех судей, судебных исполнителей, адвокатов, прокуроров… Ему ничего больше не грозило, сбивай себе людей дальше. Мать тогда сказала: да Бог с ним, Бог ему и судья, не нужно больше вмешиваться. А у отца долго после случившегося болело сердце, он сосал валидол, не спал ночами, кричал на кухне за завтраком, что не может быть, не должно быть на свете такой несправедливости, жаловался по вечерам соседу… Не может, не должно… Кто знает, что может и что должно…

Марина пошла медленнее, никуда не спеша. Она неохотно плелась вдоль ярко мерцающего проспекта, с трудом переставляя ставшие непослушными ноги и думая об одном и том же.

Ну сколько можно слышать от отца, что у них нет денег? Сколько можно ходить в этом старье, которое вынуждены донашивать они с сестрой?! Просто противно… Хорошо еще, что до сих пор холостой, свободный от всяких обязательств брат-геолог часто подбрасывал Марикам на мелкие расходы. Мать без конца болела, бабушка старая… Невезуха… Выскочить бы замуж за богатенького Буратино, вроде соседского сына, и жить у мужа на содержании… Но того вообще в городе не видать, да и другие тоже на дороге не валяются. Прямо хоть останавливайся и кричи во весь голос посреди проспекта: хочу богатого!

Сейчас Марина больше всего завидовала сестре, спокойно лежащей с книгой на диване. Потом вдруг вспомнила, как отец неожиданно легко и быстро превратился в старика, ссутулился, стал даже меньше ростом, все чаще и чаще жаловался на сердце. Лицо отца казалось постоянно напряженным и вымытым до белизны, словно сделанным из слоновой кости. О чем он все время размышлял, что его угнетало? И эти дурацкие, бессмысленные ежевечерние курения с соседом Макар Макарычем на лестнице… Пустая говорильня… Что они находят для себя в этом тупом стоянии у темного окна, на холодной площадке, возле мусоропровода, освещаемые только редкими, хилыми вспышками чахлых сигарет? Почему отца не тянет так в свою квартиру, к жене и дочкам, как к нечестному соседу, живущему на грязные деньги сына?…

Марина подошла к аптеке и остановилась. Дверь была заперта. На звонок пришлось нажимать долго: то ли его плохо слышали в глубине аптеки, то ли аптекарь лег отдохнуть. Наконец он вышел отворить: старенький, седенький, с шаркающей походкой, рожденный сказкой Каверина, придумавшего аптеку «Голубые шары». А потом у писателя появилась чудесная «Верлиока»…

Когда-то именно отец приносил в дом книги, много книг, и мать порой сердилась, что нельзя заставить все стены книжными полками и вообще-то есть библиотеки. Отец приохотил Мариков к чтению и познакомил с книгами Каверина, который, как они долго считали, написал только «Двух капитанов».

Марина объяснила аптекарю, что ей нужно. Он долго, пристально рассматривал покупательницу, словно не сразу понял смысла ее слов.

— Я не имею права давать лекарства без рецепта, — медленно произнес он. — Но уже поздно, и вы пришли одна. Сейчас так опасно ходить вечерами…

Марина собралась доложить старичку, что это ее выгнали на ночь глядя любящие родители, но передумала. Небрежно бросив блестящую пластину лекарства в сумку, Марина нехотя потащилась домой.

Точно так же оплывали свечками в тумане фонари и шаркали об асфальт мокрые разорванные босоножки. Сейчас отец выпьет таблетку и уснет… И мама тоже заснет, уставшая, привычно зажав ладонью правый бок, где все время ноет печень.

Лифт Марина почему-то вызывать не стала, боясь нарушить случайное хрупкое равновесие и обеспокоить соседей. Осторожно, на цыпочках поднялась по лестнице и остановилась на площадке возле мусоропровода, где вечно стояла коробочка с окурками. Посмотрела в грязное темное окно. Брезгливо пожала плечами. Что она здесь забыла? А все-таки, почему отца каждый вечер так тянет сюда, к соседу, из своей нормальной, чистой квартиры? Зачем эти ежевечерние откровения? Да и о чем можно столько разговаривать? Все по уму…

Марина прижалась плечом к немытой, сто лет не крашенной стене. Подслушать бы отца и соседа как-нибудь ненароком… Надо будет подговорить сестру.

Марина стояла и стояла, не торопясь домой. Не понимая самой себя, своих поступков и ощущений. Она вообще больше ничего не понимала. Мать, отец, бабушка, брат, они с сестрой… Что все это значит? Для чего и зачем? Сосед с его паршивым сыном… На секунду перед ней возникло печальное лицо отца с четкими, глубоко запавшими, словно вбитыми временем в кожу морщинами возле рта. Отцу все время нужны таблетки… А у мамы так часто приступы холецистита…

Марина намертво прилипла к пыльной стене.

Было тихо и пахло табаком.

Глава 2

— Ты чего призадумалась? Сестра Арина…

Приехала-таки, как предупреждал Володя.

Марина села на стул, церемонно сложив на коленях руки. Почему люди обожают выспрашивать и говорить? Почему бы им не помолчать малость, не подумать о себе и своей жизни? Но вот — не подумать…

У сестры тоже жизнь не задалась. Но по-другому. И как права оказалась мать, которая всегда грустила, глядя на Мариков, этих своих попугайчиков-неразлучников, всюду и всегда ходивших крепко сцепившись пальцами! И детей у Арины не было.

Сестра жила волшебно-сказочно. Она считала, что все всегда делает хорошо и правильно, а потому у нее в доме вечно высилась груда немытой посуды, пока сестра увлеченно, в который раз, рассматривала свои украшения и наряды, читала детективы, бессмысленно пялилась в телевизор…

— Давай я вымою, — однажды предложила Марина.

— Вот еще! — фыркнула Арина. — И думать не смей! Вот кончится в доме вся чистая посуда, тогда тот, кому понадобится есть и пить, и вымоет. Метод замечательный! Очень тебе советую перенять.

Муж Арину обожал.

— Ты чего призадумалась?

Сестра тревожно заглядывала Марине в лицо.

Марине удалось прожить с хорошим парнем Ромкой, своим первым мужем, не так уж много. Хотя говорят, что семь лет — срок серьезный. Они продержались чуточку больше. Но с великим трудом. И стоило ли так стараться? Не жизнь им выпала на долю, а сплошная и стойкая несовместимость характеров: что Марине по сердцу, то Роману и даром не надо. И наоборот. Правда, после развода они остались в неплохих отношениях. Победила дружба, часто смеялась Марина. Но это лишь внешняя сторона вопроса. Слава редко вспоминал отца. Очевидно, на открытом счете его души весь вклад сыновней любви был оставлен на имя матери, что бывает нередко. А Иван… Иван виделся с отцом, хотя тоже нечасто.

Марина сразу не захотела взять фамилию Романа. Сказала:

— Это что же, я буду Бараниной?

И осталась Бычковой. Детям она тоже дала свою фамилию.

Ромка переехал жить к Марине на Песчаную. Тогда родителям удалось найти потрясающе выгодный, просто редкий обмен в соседнем доме и разбить свою большую квартиру на две. Сестра жила у мужа, Александр отделился давно. Все по уму…

Роман просыпался здесь рано, в шестом часу утра: спать мешала оглушающая тишина. У Бараниных под окном ходил трамвай, и Ромка к нему привык. Необычная, странная тишь беспокоила и будила. Жена нежно дышала в плечо. Роман лежал и думал, что вот напрасно она не взяла его фамилию, а раз так, значит, вообще ничего его не принимает, не хочет. Упрямая, и жить будет дальше только по-своему, с Ромкой не считаясь, как будто он и не вошел вовсе в ее жизнь. Он уже несколько раз спрашивал жену:

— Мариша, ты почему мою фамилию не взяла?

Сначала она смеялась, потом стала с досадой отмахиваться, наконец, разозлилась.

— Не занудствуй, что ты прицепился к одной мысли? — сердито сказала она. — У тебя других забот нет? Вон полка на кухне не закрывается, сделай защелку.

Роман защелку сделал — он все умел, — но про фамилию забыть не мог. Это всегда так, думал он, начинается с мелочей, с пустяков, а переходит в большое, серьезное, а там развод… И холодел от своего предположения: он не хотел разводиться с Мариной.

— Ты как себе мыслишь нашу будущую жизнь? — спросила она однажды вечером.

Роман никак ее не мыслил.

— А я думаю вот что… — сказала Марина.

И начала… Это были поразительно четкие и грандиозные планы, на которые в незапамятные времена не хватило бы и четырех пятилеток при обязательном досрочном выполнении. Лишь женщина способна на подобные гигантские замыслы, мужчина никогда так далеко не заглядывает. Ромка ошеломленно притих перед невиданным размахом.

— Дык, Мариша, — попытался он, немного придя в себя, образумить жену, — какие «моржи», какие проекты с заграницей, какие трое детей? Ты бы лучше борщ научилась варить!

И нанес удар ниже пояса… Марина тотчас обиделась и заявила, что к борщу Ромка все равно безразличен и хотел просто ее оскорбить, что нужно учиться мыслить перспективно — без этого нет и не может быть настоящего ученого (в том, что Роман будет великим ученым, Марина ни секунды не сомневалась), а «моржи» — вон они, в Измайловском пруду каждый день бултыхаются. Пусть Ромка поедет посмотрит, что такое настоящие мужчины.

Роман поехал в субботу. Оказалось очень интересно. Чистая раздевалка с промерзшим полом, аккуратно выдолбленная прорубь, деревянные мостки со ступеньками. Вокруг проруби столпились любопытные, съехалось много лыжников.

— Эй, как водичка? — крикнул один из них и приветственно взмахнул над головой лыжной палкой.

— Мокрая! — с достоинством ответил неторопливо идущий по мосткам «морж». — Можешь попробовать!

Они соблюдали строгую очередность в купании: в проруби помещался всего один экстремал.

Молодые и постарше, худые и полноватые, маленькие и высокие — «моржи» выглядели в общем-то обыкновенно, но когда они медленно, выразительно шли по скрипучему, как старая, просевшая дверь, снегу и по мосткам к проруби, от них исходило такое ощущение силы, спокойствия и уверенности в себе, что Ромка поневоле позавидовал. Это были действительно настоящие мужчины, Марина не ошиблась.

Но нырять в прорубь только потому, что так хочется жене Марине? Нет. Ромка нахлобучил шапку на уши — сильно морозило — и поехал домой. Марина стирала и пела. Похоже, она свой новый статус воспринимала как забаву.

— Почему говорят: сыграли свадьбу? — спросила она, перестав петь. — Это игра? А во что?

Ромка не знал. А правда, во что? В гостей, в мужа и жену, в семью, в любовь, в преданность? Чепуха. Просто слово.

— Просто слов не бывает, — возразила Марина. — В любом собака зарыта. Давай вернемся к вопросу о твоем заграничном проекте.

Пожалуй, она оказалась большей занудой, чем Ромка. И снова какая широта мысли!

Роман окончил иняз и работал синхронным переводчиком. Считался способным и перспективным, поскольку на такой тяжелой работе многие ломались, не выдерживали стремительного темпа и твердого ритма. Роман выдюжил, хотя по спине во время синхронки неизменно змеилась невидимая миру горячая и мерзкая струйка пота. Но о загранице он никогда не думал. Ему и здесь хорошо, рядом с женой.

— Глупо! — заявила Марина. — При чем здесь твоя работа? Иностранный язык в наше время — вещь очень важная! И это нужно использовать. Все по уму!

Ромке стало страшновато от перспективности ее мышления.

— Дык… И каким же образом?

Но Марина отлично вычислила и продумала все заранее.

— Пора уезжать! — заявила она. — Представляешь, какая там жизнь?

Совсем замечталась…

— Представляю, что я там не особо кому нужен, — мрачно отозвался Ромка. — Даже с моим языком. Язык — не профессия. Что я там буду делать?

Марина начала возражать, как всегда бурно, энергично, для большей убедительности размахивая мокрыми руками. Роман пытался ее внимательно слушать и вдруг неожиданно с ужасом понял, что не знает, зачем он на ней женился. Да нет, она ему, конечно, нравилась: изящная, миленькая… И влюблен он в нее был, был ведь? И спать с ней ему довольно приятно. Но вот сейчас он не знал, почему они вместе, как это получилось и как же теперь — вот так, рядом, всю жизнь?! Нет, это невозможно! Еще недавно он не хотел с ней расходиться, а сегодня не понимал, никак не мог понять, почему и зачем они поженились. Они выдержали все правила игры — а все ли?

Чужая, незнакомая Ромке женщина стояла перед ним и говорила, говорила, говорила без конца… Она хотела Роману добра. Добра по-своему. Наверное, это нужно было принять. Никак не принималось. Ведь и она, Марина, тоже не хочет принимать ничего Ромкиного. Вот фамилию не взяла, опять вспомнил он. А как же дальше?

— …и немедленно купить стиральную машину, — неожиданно закончила Марина и радостно засмеялась.

При чем здесь стиралка, начали же с иностранного языка и отъезда за границу, изумился Роман, но возражать не стал. Он был еще слабо знаком с крутыми поворотами женской логики.

— Принято! — весело сказал он. — Будем обдумывать твое рацпредложение!

— Да? — обрадовалась Марина. — Как хорошо, когда ты со мной соглашаешься!

Соглашаться было неплохо. Ведь не зря им желали на свадьбе мира и согласия.

И постепенно началась пора уступок. Ромка уже уступил фамилию (будь она проклята, некрасивая!), потом любимый с детства, звенящий трамвай под окном. Потом согласился на отсутствие обеда, консервы на ужин, даже на какой-то таинственный нереальный отъезд за рубеж. Во всяком случае, на поиски такой возможности. И все ради согласия в доме. А Марина шла в наступление все решительнее и энергичнее, завоевывая с каждым днем все больше и больше мелочей, из которых понемногу складывалось ее лидерство в семье. Она все чаще и чаще первой снимала телефонную трубку, а обычно в доме это делает ведущий.

Роман чувствовал, до болезненности ясно, что становится зависимым отныне и навсегда. Нравилось ему это или нет? Он не знал. И скорее оставался равнодушным к происходящему, потому что так оказалось проще и легче. А в общем-то что он имел против Марины? Что мог противопоставить ей? Против чего ему восставать и протестовать? Конкретных, видимых причин для возмущения не существовало, а следовательно, так должно быть на самом деле.

— Как хочешь, — все чаще и чаще повторял Роман. — Делай, как знаешь.

И Марина делала. Хотя порой совершенно не представляла, как и что именно нужно делать.

— Будешь себя недооценивать — затормозишься на одном месте, а будешь переоценивать — лишишься места, — часто повторяла Марина. — Эта самая проклятая середина… Как ее найти? И просто существовать нельзя, невозможно! Надо обязательно настойчиво поддерживать свое бытие. Но вот чем?

— Дык… Ты по природе лидер? — спросил ее Ромка.

— Я стараюсь им не быть, — весело объяснила Марина, — но у меня это плохо получается.

Постепенно Роману перестали звонить все его приятели и знакомые по школе, по старому дому, по институту. Потихоньку перестали наведываться его родители. Понемногу исчезли, словно стерлись с экрана, его любимые телепередачи, потому что Марина любила совсем другие, а телевизор в доме был только один.

— Вот когда мы разбогатеем и купим второй… — мечтательно произносила Марина.

Этого «когда», по мнению Романа, не могло наступить. Но Марина его убеждений не разделяла, дергала мужа, требовала от него немедленных идей и действий. Энергия хлестала у нее прямо из ушей. Она договорилась о переводе мужа в престижное турбюро, и Ромка диву давался, как ей это удалось. Он день ото дня становился пассивнее, инертнее, равнодушнее. И чувствовал себя заводной игрушкой, которую кто-то сочинил, но у которой кончается завод. А профессия… Ее все-таки выбирают по зову души, а не по денежным соображениям. И работать творчески можно всюду, даже дворником.

Наверное, он слишком близко принимал к сердцу все радости и неудачи. И потому мрачных дней выпадало на его долю намного больше, чем пронизанных солнцем.

— Ты вялый какой-то, ленивый! — удивлялась Марина. — Ничего не хочешь. Ты не был таким раньше. Как ты будешь работать на новом месте? Руки поворачиваешь целый год. Теперь это не проходит, все нужно делать в темпе. Давай сходим в субботу в кино. Со Славиком посидит мама.

Тьфу на тебя! — подумала она о муже.

— Тебе решать, — отозвался Ромка.

Он уже не помышлял ни о разводе, ни о другой жизни, ни о походах в гости к «моржам». Жизнь виделась идеально прямой и четкой, раз и навсегда запрограммированной женой Мариной, расписанной вперед на много лет, и свернуть в сторону было невозможно. Почему — Ромка не понимал. Просто невозможно — и все.

Он начинал размышлять о самом великом, на его взгляд, земном искусстве — о мастерстве откладывать принятие решений до тех пор, пока проблемы не исчезнут сами собой. У Романа был такой тесть — Евгений Павлович любое распоряжение декана или ректора спокойно откладывал на потом.

— Ничего, подождут, — флегматично говорил он.

И что самое интересное — большинство вопросов отпадало уже за ненадобностью.

— Ну, я опять прав? — посмеивался он. — Мы не в армии, где каждый приказ положено выполнять. А если бы я все это сделал, да напрасно? Вот ужас-то! Столько напрасных усилий…

Но подобная мудрость, да и мудрость вообще, очевидно, вихрем промчалась мимо Ромки, а он остался на обочине, не успев заметить ни марку, ни цвет ее автомобиля.

Роман терпеть не мог людей с уверенными голосами. Как у его жены Марины. Все знаменитые люди, академики там всякие, действительно представлявшие собой величины в науке, никогда не говорили убежденно и нагло. Рассказывали, что, когда Сахарова видели на симпозиумах, информация, что именно это — Сахаров, приводила людей в шок. И все переспрашивали, не шутка ли, что вот это — «отец» русской водородной бомбы?! Ибо они видели старичка с застенчиво потупленными глазами и слабеньким голосом, который нерешительно ждал слова и, прокравшись и съежившись, писал свои формулы на самом уголке доски, а потом робко и тихонько говорил:

— Мне лично думается, что это так… Может быть, это и в самом деле так? Не обессудьте, если я заблуждаюсь…

И наоборот — любое ничтожество, любое пустое место всегда режет во весь голос без малейшей тени сомнения и утверждает, что все сказанное им — безусловная истина в последней инстанции, а кто считает иначе — будьте здоровы!

Однажды весной, перед рождением второго сына, Роман сильно простудился, долго болел, кашлял, получил осложнение в виде воспаления легких. И Марина — любящая и верная жена — ухаживала за ним, ставила горчичники и банки, поила морсом, бегала в аптеку.

— Ты незакаленный, — с огорчением говорила Марина. — Слабый. Сразу ломаешься. Нужно обливаться по утрам холодной водой. Мне кажется, я выходила замуж совсем за другого.

Ромка молчал и думал, что и он тоже женился совсем на другой. Ему даже не хотелось отвечать. Да и что толку в его однотипных, однообразных ответах? Лучше всего превратиться в глухонемого, это идеальный случай, исключительно подходящий для его жены Марины. Приятно, печалился он, когда женщина остается женщиной, а мужчина — мужчиной, что не так часто встречается. Он вешал все грехи на жену, забывая себя.

А она ничего, ровным счетом ничего не понимала и продолжала говорить, говорить, говорить… Лишь бы языком зацепиться.

Я бы хотел лежать на диване, думал Ромка. Но вот как это сделать? Как вот — лежать на диване?!

— А это очень просто, — однажды весело подсказала ему бойкая Арина.

— Да?! Ну и как?

Она ответила спокойно и деловито:

— Бревном.

— Так я же не о том! Я к тому, что ведь на работу идти надо — эту проблему как решить?

— Тоже очень просто! Просто не идти на работу! И никто тебя не заставит. По действующему законодательству труд — дело совершенно добровольное.

— Дык… А откуда же я деньги на семью возьму? Жена, дети…

— Ну, это уже совсем другой вопрос! — жизнерадостно пропела Арина. — Это уже другой вопрос…

Роман одинаково ровно, индифферентно относился ко всем людям, каких встречал по пути, и оставался совершенно равнодушным к тому делу, которым занимался, а потому никогда не увлекался и почти не делал ошибок. Равнодушие, твердила Марина, — это вроде паралича, и вообще преждевременная смерть.

Роман на ее умозаключения плевал.

Свой личный план по детям Марина почти выполнила — родила двоих. А позже — и третьего. Она всегда так упорно стояла за свои убеждения, что в глазах мужа Романа это «за» много лет назад превратилось в устойчивое и несомненное «против».

Но в ее сердце прочно поселился страх, когда родились дети. Тогда Марина начала бояться… Чего? Она сама еще не понимала этого.

Сейчас руки тосковали по ребенку. Хотелось внуков. Подержать свое, родное и тяжелое дитя.

Самыми замечательными месяцами в ее жизни оказались беременности. Тогда она жила словно одна, правильнее — вдвоем с будущим ребенком, была предоставлена самой себе, своим ощущениям, своим разговорам с будущим малышом… Марина много гуляла, бродила по Москве (старшего или старших в то время забирала к себе мать). А когда ждала Славу… Тогда все представлялось совсем простым. Марина забиралась в узкие, кривые, древние переулочки Москвы, умудрившиеся сохранить свои названия — очевидно, о них просто забыли, — и повторяла про себя: Обыденский, Зачатьевский, Борисоглебский…

А самым счастливым днем в ее жизни стал день, когда родился Слава.

Слава, Славочка…

Марина лежала в роддоме, смотрела на малыша и думала, что вот теперь ей в жизни больше ничего не надо.

Где-то она читала или слышала, что человек вообще счастливее всего в животе матери, там каждый миг — радость, а весь мир, в котором он собирается жить, — от края до края — распахнут перед его глазами. И всех беременных Богородица водит за руку.

И еще не случайно готовящимся стать мамами рекомендуют ходить в картинные галереи. Хотя здесь существовала какая-то неясность. Ну, с музыкой все можно понять — ребенок слышит и в животе. Но для картин — ему тогда перископ нужен.

Мать тогда объяснила Марине, что тут просто речь идет о настроении будущей мамы, когда она смотрит на картины, чисто об эстетическом моменте. На эмоциональном уровне он всегда передается ребенку.

— Почему ты разошлась с Романом? — нередко возникала любопытная сестра.

Она никак не могла понять причин развода.

Сестра Арина…

— Что ты здесь делаешь? Зачем здесь торчишь? — спросила она. — Уже осень, все уехали в город. Дачи стоят пустыми. Тебе не страшно? Поедем в Москву! Там Иван и Петька. И Володя.

Муж Володя…

Марина молча покачала головой. Нет, она никуда не поедет… Слава вернется сюда. Обязательно.

— Я пришлю за тобой Сашку! — пригрозила сестра. — Смотри, ты дождешься! И он силой, вместе со своими полоумными друзьями-геологами, утащит тебя в город.

Из старших в семье остался уже один Александр. Остальные ушли… Ушли тихо и спокойно, без слез и жалоб, хотя в последние годы очень болела мать. И теперь брат исполнял роль главного. Он уже по возрасту не мог ездить в бесконечные экспедиции, хотя по-прежнему обожал свои геологические партии и новости. В его квартирку нередко вваливались грязные, потные, уставшие бывшие коллеги, долго по очереди плескались в ванной, потом еще дольше пировали на кухне.

— Пьянствовали, — недобро комментировала Марина.

А затем укладывались спать на полу вповалку. Для этой цели Александр держал дома на антресолях несколько матрасов и еще два надувных.

— Когда ты, наконец, женишься? — нередко начинала приставать к нему Арина.

Он хохотал.

— Да правильно, какая у него может быть семья? — возражала сестре Марина. — У него геология в качестве женщины. Они с ней давно вась-вась. Всю жизнь проездил по экспедициям… Кто согласился бы его тут ждать? Любая бы удрала.

— А вот и нет! Самые крепкие семьи у капитанов дальнего плавания! — заявляла Арина.

— Именно! Потому что у него в каждом порту по семье. Все по уму!

Марики пытались понять брата. Но все попытки понимания, предпринятые ими еще в студенческие годы, когда они старались найти общий язык с родителями, оказывались безуспешными и с треском проваливались. Когда-то Марине почудилось — на миг, на мгновение, — что она поняла отца и мать. Эти курения на лестнице, эти неслышные слова упреков… Но едва дело коснулось новых шмоток…

Во всем тогда оказалась виновата Арина. Именно она вдруг объявила родителям, что выходит замуж за соседского сына. Марики тогда учились на третьем курсе Гнесинки, собирались стать дирижерами хоров. Хотя в глубине души каждая лелеяла свои тайные планы. Марина мечтала стать певицей, Арина пробовала себя в качестве пианистки. Но основная их задача свелась к поиску мужей. Правильнее, выгодных замужеств. Чтобы штамп в паспорте. Без этого фирменного знака они чувствовали себя неуютно, как неодетые.

— Ты так отлично выглядишь и так весела, точно уже овдовела и почуяла вкус свободы, — съязвила Марина, хмуро глядя на сестру.

Сестра Арина… Тьфу на нее!

— Макарыч начал без Славы беспрерывно впадать в непонятную меланхолию, — пожаловалась она. — Меня это прямо бесит. «Свой возраст ощущаешь по отношению к тебе врачей, — недавно заявил он. — В какой-то момент они перестают обращать на тебя внимание». Я ему говорю: «Зачем тебе врачи? Ты здоровее многих молодых. Докторов только удивишь своим появлением». А он талдычит свое: «Нужно обследоваться и наблюдаться. Пойду на диспансеризацию!» Старый дурак! Славка смеялся над ним. И любил.

Арина ненадолго замолчала.

Ее муж по-прежнему бегал в садике по утрам, исправно ходил каждый день на службу и горделиво носил откинутую назад голову. Старость пугливо обходила его стороной.

— Скажи, Марка… А ты действительно веришь, что Славик вернется?…

Марина зябко закуталась в шаль.

— Не верила бы, не сидела здесь… А ты что, не веришь?

Сестра опять помолчала.

— Это очень трудно, Марка… Но мне без Славы тоже тяжело… Я даже не представляла себе раньше, как привязалась к нему. Как к своему собственному ребенку…

— А почему ты не родила? — прямо, в лоб, спросила Марина.

Никогда раньше не отваживалась на этот вопрос.

— Дура потому что, — хмуро пробурчала сестра. Сестра Арина…

Глава 3

Во время своей первой беременности Марина все время слушала Вивальди. В ожидании счастья.

И восьмилетний Слава, услышав как-то Вивальди по телевизору, спросил:

— Мама, что это за музыка? Вроде не слышал раньше, а такое впечатление — что-то очень знакомое!

Что-то очень знакомое…

Муж Роман… Когда начался их разлад?…

— Тебя видели с женщиной!

Марина говорила трагическим шепотом, но смотрела с откровенным любопытством, широко распахнув удивленные глаза и откинув от лица темные шторки волос. Роману стало смешно.

— Откуда вестишки? Прискакала анонимка или брякнул неизвестный доброжелатель?

— Девки рассказали! Верные друзья! — объявила жена. — Ты пил с ней кофе. Все по уму!

Роман хмыкнул.

— Маленькое интервью позволишь? Всего-навсего кофе? Дык… Чего уж тут скрывать — пил! Ну и что? Это возбраняется, родная ты моя? Чай предпочтительнее? Дурью твои девки маются от скуки и безделья! Потому и за мужиками чужими подглядывают. Своих маловато.

— Но раньше ты никогда не ходил с бабами в кафе, — продолжала Марина. — Тем более вечером.

Роман вздохнул. Идиотизм ситуации заключался как раз в том, что жена нащупала болевую точку. Чисто случайно подметила и подсмотрела благодаря своим преданным до гроба подругам-хористкам. Подсознательно вычислила. У бабья нередко потрясающе тонко работает интуиция. Особенно по части себе подобных. И ни кофе, ни вечернее кафе здесь, конечно, ни при чем.

Роман переместился от стола на диван.

— Продолжим наше импровизированное интервью. Ты задумала ревновать? Родная ты моя! Я признателен тебе за это.

— Тебя?! — бездарно изобразила изумление Марина. — К кому?! К твоей останкинской башне? Девки сказали, она похожа на шагающий экскаватор!

— Либо одно, либо другое. Твоих защитниц губит пристрастие к безвкусным сравнениям и неразборчивость в выборе метафор. А ты повторяешь чужие глупости. Свои всегда удачнее, милее и ближе. Прислушайся к доброму совету умудренного жизнью человека. Впрочем, любящие тебя подружки в чем-то и где-то правы… Ау, старик Фрейд!

Роман задумался. Марина рассматривала его с прежним наивным и неослабевающим интересом. Словно муж открылся ей с новой стороны. Даже снова показался привлекательным и загадочным. Раньше она считала, что Ромка — этот корявый валенок — не способен на измену. А вот когда он перешел, усилиями жены, в турбюро, у него появились рандевушники. Марина это чувствовала. И не платонические…

Роман всегда западал на карманных, глазастеньких, с впавшими щечками. Лохматеньких, небрежных в одежде, быстрых. Лидуся была длинная, с безупречно причесанной головой и маленькими карими, чересчур зоркими, пронзительными глазками. Старалась плавно и красиво вышагивать на высоких каблуках, прибавляя себе лишние, никому не нужные сантиметры и противную манерность. Лидочка уверовала, что так она выглядит солиднее и внушает уважение. Чем она ему понравилась? Ложная от набоек на туфельках до кончиков размалеванных ногтей. Зачем он ее так усердно окучивал? С какого перепуга?

Роман задумался и перестал обращать внимание на жену. Даже на некоторое время забыл, что она находится в комнате. Почему он вдруг прилип к Лиде? Глоток свободы…

Впрочем, и не прилип вовсе. Просто… Что — просто? Совсем не просто. Ему неожиданно стало скучно. И он испугался.

Скучно было дома и на работе, хотя деньги за красивые глаза теперь нигде не платят. Тем более в турбюро, где Роман трудился уже не первый год. Именно там тоска казалась невыносимой. Лишь бы досидеть до положенного часа. И так каждый день… Он тосковал на улице, в раздражающе общественном транспорте и возле телевизора, вид которого вообще переносил с огромным трудом. Роман внезапно обнаружил, что не знает, о чем говорить с Мариной, с сыновьями, с мамой, требующей от сына телефонных звонков с подробно-детальным отчетом о жизни как минимум два раза в неделю, с друзьями, приглашающими то в кафе, то в бассейн.

На кой ляд ему кафе и бассейны? Для чего Марина, работа и бабы? За каким фигом деньги, полезная геркулесовая каша на завтрак — жена, наконец, научилась готовить — и вредная яичница на ужин? Зачем ему березы, дожди и небо над головой? Зачем это все?! Он перестал понимать окружающее и самого себя заодно. Или никогда и не понимал. Разве когда-нибудь прежде Роман задумывался над такими дурацкими вопросами? Или не так скучал раньше, просто поэтому? Но почему он вообще начал скучать?

Марина все разглядывала и разглядывала его. Смотри на дурака, пока в лес не убежал… Жизнь превратилась в обыкновенный мыльный сериал с одними и теми же героями, унылыми страстями и мелодраматическими, легко предсказуемыми эффектами. Разворачивалась очередная девяносто четвертая серия.

— Мне скучно жить, — нечаянно вырвалось у Романа.

Он вовсе не собирался делиться своими настроениями с женой Мариной. Но слово не воробей.

— Здрасте! — насмешливо пропела она. — Приехали! Мозги кипят. Тьфу на тебя! Как надоели псевдорусские депрессушные интеллигенты, тоскующие в поисках ответов на знаменитые вопросы «что делать?» и «кто виноват?». Неужели нельзя обойтись без этой лажи? Ты не мог придумать что-нибудь пооригинальнее и поновее?

Роман молчал. Значит, не мог. Да и зачем что-то придумывать? Изобретать велосипед, когда давно все ежедневно крутят одни и те же педали? Ответ… Если бы кто-нибудь мог что-нибудь ответить…

А как отлично, казалось бы, устроилась жизнь! Есть все, что нужно, что душе угодно, и забот немного, и хлопот почти никаких, потому что их все Марина запросто, легко взвалила на себя и потому что все сложилось так, а не иначе. Роман сам никогда ничего не складывал, не прилагал ни малейших усилий, целиком полагаясь на волю судьбы. Или жены.

И правильно делал. Хотя теперь выяснилось, что все делал неправильно. Наперекосяк. Косину требовалось немедленно исправить. Даже с помощью операции. Но что вырезать? Душу? Часть мозгового полушария? Или лучше одним махом покончить с собой?

Роман понял, что направился слишком далеко и пора остановиться. Только вот как жить дальше?…

— Мне скучно, — тупо повторил он. — Ты понимаешь, мне скучно… Я веду матрасный образ жизни. Это страшно. Я что-то потерял…

— А может, ты и не имел ничего? — нагло спросила Марина. — И терять было нечего? Все по уму!

Она права, подумал Роман. Абсолютно права. Нарушена система координат. Проклятье! Неужели снова этот надоевший, набивший всем оскомину поиск смысла жизни? Роман никогда не думал, что такой идиотизм коснется его, заденет хотя бы на несколько часов жизни. Задел надолго. А если навсегда?!

— Нет! — закричал Роман и вскочил на ноги. Марина дернулась от испуга.

Тьфу на тебя! — подумала она.

— Нет! Только не это! Ты права, права до самого последнего слова! Но я не хочу ничего искать и ни о чем думать! Не желаю! Я действительно прекрасно жил все эти годы с тобой и без тебя, не жаждал лучшей доли и не искал ничего другого! Зачем мне сомнения и муки? Для чего? Почему я не смог жить дальше так же спокойно, как раньше? Что случилось?! Подскажи мне, если можешь! Мне страшно!

Марина в замешательстве молчала, подняв худые прямые плечики, подпирающие прямые темные волосы. Ее лицо болезненно искривилось от явного сочувствия и полнейшей невозможности помочь мужу. Ей очень хотелось ему помочь. Подсказать хоть что-нибудь, как он молил в настоящем отчаянии. Что произошло?…

— А тебе не бывает скучно? — спросил Роман, слегка приходя в себя.

— Не знаю, — прошептала Марина. — Кажется, нет… Всегда есть какие-то дела…

— Да у меня они тоже всегда есть! — вновь вспылил Роман. — Но пустые, бесцельные — ни уму, ни сердцу. Проснулся, поел, пошел на работу. Вечером — домой. Примитив. Ну и что? Что дальше, родная ты моя?

— Это у Горького, — пробормотала Марина. — Про «дальше». Из пьесы «На дне».

— Ты ходячая прорва знаний! — все сильнее взвинчивался Роман. — Начитанная! Цитатки из Горького не забыла! А ты, случайно, не помнишь, когда мы с тобой за ужином беседовали о прожитом дне? Когда говорили о самочувствии? Спрашивали друг друга о новостях на работе? Хотя бы это! Тоже примитив, но все-таки! Почему ты зацепилась за эту бабу, с которой меня видели?! Разве дело в ней? Я пуст, давно совершенно пуст, как дом беженца! И не знаю, где мне спастись!

— Поставь свечку, — неожиданно выпалила Марина.

— Какую свечку? — растерялся Роман. — Зачем?

— Обыкновенную. В церкви. К иконе Богоматери. И сходи на исповедь. Обязательно поможет.

Марина смотрела серьезно и вдохновенно. Ее глаза заблестели, стали еще больше и, кажется, даже поменяли цвет. Ну, это Роману, очевидно, показалось.

Он снова сел на диван и задумался. Похоже, жена опять права.

— Разве ты ходишь в церковь? — спросил он. — Не замечал… Правда, я давно уже ничего вокруг не замечаю.

— Редко, — прошептала Марина. — Иногда. Когда совсем тоскливо и одиноко… И когда я начинаю подозревать у тебя новый романчик. Мне там очень непривычно, я ничего не знаю, не умею, но там светлеет на душе… Становится как-то спокойно, хорошо, мирно… Я не умею толком объяснить. Ты сходи. И все поймешь сам.

— Совсем легкое решение, — буркнул Роман. — А что тогда было столько мучиться? Нет, я не думаю, что все так просто, как ты говоришь.

— А я и не говорю, что все так просто. Просто не бывает ни у кого. Но надо попробовать.

— Значит, снова путем проб и ошибок, — скептически заметил Роман. — Все тот же испробованный веками и неизбежный путь, родная ты моя…

— Иначе не бывает, — вздохнула Марина. — И потом, то, что я советую, безошибочно.

— Потому что советуешь именно ты? Откуда у тебя такое самомнение?

— При чем тут я?! — закричала, потеряв последнее нестойкое терпение, Марина. — Религия не может быть ошибкой!

— Еще как может! — заявил Роман. — Религиозный фанатизм, например. Ну и другое там разное…

— А ты не бери за образец крайности! Крайности — всегда абсурд! Почему ты не хочешь мне верить?!

Жена кипела от возмущения. Роман пристально взглянул на нее.

— Ну почему же не хочу? Я как раз очень хочу… Только у меня это плохо получается.

Марина тотчас остыла.

— Ты перестань задумываться, — попросила она. — И поверь. Вера тебя спасет.

Перестать задумываться? Роман снова внимательно взглянул на жену. Неплохой совет, даже вполне хороший. Но трудно исполнимый. Разве что отрезать себе голову… Она у него и так со свистом.

За прошедшие несколько лет он потерял все и теперь даже не представлял, с какой женщиной живет в одной квартире. А дети его интересовали мало. Смешно в его возрасте начинать жизнь с нуля. Или действительно попробовать? У Лиды и вправду очень смешная походка. Шагающий экскаватор…

Сколько у Романа всякой ерунды, чепухи, ненужных мыслей… Не говоря уж о бессмысленности всех его поступков. Неужели он ни разу в жизни не поступил правильно? Похоже, что так. Это чересчур. Бог не может простить такого грешника. Хотя он не убивал, не грабил, не лжесвидетельствовал. Вроде бы любил родителей. Ну и что? Разве этого достаточно, чтобы считать себя добродетельным? Увы… Что за ерунда лезет ему в голову? Откуда Марина понабралась новых идей и теперь закармливает ими мужа? Да нет, она совершенно права. Права…

— А ты знаешь, — неожиданно сказал Роман, — сколько у меня было, как ты их называешь, романчиков?

— Ты перепутал, — холодно отозвалась жена. — Исповедаться нужно вовсе не мне.

— Имя мне досталось нарицательное, — плоско сострил Роман и скривился от своей глупости.

Что за ерунда лезет ему в голову? Пора что-то делать с самим собой.

Как прекрасны купола Новодевичьего на закате… Давно, когда Маринка еще не была его женой, хотя уже с ним спуталась, они довольно часто гуляли у Новодевичьего пруда. Очень давно. С тех пор прошла целая жизнь. Дурная, нелепая, прожитая кое-как. Что там осталось впереди? Но что-то ведь еще наверняка осталось…

— Дождь не может идти вечно, — пробормотал Роман. — Это из альбома Пола Маккартни. А ты когда-то зачитывалась Гумилевым…

Марина равнодушно пожала плечами. Она не помнила, где лежит любимая книга, и упорно, тщетно пыталась понять, чем так понравилась мужу та длинная девка. Понять было невозможно, и Марина начинала злиться на Романа с его бесконечными вопросами, на себя, не умеющую ничему научить, на слишком зорких подруг… Ей хотелось заплакать, но слезы капать отказались. А завершать сцену с настоящим эффектом, но без слез, Марина за свою жизнь не научилась.

Как давно все это случилось… Словно не с ней… Муж Роман… Потом развод и Ромкина женитьба на этой Лидусе с цепкими глазками, молодой и длинной. А теперь вот Марина совсем одна на даче…

Марина посмотрела в темное окно: впереди спокойно ждала бесконечность. Думать о ней было страшно.

Кто-то осторожно постучал в окно…

Аринино сообщение о готовящемся замужестве потрясло всю семью Бычковых.

— Чем же он все-таки занимается, этот юноша? — спросила мать после долгого тягостного молчания.

— Могла бы выбрать бандита и поудачнее! — остроумно съязвил отец.

— Неужто ты его полюбила? — удивился Александр.

— А как тебе удалось его увидеть? — поинтересовалась сестра.

Бабушка не вмешивалась.

Арина все вопросы и недоумения разрешила величественным взмахом головы. Темные волосы, точно такие же, как у сестры, — прямой ряд и тяжелые шторки ото лба до плеч, и лицо словно в окошке — отлетели назад и опали в каком-то замешательстве и даже в осуждении. Похоже, Арина изумилась вопросам, отвергла их и предпочла отныне жить самостоятельно.

— Надоело! — ответила она всем одним-единственным словом.

— Что — надоело? — не поняла мать. И все остальные вместе с ней.

— Всё! — отрубила Арина.

Дальше расспрашивать ее ни о чем не решились. Но Марина, конечно, отставать не собиралась. И вечером, когда сестры остались одни, приступила к решительному допросу. Особенно ей казалось странным, что сестра, с которой они не расставались ни на минуту с самого рождения, вдруг отделилась, замкнулась, стала жить своей тайной, скрытой жизнью.

Двойняшки, где-то вычитала Марина, — это словно один человек, разделившийся игрой и фантазией выдумщицы-природы надвое. Поэтому они так похожи и просто жить не могут друг без друга. Один человек, разделившийся пополам… А что же получается теперь? Теперь Арина отделилась полностью. Почему так случилось?

— Выходит, ты от меня многое скрывала, — мрачно сказала Марина. — И почему? Что там у тебя с этим… как его… Макарычем, с которым ты теперь вась-вась?… Я его вообще видела полтора раза, его же вечно нет в Москве!

— Как это — полтора? — фыркнула Арина.

— А так… — Марина злилась на сестру все сильнее.

Ишь, какая самостоятельная! Выломилась из семьи! Выломалась! Все по уму. Тьфу на нее!

— Помнишь, когда нам было лет четырнадцать, мы обе, как будто разбудили, вдруг отчего-то проснулись ночью?

Сестра кивнула. Темные волосы упали на лицо, и она их привычно отбросила ладонями.

Тогда в комнате что-то странно звенело. А потом неожиданно зажегся тоненький, словно в белой мути, свет в погашенной люстре.

— Проверь выключатель… — прошептала Арина.

Марина вскочила: выключатель никто не трогал…

Двойняшки замерли в ужасе. А люстра разгоралась все сильнее, будто ее подключили к какому-то таинственному прибору. И в конце концов зажглась почти полностью. Тут Марики не выдержали, заорали и завизжали в два голоса, призывая на помощь родителей. Отключенная люстра внезапно зажглась сама собой!

Потом оказалось — ночью прорвало трубу в квартире соседа Макара Макарыча, и вода залила проводку, отчего та стала мутировать.

Выяснив все, Арина быстро заснула, а сестра лежала и слушала голоса за дверью: мать, отец, бабушка, брат… Вот виноватый, оправдывающийся голос соседа, а это чей? Марина прислушалась. Молодой, незнакомый, какой-то еще ломкий басок… Марина быстро накинула халат и выскочила в переднюю. Рядом с соседом стоял высокий, нагловатого вида юноша. Ага, вот он какой, знаменитый сын, которого никто так и не видел!

Глянцевый пробор прочертил светлую четкую линию в черных волосах, острый длинный нос, забавно расплющенный по-утиному, будто смятый на конце, горделиво задран вверх. Соседский сын явно хотел исправить ошибку природы, наделившую его прямым носом, смотревшим в пол. Примерно таким Марина и представляла таинственного соседского сыночка. Утконос даже не глянул в ее сторону, продолжая нудно бубнить через губу, что он все исправит и оплатит нанесенный ущерб.

Эту нечаянную встречу Марина посчитала за один раз. А половина…

Через год после аварии Марина случайно столкнулась с соседским сыном возле лифта и вежливо раскланялась. Длинноносый не узнал ее, безразлично мазнул ленивым, каким-то замороженным взглядом и прошел мимо.

Тьфу на тебя! — подумала Марина.

— Ну а ты как его зацепила? — вернулась она, разъедаемая любопытством, к настойчиво грызущей ее мысли.

Сестра Арина…

Та молчала, раскачивая туда-сюда тяжелыми волосами-шторками.

— Вот привязалась! — с досадой пробурчала она.

Ей хотелось что-нибудь выдумать на ходу, такое обыденное, но достоверное, чтобы сестра поверила и отстала, но, как назло, ничего не придумывалось, фантазия дремала и просыпаться не желала ни в какую.

— Я давно уже открыла для себя такое правило: если хочешь, чтобы тебе никто и никогда не верил, всегда всем говори одну лишь правду, — засмеялась прозорливая Марина. — Я лично так и делаю. И при этом ничего не боюсь, потому что знаю — мне никто не поверит.

— Да? — Сестра взглянула на нее как раз с недоверием. — Сомнительно… Ну ладно… Я тоже давно перестала врать. В общем, все было так…

Роман долго не знал, что у Марины есть сестра-двойняшка. Она как-то бросила вскользь о сестре, вроде бы младшей, ну, этим дело пока и ограничилось. О том, что сестренка младше всего-навсего на шесть минут, Роман узнал значительно позже.

Они, как обычно, бродили вдоль пруда у Новодевичьего — любимого места их свиданий. Солнце билось прямо о купола монастыря, дети, радостно визжа, кормили уже давно объевшихся меланхоличных уток, вверху у ворот толклись гомонящие туристы… Сморенные теплом полусонные парочки возлежали на траве, пробуя даже загорать. Их не смущала близость монастырских стен и кладбища.

— Дык, а люблю я птичек, — задумчиво сказал Роман. — Жареных, разумеется. Например, смотрю на пруд с плавающими лебедями. И этот вид так прекрасен! Потому что я каждого тонкошеего красавца представляю себе хорошенько поджаренным и мирно лежащим на блюде.

— Тьфу на тебя! — возмутилась Марина.

Однажды вскипел и Роман, внезапно вспомнивший о нравственности:

— Безобразие! Что они тут валяются полуголые?! Храм рядом!

— Они часто здесь валяются, — равнодушно пробормотала Марина. — Какой ты, Ромка, невнимательный… Сколько здесь мы с тобой бродим… Неужели ты этих загоральщиков до сих пор не замечал?

Роман пожал плечами. Да, не замечал… Ну и что?

— Тебя так запросто любой может облапошить. И меня ты способен перепутать с кем-нибудь. К примеру, с моей сестрой.

— Ну уж как-нибудь! — засмеялся Роман, щурясь от солнца. — Тебя — и перепутать! Родная ты моя… Да ни за что на свете!

— Угу, меня — и перепутать! — передразнила его Марина.

Марики, понятное дело, давно и с немалым удовольствием развлекались своим уникальным сходством. В Гнесинке они запросто сдавали экзамены друг за друга, хотя одна старейшая преподавательница хвалилась другим, что она одна умеет различать этих близняшек Бычковых. Остальные посмеивались. Хитрые сестренки давно всех водили за нос. Наконец педагогша помоложе и лучше понимающая юношеское трюкачество сурово распорядилась, чтобы Бычковы являлись к ней только вдвоем, и при этом чтобы Арина — именно Арина, всегда и постоянно! — заплетала косы.

Новый метод очень понравился всем, кроме сестренок. И все подряд вслед за мудрой преподшей строго и даже грозно потребовали того же самого: пусть Бычковы ходят всегда вместе, рядом, и Арина обязательно с косами. Это случилось уже в конце второго курса, когда один из педагогов случайно заметил, что одна и та же Бычкова два раза подряд входила в аудиторию, где шел экзамен. Выследил, глазастый!

— Косы плести! — бунтовала Арина. — Изуверы! А еще музыкантами прикидываются! Интеллигенцией! Сплошное зверье!

Ей пришлось хуже, чем сестре. Аринка была послабее, училась хуже, и именно Марина всегда выручала ее, бегая сдавать за сестру зачеты и экзамены.

— Твое имя спрятано в моем, — гордо заявляла она. — И этим все сказано! Все по уму.

Да, Аринкина расслабуха закончилась, и пришлось браться за учебу.

Мать посмеивалась, бабушка негодовала, Александр хохотал, выслушивая длинные рассказы-жалобы сестренок во время своих коротких наездов в Москву. Отец молчал. Ему слишком не нравились выверты и хитрости Мариков, их пройдошистость, как он говорил.

Глава 4

Кто-то осторожно постучал в окно… Марина торопливо встала, зацепившись за ножку табуретки, запахнула на груди теплый платок — она обожала платки и шали. Как цыганка, смеялась сестра. И быстро подошла к окну, тревожно вглядываясь в осеннюю вечернюю темень.

За стеклом маячило чье-то размытое сумерками лицо. Кажется, мужское… Но это не Слава… Не Слава, нет… И он бы не стал стучать. Хотя если нет ключей… Нет, он бы позвонил на мобильник или в Москву. А если забыл номер?… Нет, это не Слава… Это не он…

Марина наклонилась к стеклу. Чье-то размытое темнотой лицо…

— Кто?… — волнуясь, спросила она.

— Сосед, — ответили ей. — Из дома напротив. Павел меня зовут… Марина Евгеньевна, я ненадолго, познакомиться хочу…

Марина вспомнила: в воскресенье приезжал Петька. Спрашивал, когда мать думает возвратиться в город. Но без большого интереса, довольно равнодушно, просто по необходимости. И отец просил уговорить мать вернуться домой: семья, дескать, исстрадалась, измучилась и почти изголодалась без домашних обедов и ужинов. Старший единокровный брат недавно подарил Петьке отличную гитару, и целиком поглощенный ею и музыкальными тренировками ликующий Петр долго рассказывал матери о личных гитарных достижениях, а заодно о концертах разных поп-групп, которые он посетил за последние две недели.

— Как там Иван? — спросила Марина.

Средний сын недавно потерял работу — фирма, где он трудился на сборке компьютеров, разорилась. Замкнутый, погруженный лишь в свои думы, Иван найти себе занятие и не пытался. Заявлял, что бессмысленно — рынок труда переполнен. Но самое главное — ему очень трудно искать и находить новые контакты. Иван боялся и не любил перемен, привыкал к незнакомым людям крайне медленно, с большим напрягом, а потому с великой охотой при каждом удобном случае прятался в себя.

Последний год семья кормилась в основном за счет помощи первого Володиного сына да подработок Марины. Володя бросил свой никчемный НИИ сразу после исчезновения Славы, а она то разносила по подъездам рекламные листовки, то нанималась приводить соседского ребенка из школы, то набирала тексты на компьютере. Марина всегда была энергична и деятельна.

Она припомнила, что Петька ей рассказал, будто видел на дачном участке напротив парня, который странно ходил. Ну как-то не по-человечески.

— Как это — не по-человечески? — удивилась Марина.

— А ты что, его не видела? Вообще он недавно сюда приехал, сам сказал. — Петька обладал редкостной общительностью, в отца. И даже намного превосходил Володю в этом вопросе. — Его Павел зовут, этого парня. И он инвалид. Ковыляет, переваливаясь с ноги на ногу. А дача ему досталась от родителей. Помнишь, здесь ведь всегда раньше жили старосветские помещики? Их так папа прозвал. — Петька засмеялся. — Ну, ма, ты чего? Не помнишь их, что ли?

— Я тебе не старая маразматичка, — тотчас по-детски обиделась Марина. — И старичков тех прекрасно помню. Они и впрямь давно пропали, совсем не приезжают на дачу. Я уж думала, не случилось ли там чего…

Старички были чудные — такие умилительно-трогательные, ласково-морщинистые, нежно заботившиеся друг о друге, вечно что-то консервирующие, маринующие, выпекающие. Огород завели прямо образцово-показательный, он просился и на фотографии, и на рынок. Но соседка-бабушка ничего продавать не собиралась и даже немного гневалась, когда ей предлагали такое.

— Я ращу не для рынков этих ваших! — сурово отвечала она. — Сами все съедим! Зима у нас в России долгая…

Марина удивлялась — старички всегда жили вдвоем, замкнуто и закрыто от других, и никто даже не знал, есть ли у них дети. Во всяком случае, детей не видели. Хотя Володя купил домик под Москвой лет десять назад и, что происходило там раньше, не представлял. Но и другие соседи тоже ничего ведать не ведали.

Павел… Сосед по даче. Ну что же, будем знакомы…

Марина закуталась в платок поплотнее, прямо утонула, исчезла в нем.

— Там открыто, я не запираю, — и пошла к дверям.

— И отправился Иван-царевич в дорогу дальнюю, и нашел свою Василису Прекрасную, краше которой не было никого на земле… А потом поехал с ней назад, в отчий дом, и сыграли они свадебку. И я там был, мед-пиво пил. По усам текло, да в рот не попало. Спи, Пашенька, поздно…

Как это смешно: по усам текло… А что такое усы? Кто-то когда-то рассказывал Паше сказку, и эти слова, единственные, он запомнил. И женский голос, ласковый, добрый… Наверное, мамин.

По ночам к Паше приходила мышь. Вылезала откуда-то из-под пола. Паша ее ждал, уставившись в уголок, хорошо видный в лунном свете, и всегда сразу замечал гостью, даже если луну закрывали тучи. Зверек сначала тихо сидел на месте, осматриваясь, нет ли какой опасности. А потом, успокоившись, — никто его здесь ловить не собирается! — бежал искать остатки еды. У мышки были острая мордочка и темные глазки. Мышь красивая. Как Василиса Прекрасная. Паша приветливо махал мышке рукой. Мышь его не боялась, привыкла к нему. Все остальные в доме уже спали.

— Ночью опять приходила мышь, — говорил Паша за завтраком поварихе Зине.

Она большая и мягкая, если к ней прижаться. И как-то медленно и неуверенно двигающаяся на толстых ногах.

— Мышь? — привычно сердилась Зина. — Да сколько тебе повторять, убогий, это крыса! Здесь крыс полно! Да и мышов тоже хватает. Из подпола бегут на тепло, на хлеб… Хвост-то у нее небось голый? Опять не заметил? Что ты все никак не разглядишь?

— Я не смотрел на хвост, — отвечал Паша. — Я смотрел на мордочку. Она красивая…

Зина начинала хохотать, прикрывая рот ладонью. Интересно, зачем она так делала?

— Ох, красивая! Ну, ты даешь, Пашка! Чтой-то у тебя все красивые? И мышь, и город, и даже Зойка!

— Да, — упрямо шептал Паша. — Очень красивая… Зоя тоже…

Услышав свое имя, Зоя подходила ближе. И улыбалась. Смотрела прямо Паше в лицо. У нее это плохо получалось: глаза съезжались к носу, а иногда исчезали совсем. Но были они такие красивые, эти глаза…

Зоя почти всегда молчала, потому что говорить едва умела. Ее учили-учили врачи в белых халатах, а потом бросили, сказали: нужно Зою везти в город, в какой-то центр, и там показывать другим врачам. Но везти Зою в город было некому.

— И что ты, Пашка, все мамкаешь и мамкаешь? — продолжала Зина. — Всю ночь мамку зовешь… Слыхала я тут, когда дежурила. Прямо надоел ты мне. Не приедет она за тобой! Мать у тебя — пьяница, алкоголичка, понятно? Давно спилась, а может, и сдохла где под забором! На кой ляд такую ждать? Я ее немного помню, приезжала как-то… Давно. Ты еще маленький был. Чего хотела? Морда красная, опухшая, с синяками… Страх глядеть. Теперь не приезжает. Ну, може, отец вернется, кто знает… А так ни ты, ни другие здесь никому не нужны.

Паша молчал. Ему надоело без конца возражать Зине. Она все равно мало что понимала. И просто ничего не знала, а его маму перепутала с чьей-то еще. Его мама красивая, необыкновенная, самая лучшая на свете, как Василиса Прекрасная, которой краше нет на земле. И она обязательно приедет за ним. Вот только освободится от своих важных дел… И они поедут домой, где чисто прибрано, на столе нарядная клеенка, в горшках цветы, а на полу — ковер. И белье на кровати белое-белое. Много вкусной еды. Мама приедет, конечно, летом, когда хорошая, сухая дорога, потому что осенью и весной, в грязь, к ним не доберешься. А зимой очень холодно.

— Вас не накормишь, дармоеды! — часто сердилась и кричала Зина. — Жрут и жрут, только успевай подавать! Прямо животы бездонные! А у меня дома тоже свои детишки есть просят!

— Зина, это для таких детей естественно, — один раз остановила повариху врач в белом халате. — Норма. У них вся жизненная сила тратится на питание.

— Ну уж я не знаю, что там у них тратится! — закричала Зина. — Только государство выдает на них рупь в день, а они готовы слопать на стольник!

— Рубль — это сколько? — спросил Паша. — А стольник?

Ему никто не ответил. Что такое день? А неделя? Месяц? Год? Эти слова не имели никакого смысла и объяснения. В отличие от красоты.

И город, откуда приезжали к ним сюда врачи в белых халатах и другие строгие важные люди, тоже очень красивый. Паша верил в это, хотя никогда не выходил дальше двора своего интерната. Да и ходить далеко ему было не под силу.

— Ты прямо как Лошарик! — недавно всплеснула руками молодая приезжая врачиха. — Я вдруг, сама не знаю почему, вспомнила, глядя на тебя… Знаешь, жила такая сказочная лошадка, сделанная из шариков. В мультфильме. Она сначала плохо ходила, училась, но потом стала бегать и прыгать. Шарики ведь легкие. И ты будешь быстро бегать. Обязательно!

— Конечно, — согласился Паша и повторил: — Лошарик… Это кто?

— Это просто сложили два слова, — объяснила врач. — Лошадь и шарики. Она же из шариков! От первого слова взяли первый слог. Ты знаешь, что такое слог?

Другая врач посмотрела на молодую какими-то странными нехорошими глазами.

— А как это — сложили? — спросил Паша. — Сложить можно дрова во дворе, а как слова? Я не понимаю…

— А тебе сколько лет? Ты умеешь читать и писать? — продолжала молодая. — Кто с тобой здесь занимается?

— Меня учили, но это очень трудно, — сказал Паша. — Потом бросили. От нас все уезжают. Но здесь очень хорошо. А лет мне… Я забыл… Надо Зину спросить. А что такое «лет»? Это как?

Врачи посмотрели друг на друга.

— Я больше сюда никогда не приеду, — вдруг сказала молодая. — Я не знала… Я первый раз и до конца не понимала… Мне должны были объяснить…

— Я вас обидел? — испугался Паша и осторожно погладил докторшу по руке. — Вы на меня не сердитесь, а то на меня всегда кричат. И приезжайте к нам, пожалуйста, еще. У нас очень хорошо! Зина добрая, красивая, Зоенька тоже, все хорошие. У нас есть игрушки и книжки с картинками. И телевизор тоже. Только он плохо работает. У нас теплое лето. Хорошие кровати. Вкусная еда. А ночью ко мне приходит мышь! Я жду здесь маму. Она скоро за мной приедет. И папа тоже. Когда его выпустят из тюрьмы. А вы не знаете, что делают в тюрьме? Если бы я мог хорошо и быстро ходить, я бы сам пошел искать маму. Я ее очень хорошо помню. Вы ее нигде не видели? Она очень красивая, как Василиса Прекрасная. Может быть, вы ее где-нибудь встретите… А вы знаете сказку про нее?…

Молодая женщина почему-то торопливо вышла из комнаты.

— Ох, Пашка, — говорила вечером за ужином Зина. — Все-то ты людей пугаешь! Опять мышом своим! Молодухи мышов ужасть как боятся. Ты это знай! И про тюрьму тоже зачем было поминать? Ну, сидит и сидит! В тюрьме тоже люди. Да може, помер давно… Уж напугалась она, расплакалась! Себя пожалела! А говорит, что вас. Выдумала про какого-то Лошарика… Глупство одно! В город умчалась, как наскипидаренная… Присылают тут всяких! Прилетели и улетели… Разве вам этих надо? Каких надо, такие сюда не поедут. Им плотют иначе. Няньки и те посбегали все как одна. Белье перестелить некому. Я потому осталась, что при кухне. Порося второго выкормила, кроликов завела…

— Белье мы сами можем, — сказал Паша. — Я и Зое всегда помогаю. А кролики — они для чего?

— Ох, да что ты можешь, убогий, — вздохнула Зина. — Ну да что с вами разговаривать… Вас и брать-то никто в дом не хочет. Топчетесь, как бродячие собаки… Вроде в Америку вас иногда увозят. А зачем вы там, не говорят. Врут, поди. Кому вы там нужны, в этой Америке… Как в жопе зонтик. Ни головы, ни рук, ни ног…

Паше нравилось, когда Зина называла его убогим. Он не понимал, что значит это слово, но в нем слышался Бог, о котором рассказывала одна нянечка. Жалко, что Паша почти ничего не запомнил из ее рассказов, у него плохая память, сказали врачи, но слушать было очень интересно. Нянечка говорила много о любви.

— Меня не нужно никуда брать, — сказал Паша. — Меня скоро мама возьмет. Домой! Навсегда! Очень скоро…

Зина махнула красной большой рукой и стала собирать со стола. Почему у нее руки красные? А у Зоечки и у молодой докторши белые…

Зоя улыбалась, и ее красивые глаза совсем уходили куда-то за нос, прятались там и не хотели оттуда выбираться. Паша сказал ей как-то:

— У тебя глазки играют в прятки. Ты знаешь такую игру? Я видел, как играли старшие ребята. Которые могут ходить и бегать. Но я тоже научусь. И мы с тобой будем играть вместе. Ты слышала сказку про Лошарика? Мне доктор рассказала. Я запомнил.

Зоенька улыбалась.

— Все лыбится и лыбится! — сердясь, кричала иногда Зина. — Что за ребенок такой убогий? Вечно зубы скалит! Прямо улыбка у нее несмываемая! Как грязь на дороге!

А Паше хотелось, чтобы Зоя ему все время улыбалась. Он часто рассказывал ей про маму, и Зоя внимательно слушала. Молчала и улыбалась. Она тоже верила, что Пашина мама скоро приедет. Вот только освободится от своих важных дел. И лето стояло очень теплое. Даже не верилось, что когда-нибудь на этой земле наступит дождливая ветреная осень, а потом холодная, темная, снежная зима. Этого просто не могло быть…

Арина поставила целью своей жизни увидеться с таинственным сыном соседа, а потом — подчинить его себе. Задача казалась ей благой, но довольно тяжелой, однако вполне посильной. Девушка она была резвая, нахальная и бесконечно верящая в свои безграничные возможности. И этот могучий стимул — вера исключительно в себя, — этот жизненный рычаг, перевернувший не одну жизнь и не одну жизнь сломавший, помог Арине на ее жизненном пути.

Сколько же можно, наконец? — спросила она себя и сама себе ответила: хватит изображать из себя Золушку, поджидающую добрых людей! Ау, где вы, добрые люди?! Добрые люди, где же вы?! Нет, взывать к ним и умолять их нечего! Надо браться за жизнь самой, самой строить, самой доводить ее до совершенства. В общем — я сама! Ну и…

Дальше Арина стала разрабатывать план захвата соседского сына. Ей надоело стыдиться допотопной отцовской машины, своих разношенных туфель, блестящих от утюга юбок… Надоело клянчить и выпрашивать то платье, то серьги. Хватит! Отныне и навеки все пойдет иначе! И станет путевым и нормальным.

И, как ни крути, как ни выискивай высокий смысл существования и его бесспорную идейность, основой жизни остаются все те же низменные деньги, бабки. И, притулившись возле них, спрятавшись за ними, уже совсем не обязательно быть умной, красивой и трудолюбивой, не обязательно чего-то добиваться, искать, размышлять. Тогда можно жить спокойно и легко. Жить ради себя. А это и есть основа бытия и смысл любой жизни.

Арина не верила тем, кто утверждал противоположное. Эти люди попросту лгали, оставались неискренними. И врали они ради гордости, тщеславия, чтобы показать себя хорошими, высокими, идейными. Арина не такая. И лицемерить она не собирается. Зачем, ради чего? Это вообще унижение — врать. Выкручиваться, скрываться, бояться… Нет, так противно жить и недостойно человека. Арина решила жить совсем по-другому.

И она всерьез занялась своим планом-перехватом. Он был одновременно и прост, и очень сложен, как, впрочем, любые планы, изобретенные человеком. План мог сорваться из-за пустячной причины, даже причинки, и мог свершиться тоже просто вследствие случайности, ему благоволившей. Арина задумала начать заботиться о соседе Макаре Макарыче, брошенном и покинутом всеми, чтобы сын проникся мыслью, что какая-то незнакомая ему девушка, соседка, стала его отцу просто светом в окошке, матерью, сиделкой, няней, кухаркой — кем угодно, но в общем близким и почти родным человеком.

План был, конечно, замечателен, кроме некоторых пунктов, суть которых от Арины упорно ускользала. Во-первых, действительно ли проникнется неведомый ей сын нежностью к девушке, добровольно взявшей на себя заботы о его отце? А если не обратит внимания или, что еще хуже, возненавидит помощницу? Решит, например, что она усердствует из-за квартиры… Во-вторых, как все это скрыть от домашних, и прежде всего от вездесущей сестренки, с которой они никогда не расстаются? И в-третьих, сумеет ли вообще белоручка Арина, за которую дома все делали мать и бабушка, справиться с хозяйством соседа?

Беспокойные мысли одолевали Арину. План явно нуждался в некоторой корректировке, но в какой? Что еще можно придумать? И тут на помощь взволнованной Арине неожиданно пришел брат, не подозревая о том, как выручил младшую сестренку.

Александр давно мечтал отделиться от большой семьи и откладывал деньги на квартиру. А тут сосед Макар Макарыч, вдовец, недавно наконец выдавший замуж дочку, одинокий и сиротливый, предложил Саше жить у него те короткие недели, которые тот проводил в Москве, возвращаясь из экспедиций. Стала забегать к соседу и Арина под честным предлогом помочь любимому брату. И помогала.

Марина на эти походы в соседскую квартиру не обратила внимания потому, что в тот эпохальный, как говорили раньше, момент для семьи Бычковых на темном горизонте Марининого житья возник Роман. И возник роман. В общем, дальше все развивалось как обычно — Марина, к великой радости и ликованию сестры, выпала из их общего расписания и отправилась дальше в одиночное плавание, а младшая сестренка — разница в шесть минут — стала все чаще и чаще бегать к соседу. Сына она так и не увидела. Зато… Зато через четыре месяца пятидесятидвухлетний Макар Макарыч сделал Арине предложение.

Она давно понимала, что дело приближается именно к этому. Но предоставила событиям плавно двигаться своим чередом. И поступила правильно. Зачем вмешиваться в их естественный, размеренный и дружелюбный ход, если все равно ты ничего не в силах изменить? Для чего терзать себя и других? Пусть все идет так, как идет.

Макар Макарыч вдовел давно. Марики смутно помнили его жену, исчезнувшую в те годы их еще несмышленой жизни, когда она радует просто сама по себе, безотносительно обстоятельств и событий. Макар Макарыч, прямоспинный, довольно бодрый еще — назвать стариком язык не повернется, вырастил детей с помощью своей матери. Кадровый офицер, он служил в Министерстве обороны, каждый день рано поутру бегал в садике недалеко от дома и мог дать приличную фору молодым. Сама судьба предопределила его профессию и сделала за него выбор — Макар родился двадцать третьего февраля. И мать всегда ласково посмеивалась над этим, утверждая, что подгадала специально. Болел он редко, после смерти матери и сам хозяйствовал исправно, и если бы не тягостные мысли о выросших, но не принесших радости детях… Хотя кто сказал, что они ее обязательно должны приносить?

Ждать от детей ничего не надо. Макар Макарыч понял это давно, но значительно позже, чем требовалось. Нужно налаживать хорошие отношения с детьми, пробовать их понять и добиться взаимопонимания, но жить надо своей, исключительно самостоятельной жизнью. Дети рано или поздно уйдут, и что тогда? Стоит себя к этому готовить.

И вот они ушли. Или почти ушли. А Макар Макарыч оказался не у дел, один, какой-то разбитый, как сказочное корыто, на нехорошем перепутье. Сколько же их у человека в жизни — этих разбитых корыт и перепутий?! Опять он опоздал со своими пониманиями, желаниями и Любовями, вновь казался себе смешным и нелепым со своей вечной одинокостью при двоих детях. Он чувствовал себя никому не нужным, а это страшное, тяжкое ощущение.

Дочь звонила изредка, спрашивала, словно мимоходом, о здоровье — а оно у Макара было как раз замечательное, чего и вопросы задавать, когда все ясно? Или уж не о чем спросить родного отца? Может, и не о чем…

Сын, который пока что номинально делил с отцом квартиру, здесь не жил. А где он жил — Макар Макарыч не знал и даже знать не желал. Не интересовался. Понимал: все равно толкового, искреннего ответа ему не получить. А зачем тогда и вопросы задавать…

Ежевечернее курение на лестнице с соседом Евгением Павловичем — вот единственное, что осталось ему, Макару, на старости лет. Грязноватый, пованивающий мусоропровод, отстающая от стен клочьями, выцветшая старая краска, мутное огромное окно, от которого десять месяцев в году несло холодом… Это все, что ему осталось?!

Макар Макарыч криво усмехался. Что-то немного… Да еще работа, служба, где все выстроено по рангу. И в жизни ведь тоже точно так же — строго по рангу, по ранжиру. И никаких исключений. Дети… Чего-то он недопонял в них, не рассмотрел чего-то очень важного, а теперь уже поздно… Дети выросли и ушли. Даже убежали.

— Спасибо, Женя, — сказал он вечером соседу. — Хорошая у тебя девка. Ходит помогает. Старается. Хотя, если смотреть правде в глаза, я умею по дому куда больше ее. Но ты ей этого ни в коем случае не говори и меня не выдавай.

— Да нет, зачем, — довольно равнодушно отозвался Евгений Павлович. — Только странно мне все это, Макар. Чего она вся избегалась? Никогда вроде раньше брата так горячо не любила…

— Ну, бывает. — Макар Макарыч миролюбиво раскурил новую сигарету. — Изменения характера… В лучшую сторону.

Бычков мрачно покачал головой:

— В лучшую? Не уверен… Какие-то цели у нее появились, задачки нерешенные да пылкие, которым требуется срочно найти ответы. Вот тебе и сторона!

Дочки Марики…

Глава 5

— Вы меня простите, Марина Евгеньевна, — сказал Павел, неуклюже проковыляв по ступеням и тяжело ввалившись в дом. Что у него с ногами? — Мне на днях ваш Петр многое рассказал. Я и решил зайти. Не сердитесь… Вы одна, я один…

— Я не сержусь, что вы! Да и за что? — Марина поежилась под платком, плотнее в него укутываясь. — Чаю выпьете? У меня торт есть. Вафельный. Вкусный. Петька привез и забыл съесть. Сильно занят был. Все носился к каким-то девицам на другой конец поселка.

Павел улыбнулся, и Марина нехорошо удивилась. Она никогда еще не видела такой улыбки — улыбки-вопроса, улыбки-допроса, не просто официально-канцелярской, какие встречаются сплошь и рядом, а жестко спрашивающей: а кто ты, человек, стоящий напротив? что ты собой представляешь? что можешь? на что способен? Давай покажись…

Марина уткнулась в платок, совсем спряталась. Как холодно на террасе… И по утрам трава уже становится совершенно седой и обмерзает, жалобно похрустывая и ломаясь под ногами. Стекла террасы подслеповато уставились в черноту вечера, высматривая там что-то ведомое им одним.

— Так как насчет торта?

— Можно и торт, — уклончиво отозвался сосед. — Не страшно одной здесь? В общем и целом…

Марина пожала плечами.

— Садитесь. Сейчас чайник согрею. Это вам Петька в уши надул? Одна, кругом никого, страх да и только… Нет, не боюсь! Я боюсь лишь войны! Войны, которая отнимает у нас детей! Будь она проклята!

— Простите… — Павел уперся взглядом в стол.

Такой круглоголовый, прямо до смешного, парень… Голова в виде футбольного мяча. Или шара. И бритый почти наголо. Кем он приходится старосветским помещикам?

Чайник закипел быстро.

— Так кто же вы и с чем пожаловали? — Марина села на табуретку напротив.

Сосед опять допрашивающе улыбнулся.

— Значит, я — Павел. Ну, на данный момент. Настоящих имени, отчества и фамилии у меня нет, а может, никогда и не было. Те, что в паспорте, — вымышленные. Всю правду говорю, какая она есть.

Марина удивленно подняла брови. Петька часто тусуется неизвестно с кем. В смысле контактов он абсолютно неразборчив.

— Это как же? У вас поддельные документы?

Круглоголовый вновь что-то о чем-то спросил, мрачновато улыбнувшись. И хлебнул из чашки.

— Просто они довольно часто меняются, как у всех спецназовцев. Мне повезло, что до сих пор живой, я вам скажу. Это судьба. А вы знаете, почему я бритый? Без волос удобнее: не за что схватить. В детдоме это понял. Немного подрос — и разгильдяем стал, жутким дебоширом. Прямо бандитом рос. Все твердил, что родители погибли на Байконуре во время испытаний. Мне уже исполнилось четырнадцать, когда кто-то мне подбросил эту идею. Не помню кто. Лет в девять, наверное, меня перевезли из пригорода в город, в другой интернат, врачи настояли. Это в Сибири было. Там мне ноги вылечили, чтобы я потом без них остался… Шутка у меня такая дурацкая с некоторых пор, извините.

— Без ног?… — пробормотала Марина.

— Ну да… На протезах хожу. Незаметно? Ковыляю странновато. В общем и целом…

— Не очень… — Марина отвела глаза.

Павел кивнул, довольный, и отправил в рот огромный кусок торта.

— Люблю сладкое, я вам скажу. А в новом интернате мне нравилось, привык младших защищать. Учиться стал. Хотя по Зое скучал очень. Больше никогда ее не встречал… Была у меня такая детская любовь… Не знаю, жива ли. Фамилию забыл. А в новом интернате как-то заступился за одного малого и так здорово врезал обидчику, что сломал ему нос. Начались разбирательства, а потом пришел незнакомый коренастый дядька и попросил меня: «Покажи, как ты ударил». А мне терять нечего — показал. Дядька этот оказался тренером из школы «Спартака», куда меня и привел за руку.

Марина совсем закрылась от парня платком. Она догадалась, что Павлу нужно исповедаться — сидит один сиднем на даче: ни друзей, ни родных… Кем же он приходится старосветским помещикам? Но ведь был у них сын, кто-то рассказывал, кажется, даже муж Володя говорил об этом… Был сын, а потом пропал… Словно сгинул. И никто о нем больше ничего не слышал…

А Павел продолжал исповедь. В черное окно ломился недобрый осенний ветер.

— Стал мастером спорта международного класса по боксу и кикбоксингу, провел около четырехсот боев. В семидесяти победил, а проиграл только в тридцати, в общем и целом. Оценили? А потом забарахлило вдруг сердце, я вам скажу. Ведь в детстве ноги у меня болели от ревматизма. Врачи спорт отменили, запретили даже быстро двигаться и вынесли приговор — порок митрального клапана. Ну, полежал я, полежал — и поплелся в спортзал к тренеру. Тот помолчал, подумал и сказал: «Бросать большой спорт сразу тоже опасно. Попробуй снова…» Попробовал. А через несколько месяцев врачи поставленный диагноз отменили. Удивились жутко. Что же это такое? — меня спрашивают. Чудаки… А я снова вышел на ринг…

— Вам так нравился бокс? — спросила Марина.

Как большинство женщин, она считала бокс грубым, страшным и бездарным мордобитием.

— А вам, конечно, нет. — Павел понятливо кивнул. — Я вам скажу: для меня бокс стал обычной проверкой характера. Она бывает у каждого. Вот любой спрашивает себя: а что ты можешь, на что способен? И проверяет себя. Ну хоть пытается проверить. Кто где, кто в чем. Я вот — в боксе. Окончил Суворовское, служил в армии: Тихоокеанский флот, морская пехота, остров Русский и Куба… Там провел восемь месяцев, и там же меня первый раз ранили. В общем и целом в меня даже не попали, — прострелили ветку над головой, а эта ветка слишком сильно ударила. Потом была учеба в Высшей школе КГБ. Ну, гений может ее окончить, наверное, и за три дня, а обычные люди учатся там всю жизнь. Сами посудите: новые разработки появляются все время. Всю правду говорю, какая она есть.

Марина прищурилась. Как того требовала установленная мода прошлых лет, в семье Бычковых ненавидели КГБ, а отец периодически начинал утверждать, что гэбэшники давно поставили ему жучок на телефон. Правда, как и все остальные, ни среди своих знакомых, ни даже среди знакомых своих знакомых отец не знал ни одного человека, которого хоть бы раз в этот самый КГБ вызвали. Но продолжал упорствовать в своей ненависти.

— И чему же вас там обучали?

— Трудно сказать, чему там не обучают. Я владею всеми видами оружия, умею готовить… А кулинарить нас учила личный повар Брежнева, которая тогда осталась не у дел. Я прекрасно вожу машину, знаю математику, физику, химию, компьютер, понимаю английский, немецкий, испанский… В принципе изучил шестнадцать языков. А в интернате говорили, что у меня память плохая… Могу объясняться с помощью жестов, притворившись глухонемым, умею лечить руками, снять приворот… В общем и целом. Верите, нет?

Марина пожала плечами. Этот странный круглоголовый парень, типа Павел, говорил на редкость убедительно.

— Я — диверсант-террорист. У меня на счету более трехсот восьмидесяти выбросов. Оценили? Всю правду говорю… Побывал во всех странах Африки, изъездил всю Северную Америку, а вот в Европе не был, только в Лондоне да в Париже проездом. Три ордена получил. Вроде горжусь, но кому все это нужно? В общем и целом… Иногда думаешь, что прожил жизнь зря… Мне бы мать хоть раз увидеть…

Марина зябко поежилась, сжавшись под пушистым платком. Мать… Марина о ней редко вспоминала. Почему они были так далеки друг от друга?… А теперь уже ничего не вернуть…

— Выбрасывали нас с самолетов, часто — с пассажирских, — рассказывал Павел. — Лежишь на полу, ждешь команды, холодно… Раз — и пошел! Задания простые, я вам скажу, — в основном устранить, убрать кого-нибудь. Незаметно, молниеносно… И наших, и иностранцев убирали. Устраивали человеку сердечный приступ. Ну, или что-то в этом роде. Всю правду говорю. По времени эти выбросы невелики — самый большой у меня длился два месяца. Длительность операции — пять минут, а в среднем диверсант должен вернуться к исходной точке, к условленному месту встречи через три — семь дней после выброса. Позже — выбирайся сам с чужой земли как знаешь, чтобы по дороге не засекли… Тебя уже здесь никто из своих не ждет. Ты опоздал, браток!

Все мы постоянно куда-то опаздываем, грустно подумала Марина. Почему так получается?…

— Но бывали задания и на нашей территории. Как-то пришлось одного нашего мужика вызволять: по пьяному делу прострелил колесо у соседской машины, вкачали три года за хулиганство. А знал он много — боялись, начнет языком молоть. Ну и послали меня его вытащить… Нелегко ему побег было устроить — он в «красную» зону попал. Ну, это вам известно: в «черной» — администрация сама по себе, а у воров — своя организация. Зато в «красной» администрация все в своих руках держит, оттуда сбежать тяжелее. Ничего, я задание выполнил… Да, я вам скажу, такая уж у меня работа — защищать родину, но в некоторых случаях — приходится защищать ее от себя самой.

Марина пристально рассматривала круглоголового парня. А ведь он опасен и страшен… Откуда и зачем он свалился на ее несчастную долю?!

— Тренируются спецназовцы тоже постоянно. Школ у нас немало: под Москвой, под Петербургом… А потом я прошел через Чечню, воевал там восемнадцать месяцев. Вот видите, теперь на протезах, с тяжелой травмой позвоночника и черепно-мозговой. Был командиром саперной роты, а один раз просто ошибся: взрывал обнаруженный склад боеприпасов и почему-то не успел отбежать достаточно далеко от места взрыва. Сумел только натянуть на лицо каску, а земля рыхлая, воздух пропускала. Пролежал засыпанный на длину двух штыков около полутора суток. Ребята откопали и отправили с переломанными ногами в госпиталь. Там встретил хорошую женщину — снайпера из Подмосковья, мастера спорта по стрельбе. Теперь часто ко мне приезжает…

Марина тихо вздохнула. Женщина? Ни разу не видела. Или эти ребята умеют так ловко и таинственно обделывать буквально все свои дела, даже амурные? Специалисты высшего класса…

— Хожу я тут иногда шумно. — Павел даже немного смутился. — Мешаю всем. В общем и целом…

— Здесь? — вновь удивилась Марина. — Да кому вы можете мешать на своем участке? А почему бы вам не жениться на этой хорошей девушке? Она ведь явно вас любит…

Марина не договорила. Неловко лишний раз упоминать о протезах. Но Павел все отлично понял сам.

— Ну, это только потому, что без ног? Любит, жалеет… Да нет, речи о семье нет. Сами посудите, ну какая может быть семья у человека без имени и фамилии и готового к смерти каждый день? Да еще у безногого… Я тут недавно на поселковую автостоянку дежурить устроился. Мне сутками работать несложно, я все равно почти не сплю — очень боюсь снов. Ох, Марина Евгеньевна, как я их боюсь! Верите, нет? Если бы вы только представляли себе! Ну, иногда задремлю на час-полтора в сутки… И сразу снится война, взрывы, кровь… Чего я там только не навидался! А вообще, как ни странно, я вам скажу, эта жизнь не по мне: я всегда хотел быть военным или милиционером. Если бы не протезы, бросил бы все — и снова туда!.. Где стреляют…

Марина изумилась по-настоящему:

— Вы серьезно?!

— Абсолютно. Всю правду говорю, какая она есть. В общем и целом. Я вернулся и быстро, через несколько месяцев, на гражданке загрустил. Вроде, кажется что-то не так. Я в мирной Москве, хожу в клубы, с ребятами своими вижусь, война позади, что же не так?! А потом сообразил: потому-то и тоскую, что вижусь с парнями здесь, а не там! И думаю о том, как в Чечне был, и часто по ней скучаю, как полный идиот.

Марина откинула платок от лица.

— Не понимаю… Как это так? С вами в Москве что-то случилось?!

Павел положил себе второй кусок торта.

— Да ничего! Вы просто никогда не воевали. Люблю сладкое… Вот я сейчас вижу вокруг себя обычных городских мажоров, никогда не нюхавших пороха. У них — капризных, избалованных — все интересы сводятся к девкам, выпивке и закуске. А там, на передовой, — настоящие мужики, сильные и отчаянные. Пахнут потом и кровью. Знаете, с тех пор, после войны, ни музеи, ни всякие архитектурные памятники меня уже больше не колышат. Для меня они стали не достопримечательностями, а стратегическими объектами, которые я видел глазами военного. И мне требовалось быстро решить — следует ли их немедленно взорвать или пока оставить в покое. Жизнь для меня превратилась в постоянную войну, где боевые действия не прекращались ни на минуту. В общем и целом.

— Это страшно… — прошептала Марина. — Бедный вы мой…

Она сейчас готова была обнять, прижать к себе и расцеловать этого парня с шарообразной головой, почти ровесника ее Славы.

Слава, Славочка…

— Нет, почему?… — Павел опять допрашивающе улыбнулся. — Ничего особенного, я вам скажу. Просто каждый по-своему видит и представляет себе жизнь. А теперь я ношу растяжку…

Марина вздрогнула.

— Растяжку? Это еще что такое?

— А вот… Такая хитрая штучка… — Павел показал на себе какие-то веревки. — Одно движение руки у бедра — и тебя нет! Взлетаешь на воздух вместе с теми, кто к тебе приблизился. Вы ведь понимаете: мы никогда не сдаемся в плен. Всю правду говорю, какая она есть. Поэтому если ты тяжело ранен, теряешь силы и понимаешь, что надежды на спасение нет… На тот случай, кроме вшитой в воротник ампулы с цианидом, у каждого из нас на шее еще три растяжки для самоликвидации. Три про запас. Как запасное кольцо у парашюта. Только там — для спасения… Сейчас оставил себе одну. Чтобы быть готовым уйти в любой момент. Мало ли что…

— Но сейчас-то зачем? — прошептала подавленная Марина. — Вы ведь не на войне…

— Я всегда на войне. В общем и целом, — усмехнулся Павел. — А ведь я, Марина Евгеньевна, зомби… Да, да! Думаете, просто головой стукнутый? Нас готовили к Чечне два месяца: рукопашный бой, минирование, все такое прочее… И с нами работали медики. Методом гипноза, погружения, по системе «сомнамбула». Я закодирован и помню сейчас планы и маршруты разных городов, где я никогда не бывал: улицы, дома, этажи… Могу нарисовать. Верите, нет? Вот часто спрашивают, кому нужна война. Говорят — воюющая страна слабеет. Но это теоретически, и у всех нынче очень старый, допотопный учебник. Война нужна тем, кто торгует оружием и военной техникой. Где же еще, как не в бою, демонстрировать технические военные новинки? Другие страны посмотрят, заглядятся да и купят. Танк «Буратино», например… Классная машина, я вам скажу. Куда угодно без промаха попадет! И где же еще банкам отмывать ворованные деньги, как не на войне? Ведь это очень удобно и выгодно: они оплачивают спецназ — знаете, сколько это стоит? В среднем мы получали по сто баксов в день. Снайпер-одиночка, работающий часа четыре от наступления полной темноты до рассвета, может за ночь получить штукарь. Ну конечно, если принесет доказательства, что уничтожил определенное количество человек: уши, глаза убитых… Значит, банк платит спецназу, тем самым помогает родной стране — у нее же нет таких бабок! Да воюющая страна — любая — всегда в выигрыше! А среди контрактников в Чечне — полно уголовников, которые идут воевать вместо тюрьмы. Они и пьют, и своих убивают: просто так, за то, что выпить не дали! Всю правду говорю, какая она есть.

Марина слушала молча. Голова у нее шла кругом.

— Знаете, Марина Евгеньевна, я ведь по глазам могу угадать, что человек через минуту сделает, особенно если он собирается убить. Теперь вот учу ребятишек драться. Очень детей люблю… Пусть умеют дать сдачи и себя защитить. Весь день они возле меня на автостоянке крутятся. Своих-то нет… Машину заимел, две квартиры купил… Родителей привез, они отдельно живут…

— Родители? — вновь изумилась Марина. — Так вы их все-таки нашли? Увидели мать?

— Друг у меня лучший был, браток еще по Суворовскому… В Каире на мине подорвался… — пробормотал Павел. — Я даже клочка его одежды не нашел… Поехал в Москву к его родителям — они одни, я один… Теперь мать и отец есть… Сейчас они в Москве, а я вот здесь пока. Мне тут вольготнее. Так странно, я вам скажу… Захотелось вдруг вам исповедаться… Сам не знаю почему. Я ведь из породы молчунов, да и профессия приучила. Спасибо вам, что выслушали… А можно, я вас со своей Светкой познакомлю?…

Кажется, у меня появился еще один, четвертый сын, подумала Марина. И кивнула.

Марина выслушала сестру в возмущении.

— Так ты что, нас всех обманула?! — прошипела она, наконец с трудом придя в себя. — Ты выходишь замуж за этого старика?! Макака Макакыча?!

— Ты просто мне завидуешь! — заявила сестра.

Марики всегда, постоянно чего-то ждали: то изменения жизни родителей, то богатых мужей, то детей… И сама жизнь потихоньку превратилась в это непрерывное, тягостное, выматывающее душу ожидание, когда не живешь, а только ждешь, ждешь, ждешь… А жизнь себе насмешливо проскакивала тем временем мимо — неслышно и стремительно.

— А как ты скажешь родителям? — ехидно спросила сестру Марина.

Арина вздохнула и нахмурилась.

— Это у меня самая большая сложность на сегодня.

— Уж конечно! — недобро пропела Марина. — Ты их надула с этими соседями, врала, что охмурила сына, а теперь? Так тебе и надо! Все по уму.

— Я боюсь, — прошептала сестра.

— А давать согласие на замужество ты не боялась? — Марина злобилась все сильнее. — Вы чего, спите с ним, что ли? И как, получается? Тебе нравится?

Арина предпочла не услышать и не отвечать на эти глупости и выпады.

— Я хочу тебя попросить… Ты не расскажешь обо мне предкам? Я боюсь… А у тебя получится лучше. И реакция будет приличнее.

Марина прищурилась.

— Уверена? Сестра кивнула:

— Пожалуйста… Очень тебя прошу…

Марина пожалела сестру. Она глядела так беспомощно, так просительно, так печально… И кому, как не родной двойняшке, помочь своей половинке, своей близняшке? Они ведь один человек, волею судьбы разделенный пополам…

— Ладно, — пробурчала Марина. — Я попробую… За успех предприятия не ручаюсь. Наворотила ты дел!

Вечером, когда Арина привычно отправилась к соседу, Марина, как старшая, приступила к выполнению возложенной на нее задачи. Она прокрутила в голове несколько возможных вариантов и подходов к родителям и бабушке, выбрала, по ее мнению, оптимальный и начала.

— Я замуж собираюсь! — выпалила она, понимая, что этим предков уже не огорошить.

— И эта туда же! — проворчал отец. — Давно пора! Прямо засиделись в девках! И кого же выбрала ваша светлость?

Марина обиделась:

— А почему ты так со мной разговариваешь?

— Женя, Женя… — прошептала мать.

— Да что Женя?! Они совершенно распустились! В конце концов, в моем вопросе нет ничего предосудительного или противозаконного! И ничего бестактного тоже нет! Имею я право знать, за кого выходит замуж моя дочь?!

Бабушка осуждающе покачала головой, молчаливая, как мебель.

— Имеешь, — буркнула Марина. — За человека!

— Ты видишь, Ася, как они обе распоясались?! — заорал в бешенстве отец. — Что одна, что другая! Разве так отвечают родному отцу?!

— А как ему отвечают?! — не осталась в долгу Марина.

И вдруг вспомнила холодную лестницу своего подъезда, продуваемую всеми нахальными ветрами, облезлые стены, грязный мусоропровод… Себя, прижавшуюся к стеклу, представляющую отца и соседа, куривших здесь каждый вечер… И такая тишина тогда стояла вокруг, все уже спали… Не надрывались телефоны, не гоготали телевизоры, не вопили магнитофоны…

А как папа теперь будет курить с этим Макакой Макакычем дальше? — вдруг подумала Марина. И затихла. Мать взглянула на нее с тревогой, бабушка — с удивлением. Отец не смотрел вообще.

— Прости, папа… — прошептала Марина. — Не знаю, что на меня нашло… Я выхожу замуж за Ромку Баранина. Который окончил иняз и будет переводчиком. Вообще… — Она на минуту замялась, все-таки неловко докладывать родителям правду о себе. — Вообще мы с ним давно вась-вась, и я на самом деле его жена… Ну, надо оформить наши отношения…

Родители и бабушка молчали.

— Вы не рады? — уточнила Марина.

— Да нет, почему же? Очень рады! — заторопилась мать. — Это мы от неожиданности… То Арина, то ты… Видно, время у вас такое пришло. Пора…

— Квартиру им надо, Евгений! — сурово произнесла бабушка, будто вынесла жесткий приговор. — Думай над этим! Арина-то будет жить вместе со своим свекром, Макаром.

— Она просто будет с ним жить! — брякнула, не подумав, Марина. Все ее планы полетели в тартарары. — Она выходит замуж за него, а не за его сына. Все по уму…

— Ты шутишь?… — прошептала побледневшая мать. Она сразу поняла, что это не шутка.

— А что? Макакыч — мужик надежный! За ним — как за охраняемой границей! — покуражилась Марина. — Я серьезно! Вот сын его — очень темная коняшка. Он как раз Аринке ни к чему.

Отец болезненно скривился и стал судорожно шарить по карманам в поисках валидола. Мать застыла грузной статуэткой.

— Что за бред? — грозно спросила бабушка.

— Это не бред, — пробормотала Марина. — Это правда…

Отец после Марининого сообщения три недели пролежал в больнице с инфарктом. Она тем временем надумала экстренно выйти замуж. И, навещая отца, вскользь сообщила ему об этом.

— Меня скоро выписывают, подожди со свадьбой, — попросил он.

— Что же мне, как маме, ждать до тридцати лет? Нет, такого Романа я больше не найду! Боюсь упустить.

Отец промолчал. Иногда он умел это делать.

Радость Марины окончилась вместе с приобретением мужа. Сначала он проявил себя рохлей, а позже — секс-мальчиком. Но помог жене родить двоих детей.

И однажды мать устало сказала:

— Уж лучше бы ты ждала до тридцати лет, как я! Может, встретила бы похожего на своего отца. Куда ты торопилась? Нельзя быть абсолютно доверчивой юбкой, прости!

Надоело ждать, хотела сказать Марина, но удержалась. В принципе запас времени у нее имелся. Только на будущее Марина не надеялась и не рассчитывала.

После развода родителей семилетний Слава никаких вопросов матери не задавал. Потом Марина довольно быстро выскочила замуж за Володю, и родился Петька… Иван предсказал все заранее. Хотя она выходила замуж по любви. Да и Володя взял ее с двоими детьми не просто так. Однако эта захватывающая любовь слишком быстро захватывать их обоих перестала, сникла, затихла, заскучала с ними и наконец отбыла восвояси. Остались дети, кухня, стирки… Попытки дележки квартир и вещей. Непростые отношения с Володиным сыном от первого брака. Впрочем, этот старший сын довольно искренне привязался к Петьке и здорово ему помогал. Бизнесмен, он частенько подкидывал единокровному брату деньги и дорогие подарки, а когда Петька окончил восьмой класс, даже отправил младшего отдохнуть на Мальту. Только это не искупало главного и не меняло основы — Володя не нашел общего языка ни со Славой, ни с Иваном, а потом откровенно их невзлюбил. Мальчики платили ему взаимной ненавистью.

Позже Володя стал все чаще и чаще прикладываться к бутылке, бегать за дамами-коллегами и, окончательно потеряв голову, когда седина в бороду, а бес в ребро, стал эту самую седину усердно закрашивать.

После исчезновения Славы Марина вообще перестала обращать на мужа внимание: живет себе рядом — и ладно. И переехала в другую комнату, поселив мужа и Петьку вместе. Они между собой общались, хотя тоже с трудом. Даже Петька нередко в последнее время предлагал матери разойтись с отцом, возмущаясь его пьянством. Но Володя недавно остался без работы — немолодых сотрудников всюду сокращали, — и Марине было его жаль: потерянного, несчастного, сникшего.

От стенки к стенке, от стенки к стенке…

Слава обязательно вернется на дачу. Он знает, что мать любит жить за городом до поздней осени, в полном одиночестве. Ей нравится возиться в саду, добирать последние уцелевшие яблоки, докапывать картошку, рубить на зиму капусту…

Тогда Славе исполнилось двадцать два года… Сейчас ему двадцать четыре. Он не успел жениться, иначе Марина могла бы сейчас жить на даче с внуком или с внучкой. Вдвоем. Они бы вместе ждали Славу. Как тоскуют руки по ребенку… Как хотят вновь ощутить эту теплую родную тяжесть…

Когда Славе было полгода, он вырвал у Марины из ушей золотые серьги — яркие, они привлекли его своим ненатуральным блеском. Как же она кричала! И как только не выронила ребенка! Хорошо, что тотчас примчалась мама. Славка тоже испуганно ревел, но сережек из крохотных ладошек все равно не выпустил.

Уши потом зашили, и серьги Марина стала носить снова, а вот силу и цепкость детских пальчиков запомнила на всю жизнь.

Маленький ребенок и взрослый… Словно совсем разные люди. Вспоминаешь малыша, перебираешь в памяти, каким он был, и сравниваешь с нынешним, выросшим, и не находишь ничего общего… Тот же самый ребенок… И совершенно иной…

Слава родился — и Марина ужаснулась, какой он маленький. И сначала панически боялась брать его. Хотя ребенок был вполне доношенный.

— А ты хотела бы сразу родить двухметрового? — смеялся Роман.

Глава 6

От стенки к стенке, от стенки к стенке…

— Марина, кто тебе навешал на уши эту лапшу, что Вячеслав вот-вот вернется? Опять твои хитрованы-экстрасенсы, деньги лопатой гребущие на облапошивании таких вот доверчивых и наивных дурочек вроде тебя! Как это низко и подло — играть и наживаться на материнских чувствах!

Муж Володя…

Да никто и не наживается. Они сказали всю правду, которую знали. Больше не могли. И ничего не предсказывали. Обрисовали то, что им удалось увидеть в прошлом. И немного в настоящем. Слава жив и здоров. И даже не страдает. Какое счастье! Хотя, конечно, очень скучает и мечтает вернуться домой. Но пока просто не может. А она его ждет. И будет ждать вечно.

Муж Володя… Как ты посмел сказать, что они меня обманули?! Значит, ты считаешь, что Славы нет в живых?!

Муж Володя… Которого она когда-то так любила и который напрочь вытравил свой седой чубчик немецкой краской рыже-красного, отвратительного, неестественного оттенка.

Петька собирался весной поступать в экономический колледж. Платный и очень дорогой. Платить будет старший брат — все-таки его привязанность к Петьке и забота о нем неизменны. Пока старший Володин сын не женат. Появится семья — все сразу изменится.

Но в Маринином доме никто о деньгах нынче вообще не тревожится. Здесь никого не интересует, на что они завтра будут жить. Ведь жили как-то до сих пор, значит, проживут и дальше. До чего безмятежная, легкомысленная, беззаботная семья!.. Но Марине нет до нее никакого дела, хотя это ее любимая, нужная, необходимая семья…

— Марина, неужели тебя не волнуют дети?…

Муж Володя…

Дети волнуют. Даже очень. Именно поэтому она здесь, на даче, совсем одна уже больше месяца.

Слава, Славочка… Он скоро приедет и, если не найдет мать, расстроится и огорчится. Он хочет застать ее здесь. Одну. И побыть с ней какое-то время, рассказать о прошедших годах, о своей жизни далеко от московского пригорода. Ему нужна мать — и никто другой. Даже такие большие, совсем взрослые мальчики нуждаются в матери не меньше, чем нуждались в трехлетнем возрасте. А может быть, даже сильнее… Он ищет ее, и он должен найти ее здесь. Марина не понимала, что в этом непонятного и странного. Что может быть необычного в том, что мать ждет сына, а сын тоскует без матери? Это же естественно и нормально, так, и только так должно быть… Только так — и не иначе.

И ведь это закономерно, Володя, что Слава пропал. Он просто ушел из дома, в котором не мог жить. Он сам выбрал себе такую страшную дорогу. Которую на самом деле ему обеспечили старшие — мать, отец и отчим. Они его на нее толкнули. Так как же он может вернуться в ненавистный ему дом?! Слава приедет на дачу.

Ты понимаешь, Володя?!

Марина сидела возле окна, кутаясь в шаль, и вела бесконечный мысленный разговор с мужем. Ведь ты мог в гневе ударить маленького Ивана, заорать на него и на Славу, грубо вытолкать их из комнаты или из кухни, если мешали… А они мешали тебе всегда, постоянно, непрерывно! Хотя ты должен был думать, когда брал жену с двоими детьми. Но ты не думал. Ты любил. Был жутко влюблен.

Иван быстро сориентировался и навсегда ушел в себя. Он живет своей собственной тенью, темной, неясной жизнью, никого в нее не пуская. И правильно делает. Слава просто ушел из дома. Хотя вроде бы его увезли насильно… Это просто кажется. Все предопределили старшие. Он обещал вернуться к обеду. Сказал:

— Мама, я буду к двум. Или чуть пораньше.

Когда дома нет, из него обязательно уходят. Так или иначе. Любым доступным и недоступным путем. Даже самым диким, странным и противоестественным. Это мы с тобой, Володя, выгнали из дома Славу! И теперь я его жду. Вдали от Москвы, потому что в город он возвращаться не захочет. Тем более что за эти годы почти ничего не изменилось. Только выросли Иван и Петька да постарели мать и отчим. А еще умер Роман… Абсолютно неожиданно. В последнее время с ним стало твориться что-то непонятное. Лидуся даже звонила и жаловалась, что он ведет себя неадекватно.

— Неадекватно — это как? — поинтересовалась Марина.

— Да вот, исчезает куда-то надолго… Закрывается в комнате. Друзей сторонится. Читает много. Со мной почти не общается…

— А-а! — засмеялась Марина. — Это мы уже проходили! Все по уму! Романчик, значит, у Романа!

— Нет, здесь совсем другое, — не согласилась с ней Лидуся.

Все женщины на свете сначала стараются выдать примитивную измену мужа за тайну. Но отгадка чересчур проста…

Родной отец заботился о сыновьях так же мало, как отчим. И Марина все чаще и чаще ловила себя на тягостной мысли, что, поменяв когда-то свою жизнь, она совершенно ничего в ней не изменила.

От стенки к стенке, от стенки к стенке…

В окно смотрел белый, словно нарисованный, ненатуральный месяц. Здесь все сейчас аномально — и сама ясная, тихая, задремавшая на перепутье осень, и Марина, внезапно переосмыслившая свою жизнь, и это странное ожидание… Напоминающее ожидание ребенка, который родится в строго назначенное, определенное время. Сейчас график неточен, приблизителен, туманен… Время сместилось, потекло не в том направлении. Число и час никому не известны. Но ребенок обязательно придет, явится, постучится в дверь… Не важно когда. Главное — так будет. И его надо ждать. На даче. Столько, сколько понадобится.

Ни у Славы, ни у Ивана не было ни одной девушки. Странно… Хотя…

У старшего сына появилась какая-то женщина в институте. Марина думала — что-то серьезное. И быстро выяснила, что неведомая ей Тася пробует Славой руководить.

— Женщине нельзя давать повод вести себя за собой, — сказала она сыну. И вздохнула, вспомнив свой первый брак…

— А что я должен делать? Бить ее? Ругать матом? — хмыкнул Слава.

Они быстро расстались, и Марина на время успокоилась. Но других увлечений у сына так и не наметилось… Или она далеко не все знала?…

Старший занимался изучением языков, средний — техникой, сборкой компьютеров. Библиотека, институт, работа, дом… А Петьке уже сейчас постоянно трезвонят подружки. Целый день трубка нежно и тоненько лепечет:

— Можно Петю?…

Он, гримасничая, молча отчаянно машет рукой матери — нет его, нет, только что ушел гулять!

Петька похож на отца. Или так только кажется? Ведь его старший единокровный брат тоже до сих пор не женат. Почему они все никак не женятся? Были бы внуки… Наверное, рассчитывать в этом вопросе стоит на одного Петьку. Очень хочется стать бабушкой. Руки тоскуют по ребенку…

Будь они прокляты, эти восточные языки и страны, ведущие нескончаемые войны! Будь прокляты горы, где скрываются люди и где можно прятать человека годами! Но осень тоже никак не кончается. Она в этом году долгая, чересчур длинная, беспредельная. И вместе с ней не исчезает уверенность, что именно этой необычной, неестественной, бесконечной осенью Слава вернется. Приедет на дачу и откроет дверь:

— Мама, ты меня еще ждешь?…

Я жду, жду тебя, Славочка!.. Ты не захочешь обмануть моих ожиданий. Ты не сможешь. Трава до сих пор еще зеленая. И солнце вечером спускается за горизонт нехотя и лениво, совсем по-летнему. А зимы здесь никто и не ждет. Она никогда не наступит, вопреки всем календарям и обычаям. Я жду тебя, Славочка!.. И даже не запираюсь на ночь. Потому что у тебя, наверное, отобрали все ключи. Или ты их потерял.

Слава, Славочка…

Через два дня Павел явился с высокой, эффектной, широколицей девушкой. Кофточка в пестринках едва доходила до ярко-синих джинсов, жестко обнимающих как саму хозяйку, так и ее модные узконосые сапоги, в которых и ходить опасно. Держалась девушка чересчур скованно.

Это и есть снайпер? — подумала изумленная Марина. Ну надо же… Как часто нелегко бывает определить профессию человека… Порой просто невозможно.

— А знаете, Марина Евгеньевна, что было для меня на войне самым ужасным и тяжелым? — спросил Павел, неуклюже усаживаясь за стол. Допрашивающе улыбнулся. — Это, я вам скажу, когда приходилось не спать по нескольку суток подряд. Вы удивлены таким ответом? Но поверьте: это куда хуже и мучительнее любых самых тяжелых боев! Всю правду говорю.

Светлана молчала, но сразу стала помогать Марине накрыть стол. С собой влюбленная парочка принесла бутылку вина и консервы — шпроты, грибы, маринованные огурцы. Павел неторопливо умело вскрывал банки и продолжал рассказывать:

— У меня знакомые, бывшие афганцы, решили обрадовать одного из своих. Издать — за деньги, конечно, — книжечку его стихов. Ну, тираж там сто — двести экземпляров. Взяли его тетрадку, написанную от руки. Всю жизнь он так, вроде хобби, писал стишата. Причем сами афганцы понимали и над уровнем его стихов откровенно, хотя и не зло, посмеивались. Нуда, эти стихи никогда не станут известными. Что с того? Просто хотелось сделать необычный подарок инвалиду. Сделать приятное в общем и целом. Книга вышла. А когда ее вручили ему — тут и выплыл казус, я вам скажу. Да еще какой! Они же готовили мужику сюрприз и потому не предупредили ни о чем. Просто знали: вот его тетрадка, его стихи, почерк его… А что выяснилось! Оказалось, треть стихов из тетрадки были не его, а стихами женщины, с которой он переписывался и которая тоже сочиняла стихи. «Заглянуло солнце утром к нам в оконце…»

Светлана фыркнула. Павел покосился на нее.

— И он ее стишата переписывал из писем в свою тетрадку. Перечитывал. Он-то знал, какие стихи его, какие ее, но никто не подозревал об этом… И что теперь? Книга вышла под его именем. А это самое авторское право? С чем его едят? Вот такая получилась нелепость из-за желания порадовать человека…

Марина улыбнулась:

— Тут я не специалист. Надо обратиться к Володе, моему мужу. Я ему все расскажу. Он в свое время работал с патентами и немало знает по поводу авторского права. Я с ним посоветуюсь.

— Спасибо, — радостно закивал круглой головой Павел.

— А вообще мне кажется, что беда невелика. У книги маленький тираж, в продажу она не пойдет. Вот только перед той женщиной неудобно…

— Конечно, — вновь закивал Павел. — Он даже показать ей боится. Хотя можно и не показывать… Все равно стыдно, хотя он ни в чем не виноват.

— Да ты что? Почему не виноват? — наконец вступила в разговор молчаливая Светлана. — Он зачем тетрадку эту свою парням показывал? А уж если показал, дал почитать, то отобрать надо было, не оставлять в чужих руках!

Павел опять кивнул:

— Верно. Но мужики теперь все дружно мучаются после своего сюрприза. Неловко вышло… В общем и целом.

Сели к столу. Павел разлил вино и поднял бокал, внимательно изучая его содержимое на свет. Вдруг отравлено…

— Тост будет такой… Самый главный! Чтобы нашелся ваш сын, Марина Евгеньевна! Как можно скорее. А я как скажу, так и будет!

Светлана сдержанно, но убежденно кивнула. Прямо два китайских болванчика! Марина злобно стиснула в пальцах бокал. Ну до чего же болтлив ее младший сын! Все растрепал соседу! И кто его просил, этого Петьку, носиться по чужим участкам и молоть языком!

— Вы не сердитесь на Петра, — догадался чуткий Павел. — Он просто открытая душа.

Слишком открытая, подумала Марина. Чересчур. Мог бы жить и позакрытее.

— У меня один знакомый служил в Чечне военкором, я вам скажу, — вновь заговорил Павел. — Снимал там и бои, и места зачисток, и досмотр тел убитых боевиков… Вернулся в Москву и отдал пленку в проявку-печать. Когда пришел за фотографиями, приемщица вежливо так попросила его пройти в глубь мастерской: «Тут с вами хотят поговорить…» А там сидел серьезного вида мужик в строгом костюме и при галстуке. Рядом лежал конверт с отпечатанными фотографиями. Незнакомец, конечно, вежливый, но суровый. Спросил у парня, каким образом снимались эти фотографии, как он оказался там и кто поручил ему аппаратом щелкать. Парень все объяснил, рассказал, где работает, что ездил в Чечню по специальному поручению, показал свои документы, удостоверение работника прессы… Мужик все тщательно проверил и только тогда передал ему конверт. И сказал: «Все понял. Извините, но вынужден был проверить. Сами, думаю, понимаете — у вас не обычные фотокарточки. Вы свободны, до свиданья. Успехов в вашей тяжелой работе!» Но уже в другой раз мой знакомец решил печатать фотографии самостоятельно. Оборудовал дома фотолабораторию, а в государственные не отдавал. Просто неохота снова морочиться фээсбэшными проверками, раз уже на одну наткнулся. Это война! Тут осторожность должна быть выше крыши. Многие не соображают…

— А я тоже вам расскажу… — вдруг оживилась Светлана. — Про свою знакомую… Машей ее зовут. У нее сын, единственный, Антон. Ушел в армию в январе девяносто четвертого. Тогда призыв шел круглый год, без перерывов, помните?

Марина не помнила, но на всякий случай кивнула.

— Парень у Маши вырос не такой, как другие. А то нынче модно стало косить от армии. Этот собирался честно служить. Но вот Маша не хотела его отпускать, боялась, словно что-то предчувствовала… Я в эти вещи раньше не верила, думала, ерунда, чушь всякая… А вот теперь, под Машиным влиянием… — Светлана помолчала, пожевала хлеб. — Вначале, как обычно, Антон окончил учебку. И попал в нашу знаменитую Берлинскую дивизию под Курском. Знаете? Марина не знала, но вновь кивнула.

— В октябре приехал в отпуск и почему-то уезжал из дома с трудом. Не лежала у него душа к отъезду. Тоже чувствовала нехорошее. Первого ноября опять отбыл в армию. А в декабре Маша собралась ехать к нему на день рождения. Это был первый его день рождения вне дома. Но накануне отъезда ей позвонили из части, где служил Антон, и попросили не приезжать. Якобы он уехал на учения. А Мария сама работала в войсках и хорошо знала, что никак не может военный округ проводить сейчас учения, на них нет денег, а военнослужащие сидят без зарплаты. И началась война с Чечней. А значит… Догадалась. Но доказательств ведь нет! И посыпались от нее запросы через военкомат, письма командиру полка. И никакого ответа. Отказался дать сведения даже знакомый, работавший в Генштабе и посоветовавший ехать в Курск.

Марина зябко закуталась в шаль. Было жутко, но она заставляла себя слушать.

— Приехала Маша туда утром в воскресенье. Назвала себя, а офицеры глаза прячут… Командир полка объяснил: «Ваш сын в Чечне. Он хороший механик. А что стрелять не больно умеет — не беда». Но это еще впрямь была не настоящая беда. Мария вернулась в Москву из Курска, а зареванная сестра кричит: «Антон в плену!» Позвонила незнакомая женщина. Она забирала сына из плена. И Антон дал ей номер своего телефона и попросил позвонить домой. И провоевал-то всего ничего… Шел январь девяносто пятого.

Марина сжалась, стиснула пальцы, уставилась в пол… Зачем эта странная Светлана рассказывает ей такое?…

— А Маша… Я до сих пор ей удивляюсь… Другие бы мамашки на ее месте зарыдали, забились в истерике, потом начали принимать сильные успокаивающие и ждать вестей неизвестно от кого и откуда… Так ведь, да? А она с помощью Комитета солдатских матерей поехала в Чечню на поиски сына. Билеты купили через Думу. Тогда в Чечню отправлялось много мамашек. Только в составе одной группы, куда попала Маша, их оказалось больше ста. И каждая из них надеялась найти своего парня и привезти его домой. Маша потом рассказывала, что у них оставалась последняя надежда. Но она таяла с каждым днем. Тогда только что разбомбили дворец Дудаева. До этого все пленные находились в подвалах, а где теперь — неизвестно. Как искать? Информации о пленных — никакой, а армия, объяснили матерям, пленными воинами не занимается. Ими ведает ФСК, ныне — ФСБ. Значит, они словно государственные преступники. И матери попавших в плен или пропавших без вести солдат были предоставлены сами себе. Ездили, искали, как могли. Собирали данные и слухи, как умели…

Павел внимательно глянул на Марину и отвернулся. Закурил… Даже не спросил разрешения…

— Две матери из Машиной группы погибли под артобстрелами, одна получила тяжелое ранение и стала инвалидом. — Светлана перевела дыхание. — Приезжими никто не интересовался… Да спасибо еще, что обратно не высылали и давали свободный проезд по Чечне! Хотя, конечно, на блокпостах довольно строго выспрашивали да осматривали, кое-где даже обыскивали — а вдруг оружие везут. И в этом смысле чеченцы неожиданно оказались доброжелательнее. Или, может, доверчивее. На их постах лишь спрашивали: «Кто?» А получив ответ: «Солдатские матери», чеченские караульные пропускали мамашек беспрепятственно, без всяких досмотров и проволочек.

— Да разве людям, простым, обыкновенным, нужны эти войны?! — внезапно перебил Светлану Павел. — Они разве мечтают о мести, не спят от ненависти и злобы?! Они от другого не спят… А таких недоброхотов на земле мало, иначе мы все давно бы передохли! Хуже другое: слишком много равнодушных. Которые надеются на русское авось и думают втихомолку: меня ведь не трогают, ну и ладно! Отсижусь как-нибудь в уголке. И матери далеко не все одинаковы. Верите, нет? Тогда, в первую чеченскую, Дудаев отдавал пленных, и матери могли, собравшись с духом и силами, забрать своих детей. Но многие испугались. Всю правду говорю, какая она есть, от которой прятаться нельзя. И нельзя закрыться от ее жестокости. До сих пор о семистах воинах, бесследно сгинувших во время первой чеченской, неизвестно ничего. Более двухсот исчезло за время второй войны в Чечне.

— А совесть? — прошептала Марина.

Павел криво усмехнулся:

— Совесть?… Понятие субъективное. Эти так называемые нравственные категории — они всегда размыты и неопределенны. А людям, по-моему, нравится их смутность.

— И наверное, поэтому пробирались эти мамашки сами по себе по горящей в полном смысле этого слова Чечне, — продолжила Светлана. — Измотанные, полуголодные, никому не нужные… Кроме своих детей. Чужое горе — оно всегда чужое. Услышат: есть пленные в Аргуне — едут в Аргун. Скажут: видели в Грозном — значит, в Грозный. Жили у местных жителей. Маша до сих пор с благодарностью вспоминает чеченку Зару. Она приютила сразу трех солдатских матерей. И кормила их за свои деньги. Но однажды Маша заметила, что Зара одалживает деньги у соседки. Рассказала об этом своим подругам. Они тотчас помчались на рынок и накупили всякой еды. Сколько сумели. Но когда стали все это совать Заре в руки, она вдруг заплакала: «Зачем вы меня так обижаете?» Не нужна простым людям война, они ее ненавидят! Вроде давно все уже понятно…

— Не всё и не всем, — опять перебил Павел. — Но я вам скажу… Я Чечню прошел… Женщины, старики и дети — это же настоящий кошмар! Нет никого страшнее, чем эта не ведающая жалости троица. Женщины, способные прирезать во сне или подсыпать яд в приготовленную еду остановившимся в доме солдатам. Дети, подпиливающие мосты. Старики, отравляющие колодцы. И весь ужас в том, что в этой заварухе гибли… нет, не эта сентиментальная троица — старики, женщины и дети, — а как раз мужики! Здоровые парни! У нас как-то на блокпост приковылял старик на костылях, в чем душа держится! Наши ребята его усадили, стали супом кормить… А тут все на воздух и взлетели… Камикадзе тот старикашка был, шахид по-нынешнему… «Дедушка старый, ему все равно…» Всю правду говорю, как она есть! В общем и целом. Ладно, Свет, прости, не смотри на меня зверем, больше не вмешиваюсь, и рот на замок…

— А первую весточку о сыне Маша получила от неизвестного ей чеченского журналиста, — сказала Светлана. — Он приехал в Хасавюрт, услышал ее фамилию и спросил: «Сына зовут Антон?» И сказал, что парень жив и ждет мать. Верит, что она его найдет. Но больше корреспондент ничего сказать не мог, не имел права. Это война… И на том ему огромное спасибо… А через несколько дней одна из женщин, жившая вместе с Машей, увидела у поселившихся неподалеку иностранных журналистов на пленке своего сына. Ну конечно, купила эту пленку, хотя из-за пересъемок качество было гнусное. Вечером соседка показала пленку Марии. «Да разве можно здесь кого-нибудь узнать?» — удивилась та. Тогда соседка достала фотографию сына, остановила кадр и показала в сравнении — и впрямь на экране был именно ее сын. А Маша вытащила фотографию Антона. И вдруг услыхала: «Да я же его видела! У Шамиля Басаева он, в казармах возле Второй горбольницы в Грозном!» Оказалось, правда. После одной из пресс-конференций, где Маша выступала — а выступала она часто, — к ней подошел незнакомый чеченец. Сказал, что у него арестован родственник, и попросил посодействовать, чтобы обменять его на Антона. Маша согласилась не раздумывая. Пошли к прокурору, пообещавшему сделать обмен. Но когда ехала она к сыну в Грозный, немного опоздала к назначенному часу — дороги военные, угадать ничего нельзя. И Антона уже увезли в Хасавюрт для обмена. Догоняла Маша сына сутки. И даже похоронила его в душе за эти сутки не раз — кругом беспрерывные бомбежки. А когда увидела живым и здоровым — не сразу поверила. Увезла домой. Спать он практически не мог: поспит часа два-три, встает и бродит по квартире. Павел закивал круглой головой.

— Нуда, совсем как ты… Во сне стонал, вскрикивал. В госпитале лежал в Подольске… Позже Маша категорически отказалась вернуть сына в Чечню… А теперь она уверяет, что самая счастливая мать. Правда, наверное. Ей ведь очень повезло. Многие мамашки не нашли в Чечне сыновей живыми. Да и в плену Антон пробыл меньше месяца. Его словно ангел-хранитель берег. Так Маша говорит. А плен… Антон рассказывал: не били, кормили тем же, что ели сами, правда, несколько раз грозились расстрелять. Но это война… От нее никуда не денешься.

— Да, это война, я вам скажу! — все-таки не сдержал своего обещания Павел. — Война в Чечне и война против войны. Эту уже ведут матери, которые не хотят потерять сыновей. И разве добровольцами пошли на фронт их мальчишки? Почему же потом, позже, по возвращении, этих бывших пленных из Афгана и Чечни не брали на работу? Верите, нет? Всю правду говорю!

— А сейчас Антон работает, — перебила Светлана. — У него очень хорошая жена и дочка маленькая. Три года ей. Но вот что интересно… Она вообще-то небалованная. Но одной вещи не переносит — это когда отец неотрывно смотрит в экран телевизора, где показывают солдат на улицах Грозного, и ничего вокруг не замечает. Она тогда сразу начинает капризничать, ныть и не дает ему смотреть. Ну откуда ей знать про первую чеченскую, про вторую… А Антон кричит на нее. Не может оторваться от этих солдат на экране… И Маша тогда спрашивает: «Что, все еще не навоевался, сынок? Тебе мало? Не надо воевать с семьей, успокойся».

— Да кроме близких, родных людей никому и дела нет до вернувшихся с фронта солдат! — снова встрял Павел. — И опять слишком многое ложится на плечи матерей и жен. Извините, Марина Евгеньевна… Такая у них судьба. И у вас тоже. Поскольку мы живем в воюющей стране. Эта память о войне — прочная штука. Она берет в плен души бывших солдат. Десять лет — минимальный срок для выздоровления, утверждают врачи. Это минимальный! Вот этот Антон… У него вроде много друзей, но когда приходят бывшие солдаты-фронтовики, он других словно не видит, не замечает, я вам скажу. Говорит только с воевавшими. Вспоминает. Не может остановиться и передохнуть. Синдром войны… Страшный груз на всю оставшуюся жизнь. В общем и целом…

— Как у тебя, — пробубнила Светлана. — Вот Маша часто сыну говорит: «Стоп! Нужно жить другой, нормальной жизнью». А ты тоже не можешь! Ходишь-бродишь ночами, как зверь лесной…

— Я вам скажу… — угрюмо отозвался Павел. — Нельзя сидеть сложа руки… И терять веру без борьбы. Нельзя думать: на ком-то держится мир. Правильно, держится. На нас самих в общем и целом. А мы живем все-таки в воюющей стране. Значит, добывать мир придется всем миром. Воевать за него без оружия. Простая истина. Неужели ее до сих пор нужно кому-то объяснять?

— Почему вы мне все это рассказываете?… — прошептала смятенная Марина.

Павел и Светлана немного смутились и переглянулись.

— Простите, Марина Евгеньевна… Женщина и война — существительные слишком разные, — медленно заговорил Павел. — Смысл у них резко противоположный, я вам скажу. Чересчур. Тем более не похожи друг на друга слова «мать» и «война». Между ними нет ничего общего. Кроме одного: женский род! Но каких только казусов не встречается в русском языке! Я как-то призадумался над этим… К женскому роду относятся и существительные «смерть», «бомбежка», «артиллерия»… Абсолютно несовместимые и непримиримые. А матери тоже воюют — против войны. Мы живем в воюющей стране. Ни для кого не секрет. Давно живем. Привыкли… Марина Евгеньевна, вам не кажется кощунственным этот глагол как раз здесь? В общем и целом… Почти забыли о ней, если бы не вездесущие корреспонденты. Потому что война коснулась далеко не всех и не пришла на нашу улицу, в наш довольно тихий, хотя тоже условно, город. Но разве могут забыть о ней матери, дети которых побывали там?… — Он задумался. — Там день и ночь грохочет артиллерия, рвутся снаряды и мины, каждый твой шаг может стать последним… Хотя и здесь тоже может, но там это — повседневность. А те, у кого дети никогда не вернутся домой с этой странной, затянувшейся на долгие годы, не слышной под нашими окнами войны? И мы сами, прошедшие через этот ад… Мы со Светкой прокляли его. — Он осторожно посмотрел на Марину. — Да, я понимаю ваш взгляд, я сам себе противоречу… Рвусь туда и проклинаю ее… Верите, нет? А знаете, как можно раз и навсегда прекратить все войны на земле?

Женщины глянули на него с некоторым слабым интересом.

— Запретить выпуск военных игрушек — игрушечных танков, солдатиков, пистолетов, автоматов… Запретить жестко и всюду. И все! Дети перестанут играть в войну и о ней думать. И они вырастут, эти дети… И тогда наступит мир на всей земле…

Марина грустно улыбнулась и уткнулась носом в шаль. Если бы так просто решались проблемы на земле…

— Историю помните? В общем и целом? Да война с Чечней длится вовсе не годами — веками! На ней еще отличался бравый молодой офицер и будущий русский писатель Лев Толстой и получал боевые награды за безрассудную смелость русский поэт Михаил Лермонтов. Ну и что? Утешает нас это? Оправдывает? А история не стоит на месте. И теперь уже первая чеченская война стала историей, и мы вспоминаем о ней, хотя уроков из нее, увы, почему-то не извлекли.

— Почему вы мне все это рассказываете?… — снова прошептала Марина, кутаясь в шаль.

— Мы хотим вам помочь… — отозвался Павел.

Глава 7

После двух свадеб подряд семья Бычковых словно поредела, хотя на самом деле обогатилась сразу двумя мужьями-зятьями. Евгений Павлович вышел из больницы и сразу стал подыскивать варианты обмена — оставаться по соседству с Макаром Макарычем, отныне мужем дочери, он не желал. Арина переехала к мужу, Марина и Роман пока жили у Бычковых, но мечтали об отдельном жилище. Ася бродила по комнатам совершенно неслышно и безмолвно. Бабушка почему-то на всех обиделась и внезапно переехала к какой-то своей закадычной подруге-журналистке. Остался оптимистичным и бодрым один Александр. Он только слегка посожалел о квартире соседа, где раньше жил по возвращении в родной город. Хотя Арина предложила брату:

— Ты можешь здесь жить, как раньше. Я даже твою комнату занимать не стану.

— Ладно, — махнул рукой Александр. — Подумаю. Не хочу вам мешать.

— Раньше ведь не мешал, — ухмыльнулась Арина. — И теперь не будешь.

Однако ей очень, и весьма неожиданно, помешал сын Макара Макарыча, таинственный субъект, секреты которого по сей день оставались неразгаданными.

На свадьбу ни он, ни его сестра не пришли. Но дочь Макара все-таки позвонила с поздравлениями, пусть даже делаными, сказанными нехотя, через силу и сквозь готовую в любую минуту прорваться нездоровую насмешку или ядовитый хохот. А сын вообще сгинул, хотя Макар отправил ему телеграмму на тот загадочный адрес в Подмосковье, по которому сын никогда не жил, но откуда ему исправно и четко доставляли всю корреспонденцию.

— Нет и не надо! — проворчал не слишком довольный всем этим Макар. — Без детей спокойнее, если смотреть правде в глаза!

А что он, собственно, думал? На что рассчитывал? Что взрослые дети завизжат от радости, услышав о его второй жене, которая ему в дочки годится и моложе их самих? Смешно… Но Макар Макарыч оскорбился и надулся.

Первые три месяца «молодые» провели дружно и счастливо. Макар потакал Аринке во всем, исполнял все ее капризы и желания. А она только того и добивалась. Она находилась на самой вершине блаженства. И даже смутно не догадывалась, насколько кратковременно любое блаженство на земле. Хотя могла бы кое-что понять.

И наконец на голову счастливо и нежно воркующих молодоженов свалился карающим ястребом сын Макара Макарыча Вадим.

Арина была в тот день дома одна. Вернувшись из Гнесинки, она наспех пообедала — есть она теперь любила только с мужем, который увлеченно готовил на двоих и оказался в качестве повара почти великим мэтром, демонстрирующим потрясающие способности кулинара, — и села заниматься. Приближалась весенняя сессия. Вдруг входная дверь открылась, и кто-то вошел в квартиру.

Кто это? — с тревогой подумала Арина, отодвигая книгу. Макару еще рано… Или заболел?

— Макар! — крикнула она, все больше волнуясь. — Это ты?

— Нет, это я. — И в комнату заглянул редкий тип — утконос, которого здесь совсем не ждали. — Здравствуй, маменька! А ты вполне ничего… Надо признать, вкус у отца неплохой.

— Ну зачем вы так! — смутилась Арина. — Здравствуйте… Вы надолго? Я сейчас разогрею…

— Не надо ничего греть! Я и так уже довольно разогретый. — Утконос плюхнулся в кресло. Некоторое время они молчали. Наконец гость продолжил: — Вот сижу, не могу глаз от тебя оторвать и даже решился высказаться… Это что же, думаю, за красота передо мной?! Верить своим глазам или нет? Прямо чудо какое-то. — Он явно паясничал и издевался. — Будто картина какая! Признайся, ты реальная женщина? И где отец взял такую? Или создал тебя с помощью колдовских чар? Или ты — голограмма? Графика? Мне серьезно кажется, что не может такого в природе быть, тут настоящая сказка! Впрочем, у отца нынче и впрямь не жизнь, а сказка. Неужели здесь правда этакая красота сидит? Я не совсем верю себе…

Обозленная Арина отозвалась сардонически:

— А у вас есть жена? Интересно, как она отреагирует, если узнает о подобных восторгах мужа?

Утконос смотрел серьезно и в упор.

— У меня есть жена. И она никогда об этом не узнает. Ты сама прекрасно все понимаешь. Моя жена… Недавно она глубокомысленно изрекла, что якобы в любви нет и не может быть милосердия.

— Такая вам шею запросто свернет, — съязвила Арина. — Напрасно вы на ней женились. Это ошибка!

— Не первая, не последняя, — задумчиво и невозмутимо отозвался длинноносый. Он разговаривал через губу. — И вообще, чем дольше я живу на этом свете, тем яснее понимаю, что ошибок должно быть много, как можно больше, иначе запросто погрязнешь в страданиях по поводу одной. А когда они идут сплошным потоком, мучиться некогда — надо исправлять!

— Все сразу? — фыркнула Арина.

— Зачем? Это не по силам человеку. По очереди. Что сумеешь. Что успеешь. Что вообще еще можно исправить. К сожалению, неисправимых куда больше. А отец по-прежнему приезжает домой поздно? Несмотря на молодую и прекрасную жену?

— Работа у него такая, — пробубнила Арина.

— И он, судя по всему, не слишком боится за тебя и не сомневается в тебе.

— Не сомневается! — с вызовом ответила Арина. — Он уже чересчур много настрадался со мной раньше, до свадьбы, и устал бояться и сомневаться дальше. Все страхи и сомнения остались в прошлом.

— Шикарное состояние, — вздохнул утконос. — Завидую я ему… А в общем он молодец.

— Молодец, — согласилась Арина. — И с возрастом не меняется.

— Ну, положим, ты не знаешь, какой он был раньше. Не можешь помнить. — Утконос встал и прошелся по ковру. — Слушай, а неужели ты правда влюбилась в него? Ну, он-то понятно… Видать, родился в крахмальной сорочке. Баловень фортуны. Но что нужно тебе? Молодой и прекрасной…

Он взглянул на Арину чересчур выразительно и откровенно. И она стремительно облилась румянцем. Впрочем, скорее от удовольствия, чем от нагловатого взора.

— Ты что, нуждаешься в квартире? Насколько я понял, не очень. И семья у тебя вполне обеспеченная, с машиной. Ты чего искала-то?

Арина хотела сказать, что любви, но поняла, как смешно и нелепо это сейчас прозвучит, и промолчала. Мало ли о каких глупостях способна мечтать дурная девичья голова!

— Вы… надолго приехали? Он снова сел в кресло.

— Слушай, что ты мне все выкаешь? Говори по-простому «ты». А впрочем, насчет тебя и отца… Просто всякому хочется найти кого-то, кому вечерами можно будет пожаловаться на головную боль или на ноющую спину.

— А ты философ! — вновь обозлилась Арина. — И все свои скромные познания понахватал из романов, энциклопедий и справочников, не иначе. Читаешь много, интересуешься? Успеваешь в промежутках между важными делами?

— Так вот, маменька, — ехидно проскрипел «сыночек», — мои дела — это мои дела! Запомни это отныне и навсегда! И они сложились нынче так, что мы с Юлей собираемся жить здесь. Вот в этой самой квартире. Вместе с вами. Да-да, не таращи прекрасные и злые глазки! Не знаю, надолго или навсегда, но мы здесь прописаны. Моя женушка и я. Так что извините-подвиньтесь! Придется потесниться.

Арина ахнула. Вот это подарок! Прямо скажем, сюрприз не из обычных. Хотя она, конечно, знала, что Вадим здесь прописан, но вот о его жене Макар предпочел умолчать. Он уверял, что сын будет жить отдельно, ему так удобнее, и дела у него свои тайные, и деньги есть для покупки своей квартиры, во всяком случае, снимать ее он в состоянии. В общем, Арине не о чем беспокоиться. Оказалось, очень даже есть о чем.

Позвонил Макар справиться, как там любимая молодая женушка пообедала и как ей понравились сваренные им суп с лапшой и гуляш заодно с пюре.

— Замечательно вкусно. Как обычно, — мрачно пробубнила Арина. — Приехал Вадим.

— Кто приехал? — не понял Макар.

— Твой сын! — крикнула Арина. — И навсегда! Завтра привезет жену.

Вадим посмеивался, небрежно покачивая ногой, положенной на колено другой.

— Если смотреть правде в глаза… — начал Макар.

— Сначала посмотри мне! — выпалила Арина и бросила трубку.

Вадим невозмутимо смеялся:

— Не психуй понапрасну, маменька! Все образуется.

Образовалось все очень «удачно».

Разъяренный Макар объявил вечером сыну, что будет разменивать квартиру на две, если Вадим желает жить здесь. Утконос внезапно растерялся. Арина мрачно и холодно наблюдала за ним.

— Пап, что с тобой? — как-то по-детски неуверенно и беззащитно пробормотал этот таинственный торговец. — Я не понимаю… Мы с Юлей здесь прописаны…

— И мы с Ариной тоже! — заявил Макар. Молодец, Макарыч! — с удовольствием подумала юная жена.

А кадровый офицер шел в наступление.

— Если смотреть правде в глаза, я имею куда больше прав на эту квартиру, чем ты! И почему ты вдруг решил жить здесь? Жил бы где раньше. И вообще ты собирался купить кооператив.

— Па, у меня произошли некоторые изменения, неприятности… — Вадим смотрел в пол. — Меня кинули, подставили… Я отдал много денег впустую, ничего не заработал… В общем, хорошо еще, что ноги унес… Ушел целым и невредимым, и до суда не дошло.

— А так оно и должно было обязательно когда-нибудь случиться! — удовлетворенно объявил Макар Макарыч. — Потому что, сколько веревочке ни виться… И там, где есть махинации и ложь, всегда рискуешь нарваться на грубую подставу. Сам должен соображать, не маленький! Тем более если взялся за какую-то там торговлю. Не знаю чем и не интересуюсь. Называется частное предпринимательство. Вот и живи себе частно, по-своему, и в мою жизнь не мешайся! У меня теперь своя семья.

— Вижу, — криво, нехорошо ухмыльнулся Вадим. — И слышу, что ты меня понимать не желаешь. И принимать тоже. Тогда будем жить как в коммуналке. Две семьи в одной квартире.

И они стали так жить.

— Ром, давай проведем такой эксперимент, — предложила вечером Марина. — Иногда дети рисуют не поймешь что. Вот Славка нарисовал нечто такое, глянь. Я спрашиваю у него: «А что ты изобразил?» Он ответил: «Грузовик».

Роман глянул и захохотал:

— Это?

Марина тоже засмеялась.

— Я Аринке и Макару сегодня показывала, не сказав, что имел в виду автор рисунка. Они недоуменно пожали плечами. Ваня! — крикнула она. — Иди сюда!

Сын явился не сразу, был занят — возился со своей игрушечной железной дорогой.

— Ванюша, посмотри, как по-твоему, что здесь нарисовано? — И Марина протянула младшему сыну рисунок старшего.

Иван уверенно ответил:

— Грузовик!

— Вот видишь! — торжественно заметила Марина.

Роман изумился.

— А как ты догадался?

— Разве неправильно? — пожал плечами Ваня.

— Правильно. Но взрослые угадать не могли.

— То взрослые, — глубокомысленно и насмешливо произнес Иван. — Когда мы купим собаку?

Он уже давно приставал к родителям с этой идеей. Роман отмахивался, Марина откладывала на потом. Но к брату неожиданно присоединился Слава, и ей стало трудно отбиваться уже от двоих детей, наседающих на нее и требующих покупки пса немедленно. Отговорки по части отсутствия денег уже не проходили.

— За это время можно было вполне накопить на самую дорогую псину, — наконец рассудительно изрек Иван. — А мы согласны даже на очень дешевого щенка.

И тогда Марине пришла в голову спасительная идея…

— Хорошо, — сказала она, — но сначала надо потренироваться. Ведь гулять с собакой будете вы, а не я! У меня своих дел полно. И папа не может.

Она промолчала, конечно, что папа намыливается уйти. Это еще вопрос нерешенный. И старалась об этом не думать, не обременять себя, не забивать голову лишними трудностями, как училась когда-то у отца. Отложить решение на потом — самое милое дело.

Сыновья в восторге согласились тренироваться. И начали прямо на следующее утро.

Марина, как и условились, разбудила обоих в шесть утра, вручила большую игрушечную собаку и отправила во двор. Братья честно «выгуливали» пса полчаса, а вернувшись домой, оба тотчас улеглись досыпать. Вечером снова «гуляли». На следующее утро они вставали уже неохотно, но покорно. Марина посмеивалась. На третье утро Ваня пробурчал:

— Пусть Славка пойдет один.

— Нет, — строго сказала Марина. — Тренировка — дело коллективное.

Вечером позвонила встревоженная Арина, живущая в соседнем доме.

— Марка, ты, часом, не повредилась умом со своим секс-мужем? Почему у тебя дети каждое утро торчат у подъезда? Все соседи удивляются. И вечерами мальчишек все видят с этим огромным псом, которого им подарил Макар.

— Все по уму, — успокоила сестру Марина. — Я тебе объясню немного позже.

На шестое утро сыновья отчаянно взмолились в два голоса:

— Мама, мы спать хотим!

— А собаку вы тоже хотите? — ехидно поинтересовалась Марина.

— Нет! — дружно закричали сыновья. — Мы больше не хотим собаку!

Так одну проблему своей жизни Марина решила. Если бы все они решались столь легко и просто…

Именно той весной Роман ушел к Лиде.

— Мы найдем себе хорошего папу? — тревожно спрашивал четырехлетний Ваня.

— Обязательно, — убежденно и твердо отвечала Марина.

Меньше всего она была уверена именно в этом. Семилетний Слава молчал. Он понимал намного больше брата.

Какими разными выросли у нее дети… Ну, Петька — наособинку, и он понахватал многое у отца. А Слава и Ваня… Вроде родные братья… Только на родных не похожи. Откуда такие различия? Слава рос сдержанным, но очень общительным, открытым, несмотря на свою очевидную склонность к размышлениям, рано научился анализировать, подмечать важные детали, подробности событий и характеры окружающих его людей. Он всегда хорошо, без всякого принуждения учился, легко поступил в такой сложный вуз, как ИСАА. Хотя помотал матери нервов немало… Марина тогда отговаривала сына от этой пустой, на ее взгляд, затеи.

— Ты провалишься, — твердила она. — А тебе нельзя потерять этот год, весной грозит армия! Лучше выбери что-нибудь попроще, полегче. Зачем тебе такой сложный институт? Там учатся одни блатные! Все по уму.

Но Слава обладал плюс ко всему недюжинными упрямством и волей.

— Нет, — невозмутимо отзывался он на все стенания матери. — Я хочу поступить именно туда, и я буду там учиться.

За время его экзаменов Марина вообще перестала спать. Но он поступил. Каким-то чудом. И своим собственным непомерным упорством и спокойствием. Окончил…

Марина зябко поежилась, плотнее запахнулась в теплый платок и глянула в окно на луну. Фантастически огромная, беловатая, она словно приклеилась к самому краю темно-синего неба, прилепилась к нему чересчур нежно, повиснув почти над землей и будто собираясь на нее опуститься.

Когда-то еще женихавшийся Ромка прочитал Марине такие строки:

О, луна, ты — единая,

Проливающая свет!

Ты — несущая свет человечеству!

Марина удивилась:

— А почему это луна одна-единственная несет свет человечеству? Куда же делось солнце?

— Дык… В поэзии остается то, что написал поэт. А создавал он стихи в определенное время и в определенном настроении. Творил, наверное, ночью, бессонница его мучила, сидел на луну уставившись. Солнца не видел, а видел только ее, большую и круглую. Она его вдохновила, и он, глядя на нее, взял и сочинил именно о ней. Так вот и получилось…

Летом после окончания института Слава исчез… Он уже получил рекомендацию в аспирантуру и осенью собирался опять учиться и преподавать на кафедре своего вуза. Он свободно владел несколькими восточными языками, в том числе и арабским. Плюс английский и французский.

Слава, Славочка…

Арина развила бурную деятельность, и по ее настоянию одна из центральных газет опубликовала заметку об исчезновении Вячеслава Бычкова. И попросила откликнуться свидетелей и тех, кто мог бы чем-то помочь в поисках пропавшего человека. Никто не откликнулся… А свидетели… Соседи по двору видели эту белую машину, куда спокойно сел Слава. И мужчину и женщину внутри. Но никто не запомнил номера автомобиля. Белая «Волга»… Никто в точности не сумел описать внешности сидящих в машине людей. Да и внешность изменить несложно. Более или менее запомнили водителя — он курил в открытое окно. Но и его описание ничего не дало.

«Мы хотим вам помочь…» — сказал Павел.

Что он имел в виду?

Когда Марина глянула на него, пытаясь сдержать рвущиеся вопросы и утихомирить вновь взбунтовавшуюся надежду, круглоголовый парень привычно отвел глаза.

— Извините, Марина Евгеньевна, пока рано об этом говорить. И я сейчас не могу сказать вам больше. В общем и целом…

Светлана смотрела на него укоризненно.

— Светка, перестань пиявить меня взглядом! Наверное, мне вообще не стоило пока трепаться, лучше было бы помолчать покуда, да вот не сдержался, виноват! У меня есть несколько вопросов к вам… Скажите, ваши сыновья дружили? И как они вели себя после исчезновения старшего?

Марина нервно смяла шаль на груди. Эту ее любимую пушистую серую шаль подарил ей когда-то Слава… На Восьмое марта…

— Петька? Ваня?! Да вы что?!

— Не пугайтесь так, — сам испугался Павел. Светлана сидела съежившись. — Никто на них не думает! И все-таки они оба косвенно могут нам помочь…

Иван сильно отличался от старшего брата с самого детства. Сутуловатый — Марина так и не сумела, как ни старалась, заставить его выпрямиться, даже спорт не помог, — всегда сумрачный, уткнувшийся взглядом себе под ноги, избегающий глядеть людям в глаза, чурающийся вечеринок и приятелей, при любом удобном случае забивающийся к себе в комнату и плотно закрывающий за собой дверь, Ванька всегда вызывал у Марины беспокойство и, что страшнее всего, недоверие. Она тревожно всматривалась в его лицо, пробовала его разговорить, расспросить, но неизменно натыкалась на хмурое молчание либо на недовольное невнятное бурканье в ответ. Иван не желал никого подпускать к себе близко. И ему пришлось рано выделить отдельную комнату, хотя это была немалая роскошь в их трехкомнатке. Вначале Слава жил с Ваней, потом он переехал к Арине, а Иван и Петька тогда поселились в своих комнатах в гордом и счастливом долгожданном одиночестве.

Вечерами Марина часто прислушивалась к тому, что происходило за дверями комнат сыновей. У Петьки постоянно звучала музыка да мурлыкал телефон, который упорно обрывали девушки-подружки. У Ивана стояла глухая тишина, лишь изредка прерываемая недовольным гудением перезагружающегося компьютера. В комнате он зудел по-комариному монотонно и постоянно, когда сын бывал дома. А дома он бывал часто — фирма, где он трудился после окончания института, ценила его как компьютерщика и предоставляла свободу действий. Поэтому Иван много работал дома, где ему было уютнее и привычнее.

Лишь иногда Ванька демонстрировал пример негативной реакции флегматика. В моменты, когда вдруг зависал комп, Иван говорил запредельно нордичным шепотом, с такой интонацией, словно неторопливо и деловито перечитывал фразу диктанта:

— Чтоб ты сгорел.

Компьютер к такому отношению привык и не очень обижался, хотя Петька пытался безуспешно убедить брата в том, что комп — это живой организм, со своим выдающимся умом и феноменальной памятью, а потому требует ласки, вежливости и дружелюбия. Иван отмахивался.

Не сложились у него отношения с отчимом и младшим братом. Петька избегал Ивана, хотя ссор между ними не возникало никогда. В силу безбрежной Петькиной контактности, бесконфликтности и миролюбивости, думала Марина. Но и Слава в последнее время тоже стал избегать Ивана. Все трое не жаловались друг на друга, не отвечали на поставленные в лоб вопросы об их взаимоотношениях, но жили врозь. И это пугало и настораживало Марину. Она печалилась о будущем сыновей.

Когда-то она радовалась, что у нее трое детей. Они вырастут дружными. И позже родители уйдут навсегда, но братья будут преданно заботиться друг о друге и друг другу помогать. Выросли… Но любить и помогать не научились или не захотели. Почему? Этот вопрос давно мучил Марину. Задавать его Володе было бессмысленно и даже несерьезно. Муж рассматривал подобные разговоры как пустые и не имеющие никакой значимости. Главные ценности жизни… В чем они, где? Марина стала горько думать, что в самых близких ей людях нет ничего человеческого, как это ни страшно признавать. Каждый из них поклонялся лишь себе и любил одного себя, совершенно равнодушный к остальным, безжалостный, холодный… И все они скроены на один образец.

Она решила посоветоваться с Романом.

Виделись они редко. Редко и перезванивались. Хотя Марина в последнее время, когда подросли сыновья, стала все чаще и чаще жалеть своего первенького муженька, неудачника и бедолагу.

— А напрасно ты его жалеешь, — однажды насмешливо свысока заметил Володя, подметивший ее отношение к Роману. — Жалость — это обманка. Вот ты пожалеешь человека и уверишься, что вроде все для него сделала, что нужно, а больше не в силах, и успокоишься в своей бездеятельности. Бестолковое это чувство, никчемное — наша жалость. Нужно что-то реальное, а не сожаления.

— И что же ты мне предлагаешь реального? — окрысилась Марина. — Развести Ромку с этой дылдой и вновь женить на себе?

— Даже это дикое предположение намного благотворнее твоей абсолютно бесполезной жалости, — невозмутимо отозвался Володя. — Приищи ему другую жену — вот и поможешь!

Марина обозлилась вконец.

— Тьфу на тебя! Ты вот приискал себе достойную замену! У Петьки в качестве отца, заботливого и внимательного, давно уже твой Ленька-бизнесмен! Все по уму.

Володя важно кивнул:

— Леонид у меня парень что надо!

— Не в тебя, — съязвила Марина.

— А какая разница в кого? И зачем вообще выяснять все это? Главное — человек хороший, а на кого похож — дело десятое.

Глава 8

Роман звонку Марины не удивился, а даже обрадовался. Нашел, кому можно поплакаться на свою жизнь и кто его с удовольствием выслушает, хотя и не без ехидства.

— Я седею и лысею прямо на глазах, — объявил Роман. — Лидия со мной так обращается, что даже волосы не выдерживают.

— Главное, чтобы выдержало сердце, — пробурчала Марина. — Слыхала, что ты пьешь горькую…

— Опять подружки донесли? — хмыкнул Роман. — Верные друзья! Откуда твои девки располагают таким мощным шпионским арсеналом? Или все хористки ныне на службе в ФСБ? Почти как у Гайдая? Но я не пью. Так — бутылочку водки в день, но не больше.

Его вопросы Марина полностью проигнорировала.

— Представь, сегодня мы со Славой видели такую картину. Под падающим снегом и пронизывающим ветром шагал пожилой седоволосый мужчина, очень бодрый и сияющий, и, несмотря на годы и наши опасно-скользкие тротуары, шел быстро. А в руке торжественно держал букет цветов, конечно, не для себя…

— Ты всегда была излишне сентиментальной, — изрек Роман. — Но любить по-настоящему не умела. В этом твоя беда и наше общее несчастье.

Марина вздохнула. Любить… Это действительно надо уметь.

Свою работу, к которой она когда-то так рвалась, Марина уже почти оставила. Как давно все это было — мечты о славе, о сцене, желание стать певицей, обязательно великой… Какая чепуха! Родились дети, и в ее сердце поселился страх за них, за их будущее, за их жизни, такие слабые на ветру, грубо бьющем в окна…

Несколько лет Марина пробовала руководить хором в захудалом Доме культуры, куда вечерами стекались одинокие люди, неудачники и неудачницы, которым некуда больше приткнуться, в основном предпенсионного и пенсионного возраста. Правда, Марине с ее энергией удалось все-таки сколотить довольно неплохой по местным масштабам хор. Его однажды даже пригласили выступить в Колонном зале, и Марина прямо ликовала. Но грянула перестройка, за ней стремительно притопала рыночная экономика, никакие районные и другие хоры никому стали не нужны… Все песни давно пропеты…

И Марина положилась целиком и полностью на зарплату Володи, который тогда еще чувствовал себя победителем и строил радужные планы преобразования НИИ, где трудился. Арина — та давно сидела на шее у мужа и посмеивалась. Макар оказался двужильным и явно намеревался пережить всех молодых.

— Дык… При чем тут твои картины на улице? — заныл Роман. — Марка, мне плохо…

— Мне тоже, — подавив в себе ненужную, по мнению Володи, жалость, ответила Марина. — Из-за детей. Они выросли сложными, непонятными, далекими от меня… Они не любят друг друга. Я понимаю: виновата сама… Но что мне делать, не подскажешь?

— Бытует такое расхожее мнение, что когда люди чего-то стыдятся, то сторонятся, прежде всего, своих близких, зато откровенничают с чужими.

Марина изумилась:

— А чего же им всем стыдиться?

— У всех свое, разное… Я тоже точно ничего не знаю. Просто предполагаю. Как вариант, возможность.

— Тьфу на тебя! — закричала Марина. — Ты меня запутал окончательно!

— А как вы с сестрицей меня когда-то запутали… — вдруг ехидно протянул Роман.

И Марина поняла, что продолжать разговор бесполезно. Если подвыпивший Ромка — а он теперь всегда в таком состоянии — ударился в воспоминания, можно идти пить чай.

На самом деле мужское пьянство, часто думала Марина, нередко процветает потому, что некоторые женщины заинтересованы в пьющем мужчине. Да-да, именно так, хотя звучит дико. А причин тому несколько. Во-первых, пьющим мужем легко управлять — он всегда кругом виноват. Во-вторых, как гласит народная мудрость: «Пока муж пьян — у жены Демьян». В-третьих, у женщин бывает неутоленный материнский инстинкт, а его очень легко утолять на пьянице — он ведь по своей сути ребенок, требующий ухода и забот. В-четвертых, жена пьющего возвышается среди подруг и окружающих. Ведь жена трезвенника — кто она? — обычная, ничем не примечательная дама. А быть женой пьяницы — да это же подвиг! Этакой подвижнице памятник надо при жизни ставить! И последнее: можно не бояться, что муж уйдет, — кому алкаш нужен?

Так что все как раз очень логично сходилось. И примеры из жизни это доказывали и подтверждали. Особенно жизнь Марининого первенького мужа. Длинная Лидуша не прогадала ни в чем.

Игры в свою неразличимость Марикам начинали понемногу надоедать. Точнее, они прискучили сначала одной Марине.

Все равно мы разные, думала она. И жизнь у нас — у каждой — будет своя собственная. Должна быть. И нельзя так держаться друг за дружку, так шагать, не расцепляя рук, ладошка в ладошку. Пора разделяться на двух различных людей и жить самостоятельно. Пора… Но сестра так не считала.

Сестра Арина…

Особенно ей нравилось дурить преподавателей — это понятно, собственная выгода, — и поклонников. А это уже чистая забава. Поэтому Арина очень обрадовалась, услышав про Романа:

— Здорово! А как ты все там придумала?

Лидирующая роль при всех обстоятельствах оставалась за Мариной, старшей сестрой и ведущей в любой ситуации.

— Пойдешь на свиданку вместо меня. И будешь с ним вась-вась. Ромка не верит, что его можно запросто облапошить и провести. Пусть поймет свою лопоухость! Все по уму.

Сходство Мариков служило им еще для одной, весьма важной, как они считали, задачи — демонстрировать людям, насколько они тупы и не способны различать окружающих, насколько они ненаблюдательны. И сестренки радовались, даже нередко злобно, получая подтверждения человеческой примитивности.

Отец давно подметил в них такую черту и не раз осуждающе покачивал головой и бурчал себе под нос что-то насчет безнравственности современной молодежи, и дочек в частности.

Безнравственность… Далась она ему!

Сейчас Марина все чаще и чаще вспоминала и его, и мать, свое стояние на грязной лестнице, плечом к стене… Что-то упустили Марики в своей жизни, что-то проглядели… Как тогда психовал Роман, исходя криком о какой-то своей таинственной пропаже! Потерял или не имел ничего своего? Это тоже вопрос.

А тогда… Тогда Марики никакими вопросами, кроме одного — как поудачнее и поскорее выйти замуж, — не задавались.

— Давай обговорим детали, — хитро прищурилась Арина. — Ложиться мне с ним в постель или нет, если потянет?

Марина молча погрозила ей кулаком.

Ликующая Аринка прогуляла с ничего не подозревающим Романом почти три часа возле Новодевичьего. Она вовсю, с большим удовольствием, целовалась с новым поклонником и ждала вполне закономерного приглашения в квартиру Романа. Хотя не представляла, как бы она тогда выпуталась из скользкого положения. Сестра ведь говорить на эту тему не пожелала, а Арина отлично знала, что отношения старшей сестренки с этим смазливчиком уже перешли допустимые грани и стали сильно близкими. Но приглашения Арина не дождалась. Около шести вечера, как и было условлено, от плавно устремившейся вверх кирпичной стены монастыря отделилась разгневанная Марина. Она возмущенно процокала по выщербленному асфальту острыми каблучками и сердито взмахнула черной тяжелой шторкой волос.

— Так-то ты соблюдаешь данную мне клятву верности, дорогой? — грозно воскликнула она. — Так-то ты любишь меня, мой драгоценный единственный возлюбленный?

Аринка скисла от смеха. Потрясенный, недоумевающий Роман молча переводил глаза с одной сестры на другую.

— Совсем обалдел? Что ты скажешь в свое оправдание? — сурово спросила Марина.

— Это нечто… — пробормотал изумленный Роман.

— И все?! — Марина мрачно свела брови, безуспешно пытаясь соединить их в одну сплошную линию. — Маловато для смягчения приговора!

Арка, как мы поступим с этим страшным клятвопреступником?

— Свяжем, отвезем в лес, зажарим на костре, посолим и съедим! — весело выдвинула свое звонкое предложение кровожадная сестра. — А потом будем плясать на его костях!

Марина с сомнением оглядела застывшего столбом Романа и горестно, сожалеючи вздохнула.

— Нет, Арка, это не пройдет… Он худой. Посмотри, ну что тут есть? На два шашлыка даже не хватит. Надо что-нибудь другое…

— Тогда пусть он на тебе немедленно женится!

У Марины зажглись глаза тем нехорошим огнем, обещающим своей мрачной глубиной немало неприятных сюрпризов. Таким нередко горят глазки женщин, заслышавших о возможной личной свадьбе.

— А вот это намного перспективнее и реальнее!

Она, правда, не думала, что Роман от нее ускользнет, только все равно он тянул, отлынивал, не проявлял должной, необходимой инициативы, и его следовало подтолкнуть к выбранному решению, поторопить…

Зачем она тогда это сделала?… Марина зябко съежилась, кутаясь в широкую шаль. Хотелось семью, детей… Дети… Сыновья Слава и Ваня…

Они никогда не дружили. Относились друг к другу настороженно, словно чувствовали что-то, что-то подозревали. В этом была немалая Маринина вина. Позже она очень страдала, осознав, наконец, что натворила когда-то по дурости и молодости.

А тогда… Тогда Макар, окончательно разругавшийся с сыном, со скандалом разменявший квартиру на две, но очень удачно, вдруг решил, что ему скучно без детей. Или он и впрямь тосковал? Сестры разбираться в этом не захотели. И Марина даже с удовольствием стала отправлять Славку, которого почему-то сестра и Макар любили больше остальных племянников, к ним пожить. Да и в квартире у Марины стало посвободнее. Славке понравилось у Макара, дома его тяготил отчим, а дядька и тетка баловали из последних сил. Так получилось, что братья выросли в разных, хотя и родных семьях, выросли по-разному, по-своему.

Перед окончанием института Слава был долго на практике за рубежом, а когда вернулся… Тогда Марина обратилась к старшему сыну со слезной просьбой помочь — она не справлялась с Иваном, вообще не знала, что с ним делать, как себя вести, не понимала его настроений и сути. Ванька упорно таился от всех, и от матери прежде всего.

Слава охотно согласился взять на себя роль помощника и посредника. Ему она понравилась. Старший брат все-таки… Тогда он попробовал понять брата, затусоваться с ним. Слава стал часто появляться в квартире Марины. Только сначала в ответ на все вопросы Вячеслава Иван смотрел в пол, мялся, отмалчивался. Наконец как-то с трудом, неохотно выдавил из себя:

— Пойдем со мной вечером… Я хожу тут в один интересный научный клуб. Это в нашем институте.

Слава обрадовался. Он добился первого результата.

— Да-да, — угрожающе повторила Арина, — я натравлю на тебя Александра и Макара. А мой старикашка вообще давно к тебе рвется…

— Рвется? — повторила Марина.

Они многое скрывали друг от друга. Таили правду, о которой говорить не хотелось, потому что было чересчур тяжело.

Вадим Утконос, изгнанный из родного дома отцом, пытался с ним помириться. Макар упрямо вешал каждый раз трубку, не желая вступать в переговоры. Арина ликовала.

Но потом длинноносый стал подкарауливать ее неподалеку от дома.

В первый раз она взбеленилась, увидев его на своем пути:

— Тебе что от меня нужно? Говори с отцом!

— Я бы рад, — промямлил предприниматель. У него был на редкость жалкий вид. — Но это бесполезно, отец не хочет.

Арина пожала плечами.

— И чем я могу помочь? Я ведь не твой отец, а всего-навсего маменька, как ты любишь повторять, — съязвила она.

— Помири меня с отцом! — попросил Вадим.

— Помири! Вот еще! А зачем? И разве это так просто? И что мне за это будет?

— А что ты хочешь? — Утконос был согласен на все.

Арина поняла, что зашла слишком далеко.

— Да ладно, ничего мне не надо! Пошутить нельзя! Пропусти, мне домой пора.

Но длинноносый оказался настойчив и упрям. И вновь преградил ей дорогу через несколько дней.

— Помири меня с отцом! — Он стал намного тверже. Видно, жена Юля постаралась и поднака-чала. — Тебе это несложно сделать.

— А почему ты так думаешь? — прищурилась Арина.

— Отец любит тебя! — выпалил Вадим. — Лебединая песня, то да се… Я очень тебя прошу! Я… — он замялся, — я, понимаешь… мне плохо без отца… Хотя мы и жили в последнее время порознь, но отец у меня всегда был… А теперь его нет…

Арина опустила глаза. Надо же… А вот они с сестрой никогда не дорожили любовью родителей… Почему так вышло, отчего?…

— Я попробую… — сказала она.

Но Макар ее несмелую попытку обрезал на корню.

— Нет детей — и это не дети, если смотреть правде в глаза! Брошенный я ими, — заявил он. — Вон пускай Славка у нас живет! Хороший парень растет.

Макар тосковал без сына и дочери, но признаться в этом не желал. Считал это за слабость, за бесхарактерность.

— Я ничего не могу для тебя сделать, — сказала Арина Вадиму на следующей встрече, виновато отводя глаза. — Я старалась, но у меня ничего не вышло…

И Утконос ушел — понурый, сгорбленный, спотыкающейся походкой…

Арина смотрела ему вслед, кусая губы, и думала, как несправедлива жизнь. Как жестоки и бездумны люди. Как ужасна она сама…

Но время мчалось вперед, и постепенно раскаяния и сожаления стали уплывать в прошлое…

— Нам часто звонят девушки, — безразлично произнесла Арина.

Марина насторожилась, плотнее кутаясь в шаль.

— Какие девушки?

— Не знаю… Называют себя Леной и Тасей. Все спрашивают, где Слава и когда он вернется…

Марина поежилась.

— А вы что им отвечаете?

— Что ничего пока неизвестно, но вернется обязательно. Пусть звонят позже… Они так и делают. Тебе Славка о них ничего не рассказывал?

Марина покачала головой:

— О Лене — ничего… С Тасей он вместе учился в институте. Я вообще всегда думала, что у него никого нет. В смысле девушек.

— А так не бывает. Просто не может быть, — сказала сестра. — У всех всегда кто-то да есть. Просто мы далеко не все о близких знаем.

Марина усмехнулась.

— Не все? Да мы просто ничего о них не знаем!

В клубе уже начался доклад. Братья немного опоздали и второпях заняли свободные места. Слава прислушался. Вначале речь шла о компьютерной реальности, о современных информационных технологиях.

— А в самом конце, — объявила пышная дама-докладчица, крашенная в блондинку и забывшая о предательски темнеющем проборе, — прошу задавать вопросы, будем свободно беседовать.

Слава любил пышечек, но в этой ему что-то не понравилось. Какая-то лукавая маска, ясен пень… И тема неожиданно съехала в другой ракурс. Или все так и планировалось?

Крашеная блондинка стала вдруг вдохновенно рассуждать об отношениях между людьми и о единстве психологии и физиологии. И сделала вывод: есть духовные вещи вокруг нас — позитивные и негативные. Кто почерпнет немало позитивных, кто сумеет найти к ним ключ, доступ, тот сможет стать наставником других. В истории человечества были великие мистические учителя: Будда, Заратустра, Магомет, Иисус Христос. Дама вскользь, мимоходом добавила Христа, напоследок, что Славу насторожило. Тэк-с… Тему доклада заявили одну, общую такую, прикрывающую и привлекающую, а речь пошла о другом. По типу ответа на вопрос о Швеции: «Ближайший сосед Швеции — Финляндия… Так вот, давайте поговорим о Финляндии! Это замечательная страна!»

Иван рядом улыбался брату неестественно растянутой улыбкой. Тоненькая девочка в очках сидела предельно тихо, меланхолично, вся внимание. На лицах некоторых студентов отпечатался скепсис. И Славу это обрадовало — он увидел себе подобных.

Дальше пошло еще интереснее. Блондинка тоном, не допускающим возражений, заявила, будто преподнесла слушателям истину в последней инстанции, что прежнее мистическое общение человека с духовными сферами сейчас, при современной науке и технике и современных экологических проблемах, уже не катит. Чтобы спасти мир от кризиса и коллапса, нужно объединить науку и некоторые духовные, мистические сферы.

Слава сидел потрясенный. Что же это такое, господа? Оч-чень недвусмысленно вспомнился мудрейший роман про доктора Франкенштейна… И чем там все кончилось…

— Так или иначе, — вещала беловолосая, — люди, сумевшие и в прежние века продвинуться в плане такой технологии, могли, соединяя научное знание и мистику, влиять даже на природу и человеческое настроение. Значит, основа уже была, было мистическое умение! Вспомним всех великих знатоков духовных технологий того времени. Например, Иисус Христос знал технику, с помощью которой излечивал припадки у людей.

Славина настороженность подскочила до весьма высокой точки. Хотя не все же вокруг православные христиане, попытался он успокоить себя. И сам Слава крестился только в двадцать лет. Так что зачем кого-то судить…

А дама верещала дальше. И сделала бескомпромиссный вывод: вскоре должны появиться новые технологии. Именно — общества людей, владеющих мистическими секретами, ключами к духовным сферам. Во главе каждого общества будет стоять свой мастер.

Голос докладчицы зазвучал барабанным боем, доказывая, что она не потерпит никаких возражений. Ее точка зрения — единственная. И все так, как она утверждает, и должно быть, иначе — каюк…

Может, она просто заблуждается по незнанию? — подумал Слава. Не уйти ли? Он покосился на брата. Нет, одного Ваньку здесь оставлять нельзя, ясен пень. Ладно, пока посидим, господа…

Поднял руку весьма скептично настроенный парень, сидящий на галерке. Блондинка изобразила максимум внимания.

— А вам не кажется, — заговорил умненький паренек, — что ваша теория очень на масонство похожа? Тайные ложи, во главе — мастер стула. А?

Молодец, подумал Слава. Дама смотрела непосредственно и невинно. Будто попала в тупик. Или притворялась?

— Я ничего не знаю про масонство, — детски наивно и трепетно отозвалась она. — Честно, — она передернула плечами, — я специально никогда эту тему не изучала. Поэтому ничего вам ответить не могу…

Напоминало детский сад. Следующий вопрос задал Слава. Припомнил начало речи докладчицы о человеческих чувствах. Время наступать пришло: самоуверенная дама оказалась в некой растерянности. Иван взглянул на брата исподлобья, изучающе и мрачно.

— Вы сказали, что чем выше по своему развитию человек, тем больше людей тянутся к нему. Так?

Беловолосая кивнула.

Слава продолжал вкрадчиво и ласково:

— А ведь человек развитый и остроумный как раз отталкивает людей косных и примитивных, которым широта его души попросту кажется непривычной и даже неприличной с их ограниченной точки зрения. Я сталкивался с такими фактами. И наверное, не я один.

Ванька рядом одобрительно щелкнул языком. Оценил. Улыбнулся.

— Нет, — трепетно приложила блондинка руку к высокой груди. — Если от кого-то люди уходят, значит, он еще не достиг нужного уровня. И поверьте, когда человек достигнет совершенства — вот почему стоит вопрос о владении духовно-мистическими технологиями, — люди будут тянуться к нему, как к свету.

Тэк-с, вздохнул Слава. Правда ли это? Правда в том, что живут люди, и их немало, которых, увы, тянет к себе тьма. Которые замучили Георгия Победоносца, убили святого Киприана… Которые служили в войсках СС, пытали людей в застенках Лубянки… Но вот говорить об этом докладчице, видимо, бесполезно.

— Существует лишь одно негативное, но очень сильное по своей тормозящей развитие природе чувство — страх. Все негативное движет только оно одно. А задача развития — преодолеть страх. И тогда достигается совершенство! — объявила дама.

Слава усмехнулся. Кроме страха есть, по крайней мере, еще два негативных чувства — ненависть и простая, тривиальная зависть. Зависть неразвитого к развитому, бездарного к талантливому, ясен пень… Очень негативное и очень реальное чувство, о котором почему-то дорогая докладчица не сказала ни единого слова.

Но Слава промолчал, решив сохранить благоразумие и больше не встревать.

Несколько студентов встали и покинули зал. Через некоторое время ушли еще двое, небрежно простившись. Ученая дама кланялась им, рисуя японскую улыбку. И снова призвала:

— Поймите современный расклад! Современная наука и техника, по сути, уже может все…

И тут Слава вновь не выдержал и крайне саркастично, негромко, но твердо возразил:

— Но, например, излечить ракового больного она не способна…

Блондинка стушевалась на секунду.

— Совершенно верно! Потому что рак — это не простая болезнь, а явление, несомненно, того самого духовного разлада, неопределимого пока наукой!

Ну, что рак — явление духовного разлада, а не простая болезнь, именно в этом Слава, конечно, полностью согласился с дамой. Но заодно ему стало ясно, какой будет вывод из доклада.

Слушать надоело. Он осторожно встал и потянул за собой брата. Настроение было хреноватое. Наверное, этот клуб демократичен и выступают там люди разных убеждений. Но тем не менее… В жизни всегда надо уметь сохранять разумную осторожность, а в случае чего — отходить, не виня себя ни в чем. Мучеником за веру Слава стать явно не сможет, вряд ли выдержит пытки, если бы они были. Но Бог никому не дает не по силам. И Слава постарается в меру слабых сил… Дальше мысль запуталась, смялась и застряла на полдороге.

Когда-то в Прощеное воскресенье Славка попросил прощения у бывших одноклассниц, которых в школе и бил, и грязно лапал, на которых малевал непристойные карикатуры, у ребят, которым когда-то не раз вмазал… И на душе сразу стало легче. Чего только не случалось в его жизни, у него, перебалованного дядькой Макаром и теткой Ариной и выброшенного из родного дома… А Слава именно так расценивал действительность.

По дороге к метро он внимательно присмотрелся к брату. Тот опять уставился в землю, нехотя переставляя ноги. Изгибался, косолапился, помахивал поникшей головой, как сова, а на роже постоянно блуждала резиновая улыбка… Очки хамелеонничали. Угловатые движения, острый тяжеловатый подбородок, убыстренная речь.

— Тебе понравилось?

— Я понимаю, понимаю, — забубнил Ванька, — почему ты ушел. Все, конечно, на редкость специфично. Но все-таки мне кажется, что эта женщина и в самом деле слишком наивный и непосредственный человек.

— Тэк-с, — протянул Слава. — Только вот нахваталась оккультных учений и поверила в них, не имея никакого серьезного духовного опыта, ясен пень. В том и ужас… Но если она действительно искренна, то есть надежда, что все поймет.

— А в конце она собиралась перевести разговор на другую тему: «Преодоление негатива и прорыв к позитиву». И предложить добровольцу рассказать о себе, чтобы совместно проанализировать, в чем суть проблемы и как она решилась. Я хотел выйти… Да-да, я в таких случаях всегда выхожу! Моя позиция — отважиться на откровенность, преодолеть себя! Это мало кому удается. К сожалению, сейчас многие предпочитают жить закрыто от всех. А я — в противовес — открыто.

Слава удивился. Очень не похож был Ванька на открытого человека… Или это просто поза у него такая?

— Значит, я тебе помешал? Чего же ты ничего не сказал? Я ведь не знал… Ладно, перезагрузись! А закрытым в миру все равно не проживешь. Для того схиму принимать надо. Если ты живешь в обществе, ходишь на работу и бываешь на людях — все равно, так или иначе, ты открыт по определению.

Брат его совершенно не понял. Будто Слава попал не по той мишени или ненароком заговорил по-арабски. Странно, господа…

Недоуменное молчание прервалось Ванькиной попыткой объясниться.

— Люди предпочитают носить маски. Они показывают себя с одной стороны, а прикрывают другую. Выставляют себя не такими, какие они в глубине души. Лепят себе образ. Создают имидж. Играют роль, если хочешь.

Слава улыбнулся. Он сам всю жизнь тоже играет роли. К сожалению или к счастью, но ему это свойственно. Сначала он играл роль ранимого мальчика (до десятого класса), потом отмороженного типа (до института), дальше изображал байрониста (в институте), пьяницы (в отношениях с девицами), Штирлица с железной волей тоже играл…

Иван словно прочитал его мысли.

— Я одно время хотел быть актером. По-моему, у меня есть к этому способности. Но поступил в технический вуз. А знаешь, о чем я собирался сегодня в клубе рассказать, если бы ты меня не увел? Как у меня произошел разлад со старшим братом. — Ванька исподлобья покосился на Славу. — Как я его потерял, как мы разошлись, абсолютно не понимая друг друга… Про мои детские болезни и страхи, и как я с ними боролся…

Славе стало стыдно.

— А я ведь тоже рос довольно сложно. И я бил, и меня били. А у тебя что было?

Ванька втянул голову в плечи.

— Меня жутко дразнили за дикцию… Некоторые учителя вообще думали, что я умственно отсталый. Так маме и намекали.

Слава резко остановился. Сзади на него налетел прохожий и тотчас обругал. Иван удивленно затоптался рядом.

Почему Слава этого не помнит? Как же они жили рядом, родные братья? Ну да, правильно, Ванька в детстве страшно шепелявил. Ну и что? Слава не обращал внимания. И все школьные страхи, тревоги и муки брата тоже прошли мимо него. У него были свои собственные.

— Потом мама водила меня к логопеду. Помнишь? Я и сам много занимался… Но иногда и сейчас, когда волнуюсь, срываюсь и начинаю свистеть и шепелявить.

Точно, вдруг отметил Слава. Я слышал, слышал… Только не сразу дошло… И внимания не обратил… Что же я за брат?! Да еще старший! Его словно больно ударило.

— А еще у меня в детстве долго был энурез… — пробормотал Ваня. — Пойдем, а то мы мешаем… Улица узкая.

Они двинулись дальше к метро.

Слава пытался осмыслить, как это он, старший брат — разница три года, — никогда не хотел приглядеться к младшему, помочь ему… И в школе… Они ведь учились в одной школе… И Баньку там лупили, колотили, издевались над ним… А брат… Славу била нервная дрожь.

— У всех были свои проблемы, не переживай, — великодушно подбодрил его прозорливый Ванька. — Просто я о своих не особо люблю распространяться. Попробовал когда-то пооткровенничать — так меня посчитали отморозком. А ты ведь в школе дебоширил…

— Я хулиганом был… — пробормотал Слава. — Вырос — перестал буйствовать…

— Я помню, — засмеялся Иван.

Глава 9

Вернувшись в Москву после практики и переехав на время к матери, хотя дядька Макар обижался и дулся, как ребенок, Слава надумал провести эксперимент. Некоторое время — сколько выдержит — пожить на манер чеховского доктора Чебутыкина: вообще не читать книг. Просматривать только газеты и включать вечерами телевизор. Точно так, как делал Иван. Чтобы попробовать постичь его суть.

Несколько дней Славе так прожить удалось. Успел посмотреть «Цареубийцу» по видаку, пересмотрел «Утомленные солнцем». И покупал себе «Спорт-экспресс» для чтения. Политику он не любил и старался держаться от нее подальше. Всякие «СПИД-Инфо» давно уже не читал, и, что характерно, даже не тянуло. Похоже, и в народе это тоже общая тенденция… Что оставалось Славе? Спорт.

Заметив это, Ванька сильно удивился. Решил, что брат — заядлый болельщик. И обрадованно заговорил на эту тему. Он как раз и был заядлым болельщиком, не пропускающим ни одного значимого матча, а спортивный канал смотрел ежедневно. И сам играл в футбол.

— Мы с клубом, когда идем в поход, бывает, футболим, — объяснил Иван.

Слава припомнил, что брат действительно иногда отлучался в какие-то походы. Но никогда не интересовался этим вопросом. Опять стало грустно. И грусть эта казалась хорошей — о самом себе, законченном эгоисте, холодном человеке, равнодушном и безразличном даже к родным людям.

— А в Третьяковку с нами пойдешь? — спросил вдруг Ванька, скосившись исподлобья.

Слава с готовностью кивнул. Третьяковка… Немного странный выбор, но сойдут и картинные залы. Давно пора познакомиться по-настоящему со своим младшим братом, пусть даже среди великих полотен. Да и своя студенческая компания Славе давно опротивела. Там тесно прижились лишь три увлечения: спорт, выпивка и знакомство с девушками. Всё. Сугубо. Выпить порой Слава не возражал, но приятели почему-то пили уж очень много, а это — возможное похмелье. На свой дворовый футбол они его не звали — Слава давно не бегал и потерял форму. А девушки… У него набралось их прорва, но знакомства он завязывал на научных тусовках или в редакциях, куда таскал свои переводы, а не просто так. Знакомился целенаправленно, а приятели только с однозначной, конкретной целью — найти девиц для длительных сексуальных отношений или женитьбы. Всё. Сугубо. Тусовка ради тусовки — не их интерес. Это Слава давно понял.

Однокурсники каждую неделю где-нибудь бывали, пытаясь обрести новые знакомства. В половине случаев это удавалось. Из этой половины еще в половине случаев девушка выходила на контакт ответно. Из оставшейся половины в половине случаев они даже еще пару раз шли гулять или кататься на коньках. Из половины этой половины завязывались длительные знакомства и контакты. А уже из половины этих знакомств оставались постоянные девушки. Но пока приятели ходили неженатыми — стало быть, по-настоящему серьезными их отношения не стали. Результат плачевный, господа! — посмеивался Слава. Тучи мелькающих девушек, большинство из которых его сокурсники видели один-другой раз, успевали немного потусоваться — и расходились навсегда. И это — привычное состояние.

Слава такой жизни не понимал и не принимал. К чему такое мельтешение женских лиц? У него и так немало хороших подруг, проверенных жизнью, жениться он не собирался, так что еще надо? Слава нередко предлагал друзьям пойти поболтать за жизнь, полюбоваться на зелень в парке, попить пива. Тривиально? Ну и что? Зато утешительно. Но сокурсники все разговоры тотчас переводили на девушек. И отвечали односложно и однообразно: без девушек мы напиться можем, а с ними — нет. И звали в ночной клуб.

Однажды Слава соблазнился и пошел. Реагируя вяло, смотрел на танцующих девиц, на стриптизерш всяких, с которыми приятели желали непременно обменяться номерами телефонов. Зачем вся эта дребедень? Танцы, музыка, стриптиз… В общем, чушь. Жизнь приятелей казалась бессмысленной. И была таковой.

Поэтому дружил Слава с сокурсниками по-своему. Изредка они просто гуляли по Москве, на самой середине стеклянного моста пили пиво или водку, замаскировав ее под минеральную воду, и болтали. О технике, о книгах, о России… Но, конечно, больше всего — о девушках. Они эту тему начинали, Слава их треп подхватывал. Все они всегда были влюблены. Но для Славы влюбленность виделась самоцелью, а для остальных — ступенькой к созданию чего-либо серьезного. Поэтому его влюбленности ему лишь дух поднимали, бодрили, а другие искренне страдали от любви. Потому много пили, рубахи-парни. Чего Слава тоже сейчас не очень понимал. Сил у них не хватало, что ли, чтобы жить иначе?…

Этот чудесный хрустальный мост на Фрунзенской… Огромный, в обе стороны почти безлюдный… Приятели висели в ночи над светом фонарей, над рекой и городом. Потом спускались с моста. Долго шли по пустынным аллеям Парка культуры. Адреналин в крови, крутые спуски, темные дорожки… Перелезали через забор… Добирались до центрального входа, где дежурила охрана. А потом сидели в «пивном Макдоналдсе» — «Ростиксе». Пили пиво, ели куриные ножки. Чудесные вечера… Особенно для Славы, вольного казака и холостяка.

Со временем обнаружилась странная вещь: люди, знающие несколько языков, обычно тупы, и не имеют ни одной своей мысли, и ругаются матом больше грузчиков. Видимо, механическое изучение языков одного за другим — удел духовно и мысленно ущербных.

Слава вздыхал. Значит, и сам он такой. Сугубо. Горькая истина, ясен пень…

В тренажерном зале, куда он ходил некоторое время, накачивали мышцы сотрудники МИДа. И стоял сплошной мат-перемат… То гантель на ногу свалилась, то у тренажера шнур оборвался…

— Это новое звучание языка, — смеялись дипломаты.

А одна моложавая дама вдруг ни с того ни с сего взялась Славе изливаться, то бишь возмущенно жаловаться, как измывался над ней посол, у которого она какое-то время была секретаршей. Дама жила за рубежом с мужем, советником посла, и вот секретарша посла заболела, и дама решила помочь, выручить… И нарывалась на одно сплошное хамство каждый день.

— Я даже плакала, — признавалась она. Слава ей верил.

Досыта насладившись своими друзьями, он решил попытаться примкнуть к Ванькиным. Другая среда, техническая… Вон, даже свой научный клуб имеется. Другие взгляды и настроения… Другие типы личности…

Насчет других он оказался абсолютно прав.

Павлу очень хотелось помочь этой худой, отрешенной от мира маленькой женщине, постоянно зябко кутающейся в огромный платок. Черноволосой даже теперь — ни одного седого волоса. Правда, Павел был поначалу уверен, что Марина Евгеньевна красится, но Петька гордо объявил: ничего подобного! Цвет волос у его матери — натуральный. Точно такой же у тетки Арины. И любовь к шалям тоже. Близнецы-сестры… Словно один человек, разделенный волей Господа надвое.

Петька оказался болтлив по-женски. И моментально посвятил своего нового соседа по даче во все подробности жизни семьи Бычковых, даже не поинтересовавшись судьбой самого Павла. А тому все это пришлось на руку.

— «У крестьянина три сына, — весело процитировал Петька «Конька-Горбунка». — Старший умный был детина, средний сын — и так и сяк, младший вовсе был дурак!»

— Да ты что?! Зачем так о себе? — укорила его Светлана, присутствовавшая при очередной беседе.

— А правду, тетя Света, никуда не спрячешь! — запаясничал Петька. — Таи ее не таи! Знаете, мама больше всего любит Славку…

— Почему? — спросил Павел.

Сидели на веранде, пили яблочный компот, сваренный Светланой, смотрели, как плавно ползущее вниз, к земле, осеннее алое солнце заливает кровавыми бликами сады и крыши и как резко, прямо-таки ожесточенно и злобно, играет в стеклах.

— Ветер завтра будет. — Света вздохнула. — Не люблю я его… Так почему?

Петька весело пожал плечами. Неунывающий он был, проворный, кокетливый, как женщина.

— Она и сама не понимает. Любит — и все. А вообще он у нас такой положительный, столько языков знал… Знает, — быстро поправился Петька. — Только мама с ним жутко намучилась. Он в школе хулиганил, как отморозок, пить даже начал. Потом, правда, бросил.

— Ну, главное, что бросил. — Павел пристально смотрел в окна веранды. Как все-таки необыкновенна русская осень… — А Иван, средний?

— Иван? — Петька на секунду задумался. — Он всегда странный какой-то, замкнутый, весь в себе… Сидит в углу… И припадочный.

— Да ты что?! Как это? — удивилась Светлана.

— А так! — захохотал Петька. — Обыкновенно! Вот я вам расскажу… Он как-то взялся вдруг стихи читать. Объявил, что хочет прочитать любимые стихи любимого своего поэта — Цветаевой. И начал: «Я тоже была, прохожий, прохожий, остановись…» Ну и там дальше, я не помню… Ванька напоминал малость переигрывающего актера. Кричал, махал рукой, кое-где почти бился в истерике… Дочитав, тяжело перевел дыхание и предложил обсудить стихи. Кто как их понял. Папа стал смеяться. Мама рассердилась, сказала, что нельзя так относиться к мальчику… А Ванька сразу ушел к себе.

— У него плохие отношения с твоим отцом? — спросила Светлана.

— Ужасные! — махнул рукой Петька. — И у Славки такие же были. Только он больше жил у тети Арины.

— А ты любишь отца?

— Не-а… — мотнул головой Петька. — Я сколько раз предлагал маме с ним разойтись… Мы бы без него куда спокойнее жили! А она сердилась каждый раз. И все твердила: «Он твой отец, он твой отец…» — Петька передразнил материнскую интонацию. — А еще как-то Иван прочитал другие стихи… И там была такая строчка — «кажется, что я живу». Мама тоже очень сердилась и говорила, что слышать не хочет подобных вещей.

— А ты любишь своих братьев? — Павел внимательно изучал резвого пацаненка.

Петька на минуту задумался.

— Вообще, да… Но предпочитаю не общаться. Мы очень разные…

— Все люди разные, — пробурчал Павел. — В общем и целом. Но это не значит, что им не стоит общаться.

— Ну да! — легко согласился с ним Петька. — Это вы правы… Но я больше всего люблю маму.

Они — все три сына — любили именно ее. Ей повезло. И она понимала это.

— А еще у Славки была история с проституткой, — захохотал Петька. — Любоффь!

— Да ты что?! — ахнула Светлана. — Как это?!

Павел буравил мальчишку взглядом.

Экскурсию по Третьяковке вел приглашенный балерун — эдакий стильный, волосы собраны в хвост, весь в черном, в бандане и с брошью в виде пляшущего индейца с перьями. Симпатичный, хотя экстравагантный. Дружелюбно улыбался. Добродушно настроенный Ванька объяснил брату, что балеруна пригласили специально — он оригинально рассказывает о живописи. Слава удивился, но промолчал. Мать опять вчера слезно молила помочь разобраться с Иваном. И Слава снова пообещал.

В Третьяковке оказалась удивительно разношерстная публика. Как давно здесь Слава не был! Одна девушка — в драных джинсах. Другая — под руку с парнем — в черном латексе, сетчатой черной кофтенке, в длинной ярко-красной юбке — явная готка. Еще два парня скиноватого вида — с обритой под ноль головой и в черных рубашках. Но все вели себя нормально, бродили по залам, смотрели картины и беседовали. И Слава не понял, недоумевать или радоваться такой разномастности Во всяком случае, факт, обращающий на себя внимание.

Осмотр начали с зала иконописи.

Артист покрутился возле большой иконы Божьей Матери, обращая общее внимание на нимб, словно излучающий свет.

— От иконы и должно исходить внутреннее сияние, та энергия, которую обозначает нимб! — торжественно провозгласил он. — Вы стоите сейчас рядом и смотрите прямо в святой, прекрасный лик! Глядите на него молча, кто сколько сможет простоять под такой прямой светлой энергией. Экстрасенсы даже приходят к иконам набираться у них этой энергии. Но они заблуждаются. Набираться энергии надо без каких-то пассов, а просто так — душой, искренне.

Балерун повел всех по залам дальше, эдак артистично припрыгивая и жестикулируя. Слава с трудом подавил улыбку. Ванька укоризненно покосился на него.

Но тут вмешалась дежурная тетка, быстрым шагом направившаяся к балеруну:

— Простите, вы ведете экскурсию? Но я вас не знаю, у вас нет значка гида, и вы ничего не согласовали с администрацией галереи.

— Прелесть моя, для чего вам эти формальности? — замурлыкал артист. — Я пришел как энтузиаст, и просто говорю с ребятами об искусстве. Что еще от меня надо?

Дежурная сразу насупилась и кликнула на подмогу другую тетку.

— Мужчина, вы, я вижу, проводите здесь урок, — живо подключилась напарница. — Рассказываете группе, вызываете ваших подопечных и спрашиваете их. Это прекрасно! Даже замечательно. Но поймите: вы пришли сюда самовольно! Устраиваете самодеятельность, а это, простите, не положено. У нас есть расписание штатных экскурсий, о которых надо договариваться. Хотите ее устроить — пожалуйста, но идите тогда к администрации галереи, сообщайте, кто вы такой и какой конкретно урок и с кем будете проводить. Вам дадут значок гида, и никто к вам не придерется. А вы поступаете неправильно, это нарушение порядка и дисциплины.

— Хорошо, — эдак вполне деловито и чуть жалостно улыбнулся балерун. — Расстреливать не будете?

Тетка истово закатила глаза.

— Ну, вы и сказали! Нет, не буду. Но больше так не делайте, хорошо?

— Хорошо. Я все понял, — галантно поклонился артист.

Правда, экскурсию он все-таки провел, но уже по-тихому, смешиваясь с ребятами и словно просто размышляя вслух о картинах, как посетитель с другими посетителями, без жестов и монологов. Но впечатлениями поделился:

— Вы слышали? И такие люди приставлены к искусству! Им буква формального правила дороже людей, пришедших к ним и говорящих здесь о святом. Да этих женщин на пушечный выстрел нельзя подпускать к такому зданию, как Третьяковская галерея! Однако они здесь работают. А их экскурсоводы!.. Я видел как-то одного. Ростом вот такой. — Балерун указал на спинку стула. — И вообще не мужчина. Если помните, Квазимодо ведь тоже был невысок, — он опять показал на высоту спинки стула, — но мужчина, мачо! А этот мало того, что коротышка, недомерок, так еще и лишен признаков своего пола. Ни растительности на лице, ни намека на мускулы, и противный фальцет. И он водил экскурсию от картины к картине. А сам почти ничего не говорил. У него на шее висел диктофон. И он, остановив экскурсантов у картины, просто нажимал кнопку и безразлично стыл на месте. За него отдувался диктофон.

Среди компании Слава отметил симпатичную кареглазую девочку. Немного пухленькую, какие ему нравились. Улыбчивую. Может, попробовать с ней познакомиться? Он видел, что она в клубе не совсем своя, скорее из приходящих на мероприятия и уходящих. Ведет себя неуверенно, чувствует неловко.

Ванька улыбнулся брату. А улыбка у него все-таки резиновая… И очки-«хамелеоны».

— Ты любишь живопись? Честно?

Вопрос как вопрос, но что-то насторожило Славу. На миг, самую малость. Как-то уж очень официально спрошено, в лоб. Интонация какая-то… Нет, наверное, показалось, усё в порядке…

— Средне, — признался он. — Вернее, смотря каких художников. Из русских у меня любимый — Васнецов…

— У-у-у! — понимающе улыбнулся Иван.

— Да, люблю его сказки. Сугубо. Русских пейзажистов тоже. И еще у меня любимые — Рубенс и Кустодиев. Но они просто потому, что мне нравится такой же женский тип фигуры, какой и им. Слава не рассчитывал на непонимание. Скорее ждал еще одной понятливой улыбки. Мужик мужика всегда сечет. Хотя насчет пышек — дело вкуса. Но Иван вдруг словно стушевался и даже скривился. С чего вдруг? Что за криминал?

— А-а-а… — разочарованно мотнул он головой. — Нет, у меня не так, совсем не так…

И сразу закруглил разговор. Ну и ладно, пусть себе греется возле худых на здоровье, Слава не против. Усё нормально.

Подошли к полотнам Врубеля. Слава не любил его картин, но творческой и личной судьбой художника интересовался по принципу: знай правду об обжегшемся, чтобы не обжечься самому.

Все расселись на удачно оказавшихся свободными стульях, выстроившихся в ряд, и гид-артист стал рассказывать об огромнейшем панно, где изображен корабль, везущий тело покойного гусляра.

— Но он ведь лежит мертвый! Как же он играет на гуслях?! — спросила наивная кареглазая булочка.

— Ему мертвому вложили в руки гусли, — объяснил балерун, даже не усмехнувшись, и по-свойски, свободно обнял девушку за плечи.

Эрудированная кареглазая пышечка осведомилась о жене Врубеля, еврейке, служившей художнику моделью.

— У Врубеля перемешались не только духовные слои, у него были и проблемы, так сказать, ниже пояса, — серьезно вещал самодеятельный гид. — У него есть полотно — ужас! — где Христос стоит с руками, сложенными вот здесь, — наглядно показал он. — Да-да! Причем стоит в профиль. Лично я не осмелился бы нарисовать такое. А Врубель изобразил… И вот этого… Это же дьявол, понимаете, дьявол!

Артист указал на знаменитого Демона. Рассказал, в чем эффект картины, — штаны-шаровары голого до пояса смуглого восточного духа тьмы как бы приобретают стать камня, торс будто растет из тяжелого камня…

Тэк-с… А ведь точно, господа, подумал Слава. И сколько я видел репродукций, до меня никак не доходило, что это — шаровары. Казалось, действительно камень какой…

Напоследок подошли к скульптурным круговым барельефам Врубеля. Пышечка обменялась со Славой впечатлениями:

— Смотришь — и прямо ужасаешься! Так слеплено, словно это все — вполне конкретное, виденное во всех подробностях. Нет, наверное, точно, что-то было у Врубеля с головой нехорошее. Он и впрямь видел этих демонов, живых, реальных, видел в прямом смысле!..

Они познакомились. Поулыбались друг другу. Друг друга запомнили…

Потом был зал Рериха. На одной картине замысловатый сруб уходил в картину мироздания.

— А вот в пространстве как бы висит — такое неясное очертание, но виден треугольник с глазом внутри. Это ведь масонский знак, правильно? — спросил Слава.

Кареглазая булочка по имени Лена стояла рядом. Ванька хмурился и кривился.

Балерун хмыкнул и начал новый эмоциональный рассказ:

— Верно! Вся символика масонов была ими взята из культуры Древнего Египта. Рерих воспользовался теми же источниками. — Затем гид перешел к масонским ложам в восемнадцатом веке в России. — Вот у нас стоит здание возле метро «Арбатская», Дом журналистов называется. Это дом масонов!

Ребята дружно изумились.

— Да-да! Потому что раньше в этом доме собирались масоны, факт доказанный, — весело засмеялся балерун. — А теперь журналисты.

Ванька заметил ехидно:

— Ну как? Узнал о своих?

— О каких своих? — недопонял Слава.

— О масонах.

— Я к оным не отношусь.

— Но ты же все время сочиняешь чего-то. И публикуешь в журналах. Значит, ты журналист. А журналисты собираются в доме масонов. Следовательно…

Прикололся… Ну ладно.

— Я всего-навсего переводчик. Сугубо, — отшутился Слава. — Не грузись!

И Ванька засмеялся в ответ. Булочка приветливо и немного смущенно улыбалась.

Слава вспомнил, что в болгарском ресторане нельзя попросить: «Будьте добры, принесите мне чашечку кофе и булку!» Официант ответит: «Кофе — пожалуйста, а булку — не могу, это противозаконно». По-болгарски «булка» — девушка.

После экскурсии все собрались внизу у гардероба. Искренне поблагодарили засиявшего в ответ балеруна.

— Польза прекрасного в том, что оно прекрасно! — изрек он напоследок.

Потом братья раскланялись с Леной и отправились к киоску, где продавались книги, альбомы, видеокассеты.

— Эх, все это не то! — вздохнул Ванька. — И хорошо, и познавательно, но, прежде всего, надо видеть подлинники. Только это трудно — не ходить же в музеи каждую неделю! Поэтому приходится ограничиваться копиями или репродукциями. Многочисленными.

Слава кивнул:

— А можно просто из Интернета взять копию.

Ванька начал смеяться каким-то козлиным смешком.

— Да, можно много фотокопий надыбать в Интернете и их рассматривать… — Он уже захохотал во всю глотку. — А можно даже сделать распечатку на цветном принтере! Или на черно-белом.

Слава тоже захохотал. Оба поняли, до чего легко дойти, шагая вот таким соблазнительным на первый взгляд путем китча. На них стали неодобрительно оглядываться.

Братья дружно надели куртки. Слава глянул на какую-то скульптурку на первом этаже.

— Вот эта мне не нравится, — весело заметил он. — Слишком тощая! — и тотчас осекся. — Ой, Вантос, прости, я говорю от себя. У тебя, как выяснилось, другой вкус. Сугубо.

И тут Иван важно произнес торжественную маленькую речь:

— Да ты меня совершенно не понял! Я не о том, что полная девушка — плохо… Нет, нет! Просто ты так откровенно заявил, что любишь пышное тело… Значит, любишь именно тело, а не душу. А я, наоборот, — я хочу смотреть девушке в душу, а не на ее тело.

Тэк-с, чего же тут не понять, господа? Ясен пень… — вяло подумал Слава. Но сказано как-то напыщенно, ненатурально. Слишком книжно. Что Славу вновь насторожило. Впрочем, это, наверное, своего рода выпендреж юного интеллектуала Ваньки. Молодые, они по-разному выдрючиваются…

— Я, вообще, когда читаю, — строго продолжал Иван, — всегда думаю: а что за герой, что за человек передо мной? Какой он? Чем живет? О чем думает? Что любит? И если об этом ни слова… Зато сочные описания всякого такого вот телесного… А индивидуальности нет… Что тогда это за книга и что там читать?

Верная мысль, подумал Слава.

— Еще меня коробит слащавая пошлость, — рассказывал Ванька. — Раньше я ее не замечал, а теперь стал. Эта слащавая пошлость — свойство тех, у кого что-то не в порядке в той самой сфере ниже пояса. И врачи это подтверждают. Гоголь, говорят, любил пошлые анекдоты…

Насчет Гоголя Слава ничего не слышал. И считал, что трогать великие имена не стоит.

Они вышли на улицу. Слава шагал, освежаясь пивом. Жарко, купил себе бутылочку. Иван покосился мрачно и брезгливо. И пробурчал что-то резкое, неразборчивое… Осуждающая интонация. Ну, в тривиальной ситуации Слава и ему предложил бы пивка выпить, но брат уже признался, что пива не пьет. Вот и первая неувязка. Какой-то он чересчур принципиальный…

— Допивай быстрее, — бросил Иван.

Его вторичная резкость не понравилась Славе еще больше. Ну, не хочешь пива — не пей, но что ты мне в нос им тычешь? Мое пиво — я его пью, что тебе за дело?

Похоже, Иван нос воротил от самого факта — бутылка пива в братской руке. С какой луны он свалился?

— А я когда-то вот по этому переулочку бухой ходил, — бодро вспомнил Слава. — И не только по этому… В старших классах пьяным мог домой заявиться, но дядька на все закрывал глаза.

Никакого криминала Слава в том не видел. Мужик мужика сечет, а какой нормальный мужик никогда не пил? Но тут — снова сюрприз. Все то же непонимание, как на стену наткнулся. Что-то с Иваном это больно часто…

— Ну и ну, — пожал он плечами.

Как-то странно пожал, недоброжелательно. И отвернулся, словно ему противно смотреть на брата. Тэк-с… Слава потянул его за руку.

— Вантос, ты чего? Глянь вокруг — полно народа с пивом! Ты ваньку-то не валяй.

— Просто я такого не понимаю, — хмуро пробубнил младший брат быстро и скомканно, глядя в сторону. — Я давно и однозначно для себя этот вопрос решил. Никакого алкоголя: ни вина, ни пива — ничего. Поэтому я на эти темы не говорю и мне они чужды по образу жизни.

Как отрезал. Тэк-с…

— У меня были с этим серьезные неприятности, и я радикально подошел к этой проблеме, — докончил он и замолк, отвернувшись.

Немного растерянный Слава неловко потряс бутылкой. Да, по Ваньке видно за версту — он мальчик странноватый. А у странных нередко алкоголь дает непредвиденные результаты и плохие последствия. Так что, может, и правильная у него позиция. Ну да ладно, господа. Дальше разберемся. Усё в порядке.

Глава 10

— Паш, зачем тебе все это нужно? — спросила Светлана, домывая посуду после ужина.

Павел сидел рядом и сосредоточенно дымил в окно.

— Что — это? — строго решил он уточнить, хотя моментально догадался, о чем она спрашивает.

— Да все это! Вся эта возня с пропавшим парнем! — всплеснула Светлана руками. — На кой она тебе ляд? Все равно ты его не найдешь, как ни старайся. Только напрасной надеждой сердце его мамашке взбаламутишь.

— А почему ты, собственно, в этом уверена? — хмуро прищурился Павел. — Сильно сомневаешься в моих силах и возможностях?

— Да ты что?! Твои возможности ни при чем. — Светлана бросила посуду и подошла к Павлу вплотную. — Здесь может помочь только сам Господь Бог! Это чересчур тяжелая задача, не по плечу она человеку. Даже такому, как ты.

— Ну а если я как раз собираюсь просить о помощи именно Господа Бога? — пробурчал Павел.

Светлана вытаращила глаза.

— Ты и Господь Бог?! Да ну, не смеши! Мне тоже жалко эту женщину, но ей ничем не поможешь. И всех не пережалеешь.

— Был у нас батальон связи в Чечне, — медленно заговорил Павел. — Комбат каждый раз перед выходом ребят на задание приглашал батюшку отслужить молебен. И никого за все время службы из его ребят не убили, а ранения оказывались только легкими. Скажи, Света, ты ни разу не пожалела тех, кого убивала? Хоть на секунду?

Светлана присела на краешек стула, ссутулилась, свесив мокрые красные руки между колен.

— Я не видела их лиц… Никогда… А вот если бы видела… Тогда, наверное, не смогла бы… В этом все дело… Не знаю… А почему ты вдруг спросил? Раньше не интересовался…

— Потому что меня в последнее время стала занимать психология тех, кто убивает. Наша, например. Мы с тобой убийцы, Света. Ты это хорошо понимаешь?

Светлана раздраженно пожала плечами. Кое-как вытерла руки о блузку.

— Каждый солдат, каждый воин — убийца, если рассматривать его с твоей точки зрения. А как же защита родины? Мы с тобой выполняли свой долг!

Павел встал и подошел к окну, гулко топая по полу протезами. Выкинул окурок и зажег вторую сигарету.

— Вот лежу иногда ночами без сна и думаю, думаю… Мне стало казаться, что эти высокие, прекрасные слова о защите — не более чем прикрытие, ширма для простого грубого смысла. В общем и целом. Ведь далеко не каждый согласится делать то, что делали мы с тобой. Значит, не у всех такая психология, далеко не все способны и готовы убивать, как мы с тобой. В принципе в мирное время.

— Да ты что?! Мирного времени не бывает! — резко заявила Светлана. — Оно всегда тревожное и опасное. И потом, ты забыл еще одну важную деталь — нас с тобой тоже могли убить. В одну секунду. Мы шли под пули. Эту психологию ты не учитываешь?

Павел хмуро глянул в ее сторону.

— Согласен. Чужие пули я сбрасываю со счетов. Будто забываю… И все равно не дают мне покоя мои думы… Ночью так и наседают со всех сторон, проклятые… Знаешь, Света, чего я хочу больше всего на свете?

Светлана смотрела на него с тревожным любопытством, нервно покусывая губы. Она давно стала такая дерганая, сразу после Чечни. Или еще раньше, уже там…

— Увидеть мать… — Павел мрачно дымил в окно. — Какая она у меня была — худая, толстая, светлая, темная… Какие у нее были глаза… Просто увидеть и запомнить — и ничего больше… Тогда уже умирать не страшно… И вот я подумал: тот парень, Славка этот, тоже сейчас хочет увидеть мать. Просто увидеть — и ничего больше… Вот и все. Там сейчас такая боль, что ее можно запросто пилить ножом, отрезать скальпелем, как опухоль.

Светлана молчала.

Павел не раз спрашивал сам себя: да что ему за дело до этой соседской семьи? Ну, пропал там парень… Мало ли их исчезает по стране чуть ли не каждый день… Но что-то зацепило его в этой истории, что-то задело. Павел убивал, стрелял, взрывал… А тут вдруг захотелось помочь. Отыскать этого Славку, о котором он, в сущности, ничего не знает… Но вот захотелось…

Пашины друзья работали всюду. Найти их — дело техники и двадцати минут. Передать суть. Попросить…

Приятели выслушивали Павла внимательно. Отвечали кратко, по-военному: «Принято к исполнению!» Один даже добавил: «Кажется, я кое-что предполагаю… Есть некоторые данные. Но пока озвучивать не стоит. Подсоблю…»

Красное солнце давно укатилось за горизонт, но его малиновые блики до сих пор слабо тлели упрямыми пожариками у самой кромки земли, далеко за домами и садами дачного поселка.

— Давай поженимся, — прошептала Светлана. Павел хмыкнул и прикусил сигарету.

— Давай… Давно тебе хотел предложить, да все не решался… Боялся чего-то…

Славе быстро надоело отслеживать спортивные события, ибо никогда он не был заядлым болельщиком. И конечно, больше недели «чебутыкинской» жизни он не выдержал. Его словно заломало. В прямом смысле заколбасило, как наркомана, у которого отняли наркотик. И он скомандовал себе: хватит!

Вот что оно такое — библиомания. Слава оказался не в силах долго жить без книжки. А Ванька — тот любил смотреть футбол. И недавно признался брату, что на него большое впечатление произвел фильм о человеке, который в качестве пиара придумал героиню. И так хорошо, что сам в нее поверил. Очевидно, Иван — принципиальный интеллектуал, ему нравятся именно вещи с оборотом, с изюминкой по части идеи, подумал Слава.

Еще Ванька сообщил, что любит Роберта де Ниро. В тех ролях, где он играет сильных людей. Но, впрочем, интересна и несвойственная ему роль — слабого человека, который теряется и ищет.

Слава хотел сказать, что сила и слабость — более чем спорные понятия. Но промолчал. Лучше выслушать. И узнать наконец брата. Слава умел хорошо слушать, и это подкупало многих. Он часто себе твердил: «У всех есть свои недостатки, нужно уметь их прощать…» И в результате вскоре недостатков у друзей насчитывалось десятками, а Славка на каждый новый говорил себе одно и то же и ехал дальше, пока вдруг не понял, что перед ним — настоящие отморозки… И перестал оправдывать. Ну их к лешему!

Вообще, Славка вырос рационалистом, так вынужденно себя воспитал. Шокировать его было сложно. Его, далекого от снобизма, никогда не выводили из себя ни дама в платье от Кардена, ни мужик в телогрейке, спящий под забором. Но эта широта души имела и обратную сторону. Славка и к Богу пришел как рационалист, его путь к Нему был путем волхва, а не пастуха. Потому что Слава понимал: Он есть и перед Ним нам всем отвечать. Понимал разумом. А сердце — оно ведь мятежное. Бунтовало оно, своевольничало! Поэтому Слава его смирял.

— Мы с клубом часто ходим в походы, — пробубнил Ванька, искоса заглядывая брату в лицо.

Они шагали в магазин, мама попросила.

Слава тотчас приободрился. Тэк-с, господа… Давненько он не был в походе! А брат явно хочет дружить. Мама обрадуется. Слава очень любил мать, нежно и преданно, несмотря ни на что: на отчима, которого ненавидел и презирал, на мамино отступничество — старшего сына отдала сестре! — на заботы дядьки и тетки, которые так старались перебить мать… Мама все равно всегда оставалась в сердце Славы самой доброй, ласковой и близкой, ничем не замутненной и не запятнанной.

— Замечательная идея! — одобрил он брата. — Уже лето начинается.

Справа строился огромный дом. Окна — черные дыры, внутри все пусто, а в каждом пустом окне горело по разноцветной неонке. Фантастика какая-то, будто с картин сюрреалистов. Как такое устроили? А главное — для чего, и что дальше будет по мере строительства? Психоделическая новостройка…

— А вот тут неподалеку мой сокурсник живет, — сказал Слава Ивану. — Хороший парень, только пил много и допился до инсульта. Теперь инвалид второй группы.

— Вот видишь, до чего доводит алкоголь! — удивительно важно заявил Ванька.

— Ну, ясен пень… — согласился Слава. Ибо верно, доводит…

Но интонация брата Славе опять не нравилась. Что-то раздражать ты меня, Вантос, начал, сказал он себе честно. Что за поганые менторские ноты, что за высокомерные жесты, что ты вообще меня поучать вздумал? Кто ты такой?! Ты меня на три года моложе, а уже мне пальцем перед рожей машешь…

И вот тут Слава задумался. Ванька сказал, что вообще не пьет. А как сие понимать?

Были у Славки в жизни периоды, когда он тоже совсем не пил. Ни грамма. Демонстративно. Как байронист. И то время, как ни парадоксально, оказалось самым ужасным в его пока еще недолгой жизни — именно тогда его избили в подземном переходе. Жестоко и долго обижался Славка на Господа за то, что Он допустил этакое: чтобы так замочили Славку Бычкова! И только теперь осознавал глупость своих обид на Господа, Который за людей добровольно пошел на страшнейшие муки, нездешний страх и прошел через смерть…

А правда ли все это, что написано в Библии? — спросил себя как-то Слава. И сам себе ответил: но этого ведь нельзя выдумать! И потом, если бы это было неправдой, зачем тогда с такой ненавистью ломали храмы после семнадцатого, зачем остервенело срывали кресты и купола, зачем злобно и жестоко запрещали церковь?… Убивали священников и монахов?… Если все это было неправдой…

Позже Слава развязал. Пил себе пивко, но… Проклятый байронизм взял верх. Слава демонстративно не ходил ни в какие компании, сидел в углу тупарем и не пил вообще. Единственно — рюмку водки в чисто медицинских целях, если вдруг сильно замерз. Конечно, таким поведением он запросто нажил непонимание и схлопотал постоянные дразнилки и насмешки со стороны сокурсников. Да и поделом ему! Он ведь бросал им некий вызов — они его и принимали. В выпускном классе Славка кинул агрессивный вызов самому Господу, но после того ужасного случая в переходе остерегался своей агрессии. Зато не боялся вызова пассивного.

То страшное избиение заставило Славу подумать об ответственности перед Богом. Парадоксально, но именно оно вытащило его в жизнь.

И был отец Артемий…

Слава сам не понимал, зачем тогда решил пойти в церковь. Он, гопник-байронист, некрещеный и принципиально не желающий креститься. Но мама так просила его об этом, прямо умоляла… К настоящим верующим она не относилась, но порой в какие-то самые тяжелые, страшные моменты, когда у нее не хватало сил и недоставало надежды, она обращалась к Богу… И дядька Макар сказал о том батюшке: умный, необычный священник, хорошо знающий светскую жизнь и способный на простые разговоры обо всем. И Слава нехотя поплелся к нему.

Устроил их встречу отчим. И единственно за это Слава всегда оставался благодарным ему.

Отец Артемий вышел к ним — они пришли втроем — и чем-то моментально подкупил Славку. Батюшка так улыбнулся, что Славкина агрессия сразу присмирела и улеглась. Но стоял он по-прежнему в самой вызывающей позе. Нарочно именно в церкви — руки в карманы, лохматый, воротник расстегнут… Специально раздувал прямо здесь истеричную сцену, как Карамазов-старший. Но батюшка не стал читать тупых нотаций и делать шокированное лицо. Сделал вид, что ничего не заметил. Что Славку обозлило и насторожило. И он совсем насупился. Мать стояла рядом, осунувшаяся и печальная. Куталась в платок. Отчим куда-то смылся.

К батюшке тянулась очередь. Целая толпища молодых, которые, в отличие от Славы, вызывающего байрониста, пришли на исповедь. Запомнилась девчушечка лет двадцати с большими перепуганными темными глазами, которая сказала, увидев отца Артемия:

— Ой, я никогда еще не исповедовалась! С чего мне начинать?

Отец Артемий добродушно улыбнулся:

— Ничего, успокойтесь! Все будет нормально. Подождите еще немного…

Он отдельно вызвал сначала маму, а потом — Славку. И тот снова решил бросить вызов.

— Предупреждаю заранее — я креститься не хочу!

Славка никого не боялся. И говорил резко и хамовато. Батюшка в ответ приветливо улыбнулся. И чуточку иронично. Самую малость.

— Крестятся только по собственному желанию. И я тебя не за этим сюда звал. Хотя ты весьма вызывающе говоришь. Я даже не помню, чтобы кто-нибудь мне вот так резко бросал: не хочу креститься! — Он опять улыбнулся. — Это дело твое. Я просто хочу тебе объяснить кое-что. Ты еще молодой, но уже начал пить так, что попал в реанимацию. Мне все рассказала твоя мама. Это опасная дорога — сознательное разрушение своей жизни. Должен тебе сказать, что общался ты с бесами. Да, напрямую, когда столько пил! Ты, очевидно, понимал, что можешь погибнуть, но отвел эту мысль. Почему? Это бес тебя толкал. А твоя мама? Ты ведь ее любишь?

Славка вздрогнул. Да, он любил маму. Очень. И она его. Так же сильно.

Отец Артемий задел Славкину больную ранку. Но в хорошем смысле задел. Мама…

— Она дала тебе жизнь, — продолжал батюшка так же безмятежно. — Хотела, чтобы ты был умным, здоровым и… — тут он так искренне и непосредственно засмеялся, что Славкино байроническое сердце пошло таять, впервые за целый год или больше, — жизнелюбивым! — докончил священник. — И раз ты собираешься поступать в Институт стран Азии и Африки и заниматься переводами, тебе тем более надо помнить о нашей ответственности перед Богом. Сейчас я отпущу тебя, только подарю кое-что. Я не агитирую тебя за крещение, но буду за тебя молиться.

Славке вспомнился «Посторонний» Камю. И снова взыграло ретивое.

— А вам не надо за меня молиться. Не стоит! — резко выпалил он.

Его голос звучал довольно твердо, но железа в том железобетоне все-таки поубавилось. Бетон, правда, еще остался. Батюшка вновь добродушно усмехнулся.

— Ты, наверное, просто не очень понимаешь смысла глагола «молиться». Ты ведь желаешь здоровья маме, так? Вот и мы желаем здоровья друг другу. Суть молитвы в том, что мы просим у Бога благодати для другого. И это закономерно: люди должны любить близких и окружающих, например, как ты и твоя мама.

Он опять обращался не к эгоистическим амбициям Славки, а к его чувствам к маме. Но абсолютно без всякого укора, без всякой устыжающей интонации, без возмущения… Вот что было главное! Вот чем он победил тот юный дурацкий байронизм…

А потом батюшка перекрестил Славку. И тот уже не воспротивился, хотя глядел хмуро, исподлобья. И еще священник подарил Славке открытку с цветущим кактусом.

— Вот, — сказал он, — совсем как ты, прорастающий цветок.

А маме подарил открытку с косулей. И им обоим — свои книжки.

Слава понимал: это не прошло даром. Отец Артемий спас его от какого-нибудь нового передоза, наверняка последнего — дважды чуда произойти не могло, его бы уже не откачали. Благодаря батюшке Славка выключил раз и навсегда рычаги, направленные на сознательное саморазрушение. Он, отец Артемий, отвел Славку от беды…

И с той поры Слава не забывал ни на минуту одно: быть жизнелюбивым — не грех, но — путь к Богу. И эта мысль переключила его жизнь.

Конечно, многое произошло в ней позже…

Тот жуткий подземный переход напротив Кремля… После двух минут в этом переходе Славкин нос собирали по кусочкам в больнице. И потом Слава снова спрятался в угол, хотя уже обрел некоторую шкурку, помогающую жить. Просто потому, что решил жить! И жить долго. И этим победил себя прежнего.

Но прежние убеждения ушли не сразу. Они упорствовали, желали быть и здравствовать. Слава по-мальчишески стыдился верить в Бога, тем более говорить об этом. Он вновь бросал вызов, и в душе стойко жила все та же обида — как это Бог допустил, чтобы его, Славку Бычкова, избили?… Как, думал он, могло случиться такое, чтобы меня — и втоптали в землю, кинули в стекла, и шрамы на руках до сих пор остались?! Как меня — меня?! — центр мира?! — могли — так?!

Эта мысль не давала покоя. Надвинулся постоянный, жуткий страх. Он давил, мазал мир черной краской, злобствовал… Слава вырос стихийным солипсистом и плохо осознавал свои грехи.

Он был очень пошло и низко наказан тем избиением и опять сомневался в Высшей справедливости… И вновь бросал вызов. Пассивный. Избегал любых компаний и не пил водку и вино. Сухой период… Весь первый курс Славка нарочно лежал на грунте и не дружил ни с кем. А потом нашелся человек — рано или поздно так должно было случиться, — принявший его вызов.

Тася Кокорина… Тасечка…

Славка ей явно нравился. И она ему тоже. Но она ему — просто так, как нравятся почти все девушки, шествующие мимо весенними улицами. А он ей — по-серьезному.

И ей одной удалось раскрутить его на разговоры, его, одичавшего и уже по инерции не выходящего из своего угла и одиночества.

Она хотела его закадрить, ясен пень. И потому интересовалась им больше, чем кто-либо. Но загнала ему под ногти длинные занозы. Славка мог ее обхамить, но боялся, дико боялся сделать что-то грубое после того подземного перехода, перехода в другую жизнь, боялся наказания Господнего… Странно: ужасно боялся Господа, но вызов все равно бросал, только другой.

Вместо хамства Слава вызвал Тасю на откровенность.

Он сказал ей, что не понимает ее шуток. А Тася непрерывно проезжалась насчет его запоздавшего сексуального созревания — не пора ли мужчиной стать?! И еще на тему, что сокурсники все совращают и совращают его пивом и никак не могут совратить. Пай-мальчики не пьют, так что напрасны эти напряжения. А дальше Слава не сумел от нее отстать. Он ей открылся, и прилепился к ней, и пошел тянуть подноготную из нее — в отместку. И вытянул много чего. И понял, что напоролся на то, на что должен был напороться.

Он, бывший хулиган, который целый год нарочито вел себя как трезвенник, сидящий в углу и ни во что не вмешивающийся, влип в другую историю. Кокорина, и не она одна, сделала о нем совсем иные выводы. А они шокировали Славку так, что он просто вначале едва себя сдерживал, чтобы не накинуться на подлую ехидную Таську, вредную тварь, с кулаками. И значительно позже с горечью понял, что сам спровоцировал все это своей игрой и позой.

Таська… Немного поручик Ржевский в юбке… Хотя ходила вечно в брюках. Славка долго не мог понять, какие у нее ноги. А посмотреть хотелось… Просто из любопытства.

— Ты, — заорал он в ответ на ее язвительные насмешки, — меня весь год за девственника держала?!

Как выяснилось, держала совершенно искренне.

— Да я в шестнадцать лет с проституткой за деньги спал!

И это была чистейшая правда.

— Ты что, считаешь, меня родители на замок запирают?!

Она искренне так считала. Ну, если парень сидел в углу и ни разу не пытался сблизиться с девушкой…

— Да мои предки мне сами девицу в постель привели, когда я попросил, вот!

И это тоже была чистейшая правда. Эта его история с проституткой…

— Ты думаешь, мне вкус водяры незнаком?!

А она искренне так предполагала. Мальчик ни разу в институте не пил даже пива, тут же убегал, когда ему предлагали…

— Да я в школе был первый дебошир!

И это правда — на Славку Бычкова директриса завела дело в двух томах. Только умная, хорошая попалась тетка: не выгнала окончательно из школы будущего талантливого переводчика.

А еще Тася целый год его за чудика считала. Ну, действительно… Он вымолвил двадцать слов за полгода. Так Славка играл с миром. И доигрался…

Тасины слова на Славу повлияли. Права она… За фигом он строил из себя невесть что?

Тася оказалась странным человеком в Славкиной жизни. Иногда они орали друг на друга, порой он грозился ее прибить, а потом мирились, жали друг другу руки и целовались.

На вечере после окончания института Тася попросила у Славки прощения. Пробормотала:

— Слава, прости меня! — и прижалась к нему.

Они оба были слегка пьяные, пропитавшиеся навязчивым синим сигаретным дымом. Одни, в стороне от всех пирующих. Они прощались с институтом. Извинялись друг перед другом за старые склоки. Они обнялись, и Тасина голова оказалась на уровне Славкиной груди, она прилипла к нему, а он поцеловал ее в теплую, пропахшую духами и сигаретным дымом макушку.

— Да, — прошептала Тася, — ты мне немножко с заскоками казался, но ты — замечательный!

И все-таки она всегда оставалась для Славы провокаторшей. Предательски подначивала — ах, вот какой ты тихий, пойдем-ка выпьем! Ну да, ну да, как же, был ты хулиганом, так я тебе и поверю! И так много раз. Славка заводился. А еще Таська держала его за нервного человека. Впрочем, она и себя психованной считала, даже шизанутой, как про себя откровенно говорила. Всерьез, не кокетничая, не бравируя и не эпатируя.

После разговора с отцом Артемием, преодолев бездну, ту, старую, Слава решил радикально бороться с нервной распущенностью. А знал еще мало — семнадцать лет… И решил: был я истериком, орущим и паршивым, а стану — железным Феликсом, Штирлицем. И — стал. Победил себя! За первый год в институте ни разу не закричал, голоса не повысил, ходил медленно… И тут Тася ему про нервы брякнула… Славка обалдел. Неужели вся его работа над собой — псу под хвост?!

А потом догадался. Внешне он себя укротил, но внутренний раздрай все-таки оставался, и видно было — руки дрожат, голос срывается, в глазах испуг… Симптомы невроза. Только тихого. А он и не знал, что так бывает. Славка так рассуждал: нервный — значит громкий и орущий, а тихий — значит железный. Но в жизни по-разному бывает. Вот ему Таська глаза и открыла.

Таська Кокорина…

Она так не верила в его хулиганское прошлое, что начала подтрунивать. Но в конце концов осознала, что все им рассказанное — правда. И тогда она его испугалась. Она, боевая девка… И стала от него прятаться. Потому что сообразила — не закадрить ей Славку Бычкова никогда. Не будет он ее мужем. И не станет ей подчиняться.

Тася считала его тихим, невинным, робким мальчиком, забившимся в темный угол. Ей такой и нужен был, подходил по ее характеру. Трезвенник, паинька и чудный, прямо-таки готовый подкаблучник. И поначалу она ему не поверила — понтует парень. Нельзя ведь так хорошо притворяться… Но потом… Да, не врет парень, как ни крути, но не врет! Но видано ли такое: в школьные годы поджигал помойки, девчонкам под юбки лазил, головой стекла выбивал, бил коленом под зады, ноги на стол клал, а потом совсем не пил, ни к одной девахе не подошел, и не то что камнем в окно — на лекции самолетика даже не пустил. И стал старостой курса, как один из самых прилежных.

Но все произошло именно так. Потому что тогда одна была поза, а потом — другая. И еще чудовищная у Славки воля откуда-то взялась, и он этакие перевороты в себе делал, что это в голове нормальной не укладывалось. И Тася испугалась. Ибо если на такое человек способен — маску носить, и так хорошо носить, что всем глаза отвел, — то этот человек вообще способен на многое. И этого многого стоит бояться…

Тася его оценила. И сама ему исповедалась. Она у них на курсе одна из самых старших была.

Тася когда-то училась в том же институте, куда позже поступил Иван. И даже в сторожах там работала. Потом бросила, стала медсестрой. Работала в онкологии, в операционной. С раковыми больными. Но не выдержала напряжения, начала пить. Там многие пили. Похмелья пошли… Вскоре поняла, что подсела, дальше продолжать опасно, не по силам. И ушла из онко-клиники. С питьем завязала, родила ребенка. Поступила в институт.

Восемь сотрясений мозга перенесла, от нервного расстройства лечилась. Человек, у которого было восемь сотрясений мозга! Как и где умудрилась?! Не говорила, упорно скрывала. Но Слава на нее не обижался и не удивлялся, когда периодически у нее возникали какие-то неадекватные реакции и представления.

Увлеклась восточной философией. Стала ходить в секту. Вовремя сообразила: не то что-то. И начала к православию тянуться. Ходила в церковь, но никак не могла решиться исповедаться.

Еще Тася рассказала Славе, что перенесла клиническую смерть. Когда рожала и ребенка вытащили кесаревым сечением. Она понимала, что смотрит в смерть. Но попросила Бога оставить ее на земле для новорожденного сына. И Он помог: она выжила.

Вот таким она оказалась человеком, Тася Кокорина. Замысловатым. Все у нее — как понесет ее, как переклинит. То вдруг обхамит — настоящая стерва! А на другой день — звонит и робко, тихо извиняется. То ей Славка нагрубит — она обидится, а то и откровенно, по-детски жалобно и громко расплачется.

И огромный неудовлетворенный материнский инстинкт — Тася собиралась рожать снова, не боясь ничего.

Тася стала японистом — японский знала в совершенстве. И иногда заявляла Славе по телефону:

— Очень занята, Бычков, извини. У тебя дело не очень срочное? Сижу редактирую древнеяпонский роман, и приходится по полной грузиться выверкой имен: Мимикири, Кувакаки, Хуясаки… И ржать, Бычков, нечего! Для нас это смешно и непривычно, а на самом деле для японцев Иван звучит не менее дико.

Или:

— Я тут редактирую «Сказание о Ёсицунэ».

— Сказание о чем?!

— Не о чем, а о ком. О Ёсицунэ, Бычков. Перезвони позже!

Иногда, глядя на нее, Слава начинал думать, что порой природа наделяет человека способностями, абсолютно не заботясь о том, сможет ли он зарабатывать на жизнь благодаря именно этим своим умениям. Да и ее ли это дело? Были бы способности… Кому ныне нужен этот японский язык? Сегодня и русский-то в России не в чести. Главное — умение считать деньги и колотить по клаве компа.

О Тасе ходили по институту всякие слухи, и нехорошие тоже. Якобы помог ей с поступлением один преподаватель, с которым у нее — тесная и близкая связь. Когда они учились на третьем курсе, этот преподаватель, совсем еще не старый человек, умер от сердечного приступа. Таська жутко плакала…

Славка был ей благодарен. Хотя слишком сложный Тася человек, но ведь если бы не она — неизвестно, сколько бы лет еще он так по инерции (а все к тому шло) сидел бы в углу в одиночестве.

— Додик! — насмешливо бросила она ему тогда.

А Славка думал, что на Штирлица похож… Просто помрачение. Дома на диване все время лежал и читал. Вставал только к обеду. Тетка и дядька ходили вокруг на цыпочках. Славочка занимается, Славочка учится… Славочка, Славочка…

И лишь после долгих, срывных, психопатических разговоров с Тасей он вдруг понял, что и впрямь ходил по барьеру безумия. Но, значит, преодолел эту полосу. Бог миловал…

Вообще-то Слава был совершенно уверен: вино, в отличие от наркотиков, изобретение Господа, а не сатаны. Поэтому тот, кто совсем от него отказывается, поступает тоже, с точки зрения Бога, неправильно. Так что трезвенник — он в прямом смысле вроде еретика. Ведь и апостолы пили вино, и Христос, и именно христианские народы его пили, в отличие от мусульман. И не случайно самый страшный день в Славкиной жизни — тот подземный переход — произошел тогда, когда он жил стопроцентным трезвенником.

Глава 11

Ванька брата упорно не понимал. А Слава — его. Почему Иван отвергал всякую выпивку?

Мысль эта крутилась, крутилась… Нет, надо дознаться, не оставлять ее вертеться. Спросить у Ваньки. Точки над «i» нужно ставить, господа, и быстрее, в подсознание ничего не переводить.

— Вантос, — начал он вкрадчиво, — а как понимать, что ты не пьешь? Вообще, что ли?

— Вообще, — твердо кивнул брат. Очки-«хамелеоны», улыбка резиновая…

— То есть ни грамма даже на Новый год и на свой день рождения?

— Именно.

— Ну, это как-то странно… Всю жизнь все равно так не получится, лучше перезагрузись.

— Почему ты так думаешь? — резко поинтересовался Иван.

— Да просто жизнь такая… Выпивка — тоже часть жизни. Сугубо. Хотя, с другой стороны, я сам одно время совсем не пил. Но, — Слава попытался обернуть дело в веселую шутку, — через пару лет понял, что с такими позорными взглядами буду всю жизнь несчастен и одинок.

— Кто это тебе сказал?! — спросил Ванька.

И как спросил! Без всякой иронии. В голосе — глубокое возмущение и презрение. К той ахинее, которую только что выпалил старший брат.

Ох, как Славе все это начинало не нравиться! Мысли бежали быстро. Вообще-то действительно — беспрецедентный случай. За всю свою жизнь Слава не встречал абсолютных трезвенников. Да, он им сам попытался быть, но долго так не продержался. И никто не сможет.

Или не стоило воспринимать брата всерьез? Любой трезвенник, если его уломать, выпьет рюмочку. Не идиоты же люди, в самом деле! Незачем упираться рогом. И Иван еще выпьет. Он совсем молодой парень, вот у него и поза! И у Славы такая же была, нарочитая и дурацкая, и у кого ее не бывает… Все мы по жизни — позеры. Смешные и гонористые.

— Да все сказали, — вновь попытался отшутиться Слава. — Все нормальные люди пьют.

— Но, например, все нормальные люди женятся, а почему ты сам до сих пор не женился? — ехидно ответил брат.

— Ну-у! — искренне удивился Слава такому заявлению. — Холостяков полно!

— Так и непьющих тоже.

— Совершенно непьющих я что-то не встречал ни одного.

— Это ты не встречал! А я встречал. Наивный, ему могли таких понтов навешать!

В нем чувствовалось нарастающее раздражение. У Славы оно тоже нарастало.

— Значит, — продолжал он разговор, стараясь весело улыбаться, — ты планируешь жениться?

— Да, — твердо ответил Ваня. Интересно…

Слава ожидал услышать ответ типа «Не знаю. Женюсь — хорошо, нет — так нет» или что-то в таком роде. На этот раз в мишень он не попал. И стал допытываться дальше.

— А я убежденный холостяк. Что в этом необычного?

— Как-то странно… Вроде надо жениться…

— Кому «надо»? Гончаров женат никогда не был.

— Ну, ты не переживай за него, — посоветовал Ванька саркастично и вкрадчиво.

Тэк-с… Опять шпильку вставил!

— Я не переживаю. Гончаров хорошую жизнь прожил, да и у меня нормальная. И я убежденный холостяк, как ты — трезвенник. А как долго ты планируешь не пить?

— Всегда! — Иван был мрачен и исполнен презрения к теме допроса.

— До конца жизни, что ли? — поразился Слава.

— А почему нет?! — Ванька отозвался угрюмо, сурово и еще больше раздражаясь.

— Да потому что это несерьезно! Это мое искреннее, проверенное жизненным опытом мнение. Мы же, в конце концов, не в мусульманском мире живем!

— Да при чем тут мусульманство! — почти закричал брат.

Завелся… Тэк-с… Ладно, господа, не будем пока об этом, хватит, а то Славу тоже занесло. Лаской надо, сугубо, сказал он себе, усмехнувшись.

Иван тоже чуточку остыл и заулыбался. Но все-таки он очень необычный. Неприятный какой-то. Бедная мама… Шепелявит, улыбка тянется жвачкой, голова набок валится. Одежда не слишком опрятная. Хотя у Славы тоже. Очень опрятными только педики нынче ходят.

— Ладно, расскажи про поход. Что там планируется? — сменил тему Слава.

Ванька сразу оживился.

— Я предлагал бывшие каменоломни под Москвой. Я их знаю наизусть. Туда можно спуститься и полазить. Спускаться, правда, туда надо по веревке, но это несложно. Зато нужно брать факелы и теплую одежду. Там весь год одна и та же температура: плюс семь градусов. Ничего очень опасного нет, если правильно себя вести. Что там могло обвалиться — то уже обвалилось давным-давно. — Он фыркнул. — Даже скелет там сидит у стенки.

Откуда он — разные толки. Но его местные знают, на него шапку надели и сигарету в зубы дали. И имя и фамилию ему придумали — Лёлик Лялькин. В общем, ходить там приходится сгорбившись, но как вылезешь — привыкаешь к свету и к прямохождению. Будто из первобытного мира опять в наш вернулся. Вот такой экстрим. Но наши ребята пещерой не очень загорелись…

— Я их отлично понимаю и присоединяюсь к их мнению, — усмехнулся Слава. — А откуда ты, Вантос, так хорошо те пещеры знаешь?

Брат насупился и вновь стал далеким-далеким.

— Какая разница? Знаю, и все… Бродил там, гулял от нечего делать… А нашим главное, чтобы было где искупаться. В конце концов решили идти на один день на Истру. Для двух дней народ в этом году еще не созрел, еще начало походного сезона. А вот ты мне рассказывал, что читал недавно книжку про паломников. И меня очень заинтересовало, как паломники ходили. Может, нам устроить что-то по этому типу?

Слава чуток удивился. Современный парень явно о паломниках услышал лишь от брата. Видно, раньше вообще краем уха ловил это слово. Или не интересовался? Хотя паломничество нынче — дело обычное. Паломники на автобусах ездят. На шикарных мерсах.

— Ну, это тебе не со мной, а с твоими корешами решать надо.

— Да… — как-то странно замялся Ваня. — Только вот что, Слава… Там никакой выпивки не будет… Даже пива. У нас никто не пьет.

— Ну, не пьет и не пьет, — решил вновь отшутиться Слава. Поневоле приходилось выбирать подобный тон. — И я не буду. Обещаю тебе! Не грузись!

А все-таки странно… Какая-то нехорошая неясность… Но разве плохо, что молодые люди не пьют? Этому же радоваться надо…

— Вот насчет пьянства… — Зудела у Ваньки эта тема. — Я читал Венедикта Ерофеева. И все понимаю. Просто пьянство надо показывать исключительно как беду и трагедию, а не как некий опыт или образ жизни. А у нас ведь такое встречается.

— Ты прав, ясен пень, — согласился Слава. — Но все равно никуда от этого не денешься, жизнь есть жизнь. Пусть не слишком положительная. Так или иначе, люди пьют, и это — часть нашей реальности. Вот объясни мне… Почему вы — вроде нормальные ребята с нормальными интересами — никогда принципиально не берете с собой никуда спиртного, куда бы ни ездили? Ты меня правильно пойми — я не алкоголик и ничего такого…

Снова та же манера. Ванька торопливо отвел глаза и пошел лебезить и тараторить, стараясь сохранить предельную вежливость. Но стало очевидно: он неспокоен от вопроса. Очень неспокоен…

— Мы пробовали брать. Но у нас это не пошло. Как-то ну не вписывается в наше общение спиртное. Поэтому нам лучше, когда его нет, оно лишнее.

Тэк-с, снова-здорово… И никто не потерял лица. Зато все еще раз поиграли в шланги. И Славка — тоже шланг, хотя отлично видел поросячий вызов. Но держался, как себя воспитал.

— Вы все трезвенники, что ли? Откровенные?

Иван кивнул.

— А я таких людей побаиваюсь. — Славу словно нарочно несло.

— Ну, не любим мы пить, — протянул Ванька, снова отводя глаза. Весь уже извертелся. — Нам бы тортик, чаек…

— Да вы, господа, простите, полные тормоза!

— Да почему?! Мы мясо тоже едим! Даже любим…

Весьма оптимистическая нота…

Слава видел: тут есть совершенно четкая причина, о которой брат упорно не хотел говорить. Темнил… В чем тут дело? Почему они не пьют, и явно — сговорившись?

Но Иван мгновенно перевел разговор в другое русло:

— Я не пью потому, что из-за водки в раннем возрасте чуть не погиб. В прямом смысле.

Слава потрясенно застыл. Неужели и у брата тоже был когда-то передоз на грани смертельного?! Почему мать никогда ничего об этом не рассказывала? Как все-таки они далеки друг от друга… Родные братья…

— Я сам из-за водки чуть не погиб, тоже на заре туманной юности, — растерянно пробормотал Слава. — Да-да… Но в отличие от тебя, Вантос, пью — и ничего. Видно, смелее тебя оказался! Хоть и реанимацию перенес, но решил: трус пить больше вообще не станет, а я — буду, только уже с головой на плечах! Что и делаю.

— Нет! — судорожно дернулся Иван. — Я все понимаю и совсем не боюсь. Дело в другом. Я решил иначе. Просто принципиально. Я не вижу смысла употреблять то, от чего становлюсь тупее.

О как! Прямо будто гвоздь забил. Словно по книге прочитал — так же вычурно, напыщенно, отрепетированно и довольно декларативно, как любое общее место. Слава хотел поспорить дальше, поговорить о таком явлении, как алкогольная психоделика, о том, что даже у программиста под влиянием алкоголя иногда рождаются неплохие идеи, не говоря о писателях. Но промолчал. Ладно. Незачем раздражать брата и в дебри лезть. Относится ли алкоголь к психоделическим веществам? Как дословно переводится «психоделика»? «Психо» — «душа», «делос» — «расширять». То есть «психоделический» в дословном переводе — «расширяющий душу». Когда мы пьем что-то крепкое, душа расширяется? Конечно, ведь даже флегматик может рвануться после выпивки плясать под гармошку, раскуется, помирится с теми, с кем поссорился, будет целоваться и толкать шумные речи… Так что по определению душа от вина широка. Можно штудировать книги по теории и практике психоделики, а можно выпить сто граммов — и эффект будет тот же.

По поведению Иван какой-то блаженненький, чуть не юродивый. Наивный вроде, как чистый ребенок. Во всех видит хорошее, замечательное, все такие, мол, славные, добрые!.. А в то же время…

В то же время нет-нет да и мелькнет в нем нечто, что вдруг заставляло Славу сжаться. Какая-то волна секундной агрессии, страха, сигнализирующего об опасности. Откуда опасность? Он не мог понять… Нюхал по всем навыкам своей личной школы ФСБ, но пока без толку. И все-таки никак не мог поверить — неужели Иван так хорошо носит маску, как носил он сам когда-то? И за личиной невинного милого мальчика кроется что-то иное?

Еще Слава списывал многое на свои грехи, на свою достаточно испорченную душу с циничной шкуркой. Нет, говорил он себе, это я такой дрянной, а Ванька и впрямь добрый и хороший. Надо мне каяться и учиться смирению и терпению, как учил Серафим Саровский.

Вообще-то Славка стал неплохим психологом. Когда два года подрабатывал охранником. Идут мимо люди — невольно к ним присматриваешься. Смотришь — где кто работает, какие ключи берет, как с тобой здоровается… И начинаешь понимать, кто какой по натуре. И жизнь твое мнение подтверждает.

Тогда он окончательно разругался с отчимом, заявившим, что такому здоровому парню стыдно сидеть раздолбаем на шее родителей и дядьки с теткой. И нанялся охранять по ночам научный институт, как ни умоляли его дядька с теткой не делать этого…

О своей работе он недавно немного рассказал брату — Слава любил тот период своей жизни. Но тот куражливо, с деланой важностью и несколько саркастичным высокомерием заметил:

— Да, от безделья до многого дойти можно. И напиваться, и матом пулять, и с этими работягами приятельствовать… И ты еще с гордостью все это живописуешь! По-моему, тут молчать надо. И я могу объяснить, почему я завязал! — внезапно заорал Иван. — Мне тогда было двенадцать лет…

Слава ошеломленно глянул на брата. Не может быть! Почему же он этого напрочь не помнит? Какая-то чушь…

— Ну и ну! — закричал он полушутя-полусерьезно. — Вот грязный человек — в двенадцать лет уже пил! Даже я подобным не отличался!

Ванька сидел мрачный.

— Так вот, завелся у меня дворовый приятель, постарше, хулиган, и он меня поил. Мне нравилось, а он поил… И вот однажды я вечером шел пьяный и упал на спину. Очнулся.

— Гипс? — тотчас спросил Слава.

— Шутка банальная! — резко отрубил Ванька. — И что вижу? Рядом с моей шеей, в десяти сантиметрах левее, торчит из земли железный острый штырь. Упади я чуть-чуть левее — я бы сейчас с вами не разговаривал. Вот после того случая я больше ни разу за всю жизнь не взял в рот ни капли ни водки, ни вина!

Слава вздохнул. Почему он так мало знает о родном брате?… А что знает мама? Слышала ли она об этом ужасе?… Бедная мама…

Слава в который раз сдержался. Но обиду затаил. Кто он такой, в конце концов, этот очкастый Вантос, не представляющий себе, что брату приходилось делать?! Например, выбегать посреди глухой ночи из института в окружавший его густой сумрачный парк, заслышав звук включившейся сирены и вооружившись баллончиком? Труд охранников — серьезный, надо следить за порядком и в здании НИИ, и на территории всего парка. Но эти люди, с точки зрения Ваньки, — бездельники. Потому что — пролетарии, вахлаки, вон, матом ругаются, ужас какой! Да еще водку жрут. А он, Иван, стало быть, — человек интеллигентный, культурный, настоящее дело делающий и имеющий право так вот снисходительно, с высоты своего величия, прокомментировать отстойную прошлую жизнь старшего брата-мужлана, не скрывая своего сарказма по поводу ее отстойности.

— Любого идиота, — назидательно изрек Ванька, — такого как твои охранники, сантехники, электрики, можно научить ремеслу, если раз двадцать — тридцать повторить одно и то же. Тут ума не надо.

Иван презирал старшего брата и его знакомых.

В преддипломный год Славу стал упорно осаждать сын дядьки Макара. Однажды он подкараулил Славу прямо возле дома.

От стены вдруг отделилась высокая мужская фигура, чересчур темная, неясная и огромная в синем февральском рассвете, и Слава опасливо тормознулся, мгновенно нащупав в кармане газовый баллончик.

— Привет! — сказал ожидающий. — Не узнал? Вадим.

— А-а-а! — облегченно выдохнул Слава. — Привет! Чего тут пасешься? Зашел бы… Поднялся бы к отцу…

— Отец меня видеть не желает, — мрачно сообщил Вадим. — Сам знаешь… Вчера ему звонил в очередной раз, перепроверял. Думал, может, помягчел старый дурак… Да ни хрена!

Слава смущенно помялся на снегу. Чувствовал себя без вины виноватым.

— Ты с ним не потолкуешь? — попросил Вадим.

— Да я уже пробовал, — неуверенно отозвался Слава. — И не раз… И тетка тоже… Он и слушать нас не желает! Талдычит свое: «Квартира моя, деньги мои, вещи мои!» Прямо скупердяй какой-то, Плюшкин!

— А дети не его, — хмуро закончил Вадим. — К чему это все твердят о родственных связях да о родной крови?! Нету их, этих родных кровей! Нету и никогда не было! А ты… — Он вдруг глянул на Славу с откровенной ненавистью, такой жизнестойкой, что Славе стало нехорошо — вновь проснулся давно дремавший страх, поднял голову и злобно оскалился. — Ты заменил отцу меня! Любимым сыночком стал! Вот если бы тебя не было… — Он опомнился. — Ладно, прости… Ты ни при чем… Что это я…

Слава сжался.

— Ты позвони мне завтра вечером… Я попробую опять поговорить с дядькой… Он упрям по-стариковски, это бывает. И никак его не переломишь…

— Да уж, скорее он переломает всех нас! — язвительно и горько засмеялся Вадим. — Опыт жизни, опыт жизни! Тоже навязшая в зубах фразочка! Люди — они исключительно фразеры или фразисты! Какой там опыт?! До тридцати лет ты его как дурак набираешься, стараешься, накапливаешь, а дальше — совершаешь сплошные ошибки. Одну за одной! Тоже как дурак… Ладно, пойду я… Пока!

Он махнул рукой и поспешил к белой машине, спрятавшейся в тени дома.

— Ты позвони! — расстроенно крикнул ему вслед Слава.

Вечером он решил опять поговорить с дядей. Но тот, едва услышав о сыне, грубовато отрубил:

— Больше не возникай, Вячеслав! Лучше читай книжки свои арабские! Были дети — да сплыли! И вспоминать о них не хочу! Они отца не уважали, не ценили, жили как хотели, ну и я теперь живу по-своему и в свое удовольствие! Как аукнется!

Вадим позвонил через два дня.

— Ты не отчаивайся… — неловко начал Слава. — Я буду пытаться еще…

— Спасибо, заботник, — иронически бросил Вадим. — Очень тебе признателен… Только ничего из этого не выйдет, понятно давно. Сын у меня родился… Внук, стало быть, твоему дядьке…

Через неделю Вадим позвонил снова, потом — еще и еще… Слава начал возмущаться, но старался сдерживаться — и Вадим ничем не виноват. Но отливалось все именно на Славе, так как Утконос начал злобиться и орать.

— Ты мне обещал! Тебе это сделать проще всего, — настаивал он. — Ты просто не хочешь мне помочь! Да и зачем тебе это? Не в твоих интересах!

В конце концов все закончилось настоящим скандалом. Нервно прислушивавшаяся к разговорам племянника тетка вошла в комнату и вырвала у него из рук трубку.

— Еще раз сюда позвонишь — убью! — заявила она пасынку.

— Да я сам вас всех скорее перестреляю! — весело пообещал Утконос.

На такой оптимистической ноте они и расстались.

На Истру выехали рано утром. Слава присматривался к компании. Один парень быстрый, угловатый, говорливый. Второй — невысокий, с белыми волосами, в очках ученого-математика. Напряженный, лишенный улыбки, но вид вроде цивильный, интеллигентный. Тэк-с…

Девица по имени Рита, полный отстой. Маленькая, худая, чернявая и меланхоличная. И невооруженным глазом видно: сложная. Сидит как пружина сжатая, струна натянутая. Фигурка точеная, но боишься приблизиться — ощущение, что сейчас эта сжатая пружина вдруг распрямится и тебе вдарит.

Зашуганная какая-то… Когда Слава видел этаких, у него сразу возникала мысль: тяжелое боевое прошлое… Глаза блестящие. И прямо-таки пронзающий насквозь, змеиный взгляд. Просто пригвождающий. Рита смотрела на Славу с нескрываемым бесцеремонным любопытством, и он невольно начал чувствовать себя неуютно и скованно. Типичная стерва, пришел Слава к печальному выводу. Фи… А нет ли у нее сестры?

— Нет, — пробормотала в ответ Рита. — А что?

— Да ты очень похожа на одну девушку, в которую я когда-то был влюблен. Она училась со мной в одной школе и, вероятно, потом погибла от наркотиков, — честно сообщил Слава.

Рита чуть не свалилась в обморок. Вот вам и змея! Вантос состроил смешливо-саркастическую козью морду.

Какие они все здесь нервные! На все так реагируют, словно явились из другого мира…

— Можем еще успеть съесть по стаканчику мороженого, — бодро провозгласил быстрый парень по имени Саня.

Слава в ответ засмеялся:

— А я бы сейчас мог и сто граммов выпить — утро еще холодное.

Не удержался… Ванька мрачно отвел глаза. Остальные промолчали, будто не услышали. Подползла электричка.

Рядом со Славой уселась, конечно, Рита и, как он и предполагал, тотчас затеяла разговор. Она прожигала взглядом, как сверлом. Смотрела прямо в глаза, не мигая, так пристально, что в Славиных глазах стало мутиться. И разговор ее не был похож на разговор. Скорее на допрос с пристрастием. Въедливый, без стеснения, без всяких церемоний. Прямой и сухой.

— Ты переводишь, я слышала? А какие книги? Их тебе дают или ты сам выбираешь? По какому принципу?

Вопросы сыпались дождем. Славе это все откровенно не нравилось. Он ждал нормального диалога.

— Тебе следователем надо работать, — брякнул он ей напрямую, едва начав отвечать.

С некоторых пор с девками Слава не особо церемонился. Хватит с него, господа!

Но Рита смотрела так же цепко, не смутившись.

— Если кратко, то я долго не переводил, а теперь пробую опять. Просто потому, что понял: то, что я переводил раньше, могло принести людям вред. Плохая это литература, похабная, грязная, хотя людей привлекает. И платят за нее хорошо.

Рита поинтересовалась с такой же интонацией следователя, с каменным выражением лица, нагловато и четко:

— Значит, ты переводишь не то, что хочешь, а то, что заставляешь себя переводить рационально?

Тэк-с… Славка сорвался сильнее:

— Запомни, Рита, в творчестве есть я и есть Господь Бог! Всё! А с тобой такого масштаба вопросы я, прости, обсуждать не буду. Мы едва знакомы. И сейчас не время для подобных деловых дискуссий.

— Понятно, — кивнула она.

Интонация и пронзающий насквозь, неотрывный, немигающий взгляд не менялись.

Нам с ней уже в разные стороны, подумал Слава. Но у нас одна и та же электричка, господа…

Ваня, сидевший с другой стороны, показал брату книгу. Слава ее листанул. Автор предлагал свое собственное универсальное учение, совмещающее передовые данные научного знания и мистический опыт человечества. Схемы, диаграммы — где какие чакры, где духовное, душевное и телесное, разные зоны человека… Торжественно заявлялось, что открытый автором проект позволяет достигать психофизического контроля с помощью объединенного в одну книгу опыта древних египтян, алхимиков, Заратустры, индейцев майя, шаманов Востока, Будды, Магомета и Христа.

С книгой такого рода Славе сразу все стало достаточно ясно, но он удержался от комментариев. Только осторожно сравнил с учением Грофа.

— Да, про Грофа я знаю, — кивнул Ванька. — И всего, что в книге, не разделяю, но прочитать интересно.

Подал голос блондин в очках. Голос жесткий, как удар топора по мясу.

— А когда к нам каббалист приезжал в клуб, тоже свою книгу оставил.

— Что за каббалист? — изумился Слава. Ванька объяснил:

— Мы пригласили в клуб первого непревзойденного знатока каббалы в России. Он нам про свое учение рассказывал.

Тэк-с, подумал Слава. Демократия — это, конечно, неплохо, но все же… Ладно. Если люди пока мало что понимают — а необразованность Ванькиных друзей в некоторых нетехнических вопросах очевидна, — то лучше не выступать.

Иван резиново засмеялся. Слава глубоко вздохнул. В последнее время он нередко чувствовал себя переростком. Поскольку часто торчала из юных одна истина: все советское, перестроечное — для них понятия исторические, и молодняк сухо вычислял их по учебникам. А для него, Славки, — еще реальный период жизни, который он довольно хорошо помнил. И в начале перестройки государство по сути было еще тем же совком.

— Мы ведем себя и живем иначе, чем остальные, детективов не смотрим и не читаем. Принципиально, — заявил младший брат, почуяв Славино настроение. — У нас большие культурные запросы и высокие интересы и цели. А ты ведь тоже интеллектуал, интеллигент. По происхождению, по занятиям. Человек умственного труда… — Ванька сделал торжественное лицо. — Но порой сбиваешься куда-то не туда, словно популист… А жить надо руководствуясь большими задачами.

Славу начинало колбасить. Слишком много манерности, вычурности, пижонства. Гордости собственным интеллектуализмом, тоже показным, противопоставленным уровню вахлаков, не возражающих против всяких боевиков. Слава любил и Феллини, и Тарковского, но никогда не говорил столь нарочито неестественно и по-книжному. А подростком увлекался и детективами, и ужастиками. Да, он рос не ботаником. И другие тоже. Ну и что такого страшного, господа? Переходный возраст. Перешел — и забыл.

И вот этот их клуб… Разные мероприятия, встречи с интересными людьми, походы… А в чем суть? Почему такие загадочные отношения с пивом? Какие книги они действительно любят, не напоказ? Из книжных увлечений брата Славе вспомнились «Час Быка» и «Лезвие бритвы» Ефремова.

Ладно, сказал он себе, все молодые любят фантастику, а уж по части мистики… Я сам пришел в церковь только в шестнадцать, а до того был жутким антиклерикалом. Мне ли судить…

Глава 12

В тот день Марине позвонила перепуганная сестра. Сначала даже не могла связать двух слов от ужаса.

И Марина мгновенно впала в панику — вспомнила и Славкино хулиганство в школе, и его пьянство, и тот жуткий подземный переход… Свое мучительное ожидание под дверью операционной — почему-то той ночью ее пустили в больницу… Потом кровавые бинты на лице Славы…

— Что еще случилось?! — крикнула она.

— Он влюбился! — заплакала сестра. Марину тотчас отпустило.

— Ну и что? — неуверенно, несмело спросила она. — Почему ты плачешь?… Арка?…

Славка увидел ее из окна и со смехом показал тетке:

— Арина, смотри — крестная мать в нашем дворе!

Тетка выглянула и расхохоталась:

— А что? Похоже!

По двору шествовала очень живописная, запоминающаяся группа — впереди пышная молодая дама с рыжим хвостиком, в белом брючном костюме, сверху наброшена черная кожаная куртка. За ней гуськом шагали шестеро парней в одинаковых черных косухах.

Славка смотрел, хохотал и опять смотрел. А потом вдруг странно притих. Арина покосилась на него, но промолчала. Она, как и сестра, привыкла, что со стороны женщин опасаться пока нечего. Но оказалось, что есть чего…

Почему за ней всегда тянется столько парней? — думал Слава.

Просветил дядька Макар.

— Ну, вы у меня люди несведущие, — посмеялся он. — А это новая соседка наша. Живет по скользящему графику. Если смотреть правде в глаза, то работает в фирме «Самые лучшие киски Москвы». Ну, или под другим названием. Не важно. Суть от вывески не меняется. У лапочки есть муж и двухлетний ребенок.

— А муж знает о ее профессии? — поинтересовался Слава.

— У меня есть разные версии насчет этого, — разговорился дядька. Он, как все без исключения мужчины, обожал потолковать по поводу клубнички. — Числом всего четыре, в зависимости от того, знает он или не знает о ее «работе». Первая — он отморозок, может, вообще даже говорит: «Иди поторгуй собой — денег в дом принесешь!» Вторая — если до сих пор ничего не знает, то полнейший лопух последней степени. Или тут другое — он умоляет, она не слушает. И последнее предположение — они поженились чисто по расчету, друг на друга им давно и настолько наплевать, что они попросту не знают, кто чем занимается вне дома.

— Круто! — сказала Арина и повернулась к племяннику. — Не пойму одного: почему тебя так волнует судьба этой рыжей девицы?

А он и сам сначала не понимал. Но потом… Потом подкараулил ее, когда она, в тот вечер одна, вернулась на такси от очередного клиента.

— Сколько? — выдохнул Славка прямо в ее круглое милое лицо.

Она мягко и нежно улыбнулась, как улыбаются ребенку.

— Ты столько все равно не найдешь. Откуда у тебя такие бабки?

— Найду! Ты скажи — сколько…

Слава был уверен: родные деньги для него отыщут любые. Чем бы дитя ни тешилось…

Только для начала пришлось пройти через очередной скандал.

— Там зараза! — орал дядька. — СПИД, сифилис, гонорея! Будем смотреть правде в глаза! Позор! И это мой племянник?!

— Славочка, что с тобой? — рыдала слабонервная тетка.

— Дай денег! — угрюмо чеканил племянник.

Марина выслушала сестру молча.

— Но это же… Арка… Да что ты психуешь? Это калифка на час…

— А если нет? — ревела сестра. — Если он влюбится в нее по-настоящему?! Ты недооцениваешь этих женщин! И деньги! Где мы возьмем такие?! Потом…

— Потом?! — не выдержала и взвилась Марина. — Никаких «потом» не будет!

Но она плохо знала своего старшего сына.

Первая встреча его потрясла, обескуражила, лишний раз подчеркнула его неумелость и незрелость.

— Весенняя ты сыроежка! — смеялась Люся. Так ее звали. — Знаешь, в сыром еще лесу, накануне летней жары такие растут — маленькие и смешные…

Он даже не обиделся на нее.

Никто не знал, что они виделись раз несколько. Деньги давал отец, которого вдруг подкупила чем-то эта история. Потом Люся согласилась разок увидеться просто так… Без оплаты…

— Сыроежка ты смешная…

А потом… Потом Славка вдруг встрепенулся: а что будет впереди? Да ничего там не будет… И взял себя в руки — железный Феликс, Штирлиц, Рихард Зорге…

Даже Люся удивилась:

— Что, бабки кончились? Ничего, ты подсобирай, я подожду. И никуда не денусь, тут вот буду, рядом, — хохотнула она.

Слава тоже улыбнулся в ответ:

— И я буду рядом. Так что встретимся. Встречались они довольно часто. Во дворе.

Улыбались друг другу. И расходились в разные стороны. Славка видел — она удивлена и раздосадована. Сыроежка выросла…

Родственники понемногу успокоились…

Выйдя из электрички, они решили вначале дойти до Нового Иерусалима, а потом свернуть в лес. Залаяла собака. И Слава непроизвольно вздрогнул.

— Ты что, собак боишься? — ехидно спросила Рита.

Слава честно кивнул. К нему тотчас приблизился блондин в очках математика с голосом жестким, как удар топора по мясу.

— А тебе не стыдно? Такой большой — и собак боишься?! — резко и раздраженно спросил он.

Что с ним? — удивился Слава. С чего взъелся-то?! И попытался в который раз обернуть дело в шутку.

— Ну, Петр Первый был смелым мужиком, господа, а вот тараканов, как известно, боялся!

Шутку никто не принял. Без всякой улыбки, в прежнем раздражении, блондин отчеканил, важно, торжественно, громко, будто читал по книге:

— Подражать Петру Первому именно по части его страхов, а не чего-то другого, думаю, нелогично!

Почему они все говорят так коряво, эти клубисты?

— А я никому не подражаю. Просто у меня есть сильные и слабые стороны, как у любого человека.

Слава недоумевал. Из-за чего сыр-бор?

— Но тогда, может, стоит показывать свои сильные стороны, а со слабыми бороться и не выпячивать их? — продолжал блондин тем же голосом, словно мясо рубил.

Славка снова начал заводиться. Хотелось бы посмотреть на этого типа, если бы его погрызли стаи собак, как недавно друга Славы, которому потом кололи в живот две недели уколы от бешенства!

— Молодой человек, вы что-то очень агрессивны. С чего вдруг? Зачем вы, простите, на меня выплескиваете вашу агрессию?

Тотчас торопливо вмешался Ваня:

— Да ладно, все нормально. Ты так его не воспринимай! На самом деле Гена — добрый и мягкий парень. А ты в охране служил. Так что прошел сквозь огонь и бандитские пули.

— Да, приходилось и в обход ходить, — задумчиво продолжал Слава, словно не заметив братской иронии. — С фонарем. И собаки бродячие по соседству бегали. Я баллончик брал с собой — отстреливался. Боюсь бродячих собак…

Рита усмехалась. Гена насмешливо сощурился.

— Чего так? Они ведь не змеи.

— Фишка в том, что змей я боюсь куда меньше, чем бродячих собак. Вроде бы парадокс. Но рассудим логично — змей в городе нет. И за городом их тоже нечасто встретишь. Я пока только один раз наткнулся на змею в лесу, и то, может, это уж был. А собак бродячих встречаешь каждый день. Допустим, змея куснет… Ну, кобры и аспиды у нас не водятся. А гадюки не так ядовиты. Поэтому, скорее всего, смертельным исходом не закончится. Доберусь до ближайшего медпункта, и мне вколют противоядие. К тому же стаями змеи у нас точно не ползают. А собаки эти бродячие расплодились до невозможности… И если куснет, то намаешься. Не один укол будет, и не в руку. И потом на год — в завязку, потому что сделанная сыворотка от бешенства автоматически на год кодирует. Так что еще бабушка надвое сказала, кто опаснее — змеи или собаки бродячие.

Однажды на Птичьем рынке Славе предложили купить гадюку. Ему тогда было пятнадцать лет. Он любил болтаться на рынке от нечего делать.

— Да вы чего?! Гадюку — в дом?! — изумился Славка.

Продавец заржал:

— Не дрейфь, парень! У нее зуб ядовитый вырван! Или думаешь, я совсем идиот?!

И соблазнился Славка, купил гадюку. Тетка Арина моментально впала в истерику, а дядька Макар посмеивался и даже гладил змейку. И все интересовался: а как она какает?

Но через пять дней змея, ласково названная Муськой, внезапно сдохла. Почему?

Дядька позвонил знакомому биологу и рассказал всю историю. Тот, выслушав, сказал с усмешкой:

— Макар, гадюка без ядовитого зуба живет максимум неделю. Это знает каждый биолог.

Вот так вот лихо облапошили парня. Полторы тысячи — коту под хвост…

— Так что с собаками я дело имел не раз, — подытожил Слава. — И неприятное…

И тут Иван выпалил что-то типа «Ах, бедный!», противным жестом схватил брата обеими руками под локоть и прижался к нему головой. Слава не выдержал такой слюнявости. Вырвал руку.

— Не делай так больше! Мне этот жест не нравится! Не валяй ваньку!

Мало того что Славку уже почти задолбали клубисты этими собаками и выставили на посмешище, так теперь и Вантос туда же! Подбадривает слабого душой брата. Пошли бы они все сами к бродячим псам — к стаям псов! — Славка бы на них посмотрел!

Несколько раз Славе снился один и тот же жутковатый сон — на него с лаем наступали собаки. Он доставал баллончик и стрелял в них газом. И обнаруживал с ужасом — газ в баллончике кончился, он не стреляет и уже бесполезен против наступающих псов…

А потом все произошло наяву. Именно так… Правда, Славка не пострадал. Отскочил прямо на мостовую, уже рассчитывая бежать через проспект. Но собаки не посмели поскакать за ним. Испугались машин. Полаяли и отстали. А Слава прошел по обочине и вышел на тротуар уже в другом месте, далеко от них.

— Да ладно, ладно, не злись! — улыбнулся Иван с какой-то поросячьей иронией.

— Вантос, этот жест какой-то не мужской!

— Ладно, ладно, хорошо, — торопливо пробормотал он.

Слава поморщился. Противно как-то… Его версия, что брат — педрила, становилась все весомее. Если он голубой, то — сознательный голубой или еще пока латентный, с наклонностями, которые, может, сам не осознает пока до конца… Бедная мама…

Слава внимательно оглядел блондина в очках. Обручальное кольцо на пальце…

— А он женат, значит? — тихонько спросил он у брата.

— Да! Причем женился неделю назад! — громко, чтобы слышали все, ответил Иван.

— Поздравляю! — сказал блондину Слава, стараясь загладить конфликт.

— Спасибо, — кивнул тот.

— Как погуляли?

Гена ответил чересчур твердо и нарочито. Или это Славе показалось?

— Все было очень тихо. И гостей никаких не звали.

Ну что ж, кто как предпочитает…

И Слава весело рассказал всем о своем споре с теткой Ариной. Тогда ему было лет десять, тетка заявила, что через десять лет он обязательно женится. Спорили на бутылку коньяку. В свое двадцатилетие Слава напомнил тетке о споре. Она о нем уже забыла, но посмеялась и отправила мужа за коньяком и фруктами.

— Так я обменял женщину на коньяк, — со смехом закончил Слава. — Вот мы с Ванькой расходимся: он ратует за женитьбу, но против коньяка, а я — с точностью до наоборот!

Словно в отместку, клубисты принялись дразнить Славу, то и дело крича:

— Собака! Собака бежит! Слав, а вон еще одна!

Он отшучивался, хотя продолжал злиться. Поход превращался в опасное развлечение. И зачем он пошел? Но мама так просила…

Наконец они добрались до монастыря. Эх, давно Славка тут был! Лет в десять. С теткой Ариной и дядей Макаром ездили. Уже ничего не помнится.

Вошли на территорию. Слава осенил себя крестом. Почти незаметно, поскольку веру не надо выпячивать, но не надо и скрывать. Впрочем, это заметили все. Бросили косые взгляды. Но промолчали. Уже достаточно насобачились… И до новой акции-высмеивания не дозрели.

Иван тихонько постучал по колоколу, ответившему мелодичным красивым звоном. Всем понравилось. И все дружно улыбнулись. Двинулись к центральному храму. Вошли в нижний придел. Их встретила радушная бабушка. Попросила снять рюкзаки и положить в уголок. И стала добродушно рассказывать, как устроен храм — в точности как в Иерусалиме, полукупола такие же. Что все это основал патриарх Никон — вот тут он, под полом, и похоронен. Ему можно свечу поставить или Божьей Матери. А там — дальше — русский Гефсиманский сад и святой источник, тоже во имя Матушки.

Саня деловито поблагодарил. Бабушка улыбалась. А Слава решил: надо, раз есть возможность, хотя бы сделать минимум — поставить свечи. Купил у старушки много свечей и поставил их к иконе Богоматери. Перекрестился…

Клубисты взяли рюкзаки и вышли. Теперь решили идти к Гефсиманскому саду и источнику. Слава снова заметил: все намотали на ус факт его пусть маленькой и плоховатой, но православности. Никто, кроме него, свечей не покупал и не собирался.

Подошел Иван. Неспроста. Ему не терпелось кое-что выяснить.

— А ты разве верующий?

Осторожно, вкрадчиво спросил, но вроде приветливо.

— Да как сказать, — честно ответил Слава. — Не могу себя назвать хорошим христианином, не слишком часто в церковь хожу, посты не соблюдаю и вообще… Но все-таки стараюсь.

— «Стараюсь»! — передразнил сзади блондин в очках по имени Гена и громко засмеялся. Эдак слегка презрительно. Чем-то очень насмешил его такой глагол относительно веры — «стараюсь».

Слава обозлился еще сильнее. Он никому веры своей не навязывал, сказал о ней скромно, ни к кому с расспросами лезть не пытался… Но почему-то опять — откровенная издевка.

— Нет, я лично, — подал вновь голос блондинистый Гена в очках, словно поняв немой Славкин вопрос, — православие не хочу поддерживать. Пока, во всяком случае. Я был на сайте Андрея Кураева, чтобы разобраться в православии.

Довольно умилительная форма заявления: человек в двадцать с лишним лет вдруг впервые решил выяснить для себя, что это такое — православие. И не при совке, а сейчас, когда все церкви открыты и пасхальную службу транслируют по госканалам!.. Для знакомства зашел… Даже не в церковь, а на сайт Кураева. И что же? Побродил по сайту в течение нескольких часов — и уже знает, что такое православие?! Ну, орел просто… И того круче: с высоты своего величия, за часок-другой ознакомившись с верой, которая существовала на его собственной земле тысячи лет, вынес ей бескомпромиссный вердикт. В этот же день. Тэк-с… Какой же и почему?

— Православные однозначно против алхимии и астрологии! — заявил Гена-блондин.

— Да, верно. Но Кураев вполне современный человек, понимающий все тенденции и науки, и современной жизни.

— Не знаю, может быть, — хмуро пробубнил Гена, — но он тоже против алхимии и астрологии! А я не согласен. Потому что алхимики и астрологи шли дорогой знания, а кто запрещает искать знания, того я не понимаю.

— Но ты ведь сам человек науки и должен знать: алхимия и астрология — не науки по своей сути. Для любого нормального ученого методы алхимиков и астрологов — не научные методы.

— А я не хочу так строго все делить! — отрезал блондин. — Допустим, ты прав. Но все равно они хотели что-то узнать, не важно, каким способом. Так зачем же их запрещать? Кстати, католики меня тут отталкивают даже больше, чем православные. Православные хоть костры не жгли, а католики вообще сжигали алхимиков и астрологов.

— А как ты к протестантам относишься?

— Да к ним совсем плохо! Еще хуже, чем к католикам. Общался с ними и вижу: они не Бога любят, а деньги. Вот и весь сказ.

Тэк-с, подумал Слава. А вот тут Гена, пожалуй, молодец! Сам многое увидел. Так что обижаться больше на него не стоит. А остальное — ладно, спишем на юношеский максимализм. Славка и сам, помнится, когда-то также глобально судил и о вере, и о церкви… Это потом многое понял и остыл, с возрастом. Так что усё в порядке.

— А по поводу алхимиков, — продолжал блондин по-прежнему резко, — они попросту делали дело. Любая деятельность — мое мнение — всегда положительна! Не бывает деятельности во зло.

— Ну-у! — встрял в разговор Иван. — Вот интересное заявление! А фашизм, например? Тоже была своеобразная деятельность…

— Да! — не тушуясь ни на секунду, ответил Гена. — И фашизм тоже имел положительное значение.

Оба брата обалдели. Что он, этот малый, эпатирует так нелепо?! Саня и Рита тоже удивились.

— Да, положительное значение! Потому что не будь его — не было бы победы над ним, и не поняли бы люди, какое зло бывает и как от него защищаться!

— Тэк-с… — выдохнул Слава, — тут ты в чем-то прав, но уж слишком вольно все в одно смешал, в одну кучу.

Вновь тихонько и осторожно подкатил Ванька:

— Зачем ты так много свечек поставил? Куда это?

Надо же, наблюдал за братом внимательно…

— Так у нас ведь большое семейство. Еще тетка и дядька. Семья отца, и отчима, и Вадима тоже…

Стало ясно: брат никогда в жизни свечу не ставил и вообще не знал, для чего она и что символизирует. Хотя уж свечки эти втыкали за всю семью даже при совке практически неверующие люди. Опять же — странно, господа… Но эта компания — технари. А технари, как и врачи, говорят, чаще склонны к атеизму. Хотя утверждение спорное…

— Если я когда-нибудь окрещусь, то только в протестанты, — неожиданно заявил Иван.

Слава вытаращил глаза.

— Опять ваньку валяешь?

— Объясняю! Однажды мы с ребятами задумали совершить самодеятельную экскурсию по церквам разных конфессий. Пришли в православную, говорим женщине в иконной лавке: «Мы хотим посмотреть храм, покажите нам его, пожалуйста, и расскажите о нем». А она нам в ответ: «Батюшка сейчас занят, он не может показывать, я тоже на работе. И если вы хотели посмотреть наш храм и поговорить о нем, так, извините, договориться надо было заранее с тем же батюшкой». Пошли мы к католикам. А там говорят примерно то же самое: во-первых, тут не музей, а церковь, сюда не смотреть приходят, а молиться. А во-вторых, если уж на то пошло, то надо было договориться заранее. Пришли к протестантам в кирху. И к нам вышел улыбчивый пастор, охотно нас повел и все нам рассказал и показал. Вот поэтому я креститься буду только в протестантизм!

Славка хмыкнул и промолчал. Усё в порядке, господа… Поза и вызов молодости…

Глава 13

Вечером забежала Светлана. Села возле окна и тоже, как Марина, уставилась на звезды.

— А ведь если разумных существ на других планетах нет, то тогда бедный Джордано Бруно пострадал напрасно, — медленно заговорила Марина, кутаясь в шаль. — Сгорел, бедолага, за пустоту! И стоило ли?… Большинство астрономов в инопланетян не верят.

— Да вы что?! — искренне удивилась Света.

Она считала, что наоборот — современная наука вполне допускает их существование. Марина покачала головой:

— Люди видят НЛО просто потому, что хотят их видеть. Как вот раньше нередко замечали Бабу-ягу верхом на метле, соответственно своему уровню и представлениям, так и теперь — различают в небесах НЛО, исходя из своей книжной и другой, именно современной виртуальной реальности. Один видный ученый во всеуслышание заявил на Международной конференции советских астрономов, посвященной теме внеземного разума, примерно следующее: «Дорогие товарищи советские ученые! Если хотите — можете меня сжечь как еретика! Но, однако, я выскажу свое глубокое убеждение: мы во Вселенной одиноки!»

Светлана задумчиво глядела в звездное небо — такое безмятежно-высокое и заманчивое своей неизведанностью. Людей всегда привлекают загадки.

— А еще я недавно читала интервью со Станиславом Лемом, — продолжала Марина. — Его спросили, почему он печатается в журналах, издаваемых под эгидой Польской католической церкви. Значит, он человек верующий? Он ответил, что скорее нет, чем да. А публикуется в таких журналах исключительно потому, что выбрал их раньше среди других, типа «Социалистической Польши».

Светлана засмеялась:

— Да вы что?! Интересно… А дальше он о чем говорил?

— Дальше его спросили, верит ли он в социализм. Ответил, что нет. Что думает по поводу капитализма? Признался, что тоже ничего хорошего. Достаточно посмотреть вокруг. А потом ему задали такой вопрос: вот вы, всю жизнь писавший фантастику… как вам кажется сейчас: есть инопланетяне?

Светлана давно оторвалась от звезд.

— Он сказал: «Сейчас, в мои семьдесят с небольшим, я склонен думать, что их нет». Не знаю, как вам, а мне кажется, что все его ответы — ответы разумного и искреннего человека. А последний особенно показателен. И к такому убеждению пришел великий фантаст двадцатого века! Света, вы зачем пришли?

Гостья сделала наивные глаза.

— Да просто так. Проведать. Ваши не приезжали?

Марина покачала головой:

— Брат собирался, да что-то не выбрался… А я даже рада. Мне одной здесь спокойнее — никто не теребит, не дергает, не пристает с вопросами… Хотя я понимаю: мне пора возвращаться в город. Там Иван и Петька… Дети… Они ждут…

— Подождут! — внезапно резко отозвалась Светлана. — Ничего им не сделается без вас, этим детям!

Марина глянула на нее удивленно. После исчезновения старшего сына средний тотчас отбыл в свою Корею. И провел там больше месяца. Приехал еще более отчужденный, совсем замкнутый. Слова не добьешься…

— Ты ничего не знаешь о Славе? — несмело спросила его Марина.

Он покачал головой, не отрывая глаз от пола…

Петька вообще не интересовался судьбой старшего брата. Одни девки на уме… И Марина осталась совершенно одна.

— Вы тут поосторожнее… — сказала Светлана. — Пашку чуть не грабанули. Заснул ненадолго, проснулся — утро раннее, а в доме два мужика шуруют, деловито так кидают добро в мешок. Его не заметили — он тихо лежал, воры не услышали. Уже собирались уходить с награбленным — наконец увидали его в кровати. Удивились. Один говорит: «Мужик, ты интересный! Мы тебя грабим, а ты все это время лежал тихонько да смотрел! Чего не заорал, не вскочил?» Пашка спокойно и честно ответил: «Я не могу вскочить — у меня нет ног. Вон протезы, видишь?» Была минута потрясения, а потом вор приказал корешу: «Вася, положи все обратно и пошли». Они вытряхнули вещи из мешка на пол и сгинули. Хоть и воры, но все-таки ограбить безногого не сумели. Совесть не позволила. А Пашка-то подумал, конечно, что разборка началась, чуть за свою растяжку не схватился… Вы запирайтесь на ночь-то…

Полы испестрили лунные пятнышки, медленно передвигающиеся к двери. Она всегда открыта…

Слава, Славочка…

Компания спустилась к русскому Гефсиманскому саду. Плавно переливались под тихим ветром высокие травы. В тишине не хотелось говорить… Слова тут лишние…

Слава вспомнил, как ездил в этом году на Пасху в Звенигород. Дядька Макар предложил — у него там знакомый пел в хоре. Но сам дядька не поехал.

Слава стоял и вспоминал, как шли они крестным ходом по дороге через овраг. Коряги, стенки оврага, небо гаснет… Солнечно смеялся батюшка. Звонили колокола — оглушительно и мелодично. Шли среди синеватой прошлогодней травы, открывшейся от снега, среди ночной прохлады. В черной вышине застыли звезды, вокруг лежали спящие поля, растворявшиеся во тьме. Горели светляки свечей. Шли мимо другого храма, который стоял совсем рядом, но почему-то был закрыт. Слава заглянул мимоходом в его окно. Оно светилось. И внутри — ослепительно сияющий алтарь, красивый такой, необычный иконостас… Все новое и чистое, просто сияющее. Но дверь закрыта, службы нет. Интересно, почему?

Они шли… На синюю траву ложились ночные тени, размытые и завораживающие. Далеко от Москвы, среди пасхальной ночи… Светились окна храма.

В церкви по бокам все скамейки заняли бабульки и дедульки. Возле матерей давно сладко и безмятежно спали дети, смирные маленькие калачики.

И на душе — радость. Просто играет. Все замечательно…

В этом году хорошо сошел огонь в Иерусалиме — хороший признак. Христос воскресе! Воистину воскресе! На душе — радость…

Слава вспоминал…

И вдруг Рита ни с того ни с сего выпалила:

— А вы с братом совсем не похожи. Ты такой большой! — и окинула его суровым взглядом.

Слава очнулся и весело махнул рукой:

— Меня разговоры о моем росте просто достали! От него у меня своего рода комплекс. Вот, например, я с детства мечтал сняться в кино. А в тринадцать лет увидел объявление: «Для фильма «Пять похищенных монахов» нужен мальчик тринадцати лет. Приглашаем всех желающих на кастинг». Полетел на крыльях — вдруг повезет, меня выберут и исполнится заветная мечта?! Там уже толпились мальчишки. И всех записывала тетка в кудряшках — имя, фамилия, номер телефона. И каждому говорила, что, если он понадобится, его вызовут. А пока можно ехать домой. Наконец подошел я. И вдруг вся студия прямо перекосилась от хохота! Все ухохатывались.

Походники смотрели на Славу вопросительно.

— И все потому, что я на две головы — не меньше! — оказался выше любого из парней. И это рассматривалось так: пришел какой-то верзила, переросток, и наивно хочет выдать себя за тринадцатилетнего. Я, конечно, обиделся. Стукнул себя в грудь и поклялся, что мне тринадцать. Кудрявая тетка забормотала: «Ой, милый, уж прости, но ты явно не годишься! С твоим огромным ростом ты на свой возраст ну никак не выглядишь! Что тут поделаешь! Не обижайся, но ты уже по первой статье не проходишь!»

Клубисты заулыбались.

— А когда мне семь лет было, мы с мамой пошли на концерт. Там висело объявление: «Дети до десяти лет бесплатно». Я честно себе иду мимо дяденьки на вахте и билет не покупаю. Дядька этот меня остановил: «Мальчик, тебе уже надо платить. Видишь, что написано? Только до десяти лет!» Я говорю: «А мне семь». Дядька сердито насупился: «Мальчик, не надо меня обманывать! Ишь ты, такой малый, а уже хитрить вздумал! Но не выйдет — по тебе слишком видно, что тебе как минимум одиннадцать». Я обиделся и кричу: «Да мне семь, мне правда семь!» А он: «Вот сейчас маму твою сюда позовем, и пусть она скажет, сколько тебе лет на самом деле!» Мама пришла и сказала. Тогда разобрались. Но вахтер головой долго качал… По-моему, он и маме не поверил…

— А насчет кино, — живо подхватил Иван, — я сам мечтал быть актером… Долго так мечтал…

— В детском саду на карнавале я играл, — засмеялся Слава. — Вот угадайте, какого зверя?

Посыпались предположения:

— Барсука?

— Ежа?

— Медведя?

Угадала Рита.

— О-о-о! Точно! — завопил Слава. — Ну, мишка я вот такой был! На большой палец! Здоровенный и косолапый!..

— Смотрите! — закричал Иван. — Какое странное дерево! Что на нем растет?

Подошли ближе. На всех ветках висели кучи привязанных узелком носовых платочков. Табличка гласила: оказывается, есть примета — на этом дереве нужно оставить платочек, и тогда сюда обязательно вернешься. Но вешать платки клубистам было неохота. А Слава в приметы не верил.

— А вот я, — начала Рита, — когда ездила в Питер, накололась на этих суевериях. Нам с подругой показали церковь и сказали: «Если обойти вокруг нее семь раз — исполнится загаданное желание». Мы вечером и пошли. А круги-то немалые… Идем уже на шестой, еле тащимся. Вдруг к нам какой-то мужчина подходит: «Девушки, а что это вы все время вокруг монотонно ходите?» Мы объяснили. А он: «Так это же не та церковь! Та вон, в двухстах метрах! Примета только ее касается, а не этой!..»

Все заржали. И двинулись в направлении источника. Ваня снова шел рядом с братом.

— Слушай, а в нас немало общего! Я хотел быть актером, и ты…

— Я позже надумал найти компромисс. Актерская работа очень тяжелая, ей надо всего себя посвятить. А переводчик — тоже актер, он ведь героев через себя ведет, словно уходит в виртуальную реальность и в ней живет, как артист на сцене.

Ванька солидно кивнул.

— А помнишь, ты рассказывал — тебя в школе били. И меня тоже… Постоянно! Причем всем классом. Я иду домой, а они ждут меня группой — на разборку.

— Ну, в последнем классе я, может, с того и ссучился, — буркнул Слава. — Озверел и сам начал по зубам всех бить. Тоже бывает, ясен пень…

— А-а-а… А я вот — нет! — сказал Иван с каким-то ложным пафосом. — Я для себя решил — не надо никого бить! Никого, что бы он ни делал!

Тэк-с… Неужели брату удалось так легко всех простить? Тех, кто его бил? Ну что ж, тогда он куда лучше Славы. Сугубо. Славка, увы, злопамятный, до сих пор не смог простить некоторых. Хотел… Но ничего не вышло, грех его великий — злопамятность…

— А дать сдачи?

— Предложение не принимается. Оно не рационально! В нем нет никакого смысла. Лупить друг друга — незачем, лишняя трата времени и никакой моральной пользы. Выяснять отношения надо словами.

— Ладно, — усмехнулся Слава. — Но понимаешь, если честно, мне иногда, в некоторые нехорошие моменты, тоже хочется тебе вмазать маненечко…

Ванька невозмутимо отозвался в своей обычной манере:

— Надо себя сдерживать. Сдерживать свой буйный характер!

— Тэк-с… А мне часто говорят, что у меня очень мягкий характер, даже нерешительный какой-то.

Иван в ответ начал хохотать. И с таким выражением… Видно, брат его в самом деле рассмешил. Это Славка-то — мягкий и нерешительный?! Смешное заявление…

Слава смотрел на Ивана и вдруг догадался, за что его лупили в школе. И даже немного начал понимать тех, кто его бил. За идиотскую резиновую улыбочку до ушей. За дурные какие-то движения и прыжки. За этот глупый странный хохот. За поросячий визг. Ребята в школе на такое быстро реагируют. Они не в курсе тонкостей типа «индивидуальный», «акцентуированная личность»… У них все коротко и ясно: видят — человек ведет себя на манер шута горохового и их все время шутами выставляет — вот и бьют.

— Вантос, я бы тебе за собой последить очень советовал. Что за необъяснимый смех в самые неподходящие моменты? Тебе лет уже немало, что ты из себя ребеночка строишь?! Может, я сам где-то инфантилен, не спорю, но есть же предел! Я вот тебе рассказал когда-то, как ко мне привязались гопники, а ты в ответ начал ржать! Что, очень забавно?! Они меня могли ограбить или порезать — тебе это смешным показалось?!

Брат не ответил.

Вот он — источник! Над ним — крест и икона Божьей Матери. Вода… Можно ноги помочить, но этого никто не сделал. Клубисты набрали воды в стаканчики, пили и поливали лица, руки, волосы.

Слава прочитал про себя короткую молитву: «Богородица Дева, излечи мою боль головную!» Набрал в стаканчик святой воды и помазал висок, где уже довольно давно жила тонкая игла.

Стали спускаться в долину. Слава все яснее понимал, что по сравнению со всеми, включая даже хиловатого на первый взгляд Ивана, он намного медлительнее и инертнее, хотя в жизни вроде никогда тормозом не казался. А вот здесь очень заметно: все клубисты из компании брата намного приспособленнее к спортивной ходьбе. Слава с большим трудом мог идти так быстро, как остальные. Поэтому невольно тянулся последним — чтобы не тормозить строй и не создавать нервного напряжения. Догонял в хвосте, как салага полк. Уж тут ничего не поделаешь… Усё в порядке…

Шли через поле. Слава совсем выдохся, устал, а другие — как огурчики. У Ивана вроде болезней хватало, но и он мобильнее брата. Ванька на манер мельницы размахивал руками, совершенно расшарниренный. У него действительно с детства дискоординация, Слава вспомнил — мама говорила. Иван вдруг объявил:

— А теперь сюрприз! У нас не простой поход, а с особыми препятствиями, полосу которых мы теперь должны преодолеть!

Тэк-с… Это примерно то же самое, что предложить женщине играть с тобой сцену в фильме и только после ее согласия вдруг сообщить, что сцена будет эротической. Не очень этично, полагается предупреждать с самого начала. Хотя Ванька раньше говорил что-то такое, все равно…

Славка напрямую высказался довольно резковато. Коротко и ясно. Брат тотчас замельтешил руками:

— Нет, нет, не бойся, ничего ужасного не будет! Просто наш главный игротехник Гена нам приготовил маленькое соревнование с элементами смекалки.

Ну ладно. Пускай… Хотя инфантилизм изо всех дыр.

Тем временем кто-то завел речь о том, что каждый в жизни ищет. И вообще — к чему все это? Вот они работают, технику создают — а дальше что?!

— Да, — сказала Рита, — как будто чего-то не хватает… Пытаюсь чем-то себя заполнить, в чем-то выразить, но потом вижу — это тоже заглушка.

— А чем ты пыталась себя заполнить и заглушить? — спросил Слава.

— Айкидо! — с жаром выпалила она. — Занимаюсь айкидо!

Слава поразился. Эта скелетина — и айкидо?! И сказал:

— Философ Бердяев писал: «Возможно, я всю жизнь буду идти к познанию ее смысла, но сам факт, что я к нему иду, уже делает мою жизнь осмысленной».

— Х-ха! — нарочито громко, базарно и презрительно-цинично крикнул блондин Гена. — Абсолютно декадентская позиция!

Слава не стушевался ни на секунду:

— Ты это сказал, чтобы эпатировать публику?

Блондин, на полмига зависнув, вынужден был честно ответить:

— Да…

— Я пришел к выводу: люди все хорошие, их всех надо любить, — внезапно заявил рядом Иван, резко меняя тему. И вновь так неестественно и вычурно. — И никого нельзя бить!

Тэк-с… Похоже, братец и впрямь в пацифизм вдарился. Слава не любил ни трезвенников, ни пацифистов — считал лицемерами. И те и другие могут отказываться от многого лишь потому, что за них это будут делать другие.

Иван вновь показался неприятным. Вспотел, рубашка выскочила из-под джинсов… Косолапый, трясущий головой, небритый, лохматый… И потный. Невольно Слава отошел от него подальше. Брат и впрямь дурачок.

Солнце медленно катилось к закату. Гена играть почему-то передумал и предложил:

— Давайте напоследок сделаем какие-нибудь движения, символизирующие наш клуб. Как будто собираем положительную энергию.

Все изобразили энергичные махи обеими руками с наклонами. Слава тоже взмахнул руками — компания увлекла, паршивое чувство коллективизма, — но небрежно и неохотно. Что-то снова его насторожило, и он не мог разобраться, что именно. Славе не нравились выражения типа «собирать энергию», это очень смахивало на язык экстрасенсов. И вообще, он не член клуба, а вольнослушатель, только «нюхает», но его сразу ненавязчиво подталкивают делать некие символические движения. И у ребят — такие серьезные лица… Все сосредоточенно размахивали руками и наклонялись. Смахивало на языческий обряд. И на суеверие.

Да что я в самом деле? — остановил себя Слава. Опять на всякие мелочи реагирую? Это моя мнительность… Нельзя быть таким подозрительным! Везде я уже оккультизм подозреваю… Усё в порядке.

А игла в виске все сидела. Почему-то Божья Матерь не вняла молитве — висок сначала прошел, но вновь заболел очень скоро, заныл тупо и мучительно. Что-то будто не так. Но что? Все не в кайф… Устал так дико, что ли? Но не от любой усталости башка ноет, Слава знал это по собственному опыту. Рита пронизывала его цепким взглядом. Настоящая стерва…

Обратно шагали через поле. Еще быстрее — успеть до заката. Слава спекся окончательно.

— Большая все-таки вылазка, — пробормотал он.

Ваня глянул удивленно:

— Для нашей компании это совсем небольшой поход.

— А чего идем молча? Чего скучаем? Вот послушайте… — начал замученный Слава. — Отплывают шлюпки от тонущего «Титаника». И в одной женщина говорит рулящему стюарду: «А чего так скучно сидим? Давай, массовик, поиграем в шарады или города!»

На него мрачно покосились. Хихикнула одна Рита и тотчас затихла.

— Когда-то я с одной девицей гулял на своем дне рождения в парке и пил красное из горла. А потом Тася сорвала крапиву и давай с ней танцевать, куражливо меня пугая, цинично-юморно.

Иван глянул на брата. Так смотрела бы в подобной ситуации девочка двух-трех лет. Без преувеличения. Нежная, тихая, прячущаяся за мамину юбку. Как испугалась эта девочка Ваня! Как Слава эпатировал ее! Чем, интересно? Тем, что выпил на своем дне рождения и немножко поозоровал? Да, конечно, совершил дикую безнравственность, которая не лезет ни в какие ворота… Надо же, какие аморальные люди — позволили себе выпить вина на дне рождения! Все это отчетливо читалось в выражении братского лица.

Слава машинально отшутился дальше:

— Да, Вантос, я спаиваю девушек! Сугубо. Молодых и невинных!..

И Ванька опять произнес речь. Никакая шутка до него не дошла — юмор, видимо, не его стихия. Иван был шокирован. Возмущен братом. Покачав головой, он сказал — но не неистово, а сиплым шепотком, готовый заплакать за брата, такого несознательного:

— Зачем ты так? Зачем поить девушек?! Тем более в России, при такой ситуации… Тут споить человека — дело нехитрое.

Остальные согласно молчали, не встревая в братский диалог.

Тэк-с… Теперь уже на социальные темы перешли и в вопросы национальные полезли… Неужели Ванька все это серьезно? На Россию баллон катит? Или спасать ее вздумал? По своему плану?…

— А что — в России? Да, русские любят выпить. Но на Западе еще хуже — наркотики! Они там куда сильнее распространились, чем у нас, а это страшнее пьянства.

— Я же не говорю, что это хорошо — наркотики, — промямлил Ванька. — Это тоже плохо. Но это не оправдание!

Такой же бесцветный тихий голос, настолько серьезный, что дальше некуда.

— А насчет девушек… — подмигнул ему Слава. — Когда я прилично пил, со мной познакомилась одна очень милая. И все агитировала, чтобы я пить бросал. Агитировала — вот я и бросил. И тут же — она меня бросила. Правда-правда, была такая вот история!

Хоть бы черточка изменилась в этом резиново-застывшем лице… Хоть бы брат улыбнулся углом рта, хоть бы вскинул брови… Резиновая маска, полное отсутствие мимики. И та же бесцветная сверхсерьезная речь эпатированной девочки трех лет:

— Ну, из этого не следует, что тебе опять нужно начинать пить!

— В общем жизнь у тебя была сложная? — все-таки влезла Рита, не вытерпела.

— Да, — кивнул Слава. — Но выбрался!

Он хотел договорить: «Мне девушка помогла. Прекрасная, пухленькая и рыжая!»

Но не сумел — в висок вдруг впилась такая иглища, что Слава едва не свалился. Как будто резко эта игла дала знак: не говори! И он замолчал на полуслове.

Брату и его клубному окружению явно не нравились Славкины шутки и раскованность. Все это их словно шокировало. У них будто не принято шутить, смеяться, оттянуться по-нормальному… Поэтому они смотрели на Славу отчужденно. Или у него шутки такие дурные?…

Зато к станции, на его счастье, почесали без остановок. Голова болела, перекрыв болью всю прелесть заката, раздолий, вечера. Никакого кайфа, лишь одна мысль: поскорей бы домой и съесть таблетку. Лучше — две сразу…

В электричке Славе стало чуток лучше — сел, расслабившись.

— Выпить бы, — вслух подумал он. И сразу увидел осуждающие взгляды.

— Пьют в плохих компаниях, — пробурчал Иван.

— А я вот всю жизнь в хороших компаниях пью! И знаете почему? Потому что в плохих компаниях не бываю!

Оценили молча. Сдержанно улыбнулись.

На московском вокзале все вежливо и церемонно раскланялись. Слава облегченно вздохнул. Теперь поскорее домой — и таблетку в рот!

— А я через неделю в Корею еду. Уже приглашение получил, — сообщил вдруг Ванька и привычно покосился на брата. — Тебе мама не рассказывала?

— В Корею? — изумился Слава. — Нет, не рассказывала. А что ты там забыл?

И Ванька внезапно завелся и стал трещать, как болтун: оказалось, что он уже бывал в Корее и хорошо ее знает. Едет он туда стажером от института, но заодно поучаствует там в юношеских Олимпийских играх. Это уже второй раз. Корейского он еще не знает, но они и по-английски секут на таком уровне, который в спорте годится. Он знает очень специфическое корейское блюдо. Привезет всех угостить. Туда тертая морковь, коронный корейский ингредиент, кладется и еще особым образом потушенная капуста. В прошлый раз он играл там в бейсбол и волейбол. Там не очень жарко, но влажно. В результате всегда душно. Но корейцы — особые люди, он с ними легко общий язык находит. И что у них там действительно хорошо — это общепитовские заведения. Везде всякие кафе, где все хрумкают острые блюда с коронной нарезанной морковью. И едят корейцы быстро. Это у них в крови, передается генетически. Нонсенс, чтобы корейцы в кафе рассиживались, смаковали, вели долгие разговоры. Жуют как в армии: съел — вставай и уходи. Корею очень часто завоевывали, это история. Поэтому и вошло в привычку: не рассиживаться. А вдруг тревога?

Тэк-с… В Корею Ванька ездит. Странно — чего это туда технарей посылают? Ну ладно, это их начальства дело. А Слава никогда лишних вопросов не задавал. Что ему расскажут — то расскажут.

— Давай сходим в Парк культуры, — предложил Слава. — Люблю качели-карусели!

Ванька испуганно замотал головой, аж затрясся:

— У меня раньше был в таком состоянии вестибулярный аппарат, что я не мог даже слышать слово «аттракционы», а не то что на них кататься.

Почему Слава так плохо знает родного брата?…

— Но я, может, все-таки попробую сходить. У меня улучшилось здоровье, так что, кто знает, наверное, сейчас я сумею кататься.

Какой у Ваньки необычный голос… Не на подъеме, а грустный, поникший.

— Вантос, у тебя что-то случилось?

— Нет. Просто депрессия.

— С чего это вдруг? — весело удивился Слава. Не принял всерьез.

И тут брат выдал:

— А у меня депрессия — самое обычное повседневное состояние. Я очень редко вообще из нее выхожу.

Как бутылкой по голове… Шутка? Нет, брат абсолютно серьезен. Вот еще номер… А с виду не похоже, что Иван так настроен… Хотя бывает депрессия с ажитацией. И она куда хуже и разрушительнее тормозной. Да, сильно повезло Славе с братом, а маме — с сыном. С блуждающей улыбкой-тянучкой, с дурным, бегающим, затуманенным взором, все время трясет головой, как болванчик, ходит тоже как-то не по-людски — плечи опущены, руки болтаются, ноги заплетаются. И еще ржет идиотически на манер лошади. Ну ужас! Да еще плюс ко всему плохо выговаривает некоторые слова.

Дома голова никак не проходила. Что же это такое?

Наступила ночь. Таблетка не помогла. Слава лежал без сна. Надо пить вторую… Выпил. Голова болела ужасно, он не помнил даже, когда последний раз такое было. В глазах мутилось, туманилось. Пытался расслабиться — не помогало. Да, голова болела так, как не болела уже лет десять, не меньше. Наверное, только в ранней юности, когда доходило до рвоты и обмороков. А сегодня — будто повторялось…

По-моему, пора вызывать врача, подумал Слава. Скорую. Без всяких шуток. Но мама… Она начнет нервничать… Нет, надо еще потерпеть…

Возникали разные версии. Отравился? Но почему он один? И живот не болел, только голова раскалывалась на части, словно в нее вогнали раскаленный прут. Слава встал и выпил третью таблетку. Что-то неслыханное!

Голова болела так, что Слава едва сдерживал стоны… Но вдруг точно куда-то провалился. И заснул. Отпустило. Утром проснулся — голова не болела. Усё в порядке.

Весь следующий день Слава думал о вчерашнем дне. Что так разладилось между ним и миром? Особенно сильно заныл висок, когда Слава хотел рассказать про свою рыжую давнюю любовницу… Он давно не упоминал о профессии своей первой девушки. Но что особенного он хотел сказать?

Люся… Она действительно попробовала вытащить его тогда из болота на первую ступеньку. Смешно, но именно Люся старалась внушить ему, что пить не стоит. Хотя сама пила. Правда, потом Славка тяжело болел…

Но вчера произошло что-то непонятное. Такая боль похожа на результат серьезного столкновения несовместимых друг с другом полей… Но каких?

Глава 14

Вечером в комнату несмело, чересчур осторожно вошла мать. Остановилась у двери, зябко кутаясь в платок, прижалась к косяку… Поникшая и тревожная.

— Звонил дядя Макар. Скучают они без тебя. А у нас такие странности происходят со звонком и с домофоном…

— Ну да? — удивился Слава. Он редко бывал здесь.

— Да вот… Звонит звонок, очень мелодично… Подходим к двери, спрашиваем, кто там. Молчание. За дверью никого не оказывается. Через неделю то же самое. Звонок, молчание, и никто нигде не обнаруживается. Звонок проверяли — неполадок нет. Через неделю — опять… Володя говорит: «Кто-то балуется». Но кто, зачем и куда он всегда успевает деться? Такое впечатление, что звонок мутирует, самопроизвольно включается.

Марина вспомнила историю с люстрой в комнате, где они жили с сестрой. Поежилась, робко помялась…

— Славик, вышло что-нибудь? Я смотрю, вы с Ваней теперь часто вместе куда-то ходите, вот и вчера… Ты еще не понял, что с ним происходит?

— А какие у тебя подозрения? — спросил Слава.

Мать обессиленно опустилась на стул.

— Я тебе уже говорила: конкретно никаких… Просто он мне очень не нравится… Уже давно. Таится от меня, прячется. И вообще от всех. На душе у него нехорошо, я чувствую…

— А что говорит отец? Ты рассказывала, что Вантос нередко с ним видится.

— Да, но это все без меня, без моего участия. Я-то с ним не вижусь! И они не желают меня посвящать ни во что!

Марина скрывала кое-что от Славы, не хотела рассказывать.

Несколько лет назад, когда Иван учился на втором курсе, Марина нашла утром возле двери комнаты Ивана какие-то странные, непонятно откуда взявшиеся предметы. Она сразу догадалась, что это церковная утварь.

— Откуда это у тебя? — спросила она Ивана. Он привычно уставился в пол. Помялся.

— Это не мое… Я скоро отдам… Знакомые ребята попросили спрятать…

— А откуда это у знакомых ребят?

Но большего добиться от сына она не смогла, и лампадки, паникадило, кресты скоро исчезли.

Но через несколько недель Марина, вытирая пыль в комнате Вани, увидела странный, моментально настороживший ее журнал. Как все современные подростки, Иван интересовался музыкой, таскал с собой плеер… Но это?!

Это чудовищное издание начиналось с пожелания читателю: «Чтоб ты сдох!» Целая страница была отведена изречениям Гитлера, Сталина и Мао. Перевернутые кресты, Христос без головы, фотографии мрачных музыкантов из групп black metal, основными темами которых были и оставались ведьмы, вампиры, сатанизм и войны. Свою пропаганду издатели вели именно с позиции пропаганды музыки, рассказывая о тяжелом роке, зародившемся в Европе, в частности в Норвегии.

Марина опустилась на стул с журналом в руке. Сын явно забыл его припрятать от нее. Из него выпало несколько наклеек с надписью «крутые чумовые сатанисты».

Что это? Религиозный поход против христианства? Журнал упорно подчеркивал, что это «не музыкальное издание» и «имеет определенную, очень даже четко выраженную цель — противостояние (и даже противоборство) христианству». А посему — жечь церкви и храмы!

Марина положила журнал на место, а спустя дней десять Володя показал ей газету, где была заметка о сожжении и разграблении храма-часовни на одном из московских кладбищ.

Марина вошла к Ивану и протянула ему газету.

— Ваня… — Ее голос сорвался. — Неужели ты?…

— Это не я, мама… — пробормотал сын. — Я просто хотел помочь…

— Помочь?! — взорвалась Марина. — Вот этим?! У них даже на груди перевернутые кресты! Что тебе делать рядом с ними?!

— А ты разве верующая? — Вдруг Иван оторвал глаза от пола и ехидно прищурился. — Не знал… Ты ничего никогда не проявляла. И в церковь не ходишь. Или ходишь тайком?

— Да при чем тут это?! Даже неверующий человек, если он порядочный, против поджога, воровства и разорения храмов! Неужели не ясно?!

— Это не я… — продолжал бубнить Иван. — Я в этом не участвовал… Это знакомые ребята…

Что у него были за приятели? С кем он связался?…

— А что Вантос едет в Корею, ты знаешь? — спросил Слава.

Марина кивнула:

— Он уже ездил один раз. Это от института. Слава начал заводиться:

— Не понимаю я, при чем тут институт? Какая у него связь с Кореей? Студенты ведь там практику не проходят!

Мать пожала плечами:

— Ну, не знаю… Я не вдавалась в подробности…

Слава взбеленился:

— А напрасно! Тебе стоило бы давно в них вдаться! Ванька ведет себя действительно очень странно! Но я пока ничего не могу понять.

Мать съежилась, скорчилась, стала совсем маленькой и жалкой. Показалась старухой. И Славе сразу стало стыдно за свой крик.

— Мам, прости… — пробурчал он. — А ты в курсе, что он пил? Ну, его поил когда-то какой-то дворовый парень…

Мать изумленно застыла.

— Пил?! Ваня?! Кто тебе сказал?! Слава тоже удивился.

— Он сам. А разве ничего такого не было?

Мать покачала головой. Глаза у нее… Нет, лучше не глядеть в эти мамины глаза…

— Ну и фантазии!.. А главное, зачем? Мам, да не переживай ты так… — пробормотал Слава. — Я попробую Ваньку расколоть. Но это трудно. И на это нужно время. Запасись терпением!

Мать торопливо закивала…

Перед сном Слава, поколебавшись, неожиданно для себя надумал спросить совета у бывалого человека и с медицинским образованием — у Таси. И набрал ее номер.

— Я не поздно? Японский роман не переводишь? Вот скажи мне свое мнение. Брат у меня, средний… Но у него странная особенность — вообще в рот не берет спиртного. Общаться трудно…

Кокорина ответила весело:

— Но ты же с ним общаешься, Бычков, а не с выпивкой! Ну и продолжай, а на его эту особенность внимания не обращай.

Слава хотел сказать: «Я сам изображал из себя непьющего, а тебе как раз это во мне не нравилось…» Но промолчал.

— Людям советской закалки кажется, что не пьет — значит закладывает. И вообще опасный тип, — продолжала Тася.

И выдала несколько тезисов. Прежде всего, действительно сейчас попадаются молодые и непьющие. Возможно, в пику пьющим родителям. Или рано к вере пришли. А сам Славка помнит, как вел себя не так уж давно? Потом стыдно стало… Время прошло, он изменился и стал нормальным человеком. Наверное, Иван тоже что-то плохое натворил когда-то — вот ему и стыдно. Боится, что опять напортачит в пьяном виде. А может, у него банальная аллергия?

Историю Ивана про штырь Тася сочла чистейшей выдумкой.

— Рассуди, Бычков. Ты сам говорил, что эти клубисты в горы лезть собрались без специальной подготовки. Признались, что способны на риск, но боятся выпить. Нелогично. Тогда бы уж и выпивки не боялись. Так что темнит твой средний братец. Выдумал он тот штырь. На самом деле — спьяну или разбил что-то, или бил кого.

И еще этот Ванькин институт кадры для оборонки готовит…

— Сечешь? — спросила Тася. — Вот потому там так заинтересованы, чтобы ребята от них не уходили — секреты не выносили. Ради сохранения секретности — ну, ты сам видишь — и клуб этот, и турпоходы, и кино, и концерты, и библиотеки роскошные, и спорт. Ведь не все себя хорошо контролировать умеют. Выпьет человек, язык у него развяжется — он и выболтает чего не надо! Вот потому и не притрагиваются они к выпивке. А вообще, не люблю я этот институт, — заявила Тася. — Ты сам, наверное, понял, там каждый второй — крезанутый! Но у меня в семье так сложилось: и дед инженер, и мама с папой — инженеры, и все — окончили этот институт. Вот и меня отправили туда… Но я быстро оттуда удрала. Смылась в медучилище. А ты ищи лучше другую тусовку. Ты, Бычков, профессиональный человек, окончил ИСАА, переводчик талантливый… Да-да, это я тебе говорю! Не твой уровень институт твоего братца! Они — технари, а ты — литератор в настоящем смысле этого слова. Так что все равно тебя не поймут и к уровню твоему не приблизятся, даже если писать да сочинять сподобятся. И если кто-то из них станет исключением из правила и по-настоящему выдвинется — так ему и жизнь менять придется. А брат твой… Тут два предположения: либо он наркоман — и потому не пьет, что у него другой кайф. Либо он голубой…

— Вроде нет, — сказал Слава.

— Ха! — отозвалась Тася. — Так он тебе и признается!

Она была совершенно права. Но в основном ее советы для Славы оказались вторичными — сам до них дошел. Но одна версия вроде бы новая…

— А как ты думаешь, в современной России есть масоны?

— Думаю, есть! Россия богата ископаемыми! — засмеялась Тася.

Слава поблагодарил ее и распрощался.

Все-таки она ему не звонит, они разошлись. Давно поняла, что не женится на ней Славка, и разумно ушла, чтобы судьбу не искушать. Была у нее женская обида, наверное, но уж ладно… Может, местами Тася и паршивый человек, ядовитый, но иногда вещи говорит совершенно правильные.

Ее мысль насчет секретности… Действительно, вдруг в это все упирается? Вот потому и так скользко все, так размыто… Потому так упорно уходят клубисты от вопросов о причине их трезвости. Начинают нервничать и прятать глаза…

И Славе не надо больше их вопросами третировать. Госсекретный барьер…

Перед Ваниным отъездом клубисты еще успели побывать в Музее Востока.

— Сколько же у вас мероприятий?! — удивился Слава. — И не надоедает?

Ему самому уже порядком прискучило.

— Как может надоесть культура? — напыжился Иван и объяснил, что клуб большой, состав текучий, хотя есть и костяк, поэтому нужно охватить всех. По возможности, конечно.

— А кто будет? Эта стерва придет?

— Ну зачем ты так о Рите? — укорил догадливый брат.

Слава усмехнулся:

— Вантос, не грузись! Когда я говорю «стерва» — это еще не значит, что я хотел обругать. Слово «стервозность» может звучать нейтрально. И есть мужчины, любящие в женщинах легкую стервозность. Так называемые «стервятники». Я сам немного отношусь к этой категории, ясен пень.

Ванька даже не улыбнулся, а пафосно прошептал в ответ:

— Нет, я все понимаю! Но просто если уж я про кого что-нибудь такое говорю, то прямо ему в лицо. И ты все Рите скажи, а не только мне. Тогда это будет честно!

Во какой принципиальный…

— Вообще-то ты прав, — кивнул Слава.

И добавил про себя: но слишком большой идеалист. Нарочитый какой-то. Высокопарный. Блаженненький. И для Славы, человека несколько циничного, непривычный.

Еще Ницше сказал: когда добродетель человека переходит все границы мыслимого и немыслимого, невольно начинаешь сомневаться, искренняя ли это добродетель, не преследует ли она какие-то другие цели.

Ванька… Он мог бы стать Славе настоящим другом. Если, конечно, кое-что в нем изменить. Сугубо. Пусть будет чуточку свободнее в отношениях с женщинами, вином и русским языком, малость побоевитее, подлечит нервы. Парень он хороший, этот Вантос, хотя с принципами, демонстративно завышенными, и дисгармоничный.

Слава понял, что пытается выправить характер брата на свой лад, и посмеялся над собой. Ладно, усё в порядке…

В музее внизу оказалась выставка Рериха. Слава упомянул про его поездку в Гималаи. И опять облом! Иван с неподдельным интересом спросил:

— А что за учение у него было?

Неужели в этом хваленом клубе об этом не заикались?

— Ну, мистическое учение Рерихов! Когда он в Гималаях живой огонь нашел. Разве ты не слышал?

Иван отрицательно качнул головой.

Тэк-с, совсем эти клубисты серые, хотя план религиозный да мистический задействовали вовсю. Даже если неверующие и не интересующиеся такими вещами — все равно странно. Уж про Рерихов все наслышаны. Или технари малость отстают?

Братья остановились возле картины, изображающей сидящую на траве ясноглазую восточную женщину.

— Ничего, но восточные женщины не совсем в моем вкусе, — брякнул Слава.

Иван возмутился.

— Ну при чем тут вкус! Тут — сама по себе картина как она есть! Завораживает!

Подплыла Рита. Хрен ее принес!.. Прямо ядерная кнопка клуба! Слава тотчас переключился на портрет жены Рериха. Румяная, пухленькая, с большими карими глазами… Вспомнил Лену. Куда-то она пропала…

— Симпатичная… — пробормотал Слава. Рита тотчас начала очередной допрос, старательно сияя:

— А что тебе нравится? На каком уровне? Чем именно она привлекает тебя, какие мысли рождает?

Тэк-с, опять пошли эти интеллигибельные прибамбасы… Как они Славе надоели, все эти позы! И он бросил в ответ четко и честно:

— А нельзя немного попроще?

— Можно! — Рита немного стушевалась. — Но интереснее же порассуждать!

— Красивая, потому что пухленькая. Просто красивая женщина! И что еще тут объяснять?!

Рита молча отплыла. Резиново улыбнулся Ванька.

— Прелесть, правда? — указал он на отчалившую стерву.

Слава пожал плечами.

— Рита — непосредственная, наивная, прямо сразу обо всех своих мыслях говорит и о чужих спрашивает. Но тебе она не нравится тем, что очень назойливая и задает провокационные вопросы?

— Именно, — честно ответил Слава.

— Понятно, — кивнул брат.

Непосредственность и наивность… Может, Ванька судил по себе? И свои качества распространял на окружающих? Что кому свойственно… Как он дожил до приличных лет и не обрел шкурки и некоторого здорового скепсиса, умения правильно и трезво оценивать людей? Исходить, где надо, даже из худшего. Добро от зла отличать необходимо.

Двинулись дальше, рассматривая роскошные амфоры и восточные одеяния, жуткие маски. Вошли в зал Кореи. Иван сразу воодушевился, подвел всех к женским корейским костюмам и стал их показывать с видом знатока.

— Вот почему женские древние корейские костюмы такие толстые, выпуклые, двухслойные? Подскажу — Корею очень много раз завоевывали.

Первой, конечно, вылезла якобы наивная Рита.

— Это чтобы быстро переодеться. Женщина снимала один костюм, а под ним оказывался другой — той страны, которая завоевала.

— Нет, — торжествующе качнул головой Иван. — Просто женщина в таком костюме казалась беременной. Для того, чтобы солдаты не насиловали. Вот в чем тут дело!

Возле шлемов и мечей зашел разговор про какие-то позы. Рита наглядно показала одну, и Ванька тоже принял стойку. Они вместе сделали элемент тренировочного мягкого боя. Затем Рита показала движение, словно в руке у нее меч.

— А куда бы тебе хотелось поехать? — вдруг влез Иван. — Вот, допустим, твое очень заветное желание, если бы оно сейчас могло исполниться, — куда бы ты съездил?

— На океан, — отозвался Слава.

Да, океан — его заветная мечта. И Славка верил, что она осуществится. Когда-нибудь. Когда он станет известным и богатым переводчиком, когда наладится обстановка в России, что по сути — две части одного и того же целого.

— Какой океан? — спросил Ванька с вытянувшимся лицом, будто ответ брата его несколько разочаровал.

— Любой. Хочу просто посмотреть океан, побыть на его берегу, искупаться — в огромном синем просторе!

— А-а… — Иван странно хмыкнул. А затем простенько пробубнил: — А я был на океане. Мне не понравилось. Вода нефтью воняет, берег грязный.

Тэк-с, еще один сюрприз… Корея, теперь — океан… Когда это братец успел там побывать? И почему Слава ничего об этом не слышал? Мысль никак не додумывалась до конца. Сама убегала и пряталась в подсознании.

А к чему вообще этот вопрос о заветном желании? Непонятный, с какой-то загадочной целью — что брат хотел тем самым на ус намотать и для чего? А может, ничего тут особенного, усё в порядке, так нестандартно мозги сработали? Слава часто ловил себя на мысли — он сам не задавал лишних вопросов просто потому, что сам о многом не говорил или говорил осторожно.

К концу кружения по залам у него устали и заболели глаза. Как у этих клубистов хватает сил на все про все?

Ну, наконец домой. Рядом опять Ванька — тих, как вода и трава, одно слово в минуту. Сладкая блаженная улыбка. Тягучая, как пластилин. Опять какой-то пришибленный. Будто чем-то запуган. Или инфантильный, как аутичный ребенок.

Тэк-с, вот что Славу постоянно настораживало — эти клубисты уж очень правильные. Неестественно, непривычно правильные. Чересчур. Даже реплики у них на редкость выверенные, словно специально отрепетированные. И для этих клубистов, и Ваньки в том числе, сама действительность не особо привычна, мало они, видать, с жизнью сталкивались. И как умудрились? Наивные, как трехлетние дети. Фантастика какая-то…

На выходе из музея Славе вручили листовку с приглашением на лекцию. Тема интересная: «Атлантида — миф или реальность?». И состоится завтра в научно-поисковом клубе.

Про него Слава знал, видел их газеты. Нормально вроде, о древних культурах. Изучают их, ездят. Правда, его опять насторожила одна фраза в этой газете: «Лекция о выдающихся основателях духовных учений: Раме, Будде, Заратустре, Христе, Мухаммеде». Нуда ладно, каждый волен верить или не верить. Вероятно, там собираются атеисты, подходящие ко всему с научной точки зрения. Их право. Или это — дань демократии.

После похода Слава признался брату, что среди его друзей немало девушек. На что тот заявил, что дружба мужчины с женщиной — дело сомнительное. Рано или поздно кто-нибудь на себя одеяло перетянет, и не сможет дружба оставаться дружбой — или в любовь перейдет, или все кончится. И как это было сказано! Как будто он все куда лучше знал. Хотя Слава и старше, и опытнее, но Ванька вновь поучал брата. Слава попытался объясниться:

— У меня так получилось. Оказалось, что самые проверенные жизнью люди — девушки. И эта дружба живет.

Ванька крайне удивился:

— Ну, значит, у тебя особо жизнь сложилась, так тебе повезло… А я вот пробовал с Ритой… Ничего не вышло. А сейчас она уезжает на Майами подрабатывать вместе с подружками по институту. Они и прошлым летом туда летали, трудились на бензоколонках, хотя больше валялись на пляжах. На жарком песочке.

Слава изумленно молчал. Версия, в которой он уже практически был уверен, начала рассыпаться свежим сахаром. Как они могут ездить на Майами, если — серьезные «оборонщики»? Одно другое исключает. И рассеивающаяся завеса вновь сгустилась. Значит, дело не в оборонке… А в чем?

И тогда Слава затеял серьезное объяснение с братом. Усадил его вечером напротив себя и начал:

— Вантос, откуда вокруг тебя такое огромное количество закодированных? Это все ребята, нагревшиеся на раннем злоупотреблении? И так получилось, что собрались вместе? И еще. Когда ты ведешь человека в свою тусовку, надо рассказать ему подробно, что она собой представляет. Чтобы не было разочарований и непониманий. А они, увы, получились. Одни сплошные неясности…

Иван тупо смотрел в пол.

— Вантос, один поэт мой знакомый написал: «Я не люблю непьющих мужиков, которые ни-ни, пусть даже малость. Мне кажется, в них что-то поломалось. Не воля это — их удел таков». И я с ним согласен и всегда эту мысль разделял. В твои истории я, честно, не очень верю. И если ты до сих пор боишься того штыря, ты ни фига от него не избавился и до сих пор лежишь рядом с ним! Впрочем, это твое дело. Только ответь мне на мой вопрос: кто вы и чего хотите? Мне надо это уяснить. И больше я тебя ничем не обеспокою.

Иван смотрел в пол. Молчал. Наконец дернул головой.

— Я все понял. Ты, наверное, во многом прав. Неудачно у нас получилось… А на твой вопрос я тебе отвечу. Но чуточку позже.

И Слава, на уровне шестого чувства, понял: «позже» не будет. Брат не ответит. Он упорно не будет отвечать.

Круг замкнулся. Тут определенно что-то не так, и за стеной — какая-то тайна. И ее Славе не откроют. Ни за что. А она — есть… Вроде тайны масонских лож…

Глава 15

На первом этаже научного клуба продавались книги. В основном Блаватской. Слава молча отметил это. Без комментариев.

Началась лекция. Вышел нарочито интеллигентного, эстетского вида мужчина. Русая аккуратная стрижка, безупречный костюмчик. Небольшой, подтянутый дяденька. С легким пафосом второсортного актера повел речь о таинственной Атлантиде. Рассказал о раскопках, данные которых ошеломили людей и остались загадками. Раскопки эти велись в Африке, в Северной Америке, в Австралии, на Русском Севере и в Патагонии. Результаты были разные, но они до сих пор не до конца прояснены современной наукой.

— Следовательно, — изящно, с искусством хорошего софиста, заключил русоголовый, — мы понимаем, что все эти раскопки относятся к одной и той же неведомой нам земле и свидетельствуют об одной мощной древней культуре. Елена Петровна Блаватская, побывав на Востоке и семь лет набираясь там самого высшего опыта восточной духовности, пришла к выводу о наличии у человечества протокультуры. Надписи, которые она видела там в подземных храмах, свидетельствуют о том же.

Далее начался рассказ о протокультуре. По мнению докладчика, человечество существовало не пять тысяч лет, не десять тысяч и даже не двадцать, а тысяч пятьсот. Атлантида возникла именно в те далекие времена. Или миллион лет назад. Но это версия. Вполне возможно, что дело ограничивается одним миллионом.

Далее речь снова пошла об открытиях Блаватской, которую лектор постоянно называл уважительно по имени-отчеству.

В перерыве все вышли в коридор. И Слава обрадовался — у всех лица не менее скептичны, чем у него. Рита выступила первой:

— Это интересно. Назвать разные по результатам раскопки на нескольких разных континентах — и тут же сделать вывод, что это доказательство одной земли и одной и той же культуры…

— А что это за организация? — спросил кто-то.

— Ничего плохого про них сказать не могу, — пропела Рита с отчетливой иронией в голосе. — Помогают детским домам, приютам, интернатам. Люди интеллигентные, демократично настроенные. Всегда готовы вежливо с тобой говорить. Но у них свои собственные идеи, которые они всем слишком стараются доказать. А завтра мы едем в Кострому протестовать против открытия там мечети.

Слава опять удивился, но промолчал. Мешать другим конфессиям…

После перерыва русоголовый начал перечислять версии о протокультуре. Те самые будды, которых взорвали талибы… Вероятно, они и изображали представителей различных человеческих рас, появившихся десятки тысяч лет назад. В натуральную величину. Первый будда был высотой в полтора метра. Второй — в два. Третий — в четыре. Четвертый — в десять. И пятый — в двадцать.

А еще есть версия, что миллион лет назад на земле последовательно сменилось несколько человеческих рас, у которых прибавлялось по одному чувству. И так дошло до нас — людей с пятью чувствами. Самые первые люди имели только одно осязание. Вторая раса обзавелась и обонянием. Третья овладела и слухом. Четвертая — прозрела. И наконец, пятая сумела различать еду на вкус. Докладчик снова сослался на Елену Петровну и ее опыт духовного общения.

— Конечно, — добавил он, — существует версия о пяти тысячах лет существования человечества. Но скорее ее просто взяла на вооружение христианская цивилизация. Христианство дало мощное духовное движение человечеству, но нельзя забывать и о том, сколько людей сожгли на кострах католики! Итак, — подытожил докладчик, — мы видим: Атлантида была! Новые раскопки принесут нам еще немало интересного. Атланты достигли такой высоты в общении с духовными силами, что строили летательные аппараты вроде дирижаблей и корабли крупнее современных крейсеров. По поводу падения Атлантиды тоже бытует две гипотезы. Могло произойти разделение. Белые маги, обращавшиеся к силам света, столкнулись с заговором черных магов, несущих зло. Это столкновение привело к великой войне, разразившейся на магическом уровне. И возможно, тогда уже подошли к изобретению атомной энергии, что привело к катастрофе всего материка. Вероятно, у науки есть определенный предел, за который не стоит заглядывать. Но атланты туда заглянули. Видимо, тема атомной энергии — одна из пограничных тем науки. Не случайно академик Сахаров в конце жизни даже жалел, что связался с атомной отраслью. По данным Елены Петровны видно: атланты умели получать электричество и делать сложные полостные операции без ножей.

Иван покосился на брата. Слава сделал вид, что не заметил вопросительного взгляда.

— А теперь я вас шокирую, — заявил докладчик. — Дело в том, что египетские пирамиды — на самом деле не египетские гробницы. Откуда вывод, что пирамиды — гробницы? В них не нашли мумий. Ни одной. Там обнаружили лишь три надписи: «Хуфу», «Микерин» и «Хефрен». По этим надписям — одна из которых нанесена краской! — сделали вывод, что это имена фараонов, похороненных в пирамидах. Так вот, пирамиды — это сооружения атлантов! И они куда старше Древнего Египта, это однозначно. Ясно по следам отложений и впечатавшемуся следу раковины в одной из пирамид: когда-то там было море. Да, пирамиды стояли на дне моря! Потом оно отступило, и образовался Египет. И вообще, как строили пирамиды? Ведь до сих пор это непонятно. Высказывали даже совершенно нелепое мнение: якобы заливали раствором, все твердело, а затем поднимались выше… Атланты, судя по всему, так владели мистической энергией, что могли без помощи рук, телекинезом, поднимать в воздух каменные блоки весом двадцать тонн каждый. Вот так и построили пирамиды! Это были их накопители особой энергии. Ведь нам известны случаи телекинеза. Почему же не предположить, что цивилизация атлантов, достигшая вершин магии, не овладела телекинезом до такой степени? Обратимся вновь к заметкам о протокультуре Елены Петровны…

В конце лекции, как обычно, начались вопросы. Спрашивали вначале о пустяках, насчет Гималайской экспедиции… Потом вдруг встала незнакомая девушка:

— А откуда данные, что мир существует только пять тысяч лет?

— Это у христиан надо спросить, — ответил докладчик. — У них принят подобный отсчет.

Тэк-с, более чем красноречиво. Легкая изящная ирония и ответ, свидетельствующий напрямую: лектор — не христианин и нарочито таковым себя не считает. Посему и подробностями христианского учения никогда не интересовался, в отличие от хорошо знакомой ему теософии.

Слава встал:

— По сути, все ваши доказательства строились на данных Блаватской. А откуда она сама взяла эти данные?

Шокированное молчание вокруг. Иван смотрел на брата с особым выражением лица. «Ну, ты и дал! Это же надо — столь бесцеремонно, прямой удар в голову и сразу в нокаут! Только ты у нас так мог, мы бы не решились…»

Удар был сугубо джентльменский, без всякого хамства. Крайне вежливо, просто и ясно, но докладчик как-то расплющился. Разом и полностью. Чего никто не ожидал.

Усилием воли русоголовый снова нарисовал обычную мягкую и интеллигентную улыбку. Скромно улыбнулся.

— Я, конечно, понимаю, что с данными Елены Петровны можно спорить, как со всякими другими. Безусловно. Но она много изучала древнюю историю. И лишь после этого поехала на Восток, где семь лет, в постоянном духовном опыте, прожила в пещерах, изучала диакритику и, получив несколько степеней посвящения, сумела услышать духовные сущности, открывшие ей многие тайны. Их не сумел постичь до нее никто! Вот откуда ее сведения. А уж вы сами относитесь к ним как хотите — это дело ваше.

— Ну как тебе? — спросил Иван брата уже на улице.

— Я ожидал нечто более научное и объективное. А тут… Человек выдал свою собственную оригинальную теорию, в которую верит. Но не больше того.

Ванька кивнул не слишком убежденно.

— Особенно меня умилила потрясность выводов, от которых докладчик спокойно и смело, даже нагло отталкивался: «Итак, только что мы с вами узнали, что Атлантида была. Уже зная это, мы…» — насмешливо продолжил Слава и замолчал.

А почему Иван так легко одет? Сегодня как раз прохладно.

В ответ на вопрос брат захохотал. Видимо, об этом его спрашивали нередко.

— Да я так устроен, что мне практически не нужна очень теплая одежда — не мерзну!

— Ты просто второй Порфирий Иванов. Тот, правда, вообще в одних семейных трусах ходил.

— Ну-у, есть все-таки приличие! — развел руками Ванька.

И снова в каждой реплике — вызов и поза. Слава этот вызов принял.

— Вантос, а почему тебя били? Я вот в старших классах жил как самый обыкновенный, нормальный подросток — пил водку, устраивал драки, беспредельничал на улице…

— Это — жизнь самого обыкновенного подростка? — иронически пропел Ванька.

Слава вопрос проигнорировал.

— А сейчас я люблю хорошую компанию, хороших людей, хорошее пиво. Если чуток посерьезнее — то постепенно постигаю такие понятия, как православие и любовь к России. А ты предпочитаешь от жизни прятаться по-страусиному. Не хочешь ее знать, изучать, боишься ее и от нее уходишь. У меня после того подземного перехода стал работать блок защиты. И не только от людей, но и от самого себя. Тот отрицательный опыт изменил меня… Здорово изменил. И теперь если я начинаю перепивать свою норму, то сразу это чувствую. Как будто внутри меня загорается сигнал об опасности. И я больше не пью.

— Это очень удачно, что он у тебя работает, — ехидно пробормотал Ванька. — А вот у Рубцова, у Шукшина и у Есенина не работал, увы, такой важный блок!

Славку снова злоба за горло взяла. Кто кого провоцирует — брат Славу или он сам его? А потом сообразил: да оба друг друга — круг замкнулся. Иначе и быть не может. Не может, господа…

Брат, растянув сладко-резиновую улыбку до ушей и свысока посмеиваясь, посоветовал, как мудрый наставник:

— Да не злись ты, не злись!

Слава сдержался с трудом. И вновь попытался объясниться:

— Я столько ошибок понаделал… На диване валялся весь первый курс института. После того перехода… Был либо на занятиях, либо дома. Никуда больше не ходил, а дома весь день лежал, читая книги. Прерывался лишь на еду.

— Тяжелая жизнь! — презрительно засмеялся Иван, осуждающе покрутив головой. — И чего зря диван душить? Я вот хочу в бассейн ходить. Буду каждый день с утра плавать!

Какой-то маньяк в отношении спорта… Или это — сублимация своего рода, только не по части либидо, а по части неудовлетворенного желания выпить?

— Но иногда экстрим творил, — ударился в воспоминания Слава. — Как-то мы с одной девицей голышом купались.

Люся, предводительница всех оголодавших по женскому телу парней…

Иван сделал козью морду, но довольно весело.

— Ну, потом мы с ней разошлись…

— Почему? — тотчас спросил брат.

— Она порочной оказалась. А попросту — шлюха. Хотя девка славная. Но похождения у нас были еще те… Кстати, в Домжуре, которым ты интересовался, мы с ней однажды водку пили. Она захмелела, в снег потом падала, а я ее поднимал.

— А чего вы в Домжуре делали?

— В ресторане сидели, ясен пень.

— Просто так? Странный вопрос…

— Ты никогда с девушками в ресторан не ходил?

— Не-ет, — протянул брат.

Тэк-с… Впрочем, Слава так и предполагал. И вдруг Иван начал речь:

— Когда я стал с тобой общаться, я о тебе не так подумал. Не думал, что ты — человек, любящий выпить и способный на такие похождения, о которых ты уже рассказывал и сейчас вот тоже… Я считал тебя совсем другим.

— Ну, — развел Слава руками, — наши представления о людях часто абсолютно неверны. И это нормально, не грузись!

Ванька неопределенно хмыкнул. Резиново улыбнулся.

— А почему, Вантос, ты никогда девушек не водил в ресторан?

Колись дальше, братец… Осторожно будем тебя раскалывать.

— Да просто у меня с ними как-то иначе выходило, — нехотя промямлил он. — Так жизнь повернулась, наверное… Потому меня твой рассказ удивил.

Нет, опять ничего не поймешь. И вот по части девушек… Или Ванька девственник? Нераспатроненный? Потому и странно себя ведет, и о девицах непонятно говорит?

Например, как-то Слава сказал брату, что забегал в одну редакцию, а там вокруг — красивые женские лица и пышные тела. И Ванька в бешенстве брякнул:

— Ты неисправим!

Ну, о вкусах, господа, не спорят. Почему его бесило, что Славе пухлые нравятся? Загадка… В другой раз Слава продекламировал:

— «Как много девушек хороших… Как много ласковых имен…»

А Иван в ответ с непонятным выражением вздохнул и важно произнес:

— Но ни одна из них не может!.. Звучало грязновато. Слава очень удивился.

— Так ведь «лишь одно из них тревожит…».

— Без девушек обойтись несложно, — хмуро отозвался Ванька.

Ну да, наверное… А нужно ли?

— Я вообще о другом говорил: о том, что влюбленность творить помогает, жить, дышать… Это хорошее чувство.

— Девушек можно заменить кошками, — внезапно заявил Иван. — Кошка в доме — и больше ничего не надо!

И опять Слава нехорошо изумился. Будь сказано это весело, в шутку, — он бы сам поддакнул и в ответ посмеялся. Но сказано было серьезно. Словно стоит перед Иваном огромная задача — без девушек обойтись. И есть проблема, о которой он молчит. Слава это давно чуял. Брат никогда никого из своих клубных девушек не целовал и не обнимал. А Славка, наоборот, — постоянно чмокал да обвивал за талии. И это жить не мешало, а только, наоборот, взбадривало.

Да, пока они друг друга не поняли — Ванька упорно не желал идти навстречу. Слава ему почти все уже о себе выложил… Братья — близкие люди по недоразумению… А это часто бывает. Бедная мама…

Братья оказались несовместимыми. Да, Слава не ихний. Совсем не такой, какие клубятся вокруг Ваньки. А что тут ужасного? Но на нудистский пляж не ходят в плавках — вот и все. Впрочем, не надо судить других… А сам Славка не странный? А вокруг нет людей со своими тараканами в голове?

Понятие «не наш» — очень тонкое, его трудно рационально объяснить, в этом вся фишка. Но ощущение однозначно: наш человек или нет, вписывается в компанию или совершенно чужой там. И его чуждость никак не связана с какими-то отталкивающими чертами, со сквозящей в человеке скользкостью, прорывающейся на волю. Нет-нет, усё вроде абсолютно нормально, но видно: он здесь не к месту, и рядом с ним другие не будут раскрепощены и адекватны. И ничего не поделаешь с этим отторжением, увы…

Да ну, брось, сказал себе Славка. Не будь мнительным… И не надо никого провоцировать. Нужно быть предельно осторожным.

Слава вспомнил наивную булочку, встретившуюся ему в Третьяковке. Они ведь даже телефонами тогда обменялись… Куда она провалилась, эта кареглазая?… Слава порылся в своей хаотичной телефонной книжке и нашел телефон Лены. И позвонил.

Она его сразу вспомнила и обрадовалась.

— Ты почему в клуб не ходишь? — напрямик спросил Слава.

Лена помялась:

— Да сессия была… Дела всякие…

— А ты этот клуб хорошо знаешь? Она вновь помолчала.

— Знаю…

— Тогда ответь мне на один вопрос. Вроде там ребята нормальные, но настроенные агрессивно антиалкогольно. Почему?

Лена опять смутилась.

— Ну, просто потому, что молодые, и настрой у них — на здоровый образ жизни, на чистоту…

— Молодые люди бывают разные, — возразил Слава.

— Да, но все-таки современный молодой человек ориентируется на спорт…

— С одной стороны — да, ас другой — он и бутылочку пива любит в руке держать. Одно другому не мешает.

— Ну, это рекламный образ, — пробурчала Лена. — А парень, который подал идею этого клуба и основал его, не пил. Отсюда традиции клуба. Наш клуб — это не просто тусовка. Он особый. Ты читал манифест о его целях и задачах? В институте висит на стенде.

— Нет, не читал. Не вникал. Ходил как вольнослушатель. Я вообще человек независимый — приду, посмотрю, уйду. Но как-нибудь прочту.

— Наверное, ты думаешь, там слова общие, официозные и не особо интересные, в манифесте? — догадалась Лена.

— Да, и это тоже. Ясен пень.

— Ан нет. Там принципы изложены: клуб для духовного развития, для самосовершенствования. И туда надо приходить в особом настроении, чистым, готовым к интеллектуальным дискуссиям. Идея этого клуба далека от любого кафе, где говорят обо всем, о чем угодно. Это тебе не клуб танцев или клуб по интересам вроде тусовки рыболовов или охотников. У нас все ориентированы на чистоту, на романтику, — продолжала бубнить Лена. — Поэтому не могут приносить выпивку. Она провоцирует плотские желания. Обычно сексуальная раскрепощенность там, где вино и водка. Есть, конечно, тусовки, где выпивка непреложна, — это богема. Но наш клуб — не богемная среда.

— Ну, тут с тобой я кое в чем не согласен, — отозвался Слава. — Во-первых, алкогольная романтика своего рода тоже закономерна. Во-вторых, обычно выпивоха — не развратник, а развратник — не пьяница. Либо одно, либо другое. И вообще, этот тезис о всеобщем падении нравов… Некоторым людям словно нравится его доказывать. Многие убеждены, что нравы сейчас — ниже плинтуса. Однако если обратиться к реальной жизни… Тот, кто учился в школе в шестидесятые годы, рассказывает о жизни старших классов, и у бывших школьников девяностых годов глаза лезут на лоб. Неслучаен и Остин Пауэрс — персонаж, намекающий на шестидесятые и утверждающий, что теперь его бы отвергли. Так оно и есть. И не важно, что он «не наш». Все-таки сейчас дети столь зверски не измываются друг над другом, как было раньше.

Славе иногда становилось обидно за своих сверстников. Он анализировал собственный класс. Возможно, там были девушки, потерявшие девственность до брака. Но не больше трех-четырех. Да и то — девицы особые: взрослее других и держались особняком, себе на уме. И их только подозревали, никаких слухов не ходило. Из парней лишь один сошелся с женщиной до выпуска, и один — тотчас после окончания школы. Этот второй — как раз Славка. В параллельном классе — примерно то же самое.

Слава общался и с современными подростками. Видел разных — толкиенистов, пиворезов, исследователей заброшенных чердаков… Но по многим признакам замечал: большинство из них — девственники. И что девушки так запросто ложатся в постель… Нет такого, господа! Вот как хотите — нету! Есть, конечно, проститутки. Есть те, кто рано что-то испытал, но нет у молодых людей такого паскудного, животного отношения к сексу, какое иногда им хотят навязать некоторые газетенки. Они смакуют два мифа — у нас все ужасно (этим мифом грешат некоторые чересчур патриотические газеты) и у нас все замечательно, а сволочи патриоты хотят все замечательное у нас отнять, караул! (это миф либеральных газет).

Славе казалось, что не так уж все плохо. Все равно, так или иначе, есть у человека некий барьер, который мало кто переходит, срываясь в настоящий грех. Славка смотрел на свой бывший класс и радовался: уже почти у всех дети, у кого-то — двое. И пусть и дальше так будет!

Правда, существует и другая категория… Потребители «Птюча» и живущие по понятиям. Но о таких ни один нормальный человек даже говорить не станет. А нормальных людей среди молодых все-таки больше. И мир покупающих проституток, занимающихся групповым сексом и ширяющихся мажоров — мир по другую сторону стены. Но тех, кто любит Россию, больше, чем либеральной молодежи, откровенно называющей Россию «вонючей» и удивляющейся, как остальные идиоты не понимают, что надо любить лишь Америку — цивилизованную страну. Все больше молодых в церкви…

— Знаешь, — сказал Слава Лене, — молодые часто бросают вызов, а старшее поколение упрекает их в разнузданности. Вот мы так не жили, такого не делали!

— Верно, — согласилась она. — Но у молодых и вызов — романтичный! А когда мораль старшего поколения ханжеская, когда они говорят одно, а делают другое, то начинается конфликт отцов и детей. Если «дети» чище и видят, что «отцы» по сути своей аморальны, они и бросают вызов. Его провоцирует ложь старших. А в тех семьях, где старшее поколение живет честно, там и молодые не будут протестовать, а правду переймут. Молодые могут немало напортачить, но все равно они ищут романтику, идеал, они вообще любят искать. А с возрастом человек грубеет, становится циничнее, приземленнее, прагматичнее. И больше себе позволяет.

— Сложный вопрос… Щекотливый, — принялся рассуждать Слава. — Словно две правды. С одной стороны, тезис как общее место: «молодые себе та-акое позволяют!», с другой — противоположное общее место: «с возрастом душа грубеет и становится циничнее». Еще Тургенев от общих и противоположных общих мест остерегал…

— Патриотизм — тоже вопрос сложный, — сказала Лена. — Одно время даже слово «патриот» считали ругательным. Поэтому мы с одной моей подружкой начали вдруг думать: а патриотки ли мы? И решили, что да — мы любим Россию и хотим работать для нее. Но тогда казалось: если ты «патриот», значит, зюгановец, мракобес и что-то такое этакое… И мы с ней никак не могли определить, кто мы такие — патриоты и в то же время нормальные люди, а не коммуняки откровенные или что-то подобное…

— Да, понимаю, — сказал Слава. — И насчет Запада… Я русский человек, но больше люблю читать западную литературу. Нравится. А сколько сейчас чернухи пишут! Возьмем Сорокина. Многих шокирует, что находятся люди, сочиняющие о нем хвалебные статьи. А чему тут удивляться? Эти люди в свое время писали о том, что зима пройдет, наступит лето, спасибо партии за это, а теперь — заметки про Сорокина. То есть они лгали раньше, зная, что врут, так что же могло помешать им позже просто заменить одну ложь на другую? Никаких принципов и морали у таких товарищей как не было изначально, так нет и теперь. Эдуард Лимонов не понимает самой примитивной вещи. Установись именно такая власть, за которую он постоянно ратует, то она без всяких судов моментально расстреляла бы без сожаления его первого. Написал роман на одном мате и про сплошные извращения, и после этого борется за восстановление справедливости через бескомпромиссную диктатуру! Вывод напрашивается сам собой… Стоит только подумать. Лена согласилась:

— Ты абсолютно прав. Но я чернухи не читаю. Я ее не касаюсь, не знаю и знать не хочу — лучше свое время тратить на другое. Но у тебя такая интонация…

— Глобальная насмешливость и сочетание юмора с некоторой циничностью?

— В точку! — сказала Лена.

— Ну, это часть моей натуры, ясен пень. Я несколько хомо циникус. В глубине души верю в добро, в порядочность и ими дорожу. Но оболочка ироничная. Наверное, для защиты, чтобы близко к сердцу все не принимать, — иначе жить трудно. Говорят, самый легкий характер у циников, а самый невыносимый — у идеалистов. Лена засмеялась.

— А ты действительно наш клуб не поймешь. И он тебя тоже. Тут уж вряд ли что-то сделаешь, не в упрек тебе и не в упрек нам, но мы — слишком разные по жизненному опыту и по мировосприятию.

Это Слава уже давно понял…

— Усё ясно. И про мораль, и про идеалы… И я не умею жить в коллективе, — признался Слава. — Потому что не переношу чужого лидерства — прихожу в ярость. И никакие клубы не по мне.

— Значит, ты любишь лидировать?

— Нет, — усмехнулся Слава. — Фишка в том, что и лидировать мне не по сердцу. Я люблю, когда мы с другом или подругой на равных. Независимы, но нам интересно вместе.

— Это трудно. Обычно в дружбе один невольно становится ведущим, а второй — ведомым. — Лена опять помолчала. — А зачем ты мне позвонил?

— Как зачем? Хотел пообщаться!

И снова Лена забубнила, что не любит «просто так», не признает варианта «поговорить обо всем и о чем угодно», «поговорить за жизнь». С ней надо беседовать лишь на определенную тему, для каких-то выводов и решения задач.

— Очень ты рациональна, — заметил Слава. — Странно… Я когда-то сам себя считал рационалистом. Но я со всеми общаюсь иначе — звоню и болтаю… Ладно, прости меня…

— И ты меня прости.

— Я хочу тебе показать мой любимый мост, — сказал он Лене.

И они отправились туда вечером. Город слабо моргал огнями над черной ленивой стылой рекой. Темные башни-элитки готовились проткнуть небо. Оно смеялось над ними.

— Почему она вообще река? — вслух задумался Слава. — Стоячая вода, никакого движения…

Лена не ответила. Смотрела вокруг. Кареглазая булочка… Потом улыбнулась.

— Ты меня пригласил сюда, чтобы еще что-нибудь узнать о брате?

Тэк-с… Какая проницательность… Прозорливая девочка…

— Прости… Но побыть с тобой наедине — тоже занятие приятное.

— Он, как и весь наш клуб, живет по принципам Муна, — сказала Лена. — Что здесь непонятного?

— Что это за Муна такая? — спросил Слава простодушно-иронично и действительно с интересом, мало что понимая, но подумывая о каком-то очередном восточном извращении.

— Ты не знаешь о Муне? — почему-то удивилась Лена. — О Сан Мен Муне? Оканчиваешь ИСАА — и не знаешь?!

— Это мы не проходили…

Слава на минуту задумался. Что-то вроде знакомое, слышанное краем уха… Мун, Мун… А-а-а! Или нет — это не то?… Да неужели?… Тэк-с…

И осторожно отозвался:

— Вроде есть такая секта мунистов… Но я не уверен, что ты ее имела в виду.

Лена удивилась еще больше:

— Я именно ее имела в виду.

— Погоди, погоди… — пробормотал Слава. — Так что… они имеют какое-то отношение к му-нистам?!

— Ну, «имеют отношение» — слишком мягко сказано, — спокойно и твердо ответила Лена.

Вот это да! Ну, такого у Славы даже в мыслях не было…

— Неужели ты об этом не знал?

— Нет.

Лена помолчала. Она казалась ошеломленной. Город рассеянно подсвечивал издали, громадный и равнодушный. Бетонно-каменный город, каким он и должен быть.

— И про своего брата тоже не знал?

Нет, сегодня отдохнуть от информации, близкой к сенсационной, явно не удастся…

— А что… он… тоже? — выдавил Слава, плохо командуя своим языком.

— Так тебе о нем ничего не известно?!

— Нет, — честно сказал Слава. — Ну, подумай сама! Разве я стал бы к тебе приставать с этими вопросами, если бы знал на них ответы? У меня других дел полно…

Лена смахнула волосы со лба.

— Подожди… Но ведь ты знаешь, что Ваня не пьет ни грамма?

Слава кивнул.

— И тебе не казалось это странным?

— Еще как казалось!

— А про других?

— Тоже!

— И ты не пытался им задавать вопросы на эту тему?

— Сто пятьдесят раз! Да я и тебе их задавал! А ты плела насчет идеалов клуба!

Лена немного смутилась:

— Ну… Вообще-то это правда, насчет идеалов… Я ведь решила, что ты меня немного дурачишь. Проверяешь, наверное, свою информацию. Я не очень поняла причину твоего звонка, запуталась. А что тебе отвечал Иван?

— Вантос постоянно твердил, что чуть не упал в пьяном виде на штырь и с тех пор боится пить…

Лена усмехнулась. Всех эта легенда про штырь смущала…

— А другие очень хорошо изворачивались, но изворачивались упорно. То в шутку, то всерьез. Говорили, что выпивка не вписывается в уклад компании, что пробовали брать бутылки, но как-то это не ихнее занятие на поверку оказалось…

Лена вновь усмехнулась.

— А почему ты так удивлена?

— Странно все это… Что брат тебе не открылся, что ты так долго общался с клубом и до сих пор не в курсе его основ…

— Они даже сами инициативу дружбы проявляют, — сказал Слава.

— Еще страннее… Потому что если они принимают в свою тусовку нового человека, то заранее рассказывают ему, кто они, и спрашивают, готов он стать мунистом или нет.

— Но мне никто не сказал ни слова! Лена смотрела подозрительно.

— Это абсолютно нетипично… Они сами выходят на разговор, и гораздо раньше, чем через полгода. А с тобой вообще не вышли… Это полное исключение из их правил, уж я-то знаю. А что тебе известно о мунистах?

Слава познакомился с ними еще в десятом классе.

Тогда в Россию как раз потянулись все эти миссионеры с Запада. Приехали и в Славину школу и стали приглашать детей к себе. Школьники ездили в мунистские общежития, где слушали рассказы о вере мунистов и участвовали в ролевых играх. Но Слава не ездил — болел.

Еще про мунистов он слышал на проповеди в храме. Батюшка говорил, что, попадая в эту секту, человек даже отказывается от собственного имени — принимает не русское, а англоязычное.

— Ну, не это главное в их принципах, — заметила Лена. — А все-таки непонятно, почему они тебе ничего не сказали… — Она снова не верила ему. — Вообще, они хорошо умеют скрывать и скрываться. Вплоть до того, что нигде себя не называют мунистами. Слово «мунист» они не любят, обычно так их называют другие люди, а у них это слово имеет грубоватый оттенок. Они даже о своей якобы религиозной направленности не говорят до последнего. И представляют себя как движение объединения. Еще они постоянно играют в мафию.

Одноклассники рассказывали Славе — мунисты выступили как, в общем, христианская религия, только реформированная, с поправками, нового типа. Что было там жестко — так это полный запрет на флирт и кокетство. Девушек и юношей сразу разделили, и они жили на разных половинах гостиницы. Было строго — никаких вольностей, даже самых невинных, ни с чьей стороны. Мунисты учили: «В браке половой жизнью можно наслаждаться в свое удовольствие. Но вне брака она — грех». Еще они внесли такую поправочку: у Бога есть и мужское и женское начало.

Потом началась ролевая игра. Разыграли сюжет Книги Бытия, но чуть-чуть по-своему. Роль Бога играли парень и девушка — то есть две божественные природы в одном. А еще школьники изображали животных, живущих в райском саду с Адамом и Евой: лису, зайца… А один сыграл роль Люцифера, искусившего Адама и Еву.

По Славиным представлениям, понятие «сектант» было равнозначно понятию «отморозок». Слово «секта» у него ассоциировалось с погромами на кладбищах, принесением в жертву кошек и грудных младенцев, питием крови и прочими гадостями, от которых у нормального человека волосы дыбятся. Или стояло рядом с наркотиками, трансами, зомбированием, юродством Порфирия Иванова. Поэтому вопрос о том, может ли Слава даже не находиться в секте, а просто общаться с сектантом, — не стоял. Тут и ответа не требовалось, как для аксиомы.

Но Слава никак не мог понять, как он, вроде стреляный воробей, немало в жизни повидавший, столько времени ходил-бродил рядом с такой серьезной сектой, как мунисты, куда втянули его родного младшего брата, и только сейчас вдруг, совсем случайно и неожиданно, открыл эту тайну?!

Глава 16

Вечером Слава отправился в Интернет. Поискать там материалы про секту Муна.

Тэк-с… Мун переписал Библию на свой лад. С собственными комментариями. Молодец, что можно сказать… Ого! Христос, значит, пришел на землю не для того, чтобы умереть. Он не выполнил до конца Свою миссию — не успел создать идеальной семьи. Прообраз первой идеальной семьи — Адам и Ева. Два начала, как у Бога, — мужское и женское. Сатана сорвал у них идеал семьи. Но дело поправимо. Теперь у нас есть учение Муна для создания идеальных семей.

Усё ясно, господа, — ересь натуральная.

Теперь — принципы Муна. Идея коммунизма — происк сатаны. Ладно. Вот: Мун заключает браки у тысяч своих последователей. Брак и верность — высшая цель. До брака исключены половые связи — один партнер на всю жизнь…

Правда, нигде не написано, что они не пьют и в мафию играют. Это, вероятно, их тайны. А игра в мафию символизирует, что они сами вроде мафии — скрытая организация, которая вначале прикрывается общими словами, а внутри — такой вот орден посвященных… Потому они любят игры подобного типа.

Обычные, кажется, ребята, при клубе культурном, а на самом деле — междусобойчик, свои принципы, свои посвящения, своя сеть, своя тактика… Ну прямо современные масонские ложи. Ведь те тоже в давние времена действовали тайно, не гнушались называться иначе, легально прикрываться и апелляцией к христианству, к вере, к нравственности, «братством человеческим» себя именовали…

Слава вспомнил эпоху Горбачева. Сложная эпоха для оценки… И вот почему. С одной стороны, Горбачев дал полную свободу православию, веру уже не надо было скрывать, открылись церкви, православные священники выступали по телевидению… Свободно продавалась православная литература. Все так… Но наряду с этим по тому же самому принципу плюрализма точно такую же легальную свободу получили всяческие секты, самодеятельные организации сомнительной направленности. И разрешили ехать в Россию и проповедовать всем без исключения… Дорвались… Муна тоже приглашали в Советский Союз…

И снова Слава задумался: ну хорошо, почему они не могли раскусить его — ясен пень. Но как он сам не подумал ни разу, что это — секта?

Да все потому же — каждый судит по себе. По тому парадоксу: стреляный воробей предугадывает сто вариантов по своему опыту, а ему выпадает сто первый…

Слава был настолько далек от мыслей о сектах около себя, что подозревал все, что угодно, но только не это. Он даже бессознательно не предполагал, что им может заинтересоваться сектант, что сектант может оказаться рядом с ним. Он действительно настолько не интересовался этой темой, что лопухнулся.

Славка сталкивался с гопотой, с мошенниками, пьяницами, рабочими, учеными, с верующими и неверующими, с психопатами, истериками, шизофрениками, наркоманами, педиками, розовыми… Гораздо проще перечислить тех, с кем он не сталкивался. Но не думал про секты. И считал сектантов такими отморозками, что вопрос о встрече с ними у него не возникал.

Итак, принципы последователей «движения объединения». Тэк-с… Вот, нашел! «Алкоголь, курение, наркотики и свободный секс — от сатаны». Ну и далее — один партнер и одна любовь — на всю жизнь. Это мы уже проходили…

Красочное фото Муна в смокинге и его супруги-кореянки в белом платье.

Далее — по ссылке об ихних обчественных делах. Куда они там ездят и что проповедуют… А-а-а, вот: «Последователи движения сознательно отказались от всякого употребления алкоголя, курения, наркотиков и любых половых связей до вступления в брак». Отдельно — про отношение к гомосекам: они духовно больны, и им надо сочувствовать, как пропадающим. И даже вот так сказано: к соблюдению целомудрия до брака наши относятся очень бдительно. То есть, насколько Слава понял, категорически не позволяют себе дружеских поцелуев, флирта и тому подобных вещей.

Потом он нашел хороший емкий очерк про эти масонские ложи современности. Писал парень-журналист, который рискнул под видом интересующегося потусоваться в самой секте. Вовремя сбежал, но разродился правдивым, справедливо ироничным исследованием.

Подошли, писал он, к нему с вопросом: как вы относитесь к сохранению целомудрия до брака? Парень ответил, что вообще-то идея неплохая. Его пригласили на семинар, где угощали чаем с пирожками и рассказывали об их учении. При этом ласково и ненавязчиво записали все его данные от адреса до телефона и потом скромно попросили пожертвования. По тарифу. Рассказали, что во главе их — Мун. Кореец.

На следующих семинарах парень понял их методу. Их козырь — чрезвычайное обхождение, внимание, вежливость, заботливость. Но в перспективе каждый пришедший к ним должен включиться в их систему. Его будет контролировать секта, а его задача — приводить в секту новых людей. Вербовать. За это дают бонусы — повышение в иерархии секты, поблажки от руководителей, где-то — и деньги. Хотя вообще всех держат в черном теле — ради великой истины надо уметь быть энтузиастом, Мун им дает такое послушание.

Его самого мунисты называют «мессией». Он, считают сектанты, послан Богом вторым пророком после Христа — улучшить и дополнить учение Господа, Который, увы, не смог сделать все Сам — был распят. И Мун создает идеальные семьи. А самая идеальная семья, убеждают мунисты, уже есть: это семья, конечно, «доктора Муна».

Правда, как Слава узнал из других источников, Мун был женат четырежды. Детей у него куча. В свое время сидел в лагерях, как диссидент, в Корее. И выступал против Советского Союза. А при Горбачеве туда приехал — как человек «новой эпохи и свободы»…

Конечно, эти его браки замалчивались, как конец Карнеги — в тех источниках, где рекламировали его методики. Поскольку иначе рухнули бы они сами. Точно так же, как учение Муна. Разве нормальный человек станет доверять многоженцу или теории человека, покончившего с собой, как сделал Карнеги? Какой он после этого авторитет в психотерапии, если не сумел помочь самому себе?! Эту информацию скрывали, конечно, но она все равно просочилась. И отсюда простейший вывод — пронырливые люди ловко делали деньги на Карнеги до последнего. Как Мун на своем учении.

Еще тому журналисту удалось выяснить, что в перспективе — это последняя ступень посвящения — любой мунист должен признать своими истинными родителями (их термин) Муна и Муниху, а своей родиной — Корею, как родину великого пророка. Вообще-то, замечал автор очерка, если говорить без обиняков, такой поступок — предательство своей страны и собственной семьи. Абсолютно верно…

Кончились отношения с сектой у журналиста плачевно. Мунисты добросовестно проверили его данные и, узнав, что он им солгал, устроили ему разнос и потребовали уйти из рядов Церкви объединения, заклеймив недостойным лицемером. Что он с удовольствием и сделал.

Журналист описывал типичного муниста — сутулые плечи, блуждающая улыбка, одновременно и застенчивое, и нахальное выражение лица, слегка неопрятный вид (из-за тяжелого режима секты), некоторая дискоординация, свидетельствующая о том, что нервную систему в секте расстраивают.

Тэк-с… Портрет Вантоса. От идо. Полностью. Сходство, как говорят криминалисты, во всех точках.

Дальше: почему-то мунисты привязываются именно к людям, выражающим собой жизненное довольство и моральную силу, а не наоборот. Ну, хоть здесь Славе не надо себя винить. Впрочем, уже усё ясно. От и до.

Вот почему они так настойчиво и странно пытались долбить Славины мозги по вопросу о бракосочетании, когда он бросил невзначай, что, мол, он — убежденный холостяк. У них брак — высшая цель, без него мунисты считают человека неполноценным. И позицию безбрачия они тоже не признают: надо обязательно, непременно жениться, но сохранив до брака девственность, первичную или эту загадочную вторичную. А вторичная… Это вообще смех! Муновские учебники твердят, что если девочка «нашалила» (читай — согрешила впервые), то она больше не будет. Как учит «преподобный» Мун, ее надо утешить: «Мы тебя понимаем и не ругаем. Мы это проходили на прошлом занятии. У тебя в организме сейчас завелось это самое, ну, как ее… вторичная девственность!»

Понятно, почему после встреч с мунистами у Славы начинались дикие головные боли… Когда ты даже бессознательно морально закрываешься от чуждого тебе учения, идущего на уровне флюидов, голова нередко начинает болеть, словно резонируя. Так что спасибо Славкиной довольно разумной голове, что сигналила. Только он никак не мог поверить ее предупреждениям: во-первых, не мог взять в толк, что же не так в этой культурной научной компании, хотя и со странностями, во-вторых, мама… Она так умоляла помочь Ваньке… И Слава даже не брал во внимание эти боли.

Вот почему они смеялись над патриотизмом. Вот откуда эти странные быстрые браки: блондин вдруг днями женился — и, само собой, очень тихо. Потому что, прочитал Слава, Мун сам подбирает пары по компьютеру, словно кости кидает. И обосновывает — это, мол, Бог указал. Вот откуда странные многочисленные знакомства Ивана, непонятно откуда берущиеся. И все — трезвенники на двести процентов.

Теперь усё понятно.

И что же теперь Славе делать? Притвориться незнающим? А зачем? Или сказать брату, что все открылось, и выложить в грубой форме? Человек ведь губит свою душу! И надо вмешаться. Очень осторожно. В форме совета или даже вопроса. И — одновременно — с джентльменским нокаутом. Ванька ведь уверен, что никто не в курсе. А Слава преподнесет ему сюрприз.

Например, в таком виде: «Вантос, я слышал, ты решил уйти из секты Муна. (Вот так сразу, обыденно, про то, что будто давно известно.) Если хочешь, я могу тебе помочь. Я ездил в свое время в один хороший центр, там реально помогают таким заблудшим, как ты. Запиши адрес».

Слава имел в виду центр для пострадавших от сект на Крутицком подворье. И больше он ничего делать не будет — каждый человек свободен, пусть сам решает. И не надо давить на брата. Глупый Ванька…

— Вантос! — начал Слава. — Помнишь, ты когда-то мне говорил, что ты открытый человек, в отличие от других? Так на поверку ты совсем другой. Нигде ни слухом ни духом, что ты в секте! Во как скрываться умеешь!

Брат помолчал, ему нечего было ответить, и промямлил наконец:

— Вообще-то я хочу уйти оттуда…

Слава облегченно вздохнул. Как будет счастлива мама!

— Тогда твой уход от мунистов стоит обмыть! Маленькая такая проверка… На вшивость.

— Думаю, не стоит, — пробубнил Иван. — Невелик повод.

Славина радость угасла… Перед ним — прежний Ванька. С прежними отмазками.

Нет, усё впустую. Слава понимал: секты просто так не отпускают.

И еще… Ведь брат не случайно пригласил его туда и упорно таскал за собой. Он работал — должен был привести Славу к мунистам. Ему, наверное, сулили за это бонус. И может быть, немалый: творческий человек в секте!

Славе стало противно. А как хорошо Ванька вилял, юлил! Мастерски. Слава все больше презирал брата.

— Завтра у нас в институте большой праздник, посвященный России, — пробубнил Иван. — И откроется патриотическое молодежное движение. Будет концерт. Если хочешь — приходи. Приезжай к трем часам в посольство мира. Мы будем встречаться в метро.

— В посольство мира? Но ты же сказал, что в институте.

— Там тоже будет. Но потом.

Слава решил пойти. И уже потом все рассказать маме.

В метро Слава сразу увидел того балеруна, который водил клубистов по Третьяковке. А вот и Лена… Слава улыбнулся — он искренне обрадовался ей. Она дала ему специальный билет. И другим тоже.

Поднялись наверх. Двинулись через зеленый парк мимо речки.

Слава сразу затусовался, поскольку рядом оказалась пухленькая девочка в очках. И еще парень весьма стильного вида, но немного не от мира сего. Длинные патлы-кудряшки, бородка, аж до глаз зарос.

Рассматривая его, Слава машинально погладил свои любимые бакенбарды. А не сбрить ли их? Будет совсем иной облик…

Девушка, сияя, спросила Славу, откуда он. И рассказала про Мишу — вот этого волосатого. Он изучает религию. А именно — собирает апокрифы.

Тэк-с… «Изучает религию» — будто «изучает физику», да еще именно апокрифы… Слава снова насторожился. Хотя кого только не встретишь среди большой толпы… Парень сообщил, что, кроме апокрифов, изучает Тору как книгу иудаизма. Дальше он повел разговор сам, утверждая, что Евангелий вообще-то пятнадцать, и некоторые из них содержат более правильные сведения. И подлинный текст Торы на самом деле другой, он найден не так давно.

Что-то Славу настораживало все больше и больше. Такого рода самодеятельность он с некоторых пор не любил. А тут, видно, она серьезна. И постарался больше на эти темы не говорить.

Подошли к красивому, чересчур современному дому. Прямо элитка. Вокруг уже гулял народ. Стояли на входе молодые люди, приветливые и улыбчивые, в приглаженных костюмах, почему-то напомнившие Славе каких-то приезжих протестантов. Еще он заметил несколько человек восточной внешности — узкоглазых китайцев или корейцев. И женщина такого же типа гуляла с коляской.

Внутри — красивейший блистающий холл, кондиционеры… На втором плане — зал. Лестница в туалет и к умывальникам, на ней дежурили приглаженные корейцы в костюмах.

Толпились люди. А вон и клубисты. Что написано на билете? «Фестиваль за мир во всем мире». Что-то Славу настораживало все сильнее. Не у кого спросить — Лена осталась в метро встречать опоздавших.

Слава направился в зал. Волосатый Миша уже занял место. Странный он какой-то. Пухленькая очкастая девица суетилась, увивалась вокруг Славы и без конца улыбалась. Он стоял на периферии зала. Почему столько корейцев? Огромное количество — где-то каждый пятый в толпе. Открыты все двери — душно.

На сцене — огромный торт в несколько этажей. На нем — куча зажженных свечей. Кругом цветы, красиво, пышно. Висел, чуточку загороженный тортом, большой портрет черноволосого, во весь рост мужчины в строгом костюме и черноволосой сидящей дамы в белом роскошном платье. У мужчины — какие-то ордена. Никак Слава не мог рассмотреть их лиц — далековато и исполинский тортище заслонял. Но что-то знакомое мерещилось. Крутилась, крутилась явственная версия… Слава решил пока не садиться.

В задних рядах — немало молодых мам с малыми детьми. Русские и корейские. Славе все больше здесь не нравилось. Неужели это и есть патриотический концерт? Он попытался остановить пухлую в очках и спросил, что будет. Конкретно. Она ответила скороговоркой:

— Замечательный фестиваль за мир во всем мире! Ты скоро сам все увидишь!

И опять расплылась в программной улыбке.

Нет, толку так не добьешься.

Клубисты скрылись, зато Слава увидел, что публике раздают маленькие приемники. Сказали: по ним будет синхронный перевод на русский с английского. Ничего не понятно. Что за гости приедут?

Суета… Несли запасные стулья, ставили их в задние ряды. Слава пошел в последний ряд и встал там. Там стояли многие. Опять подбежала очкастая (как уже надоела!) и предложила пойти сесть. Слава отказался.

Время шло. Снова подлетела очкастая, до чего же настырная: ну-у, иди садись, место есть! Слава в ответ нахамил, и она наконец смылась. Подошел пучеглазый придурок и с ним полнейший тормоз с глубоко пасмурной рожей в огромных очках ботаника. Предложили Славе взять приемник.

— Спасибо, — буркнул он, — я так послушаю. Может, скоро уйду.

— Но ты же ничего не поймешь, — протянул тормоз с постной мордой и в очках ботаника.

Слава вышел из себя:

— Ты меня за идиота считаешь?! Я знаю английский! Свободно!

— Так многое будет на корейском, — сообщил тормоз.

— Что-о? — изумился Слава. — Тэ-экс…

И где же прячется его драгоценный братец-обманщик? Ловкач, ничего не скажешь…

Тут появилась Лена. Слава тотчас пробился к ней, в категорическом порядке остановил и потребовал, вежливо, но жестко, ответить: что тут, собственно, будет?!

— Ты все увидишь! — ответила в своей быстрой тараторящей манере Лена, отводя глаза. — Ты сам все увидишь, смотри!

Но Слава не дал ей уйти. Дудки!

— Подожди. — Он указал на портрет над сценой. — Кто это? Чей это портрет?

— Ты все сейчас узнаешь! — пыталась она отвертеться и уйти.

— Лена! — твердо сказал Слава. — Только один ответ: кто на этом портрете?

Она прикусила губу. Опустила глаза. И выпалила:

— Это доктор Мун! Но приедет сегодня не он сам, а его первый помощник. Ты все увидишь, садись!

— Понял, — ответил Слава, мгновенно нарисовав маску непринужденного спокойствия.

Лена убежала кого-то встречать. А Слава отошел поближе к выходу и остановился там у стены.

Тэк-с, спокойно, спокойно… Виду не подавай, никого не зли. Будь тих, незаметен сколько можно, стой себе с оптимистичным и простодушным видом, как будто тебе тоже интересно слушать. А потом надо уходить.

Только зачем Ваньке понадобилось снова врать, опять выкручиваться, пробовать вновь водить брата за нос? Он не ребенок. И вокруг — тоже не дети. Патриотический концерт…

Объявили: он приехал. Тот, кого все ждут. Слава догадался, что сейчас будет. Все встанут и начнут долго хлопать — ясен пень. Хорошо, что Слава стоит.

Он угадал: на сцену вышел кореец в белой рубашке и черном смокинге. Все встали, кроме стоящих. Долгие, не смолкающие несколько минут аплодисменты.

Вновь прибывший поклонился, все сели. Началось пение гимна. Качественная музыка долби. Многие подпевали. Гимн о том, что зло отступит и восторжествуют на земле мир и радость.

Кореец подошел к микрофону и стал толкать речь. Зал молча слушал. Но все выходы открыты. Хорошо…

Кореец говорил, что свою деятельность в России они начали в эпоху перестройки. «Преподобный» Мун тогда добился аудиенции у самого Горбачева. Это была первая победа! В Россию пришла свобода совести и вероисповедания, атеизм уходил в прошлое. Россияне сделали первый шаг к свету. И тогда в свободную Россию приехал Мун, и ему разрешили здесь проповедовать… Речь лилась, как по бумаге, хорошо отрепетированная. Усё ясно, сказал себе Слава. Пора отчаливать. Хватит.

Он аккуратно и непринужденно пробрался к выходу. Так, мол, воздухом подышать… Вон, кто-то еще двинулся из зала… Слава бесшумно вышел в пустой холл.

Краем глаза увидел: в противоположной стене открыта дверь, за ней — какое-то помещение вроде балетного зала для тренировок. Там группа. Она делала какие-то упражнения, вроде медитаций. Или это своеобразные молитвы, совмещенные с физическими движениями? Все дружно выбрасывали вперед руки, махали ими, наклонялись, опять махали… Руководил группой молодой кореец.

Движения напоминали те, что демонстрировали клубисты в походе — мол, знак клуба и как бы сбор хорошей энергии…

Слава вышел на улицу.

Возле здания по траве тихонько катились коляски — с детьми гуляли дюжины полторы молодых мам, русских и корейских. Слава двинулся прочь. Тихонько, не оглядываясь, все больше ускоряя шаг. Вот уже зеленый парк… Тишина… Посольство мира осталось позади. Слава вздохнул с облегчением. По аллее, к реке, дальше и дальше… Он был уже спокоен. По крайней мере, он ушел. А Ванька?!

Вечером Слава начал очередной разговор с братом.

— Вантос, я ничего не понял: это же опять Мун!

— Что-о?! — сделал крайне удивленную морду Иван.

— Я пришел, куда ты мне сказал. Тебя, кстати, нигде не обнаружил. Началось… И я вижу — это откровенно мунистское мероприятие, какой-то их съезд! А где же твой патриотический концерт?

Брат минуту-другую помялся.

— Ты понимаешь, было два мероприятия… И патриотический концерт. Я на нем был, все прошло неплохо. Но параллельно шло собрание мунистов… В одно и то же время. Я, конечно, тебе про него не стал говорить… Но я удивлен происшедшим…

— Но ты же назвал мне точный адрес и время! — закричал Слава. — Что же теперь шлангом прикидываешься?! Когда ты прекратишь лгать и изворачиваться?! Ты специально меня подвел, обманул, заставил идти туда, куда бы я ни за что, ни за какие коврижки сам не пошел! И ты это прекрасно знаешь! У тебя что, вообще нет никаких представлений о добропорядочности? Сплошная ложь и общие обтекаемые слова про мир во всем мире! Вечно ваньку валяешь!

Да, напрасно Слава опрометчиво думал, что знает о мунизме и о мунистах многое… На такую чудовищную дезу, на этакую манипуляцию, на столь наглую махинацию он не рассчитывал…

Славе становилось все противнее и противнее. Им хотели манипулировать. И не только сейчас — им и раньше пытались управлять, и вообще они играют людьми, и в том их суть! С лукавыми масками, с улыбками, отводя глаза, называя себя громкими именами, обтекаемыми, призывающими, но никогда не выдающими истины, зато проворачивая культурные мероприятия, приглашая знаменитостей, прикрываясь лозунгами о братстве, свете и мире… Масонские ложи… Современные масонские ложи…

Вспомнился сайт, где был тот же фотопортрет — Мун в смокинге и Муниха в белом. И другие сайты. Там писали, что мунисты часто приобретают ярко выраженные инфантильные черты; секта отучает их от ответственности, от взрослого взгляда на мир — за них все решают высшие иерархи, подвластные Муну, все проблемы мунисты перекладывают на них, а сами работают, поставляя в секту людей и собирая пожертвования… Вроде Ваньки…

Славе стало совсем хреново. Но усё! Это — последний предел. Такого хамства, такого безобразия Слава не ожидал. И до последнего момента вел себя вежливо, не нарывался на конфликты, по-христиански корил себя за свои циничные шутки, за любовь к пиву… Но этот чудовищный обман… Больше не будет никакого общения с этими людишками, с этими скользкими ужами, работающими на жирного корейского деятеля, переманивающими к нему людей всеми правдами и неправдами… Хватит! «Единожды солгавши…»

А Вантос?!

Разговаривать с братом настроения не было…

В субботу позвонил сокурсник:

— Привет! У нас сегодня литературный вечер. Приходи!

Делать было особо нечего, мысли о Ваньке с большим успехом глодали себе Славу дальше, в мамины глаза смотреть стало невозможно… И Слава пошел.

Почти на входе наткнулся на Кокорину. Тэк-с… И она сюда заявилась! Сюрпризный, кажется, намечается вечер.

— Вот сейчас ты очень мне нравишься! Аккуратный, побрился! А с бакенбардами у тебя вид какой-то дурацкий был.

Угу, ее, конечно, спросить забыли! Славка мрачно бросил ей:

— А у тебя самой вид дурацкий в твоих красных штанах типа трико! Или в желтых. Которые ты обожаешь.

Тася разулыбалась.

— Люблю быть смешной! Чем я нелепее выгляжу — тем больше кайф ловлю. Ну а насчет бакенбард — не обижайся! Просто ты выглядишь серьезным парнем, но при этом — какие-то прибамбасы!

Она вовсю сияла Славе. Но он скомкано буркнул «спасибо» и отошел.

Раздражение нарастало. Он чувствовал, что подошел к какому-то окончательному барьеру.

У окна стоял Ванька. Да, угадал Слава насчет сюрпризного вечера…

— Ты меня уважаешь? — весело спросил он брата.

— Уважаю. Но пить не буду.

— А по рогам?

Пока это была шутка. Грубая, но шутка.

— А ты меня уважаешь, если так спрашиваешь?

Умен… Ох, умен… Родной братец все-таки… Они остались один на один. Рядом отстраненно шумел народ за столами.

— Ну ладно, — сказал Слава. — Давай рванем по бокалу красного!

Он знал: если Иван согласится — усё прощено. Они друзья.

— Нет! — отрезал тот, отведя по-обычному взгляд. — И не приставай! Я не пью — у меня такой принцип!

— Как ты мне надоел! — честно выпалил Слава.

Он отвернулся и отошел в сторону. А Ванька прилип к каким-то девицам. И щебетал, задом к брату. Слава вернулся к нему, опять встал лицом к лицу.

— Во что ты меня хотел втянуть?

— Да во что, во что?! — закричал брат, уже в очевидном психозе.

Славе это понравилось.

— А в таких же, как ты!

— Каких «таких»?!

Ну, не строй из себя шланга, братец! Не валяй ваньку…

— Будто не знаешь?

Почему-то Слава не мог сказать про мунистов. Язык не поворачивался. Зачем другим знать об этом? Не надо.

— Это мои друзья! — выпалил Иван. Тэк-с… Ну вот вам и проверочка… Вот как ты ушел от них, ясен пень…

— Вантос, когда ты куда-то приглашаешь человека, надо предупреждать, что там за обычаи! Сечешь? Иначе неэтично получается!

— А я не думал, что о такой ерунде и мелочи надо предупреждать! — завопил Ванька.

— Ерунде и мелочи?! — закипел Слава. — Эти люди вокруг тебя, эти твои клубисты — опасные и ненормальные! А я не хочу дружить с такими! И тебе тоже не дам! Запомни это хорошенько!

Ванька изменился в лице. Таким Слава его еще не видел. Ивана просто перекосило от ярости. И закричал брату в лицо:

— Не оскорбляй моих друзей! Понял?! Не оскорбляй моих друзей!

Тэк-с… Ну вот, ты проверен окончательно. Ты, решивший завербовать брата к еретикам, к тем, которые играли людьми, забавлялись ими, как мышками на веревочках. И ты довольно мило требовал прогибаться под себя и, ничтоже сумняшеся, заставлял брата принять положение сыча, когда он хотел нормально жить!

А теперь ты вступился за них. За тех, которые манипулируют людьми. За их перекошенные от вранья рожи. За поклоняющихся, как богу, корейскому проходимцу.

Брат показал себя окончательно. Тварь! Глупая, зомбированная тварь! Теперь Иван выдал себя полностью. А Слава все еще верил ему, пытался верить… Тоже глупо…

Он почему-то подумал, что по очкам бить не надо. Разобьет — и порежет себе руку.

Ситуация вышла из-под контроля. Барьер пройден, и за ним оказалась морда Вантоса, перекореженная ненавистью к брату за то, что он оскорбил его лучших друзей — последователей Муна. Бедная мама…

— А по рогам! — снова выкрикнул Слава.

И этот крик рванул его руку. Он ударил брата прямо в лицо. Изо всех сил. Ванька не упал, хотя отлетел назад. Выпрямился и схватился за скулу. Инстинктивно поправил очки. Его вновь перекосило, и он попытался ударить брата в ответ.

Тэк-с… Вот она — твоя настоящая суть! Твоя, расплывающегося в улыбках и твердящего о том, что никого нельзя бить, все такие хорошие. Ты же пацифистом заявил себя! Ты утверждал, что тебя били, а ты вроде даже и в ответ не замахивался. Милый, правдивый братец…

Слава отбил его удар и второй. Иван сцепился со Славой. Пытался свалить. Слава отскочил и уперся спиной в колонну. Стоял плотно и вновь двинулся на Ивана. Отбросил его, рванув попавшуюся под руку рубашку. Похоже, на ней отлетели все пуговицы. Или часть их. Ванька мимоходом покосился на свою рубаху и снова кинулся в драку. Слава отбил его и швырнул назад, рванув за волосы и дав тычка.

— Да вы чего, мужики? — послышались удивленно-испуганные голоса сзади.

Ванька остервенело рвался к брату. Свалить его он не мог, и тогда прыгнул сбоку, накинулся всей тяжестью, и Слава потерял равновесие. Нет, шалишь!

Падая, Слава успел сделать подсечку, дал Ваньке в спину и рванул вниз за волосы. Братья упали вместе. Иван пытался налечь на брата всем весом, а затем, свалив его на пол, вскочить. Но Слава ему не позволил: прижал одной рукой к полу, а другой — жестко схватил за очень подходящую к случаю густую лохматую шевелюру и притянул к полу.

Братья, сцепившись, покатились по полу. Наткнулись на колонну и застряли. И тогда Слава вновь потянул, как веревки, сколько рука захватила, братово волосье. Рванул и заорал:

— По рогам! По рогам! По рогам! Крик помогал, давал силы.

Минуты две Слава отчаянно молотил башку Ваньки о воздух, рвал за волосы, тянул вниз. Брат даже не кричал, ничего не делал, только лежал сбоку, одной рукой ухватив Славу, а другой давя ему на спину. И Слава подумал, что сейчас можно руку освободить и еще подставить под свой кулак его морду… Или — по спине кулаком.

Но этого уже не надо… К ним подошли.

— Так, мужики, хватит! Хватит, я сказал! Достаточно!

Их поднимали — несколько человек. Отдирали друг от друга. И Слава сразу расслабился и разжал пальцы. Вантоса пришлось отлеплять. Он стоял, накренившись, на руках, его подхвативших. Перекошенный, подгибался, запястья будто одеревенели. Очки висели косо, но упорно не слетали. Из-под разодранной рубахи торчала майка. Братьев развели в разные стороны.

Со Славой вроде усё в порядке. Одежда цела, мобильник в кармане, ничего не оторвалось и не выпало, да и сам он ничего…

На них уставились буквально все. Сбежались, как на яркое зрелище праздничного салюта.

— Ну ты даешь! — сказала Тася, мешая изумление с куражом. — Да-а… Ну ты и даешь!

А Слава моментально принял позу, какую любил принимать в подобных случаях. Небрежно поправил волосы, слегка отряхнул одежду, улыбнулся и деловито-спокойно, с легкой веселостью ответил:

— Да ничего особенного. Бывает, бывает! Что делать…

Люди смотрели на него с двух сторон. Кокорина покачивала головой. Почти радостно.

— Вина тебе налить? Слава пожал плечами:

— Можно и вина.

— Держи! — бодро скомандовала она и протянула ему бокал, радостно-удивленно сияя.

И Слава удовлетворенно осознал, что сейчас она убедилась в его силушке сама, а его рука, взявшая бокал, не дрожит. Он поднял голову и поискал глазами Вантоса. Брат стоял на противоположном конце зала. Накренившиеся очки… Взлохмаченный, красный, перекошенный, рубашку вроде как-то слегка поправил…

Слава смотрел на него, и поднимал бокал, и во весь рот улыбался брату. Искренне улыбался ему. Прямо сиял. А потом изящно выпил. И продолжал изящно стоять и сиять в другом конце зала…

Везде уже усё в порядке. Люди увидели его стиль после происшедшего и сразу поняли: разборка окончена, вмешиваться больше нечего и незачем.

Но подошла все-таки женщина. Мешая умиление с некоторым сочувствием, сказала, указывая на Вантоса:

— Достал он вас, да? А я вас понимаю! Я первый раз его вижу, но сразу обратила внимание, еще до случившегося: рожа полного идиота, такой кого угодно доведет. Верно говорю?

Слава неопределенно пожал плечами и ответил спокойно и деловито:

— Кто знает, чья тут вина… Давайте не будем об этом! — и вновь поднял бокал.

Она улыбнулась:

— Да, конечно! Вы правы — не будем. Слава пробрался вперед. Вантоса нет. Исчез.

Видимо, после той широкой и искренней улыбки брата… Что случилось — то случилось. Барьер пройден. Дальше посмотрим… Кокорина улыбалась.

— Ну ты даешь! Зато на тебя девушки внимание обратили, заметил? Может, ты специально ради этого все и устроил?

Слава засмеялся в ответ.

— Кто его знает… Если на бессознательном уровне…

— Нет, ну ты орел! Иногда у меня тоже бывают похожие ситуации, но так смело ринуться в бой я не решаюсь… А из-за чего вы так сцепились? Из-за девушки? Или идейное что-то?

— Можно считать, что идейное, — кивнул Слава.

На него и впрямь с интересом глазели девушки, стоящие рядом. Одна, кажется, кареглазая Лена…

Пора, наверное, уходить. Тэк-с… А не поджидает ли его на выходе Вантос вместе с друзьями, вооруженными битами?…

Слава минуту поколебался.

Нет, на улице его никто не поджидал. На асфальте у подъезда билась в судорогах ворона. Что-то с ней явно не то… То лежит не двигается, то снова бьется…

Слава встал неподалеку, глядя на странную птицу. Она снова болезненно забилась, из нее вытекли зеленоватые нечистоты… Девица, остановившаяся возле, чуток передернулась. Слава стоял спокойно и невозмутимо. Холодно и деловито спросил с легким вздохом:

— Неужели обречена?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Я не ветеринар.

— Я тоже, — усмехнулся Слава. — Я по другой части — по людям и по переводам.

— А-а-а! — улыбнулась девушка.

Он весело кивнул ей и пошел один к метро.

Слегка побаливала правая нога. Растянул, когда они с Ванькой упали. Но двигалась нормально. И на душе уже стало спокойно.

Интересно, подумал он вдруг задним числом, а почему я кричал «по рогам»? Почему именно так? Не «по сусалам», не «по мусалам»… А ведь тут, возможно, оговорка по Фрейду. Сама родилась, но отчего?… Ведь перед Славой был сектант, а рога — они известно у кого…

Совсем не хотелось поминать лихом и Кокорину. Слава раньше усматривал в ней провокаторшу, хотя многое, конечно, сам спровоцировал. Когда они обнимались у выпускного костра, она сказала: «Я тебе верю, но я не видела, как ты можешь драться…» Такие фразы все-таки висли на воротнике подсознания. Глупо, конечно… Но сегодня поставлена последняя точка и здесь. Тася видела. Отлично видела. Так четко, что дальше некуда. И сама это признала. И теперь Таська уже совсем не проблема — усё решено и с ней. Как хорошо, что и она по стечению обстоятельств оказалась в клубе…

Слава постарался вновь смириться и спокойнее отнестись к случившемуся. И снова глубоко задумался. Память у него была неплохая. Но до поры многое бродило в темной глубине, а сейчас он, видимо, дозрел, и удалось вспомнить почти все свои грехи юности. В самых вопиющих он покаялся в первую очередь еще раньше. Но и других, не таких тяжких, а все равно серьезных, оказалось немало.

Теперь он понимал, что делал ошибку, когда часто раньше на исповеди говорил о мелочах. Надо говорить о прошлом до тех пор, пока оно не исчерпается. Спасибо за испытание, которое дало ему столько понять…

Наступала безмятежная осень. Университет позади. И вот так жизнь сужалась внешне, но — расширялась внутренне.

Слава опять читал о секте. Дети, родившиеся в этих «благословленных» Муном браках, уже от рождения считаются мунистами. Не хило. Теперь он оценивал по достоинству и ту картину, что видел возле посольства мира: десятки меланхолично-трепетных мамаш, гуляющих с колясками прямо на съезде Церкви объединения…

И еще Слава нашел в православной книге, что в конечном итоге посвященный мунист должен полностью отрезать себя от прошлого, от старых связей и вообще считать всю прежнюю жизнь не по Муну чуть не болезненным сном. Эти мистическо-дикие слова Вантоса о том, что в прошлой жизни он пил. Но — это было в прошлой жизни…

Хотя, с горечью думал Слава, эти ребята — из огромного технического вуза, готовящего кадры для оборонки… Начнут вывозить наши секреты… Вот почему так запросто и давно знакомые Вантоса и он сам ездили в Корею. А Слава думал: командировки специалистов…

Он встречал новую свою осень. И вел переговоры о работе. А насчет всего остального — дальше надо действовать очень осторожно, по обстоятельствам. Ваньку все равно нужно вытянуть из секты… Любыми способами.

Маму он опять просил подождать. Она послушно кивала и ежилась под огромным платком. Бедная мама…

Вечером Слава шел по хрустальному мосту. Вдруг к нему поспешила молодая девушка с папкой.

— Здравствуйте, разрешите к вам обратиться! Я — из Церкви объединения…

— Нет, извините! — сказал Слава, невольно сделав отстраняющий жест. И стремительно пошел дальше, не оглядываясь.

Над ним расстилалось спокойное небо. Справа тускло светилась в окрестных огнях металлоконструкция нимфы Европы. И целая жизнь впереди.

Глава 17

От стенки к стенке, от стенки к стенке…

Марина пугливо сжалась и оглянулась на окно. Кажется, постучали… Нет, показалось… Просто ноет и стонет ветер за окном. Она снова двинулась своим обычным маршрутом. А жизнь — стремительная штука. И остаются уже только одни сожаления, разочарования, боль… Для чего этот мир устроен именно так, а не иначе? Ведь не может быть, чтобы в этом его устройстве не было никакого глубинного великого смысла, скрытого, к несчастью, от многих живущих на свете.

Мама, бабушка, отец… Арина и Макар… Потом мужья, Роман и Володя, дети… Тревога, родившаяся вместе с их появлением на свет… Неотвязная и мучительная… Она была и осталась, но приобрела остроту и навязчивость…

Вчера вечером опять заглянула Светлана. Посидела, попила чаю. Спросила вскользь:

— Вы как? — Зорко осмотрелась.

Марина пожала плечами. Как она?… Да никак… Пока жива… И это немаловажно.

Очень хотелось спросить Светлану о той фразе Павла: «Мы хотим вам помочь…» Случайно он ее бросил, просто так, или что-то имел в виду?… А что именно? И реально ли это? Возможно ли — помочь ей?…

Но спрашивать Марина боялась. Боялась услышать нечто невразумительное, оправдывающееся, смущенное… Мятые неловкие слова… Они не нужны Марине.

— Скоро пойдет снег, — задумчиво заметила Светлана, глядя в окно. — Тучи висят прямо снеговые…

— Да, — безразлично отозвалась Марина. — Скоро зима… Но я к ней готова.

— А вы разве здесь собираетесь и зимовать? Марина снова дернула плечами.

— Наверное… Точно пока не решила. А вы?

— А мы жениться надумали! — выпалила счастливая Светлана.

— Жениться? Это хорошо… — Марина глянула пристально. — Вот и мне дело наконец найдется…

— Дело? Какое? — Светлана недоуменно наморщила лоб.

— Ребятенка вашего нянчить… Давно мечтаю о внуке или внучке.

Светлана засмеялась.

— Да вы что?! Вон Пашкины приемные родители то же самое говорят… Слово в слово! А я-то сама разве не потяну?

— Одних рук всегда маловато. Вам тоже забот хватит и еще на всех останется. — Марина вздохнула. Вспомнила маму… — Ну что, к весне ждать или к лету?

Светлана опять засмеялась, чуточку смущенно.

— Пока не скажу… А это трудно — рожать? — Взгляд стал напряженным, испуганным.

Боевая снайперша Светлана…

— Не труднее, чем воевать, — усмехнулась Марина. — Справитесь за милую душу! А еще лучше — рожайте сразу двойню! Мы с сестрой так хорошо росли рядом…

— А вы похожи! — разулыбалась Светлана. — Отличить трудно. Я видела, когда она приезжала. Только вы немного полнее. Самую малость.

— Да, Аринка у нас всегда строго следила за собой. И детей нет… Для себя жизнь прожила. А теперь вот не знает, зачем и для чего.

Светлана понимающе кивнула:

— Я тоже считаю, что без детей — это ни к чему, это никак, совсем плохо. И Пашка маленьких любит, они за ним прямо хвостами ходят, со всех дач. Я пойду, спасибо за чай… — Светлана встала и вдруг замялась. — Марина Евгеньевна, вы дверь запирали бы… Темно, глухо, дачи пустые вокруг… Почти все в город уехали… Мало ли что…

Марина зябко поежилась, поплотнее запахнула платок на груди.

— Дверь? Да ну, чепуха… Если Слава вернется…

— Да вы что?! Если он вернется, то постучит, — зачастила Светлана. — Он постучит… И вообще… Паша занимается этим вопросом…

Марина застыла.

— Только вы пока меня ни о чем не спрашивайте, — тараторила Светлана. — Рано еще спрашивать… И не нужно… Вы подождите…

— А я как раз именно это и делаю, — печально усмехнулась Марина. — С утра до ночи…

…Снова постучали… Нет, померещилось…

Марина подошла к окну. Постояла. Прислушалась… Тишина… Лишь гудел и посвистывал низко опустившийся к земле разбитной ветер да где-то вдали злобно передаивались собаки. Слава всегда их так боялся… Но темнота за окном подозрительно шевелилась, доносились смутные шорохи, холодно поскрипывала под чьими-то шагами мерзлая трава…

Марина резко, рывком распахнула окно.

— Мама… Не пугайся… Это я… — сказал ей Слава.

Рядом с ним стоял Павел, положив тяжелую руку ему на плечо.

В то светлое летнее утро Слава вышел из дома бодрый и радостный.

Утром Ванька, правда вяло и неуверенно, пообещал расстаться со своей сектой. Уже некоторый прогресс и немалый успех. Хотя брат обещал и раньше…

Потом позвонил отец — он вообще-то редко баловал сыновей своим вниманием — и предложил Славе уникальную высокооплачиваемую работу.

— Надо поговорить и обсудить, — ответил Слава. — Ты заедешь к нам или мне к вам заскочить?

— Я сам, — сказал отец.

В подъезде Слава неожиданно наткнулся на брата.

— Вантос, а ты что тут делаешь? — удивился Слава.

Иван замялся:

— Ты знаешь… тут такое дело… не соглашайся… Это может плохо кончиться…

— Не соглашаться? На что? Ты о чем? — еще больше удивился Слава.

— Ни на что! — твердо ответил Иван.

И исчез. Прямо-таки растворился в сумраке прохладного даже летом подъезда старого дома.

Тэк-с… Опять чудеса! Брат вновь валял ваньку. Слава недоуменно покрутил головой. И вышел в летний, сияющий светом и теплотой день. В глаза тотчас бросилась белая «Волга». Чистенькая, блестящая, словно минуту назад из-под душа. Водитель, опустив стекло, лениво покуривал. Ждал кого-то…

— Слава! — Кто-то махнул с заднего сиденья.

Дверь неторопливо распахнулась. И вовсе неожиданно… Отец… Что он тут делает? Слава подошел к машине.

— Привет! Где взял такую тачку?

— На время друзья дали, напрокат, — улыбнулся отец. — Садись. Нужно поговорить.

Рядом с ним Слава рассмотрел даму. Ну надо же, Рита! Еще один сюрприз…

— А ты что здесь делаешь?

— Садись, переводчик, — сказала она, пронзая его острыми глазками. — Дело есть.

— Пап, откуда ты ее знаешь? — Слава сел рядом с ними.

Тесновато, но ничего.

— Есть предложение поехать за рубеж, — сказал отец, не услышав вопроса. — Это мои связи, они пока работают, и я рад тебе помочь. Работа секретная, на несколько лет. Дома ничего знать не должны.

— А мама? — спросил Слава.

— Что — мама? — раздраженно бросил в ответ отец. — Ты давно совершеннолетний.

— Верно, — язвительно вставила Рита. — Хотя собак боишься…

— Я должен с ней посоветоваться, ясен пень, — решительно отрезал Слава. — Что за паршивые тайны мадридского двора? Терпеть не могу! И вообще — откуда вы знаете друг друга? Можно, наконец, сказать?

— Да можно, можно! Вот привязался! — хмыкнула Рита. — Я младшая сестра Лиды, понятно?

Слава глянул на нее. А они ведь даже похожи… Только Лида намного выше. Как он раньше не разглядел? Да просто в голове не было…

— А почему ты участвуешь в этом деле? Что тебе-то до моей работы?

Рита посмотрела в окно.

— Что-что… Любопытный…

И тут Слава стал догадываться, понемногу до него доходило: это все как-то связано с сектой… Но как именно — ему никогда не узнать.

Водитель медленно включил двигатель, и машина тронулась.

— Куда мы едем?

— Боишься? — ехидно прищурилась Рита. — Трус! Стыдно! А еще здоровый мужик!

— Поговорим за круглым столом, — объяснил отец.

На выезде из города Славе на лицо набросили платок с наркотическим веществом…

Когда Слава открыл глаза, первое, что увидел, — скелет у стенки. В шляпе и с сигаретой в зубах. Тот самый Лёлик Лялькин, о котором рассказывал Иван. Ванька… Ну зачем же ты так с братом?…

Низкие потолки подземелий. Холодно… Трудно с непривычки дышать…

Рядом тотчас опустился на корточки отец.

— Слушай, ты что, все это… — Слава недоуменно обвел взглядом стены, — всерьез?… Я ничего не понимаю… Зачем ты меня сюда привез? Пьешь много? Что все это значит?

— Ты должен уехать, — снова жестко повторил отец. — Немедленно и тайно. Я обещал. И какие у тебя тут зацепки? Ты взрослый, семьи у тебя нет и не намечается… Даже девушки не завел… Я узнавал. Там тебе будет хорошо. Будешь переводить. Это хорошие деньги. А здесь, в этой погибающей от раздоров и дикого капитализма стране, ты все равно не найдешь себе должного применения.

— Спасибо тебе за заботу! — иронически хмыкнул Слава и сел. Кружилась голова. Он пока еще не воспринимал происходящее всерьез. — Я сам могу о себе позаботиться. Действительно взрослый. Но я хочу жить у себя дома.

— Да что тебя здесь держит? — махнул рукой отец.

— Мама, — просто ответил Слава.

— Мама, — насмешливо передразнил его отец. — Дитя малое… Ты вернешься к ней, не переживай. Года через три и с большими деньгами. Беспокоиться незачем.

— Но она не будет ничего знать обо мне! Ты совсем ополоумел?! — закричал Слава. — Три года! Как она выдержит эти три года?! Как проживет?!

— Да она с тобой уже столько выдержала, такого натерпелась! Ей не привыкать! — в ответ тоже злобно взорвался отец. — Ты ей сколько лет нервы мотал! Забыл? Едва не спился! А она все меня упрекала, что ты пошел в меня!

— Я ухожу, — сказал Слава и попытался встать.

И вдруг обнаружил на ногах кандалы… Настоящие, о которых раньше только читать приходилось… И понял, что это все — далеко не игра, что это — чересчур серьезно… И никто больше никаких шуток не шутит…

— Ты чем занимаешься, отец? — шепотом спросил он. — И почему с тобой Ванька? Кто ты, па?…

Отец криво ухмыльнулся.

— Ванька… Он не больно-то со мной. Тебе только так кажется. Слабый он, твой братец… Ты посильнее будешь. А я… Ну что я? На земле идут непрерывные войны. Люди берут в плен себе подобных, ловят секретные материалы, ставят прослушки и жучки… И всем нужны переводчики. Дефицитная и нужная ныне профессия! На нее огромный спрос! За это деньги платят.

— Что ты все про деньги да про деньги! — крикнул Слава. — У тебя это слово с языка не сходит!

— Ты еще потом будешь меня благодарить за все, что я для тебя сделал, — сказал отец.

Вывезли Славу из России, снова одурманив какой-то дрянью, тихой августовской ночью, когда мир спал в ожидании пока еще теплого рассвета…

Он пробыл в горах, в чужой, незнакомой стране очень долго. Сколько? Слава мог только догадываться об этом. Не было ни часов, ни календарей. Время текло словно незаметно — жаркие дни сменялись ночами, прохладные ночи плавно перетекали в ясные рассветы… А погода держалась постоянно ровная — ни зимы тебе, ни осени. Что тут разберешь…

Маленькие домики прилепились к скалам. Отойти от них далеко оказалось невозможно — внизу и вверху неторопливо прогуливались смуглолицые вооруженные охранники. Крохотный дворик вокруг дома, где поселили Славу, весь пылал от малиновых диковинных цветов, прямо-таки задыхался от них. Слава смотрел на них и вспоминал мамины любимые астры, которые в конце лета заполоняли весь их сад под Москвой…

— Как называются эти цветы? — спросил он маленькую, изрезанную морщинами старушку в темной одежде и глухом платке.

Только она и жила с ним в этом домике — почти незримая, неслышная, убиравшая и готовившая. Она и подавала еду на стол.

Старушка не ответила. Слава повторил свой вопрос на разных языках. Она молчала, только клонила голову и робко улыбалась. Слава догадался, что она будет молчать всегда…

Через несколько дней, когда он немного пообжился, пришел высокий, неестественно прямой, смуглый человек в европейской одежде. Заговорил по-английски. Слава в это время бродил по саду.

— Вам нравится здесь? — спросил незнакомец.

— Я хочу домой! — резко ответил Слава.

— Вы туда вернетесь, — спокойно ответил смуглый. — А пока помогите нам. Вы не будете нуждаться ни в чем.

— Каждый нуждается в родном доме, — возразил Слава.

Незнакомец кивнул. Он старался говорить мягко, но черные глаза блестели чересчур мрачно.

— Это правда. Но здесь вам будет хорошо. Не надо только ни на чем настаивать. Мы сумеем договориться. Когда придет срок, вы вернетесь на родину. Но нам очень нужны переводчики.

— Я уже слышал об этом! — крикнул Слава. — Но вам нужны переводчики-добровольцы!

— Нам все равно, — хладнокровно ответил смуглый. — Совершенно все равно… Вот, — он положил на скамейку пачку листков, — это надо перевести к завтрашнему утру. Не успеете — можно к вечеру. Но не позднее. Я зайду за переводами. Компьютер в доме подключен.

И незнакомец пошел к калитке, не слушая Славиных возражений и не обращая на него никакого внимания. Слава бросился за ним, но тотчас остановился. Он понял, что обречен…

Так он переводил — день за днем. Тексты попадались самые разные. Иногда какие-то строки в них были густо замазаны. И Слава понимал, что это ему читать не положено. Он пытался рассмотреть замазанные строчки на свет, но все равно ничего не понял. И не знал, где находится.

Тихая старушка приносила еду и убирала тарелки.

Переводы касались самых разных тем — и политического положения мира, и роли Востока и Запада, и их взаимоотношений… В основном они были нейтральные — но это только вначале. Позже все тот же неестественно прямой незнакомец стал приносить другие тексты. И сидел возле — ждал, пока Слава переведет. Видимо, боялся оставить у него в руках эти бумаги. А когда Слава заканчивал перевод и распечатывал текст на принтере, смуглый тотчас сбрасывал его с диска.

Эти новые документы касались в основном данных о вооружении разных стран, как Востока, так и Запада. Много говорилось об Америке, об Афганистане, Иране, Ираке, Сирии… Данные о численности войск, видах орудий, боеприпасов… Иногда попадались стенограммы допросов каких-то пленных. Или это провалившиеся разведчики? Кто они и откуда — все это было опять же тщательно вымарано.

Интернет в доме, конечно, не подключали, не принесли сюда ни телевизор, ни транзистор.

Слава пытался догадаться, куда он попал и кому могли понадобиться подобные данные. Да кому угодно! Их вообще могли перебрасывать из страны в страну.

Он старался не думать о маме, не вспоминать о Москве, о Ваньке, об отце… Сейчас нельзя терзать себя напрасной памятью. Она здесь лишняя. И вообще, лучше стать склеротиком, маразматиком, но не получалось.

И однажды пришла простая и ясная, как здешние рассветы, мысль: человек, который перевел столько секретной информации, выжить не может… Его обязательно уберут, ясен пень. Мама, мамочка…

Смуглый исправно приносил тексты, и Слава заметил, что этот хмурый связной доволен его работой.

— Мы открыли на ваше имя валютный счет, — как-то обронил незнакомец. — Приедете домой — порадуетесь, — и натянуто улыбнулся.

Темные глаза блестели опасно и мрачно.

— А когда я туда приеду? — воспользовался случаем Слава.

Вообще, смуглый обрывал все его попытки заговорить.

— Когда будет надо, — лаконично отозвался незнакомец.

И спрашивать дальше стало страшно…

В тот жаркий день, ближе к вечеру, к нему вдруг подошла неслышная безмолвная старушка и, осторожно оглянувшись, сунула в руку смятый клочок бумаги. Слава развернул его…

Записка оказалась на русском языке.

«Прочтешь — и сразу сожги. Постарайся не спать сегодня ночью. Когда услышишь уханье совы, выйди из дома…»

Сердце заколотилось, тотчас сорвавшись с тормозов, полетело туда, где ждала мама… Где были Тася, и Лена-булочка, и Петька-вертихвост… Усё в порядке, с трудом сказал себе Слава.

Он сделал все так, как просили. И когда среди гор внезапно услышал какие-то смятенные вопли нашей, русской, такой родной и близкой теперь совы, моментально сорвался с кровати.

Стараясь ступать неслышно, Слава вышел на крыльцо. Спустился по ступенькам в сад… Подошел к калитке… Огляделся… Никого… Обманули?…

— Слава, — тихо произнесли над его ухом, — не оглядывайся и ничего не бойся… Иди вперед. Я прикрою. Видишь вот ту дорожку среди садов? Ты наверняка ее хорошо знаешь, хотя никогда не ходил по ней. Шагай! Только вперед! И ничего не бойся…

И он пошел. Кто-то шел за ним следом. Дорожка уводила все дальше и дальше от домика среди алых цветов…

Внезапно человек, идущий сзади, грубо, одним ударом, швырнул Славу на землю.

— Дальше ползком, — прошипел он. — Вперед! Только вперед… Но головы здесь не поднимай…

Ползли они долго. Слава вконец ободрал руки и колени, и сил уже больше не осталось…

— Еще немного, — прошептал спаситель. Во мраке гор их ждал вертолет.

— Ну, бывай! — сказал ему на прощание невысокий парень, крепко сжимая ладонь. — И повозиться же с тобой пришлось, пока вызволили! Задал нам Пашка задачку! И ведь даже в верхах договорился, хитрован, чтобы все чин по чину. Чтобы дело провести как нужно, по полной программе. Ладно, обошлось! Лети домой.

В темноте его лица Слава разглядеть не мог.

— А как вас зовут? — спросил он. Парень захохотал.

— Благодарственное письмо накатать хочешь? Не советую. Нет у меня ни имени, ни фамилии. И без них жить на этом свете намного проще.

— Спасибо, — пробормотал Слава.

— На здоровье! — весело ответил парень. — Бывай!

— Хватит там поклоны друг другу класть, идиоты! — заорал сверху пилот. — Рассвет скоро! Вон, смотрите, уже солнце ползет из-за гор!

Слава махнул спасителю рукой и пошел к призывно раскачивающейся веревочной лестнице. Усё в порядке, господа…

— Как ты загорел… — прошептала Марина.

Она не отрывала от Славы глаз, еще боясь поверить самой себе. Они сидели за столом все трое — Марина, Павел и Слава.

В памяти еще перемешивались обрывки фраз на разных языках, еще качались под ним сиденья вертолета, а потом — маленького самолета, где, кроме него, летели еще несколько молчаливых неясных человек. Везли Славу все время тайно, ночами, и он так и не понял, откуда сам прилетел и сколько времени продолжалось его возвращение домой. Потом подмосковный аэродром, машина, которая его ждала…

— Привет! — сказал ему круглоголовый парень, стоявший возле открытой дверцы. — Я Павел. Садись! Мать заждалась…

— Мама, — попросил Слава мать, — ты только не отбрасывай теперь Ваньку. Он очень запутался. Ему просто заморочили голову…

— Ну да, в общем и целом, — согласился Павел. — Хотя парень взрослый, сам своей башкой соображать должен…

Марина смотрела в окно. Белая луна висела над голыми печальными садами, словно пытаясь их отогреть.

Недавно приезжал Макар. Посидел, покурил.

Сказал:

— Осиротели мы с тобой, Мариша… Ванька звонил. Тоскует он. Будем смотреть правде в глаза… Ты бы подумала о нем…

Почему она о нем так мало думала?… Слава, Славочка…

— Ни о чем не спрашивайте меня, Марина Евгеньевна, — попросил Павел. — И Вячеслава тоже пока не пытайте. Он вам все сам расскажет потом. Как жил, что видел… Да ничего он там, в общем, не видел. Работал. Переводил. Пусть отдохнет. Ничего, все уладилось… Сын живой и здоровый. Самое страшное у вас позади… А дальше все пойдет иначе…

— Вы так думаете? — спросила Марина, усмехнувшись.

— Уверен! — бодро отозвался Павел. — Мы вам еще внуков нарожаем! Целую кучу! Возиться с ними будете не покладая рук. Правда, Слава?

Старший сын чуточку напряженно засмеялся. Он уже знал, что отец умер, что Ванька и отчим сидят без работы, что Петр точно так же очаровывает девиц… И что тетке без конца звонят Лена и Тася…

Перед глазами горели раскачивающиеся красные цветы из того сада среди гор… А маленькая старушка? Что с ней сталось?… Спасибо тебе, незнакомая бабушка, имени которой он так и не узнал и голоса которой так ни разу и не услышал…

— Усё в порядке! — объявил Славка. — Целая жизнь впереди! И у нас, и у тебя, мама!

— В общем и целом, — хмыкнул Павел и закурил.

Content

Ирина Лобановская
Жду, надеюсь, люблю…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17