Иван Любенко

Кровь на палубе

© Любенко И., 2013

© Оформление. OOО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моей маме посвящается…

Глава 1

Таинственная криптограмма

«Ставропольские губернские ведомости»

№ 30 от 9 августа 1910 года

ПОТЕРИ. НАХОДКИ. РАЗНОЕ

Расшифруй криптограмму – получи 25 рублей:

6141234132262141815598.64501554.2.

Нашедшему ответ надлежит оставить в почтовом отделении № 1 конверт с указанием своего адреса и пометкой «до востребования, предъявителю десятирублевого кредитного билета № КЗ 530215».

Клим Пантелеевич Ардашев дважды перечитал объявление, отложил газету и откинулся на спинку кожаного кресла. «Двадцать пять рублей за простую разгадку? Странно. – Присяжный поверенный достал коробочку любимого монпансье «Георг Ландрин», выбрал очередную прозрачную жертву и отправил ее в рот. – А какие меры предосторожности! Подумать только! – Он снова пробежал глазами строку: «…оставить… конверт с указанием своего адреса и пометкой: «до востребования, предъявителю десятирублевого кредитного билета № КЗ 530215». – Откровенно говоря, все это смахивает на дешевый розыгрыш или, что более вероятно, на заурядное мошенничество».

Опыт адвокату подсказывал, что все необычные и малопонятные на первый взгляд события всегда случаются по чьей-то воле, а их последствия, к сожалению, бывают далеко не самые лучшие. Последние три года именно так все и происходило. Взять хотя бы прошлогоднее дело госпожи Загорской. Вроде бы сущая чепуха, так, фантазии восьмидесятилетней старушки: какие-то призраки, самовоспламеняющиеся свечи, непонятные голоса, ахи-вздохи… А во что все в итоге вылилось? «И все-таки: тридцать одна цифра и две точки, – глаза сами всматривались в типографский шрифт, а мозг невольно анализировал текст. – Ну уж нет! Хватит с меня криминальных ребусов и шарад! – остановил себя Клим Пантелеевич. – Надо бы и супругу уважить…»

Он перевернул страницу и принялся читать отчеркнутую Вероникой Альбертовной колонку: «Уважаемые Дамы и Господа! Российское Общество туристов совместно с Русским Обществом Пароходства и Торговли приглашает Вас в незабываемый круиз по пяти морям: Черному, Мраморному, Эгейскому, Средиземному и Красному! Самый современный и комфортабельный пароход, вежливый персонал, средиземноморская и французская кухня, концерты знаменитых артистов – все к вашим услугам! Вы откроете для себя шумный Константинополь, жемчужину Средиземноморья Смирну, античный остров Родос, благоухающий ароматами апельсиновых деревьев Бейрут, лучезарную Яффу, древний Египет, пройдете через Баб-эль-Мандебский пролив и увидите порт Джибути! Отплытие из Одессы 10 сентября в полдень, а также из Новороссийска в два часа пополудни следующего дня». «Ох, господи! – усмехнулся Ардашев. – Кто бы мог подумать, что я вернусь туда снова, да еще в качестве туриста! А впрочем, почему бы и нет? Тем более что в Джибути мне бывать не приходилось…».

Еще пять лет назад тайного посланника Российской империи – Клима Ардашева – в полусознательном состоянии доставили в Одессу на борту одного небольшого греческого контрабандного судна, потрепанного, как башмак бродяги. «Подданный Австро-Венгерской империи» страдал тропической лихорадкой и имел два сквозных пулевых ранения обеих ног – «подарок» союзников с Туманного Альбиона. Военный госпиталь и три последовательные операции на суставах не помогли. Консилиум врачей пришел к единодушному и весьма неутешительному заключению: самостоятельно ходить начальник Азиатского департамента МИД России вряд ли сможет. А значит, о секретных операциях за рубежом предстояло забыть навсегда. Ближайшая перспектива ничего хорошего не сулила. Бывший константинопольский «чайханщик», «хозяин ателье» по пошиву европейского платья во французском Тунисе, «советник» русского посла в Персии, «торговец» драгоценными камнями на Цейлоне, «консультант» начальника полиции Дамаска и даже «австрийский археолог» в Порт-Саиде теперь остался не у дел. А успехов за плечами было немало: создание агентурной сети в Британской Ост-Индии (на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде), вербовка высокопоставленного чиновника английской колониальной администрации в Дели и, наконец, последнее достижение – перлюстрация личного послания премьер-министра Великобритании представителю Соединенного Королевства на российско-английских консультациях по разграничению сфер влияния в Персии. Этого англичане ему не простили…

Теперь коллежского советника ждала почетная отставка и пожизненная пенсия. Так все, собственно, и вышло, правда, к этому добавились и другие «мелочи»: золотой перстень с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества», жалованный по особому соизволению Государя, орден Владимира IV степени с бантом, единовременная денежная выплата в сто тысяч рублей и… пара костылей. И все это в тридцать восемь… Одним словом – полная и абсолютная безысходность. Наверное, он мог бы впасть в отчаяние и начать себя жалеть. И тогда – пропасть, темная и бездонная, от которой веет ледяным могильным холодом.

Но, видно, Бог помог, и Клим Пантелеевич сумел встать на ноги – в прямом и переносном смысле. Спустя два года благодаря собственной методике выздоровления он даже избавился от легкой хромоты. Вскоре, окончив экстерном Петербургский университет, новоявленный юрист получил право на адвокатскую деятельность, минуя обязательный пятилетний срок работы помощником присяжного поверенного. Перебравшись из столицы на родину, бывший секретный посланник заметно помолодел и теперь совершенно не выглядел на свои сорок три. Его открытое, гладко выбритое на европейский манер лицо посвежело, а карие глаза все чаще загорались юношеским задорным огоньком. И только прямой правильный нос добавлял облику былую строгость, которая легко разбивалась о едва заметную ямочку на подбородке и ломаную линию губ, навечно застывших в ироничной улыбке.

Словом, «Home is home though it be never so homely»[1].

Все сложилось как нельзя лучше: дом купили новый, да еще в самом центре – на Николаевском проспекте; клиентов у заезжего столичного адвоката – хоть отбавляй; в городе – почет и уважение, а после раскрытия убийства французских подданных фамилия Ардашева облетела страницы всех мировых газет. Да вот только Вероника Альбертовна заскучала… Вроде бы и театр в Ставрополе есть, и два синематографа имеются, и на журфиксы приглашают, а все равно не то…

Клим Пантелеевич, как умный и наблюдательный человек, причину грусти жены понимал, но поделать ничего не мог – да и куда там! – Ставрополь – не Петербург! Тут хоть вдребезги разбейся, а ничего не попишешь. Да разве только в этом дело? Детей Веронике бог не дал, и потому свободного времени у тридцативосьмилетней спутницы знаменитого адвоката хватало с лихвой. И если раньше покупки в новомодных магазинах Невского проспекта, посещения модистки и куафера позволяли на время забыть о дате, указанной в метрическом свидетельстве, то здесь, на периферии, все было по-другому. Модных магазинов имелось всего два, а модистка и парикмахер сами приходили на дом. Так что возможности для свидания с зеркалом было предостаточно, и столичная madame все чаще предавалась унынию. А тут еще эта полнота… Яблочные, овощные и кисломолочные диеты только разыгрывали аппетит и портили настроение. Оставалось лишь менять гардероб, вздыхать и расстраиваться. В общем, все одно к одному. И никакие профессиональные успехи мужа не могли заглушить тоску немолодой уже женщины.

Тогда-то и задумался отставной коллежский советник о дальнем морском путешествии, предложив «лучезарной Богине» – как шутливо называл супругу бывший «рыцарь плаща и кинжала» – самостоятельно подобрать подходящий маршрут. «Стало быть, поплывем в Африку, – Ардашев открыл жестяную коробочку любимого монпансье и выбрал на этот раз красную конфетку. – И все-таки интересно, почему именно тридцать одна цифра?»

Глава 2

Смертоубийство

У двухэтажного дома на Мещанской улице стояла полицейская коляска, окруженная толпой зевак. Для тихого патриархального города со стотысячным населением любое злоумышление – событие, а убийство – все равно что падение Тунгусского метеорита на Соборную площадь.

В три часа пополудни купец второй гильдии Пустоселов, зайдя в дом, обнаружил в собственном кабинете труп Савелия Лукича Русанова – повара и преданного слуги в одном лице. Белый от страха негоциант все еще никак не мог прийти в себя от недавнего происшествия. Он нервно глотал воду из чайного стакана, стучал зубами о его край и часто крестился на образа. Прямо перед ним сидел начальник губернского сыска и терпеливо ждал, когда свидетель обретет способность к членораздельному общению.

Ефим Андреевич Поляничко за долгую службу повидал всякого и потому в расследовании никогда не «гнал на почтовых». Повинуясь выработанной за годы профессиональной привычке, он внимательно осмотрел двор, все помещения и обстановку, но ничего необычного не обнаружил – типичное обиталище купчишки средней руки со скобяной лавкой в полуподвале. Первый этаж – каменный, второй – деревянный. На улицу выходила только торцевая часть здания в два окна. Одно из них – кабинетное. Как следовало из допроса приказчика, торговавшего металлическими скобами, задвижками, дверными петлями и прочим хозяйственным товаром, никакого шума с улицы не доносилось и ничего необычного не происходило. Хотя некоторый топот на втором этаже он слышал, но значения этому не придал. А вскоре раздался крик хозяина о помощи.

Поймав на себе изучающий взгляд свидетеля, Поляничко понял, что пора переходить к вопросам:

– Постарайтесь припомнить все с самого начала: как подошли к дому, открыли калитку…

– Все было как обычно, да и Полкан на цепи спокойно сидел. Чужого он не пропустит – порода свирепая. Горцы таких собак специально для охраны отар держат.

– Скажите, Афанасий Пантелеймонович, вы сразу вышли на улицу и окликнули городового или все-таки сперва кабинет осмотрели? – поглаживая нафиксатуаренные усы, осведомился полицейский.

– Когда я это злодейство увидел – не на шутку испугался. Схватил рево́львер и давай все углы обшаривать, но все без толку. Никого уже не было. Видать, грабитель через окно ушел. Немудрено – ставни-то открыты были. Вот если бы Лукич их не отворил, может быть, тогда беды бы и не случилось, – пытаясь скрыть нахлынувшие слезы, купец закусил губу и отвел глаза.

– А что у вас похищено?

– Пропали деньги из письменного стола да золотой портсигар – подарок жены на тридцатипятилетие.

– Сумма значительная?

– Полторы тысячи рублей. Хотел новую лавку открыть, товар закупить, да, видно, не сподобилось…

– Кто еще знал о деньгах?

– Кроме меня, никто. Другое дело, что я часто при всех выручку в ящик складывал. Все сейф собирался купить и вот…

– А приказчик ваш что за человек?

– Работает исправно, не ворует. Семьи нет. Живет с какой-то вдовушкой у нее на квартире. Грамоте обучен. Я им доволен.

– Выпивает?

– Иногда, да и то по праздникам. Ну, бывает, иной раз с душком приходит, но такое случается редко.

– Скажите, а погибший жил вместе с вами?

– Да. Его комната в самом низу, как раз за стенкой скобяной лавки, что на первом этаже. Я был там – вещи Савелия на месте. Видно, злодей туда не добрался… Слава богу, хозяйки с детишками дома не было, а то мало ли что…

В соседней комнате слышались женские рыдания и заунывный плач ребенка. Пустоселов умоляющими глазами уставился на полицейского, докучавшего своей назойливостью. Поднявшись со стула, Поляничко сказал:

– Завтра часам к десяти соблаговолите явиться в участок. Вполне возможно, у нас появятся новые вопросы… И супружницу успокойте. А то ведь сердешная, почитай, уже целый час надрывается.

Пустоселов кивнул и быстро исчез в соседней спальне. Поляничко же направился в кабинет.

– Итак, господа, какие имеются соображения?

– Чужой ворон к нам залетел, Ефим Андреевич, нездешний. Наши босяки на такое не отважатся, – кишка у них тонка. Курицу у соседа спьяну стащить, бабу свою арапником отхлестать – мастера. А чтоб так, ножом в брюхо, да четыре раза? Нет, точно говорю, каторжанин беглый к нам пожаловал, тать, не иначе. – Антон Филаретович Каширин, помощник начальника сыскного отделения, маленький толстый человечек на коротких, почти черепашьих ножках, дважды обошел вокруг трупа и, не дождавшись похвалы начальника, вздохнул и полез за папиросами.

– А вы что скажете, Анатолий Францевич? – Поляничко извлек табакерку и стал неторопливо разминать между пальцами щепоть душистого зелья.

– Его убили примерно пару часов назад, – вытирая платком потную лысину, заключил судебный медик – грузный человек с красным лицом и синими прожилками на носу. Выразительная внешность Наливайко красноречиво свидетельствовала о его пагубной привычке и полностью соответствовала фамилии. – Всего было нанесено четыре колющие раны, каждая из которых уже сама по себе могла вызвать exitus letalis…

– Вы, доктор, соблаговолите по-русски выражаться, без этих… знаете ли, заумных иностранных материй, – недовольно фыркнул Каширин и выпустил в окно сизую струю папиросного дыма.

– Ах, да, господа, простите. Я хотел сказать, что смерть наступила в результате внутреннего кровоизлияния, сопровождаемого обильным внешним кровотечением.

В это самое время фотограф, спрятавшись под черным и довольно затасканным покрывалом, жег магний в медной воронке и делал снимки в разных ракурсах, ненароком задевая молодого человека в темно-синем мундире. Из-за высокого роста следователю приходилось низко склоняться над столом, и от этого он был похож на вопросительный знак, кой обычно выводят в букварях для письма и чтения. Леечкин Цезарь Аполлинарьевич служил судебным следователем 2-го участка Ставропольского окружного суда и по чину являлся титулярным советником. Приходский священник имел отменное чувство юмора, когда решил осчастливить новорожденного с такой доброй фамилией столь грозным и воинственным именем. Оторвав голову от типографского бланка с заглавием «Протокол осмотра места совершения преступления», он выдал, наконец, собственные соображения:

– Злоумышленник, судя по всему, проник на второй этаж через открытое окно с целью совершения кражи. Вероятно, преступник неожиданно столкнулся с Русановым и нанес ему несколько ножевых ударов. Я думаю, стоит дождаться результатов дактилоскопического осмотра и уже после этого делать надлежащие выводы.

– Полностью с вами согласен, Цезарь Аполлинарьевич, – кивнул Поляничко и, вдохнув табачную смесь, зашелся чередой нескончаемых чихов. На лице Ефима Андреевича выступили слезы умиления. Промокнув глаза белоснежным платком, он осведомился: – А ножа так и не нашли?

– С тех пор как жулики поняли, что их можно отыскать по отпечаткам пальцев, орудия убийства они уносят с собой, – раздался голос фотографа, вынырнувшего из-под темной накидки.

Свернув материю, Казимир Матвеевич Сироткин приступил к выполнению недавно возложенных на него обязанностей судебного эксперта. Он открыл саквояж и достал коробку с десятью пузырьками, на каждом из которых были наклеены ярлычки: графит, индиго, алюминий, фосфорный аммоний, мел, каолин, танин, синька, смесь судана с морской травой. Затем убеленный сединой криминалист стал опускать в них разные кисточки, растирая при этом порошок на дверных ручках, оконном стекле и полированном шкафу. На проступившие следы рук он наводил объектив и, пытаясь добиться четкости изображения, принялся снимать с различных позиций, используя, как велел полицейский циркуляр, прямые и косые лучи солнечного света. Не забыл Казимир Матвеевич и покойника, откатав мастикой десять безжизненных пальцев, после чего набросил на застывшее тело простыню и вымолвил:

– Вот и все.

– А дозвольте узнать, господа, что интересного вы обнаружили у потерпевшего в карманах и в его комнате? – поинтересовался старый полициант.

Леечкин, не поднимая головы, конфузливо уставился в столешницу. Каширин вмиг выбросил папиросу в окно и глупо заморгал глазами. Наконец он овладел собой и, сдернув с покойника покрывало, принялся бесцеремонно обшаривать его одежду. Из внутреннего отделения пиджака он выудил кожаное портмоне, насквозь пробитое острым предметом. Бумажник был совершенно пуст и залит изнутри кровью. Ничего другого отыскать не удалось.

– Завтра, Антон Филаретович, к девяти часам не забудьте мне представить опись имущества погибшего, – недовольно бросил начальник сыска и вышел в коридор. Помощник услужливо кивнул и засеменил по деревянным ступенькам вниз – туда, где располагалась комната убиенного. За ним потянулся следователь в сопровождении Сироткина. А доктор Наливайко с чувством выполненного долга вслед за Поляничко направился к пролетке. Комната опустела.

Глава 3

Полуденный гость

Воскресенье было любимым днем Клима Пантелеевича Ардашева. После посещения Успенской церкви он предавался любимому занятию – чтению. В отличие от большинства людей присяжный поверенный читал книги на языке оригинала. Библиотека насчитывала множество раритетов и представляла собой истинный предмет гордости хозяина. Ему, как настоящему книголюбу, каждый том виделся не просто сотней-другой страниц в кожаном или коленкоровом переплете, а десятками лиц их авторов, давно покинувших грешную землю.

Зачастую Клим Пантелеевич не мог даже предположить, какой фолиант заинтересует его на этот раз. Все зависело от настроения или даже от случайности. Вот и сейчас рука потянулась к дальней полке, где стояли труды де-Романи, Казиского, Флейснера, Монтага, Монфорта и Клюбера, посвященные загадкам шифрованного письма.

Открыв старейшее сочинение Клюбера по криптографии, изданное в Тюбингене еще в 1809 году, Ардашев обнаружил одно занимательное пояснение:

«Основную массу встречающихся в практике шифров чаще всего можно разделить на два разряда. Это, прежде всего, цельные коды, где буквы заменены цифрами, и смешанные, в которых закодирована лишь часть, а остальные пишутся как обычно. При дешифровании следует учитывать, какие именно буквы чаще всего используются в данном языке. Следовательно, цифры и знаки, наиболее повторяющиеся в кодированном письме, будут соответствовать самым употребительным буквам. Этот способ (méthode de la fréquence) применим, если шифрованный текст достаточно длинный. Для разгадывания всего нескольких слов он непригоден. В таких случаях надобно искать самые короткие варианты лексических единиц: местоимения, союзы и предлоги. Неоценимую помощь может оказать и начальное слово. Так, например, многие письма начинаются словами: «милый», «дорогой» и проч. Убедившись, что количество цифр совпадает с числом букв, нужно всего лишь заменить каждую цифру соответствующей ей буквой. В случае успеха следует и дальше поступать аналогичным образом».

Из передней послышалось негодование горничной и незнакомый мужской голос. Адвокат с сожалением отложил «La cryptographie devoilée» и вышел из комнаты.

– Вот, Клим Пантелеевич, я уже в который раз объясняю этому господину, что по воскресеньям вы не работаете, а он все равно желает вас видеть, – обиженно оправдывалась Варвара.

– Простите великодушно, уважаемый Клим Пантелеевич, но только события неотложной надобности заставили меня потревожить вас в этот тихий воскресный день. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы соблаговолили уделить мне несколько минут, – прижимая к груди котелок, незнакомец почтительно склонил голову.

– Ну, хорошо, проходите, – без особого энтузиазма согласился Ардашев.

Человек, вошедший в кабинет адвоката, был среднего роста, лет сорока трех и самой что ни на есть обычной купеческой наружности (то есть облика современного цивилизованного коммерсанта, а не вымершего лет пятьдесят назад вида купчишки в картузе, армяке, юфтевых сапогах и с густой бородой-лопатой). Синий сьют, галстук, белоснежная сорочка и лаковые туфли свидетельствовали о неплохом вкусе. Волосы посетителя были заметно напомажены и аккуратно зачесаны назад. Выделялись открытый широкий лоб и густые брови, под которыми прятались умные карие глаза. Прямой нос был слегка испорчен широкими ноздрями, но аккуратные усы почти скрывали этот природный недостаток. Правильные очертания ухоженной бороды добавляли внешности господина оттенок интеллигентности. Солидный золотой перстень, украшенный черным агатом, и массивная золотая цепочка часов выдавали в нем человека состоятельного. Расположившись в кресле напротив присяжного поверенного, незнакомец заговорил:

– Еще раз прошу извинить меня, уважаемый Клим Пантелеевич, что я потревожил вас в выходной день. Но обратиться к вам меня заставило горе, постигшее мою семью в четверг. Не доводилось ли вам слышать об убийстве на Мещанской?

– Разумеется. Об этом писали все местные газеты.

– Позвольте отрекомендоваться – Афанасий Пантелеймонович Пустоселов – тот самый купец, в доме которого и произошло злодейство.

– Не думал, что мне придется столкнуться с этим делом. Так что же вы от меня хотите?

– Я просил бы вас найти душегуба, лишившего жизни нашего верного слугу – Савелия Лукича Русанова.

– Насколько мне известно, поиском преступника занимается сыскное отделение. У них для этого есть все возможности. Так что мне кажется, уважаемый Афанасий Пантелеймонович, вы обратились не совсем по адресу.

– Вы правы. Власти расследуют это преступление, но как-то своеобразно…

– Что вы хотите этим сказать?

– В пятницу меня вызвали в участок и стали допытываться, где я находился в день убийства примерно в час пополудни. А кроме того, они испачкали мне все руки, – купец перевернул ладони – на подушечках пальцев еще виднелись бледные следы дактилоскопической мастики, – а потом дали пузырек с бензином и выпроводили за дверь, порекомендовав как можно быстрей оттереть эти чернила. Да бог с ними! Разве в этом дело? Понимаете, Клим Пантелеевич, они осмотрели всю комнату, но, кроме отпечатков Савелия и моих, так ничего и не нашли. Но скажите, разве я виноват, что преступник не оставил после себя следов? Но это еще не все… Не успел я воротиться домой, как ко мне явилась целая полицейская депутация: мерзкий коротышка с потертой медалькой на лацкане сюртука, долговязый дознаватель, похожий на гимназиста-переростка, и неотесанный городовой. Знаете, – Пустоселов оглядел полки с книгами, – у меня примерно такой же кабинет, как и у вас, да и книг, пожалуй, не меньше. И вот вся эта троица перевернула библиотеку вверх дном! Они осмотрели все ящики и даже кладовую якобы с целью обнаружения орудия преступления, то есть ножа, которым убили Савелия. Да разве я не понимаю, что они фактически проводили у меня обыск? Понятное дело – ничего не нашли, но мне стало совершенно ясно – в убийстве они подозревают именно меня. Подумать только! Какая глупость! Убить любимого повара и украсть собственные деньги! Я слышал, что вы защищаете только тех, кто безвинно пострадал от полицейского произвола, и к тому же всегда отыскиваете истинного злодея. Так стоит ли дожидаться, когда они свалят на меня чью-то вину? – гость выжидательно посмотрел на хозяина.

– Видите ли, присяжный поверенный оттого так и называется, что участвует исключительно в судебных заседаниях. Он не имеет права вмешиваться в ход расследования дела, которое проходит под руководством судебного следователя и его первых помощников – полицейских чинов сыскного отделения. Вполне вероятно, что в будущем полномочия адвоката расширят, но сейчас, к сожалению, я ничем не могу вам помочь.

– Получается, я должен сидеть и ждать, пока меня закуют в кандалы? – негодующе воскликнул негоциант. – Но я готов сполна оплатить ваши услуги по поиску убийцы. Назовите только сумму!

– Поймите, я не могу брать деньги за расследование. Россия – не Соединенные Северо-Американские Штаты, где сплошь и рядом орудуют частные сыскные агентства. Наш закон этого не дозволяет. Что касается оплаты, то обычно клиент несет расходы за мою работу в качестве защитника, а преступника я отыскиваю уже в рамках этого поручения. А вас пока допрашивали как свидетеля. По поводу отпечатков тоже не стоит волноваться. В данном случае они просто обязаны были их у вас отобрать. Таковы правила сыска.

– Выходит, Клим Пантелеевич, вы отказываетесь мне помочь? – Пустоселов обреченно поник.

– Скажем так: я готов оказать вам консультационную помощь. И это, заметьте, я сделаю совершенно бесплатно, что в свою очередь освобождает меня от каких-либо обязательств перед вами. К тому же весьма скоро я собираюсь отправиться на отдых. Но если полиция все-таки предъявит вам обвинение в предумышленном смертоубийстве – тогда мы снова вернемся к нашему разговору и обсудим стоимость моих услуг. Договорились?

– Премного вам благодарен!

– Вот и чудесно. А теперь расскажите, пожалуйста, все, что вам известно о поваре: откуда он и как давно вы его знаете? Да и вообще, что это был за человек?

– Боюсь, это отнимет у вас много времени, но если позволите? – Адвокат согласно кивнул. – Савелию Лукичу на днях исполнилось бы шестьдесят лет, и мы с нетерпением ждали этого юбилея. Дети готовили подарки, а моя жена своими руками вышила ему рубаху. Я помню его с малых лет. Он всегда служил у нас и жительствовал в нашем доме задолго до моего рождения. А если точнее, то еще его дед обучал моего отца иностранным языкам.

– Позвольте, а когда же это было? – Ардашев удивленно поднял брови.

– Так ведь я у родителей – поздний ребенок. Папаше моему почти сорок стукнуло, когда я на свет появился. А в 1834 году, едва родителю моему исполнилось семь лет, мой дед, вышедший из крепостных, стал искать настоящих знатоков английского и французского языков. Это ведь сейчас наш город большой и красивый, а представьте, как он выглядел во времена Лермонтова? Какие там иностранцы?! Тогда в гимназии лишь псалтырь читали да часослов зубрили – вот и вся наука. Но добрые люди поведали деду, что некоторое время назад появился в Ставрополе уже немолодой мореплаватель, кой свободно изъяснялся на множестве языков. Дед попервоначалу их на смех поднял. Ну, откуда в степном крае мореходы, если до ближайшего моря почти шестьсот верст? Но оказалось, что это действительно так. В общем, нашел он того человека. Звали его Капитон Русанов. О себе он почти ничего не рассказывал. Но сразу, как здесь очутился, – посватался к юной казачке, через год родившей ему сына – Луку. Только счастливая жизнь у них недолго продолжалась – через два года скончалась его супружница от водянки. Одним словом – расстройство несусветное. Но жизнь идет своим чередом, и стал бывший моряк этот отцу моему уроки английского языка давать. Да и с дедом они характерами сошлись; вот он и предложил Капитону Ерофеевичу у нас поселиться. А тот с радостью согласился. Да-с… – Купец замолчал на миг и улыбнулся. – Папаша рассказывал, что как только Лука мазанку себе отстроил, так сразу и посватался к нашей горничной. Первенец у них появился – Савелием назвали. Но не сподобилось им долго вместе пожить – во время родов его жена померла. Лука запил, и той зимой его, околевшего, подобрали в сугробе рядом с трактиром. Погоревали, поплакали… Савушку мой родитель приютил, ведь к тому времени Капитон Ерофеевич был уже слишком стар, чтобы самому за внуком приглядывать. Старик этот прожил долгую жизнь – всего шесть годков до ста не дотянул, а умер легко – во сне. А внук его все эти годы у нас обретался, – рассказчик тяжело вздохнул, – пока в прошлый четверг злодейская рука его путь не оборвала. – Он поднял на адвоката извинительный взгляд. – Мне, право, неловко, уважаемый Клим Пантелеевич, что я отнимаю у вас столько времени.

– Да нет, не беспокойтесь… К тому же история занятная, почти как у Дюма. Скажите, а сегодня ваша скобяная лавка открыта?

– Разумеется. Все мои магазины работают без выходных. А что? – насторожился Пустоселов.

– Признаться, вы меня заинтриговали. Что ж, давайте прогуляемся. Я, пожалуй, осмотрю ваш дом. – Ардашев поднялся и вместе с гостем направился в коридор. В этот момент чуть слышно скрипнула дверь спальни, и оттуда выглянуло очаровательное и слегка грустное лицо Вероники Альбертовны. Взглядом она попросила супруга подойти.

– Надеюсь, милый, ты не забыл, что нам предстоит отправиться в путешествие?

– Ну что ты! Мы же договорились.

– Вот поэтому я прошу тебя не брать новых дел. Обещаешь? – на Ардашева смотрели полные мольбы глаза.

– Не тревожься, дорогая. Я не собираюсь никуда ввязываться… Поверь, это всего лишь небольшой променад по Николаевскому.

– Да-да, – она горько улыбнулась, – все твои самые опасные расследования начинались с визитов странных посетителей в неурочный час, невинных прогулок и ошибочных телефонных звонков. Не забудь – ты дал мне честное слово, что через месяц мы отправимся в круиз.

– Даже не сомневайся… Извини, неудобно так долго держать гостя одного, – нежно поцеловав жену, Клим Пантелеевич прихватил в передней трость и поспешил за негоциантом.

Глава 4

Беглый

Пустоселов оказался прав. Книг в его библиотеке действительно было немало, но в основном наличествовала современная беллетристика да старые церковные молитвословы. Зато в справочной, иностранной и юридической литературе Клим Пантелеевич имел несомненные преимущества. И понимание сего факта приятно грело душу присяжного поверенного.

Осмотр кабинета убедил Ардашева в правильности первоначальной версии – забраться в открытое окно по широкому каменному парапету большого труда не составляло. Это мог сделать кто угодно, и потому надежды на отыскание злодея становились все более призрачными.

Поломанный деревянный ящик стола уже починили и вставили новый замок, добросовестно уничтожив следы взлома. Массивные дубовые шкафы, наполненные сотнями фолиантов, казались заколдованными великанами, застывшими на месте по прихоти какой-то злой волшебницы. Солнечный луч, протиснувшийся сквозь неплотно задернутые портьеры, чертил на паркете зигзаги и ненароком высветил едва заметную прямоугольную вмятину у нижнего края шкафа. Рядом с книгами мирно соседствовали легкомысленные средневековые фарфоровые пастушки – неприметный атрибут гостиных прошлого века.

Повернувшись к хозяину, адвокат спросил:

– Скажите, а перестановку в кабинете вы давно делали?

– Уже, дай бог памяти, лет восемь.

– А во время нападения мебель не пострадала?

– Нет, все осталось в целости и покоилось на своих местах, за исключением одного перевернутого стула и брошенного ящика письменного стола.

– А паркет давно натирали?

– Точно не могу сказать. Обычно полотеров вызывал Савелий. Он же с ними и расплачивался.

– Выходит, по крайней мере, с четверга и по сегодняшний день его не вощили?

– Нет. Да разве до того было? – недовольно буркнул Пустоселов. – Вы уж не обессудьте за беспорядок. Завтра все заблестит. Ну что, теперь посмотрим, как жил Савелий?

– Не мешало бы…

Дверь в комнату повара находилась под лестницей. Еще с порога стало понятно, что бывший жилец слыл человеком неравнодушным к морю и путешествиям. На стенах висели репродукции картин русских художников-маринистов: Айвазовского, Боголюбова, Круговихина и Блинова.

Помещение было хоть и небольшим, зато довольно уютным, несмотря на спартанскую обстановку: стол, пара табуретов, ветхозаветное деревянное кресло и топчан; в углу – небольшая полочка с книгами: «История полковника Жака» Даниеля Дефо, «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта, «Таинственный остров» Роберта Стивенсона. Рядом с ними – стопка старых, покрытых пылью журналов «Вокруг света». Некоторые обложки пожелтели от времени. Да это и неудивительно, первый номер популярного географического издания вышел еще в 1861 году. Клим Пантелеевич просмотрел содержание всех экземпляров.

– А покойник, я вижу, был большой любитель дальних странствий.

– Да, только моряком ему не суждено было стать. Когда-то Савелий Лукич пробовал устроиться корабельным коком, но не выдержал первого перехода – морская болезнь замучила. Вернулся к нам, чему все были очень рады. Повар-то он был отменный. Царство ему Небесное, – трижды перекрестился Пустоселов. – Что ж, пожалуй, осмотрим лавку?

Ардашев кивнул.

Купец, выйдя первым из комнаты, стал отпирать навесной замок, оберегавший малоприметную дверь напротив. Несмазанный запорный механизм заедал, длинный ключ никак не хотел проворачиваться, и Климу Пантелеевичу ничего не оставалось, как задержаться в комнате. Окинув глазами холостяцкую берлогу еще раз, он обратил внимание на валявшуюся у самой печи свернутую в несколько раз газету, которую, видимо, хотели использовать для розжига, да передумали – весна в этом году пришла рано и была на удивление теплой. Он развернул ее: «Ставропольские губернские ведомости» трехдневной давности. Обычных карандашных почтовых пометок на ней не было. «Значит, купили на улице у разносчика», – машинально отметил про себя присяжный поверенный. Он сунул газету в боковой карман и выглянул в коридорчик – хозяин как раз «победил» замок и распахнул дверь. За ней открылось внутреннее помещение магазина. Перед глазами вырос прилавок и опешивший от неожиданности приказчик со смоляными, слипшимися от грязи волосами. На вид ему было лет тридцать пять. Высокий и тощий, как колодезный журавль, он смерил вошедших недобрым взглядом черных, глубоко посаженных глаз.

– Что, Федя, идет торговля? – мимолетом поинтересовался хозяин.

– Грех признаться, Афанасий Пантелеймонович, но народ до сих пор приходит поглазеть на место убийства Лукича. Нет-нет да и купят чего-нибудь. А особливо в прошлый четверг – разобрали весь товар. Как говорится, плоха та буря, что не приносит чужого добра.

– Не кощунствуй, Федька, господь накажет, – нравоучительно заметил Пустоселов.

– А он меня и так не особливо жалует, – усмехнулся мужчина.

– Не могли бы вы припомнить во всех подробностях, что происходило в вашей лавке в день убийства? Какие покупатели заходили, о чем говорили и кого вы заметили на улице?

– Да все было как обычно. Продал я несколько дверных петель, щеколду, пару шпингалетов да ведра два гвоздей. В основном заглядывали строители из плотницкой артели. Они часто к нам наведываются. Ближе к обеду я услышал наверху какой-то шум, вроде как кто-то танцует или мебель двигает. Ну, думаю, наверное, Лукич уборку затеял. А потом Афанасий Пантелеймонович стал звать городового…

Ардашев приблизился к приказчику.

– Я заметил, что вы курите. Но в магазине табаком не пахнет. Следовательно, вы дымите на улице. А может, когда выходили, то обратили внимание на кого-нибудь?

Мужчина тревожно забегал глазами и, слегка поколебавшись, заявил:

– Покорнейше прошу не гневаться, господин полицейский, но третьего дня меня об этом уже расспрашивали и пальцы чернильной патокой мазали… и я как на исповеди все доподлинно рассказал. Так чего же опять вам от меня надоть?

– Ты, Федя, не прекословь! Сказано отвечать на вопросы – так будь добр! Да ради того, чтобы злыдня поскорее отыскать, можно и сто раз как «Отче наш» повторить! К тому же господин Ардашев не полицейский, а адвокат. И пожаловал он сюда по моей просьбе. Уразумел?

– Да разве ж я против, Афанасий Пантелеймонович? Ежели б упомнил, так неужто не сказал бы? – голос у Федота дрогнул, и Ардашев заметил, как мелко задрожали его руки. Пытаясь скрыть волнение, он убрал их в карманы брюк.

Находясь по другую сторону от прилавка, Клим Пантелеевич опустил вниз трость и начал незаметно выкручивать длинный клинок, неторопливо высвобождая его из своеобразных ножен. В то же самое время он не сводил глаз с мужчины, который медленно пятился к выходу. И в тот самый момент, когда последнему оставалось до двери не более трех шагов, Ардашев резко перемахнул через прилавок и в одно мгновение оказался рядом с беглецом. Острый конец кинжала уперся прямо в центр шеи приказчика. Беспомощно задергался кадык, и Федор, стукнув в отчаянии кулаками о стену, процедил сквозь гнилые зубы:

– То-то ко мне матушка покойница во сне давеча являлась… Видать, беду отвести хотела…

Пустоселов с открытым ртом и выпученными от удивления глазами был не в силах вымолвить ни слова.

– Афанасий Пантелеймонович, не откажите в любезности, пригласите городового. Он стоит на углу Мещанской и Архиерейского переулка. А еще лучше – позвоните в сыскное отделение, – ледяным голосом выговорил Клим Пантелеевич. Дождавшись, когда ошалевший купец покинет лавку, присяжный поверенный приказал: – А сейчас вы медленно, опираясь спиной о стену, начнете сползать на пол, затем поднимете руки вверх и ляжете на спину, после чего заведете руки назад и резко перевернетесь на живот. Понятно? – адвокат снова надавил на клинок, и на шее соперника выступила кровь.

– Да, – хрипло ответил тот.

– Итак, начали…

Прибывшим через несколько минут полицейским и Пустоселову открылась удивительная по своей идиллии картина: в углу, облокотившись на стену, со связанными за спиной руками и стянутыми накрепко ногами сидел приказчик. Рядом с ним на стуле восседал присяжный поверенный Ардашев и собственноручно угощал пленника леденцами из коробочки с надписью «Георг Ландрин».

– Вот уж не ожидал, Клим Пантелеевич, что снова вместе поработаем! – начальник сыскного отделения спустился по ступенькам и протянул руку. – Рад видеть вас в добром здравии!

– Благодарю, Ефим Андреевич, и на здоровье пока не сетую, чего и вам искренне желаю, – улыбнулся Ардашев, ответив на рукопожатие.

– Силушки вам, вижу, не занимать, – старый сыщик перевел взгляд на Каширина, – смотри и учись, Антон Филаретович! Такого длинного гуся спеленать не каждому по плечу!

– Хотелось бы знать, что здесь произошло и на каком основании господин присяжный поверенный позволил себе произвести задержание…

– Вот-вот, – робко вставил слово приказчик. – Федотом меня кличут.

– А это мы сейчас выясним, кто ты, – перебил связанного мужчину Поляничко и обратился к адвокату: – Внимательно слушаем вас, Клим Пантелеевич.

– Насколько я понял, Ефим Андреевич, в связи с убийством, свершившимся в этом доме в прошлый четверг, вы уже отбирали дактилоскопические отпечатки у этого господина, так?

– Сразу же взяли, но таковые в нашей картотеке не значатся, – пояснил Поляничко.

– А по антропометрическим карточкам вы его проверяли?

– Это должен был сделать мой помощник, – Поляничко повернулся к Каширину: – Ну, Антон Филаретович, что скажешь?

– Так если по отпечаткам все в порядке, зачем же другими измерениями заниматься? – пожал плечами коллежский секретарь и отступил на шаг, будто предчувствуя скорый начальственный разнос.

– Позволю с вами не согласиться, – поигрывая круглой ручкой трости, проговорил Ардашев. – Дело в том, господа, что у арестантов от долгого ношения кандалов сильно меняется походка. И каторжанин, как моряк или кавалерист, имеет специфические особенности ходьбы. У него, например, короткий шаг и носки развернуты наружу. Эти признаки сохраняются даже через много лет. Другой характерной чертой таких сидельцев является атрофирование мышц и сильное истончение костей на запястьях и лодыжках, сиречь тех местах, куда обычно одеваются оковы. Ведь даже в бане кандалы не снимаются, и рубаха продергивается между телом и железом. А чтобы металл не натирал кожу и не рвал робу, под кованые манжеты обычно вставляют кусочки сыромятного ремня – своего рода прокладки. От всего этого и происходит истончение костей. Походка и слишком тонкие кисти рук приказчика, его повышенная нервозность во время моих расспросов и привели меня к заключению, что передо мною – беглый каторжник. Так что, Антон Филаретович, я не сомневаюсь, что у вас имеется его антропометрическая карточка. А что касается отпечатков пальцев, то этот способ идентификации личности в России, как вам известно, стали применять только последние три года. А этот представитель уголовного мира, видимо, давно в бегах, вот поэтому у вас и не нашлось его дактилоскопического описания. – Ардашев повернулся к Пустоселову: – Надеюсь, Афанасий Пантелеймонович, я несколько приблизил вас к разгадке убийства Савелия Русанова?

– Да-да, спасибо, – пролепетал изумленный купец.

– Желаю здравствовать, господа.

Адвокат вышел на улицу и, привычно выбрасывая вперед трость, направился в сторону Николаевского проспекта.

Едва за Климом Пантелеевичем захлопнулась дверь, Каширин тотчас же подскочил к Федоту, схватил его за ворот рубахи, развернул и, приподняв заведенные за спину руки, сорвал манжеты. От невыносимой боли беглый каторжанин вскрикнул. Убедившись в наличии заметных отметин на запястьях, полицейский пнул несчастного сапогом под дых и рыкнул:

– Федот, да не тот!

В ответ послышался сдавленный стон.

Глава 5

У южных границ империи

I

«Апреля, 24, 1777 г.

Высочайше утвержденный доклад

Астраханского, Новороссийского и Азовского

Генерал-губернатора Князя Потемкина. —

ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ЛИНИИ ОТ МОЗДОКА ДО АЗОВА.

Приняв Астраханскую Губернию в начальство мое, по Высочайше возложенной на меня доверенности, во-первых, встретили меня дальновидные на пользу края того Вашего Императорского Величества предложения, из коих переселение Волгского войска на Терек главнейшим стало быть для меня упражнением. Я, соображаясь Высочайшей Вашей воле, в письме к Г. Министру первого класса Графу Никите Ивановичу Панину изображенной, дал повеление Астраханскому Г. Губернатору Генерал-майору и Кавалеру Якоби самолично осмотреть положение границы нашей, простирающейся от Моздока до Азова, и, получа от него верное описание, осмеливаюсь к освященным стопам Вашего Императорского Величества повергнуть общее наше мнение о учреждении линии на помянутом расстоянии.

Сия линия имеет простираться от Моздока к Азовской Губернии в следующих местах, где построя новые укрепленные селения и, коим примерный план у сего представляется, а именно: 1) на Куре, 2) на Куре ж, 3) на Цалуге, 4) на Куме, где и Командир вышеписанных укреплений квартиру свою иметь должен, 5) на Тумузлове, 6) на Байбале, 7) на Калаузе, 8) на Ташле, 9) на Егорлыке, 10) в главном укреплении от Черного леса к Дону, где квартира второй части Командиру быть должна, так как все оные на подносимой при сем карте показаны, а в приложенном описании польза и намерение каждого укрепления особенно и в сей линии вообще изображены.

Если оная линия удостоится Высочайшей Вашего Императорского Величества апробации, то осмеливаюсь на нижеследующее просить Высочайшего указа:

1. Назначенным к переселению на ту линию Волгскому войску, о котором уже и удостоился я в прошлом 776 году получить Высочайшей указ, также Хоперскому казацкому полку, имеющему селение свое в 27 верстах от Донских станиц, и, следовательно, в ненужном месте расположенному, указать перейти туда наступающею весною…

2. Царицынскую линию, которая теперь никакого уже предмета и защиты не составляет, оставить.

3. Как Бештамак к удержанию малой Кабарды есть наиудобнейшее место, за которым и леса останутся внутри линии по рекам Тереку и Малке, то и следует на сем месте быть фланговой крепости. Моздок тогда будет городом торговым, и одна из крепостей, полагаемая на Куре, уничтожится.

4. Назначенные вновь линейные укрепления наименовать как благоугодно будет. И чтоб все оные окончены были строением будущим летом…

5. Для всех линейных укреплений потребное число орудий повелеть отпустить из состоящих в Артиллерии в излишестве…

И как сими способами Кубанская степь будет преграждена, и откроются в Россию известные только дороги, то Калмыки и войско Донское для довольствия своего скота от прикрытия сего получат лучшую выгоду и безопасность, пользуясь пастьбою его и кочевьем своим до самой линии, и, следовательно, торговлею их с тамошним народом и пошлинный сбор к пользе Государства умножиться может…

Оная линия прикрывает от набегов соседних границу между Астрахани и Дона, кочевье наших Калмык и Татар подает им способ распространяться до самого Черного леса и Егорлыка, доставляя тем лучшее пропитание, и отделит разного звания горских народов продовольствием скота и табунов их от тех мест, коими нашим подданным пользоваться следует; положением же мест своих подает способ учредить виноградные, шелковые и бумажные заводы, размножить скотоводство, табуны, сады и хлебопашество.

Она соединит Азовскую Губернию с Астраханскою, и во время войны с соседними народами может удерживать стремления их на наши земли, подкрепит действия войск наших в Крыму и в прочих местах. Сверх сего открывает способ войти в тамошние горы и жилище Осетинское, и со временем пользоваться их рудами и минералами. Возбранит тайный провоз в Россию запрещенных товаров, умножа тем доходы таможенные, которые ныне, по причине многих чрез степь открытых дорог пришли в великий упадок…

Под № 8 крепость на вершине Егорлыка, называемой Ташле; будучи первою крепостью к Черному лесу, прикрывает обще с крепостью под № 7 проход между Калаускими вершинами и Черным лесом».

«Мая 5, 1785 г.

Именный, данный Сенату указ

императрицы Екатерины II

«О СОСТАВЛЕНИИ КАВКАЗСКОГО НАМЕСТНИЧЕСТВА

ИЗ ДВУХ ОБЛАСТЕЙ: КАВКАЗСКОЙ И АСТРАХАНСКОЙ».

«Всемилостивейше повелеваем Нашему генерал-поручику, правящему должность генерал-губернатора Саратовского и Кавказского, Потемкину, в нынешнем году исполнить по Учреждениям Нашим от 7 ноября 1775 года и в Кавказском наместничестве, составя оное из двух областей: Кавказской и Астраханской, из коих к первой принадлежать будут 6 уездов, а именно: Екатериноградский, Кизлярский, Моздокский, Георгиевский, Александровский и Ставропольский…»

II

Ставрополь, август 1785 года

Холодный лунный диск уже проступал на темно-сером небе, ожидая, когда остывший к вечеру солнечный шар скатится за горизонт. Его слабые лучи таяли, оставляя размытые блики на чистом золоте церковного креста. Маленькие слюдяные окошки казачьих хат затворялись ставнями, оберегая обитателей соломенных крыш от нечистой силы и непрошеных ночных гостей. Скот, загнанный в стойла, лениво жевал траву, скошенную на отлогих косогорах в верховьях Ташлы. Эта река несла свои быстрые воды не одну тысячу лет и с удивлением взирала на трудолюбие и упорство людей, совсем недавно пришедших к ее берегам. Они сеяли пшеницу, строили водяные мельницы и разбивали на склонах виноградники. Но стоило холодному ветру спуститься с гор, как к станице подкрадывался туман, а вместе с ним появлялись и ватаги разбойников. Горе тем, кто не успевал скрыться за воротами крепости! Полчища басурман сжигали хаты и церкви, вытаптывали поля, убивали беззащитных стариков и детей, оставляя жизнь лишь сильным юношам и молодым девушкам, которых забирали в рабство. Но люди опять отстраивали дома, возводили храмы, закладывали сады и пасли на лугах тучные стада.

Черкесы хорошо помнили свое поражение у подножия ставропольской крепости, когда две сотни храбрых казаков из полка Кутейникова наголову разбили полуторатысячную партию Султан-Дулака. Наученные горьким опытом горцы больше не осмеливались в открытую идти на приступ цитадели. Они избрали иную тактику: мелкие партии разбойников по пять-десять человек подобно шакалам рыскали вокруг станицы, угоняя отбившийся от основного стада скот или нападая на охотников, добывавших зверя в окрестных лесах. Нередко они уводили казачек, работавших на полях.

Станица, уставшая от жаркого дня, засыпала, но в хате казачьего старшины Ерофея Русанова поселилось горе – бесследно исчез шестнадцатилетний сын Капитон. Мальчишка вышел и ростом, и умом. Несмотря на юный возраст, он мастерски владел шашкой, лихо управлялся в седле и, так же как его отец, метко стрелял на скаку. Вот потому и доверили ему жители трех улиц пасти коров вместе с отставным солдатом Панкратом Харечко.

Как выходило из объяснений старого вояки, по их общему недосмотру отбилась от стада молодая буренка. Испугался Капитон, что забредет корова в разлившуюся от лесных родников топь, и, взяв ружье, ушел в лес. А через некоторое время из чащи донеслись чужие крики, раздался выстрел, за ним – другой, третий… Панкрат побоялся бросить стадо и принялся палить в воздух из ружья. Подоспевшие из крепости казаки бросились в лес. По примятой траве они дошли до самого края болота и ужаснулись, когда поняли, что произошло: убив одного из разбойников и расстреляв весь запас зарядов, юноша повел супостатов к «трясинным окнам». Наездники этого не заметили и с ходу попали в жидкую, смертельную кашу. Всадники теснили друг друга, стараясь выбраться, но еще глубже проваливались в болотную прорву. Двое из воровской партии нашли здесь бесславный конец. У старого дуба, на примятой траве, остались капли уже подсохшей крови супостатов, а немного поодаль – сорванный с шеи Капитона крестик. Значит, смельчак не утонул, а, скорее всего, попал в плен. Стемнело, и погоня ничего не дала.

III

Капитон очнулся. Тупая, давящая боль камнем навалилась на грудь. Он прокашлялся и попытался открыть глаза, но веки, распухшие от ударов, отказывались повиноваться. Голова гудела как церковный колокол; во рту чувствовался солоноватый привкус крови. Сквозь узкие щелки глаз он увидел перед собой черкеса в бараньей шапке. Абрек вытащил откуда-то сыромятный ремешок из трех помочей, коим обычно горцы стреножат своих лошадей, перевернул парня на бок, крепко связал ему руки за спиной и слегка приподнял, давая понять, что надо встать. Разбойник запрыгнул на лошадь; два его спутника посадили Капитона сзади и ремнем притянули к всаднику, чтобы пленник не свалился с седла. Кроме сына казачьего старшины, они схватили юную девушку и ее семилетнего брата, отправившегося без разрешения родителей в лес за ежевикой. Сестра кинулась на его поиски и тоже попала в руки басурман.

Всю ночь они ехали по полям, обходя почтовый тракт и пикеты. К утру, когда восход потушил звезды, партия позволила себе остановиться и дать лошадям кратковременный отдых.

Несмотря на выстроенные на правом берегу Кубани станицы и невзирая на устроенные между ними посты и разъезды, черкесы научились проникать вглубь территории кавказской области. Это происходило главным образом благодаря помощи родственных племен абазехов, сапсугов и натухайцев, объявивших русским войскам газават – священную войну против иноверцев. Абреки, величавшие себя «гаджерет», проводили мимо пограничных дозоров группы разбойников, именуемых партиями.

Их экипировка позволяла совершать ночные вылазки без лишнего шума. Горское седло никогда не натирало лошади спину, независимо от пройденного пути. Винтовка покоилась в бурочном чехле, расположенном за спиной таким образом, что быстро выхватить ружье не составляло труда. Джигит легко перезаряжал оружие на скаку и вел огонь. Его шашка, острая как бритва, предназначалась только для удара. Деревянные ножны были обтянуты сафьяном. Каждый наездник имел и дополнительное вооружение – два пистолета за поясом и широкий, часто отделанный серебром кинжал. Патроны хранились в кожаных гнездах на груди. На поясе – сумка с приспособлениями для чистки ружья.

Капитон обратил внимание на то, с какой любовью относились черкесы к лошадям. Они не били их ногайками, а погоняли щелчками тоненькой плети с кожаной лопаточкой на конце. Юноша припомнил рассказ отца о том, как воевали горцы: на неприятеля наездник обычно скакал с нагайкой в руке и лишь за двадцать-тридцать шагов выхватывал ружье и делал выстрел, затем бросал его через плечо и, вытащив шашку, рубился лихо, поворотив лошадь назад, перезаряжал оружие на скаку и снова стрелял. Черкесы никогда не сдавались врагу. Зачастую, видя безвыходность положения, они убивали своих преданных лошадей, залегали за ними с винтовкой на присошках (палочках из прочного дерева) и отстреливались до последнего патрона. Когда порох заканчивался, горец ломал ружье и шашку и, оставшись с одним кинжалом, бросался в последнюю атаку, стремясь погибнуть в бою. Казаки абреков в плен обычно не брали, как, впрочем, и они казаков.

Старшим в партии был Джамал – тот самый, что стягивал руки Капитону. Весь день они крались узкими балками и пережидали проход казачьих разъездов в поросших кустарником ложбинах и редких рощицах. Как только появлялся казачий патруль, Джамал приказывал всем спуститься в низину вместе с лошадьми. Он прикладывал палец к губам и проводил ладонью по горлу, давая понять, что ждет пленников, если они начнут звать на помощь. Судя по его недовольному лицу, он был очень раздосадован этим набегом. Капитон застрелил одного и утопил в жидкой трясине еще двух наездников. Потерять стольких верных джигитов из-за одного мальчишки – непростительная оплошность, а по правде говоря, стыд и срам для такого опытного воина, каким был Джамал.

От вонючей спины всадника тошнило, а руки, заведенные назад, будто вывернутые на дыбе, совсем затекли. Русанову казалось, что он чувствует каждую ноющую косточку и каждый ломящий нестерпимой болью хрящик. Разбитые губы потрескались от жажды, а язык будто прилип к небу. Когда становилось совсем невыносимо и хотелось взвыть от боли, он вспоминал отца, его мужественное и спокойное лицо и тотчас же наполнялся отвагой и терпением: парень расправлял грудь и пробовал шевелить пальцами. На некоторое время это приносило облегчение. Капитон старался запомнить дорогу, примечая все, что могло ему в этом помочь: сожженный молнией ствол одинокого дуба, огромный валун у подножия кургана или волчью нору на каменистом склоне отлогой возвышенности.

Впереди него вместе с сестрой ехал Семен – маленький любитель лесных ягод. Устав плакать, он размазывал по грязному лицу слезы и крутил головой во все стороны, рассматривая пробегающих мимо еще не пуганных молодых зайцев и лисиц. Любаша, так мальчик называл сестру, все время гладила брата по голове и, как могла, успокаивала, едва сдерживаясь, чтобы самой не разрыдаться.

Через Кубань партия переправлялась ночью, потому что днем берег реки охранялся цепью казаков, выставленных по окрестным курганам. Когда опасный участок пути был пройден, Джамал разрешил сделать кратковременный привал. Он достал из висевшей на поясе кожаной сумки кресало (служащее также отверткой), кремень и трут. Из деревянного патрона, вставленного на груди, он вытащил серную нить и кусок смолистого дерева. Рукоять плети и конец шашки у горца всегда обмотаны вощеной бумажной материей, позволяющей делать из нее свечу. Развели огонь. Капитона, как и остальных, ссадили с лошади, освободили руки, но, спутав ноги, оставили греться у костра. Ужин пленников и их похитителей состоял из сухого чурека и нескольких глотков воды из тулука – емкости, сшитой из козьей шкуры. Выставив одного караульного, Джамал завернулся в бурку и заснул.

С первыми лучами солнца партия вновь тронулась в путь. Постепенно холмы стали сменяться горами с зарослями красного шиповника, боярышника и тамариска, окруженного зелеными пятнами каперсов – любимого прибежища змей. Между серыми расщелинами мелькали чешуйчатые спины агам – гигантских ящериц, живущих в скалах. На нагретых солнцем камнях застыли фаланги и скорпионы. С невысокого отлогого обрыва пытался взмыть в небо молодой орел, но, несмотря на частые взмахи крыльев, безуспешно планировал вниз. Когда солнце отправилось на покой, черкесы остановились на ночлег. Они дали Капитону бронзовый котелок, воды и немного проса. На разведенном костре он сварил похлебку, которая стала для пленников единственной пищей за целые сутки. Постелью для них был нарубленный тамариск, а вместо одеяла – тлеющий костер. На черном, как фартук кузнеца, небе вспыхнули звезды, и горы покорно заснули под властью тьмы.

Весь следующий день они безостановочно шли вперед, и теперь дорога уже лежала по непроходимому вековому горному лесу. Дуб, клен, вяз и карагач царствовали здесь и казались нетронутыми от самого сотворения мира. Подъемы становились теперь много круче, а каменистые ущелья все больше напоминали бутылочные горловины. Ступив на родную каменистую почву, разбойники стали чувствовать себя значительно свободней и переговаривались друг с другом уже не шепотом, а вполголоса. Но, несмотря на это, они не теряли бдительности и, завидев испуганных кем-то птиц, останавливались, провожая их внимательным взглядом. Жители скалистых вершин запросто определяли по полету и поведению пернатых приближение человека или зверя. Выросшие среди девственных лесов, они легко читали природную книгу своего края. Поднявшись по извилистой тропе на небольшую лужайку, первый из черкесов сделал знак рукой, показывая остальным, что надо остановиться. Прямо перед ними у водопада пасся адомбей – зубр огромной величины. Опытный охотник уже вскинул ружье, но Джамал остановил его. Видимо, он не хотел, чтобы выстрел, усиленный горным эхом, привлек ненужное внимание. Огромный бык повернулся, посмотрел на людей и величественно проследовал в лесную чащу. Это подтверждало догадку Русанова, что черкесы идут по территории другого племени.

На исходе дня партия вошла в горный аул. О его приближении говорил рваный лай чабанских собак. Минуя старое мусульманское кладбище, они вошли в селение. Все время, пока их вели по дороге, за ними бежала стайка галдящих мальчишек, возвещавших своим криком, что ведут русских. Вскоре стало понятно, что пленников хотят разлучить.

Перед тем как расстаться, девушка взяла Капитона за руку и, проглотив слезу, почти безгласно вымолвила:

– Не бросай Семена. Помоги ему, если сможешь.

– Я все равно отомщу им, – успел крикнуть юноша и почувствовал, как в груди бешено заколотилось сердце, будто в сети птицелова угодила горлинка.

Любу куда-то увели, а Капитону развязали руки и закрыли в одном сарае вместе с мальчиком. Потеряв из вида сестру, Семен беспрерывно плакал, и никакие уговоры на него не действовали.

Взвизгнула дощатая дверь, и девочка лет десяти, облаченная в горский наряд, поставила у самого порога медный кувшин и два куска лепешки на досточке. Изголодавшийся за длинную дорогу ребенок быстро съел свою долю и с завистью смотрел, как его старший друг растягивает удовольствие. Не в силах выдержать взгляд малыша, Капитон отдал ему чурек. Наевшись, маленький пленник свернулся калачиком и уснул на кукурузной соломе.

Через щель рассохшихся досок сын казачьего старшины увидел, как в сарай, в котором закрыли девушку, вошла похожая на злую ведьму старуха.

IV

Рассматривая черкесское подворье, пленный юноша заметил, что оно разительно отличалось от казачьего. Его занимали три небольшие сакли: общий дом, жилище для женщин и кунацкая – для гостей. Тут же располагались легкие загоны для скота из высоких жердей. Каменистая почва – своеобразная природная плитка – покрывала площадку перед входом. Несмотря на дождь, грязи вокруг не было.

С раннего утра надрывно лаяли чабанские псы, и стало ясно, что прибыли какие-то знатные гости. Русанов снова приник к двери и увидел, как из другого сарая вывели Любу. Рядом с нею стояла все та же мерзкая бабка с крючковатым носом. Джамал что-то говорил вполголоса, а старуха часто кивала головой. Двое незнакомых мужчин обступили девушку. Главным среди них был толстый бородатый турок в красной куртке, в шароварах, тюрбане, с выпученными лягушачьими глазами, одутловатым лицом и бородавками, рассыпанными по всему носу и очень напоминавшими разжиревших мух. Казалось, что сам Аллах наказал его уродливой внешностью за прегрешения предков. Он ходил вокруг пленницы, качал головой, цокал языком, вскидывая иногда руки к небу. И без переводчика было понятно – приехали перекупщики за «живым товаром».

Басурманский толмач по-русски изъяснялся без акцента. Он задавал казачке какие-то вопросы, после которых девушка стыдливо опускала глаза и заливалась густой краской. Прислушавшись, Капитон понял, что речь идет о ее девственности. Судя по всему, бабка по приказанию Джамала накануне лично убедилась в ее невинности и потому цена пленницы сегодня утром значительно увеличилась, отчего возмущению турка не было предела. Он тряс перед глазами горца каким-то свитком. Как выяснилось, это был специальный патент, выданный ему великим визирем. Айдын-бей – так звали чужестранца – давно промышлял в черкесских аулах, покупая красавиц для гаремов. Юные черкешенки и казачки – самый желанный товар для торговца красотой. И если русские попадали в одалиски насильно, то черкешенки по собственной воле соглашались стать многочисленными женами высокочтимых вельмож блистательной Порты. И в этом они не видели ничего постыдного. Турки и черкесы – единоверцы и союзники против кровного врага – России. По мусульманским обычаям девушка выдается замуж за калым, то есть выкуп, выплачиваемый ее отцу или тому человеку, который ее воспитывал. Именно поэтому многие из черкешенок сами мечтали избавиться от ужасающей бедности и пожить в роскоши, попав если уж не в сераль самого султана, то хотя бы в покои великого визиря или гарем состоятельного паши, где им без особого труда удавалось занимать привилегированное положение. Продавать черкесы могли только пленниц, да и то – покупателям-мусульманам. Представить, что горец отдаст черкешенку «гяурам», было невозможно. Известны случаи, когда абреки убивали землячек, боясь, что они окажутся в руках презренных «свиноедов» и тем самым будут осквернены.

Другим желанным товаром для развращенных последователей Магомета были красивые мальчики. Их принудительно оскопляли, и только после этого они становились товаром. На рынках такие рабы стоили уже вдвое дороже обычных, ведь столь болезненные операции могли перенести далеко не все. Выжившие переходили в разряд гаремных евнухов. Часть детей предназначалась для противоестественных плотских утех и содержалась в домах великосветских вельмож не только в Турции, но и в Египте, Алжире и Марокко. И лишь небольшое количество малышей отдавалось в знатные турецкие семьи, где они принимали ислам и получали духовное образование. Многие из них становились потом довольно известными государственными и религиозными деятелями, но таких примеров было очень мало.

Торг тем временем продолжался, и вскоре из сарая вывели Капитона и Семена. Завидев сестру, мальчик кинулся к ней. Люба прижала братишку к себе и разрыдалась. Недовольный женскими слезами Джамал что-то крикнул старухе, и та, схватив ребенка, увела его. Указав на Капитона, черкес стал о чем-то рассказывать турку, и тот оценивающе, будто выбирая жеребца, начал разглядывать юного казака. Он хотел потрогать его мускулы, но встретился с таким уничтожающим взглядом, что тотчас же отдернул руку назад, словно боясь обжечься.

– Шейтан! – вскричал Айдын-бей и разразился длинной тирадой. К Русанову приблизился переводчик:

– Мой господин считает, что в тебе поселился дьявол и ты готов прикончить любого из нас при первой же возможности… поэтому тебя проще убить, чем везти на невольничий рынок в Анапу. К тому же, как сказал твой хозяин, ты уже отправил к Аллаху трех его джигитов… Если бы ты родился в горах, то с тебя мог бы получиться хороший абрек! Но послушай, парень, мой тебе совет, – заговорил бородатый толмач благожелательным тоном, – прими ислам, и тогда ты не только сохранишь жизнь, но и заживешь безбедно… В Египте набирают гвардию в отряды мамлюков. Там нужны крепкие юноши. Соглашайся, я ведь тебе добра желаю!

– А ты из наших? – Капитон уставился на доброжелателя и, не получив ответа, добавил: – Поступил лопух на службу к заднице… ну и как? Нравится?

Переводчик с обиженным видом обратился к Джамалу, и тот неожиданно выхватил плетку и принялся стегать юношу. Удары сыпались один за другим, и казалось, им не будет конца… «Только бы не высекли глаза», – сверлила казака одна и та же мысль. Он стоял на месте не шелохнувшись, пока не потерял сознание.

Семена и Любашу Айдын-бей увез в тот же день. Капитон остался. Два дня он пролежал на животе, не в силах пошевелиться. Его спина представляла кровавое, испещренное ранами месиво. На третий день в аул пригнали захваченных юношей разных национальностей, закованных в деревянные колодки: русские, грузины, татары, армяне и ногайцы. За ними привели пленных солдат. Уставшие, грязные, голодные, но не сломленные православные воины шли друг за другом, соединенные одной длинной цепью. Капитона заковали и присоединили к общей массе. Утром длинную вереницу невольников погнали через перевал. Минуло пять дней, и показалось море, но до него добрались немногие счастливцы. Среди них оказался и Русанов.

V

Весь восточный берег Черного моря был населен двумя совершенно разными племенами: от Анапы до реки Саше жили натухайцы, хегаки и шапсуги, в сущности являющиеся все теми же черкесами, а от Саше до устья Ингура морской берег занимали абазинцы, именующеи себя «абсасуа». Несмотря на то что невольников вели по землям родственных народов, все равно за проход по их территории одни горцы платили дань другим. Бывало, что разбойники одного черкесского племени захватывали горцев соседнего аула и продавали в рабство. И могло статься так, что абрек, полонивший русского землепашца и поменявший его на порох и соль, на другой день оказывался рядом с ним и тоже гремел колодками. Дикие народы – странные обычаи.

Не так давно правитель Анапы Ферах Али-паша заключил с черкесами союзный договор. Большинство соседних племен приняло ислам, и теперь они освобождались от налогов и платили только десятину в казну. Мудрый паша пошел еще дальше: он начал выплачивать черкесским вождям часть таможенных сборов, и тогда горцы поклялись ему в верности. Старая вражда между турками и черкесами прекратилась. Воцарился мир, и оживилась торговля. Вокруг зазеленели поля, расцвели сады и раскинулись огороды. Так Турция обрела союзников в борьбе с Россией, и крепость Анапа стала ключом к азиатским берегам Черного моря.

Ветряные мельницы, разбросанные по окрестным прибрежным полям, подхватывали соленый морской ветер и, подражая птицам, махали огромными крыльями, заранее зная, что им никогда не взлететь. По узкой каменистой тропе вереница невольников приближалась к Анапской твердыне. Им были хорошо видны неприступные скалистые берега, защищавшие цитадель. А светлая морская отмель преграждала проход неприятельским кораблям. Высота крепостных стен, ограждавших город с суши, достигала не меньше восьми саженей, а протяженность – почти три версты. Бастионы соединялись куртинами. Проект фортеции выполнил турецкий инженер Хусейн-ага, но возводили это грандиозное сооружение под присмотром опытных французских инженеров.

Под конвоем черкесов пленники миновали откидной мост, переброшенный через глубокий ров шириной никак не меньше восьми саженей. Подняв голову, Капитон разглядел жерла пушек, прикрывавших подступы к воротам. В случае длительной осады неприятеля жители Анапы не испытали бы жажды – на территории прибрежного города было устроено множество колодцев с чистой и свежей водой.

Но сам город произвел на Русанова далеко не лучшее впечатление. Невзрачные низенькие жилища располагались беспорядочно, словно выбравшиеся на поверхность грибы после дождя; улицы представляли собой ломаное пространство между стенами каменных, частью кирпичных, а в основном турлучных построек, в которых ютились переселенцы из Тамани и Трапезунда. Лишь одно мусульманское правило соблюдалось свято: на стенах домов, обращенных к дороге, отсутствовали окна, а там, где они все-таки прорезались, высились плотные каменные заборы. Кривые и извилистые, как весенние ручьи, переулки были настолько узки, что по ним не смогли бы разминуться два всадника. В противовес убогим жилищам простолюдинов высились государственные здания из белого камня с изысканной и в то же время строгой красотой: таможня, дворец паши, зимние казармы для янычар. Даже бани были сложены из цельного камня – такого же, как и стены крепости. А что уж говорить о мечетях! Стройные минареты взвивались в небо, как сосны на горных вершинах. Их величественная красота завораживала паренька из казачьей станицы. Откуда ему было знать, что лучезарный Абдул-Гамид I отводил Анапе роль своеобразного форпоста мусульманской религии на Северном Кавказе и потому на месте древнегреческих храмов Горгиппии приказал возвести духовную библиотеку и три мечети с минаретами. Конечно, они были выше деревянной ставропольской церквушки. «Но разве в этом дело?» – мысленно задался вопросом юноша.

Забыв о жажде и голоде, пленники с интересом рассматривали город. А он шумел, переливался тысячами голосов и галдел, как воробьиная стая на току. Вокруг сновали мальчишки с подносами, уставленными пузатенькими стаканчиками с чаем, у открытых кофеен сидели мужчины в тюрбанах, курили кальяны и неторопливо смаковали кофе. Запах душистого турецкого табака, сдобренного ароматом яблока, ванили, жасмина и лакрицы, разносился повсюду. Лавки пестрели красными и зелеными арабскими надписями на дверях. Разносчики сладостей расхваливали нежный рахат-лукум и пахлаву, миндальную халву и мороженое. Айраны и йогурты, соки и шербеты в кувшинах из тончайшего стекла предлагались прохожим за почти символическую плату. Чуть поодаль торговали рыбой, икрой и осетровым балыком. Жарили шашлыки. Зазывалы предлагали вкусить миланские и неаполитанские вина. Душистый запах источали специи: мускат, ладан, киноварь. Ювелиры выставляли выдвижные ящики-витрины с женскими украшениями из египетского серебра и драгоценными камнями, обрамленными в оправы из турецкого золота. Продавцы тканей демонстрировали отрезы дорогой фланели из Шампани, холст из Ломбардии, сукно из Германии, среднеазиатский шелк, беличий мех из Ургенча, персидские ковры и… рабов из России, Армении, Грузии, Венгрии, Болгарии. Почти полвека Анапа являлась главным невольничьим рынком Кавказа, через который на Восток отправлялись десятки тысяч захваченных в грабительских походах славян. Став однажды рабом, человек оставался таковым навсегда. И если даже ему удавалось освободиться и бежать, то в глазах общества он оставался беглым преступником, подлежащим возврату своему хозяину. Сделки по продаже невольников считались законными и оформлялись у нотариусов. В купчих указывались имя и происхождение раба, продавец и покупатель. Взамен часто горцы брали различные товары, но более всего – оружие, порох, свинец, соль.

Вместе с другими пленниками конвоиры втолкнули Капитона в некое подобие загона, обнесенное остроконечным частоколом. Прислонившись к шершавой поверхности мертвого дерева, молодой казак провалился в сон. За эти две недели он научился переносить голод, спать по-кошачьи – одновременно наблюдая за окружающими – и даже дремать на ходу. А сейчас он позволил себе расслабиться и вмиг отключился.

Но заскрипели деревянные ворота, и парень пробудился. Перед пленниками возник господин восточного вида в тюрбане, длинном красном кафтане, перепоясанном алым кушаком, и в широких шароварах. На боку болталась кривая турецкая сабля на шелковой перевязи. От ее серебряных ножен разбегались солнечные зайчики и слепили пленнику глаза.

– Эй, уландлар, кель менде! – громко прокричал вошедший.

Повинуясь приказу, часть юношей ушла вместе с ним. Но прошло совсем немного времени, как показался другой господин, одетый так же, как и прежний. Несмотря на пышные усы и густую бороду, в нем угадывались славянские черты. И действительно, заломив залихватски тюрбан на затылок, он почти пропел:

– А ну, православне: московские, тверские, калужские, вятски́е… явысь!

Капитон поднялся, а вместе с ним встали еще человек десять. Окинув невольников критическим взглядом, незнакомец вздохнул, задумчиво поскреб густую бороду и в итоге отобрал всего семь молодых парней, среди которых был и сын казачьего старшины.

Немного поторговавшись, покупатель ударил с черкесами по рукам. Горцы, довольные сделкой, весело зашумели. Тут же под камышовым навесом орудовал стряпчий – турок в феске с жиденькой козлиной бороденкой и бегающими глазками. Он быстро оформил семь купчих и передал их покупателю.

По просьбе нового хозяина с Капитона, как и с остальных шести отобранных рабов, черкесы сняли колодки. Невесть откуда взявшийся угодливый турецкий мальчишка раздал каждому русскому по крынке кислого молока и куску жареной баранины, завернутой в тонкую, похожую на блин лепешку. После многих дней недоедания эта простая пища показалась самым изысканным кушаньем. Очень скоро от него остался только запах да жирные пальцы рук.

– Що, хлопчики, трохи поилы? Тоги слухайте! Теперь ви – невильники его святейшества Султана Абдул-Гамида I и воины ислама. Зараз я вам справлю новый одяг и мы поплывэмо у Египет. Там ви будэте вчытыся воинскому дилу. Усякий, кто попробуват утикать, буде непреложно изловлен и отдан на галеры, а там рабы долго не жительствуют… Зразумелы чи не? – Ребята молчали. – А не чую я висповеди?

– Уразумели, – вразнобой ответили юноши.

– Вот и гарно! А мене звуть Рустам-бей, зараз я ваш сотнык. Та допоможе нам Аллах!

Не успел мулла прокричать вечернюю молитву, как трехмачтовая тартана с гордым названием «Черный лебедь», поймав попутный ветер, уже резала носом набегавшую волну, силясь достичь земли по ту сторону Черного моря. В трюме, облачившись в пестрые халаты, вповалку спали будущие мамлюки. Уходящая вдаль фиолетовая полоса горизонта навсегда разделила небо и море, не позволяя им соединиться, будто напоминая людям о невозможности возврата в прошлое.

Глава 6

Целакантус

Заседания в Коммерческом клубе проходили по субботам. Созданный первоначально как всесословный и общедоступный, он уже давно играл заметную роль в жизни города. Именно здесь проходили неформальные встречи власти и негоциантов, во многом определяющие судьбу любых финансовых прожектов. Изначально над мыслью об организации «вольного собрания коммерсантов» задумался один сметливый торговец, безуспешно обивавший пороги чиновничьих контор, чтобы получить дозволение на открытие питейного заведения по Ольгинской улице. «Надо, – говорил он, – сделать так, чтобы не я за этими канцелярскими душами бегал, а они сами ко мне являлись под каким-нибудь благовидным предлогом». Братья-купцы затылки почесали, но идею поддержали, а местная интеллигенция разглядела в этом предложении весьма полезные образовательные стороны. И не ошиблись: за прошедшие семь лет Клуб собрал довольно богатую библиотеку, учредил стипендию имени Коммерческого клуба и открыл под своим крылом «Губернское общество любителей истории, естествознания и географии». Самые известные ученые и профессора России великодушно соглашались выступить с лекциями в его стенах, тем более что сия благосклонность обычно сдабривалась толстой пачкой банкнот. Даже великий Шаляпин приезжал в Ставрополь по приглашению председателя совета старшин Клуба.

Иногда здесь можно было встретить городского голову, живо расправляющегося с заморским омаром, и даже вице-губернатора, расхаживающего с бильярдным кием. А однажды люди видели, как за ломберным столом с картами в руках сиживал сам – да-да, поверьте! – губернатор. Но такое случилось только один раз.

Первое время все местные чиновники, включая безусых помощников коллежских регистраторов, повадились посещать субботние ужины, жадно уплетая не только простой расстегай с визигой и налимьей печенкой, но и жареных устриц во фритюре под шабли. А уж за депутатов местного общественного собрания и говорить не хотелось – слетались как мухи на майский мед. Не выгонишь. Но скоро такая благотворительность купцам надоела. Оно и понятно: незачем пескарей кормить, если с щукой дружишь. Тогда и появился в Уставе Клуба коротенький и малоприметный дополнительный пунктик под № 1.7.: «Правом посещения заседаний Клуба обладают только его действительные члены. Присутствие иных гостей дозволяется сугубо по одобрению Совета старшин». А в этот уважаемый исполнительный орган входил не кто-нибудь, а сам господин Огрызко – новоизбранный председатель городской Управы. А другим артикулом членство в Клубе подняли аж до 50 рублей в год. Вот так-то! А теперь попробуй, господин коллежский секретарь, со своей рваной штафиркой сунуться сюда на дармовщинку!

Другое дело – демонстрации самодвижущихся картин под аккомпанемент фортепьяно, концерты или лекции. Вход свободный, но только при наличии пустых мест в зале. За порядком внимательно следили строгие швейцары. Нередко среди посетителей можно было видеть стриженые макушки любознательных гимназистов и длинные, свисающие сосульками пакли семинаристов.

Вот и сейчас к летней резиденции Клуба в Воронцовской роще небольшими ручейками стекался народ. В основном купечество, служащие местного музея, учителя да молодежь, рассчитывающая бесплатно попасть на лекцию с использованием «волшебного фонаря» – аппарата для проекции изображений. К тому же тема беседы «Удивительные и опасные обитатели морских глубин» обещала быть интересной. Основная масса горожан никогда не видела голубых волн, и потому все, что было связано с далекими морями, затерянными в океане островами и причудливыми рыбами, вызывало искренний интерес.

По извилистой дорожке парка, мимо раскидистых кленов и столетних могучих дубов, выбрасывая трость вперед, шел Ардашев. Рядом с ним с книгой в руке следовал частнопрактикующий врач Николай Петрович Нижегородцев. Собеседники что-то увлеченно обсуждали, не заметив, как оказались у самого входа. Швейцар уважительно поклонился и распахнул перед гостями двустворчатые двери.

Небольшой зал – примерно на три сотни мест – был почти полон. Незанятыми оставались только кресла трех действительных членов Клуба, к которым, несомненно, относились присяжный поверенный и доктор. Позади на специальной деревянной подставке был установлен электрический проектор, а на противоположной стене висел прямоугольник белого холста.

Перед слушателями появился высокий, но обладающий заметным брюшком лектор. Со стороны могло показаться, будто это был вовсе и не живот, а надетый спереди туристический вещевой мешок. Его приглаженные волосы хранили заметные следы влаги, но, несмотря на это, топорщились, безуспешно пытаясь скрыть сверкающую лысину. Слегка вздернутый кверху кончик его прямого носа как будто бы жил сам по себе и непроизвольно двигался, выдавая тем самым повышенную эмоциональную чувствительность ученого. Под живыми глазами, закрытыми круглыми очками, повисли старческие мешки. Пятидесятидвухлетний зоолог был гладко выбрит и имел самый что ни на есть благочинный вид: белая сорочка с едва заметной желтой полосой на изгибе воротника, галстук «котлеткой», коричневый костюм-тройка и черные туфли, недавно надраенные уличным чистильщиком. Взглянув на циферблат «Павла Буре», столичный гость защелкнул крышку часов, удовлетворительно крякнул и опустил их в жилетный кармашек. Потирая руки, он начал:

– Смею надеяться, господа, что больше нам ждать некого… Так что, пожалуй, начнем-с. Позвольте представиться – Генрих Францевич Граббе, ихтиолог, профессор Петербургского университета, член Императорского Русского Географического общества. – Публика вежливо захлопала. – Рыбы… удивительнейшие, знаете ли, существа. Многие из них чрезвычайно опасны для человека. И убить любого из нас они могут самыми коварными способами. Да-с… Но начнем с традиционного морского хищника, которому многие миллионы лет. Ученым известно триста семьдесят разновидностей этого монстра. – Он улыбнулся, кивнул помощнику и отошел. Погас свет, и на белое полотно упал луч проектора. Послышался звук вставляемой пластины – на экране возникла огромная акула. Публика изумленно ахнула, и профессор начал свой занимательный рассказ.

– Перед вами китовая акула – самая большая среди всех сородичей. Ее длина достигает почти семи саженей. – Тут же пластину заменили, и перед зрителями появилась уменьшенная копия морской громадины. – К числу самых маленьких представителей этих рыб относится карликовая колючая акула. Она не больше обычного карася – всего 5–6 вершков. – Изображения поменялось, и прямо на зрителей неслось зубастое морское чудовище с открытой пастью. – У этой «красавицы» самые сильные челюсти из всех животных на планете. А хватка в два раза сильнее львиной. Зубы тигровой акулы легко прокусывают черепаший панцирь. Мускулатура и строение тела обеспечивают этому морскому хищнику прекрасную гидродинамику. Ну, посудите сами: за несколько секунд она набирает скорость в шестьдесят – сто верст! В то время как самый большой из известных нам океанских лайнеров, «Олимпик», совсем недавно спущенный на воду, развивает скорость лишь в 21–23 узла, что составляет немногим более 40 верст в час! Вот и сравните, насколько далеки достижения человека от совершенства природы. А органы чувств у нее просто восхитительны: она чует запах всего одной капельки крови за полторы версты! Подумать только! Однако это не самое опасное для нас с вами существо. Зоологические исследования последних лет свидетельствуют, что существуют целые породы рыб, снабженные ядом и острыми иглами, могущие причинить смерть тому, кого они поранят или кто отведает их мяса и крови. К этой категории, несомненно, относится одна знакомая всем особь, которая своей живучестью приводит в отчаяние кухарок. Но многие брезгуют употреблять ее в пищу из-за схожести со змеей. – На экране появился угорь. – Да-да, мы говорим о нем, господа. Многие просто не знают о его чудовищной опасности, а между тем если взять всего несколько капель крови этого создания и ввести человеку, то наступит летальный исход. Но не следует паниковать – убитый, да еще прошедший термическую обработку угорь – настоящий деликатес.

Такой же ядоносный аппарат, весьма схожий со змеиным, присущ почти всем рыбам, принадлежащим к семействам ежерыб, а также круглых щетинозубов и кузовков. Люди их почти не употребляют в пищу, но они вызывают несомненный интерес своим строением тела: голова и туловище у них – единое шарообразное целое, иногда покрытое бесчисленными иголками. Вот, например, рыба-камень. – Мерзкое, шароподобное существо возникло на картине проектора. – Еще она известна под названием бугорчатка или бородавчатка. Длиной всего в пять вершков, с безобразной крупной головой, маленькими глазками и большим ртом с выдающейся вперед челюстью. Ее голое тело без чешуи коричнево-бурого цвета сплошь покрыто буграми и бородавками, а из спинного плавника торчат жесткие ядовитые шипы. Поверьте, уродливее страшилища во всем свете не найти! Она прячется среди кораллов, зарывается в песок или даже может остаться на берегу в лужах после отлива. Но стоит вам наступить на нее или даже легонько дотронуться, как она тотчас же вонзит в вас шипы плавников, через которые вольется яд. Смерть наступит очень скоро.

Вы представить себе не можете, сколько врагов у безобидных ныряльщиков за жемчугом и кораллами в Красном море и Индийском океане! Морской жабень, скаты, рыбы-зебры и рыбы-коты. Да и в Средиземном море достаточно опасностей! Возьмите хотя бы морского орла. Своим длинным плетевидным хвостом, усеянным ядовитыми иглами, он наносит раны, последствием которых является смерть беспечного купальщика. Вот почему его ловля и продажа у итальянских берегов строго запрещены.

У некоторых из кузовков мясо столь ядовито, что достаточно съесть всего несколько граммов их печени – и конец неминуем. Наверное, поэтому бытует общераспространенное мнение, что рыбья печень ядовита сама по себе. Ошибочность такого мнения видна уже из того, что сотни тысяч людей поглощают сегодня рыбий жир, изготавливаемый из тресковых печенок, и благополучно излечиваются от золотухи, бугорчатки и чахотки.

Наверняка многие из вас, кто отдыхал на Черноморском побережье, встречали отливающих всеми цветами радуги аклеф и медуз. По краям у них имеются ядовитые железы, содержимое которых действует как ожог крапивой даже при легком касании тела купальщика.

Многие откажутся мне верить, если узнают, что сельдь, съедаемая миллиардами штук ежегодно, как любимое и дешевое народное кушанье, имеет собственного ядовитого представителя – Clupea venenoza. Отведав его, тридцать человек экипажа французского военного корабля «Calinet» отправились на тот свет. К счастью, этот опасный вид довольно редко встречается, слабо размножается и в больших переселениях обыкновенных пород почти никогда не участвует.

Ну а мидии и устрицы, спросите вы? Охотно отвечу на двух примерах. Помните, не так давно в газетах сообщалось, что рабочие на доках в Вильгельмштафене поплатились жизнью за то, что отведали ракушек; а всего пару лет назад несколько членов германского рейхстага отравились устрицами, съеденными на дипломатическом рауте. И это притом, что в первом и втором случаях продукты были абсолютно свежими! Следовательно, ядовитые элементы органически входили в состав этих существ еще при жизни, а не выработались вследствие несвежести или порчи.

Загорелся свет, и благодарная публика, не сговариваясь, зааплодировала. Лектор промокнул платком выступивший на лбу пот.

– Благодарю, господа. Возможно, у вас есть какие-либо вопросы? Пожалуйста, не стесняйтесь.

– Скажите, господин профессор, а как давно в морях обитают акулы? – раздался чей-то юный голос.

– Они появились приблизительно триста миллионов лет назад.

По залу пронесся восхищенный гул, сменившийся изумленным шепотом.

– Выходит, это самые древние рыбы на Земле? – не успокаивался все тот же пытливый гимназист.

– До недавнего времени мы так и предполагали. Однако по окончании японской кампании, когда наш корабль «Анадырь» возвращался на родину, он сделал остановку на острове Мадагаскар. Команда сошла на берег, и на местном базаре один из офицеров увидел довольно странную рыбу, с большим трудом выловленную местными жителями. Это невиданное чудище, запутавшись в сетях, скалилось будто собака и отличалось неслыханной воинственностью. С большими предосторожностями команда рыбацкой шхуны выволокла улов на берег. Развязав невод, они выбросили на землю странное существо длиною в два аршина и весом в три пуда. Пришелица с морских глубин имела равномерную голубую окраску и широкое, совсем не рыбье туловище, покрытое необычной чешуей, похожей на человеческие зубы. Любознательный офицер там же зарисовал невиданное существо. Прибыв в Санкт-Петербург, он отправился в наш зоологический музей. И мы, признаться, ахнули! Оказывается, в сети угодил целакантус, или кистеперая рыба, вымершая еще в эпоху динозавров. Ее плавательный пузырь, как у всех современных двоякодышащих, исполнял роль легких. У рыбы самые удивительные и единственные в своем роде парные грудные и брюшные плавники. Они чем-то напоминают лопасти и позволяют ей ползать по грунту. Вот поэтому предки кистеперой рыбы, жившие у поверхности воды, смогли выбраться на сушу и в процессе эволюции превратились в млекопитающих. Другими словами, целакантус – промежуточное звено между рыбами и наземными животными. И ему примерно 350 миллионов лет. А значит, он намного старше акул. Сегодня зоологические музеи всех европейских стран хотели бы иметь такой редкий образчик девонского периода. Он живет на глубине от 35 до 200 саженей. За живого или мертвого целакантуса Великобритания, например, готова выложить 20 тысяч фунтов стерлингов. Согласитесь, это сумасшедшие деньги. К сожалению, наше Географическое общество сегодня не может себе позволить экспедицию на Мадагаскар, а жаль, – вздохнул ихтиолог.

– Зато мы можем! – крикнул кто-то из купцов.

– А что, давайте и в самом деле снарядим команду и отправим ее за чудо-рыбой! – поддержал внезапную инициативу чей-то нахрапистый бас.

– Только в этом случае пойманная тварь останется в губернском музее! Коли бакшиш наш, то и улов нам причитается! – зычно крикнул один из братьев Костянкиных! – А по-другому я не согласный!

– А как же иначе! – подхватил Ерванжиев.

– И профессора возьмем, пусть развеется! – предложил Алабузов.

– А жалованье вам, Генрих Францевич, за год вперед положим! Ну, что скажете? – вставил свою лепту купец первой гильдии Иван Толобуев.

– Я право, господа, не знаю… так неожиданно… без доклада Географическому обществу, не имея подробной карты исследований, – лепетал опешивший ученый.

– Да что там штаны в кабинетах протирать! Ехать надо!

– Но без фотографа, ботаника и хорошего специалиста по географии нам никак не обойтись, – вновь засомневался Граббе.

– Да что там географа! Мы вам в придачу еще и водолаза выпишем! Он эту рыбину со дна голыми руками достанет! А вместо фотографа – фильму снимем про этот самый Ма-да-га… – запнулся Костянкин.

– Мадагаскар, – поправив очки, помог негоцианту ученый.

– Вот-вот, я и говорю, – снова подхватил мысль владелец торгового дома. – А потом эту самую фильму размножим и продадим с прибытком во все синематографы России. И глядишь – не только потраченное вернем, но и маржу получим!

– Иван Прокопьевич дело говорит! – донесся одобрительный возглас.

– Я предлагаю безотлагательно провести заседание Совета и там все детально обсудить, – предложил доктор Нижегородцев.

– Вот это правильно!

– Членов Совета попрошу пройти в банкетную залу, – напомнил банкир Панов, – председатель исполнительного органа.

Публика, ошеломленная неожиданным поворотом событий, расходилась, а корреспондент «Губернских ведомостей» все продолжал увлеченно строчить карандашом в редакционном блокноте.

Глава 7

Печальная песнь муэдзина

I

Ровная, как столешница, морская гладь простиралась до самого горизонта. Капитон, еще недавно страдавший от боковой качки, теперь чувствовал себя лучше и решил выбраться из душного трюма на свежий воздух. Зажмурившись от яркого солнца, он удивленно огляделся вокруг. Такой бескрайней водной пустыни сыну казачьего старшины видеть не приходилось. Ветер почти стих, но упрямое судно продолжало двигаться по инерции на обвислых парусах. Неугомонные спутники мореплавателей – бакланы надрывисто кричали и беспокойно носились вокруг, будто пытаясь поведать о чем-то непонятливым людям. Устав кружить, они перелетали с одной реи на другую, взгромождаясь на них словно куры на насест, а некоторые – самые смелые – опасливо бегали по деревянной палубе. Вычерчивая зигзаги, в небе играли качурки. Поднимаясь на немыслимую высоту, они превращались в едва заметные точки и совсем терялись из виду. «Вот бы и мне улететь вместе с ними. Мать, верно, убивается, отец места себе не находит», – Сухой комок подкатился к горлу, и вчерашнему мальчишке захотелось разрыдаться, но в памяти всплыли слова отца: «Запомни, сын, враг никогда не должен видеть твоих слез».

Небольшая команда «купца», так часто называли торговые суда, занималась рутинной работой: матросы поправляли такелаж, несли вахту, делали приборку, чистили носовой свифель[2] и одну небольшую вертлюжную двухфунтовую пушку на корме.

– Що, хлопчик, вышел на птахив подывытись? – сотник вынул изо рта трубку и с прищуром посмотрел на Русанова. – Ты звыгдке такый будешь?

– Из Ставропольской крепости.

– Я не разумию таку крепость… я ее не брав.

– Оно и слава богу, а не то бы вам с моим батькой повстречаться пришлось, – сверкнув недобрым взглядом, выговорил сын казачьего старшины.

– А хто в нас батька буде?

– Казачий старшина. С двадцати шагов запросто в двугривенный из пистолета попадает, – гордо ответил парень.

– Ой, бачу! Вин до-о-брый ка-а-зак! – восхищенно покачал головой Рустам-бей. – Та скоро я и тебэ так навчу. Дывись. – Сотник вытащил из-за пояса пистоль и, едва прицелившись, выстрелил. Грохот распугал птиц. Но одна из них шлепнулась прямо перед его ногами.

– Неплохо! – кивнул Русанов.

Лицо соотечественника посветлело, как небо после радуги. Он с удовольствием потянул глиняную трубку, выпустил облачко дыма и, похлопав парня по спине, сказал:

– Так що пишли к хлопцам, я расповыдаю о мамлюках.

Из рассказа сотника следовало, что мамлюки – это своеобразная воинская каста в исламском Египте. Всех рекрутов набирали из рабов. В основном преобладали черкесы, абхазы, грузины, но были среди них и русские. Юношам делали обрезание, обращая в ислам. В закрытых лагерях-интернатах они обучались арабскому языку, читали Коран, а в перерывах между молитвами тренировались в постижении фуруссии – комплекса разных видов воинского искусства. Основными из них были: верховая езда, фехтование, упражнения с копьем, борьба, стрельба из ружей и пистолетов. Ежедневные занятия превращали вчерашних мальчишек в самых почитаемых и грозных воинов. Каждый мамлюк состоял на полном довольствии и получал жалованье. Ему выдавалась лошадь и корма для нее. Позже он мог обрести свободу и даже стать эмиром.

За разговорами незаметно наступил вечер, на небо всплыла луна. Подул свежий ветер. Море заволновалось, паруса наполнились силой и погнали корабль к турецкому берегу. Стемнело. Поужинав, пленники заснули.

С первыми лучами солнца на горизонте черной размытой тушью проступила полоска суши. О появлении земли возвестил судовой колокол. К полудню тартана вошла в Босфор. Живописные холмистые берега пролива, тронутые легкой осенней желтизной, придавали Константинополю вид сказочного города с домами, будто крытыми золотой черепицей, и витражами, словно выложенными из драгоценных камней. Так забавлялось солнце, играя лучами с берегом. Но для невольников, высыпавших на палубу, вся эта чужеземная красота казалась чужой, холодной и непонятной, так же как протяжное завывание муллы на минарете и мусульманские звезды с полумесяцем на мечетях вместо привычных крестов на церквях. «Одно слово – басурмане! И этот… мамлюк хохляцкий! Ну, подожди, Иудино семя, дай только вырваться! Вот тогда и посмотрим, кто кому обрезание головы сделает!» – подумал Капитон и зло сплюнул за борт.

Стоянка в порту Константинополя была недолгой. В трюм загрузили пресную воду в деревянных бочках, инжир, груши и яблоки в корзинах, вяленую баранину и лепешки. На палубу забрался низкий и толстый турок в шальварах, расписном, вышитом золотыми нитками халате, в феске с кисточкой. Шаркая красными сафьяновыми туфлями, он с видом хозяина заглядывал в каждый угол, бормоча что-то себе под нос. Обойдя весь корабль, чужеземец подошел к выведенным на палубу невольникам и стал их пристально разглядывать, будто выискивая среди них знакомое лицо. Остановившись перед Капитоном, он воззрился на него и вдруг отшатнулся, будто загнанный кролик поймал взгляд змеи.

– Шейтан рус! Шейтан! – уходя пролепетал он.

– Что-то ты, хлопче, таможни не вгодыв! Побиг вин вид тэбе як чорт вид ладана! – усмехнулся в усы Рустам-бей.

Вскоре корабль со скрежетом отчалил. Миновав Дарданеллы, он вышел в открытое море и лег курсом на Александрию – первый египетский порт.

Ночь выдалась звездной. Далекие огни, словно сотни степных светлячков, рассыпались по черному пространству небосвода, тускло отражаясь в темной воде. Тартана с характерной, прогнувшейся седлом палубой казалась совсем беспомощной и всецело зависящей от воли Господа. На сотни миль вокруг – непроницаемая бездна – таинственная, чужая и непонятная.

Круглый огненный шар медленно выглядывал из-за горизонта, добавляя в лазурную воду оранжево-красный цвет. Наступило утро – спокойное и безоблачное. Ветер стих настолько, что паруса едва выполняли свою роль и судно еле двигалась. В полдень ничего не изменилось. Капитан вышел на палубу с квадрантом – деревянным прибором, состоявшим из двух градуированных линеек в форме усеченных дуг, скрепленных друг с другом с помощью древка. Он водрузил умное устройство на плечи и, взяв за ручки, повернулся к солнцу спиной. Проделав несложные манипуляции, опытный моряк вычислил угол горизонта и угол подъема солнца. Сверив данные по старой, видавшей не одну морскую бурю книге, он определил местонахождение «Черного лебедя». Оказывается, до Александрии оставалось еще не меньше семи дней пути.

Неожиданно вахтенный матрос ударил в судовой колокол. Со стороны африканских берегов показалось темное, едва приметное глазом пятнышко, постепенно превращающееся в очертания незнакомого корабля. Несмотря на убранные паруса, оно имело довольно быстрый ход. Капитан что-то зычно прокричал, и вся его малочисленная, но слаженная команда в один миг оказалась вооруженной. Два матроса заняли места у пушек, а трое с ружьями на изготовку расположились по двум бортам. Рустам-бей появился с двумя пистолетами за поясом. Их рукоятки были связаны между собой лентой, перекинутой через шею. К массивной изогнутой турецкой сабле добавился устрашающий тесак за поясом. Невольников тотчас же загнали в трюм и задраили люки.

Флага у идущей навстречу галеры было не разобрать.

II

«А-л-л-а-а-а-л-л-а-а…» – доносилось с минаретов. – «А-л-л-а-а, а-л-л-а-а…» – тянул муэдзин. Работа на каменоломнях продолжалась даже при свете факелов. Когда кончалась последняя, пятая молитва этого мусульманского пономаря, только тогда колонна каторжников в грязных лохмотьях, издавая зловещий звон, начинала двигаться. Так звучали цепи. Толстые, почти двухаршинной длины, они заканчивались металлическим браслетом, охватывающим каждого невольника за лодыжку. Некоторые плелись в деревянных ошейниках с железным ободом. Всех этих несчастных объединяло одно – они были христиане.

Число пленников за последние годы в Алжире значительно сократилось. Да и на самой набережной было уже не так шумно, как раньше. Но ее белые камни хорошо помнили недавние времена, когда в порт под охраной галер длинной вереницей входили караваны захваченных европейских судов с приспущенными флагами. Победители возвещали об удаче пушечным выстрелом. На берегу собиралась разноцветная, погрязшая в пороках толпа: зазывалы харчевен, торговцы всевозможным товаром, проститутки и нищие. Все ждали той счастливой минуты, когда по сходням спустится ватага пиратов с добычей из золота и серебра. Но теперь многих из тех счастливчиков уже нет. Они давно на морском дне либо болтаются на виселице.

Две великие европейские державы – Англия и Франция – вознамерились положить конец морскому разбою. И теперь вдоль берегов этой страны курсировали военные высокобортные 40-пушечные фрегаты. Эти плавающие крепости жестоко расправлялись с низенькими галерными суденышками «охотников за удачей». Куда там их фальконетам против мортир, каронад или нескольких десятков 24-, 48– или даже 96-фунтовых пушек! Одиноким пиратским галерам то и осталось – рыскать по-шакальи в поисках беззащитных купеческих шебек, тартан и мулет.

Слава Аллаху, что Алжир входил в Османскую империю на правах автономной провинции и можно было всегда прикрыться турецким флагом! К тому же это нисколько не мешало магрибским разбойникам самим потрошить и турецкие суда! Правда, имелось одно исключение – магометане никогда не продавали в рабство единоверцев, но и лишние свидетели им тоже были ни к чему.

Капитон шел в одном ряду со славянами. Он был одним из немногих, закованных в ошейник. Тяжелый «металлический галстук» снимали только на время работы. Этому жестокому наказанию его подвергли за неслыханную дерзость – Русанов перехватил руку с саблей надсмотрщика, занесенную над головой обессилевшего соотечественника – Силантия Некрасова. Этот пленный казак когда-то легко гнул подковы, а теперь совсем исхудал и ослаб. День ото дня силы его таяли. И это было особенно заметно по его глазам. Некогда большие, карие, с легким веселым прищуром, они провалились и погасли, словно в лампадке закончилось масло. Силантий взирал на Капитона с уважением и благодарностью, но на следующий день он поскользнулся на каменоломнях и, упав в пропасть, сломал обе ноги. Не желая с ним возиться, охранники перерезали ему горло.

Как-то на днях десятник Али раздобрился и поведал Капитону, что скоро его должны отдать на галеры. А оттуда один путь – на Небеса. И если каторжники еще имели призрачную надежду на спасение, то галерные гребцы – никогда. Многие из них погибали под шрапнелью вертлюжных пушек легких купеческих судов или умирали под хлесткими ударами плетки надсмотрщика. Больше года там никто не выдерживал, а каторжан иногда выкупали местные жители для работы на огородах или помощи в лавках.

Длинная колонна послушно остановилась, и рабы один за другим стали исчезать в подземных казематах. Уставшие, оборванные колодники с трудом забирались в свои постели – грязные соломенные подстилки на каменном полу. Еду – чечевичную похлебку или разведенную в протухшей воде муку – им давали только один раз в день.

Два года минуло с тех пор, как сын казачьего старшины последний раз видел стены Ставропольской крепости. Память часто выуживала из недр сознания картины далекого и счастливого прошлого: бесконечная степь, быстрая река, хата, добрые глаза матери и крепкие руки отца… Родина – это слово отдавалось внутри тем благостным и волнующим звуком, каким трогает сердце легкий удар колокола в станичной церквушке или первое прикосновение губ юной девушки. Удастся ли когда-нибудь вернуться назад? Кто знает? Да и как бы сложилась его судьба, если бы тогда в море будущие мамлюки не встретили безжалостных магрибских пиратов? В ушах до сих пор стоял зычный крик Рустам-бея: «Та щоб вам, окаянным, на том свите пусто було! У, нэхристи погани, клычьте свойого Аллаха в останний раз!» Топот, пушечная и оружейная стрельба, резкий удар по корпусу судна и отчаянные вопли, звон сабель, пистолетный выстрел и тишина – пугающая и непонятная. Чего ждать от нее? Вскоре распахнулся задраенный люк и показалась чья-то голова в чалме. Невольникам приказали подняться наверх.

Залитая кровью палуба, трупы защитников и нападавших устилали все пространство. Пахло порохом и свежей кровью. Судя по всему, Рустам-бей отчаянно защищался и положил чуть ли не с десяток пиратов. Этого ему не простили – мамлюк был изрублен в куски, а его голова, с застывшим на лице свирепым оскалом, валялась где-то у борта. Правая отрубленная кисть храбреца сжимала тесак, а из обрубка левой ладони выглядывал православный образок. Сзади послышалось несколько всплесков. Капитон обернулся и увидел, как с галеры за борт бросали убитых и еще живых, но раненных шрапнелью гребцов. Никто из них не просил пощады. Для многих смерть была самым скорым избавлением от тяжких страданий. Некоторые еще держались какое-то время на плаву, оставляя кровавые разводы в синей морской воде, а потом, обессилев, шли на дно, выкрикнув что-то напоследок. Оставшиеся в живых понуро молчали, опустив вниз головы.

Пленников снова загнали в трюм. Палубу очистили. Красное полотнище с полумесяцем и восьмиконечной звездой спустили, и «Черный лебедь» в сопровождении галеры взял курс на Африку.

К утру сменившая хозяев тартана бросила якорь в алжирском порту. Судно сияло чистотой и блеском, да только простреленные шрапнелью паруса оставались немыми свидетелями кровавой бойни. Невольников, захваченных с разных кораблей, тут же построили и под охраной повели через весь город. Тюрьма находилась на окраине. А там, в подземных казематах, к делу приступил толмач. Он выспрашивал имя, страну и род занятий. Сына одного грузинского князя отвели в сторону и поместили отдельно от всех. Пираты решили отослать письмо его состоятельным родителям и потребовать выкуп. Если же деньги не придут, то юношу будет ожидать участь каторжника. Везло лишь тем, кто что-то смыслил в морском деле: марсовым матросам, кормчим или пушкарям. К ним сразу менялось отношение, ведь у мавров всегда не хватало грамотных и искусных мореплавателей. Христиан, решивших перейти служить на чужие корабли, было не так уж и мало. Правда, имелось одно непреложное условие – принятие ислама. Соглашались многие. А там, глядишь, через пару лет у новоиспеченного Али или Махмуда не за горами и капитанский мостик на какой-нибудь пиратской шхуне или шебеке. Нуждались магрибские разбойники и в опытных врачах, но брали только тех, кто исповедовал магометанство.

Русанов переменить веру отказался и вместе с другими был отправлен на невольничий рынок в Бадестан, где его купил мельник по имени Юсуф. Почти год Капитон таскал мешки с зерном и мукой, гнул спину на приусадебных огородах и винограднике. Хозяин раба не обижал и относился к нему почти как к члену своей семьи. Парень окреп и даже стал подумывать о побеге. Ведь сказывали знающие люди, что венецианские негоцианты, скупающие за бесценок награбленное пиратами добро, иногда прячут в трюмах христианских невольников. И все бы хорошо, да, видно, не судьба… И однажды случилось то, что случилось: приглянулся статный юноша одной из трех жен хозяина, и стала любвеобильная Сафият заглядывать по ночам в сарай под камышовой крышей. Через месяц об этом донесли Юсуфу.

Неверную жену казнили по шариатским законам. Несчастную грешницу, будто столб, связали и вкопали в каменистую землю по самые плечи, оставив на поверхности только голову. И каждый правоверный вместе с проклятиями кидал в изменницу камень, взятый из тех, что горкой лежали рядом. Их приготовили заранее и с расчетом: не совсем большие (чтобы не убить отступницу сразу, а дать помучиться), но и не слишком маленькие (чтобы страдания не длились слишком долго). Такая же участь ожидала и молодого любовника, но Юсуф почему-то пожалел его и продал на городские каменоломни. С того времени прошло уже больше года.

Еще не рассвело, а муэдзин, забравшись на мусульманскую каланчу, все призывал правоверных молиться и чтить Аллаха. Красное чужое солнце уже подкрадывалось к людям, чтобы залить гранатовым светом набережную и озарить белые стены домов. И только в подземном жилище рабов было темно и сыро.

Капитон с трудом разомкнул усталые веки. За ночь он так и не успел отдохнуть, но пора было вставать – начинался новый день его невольничьей жизни.

Глава 8

«Королева Ольга»

I

Стальная громадина в две с половиной тысячи индикаторных сил уверенно пилила форштевнем сливовую синеву воды, застывшую в тихом безветрии мертвым стеклом. На белом, как виниловый лист, небе отпечаталась грязная клякса дыма, вылетавшего черной спиралью из главной и единственной трубы механического Геркулеса. Еще вчера пассажирское судно «Королева Ольга» оставило берег Одессы и вот теперь медленно вползало в Новороссийскую бухту, окруженную зеленью гор. Своими очертаниями пароход напоминал старинный корабль с высокими, наклоненными вперед мачтами и длинным бушпритом[3].

Клим Пантелеевич с супругой любовались открывшейся перед ними панорамой. Прямо по курсу одиноким заколдованным великаном смотрелся Даосский маяк. Приморский город раскинулся по всему склону возвышенности, увенчанной на вершине золотыми маковками Николаевского собора. Многочисленные хлебные конторы, всевозможные агентства, заводы и фабрики пестрели броскими вывесками, выведенными аршинными буквами: «Товарищество Макларен и Фрейншлет» – изделия, живущие дольше людей», «Русский стандарт» – лучшая выделка минеральных масел из сырой нефти». У самой бухты – домики так называемого французского квартала. Неподалеку – производственные корпуса Черноморского центрального пароходства. Здания статные, каменные, на века.

Новороссийский порт – южные грузовые ворота Российской империи, был оснащен последними достижениями мирового прогресса. Самый большой в Европе механический элеватор и нефтепровод с мощными электрическими насосами исправно несли службу на благо России. Но для горожан все эти новшества суть явления обыденные. Сто миллионов пудов первоклассного зерна из Ставропольской, Екатеринодарской и Ростовской губерний ежегодно отправлялось за рубеж именно отсюда. И к этому все давно привыкли. А что уж говорить о бензине, если половина всех моторов во Франции работала на жидком топливе Грозненских нефтяных промыслов! Двадцать пять миллионов пудов горючего ежегодно вывозилось в Европу! Шутка ли?! Вот и сейчас у причала толпились десятки транспортов, ожидающих очереди на погрузку.

Несколько часов было вполне достаточно, чтобы Вероника Альбертовна, лорнировавшая пассажиров первого класса, сложила собственное мнение о каждом из них. К примеру, она познакомилась с одной весьма интересной парочкой – мужем и женой Прокудиными. Сами они оказались из Ставрополя и, точно так же как и Ардашевы, не смогли отказать себе в удовольствии денек-другой погулять по Одессе. И хоть разница в возрасте у них была немалая (лет, наверное, двадцать пять), но назвать их брак мезальянсом язык не поворачивался. Константин Иннокентьевич, несмотря на свои пятьдесят пять, был по-военному подтянут, широкоплеч, да и седина у него едва пробивалась. Словом, мужской привлекательности он еще не растерял. А судя по золотому брегету и ладно скроенному светлому костюму, сей дядечка был несусветно богат и, по всем вероятиям, находился при хорошей должности. «Ну, точно, – рассуждала наблюдательная дама, – чин у него не меньше статского, а то глядишь – и в действительных ходит! Да и черты лица у главы обсуждаемого семейства не лишены приятности. Этакий еще крепкий груздочек, – мысленно произнесла госпожа Ардашева, да так «груздем» он у нее и остался. А женушка! – А-ах! – вырвался легкий завистливый вздох. – В свои тридцать выглядит максимум на двадцать два. Ну и красива же, слов нет!» Надо сказать, Веронике Альбертовне всегда нравились грациозные, стройные, обворожительные женщины, умеющие властно повелевать мужчинами и строить их фалангами, рядами и колоннами. Это восхищение появилось у нее еще и оттого, что сама она (к своим сорока годам уже чуть-чуть раздобревшая в пропорциях) была человеком добрым, уступчивым, то есть прямой противоположностью холодным и эгоистичным обольстительницам. А мужа заботливая жена всегда встречала мягкой и солнечной улыбкой, хоть даже у самой на душе кошки скребли. «Женская ласка и есть тот самый лучик, призванный растопить всю горечь временных неудач мужчины – защитника семьи и кормильца», – вполне откровенно считала супруга присяжного поверенного и вот уже более двадцати лет вела себя сообразно этому постулату. «Оттого, верно, и торопится всякий раз Климушка домой, что я у него есть», – слегка улыбнувшись, приятно вздыхала госпожа Ардашева, чувствуя, как от добрых мыслей по груди растекается тепло. «Несомненно, кое в чем я ей уступаю. Взять, к примеру, глаза: большие, цвета грецкого ореха… А крылья-ресницы! Да разве с такими родятся? – Она опять тяжело вздохнула. – А нос? Маленький, аккуратный, будто углем рисованный – не курносый и не длинный. А милая ямочка на подбородке? Она совсем ее не портит, хотя, впрочем, и без нее можно было обойтись, и даже лучше, если бы ее и вовсе не было. А губы! Вечный предмет моей зависти! – расстраивала себя наблюдательная госпожа. – Ну почему они у меня словно две ниточки? Говорят же, что только у злых людей они бывают тонкие, но я-то тут при чем? Зато у нее – нет, вы только посмотрите! – округлые, полные по контуру и будто завязанные посередине в этот ослепительно завораживающий узелок! А как она ими играет! Умница! То кокетливо скривит, обнажая янтарные зубки, то обиженно выдвинет вперед нижнюю губу… Я даже один раз заметила, как Клим уставился на нее. Но расстраиваться по этому поводу не стоит. Ведь Климушка как раз из тех, кто смотрит на красивую женщину, а думает о чем-то своем, например о какой-нибудь очередной запутанной головоломке с двумя десятками трупов. И даже ее синее платье из набивного ситца с рисунком из белых зигзагов очень недурно смотрится. Правда, декольте переходит всяческие разумные границы. Уж я бы точно такое не надела, хоть и имею в этом смысле несомненные преимущества. Тут уж со мною тягаться бесполезно – ничто не поможет: ни утянутый корсет, ни вырез размером с Финский залив! Как говорится, с природой не поспоришь! А все-таки эта складочка на ее груди, похожая на крошечную, взмахнувшую крыльями чайку, заставляет мужчин задерживать взгляд и тяжко вздыхать. По-моему, этот тощий, как аист, молодой человек, представившийся Харитоном Свирским, так и пялится на эту распустившую перышки птичку. Да, точно – этот маменькин сыночек прилип к юбке обворожительной Елены Николаевны. Лет ему, наверное, двадцать пять, а все студент и все с лакеем. Только старика жалко. Носится с ним как с младенцем. Смотрю, а прошлой ночью бежит гувернер по палубе с шотландским пледом: «Ваше благородие, Харитон Львович, милостивец, не изволите ли укрыться, а то, избави бог, застудитесь». А у этого Харитоши уже бакенбарды с бородой срослись. Ох, чувствую я, что родители насильно чадо свое вояжировать по морям отправили. Тут два варианта: либо влюбился в кухарку и заявил, что женится, либо нахватался анархистских идей и угодил в участок. Скорее второе, потому что слышала я, как он за глаза Клима «жандармским шпиком» назвал. Его счастье, что муж в этот момент уже опустился в палубное кресло и, открыв коробочку с «Ландрином», погрузился в свои заумные логические эмпиреи. А то неизвестно, каким бы боком этому тщедушному мозгляку вышла его необдуманная фраза. А капитан – Александр Викентьевич Неммерт – хоть по фамилии и иностранец, а натуры чисто русской: добродушный, мягкий человек с толикой барских замашек и несгибаемой волей (об этом говорит его взгляд – умный и решительный). По обветренному в морских странствиях мужественному лицу и тронутым сединой усам можно заключить, что повидать ему пришлось немало. Команду он держит в строгости, однако это ему не мешает обращаться с подчиненными вежливо и справедливо. Малоопытным матросам он помогает и относится к ним снисходительно. А нашу «птичку» он рассматривал с явным интересом, в тот самый момент, когда еще в Одессе она на борт поднималась. Красавица заметила это и зарделась кизиловым цветом, будто гимназистка. По-моему, ей определенно нравится находиться в центре внимания, как новогодней елке на Рождество. Вот и старший помощник капитана – Антон Капралов – выйдет на палубу и все рыщет глазами, нет ли где нашей Мадонны? А завидев ее, обязательно пройдет мимо, хоть в ту сторону ему и совсем не надобно было. Давеча смотрю, а Елена Николаевна вместе с мужем на корме морской панорамой любуются, а мимо старпом шествует. Поравнялся с Еленой Прекрасной, засвидетельствовал свое почтение – картуз приподнял – и прямиком на мостик. Так зачем, спрашивается, было на зад корабля шагать, если твое место у штурвала? Ответ, думаю, сам собой напрашивается… А вообще-то пассажиров первого класса в Одессе набралось совсем мало. Капитан сказал, что остальные добавятся в Новороссийске. То же самое и с третьим классом. Только беспокойства от них много: галдят, шумят да с чайниками в очереди за бесплатным кипятком толкаются. Вся эта толпа – человек пятьдесят – большей частью православные паломники, но есть и несколько мусульман, плывущих в Константинополь и Египет. Слава богу, их к нам не допускают… Ну вот и причалили, наконец…»

II

Жандарм, позванивая шпорами, вежливо собирал паспорта у поднимающихся по трапу пассажиров, тут же прищелкивая их печатью. Старушки на палубе плакали и крестились, доверив себя богу и неведомой дотоле морской стихии. То были паломницы, пробиравшиеся к Гробу Господню. Третий свисток. На судне заработала машина. Маленький маневровый пароходик, будто шавка у ног слона, бегал вокруг лайнера, тянул за канаты, тужился и выбрасывал в небо дым. Наконец буксир прокашлялся и медленно потащил из гавани многотонное судно.

– Вы не представляете, как я душевно обрадовался, увидев вас на пароходе. – Пустоселов обхватил двумя руками затянутую в белую перчатку ладонь присяжного поверенного и стал ее усердно трясти. – А мы тут со всей нашей экспедицией на Мадагаскар за целакантусом, знаете ли, собрались. Вон и остальные на борт поднимаются. Помните лекцию в купеческом Клубе? Вот и направили меня наши меценаты, чтобы я за расходованием денег присматривал. Пытался отбиться, да куда там! Вы же знаете Костянкиных… Если сегодня не согласишься, то завтра они из тебя сало вытопят! Отказывать – себе дороже. Так что я здесь исполняю функции казначея, а следственно, и старшего.

– Но ведь корабль идет только до порта Джибути, – Ардашев с трудом отнял руку.

– Да, я знаю, но мы уже связались по телеграфу с представительством РОПиТа в этой африканской стране, и они обещали подыскать нам судно, которое доставит экспедицию до Мадагаскара.

– Позвольте представить, Вероника Альбертовна, моя жена.

– Признательно благодарен за знакомство и нескончаемо рад следовать в компании столь очаровательной дамы, – подобострастно улыбнувшись, изрек купец.

– Странно, что раньше мы с вами не встречались, – промолвила Вероника Альбертовна, благосклонно приняв отпущенные в ее адрес комплименты.

– А это и неудивительно. Вы, должно быть, в Успенский храм ходите, а я в Андреевский. А днями, увы, я в лавке пропадаю или по окрестным селам в пролетке мотаюсь. Торговля – дело хлопотное, да-с…

Тем временем портовые грузчики вносили на палубу ящики. Вокруг них суетился тщедушный человечек в английском кепи с гусарскими, лихо закрученными усами, то и дело покрикивающий на носильщиков. Он грозил страшными небесными карами здоровенным, усмехающимся ему в лицо амбалам, если только они посмеют уронить первые два ящика. Остальной багаж, судя по всему, его абсолютно не интересовал.

– А это наш синематографический оператор – господин Бранков. За свое оборудование переживает, – кивнул в сторону незнакомца негоциант.

– Позвольте, господа, уж не тот ли это самый Бранков, который снял нашумевшую фильму «Понизовая вольница»? – вступил в разговор стоящий тут же капитан.

– Он самый и есть, – ответил Пустоселов, выпрямив от гордости грудь. – Господа ставропольские купцы выписали сию знаменитость из Москвы, в видах того чтобы он самолично снимал всю историю нашей научной экспедиции. А рядом – доктор зоологии Граббе, Генрих Францевич, почетный профессор множества европейских университетов. Да вы, Клим Пантелеевич, его, должно быть, помните.

– Еще бы!

– А за ним – преподаватель географии Михайловского ремесленного училища господин Завесов Лиидор Макарович в компании с учителем естествознания Лепореловым Елизаром Матвеевичем, далее Андрей Ферапонтович Смальский – корреспондент «Ставропольских губернских ведомостей». При каждом заходе в порт он должен отсылать в Ставрополь телеграммы с короткими очерками о нашей экспедиции. Ну и, наконец, Асташкин Виктор Павлович – бесстрашный исследователь глубин.

– Простите, – переспросил Неммерт, – кто?

– Водолаз со всем необходимым снаряжением, какое только может понадобиться, – постукивая пальцами по лакированным, еще пахнущим свежим спиртовым лаком перилам, пояснил Пустоселов.

– Да, серьезный состав, ничего не скажешь. Ну что ж, господа, занимайте каюты, а вечером, надеюсь, встретимся в ресторане, – вымолвил Александр Викентьевич, спускаясь на берег. Дождавшись, пока поднимется последний пассажир, он приказал готовиться к отплытию.

– Никуда от ваших ставропольчан не деться, – с ноткой грусти заметила Вероника Альбертовна.

– От наших, дорогая, – поправил жену Клим Пантелеевич. Он достал из бокового кармашка коробочку «Ландрина», выбрал красную конфетку и положил ее в рот.

– Ну да, от наших, – согласилась супруга, – никак не привыкну я к этой провинции.

Оставив после себя белый след на воде да черную дымную сосульку в небе, корабль вышел из новороссийской гавани.

III

Построенный на английской верфи в 1893 году, русский круизный лайнер «Королева Ольга» хоть и уступал «Селтику» или «Мавритании» по размерам (длина корабля – пятьдесят семь саженей, ширина – почти семь), зато обладал неплохими ходовыми качествами и немалой вместимостью. За один час он проходил двенадцать узлов и брал на борт до ста семи человек. Каюты пассажиров первого класса отличались повышенным комфортом и напоминали номера приличного отеля где-нибудь на Елисейских Полях или Оксфорд-стрит. Здесь даже имелся небольшой синематографический зал на тридцать мест и музыкальный салон, отделанный мореным дубом, венецианскими зеркалами и украшенный люстрой из чешского хрусталя.

Известные российские оперные и эстрадные знаменитости почитали за честь выступить на его борту. Говорят, что во время прошлогоднего концерта Федора Шаляпина тонкое стекло электрических лампочек не выдержало мощи его баса в «Дубинушке» и треснуло как яичная скорлупа. Двумя месяцами позже его сменил господин Собинов. И опять происшествие. Стоило обладателю редкого, лирического тенора взять малое «до» второй октавы, как некоторые экзальтированные дамы от дивного пения потеряли сознание. А в этом рейсе все с нетерпением ожидали появления исполнительницы цыганских романсов – несравненной Анастасии Вяльцевой, севшей на пароход в Новороссийске.

Артистов прельщали не только солидные гонорары, выплачиваемые Российским обществом Пароходства и Торговли, но и возможность бесплатно посмотреть далекие страны и неведомые моря. «Королева Ольга» – корабль, работавший на круговой линии Одесса – Александрия, но иногда, как было и на этот раз, его маршрут менялся и к Черному, Мраморному, Эгейскому и Средиземному морям добавлялось еще и Красное. Такие круизы выполнялись лишь при наличии достаточного количества заказанных билетов по новому направлению.

В ресторане под музыку электрического граммофона гости вкушали лучшие заморские блюда. Клим Пантелеевич с Вероникой Альбертовной, до этого сидевшие с капитаном, теперь оказались в компании еще и профессора Граббе. За вторым столиком собрались остальные члены экспедиции: купец Пустоселов, ботаник Лепорелов, географ Завесов, репортер Смальский, оператор Бранков и водолазный офицер Асташкин. А с другой стороны за белоснежной скатертью с латунной табличкой № 3 блаженствовала семейная чета Прокудиных, студент Свирский и старший помощник капитана Антон Капралов. В углу за № 4 разместился штурман Войцеховский и судовой врач Березкин.

Появление российской эстрадной дивы было встречено почтительной тишиной. Первым не удержался старпом и, встав с места, захлопал в ладоши. За ним последовал купец Пустоселов, потом капитан Неммерт, и вскоре все присутствующие дружно приветствовали красавицу. «Анастасия Вяльцева!» – раздавались восхищенные возгласы. Смутившись, певица опустила глаза. Дождавшись, пока смолкнут рукоплескания, она вымолвила:

– Благодарю вас, господа. Но право же, не нужно уделять мне столько внимания, тем более что ваши аплодисменты еще пригодятся на концертах.

В сопровождении аккомпаниатора (брюнета лет сорока с завитыми кверху усами и недобрыми, бегающими глазками-пуговками) исполнительница романсов заняла свободное место рядом с капитаном и оказалась как раз напротив Вероники Альбертовны. Ее спутник, не найдя себе места, с миной бассет-хаунда прошествовал к соседнему столику, но, взглянув на очаровательную Елену Николаевну, тут же сменил неудовольствие на благодушие. Галантно испросив разрешения, он уселся между студентом и старшим помощником капитана. «Ну вот, еще один таракан-сердцеед», – подумала Вероника Альбертовна и мысленно усмехнулась, найдя данное прозвище до чрезвычайности уместным. Откровенно говоря, Вяльцева была весьма привлекательна. Длинное платье из бело-розового французского шелка придавало ее внешности некоторую зефирную воздушность. «Если и бывают на свете феи, то они именно такие», – вздохнула с некоторым сожалением госпожа Ардашева и вновь подумала, что ей опять пора сесть на диету.

Постепенно внимание гостей переключилось на блюда, и все без исключения с удовольствием принялись орудовать столовыми приборами, выказывая восхищение изысканными творениями корабельного повара.

Камбузинер постарался на славу, и кушанья на столе были самые отменные: телячьи ножки под белым соусом, селедки в раковинах, фаршированная индейка с салатом из маринованных вишен, заливное из телячьей головы, щука под соусом, пудинг из белого хлеба с сабайоном, соус из каштанов с красным вином. «Шато-Ляроз», «Го-Сотерн», «Токай», шампанское «Аи», игристое «Цимлянское», коньяк французский и водки: анисовая, листовка, очищенная.

– Разрешите полюбопытствовать, господин капитан, а какое расстояние между Новороссийском и Константинополем? – любознательно поинтересовался профессор.

– Четыреста пятьдесят пять морских миль. Надеюсь, послезавтра утром мы войдем в Босфор.

– Скажите, Александр Викентьевич, – не удержалась от вопроса Вероника Альбертовна, – а насколько часто случаются кораблекрушения?

– Ежегодно гибнет около тысячи судов. В основном это мелкие рыбацкие шхуны и старые пароходы. Только один тайфун может унести сразу несколько десятков морских странников. На моей памяти самым неудачным был девяносто четвертый год. Тогда, как сообщал «Морской сборник», на дно ушло – подумать только! – 1242 судна. К сожалению, человек еще очень беспомощен перед разрушительной силой природы. Но вам не стоит беспокоиться – «Королева Ольга» имеет двойное дно и водонепроницаемые переборки.

– Когда мы жили в Петербурге, то в одной из газет я прочитала сообщение о встрече русского парохода с так называемым «Летучим голландцем», то есть кораблем-призраком. Он шел с поднятыми парусами на приличной скорости и никак не реагировал на предупреждающие сигналы. Капитану стоило больших трудов избежать столкновения. А вам не приходилось встречаться с такими морскими привидениями? – Супруга присяжного поверенного приготовилась внимательно слушать.

– Должен вам сказать, господа, что мне известно несколько довольно странных случаев. Возможно, господа, вы слышали о загадочной судьбе парохода «Рейнбоу»?

– Да-да, – откликнулся присяжный поверенный, – он пошел ко дну вместе со всем экипажем где-то в Атлантике. Если я не ошибаюсь, это случилось в 1906 году.

– Вы правы, Клим Пантелеевич. Команда целого грузового судна готова была поклясться на Библии, что видела, как «Рейнбоу» от киля до клотика накрыли волны. По непонятным причинам ни один из членов экипажа не смог спастись. Однако через некоторое время утонувший пароход пытался протаранить несколько торговых судов. Их матросы были готовы засвидетельствовать под присягой, что своими глазами видели на его борту надпись «Рейнбоу». Дело дошло до того, что эскадра кораблей Британского военно-морского флота получила приказ найти и потопить этого «бродягу», мешавшего мирному судоходству в Атлантике. И вот, когда в тумане показались неясные очертания фантома, британский эсминец произвел по нему несколько залпов. Корабль вспыхнул, развалился на части и пошел ко дну. В Адмиралтейство сообщили, что задание выполнено. А через год пассажирский лайнер вновь повстречал «Рейнбоу». Более того, его удалось взять на буксир, но неожиданно опустился туман и трос по непонятным причинам порвался. Снова послали эскадру, и опять королевский линкор расстрелял страдальца. Через неделю капитан нефтеналивного судна сообщил, что в районе Балеарских островов на рифы сел корабль под названием «Рейнбоу». Из-за шторма подойти к нему не было никакой возможности. Одновременно стало известно, что его видели в Ирландском море.

– Но позвольте, господин капитан! – Граббе снял очки и принялся протирать окуляры носовым платком. – Это противоречит всем постулатам современной науки!

– Да я и не спорю. Но в прошлом году у берегов Огненной Земли, вблизи Пунта-Аренас, английский пароход «Гелиос» обнаружил дрейфующий барк. Людей на нем не было. Когда до незнакомца оставалось менее трех кабельтовых, на «Гелиосе» застопорили машину и спустили шлюпку. Приблизившись к судну, моряки прочитали полустертую надпись на его корпусе: «Лакония», Глазго. Боцман, ухватившись за свисающий канат, взобрался на палубу и подал в шлюпку штромтрап. Поднявшись на борт, англичане остолбенели: все паруса и мачты были покрыты зеленоватой плесенью, а палубные доски прогнили. У штурвала они нашли скелет в полуистлевшей одежде, еще один – у переборки, три – на палубе люка, десять на вахте у своих постов, а шесть – в кают-компании. Казалось, что команду в один миг постигла внезапная смерть. Спустившись в трюмы, матросы обнаружили непонятную слежавшуюся полусгнившую массу, прикоснуться к которой так никто и не рискнул. Вахтенный журнал отсырел, и записи в нем не читались. Но каких-либо видимых повреждений корпуса, рангоута или такелажа не наблюдалось, то есть парусник был в полном порядке. Удивленные моряки вернулись к себе. Условия погоды не позволяли взять корабль-призрак на буксир, и капитан ограничился внесением координатов «Лаконии» в судовой журнал. Но, зайдя в порт, он тотчас доложил властям о странной встрече. В результате проведенного расследования удалось установить, что этот самый барк вышел из новозеландского порта Литлтона с грузом шерсти и мороженой баранины и направлялся в Англию. Командовал экипажем из двадцати семи человек опытный капитан Джеффри Хагерд. Кроме команды, на судне находилось еще пять пассажиров. Последний раз парусник видели в Тихом океане у Новой Земли. Это случилось… 1 апреля 1889 года, то есть двадцать лет назад! Вы можете это себе представить? Как объяснить столь удивительный факт? И где корабль находился все это время? Ведь не мог же он столь долго ходить по морям и океанам? И куда подевались остальные члены команды и пассажиры? Да и что же с ним произошло, в конце концов? Примечательно, что с тех пор никто этого «Летучего голландца» не встречал.

– А по-моему, все просто, – флегматично рассудил Ардашев. – Скорее всего, на этой самой «Лаконии» имело место массовое отравление. Весьма вероятно, что кок по неразумению приготовил блюдо из ядовитой рыбы, о разновидностях которых наш уважаемый Генрих Францевич может прочитать целую лекцию. Видимо, в последний момент у нескольких матросов случился психоз, вызванный помутнением рассудка, и вспыхнула ссора. В результате драки часть команды оказалась за бортом. Сменился ветер, и неуправляемый корабль прибило к бухте необитаемого острова, где он и простоял благополучно два десятка лет. Однако внезапный шторм вывел бриг из гавани, и он лег в дрейф, где его настиг «Гелиос». А разве нет? – Присяжный поверенный уставился на капитана.

– Этот вариант нельзя исключить, – задумчиво протянул Неммерт. – Но как же вы тогда объясните поразительную живучесть «Рейнбоу»?

– А мне кажется, что дело обстоит много проще. Согласно вашей же статистике, ежегодно гибнет около одной тысячи кораблей, но далеко не все из них сразу идут ко дну. Многие команды покидают их палубы слишком рано, и они, находясь в полузатопленном состоянии, еще долго сохраняют плавучесть. Попав же в быстрые океанические течения, «Летучие голландцы» дрейфуют в разных направлениях. Более того, даже разломившись надвое, некоторые части не тонут. Это в особенности касается деревянных парусников, чьи останки мотаются по всем морям. Видимо, слух о «Рейнбоу» разнесся так далеко, что он мерещился сразу в разных местах. Да, вероятно, англичане затопили его, а потом и еще один блуждающий корабль. И что же в этом удивительного? Что до различимой надписи «Rainbow», то здесь могли быть похожие начала других английских слов, например, «Raider», «Ray» или «Raptor» с видимыми остатками сохранившихся букв на отломившихся кусках корпуса. Я нисколько не сомневаюсь, Александр Викентьевич, что опасность, исходящая от этих блуждающих деревянных остовов, вам хорошо известна.

– Что ж, Клим Пантелеевич, готов с вами согласиться. Сам не знаю, почему это простое объяснение раньше не приходило мне в голову. К сожалению, господа, я вынужден вас на время покинуть. Ничего не поделаешь – служба. – Неммерт поднялся и прошествовал на палубу.

– А мне как-то немного не по себе после всех этих разговоров о кораблекрушениях, ядовитых рыбах и мертвецах, – поежившись, призналась певица.

– Да-да, – согласилась Вероника Альбертовна, – не лучшая тема для застолья. От этих страхов и до индижистика[4] недалеко. Уж лучше расскажите нам, дорогая Анастасия Дмитриевна, о последних веяниях столичной моды.

– Я, право, полностью полагаюсь на господина Пакэна. Он мой личный портной уже много лет.

– Понятно, – растерянно изрекла госпожа Ардашева, сраженная именем знаменитого кутюрье.

Неспешный разговор продолжался, на столы подали десерт, и через открытые иллюминаторы донесся окрик боцмана: «Зажигай фонари!» На передней мачте и на корме вспыхнули огни, отразившись в воде желтым сумеречным светом. Солнце садилось в лиловую тучу с золотыми краями, а рядом по темно-зеленому небу проплывало неведомое чудовище, сотканное из воздушного облака. С востока показалась луна и заиграла серебристым столбом на море. Звезды, словно керосиновые фонари, занимались поочередно, будто невидимый фонарщик зажигал их на небесах.

Глава 9

Captain

«Магнолия», точно голодная волчица, второй день рыскала вдоль алжирских берегов, тщетно пытаясь обнаружить добычу. Пятьдесят четыре раба, прикованные за щиколотку к общей цепи, гребли вперед. Выгоревшие на солнце паруса подхватывали свежий бриз и несли узкое и длинное судно вперед. Зеленое мусульманское знамя реяло на флагштоке кормовой мачты, а палящее солнце размягчало смолу в палубных пазах и как будто бы приветливо улыбалось сидящим на цепи людям.

Этот тип галер был самым меньшим и имел пятнадцать-восемнадцать банок[5] и не более трех человек на весло, тогда как на больших судах их было по пять, а то и по семь человек в ряд по одному борту (на французской «Ля Реале» насчитывалось четыреста двадцать семь мучеников, скованных одной цепью). Обращенные лицом к корме гребцы упирались ногами в палубный брус и синхронно забрасывали весло вперед, одновременно прогибаясь вперед. Стоило одному из них зазеваться, как он тут же получал страшный толчок в спину от сидящего сзади собрата; за ним обязательно следовал удар бича надсмотрщика.

Участь каждого из невольников была чудовищна: в отсеке размером в два с небольшим ярда длиной и чуть более трех футов шириной жили и вращали весло, присаживаясь после каждого взмаха, пятерки колодников, прикованных к скамейке. Каждому из них отводилось полтора квадратных фута жизненного пространства. Многие умирали от физического перенапряжения, ранений, тепловых ударов и воспаления легких. Низко сидящее судно при сильном ветре нередко накрывало волной, и промокшие гребцы то и дело простывали. Часто их ноги находились по колено в воде, и вся кожа была изъедена кровоточащими язвами. С утра до вечера надзиратели прохаживались по куршее[6], наказывая плетью уставших или невнимательных рабов. Если же требовалось догнать уходившую под парусами добычу, то в рот каждому из них клали смоченный в вине кусочек хлеба. И тогда судно могло развить скорость до десяти узлов. Обычный ежедневный рацион христиан был скуден: менее килограмма сухарей пополам с червями, чуть более ста граммов бобов, немного соли, масла и протухшей пресной воды. Редко – вино. В походе через день выдавали суп, и лишь на самые большие мусульманские праздники несчастным полагалось мясо. Когда запасы провианта были на исходе, похлебку варили из корабельных крыс, а в муку подмешивали древесные опилки.

«Магнолия» несла два легких орудия на баке и фальконеты на постицах[7]. Но по-настоящему грозной ее делал хорошо вооруженный десант, находившийся на ее борту. Обычная тактика магрибских пиратов заключалась в стремительном преследовании торговых судов с последующей абордажной атакой. Правда, скрытно подобраться к жертве галера могла лишь в том случае, если дул встречный ветер, поскольку на купеческом пинке, тартане или габаре уже издали чувствовали идущий с невольничьего корабля смрад и, поставив паруса, всеми силами пытались уйти от погони. Удушливый запах распространялся от невольников, справлявших нужду там же, где им приходилось грести, есть и спать. Уборку на банках рабы делать не успевали, и оттого галеры часто называли «плавающими вонючками».

Но уже второй день «Магнолии» догонять было некого. И потому ее капитан нервничал, ерзал в деревянном кресле и покрикивал на подручных. Те же в свою очередь вымещали злобу на рабах. Свист бичей время от времени разрезал воздух, но кричать или даже стонать было строжайше запрещено. А если кто-то не выдерживал, то ему тотчас затыкали рот деревянной пробкой, висевшей у него на шее. Эти куски древесины были особенно нужны во время боя, когда раненые невольники сеяли панику своими истошными воплями.

Вдруг прямо по курсу возникло странное явление: вокруг солнечного диска появились радужные круги, отделенные от светила темным промежутком.

– Гало! – закричал вахтенный матрос.

– Гало! – подхватила команда.

– Гало! – испуганно зашептали рабы.

Староста Муамар – уже немолодой алжирец – приблизился к начальнику:

– Надвигается ураган. Надеюсь, мы еще успеем укрыться в бухте и бросить якорь.

Абдула кивнул и, не переставая перебирать четки, презрительно изрек:

– Пусть неверные налягут на весла.

«Магнолия» направилась к черной полоске земли. Плетки засвистели, и длинные, как щупальца гигантского омара, весла, вспенивая морские буруны, заходили чаще.

Капитон Русанов уже второй год ворочал тяжелое весло. На его глазах «Магнолия» совершила несколько дерзких абордажных атак и, не получив ни одной пробоины ниже ватерлинии, привела в гавань Алжира с десяток трофеев с приспущенными флагами. Эта стрелообразная гордая красавица считалась у арабов счастливым судном. И в самом деле, корабельному плотнику еще ни разу не доводилось по-настоящему латать дыры в ее корпусе. Недавно построенная галера неожиданно появлялась среди волн и стремительно настигала жертву, завершая захват «купца» абордажной атакой. Боевая команда отличалась неслыханной жестокостью и в случае малейшего сопротивления безжалостно уничтожала пленников. С ранеными чужими матросами не церемонились, а просто выбрасывали за борт. В случае же бегства от многопушечных английских и французских фрегатов судно благодаря малой осадке успешно пряталось на мелководье фиордов.

«Магнолия» подошла к бухте и, не заходя в гавань, собрала паруса и бросила якорь. Штурман придерживался старого морского правила: в шторм стоит держаться подальше от суши; не ровен час волна выбросит корабль на камни или разобьет о прибрежные скалы. Абдула в сопровождении десантной команды пересел в шлюпку и, не желая испытывать судьбу, поплыл к берегу. На борту остался Муамар, пятеро матросов и два надсмотрщика. Небо моментально затянули серые грозовые тучи. Из-за горизонта надвигалась пугающая угольная чернота, в которой кровавыми полосами реяли молнии. Вода закипала и дыбилась, покрываясь белыми бурунами. Команда, а потом и охрана спустились в трюм. Волны окатывали прикованных рабов с ног до головы. Галеру бросало как щепку, и каждый набегавший вал грозил ее перевернуть, а небо, казалось, вот-вот раздавит море.

План побега созрел у Капитона давно, и сейчас надо было решаться. Он однажды видел, как отчаявшийся раб, перепилив ночью цепь, неслышно уплыл с корабля. Говорили, что ему даже посчастливилось достичь берега. Да только спрятаться среди мусульман христианину не удалось. Несчастного схватили и прилюдно четвертовали на площади.

Русанов незаметно вытащил спрятанную в деревянной щели плоскую самодельную пилку, сделанную из кованого гвоздя, и принялся методично крошить ненавистные оковы. Его сосед, англичанин Джон Макфейн, с надеждой ждал, когда русский передаст ему спасительный кусочек зазубренного металла. За ними еще трое рабов успели освободиться от цепей, но гвоздь все-таки не выдержал и переломился пополам. На смену ему достали другой. Освободившись, Капитон задраил люки и поднял якорь. Остальные гребцы, повинуясь его команде, дружно налегли на весла.

Вскоре запертые в трюме мавры поняли, что судно уходит в море, и попытались открыть люк, но с первой попытки им это не удалось. Тогда, используя скамью в качестве тарана, они сбили крышку с петель и вырвались наружу. Первый выбравшийся на палубу надзиратель был убит размотанной железной цепью. Недавние оковы Русанов превратил в страшное и грозное оружие. Его примеру последовали и другие. Рабы дрались отчаянно. Стоило стражнику поскользнуться и упасть с куршеи, как он сразу же оказывался в руках гребцов, разрывавших его на части голыми руками. Обезумевшие от мести невольники бросали в бурлящие волны безжизненные тела врагов. Вся охрана была перебита, и победители, не обращая внимания на захлестывающие их волны, громко ликовали.

Капитон занял место рулевого, и судно все дальше уходило за горизонт.

К утру шторм угомонился. Снова поставили парус. Зная, что многие из невольников в прошлом служили матросами на британских торговых судах, Капитон обратился к ним на английском:

– Well, friends, first we should vote for the captain[8].

– Only the person who sat us free must be the leader on board. To crown at all Capiton sounds like «captain», – улыбнулся англичанин, – so let it be[9]. – Джон Макфейн окинул взглядом команду. В глазах вчерашних рабов читалось одобрение.

– Yes! – послышалось с разных сторон.

– Hurray! – выкрикнул кто-то.

– Hurray mister Kapiton!

– Hurray captain! – раздавалось над притихшим морем.

«Магнолия» держала курс на север.

Глава 10

Клеймо

I

– Послушайте, у меня достаточно доказательств того, что именно вы убили Савелия Русанова. Однако я не собираюсь раскрывать все свои козыри. И уж поверьте, их достаточно для того, чтобы вы вдоволь наелись таежной березовой каши. Ваше будущее – к гадалке не ходи! – весьма предсказуемо: кандалы, каторга и безымянная могила где-нибудь на Нерчинских рудниках.

– Не с того конца лучину жжешь, Иуда!

– Попрошу без амикошонства! Я с вами водку в трактире не распивал-с!

– Ну, хорошо… И какая же будет такция за молчание?

– Я человек честный и, заметьте, нежадный. Меня устроит ровно половина от найденных сокровищ.

– Вы есть типический интересант!

– Но ведь не убийца же!

– А где гарантия, что после того, как драгоценности окажутся у нас, вы не помчитесь в полицию?

– Клянусь богом, как только мы получим сокровища, я уничтожу все свидетельства вашего преступления.

– А с чего это вдруг я должен вам верить?

– Да хотя бы потому, что я до сих пор никуда не обратился.

– А что, если вы блефуете и у вас на меня ничего нет?

– Как же тогда, позвольте узнать, я догадался о вашем злодействе?

– Может, все-таки предъявите доказательства?

– Бросьте, – брезгливо поморщился господин средних лет, – это пошло и совсем не умно…

– Вы не оставляете мне выбора…

– Я надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы пытаться стрелять в меня через дверь каюты или подкарауливать в темном углу с топором?

– С каким бы удовольствием я… – увесистый кулак приблизился к носу собеседника.

– Но-но, уважаемый! Не увлекайтесь! А чтобы у вас не появилось соблазна, я заготовил письмецо, кое заинтересованные инстанции смогут прочесть в случае – не дай господь! – моей смерти.

– Смотрите не потеряйте сию писульку!

– Вы уж не беспокойтесь, я ее спрячу у самого Христа за пазухой.

– Не кощунствуйте!

– Кто бы говорил!

– Что ж, надеюсь, наш вынужденный союз будет взаимовыгодным предприятием…

– По-моему, сюда кто-то идет…

– Пора уходить!

II

– Ну что вы, прекратите!

– Милая, родная, единственная! Ну, пожалуйста, я прошу вас, ответьте мне взаимностью!

– Ну, право же, неудобно, нас могут увидеть. К тому же этот оператор… он постоянно наводит свой аппарат в нашу сторону.

– Да бог с ним! Душа моя, пойдемте ко мне.

– Ах, какой вы прыткий, да и муж хватится…

– Не беспокойтесь, он играет в шахматы с этим чистоплюем. К чему же медлить? Ведь никто не узнает…

– Ну что же с вами делать? Прямо не знаю…

– Умоляю, сладкая моя!

– Приставучий вы… но только по коридору идите впереди меня.

– Ангел мой! Я так счастлив! Лечу!

По палубе нетерпеливо прошествовали тяжелые шаги, а за ними послышался четкий и торопливый, как щелканье «Ундервунда», стук дамских каблучков. Податливо отворилась дверь, и внутренний замок сделал два нервных оборота.

III

Яркое, как синий хрусталь, небо висело над морем. Свежий бриз смягчал жару. Сонное безмолвие нарушалось мерным рокотом паровой машины да шумом выбегавших из-под корпуса корабля волн. Впереди показалась темная полоска суши.

– Ну вот, господа, верно, уж и Константинополь завиделся, – оторвался от шахмат Прокудин.

– К сожалению, это не так, Константин Иннокентьевич. – Ардашев, игравший белыми фигурами, снял с доски черного слона. – Вам шах!.. Земля впереди – это еще не Турция. Курс пароходов, идущих к Босфору из России, лежит в стороне от берега, и потому вдалеке первым появляется остров Фидониси, или Змеиный. Он совершенно пуст: камни да бедная растительность. На нем стоит одинокий маяк и больше ничего. Это территория Румынии. Но за ним – Босфор.

– Интересный вы человек, Клим Пантелеевич, – пробормотал действительный статский советник, снова погружаясь в игру. – Мы знакомы с вами всего два дня, а я все не перестаю удивляться широте вашего кругозора… Да-с, придется пожертвовать пешку.

– Сдается мне, господа, что нас запечатлели для истории, – привстав с палубного кресла, Граббе повернулся в сторону синематографического оператора.

– А мне жаль его, – проронила Вероника Альбертовна. – Битый час он возится с этими ящиками, нервничает и пыхтит как паровоз. Видимо, что-то у него не складывается.

– Планида его такая, – откликнулся репортер. – Дело-то новое. Но не только ему одному тяжело. Возьмите меня: в Константинополе по телеграфу я должен отослать первую статью в газету. А писать-то и не о чем. Море, небо и пароход – вот и все мои впечатления. Много ли тут навыдумываешь?

– А вы попросите Генриха Францевича, и он поведает вам что-нибудь интересное, – посоветовал Клим Пантелеевич.

– И в самом деле, господин профессор, выручайте, – Смальский умоляющими глазами уставился на ученого.

– Я так сразу, право, и не знаю, чем вас заинтересовать, – пожал плечами ихтиолог. – Ну, могу рассказать об одном удивительном ископаемом. Оно называется Megaladapisa…

– Да-да, непременно-с, – кивнул журналист, сделав вид, что понял, о чем идет речь.

– Несомненно, господа, на востоке Африки еще много нераскрытых тайн. Ходят легенды, что на Мадагаскаре сохранился очень редкий экземпляр свиноподобного лемура. У этой огромной обезьяны вместо носа – пятачок свиньи, а голова – точь-в-точь как у обычного кабана. А во всем остальном – полное сходство с человеком. Этот вид обитал на Земле очень давно и к настоящему времени повсеместно вымер, а вот на этом острове, который, оторвавшись от материка, миллионы лет блуждал в океане, он мог сохраниться. Представляете?!

– Вот это да! – воскликнул изумленный газетчик, спешно конспектируя услышанное.

Профессор продолжил:

– Вообще-то там полным-полно забавных существ. Одним из них является рыба-прыгун. Это своеобразное животное длиной пять с половиной вершков. Возможно, оно ничем бы и не отличалось от обыкновенной рыбы, если бы не ее выпуклые глаза на голове и большие грудные плавники, придающие ей своеобразный облик. Стаи прыгунов охотятся за насекомыми не только в воде, но и на суше. Дело в том, что это создание легко забирается по веткам и даже прыгает. И если вы расстелете под кустом мангра, растущего на болоте, кусок материи и потрясете его, то поймаете сразу не меньше десятка этих забавных существ. Они сыпятся, словно спелые яблоки.

– Позвольте, профессор, а что это за растение – мангр? – спросил Пустоселов.

– Вечнозеленые деревья с надземными дыхательными корнями.

– Надо же, и здесь диковинка, – изумился купец.

– Но самое поразительное, господа, что эта, с позволения сказать, рыба может утонуть, как и любое животное, обитающее на суше.

– Позвольте, у нее что, нет жабр? – удивленно приподнял голову учитель географии.

– В том-то и дело, что есть. Но они плотно прикрыты жаберной крышкой, предохраняющей их от высыхания. Можно только предполагать, что дышит она через кожу.

– Стало быть, и эта рыба может оказаться в аквариуме нашего музея? – не удержался от вопроса Смальский.

– Безусловно!

– Вот и заголовок готов: «Кистеперая рыба – не единственный трофей экспедиции!» – обрадовался газетчик.

– По-моему, длинновато, – оторвался от шахмат присяжный поверенный. – А может, просто – «Periophthalmus»?

За столом повисла тишина. Журналист уронил карандаш. Граббе, открыв от изумления рот, уставился на Ардашева. Затем профессор чуть слышно вымолвил:

– Да, «Periophthalmus», пожалуй, было бы лучше.

Вскоре с подносом появился стюард:

– Извольте шампанское, господа.

– А по какому случаю? – поинтересовалась Вероника Альбертовна, нисколько не обратив внимания на изумившую всех эрудицию своего мужа.

– Перед входом в Босфор завсегда подаем-с, традиция-с…

Наполненные бокалы разобрали.

– Позвольте узнать, Лиидор Макарович, – Клим Пантелеевич, сделав ход, на миг оторвался от шахмат, – каковы точные координаты острова Мадагаскар?

– Двадцать градусов южной широты и сорок семь градусов восточной долготы, – заученно ответил преподаватель.

– У вас имеется его десятиверстовка?

– К сожалению, нам остается довольствоваться только общим атласом, – развел руками Завесов.

– Даже в Русском Географическом обществе мне не удалось отыскать подробной карты Мадагаскара, – посетовал профессор.

– А как же вы собираетесь заниматься исследованиями? – удивился адвокат.

– Скорее всего, нам придется обратиться к помощи местных жителей. Надеюсь, они покажут нам место обитания целакантуса, – неуверенно предположил ихтиолог.

Ардашев долго смотрел на доску, а потом поднял ферзя и поставил на черную клетку вплотную к окруженному королю соперника:

– Вынужден объявить вам шах и мат! Уж не обессудьте, Константин Иннокентьевич.

– Да, вы далеко не простой соперник. Надеюсь, следующая партия будет для меня более успешной.

– Несомненно.

Вдруг послышался восторженный крик Анастасии Вяльцевой:

– Дельфины, смотрите, дельфины!

Оставив шипучий напиток на столе, все бросились разглядывать выступающие из воды плавники. Они то обгоняли судно, то снова возвращались. Вдруг морские красавцы стали выпрыгивать из воды на целую сажень и выделывать в воздухе немыслимые кульбиты. Оператор не удержался и, направив камеру в море, стал усердно крутить ручку аппарата.

Со стороны музыкального салона показалась жена статского генерала. Она подошла к опустевшему столу. Услужливый официант тотчас же подал ей шампанское. Елена сделала два маленьких глотка и, поставив бокал на стол, присоединилась к восхищенным зрителям. Скоро импровизированное представление наскучило, и отдыхающая публика вернулась к своим местам.

– Тебе нездоровится? – оторвавшись от шахматной доски, обратился к жене Константин Иннокентьевич.

– Мигрень. Пришлось сходить в каюту за микстурой, – с деланым расстройством проговорила Елена Николаевна и почувствовала во рту гадкий, горький вкус вранья. Она протянула руку за шампанским, но остановилась в нерешительности, силясь вспомнить, какой из бокалов ее.

В этот самый момент раздался пушечный выстрел, и машины застопорились.

– Господа, прошу не волноваться, – обратился капитан к пассажирам. – Холостой выстрел с берега – вежливая просьба остановиться. Такая процедура утверждена международным договором для всех кораблей, проходящих Босфор и Дарданеллы: три выстрела холостых и только четвертый, если судно не подчинилось, боевой.

Все снова подошли к палубному ограждению, рассматривая приближающиеся зеленые берега. Откуда-то сзади послышался звон разбитого стекла, и по палубе разлетелись осколки фужера. А Бранков тем временем усиленно крутил ручку деревянного аппарата, то и дело перебегая с одного борта корабля на другой.

Справа высился Румелийский маяк и селение Румели-Кавак, слева – Анатолийский и деревня Анатолия-Кавак. На европейском берегу еще стояли укрепления, частью заброшенные, со старыми пушками и полуразрушенными турецкими казармами. На прибрежных скалах виднелись развалины древних генуэзских башен. Внизу у воды – турецкие постройки. Из-за изгибов пролива проход терялся за возникающими впереди высотами, покрытыми густой зеленой растительностью, и от этого казалось, что он плыл по озеру, закрытому со всех сторон. Впереди появился могильный мыс Мазар-Бурну со старым мусульманским кладбищем. Сразу за ним Босфор разливался и достигал максимальной ширины.

С берега к судну направилась шлюпка. Вскоре она причалила, и на борт поднялся долговязый турок в феске с кисточкой, в длиннополом сюртуке, с медной бляхой на рукаве и со стриженой бородкой. Справившись у капитана о наличии больных, он вместе с ним направился к паломникам. Немного покрутившись среди них, он сел в лодку и уплыл.

Вновь появился капитан. Он объявил:

– Мы сейчас станем на Константинопольский рейд и, как вы знаете, только завтра продолжим плавание. Тот, кто желает осмотреть город, должен будет воспользоваться услугами местных лодочников и затем пройти таможню. Процедуру оформления несложно ускорить, если заплатить турецкому офицеру небольшую мзду, но не стоит давать более одного меджидие, что составляет четыре франка. Насколько мне известно, у пассажиров первого класса уже заказаны экскурсии по городу и представитель Русского общества Пароходства и Торговли ждет вас на берегу. Желаю приятно провести время.

И впрямь, не успела «Королева Ольга» бросить якорь, как вокруг высоких бортов лайнера засуетились фелюги и шлюпы комиссионеров. На лодках, снабженных паровыми двигателями, вскоре были заняты все свободные места, и утлые суденышки, откашливаясь дымом, развернулись к пристани. Взору открылся Константинополь: Семибашенный замок, мечеть Магомета на холме, знаменитая башня военного министерства и великая Святая София. На изломанном берегу возвышалась окраина с нее разноцветными домами и белыми минаретами. Стоящие на якорях старые парусники в заливе Золотого Рога, подобно гигантским птицам, раскинувшим белые крылья перед полетом, придавали панораме еще больше зрелищности и волшебства. Весь этот пестрый и неуклюжий город расположился амфитеатром по берегу вплоть до горы Чамлиджа. А под ней тянулся сумрачный лес кипарисов с тусклым пятном кладбища. У самого берега на скале – башня Леандра.

Насколько издали Константинополь выглядел величественным и прекрасным, настолько же в реальности он оказывался убогим и жалким. На грязной пристани конфузливо примостилось деревянное сооружение, очень смахивающее на большую собачью конуру, нежели на государственное учреждение. Офицер внимательно изучил паспорта и записал имена приезжающих. Но вот формальности закончились, и к группе вояжеров приблизился мужчина лет тридцати пяти вполне европейского вида, с закрученными вверх усами, в котелке и с тросточкой. Он протянул визитную карточку, исполненную на русском языке, и отрекомендовался:

– Позвольте представиться, меня зовут Сельчук Саит. Я состою проводником при Русском обществе Пароходства и Торговли. Прежде чем мы отправимся осматривать местные достопримечательности, хотелось бы напомнить вам о необходимых мерах предосторожности. Лучше всего передвигаться группами и не отставать друг от друга. Не следует поддаваться на уговоры зазывал посетить дешевую лавку, расположенную в каком-нибудь темном переулке. Разбойники и убийцы – проклятье этих мест. Памятные покупки вы сможете сделать там, куда я вас приведу. К тому же это вам обойдется существенно дешевле. А сейчас мы пройдем до биржи и посетим памятные места римского, византийского и султанского периодов: Ая-София – детище Юстиниана, Сераль – старый дворец султана, оттоманский музей с гробницей Александра Македонского, мечеть султана Ахмеда. Ну, а начнем с 1001-й колонны. Так что следуйте за моей пролеткой. По окончании экскурсии заплатите извозчику по два франка с человека.

Клим Пантелеевич галантно посадил супругу в коляску. Возница в чалме тронул лошадей, и фиакр запрыгал по выщербленной, будто побитой метеоритным дождем, мостовой. Узкие, извилистые мрачные переулки с беспорядочно чередующимися жалкими домишками из бревен и глины, треснутые стены полуразрушенных временем домов и множество нищих производили гнетущее впечатление. Люди на улицах сидели, курили, пекли мясо на жаровнях, зазывали прохожих в лавки, пили чай и ругались между собой. Было шумно, пестро и ярко, словом, настоящее столпотворение.

– Какой-то грязный Вавилон, – с опаской оглядываясь вокруг, брезгливо вымолвила Вероника Альбертовна.

– Видишь ли, дорогая, для того чтобы понять Константинополь, нужно время. Ведь в этой беспорядочности зданий в сочетании с яркостью и пестротой Востока есть своя привлекательность. А посмотри, разве не прекрасны эти вьющиеся лианы на террасах и сочная зелень травы между каменными плитами тротуаров? А деревья, прокладывающие кривыми сучьями путь сквозь ограды и пустые окна заброшенных жилищ? Царьград – город особенный, полный противоположностей. В его бескрайней толпе можно затеряться так же легко, как и в барханах Каракума. Само собой разумеется, что этот античный город несколько утратил былую оригинальность, но все же он еще доставляет удовольствие для любого иностранца. Константинополь – точка соприкосновения Востока и Запада.

– А разве ты здесь бывал?

– Случалось…

– Ах да, наверное, это было в пору твоих бесконечно длинных командировок. Но о них я не хочу вспоминать… Лучше продолжай свой рассказ.

– Тогда слушай. Первой целью каждого туриста является расположенная на вершине холма Пера – современная часть города. Комфортабельные отели и самые дорогие магазины находятся именно в этом районе. Но здесь полным-полно иностранцев, что во многом преуменьшает восточный колорит. Другое дело Галата, построенная хаотично и без всякого намека на симметрию. За исключением нескольких новых, почти прямолинейных улиц, весь этот квартал представляет собой настоящую паутину переулков. Торговые агентства, низенькие лавочки, мастерские, кафе, открытые рестораны. Кстати, мы как раз в нее въезжаем, и я думаю, что сейчас лучше обойтись без моих комментариев и просто понаблюдать за народом.

Отовсюду слышался многоязычный говор и предостерегающие крики «варда!», «варда!». Это извозчики и погонщики мулов оповещали пешеходов о своем приближении. Животные, запряженные в небольшие телеги, нагруженные бочками с водой, мясом, фруктами и даже мелким строительным камнем, проталкивались через площадь. Булочники, продавцы свежей рыбы, восточных сладостей и табака громко расхваливали свой товар; в одном месте – прилавки менял, в другом – тумбы чистильщиков обуви; брадобреи выверенными движениями наносили густую мыльную пену на лица невозмутимых клиентов. Стоял громкий, неумолкающий шум, сотканный из тысяч разноголосых звуков. Мелькали лица: сдержанные персы, геркулесовского сложения негры, закрытые чадрами турчанки, греки, арабы, индусы, католические монахи, матросы и алчные, жаждущие любого подаяния нищие. Двое шарманщиков устало брели по мостовой. За ними следовали дервиши с мешками. Куда-то торопился офицер с кривой саблей и расшитой бисером кобурой. Позванивая колокольчиком, сквозь людскую стену пробивался трамвай. Из темной подворотни раздался лай – собачья свора устроила грызню.

– А почему здесь так много бродячих собак?

– Турки их любят и не обижают. Дворняги для них играют роль городских санитаров. Отбросы и нечистоты здесь принято выбрасывать на улицу. Все это сваливается на ближайшем углу или свозится на первый попавшийся пустырь. А позаботиться об остальном – дело бездомных псов. Иногда от их протяжного воя невозможно заснуть, как и от местного ночного сторожа, отбивающего наконечником деревянной палки каждый свой шаг по мостовой.

Откуда-то донесся истошный крик:

– Янгин вар![10]

На перекресток ворвалась толпа людей с ручной водокачкой на плечах, с топорами, веревками и баграми. Площадь мгновенно опустела. Босоногая, разбойничьего вида ватага понеслась вверх по улице, сметая попадавшихся на ее пути случайных прохожих.

– Кто это? – Вероника Альбертовна испуганно прижалась к мужу.

– Тулумбаджилар, или пожарная команда по-нашему. Огнеборцы пользуются в Константинополе огромными привилегиями, но когда возникает пожар, они тотчас же собираются вокруг своей водокачки и толпой несутся на помощь погорельцам. Иногда, если зарево возникает на другом краю города, на это уходит несколько часов. Прохожие шарахаются от них, как от чумных больных, потому что они сметают всех, кто попадается им на пути. А вообще-то, пожары – страшный бич. Тут все дело в строительном материале. Ведь дома сооружаются из грубых деревянных стоек. Стены обшиваются досками, а промежутки заполняются землей или глиной. Штукатурят их только изнутри. Так что построить жилище – дело нескольких дней, но когда до него добирается пламя, то оно сгорает подобно сухому хворосту. Обрати внимание: во дворах турки высаживают живые изгороди и апельсиновые деревья, которые защищают их от зноя, а во время цветения распространяют душистый аромат. Местный народ предпочитает жилища светлые и хорошо проветриваемые. Обстановка там весьма простая: диван и какой-нибудь комод, а над ним – часы, да пара табуреток с подставками для чашек и пепельниц. Женские помещения отделяются длинным коридором от выходящей на улицу приемной комнаты. Но если есть свой гарем, то в нем непременно должно стоять пианино.

– А у тебя тоже был гарем? – закусив губу, Вероника Альбертовна обиженно воззрилась на мужа.

– Помилуй, Вероника!

– Так был или не был?

– Ну, конечно же, нет.

– Ну ладно, – она глубоко вздохнула и примирительно коснулась супружеской руки.

Наконец вереница экипажей остановилась, и экскурсовод, дождавшись, когда соберется вся группа, начал вещать:

– Из всех сооружений Константинополя акведуки являются самыми интереснейшими постройками, до сей поры играющими заметную роль в снабжении города водой. Местная скалистая почва не дает населению живительной влаги. Колодцы же бесполезны, поскольку с трех сторон море и оттого вода в них с горьким привкусом соли. Именно высокие мосты с проложенными на них трубами всегда предназначались для наполнения цистерн и фонтанов. И хотя еще в 1887 году франко-бельгийская компания построила новый водопровод, жители Константинополя предпочитают пользоваться водой, доставляемой из емкостей времен Валента, Юстиниана, Адриана и Константина. Благодаря тому что избыточная влага из акведуков выливалась в цистерны, оказалось возможным спасать жителей города от жажды, даже во время многочисленных осад. Позднее султаны продолжили начатое великими императорами дело по прокладке водовода. Вся эта древняя система настолько грамотно устроена, что достойна подробного рассказа. Например, селение Белград, в лесах которого бьют ключи, обязано своим именем колонии, основанной военнопленными сербами. Огромные резервуары воды, накопленные в виде горных озер, образовались благодаря каменным запрудам, облицованным мрамором. Самым прекрасным сооружением византийской гидротехнической архитектуры является древний акведук Юстиниана высотой в семнадцать саженей. Замечателен также водопровод Валента, пересекающий город из конца в конец. Восстанавливал его султан Сулейман. После многих попыток исправить повреждения повелитель распорядился привести его в порядок, и арки разрушенных временем воздушных опор снова сомкнулись в единую цепь. Но сейчас от него остался лишь один обрывок в двести девяносто три сажени, так что почти все византийские вместилища этой живительной влаги совсем вышли из строя. Однако со времен Константина сохранилась так называемая цистерна 1001-й колонны, которая является одним из величайших памятников эпохи императоров. А теперь, уважаемые дамы и господа, давайте пройдем внутрь этого грандиозного сооружения.

Все пассажиры первого класса, вместе с Анастасией Вяльцевой и аккомпаниатором Самсоном Блюмом, вошли в подземелье по истертым временем каменным ступенькам.

В полумраке раздался голос господина Саита:

– В эпоху императоров этот вход был замаскирован пьедесталами фигур животных; но внимательный путник по дрожанию земли мог распознать, что в самой глубине скрыты чудовищные силы. Уже здесь посетителя встречал оглушительный, раздражающий шум. Колеса в два человеческих роста с сумасшедшей быстротой рассекали воздух и приводили в движение другие приспособления, служившие для наполнения бассейнов. Дневной свет едва проникал сюда через несколько отверстий, зияющих в своде. Скрип подземных механизмов и шум извергающейся во тьме воды напоминали преисподнюю и приводили людей в трепет. А вот здесь, слева от входа, – турок осветил место, – находятся замурованные теперь отверстия; через них столетия назад вода поступала внутрь. Всего вы можете насчитать двести двадцать четыре колонны, расположенные в пятнадцать рядов на расстоянии немногим более полутора саженей друг от друга. Каждая из них состоит из трех гладких частей. Все они связаны между собой аркадами. – Проводник окинул присутствующих взглядом и, улыбнувшись, добавил: – Предлагаю вам побродить вокруг и почувствовать грандиозность этого сооружения. А я подожду вас наверху.

Полутемное подземелье теперь служило мастерской для изготовления шелка. Повсюду слышалось жужжание вращающихся прялок, за которыми сидели десятки мальчиков. В некоторых местах сумрак сгущался и переходил в темноту. Сверху падали капли и пахло сыростью.

– Пойдем наверх, мне страшно. – Вероника Альбертовна взяла мужа за локоть.

– Место мрачноватое, не спорю. Но бояться нечего, здесь полно людей.

Экскурсанты вышли на свет божий и стали рассаживаться по экипажам, и только Лепорелов не торопился.

– Елизар Матвеевич, вы кого-то ждете? – поинтересовался профессор.

– Да вот Лиидор Макарович куда-то запропастился… Я, пожалуй, за ним схожу. – И учитель ботаники спустился вниз.

– А с учеными мужами всегда так, – обращаясь к мичману Асташкину, негромко сказал Пустоселов. – Они народ увлекающийся. Заприметят какую-нибудь бабочку или там жука и давай лазить за ними на четвереньках, пока не поймают. Но ведь и тогда не успокоятся! Им, видите ли, надобно умертвить букашку, нанизать несчастное создание на иголку и высушить. Жестокий народ – чистые татары. Ради пестиков и тычинок мамой родной готовы пожертвовать. Вот и сейчас… Разве годится всем ждать одного человека, пусть даже он и лучший в городе преподаватель географии? А все дело в том, что субъект этот всех нас не уважает и за людей порядочных не считает. Да-да, поверьте! А у самого еще в носе не кругло… даром что учитель.

Снова послышались шаги, и показался Лепорелов. Ботаник был бледен как известь. Он округлил рот, силясь что-то сказать, но, кроме сиплого придыхания, похожего на букву «о», ничего другого из него не выходило. Пустоселов достал из внутреннего кармана сюртука фляжку, отвинтил пробку и молча протянул учителю. Тот с радостью сделал несколько больших глотков и, занюхав по-мужицки рукавом, изрек:

– Завесова убили…

– Как? – испуганно проронил купец. – Кто? – Видимо осознав глупость последнего вопроса, он крикнул: – Клим Пантелеевич, не могли бы вы подойти к нам?

– Что случилось? – присяжный поверенный изумленно оглядел Пустоселова. – Вам нездоровится?

– Завесова порешили!

– Где?

Негоциант указал в сторону подземелья. Ардашев немедля бросился внутрь. Оказавшись под сумрачным сводом, он не обнаружил ничего подозрительного. Непринужденное бормотание мальчиков-шелкопрядов сливалось в ровный гул, заполнявший собой самые потаенные уголки каменного сада. Все так же свистели и постукивали веретена да наматывались нитки, образуя пузатые шелковые клубки, но за дальней колонной мелькнула чья-то подошва. Приблизившись, присяжный поверенный увидел географа, лежащего на боку с неестественно подвернутой под туловище рукой. На темени проглядывались темно-багровые пятна, а рядом – лужа крови. Его глаза были открыты, а на лице застыла сардоническая улыбка.

– Боже милосердный! – послышалось сзади.

Адвокат обернулся. Перед ним стоял Пустоселов и трясся, как гуммиластик:

– Господи Иисусе!

– Афанасий Пантелеймонович, а вы огня не раздобудете? Свеча меня бы очень устроила.

– Да-да, – негоциант растерянно кивнул и удалился.

Ардашев огляделся. Глаза понемногу стали привыкать к сумраку. В углу он заметил окровавленный камень. «Значит, его прежде оглушили и только потом зарезали. Так-с… Преступник вряд ли забрал с собою улику. Скорее всего, он бросил нож где-то поблизости», – мысли вихрем проносились в голове присяжного поверенного, но самого орудия нигде не было видно. Пол был чист, словно кто-то заранее подмел в этом месте. По какому-то необъяснимому наитию он поднял голову – из каменной расщелины торчала рукоять. Обхватив ее носовым платком, Клим Пантелеевич аккуратно потянул на себя. Послышались шаги. Впереди с наспех изготовленным факелом показался купец, а за ним – целая вереница испуганного люда. Адвокат вышел им навстречу.

– Господа, я прошу остановиться. Мы должны сохранить следы преступления до прихода полицейского инспектора. – Увидев Ардашева с ножом, процессия опешила. Присяжный поверенный пояснил: – Несчастного, судя по всему, убили этим траншерным ножом. – Раскрыв платок, он обнажил орудие преступления. На лезвии выделялось клеймо: буква «О», а внутри – «К». – Как видите, этот кухонный инструмент взят с «Королевы Ольги», а значит, злоумышленник находится среди нас.

Факел чадил смрадным пламенем, роняя на пол шипящие капли расплавленной материи. Пораженные услышанным, экскурсанты застыли на месте.

IV

Следствие длилось уже несколько часов. Маленький носатый офицер с завитыми кверху усами уже третий раз вызывал Ардашева из камеры задержанных и допрашивал в присутствии переводчика – недавнего экскурсовода. По соседству с ним за расшатанным столиком сидел тщедушный старик-письмоводитель с измазанными в чернилах пальцами. Клим Пантелеевич добросовестно ждал, когда ему переведут фразу, и, немного подумав, выдавал ответ, делая вид, что он не понимает по-турецки. Надо сказать, вежливостью реплики чужеземного дознавателя не отличались, и толмачу приходилось то и дело сглаживать оскорбительность его вопросов.

По мнению местного пинкертона, подозреваемых в убийстве было трое: Лепорелов, Ардашев и Бранков. Если в отношении обнаружившего труп учителя и можно было строить какие-либо предположения, то понять, на каком основании подозревали присяжного поверенного и кинооператора, было очень сложно.

– Потрудитесь объяснить, господин Ардашев, отчего ваш носовой платок в крови? – поигрывая отмытым орудием убийства, следователь с плутовским прищуром уставился на русского туриста.

– Послушайте, господа, я ведь вам уже не единожды объяснял, что воспользовался носовым платком исключительно для того, чтобы не нарушить предположительно имеющиеся на нем отпечатки пальцев.

– Господин Гекхан не понимает, о каких таких печатях на руках идет речь, и потому он предлагает вам не изворачиваться, а чистосердечно раскаяться в содеянном. Тем более что окровавленный платок принадлежит именно вам – об этом свидетельствуют вышитые инициалы. Так что не стоит, господин Ардашев, как говорят русские, «тянуть кота за хвост». – Сельчук, довольный собственным переводом, откинулся на спинку стула.

– Тогда позвольте провести небольшой опыт. С вашего разрешения я воспользуюсь вот этим листом бумаги. Соблаговолите подать карандаш и канцелярский перочинный нож. Минуту терпения – и вам все станет ясно. – Присяжный поверенный стал крошить грифель, пока не образовалась маленькая кучка черного порошка. Затем он обратился к следователю и переводчику: – Пожалуйста, возьмите по листу бумаги и прикоснитесь к нему вот этими частями пальцев. Я сделаю то же самое.

Полицейский удивленно вскинул брови, недоверчиво посмотрел на экскурсовода, но, видя, что тот старательно выполняет просьбу странного русского, сам последовал его примеру.

– А теперь передайте их мне. Что ж, замечательно. – Клим Пантелеевич пронумеровал листы, высыпал на один из них грифельный порошок и стал перекатывать горку по местам прикосновений, с тем чтобы черная пыль скользила по всей поверхности. Следы пальцев проступили быстро. То же самое он проделал и с оставшимися двумя. – Итак, на первом листе отпечатки господина следователя, на втором – ваши, – он посмотрел на переводчика, – а на третьем – мои. Извольте убедиться – все они абсолютно разные. Через выходные отверстия потовых желез на кончиках пальцев выделяется жир, который оставляет отпечаток столь же четкий, как сажа или краска. Как доказали научные исследования, шанс, что у двух людей окажутся одинаковые папиллярные узоры, – ничтожен и равен одному к шестидесяти четырем миллиардам. Другими словами, они индивидуальны, неповторимы и не меняются в течение всей человеческой жизни. Полиция многих европейских стран использует сие новшество для выявления закоренелых преступников, чьи отпечатки отбираются при аресте. Вот поэтому, увидев на рукоятке фрагменты пальцев, я осторожно взялся платком за нож, дабы не повредить проступившие папиллярные линии, возможно, оставленные душегубом. Хотя вполне вероятно, что злоумышленник был в перчатках. Но тем не менее, господин Гекхан, – Ардашев внимательно посмотрел офицеру в глаза, – прибыв на место, вам следовало не отмывать улику от крови, а снять с орудия убийства следы рук и отобрать отпечатки пальцев у всех членов экскурсионной группы. Найдя совпадение, арестовать убийцу не составило бы никакого труда. Но вы этого не сделали и теперь, дабы оправдать свою оплошность, пытаетесь отыскать виновного, руководствуясь исключительно собственными фантазиями.

Дослушав перевод, турок начал возмущенно тараторить, и Сельчук едва поспевал за ним:

– Господин Гекхан говорит, что ни ему, ни его начальнику, ни даже главному полицмейстеру Истанбула до сих пор ничего не было известно об этом удивительном открытии. Однако он хотел бы знать, каким образом можно разглядеть эти пальцевые узоры на темной поверхности.

– Вы, несомненно, правы. Для их снятия применяются разные препараты: серебряный порошок, окись цинка, меди, свинца, алюминиевая пыль, а также всевозможные смеси с использованием разных красителей.

– Откуда вам это известно? Вы полицейский?

– Нет, но по роду своих занятий мне приходится часто сталкиваться с дактилоскопией. Я работаю адвокатом в окружном суде и берусь за защиту только тех клиентов, в чьей невиновности я абсолютно уверен. Но я не ограничиваюсь лишь их оправданием и самостоятельно отыскиваю истинного злодея.

– Вот как? Значит, мы с вами в некотором роде коллеги, – полицейский впервые за все время допроса искренне улыбнулся.

Ардашев молча пожал плечами.

– А как бы вы посоветовали поступить нам в этом конкретном случае? – уставший переводчик взял на себя инициативу и задал собственный вопрос.

– Раскрыть это преступление в течение нескольких часов невозможно, а стало быть, не имеет смысла держать меня и двух других пассажиров под замком. Тело погибшего вам придется передать в русское консульство. С первым же попутным кораблем его отправят в Новороссийск, а оттуда в Ставрополь. Если вы не станете заикаться о ноже, то вполне резонно предположить, что сие злодеяние совершено каким-нибудь местным бродягой в целях ограбления.

– Да, но ведь ничего не пропало. Все на месте: газета, документы и даже деньги, – перевел слова полицейского Саит.

– А кому это еще известно? Покойный путешествовал один, а его франки нам не нужны…

Потомок янычар расцвел гиацинтом, поднялся из-за стола и подошел к присяжному поверенному. Он с умилением на лице что-то провещал, упоминая своего мусульманского бога.

– Господин Гекхан говорит, что он благодарит Аллаха, устроившего встречу с таким мудрым человеком, как вы. А потому все русские могут быть свободны, но с одним условием: корабль через два часа должен будет покинуть рейд.

– Но паломники прибудут только сегодня вечером, – заметил Клим Пантелеевич.

– В таком случае вам надлежит отплыть сразу, как только они поднимутся на борт.

– Хорошо, я скажу об этом капитану. Только не могли бы вы оставить мне газету, о которой вы только что упомянули?

– Считайте это моим подарком, – полицейский чиновник растянулся в приторной улыбке.

Город еще дышал жаром, но от белых, раскаленных южным солнцем домов ложилась длинная тень. На пристани высокие пирамидальные тополя выстроились в ряд и, будто вымуштрованные жалонеры, провожали корабль. В сумерках старпом «Королевы Ольги» уже поворачивал колесо парового штурвала, и судно направлялось к Мраморному морю. Легкий бриз уносил вдаль суетливый гул порта и тайну недавнего преступления. Собравшиеся на палубе пассажиры подавленно молчали.

Глава 11

Беспокойная Таврида

I

Крым, мая 22, 1787 года

Императорский кортеж из четырнадцати карет и двухсот повозок, покинувший Петербург еще второго января, наконец-то достиг Инкермана. Охранный конвой, состоящий из роты всадниц под командованием черноокой красавицы Елены Сарандаки, на полном скаку принялся палить из ружей, возвещая о приближении государыни. Бархатные юбки малинового цвета, расшитые золотыми галунами, зеленые куртки с вышитыми узорами, тюрбаны, скрученные из розового шелка, осыпанного алмазными блестками, придавали балаклавским амазонкам античный, словно вышедший из легенд Древней Эллады, вид.

На площадке выстроился почетный караул и трижды прогремел артиллерийский салют. Генерал-адъютант распахнул дверь кареты и помог императрице выйти. Свиту возглавлял князь Григорий Александрович Потемкин. За ним шествовали: граф Л. А. Нарышкин, гофмаршал князь Барятинский, вице-президент Адмиралтейств-коллегии Чернышев, российский полномочный министр в Турции Булгаков, граф Шувалов, посол при польском короле Стакельберг и правитель Таврической губернии Каховский. Военных тоже было немало: генерал-поручик граф Румянцев, генерал-майоры: Дмитриев-Мамонов, Левашов, Энгельгард… Местное дворянство, бесчисленные военные и статские чиновники с традиционным русским хлебом-солью встречали Екатерину II.

На вершине горы возвышался импровизированный дворец-павильон, куда высокие гости были приглашены отведать редких кушаний. Они и впрямь казались необыкновенными: похлебка из рябчиков с пармезаном и каштанами, филейка большая по-султански, говяжьи глаза в соусе «поутру проснувшись», телячьи уши крошеные, говяжье небо в золе, гарнированное трюфелями, голуби по-станиславски, хвосты телячьи по-татарски, горлицы по Ноялеву, бекасы с устрицами, гусь «в обуви» и гато из зеленого винограда с кремом. Но самым необычным были даже не эти яства, а новое французское блюдо – «rôti à l’impératrice» – жаркое императрицы. Рецепт его мог показаться до чрезвычайности простым, но был не для всякого выполнимым: требовалось взять лучшую мясистую оливку, аккуратнейшим образом удалить из нее косточку и на ее место вставить кусочек анчоуса. Затем надо было положить оливку внутрь жаворонка и зажарить. Потом заключить его в жирную перепелку и приготовить. После этого перепелку следовало упрятать в куропатку, куропатку – в фазана, фазана – в каплуна, а каплуна, наконец, в поросенка. Изжаренный на вертеле и подрумяненный до готовности поросенок пропитывал все блюдо особым ароматом. Но все эти манипуляции были подчинены только одному – достать изнутри величайшую и неповторимую по вкусу драгоценность – оливку с анчоусом, напитанную удивительным букетом мясных блюд и снадобий.

В тот самый момент, когда австрийский император Иосиф II, путешествующий под именем графа Фалькенштейна, принялся рассказывать очередную скабрезную шутку, князь Потемкин незаметно потянул за длинный шнур – драпировка одной из стен собралась гармошкой, и взору изумленных гостей открылась панорама Ахтиарской бухты. На рейде высились мачты Черноморской эскадры численностью в сорок вымпелов. А еще через несколько секунд майскую тишину Тавриды нарушили грохочущие один за другим залпы чугунных орудий. Только что отстроенный молодой флот приветствовал свою императрицу.

Не дав зрителям опомниться, на берегу взметнулся белый флаг и обозначил собой невидимую ранее сложенную из бревен крепость. В один миг сотни пушек разом открыли пальбу, и даже горы, казалось, затряслись от артиллерийской канонады. Ядра размели мишень в пыль. Князь Потемкин не удержался и зааплодировал. К нему присоединились остальные.

Недоумение, мелькнувшее на лицах иностранных посланников, сменилось искренним удивлением и постепенно превратилось в недоверчиво-надменную холодность. Заметив это, граф Шувалов поднялся из-за стола и громким, достойным полкового командира голосом провещал:

– Господа, предлагаю поднять бокалы в честь нашей государыни-созидательницы, собравшей воедино всю Русскую землю! Виват!

Опустошив фужеры, гости снова принялись за угощения.

– С таким флотом им хватит и тридцати часов, чтобы водрузить на стены Константинополя свои знамена, – процедил сквозь зубы принц де Линь французскому посланнику в России графу Сегюру.

– Пожалуй, вы правы. И это, безусловно, может произойти, если только мы не поможем султану их остановить, – чуть слышно проронил английский посол Фицгерберт. Поймав томный взгляд Екатерины II, он наигранно улыбнулся.

– Да, много бы я дал, чтобы узнать, о чем они всю ночь совещались в Херсоне, – пробуя фрикасе из перепелок, вздохнул французский подданный.

– О войне, господа, о войне. Мир с Портой заканчивается, и русские это понимают. Как говорится, если не можешь отвратить беду, то хотя бы подготовься к ней, – расправляясь с куском телятины под бешамелью, философически изрек английский подданный. – Ну а для чего еще строить эти плавучие крепости – 60-пушечные линейные корабли?

– Их вообще трудно понять. Поведение русских не поддается обычной логике. То, что делает светлейший князь Потемкин, не мог бы позволить ни кардинал Уолси, ни граф-герцог де Оливарес, ни даже пресловутый Ришелье! Возьмите хотя бы эти нескончаемые балы, салютации, обеды и ужины. Мы вот уже почти полгода трясемся по ухабистым дорогам нищей страны, а торжества, заметьте, все не заканчиваются! Как будто российским вельможам, кроме празднеств, уже нечем заняться?! А знаете, что этот Циклоп вытворил накануне? – Граф Сегюр выжидательно посмотрел на собеседников и, выдержав паузу, пояснил: – Стоило вчера утром мне открыть дверь моей кареты, как я чуть было не решился дара речи! И неудивительно! Передо мною сидела, – кто бы вы думали? – моя собственная жена! Да-да, вы ничуть не ослышались – мадам Сегюр! Я застыл в оцепенении, словно разбитый параличом. А рядом с ней улыбался светлейший князь! Выйдя из экипажа, он осведомился, не нахожу ли я эту даму мне знакомой. Я, естественно, растерялся, не зная, что ответить. Тогда он снова спросил меня, понравилась ли мне эта девушка. В ответ я только кивнул головой и подтвердил ее поразительное сходство с графиней. «Вот и славно, – выговорил он, – забирайте ее на здоровье. Эту черкешенку зовут Сайхат. Она – ваша». Я пытался возразить, объясняя, что нельзя дарить людей, как породистых щенков, да и к тому же прежде следовало спросить согласие этой несчастной… – Француз на время умолк.

– И что же князь? – встрепенулся принц.

– Он посмотрел на меня удивленными глазами, словно великан на букашку, и вымолвил: «Вы, европейцы, часто твердите о гуманности, а сами еще недавно сжигали на кострах ученых, художников и писателей. Так что берите и не капризничайте, пока я не передумал».

– И где же она теперь? – не выдержал англичанин.

– Мне пришлось передарить ее посланнику неаполитанского короля маркизу де Галло.

– То есть как это передарить, граф? Вы не имели на это никакого права! – британский посол от негодования даже перестал жевать. – Да чем же тогда вы лучше этого неотесанного русского варвара!

– Право же, господа, поверьте, у меня не было иного выхода! И потом, согласитесь, это много лучше, нежели везти это юное творение матушки-природы в Петербург и вместе с ней предстать перед графиней, вы не находите?

– А что, разве Потемкин знаком с вашей супругой? – принц де Линь впился в соотечественника пронзительным взглядом.

– Нет, он никогда с ней не встречался, однако несколько дней назад светлейший довольно долго рассматривал в моей палатке ее портрет, а потом как-то загадочно улыбнулся. Но тогда я не придал этому большого значения…

– В Московии на все надо обращать внимание. И все-таки жаль, что нам так мало известно о «тайной вечере» в Херсоне, что произошла десять дней назад. Ее Величество даже фрейлинам запретила появляться в соседних с той залой комнатах.

За столом снова послышалась очередная здравица за императрицу, и восторженные голоса, подхваченные теплым южным ветром, разлетелись по округе, исчезнув где-то над гаванью. Закончился еще один мирный весенний день, но в воздухе уже чувствовался запах приближающейся грозы, и чайки, будто напуганные приближением бури, разрывали небо беспокойным надрывным клекотом. Море шумело и гневалось, бросая волны на скалистые крымские берега.

II

Херсон, Екатерининский дворец,

десятью днями ранее…

Императрица восседала в высоком деревянном кресле. По левую руку от нее присутствовали члены собрания, а по правую – генерал-губернатор Новороссии, светлейший князь Григорий Александрович Потемкин. Свечи играли золотыми бликами на лицах вельмож, словно стараясь высветить перед государыней всех ее сподвижников, готовых в любую минуту положить на алтарь Отечества свои жизни. Уверенность в этом всегда успокаивала самодержицу и придавала ей силы в самые трудные минуты.

Екатерина внимательно слушала доклад графа Безбородко. Немного нескладный, похожий на медведя человек всегда вызывал у нее восхищение. Говорили, что во время боев при Ларге, орудуя саблей и пистолетом, он один уничтожил больше десятка турок. Наверное, он мог бы стать блистательным полководцем, но судьбе было угодно испытать его способности на дипломатическом поприще, и вчерашний боевой офицер засел за иностранные языки. Всего за два года он выучил французский, немецкий, итальянский, латинский и греческий. Феноменальная память статс-секретаря изумляла и восхищала. Многие циркуляры и артикулы он знал наизусть, а законы, подписанные государыней, составлял собственноручно.

Лицо самодержицы озарила легкая улыбка. Она вспомнила, как несколько лет назад в разговоре с ним она коснулась какого-то закона, а он тут же прочитал его по памяти. Государыня усомнилась и приказала немедленно подать ей книгу. Александр Андреевич в ответ лишь усмехнулся и назвал страницу, где были напечатаны те самые слова, которые он только что воспроизвел. «Тайный советник, гофмейстер, второй член министерства иностранных дел с жалованием вице-канцлера, кавалер орденов Владимира первой степени и Святого Александра Невского, обладатель многих земельных наделов, дарованных Высочайшим Соизволением… Не много ли для одного человека? Нет, – мысленно ответила Екатерина, – он один и стоит целого дипломатического корпуса». «Ум светлый, яко алмаз чистой воды», – говаривал о нем граф Румянцев.

– Еще семь лет назад мы приступили к реализации Высочайше одобренного «Греческого прожекта», кой предусматривает восстановление христианской Византийской империи со столицей в Константинополе и русским ставленником на троне. Сегодня благодаря усилиям светлейшего князя мы завершили его первый фазис, и отныне большая часть северного Причерноморья принадлежит России. Настало время перейти к главной стадии – освобождению греческих островов и тех земель, кои по праву принадлежат потомкам эллинов. К тому же султан, подталкиваемый воинственной верхушкой, готов развязать войну с Россией в любой момент.

– Простите, граф, что я вас перебиваю, – вмешалась в разговор императрица, – но мне кажется, что по этому поводу следовало бы заслушать полномочного министра в Константинополе, статского советника Булгакова. Прошу вас, Яков Иванович.

– Смею доложить, Ваше Величество, что Порта давно готовится к реваншу и нам, судя по всему, столкновения не избежать. Я, конечно же, сделаю все возможное, чтобы оттянуть войну, пока Черноморский флот полностью не укомплектован военными кораблями. Но мне уже известно, что в Константинополе тайно находятся несколько французских офицеров генерального штаба, кои разрабатывают режиссуру вероятностных баталий турецкого флота против нас.

– И когда, по вашему мнению, начнется война?

– Учитывая, что боевые действия в Черном море возможны лишь до наступления штормов (это конец октября – начало ноября), а также то, что два турецких 30-пушечных фрегата сойдут со стапелей только в середине июля, османы, скорее всего, выступят в начале августа.

– Выходит, у нас осталось всего два месяца…

– Позволите, Ваше Величество? – Безбородко склонил в почтении голову. – Осмелюсь предложить следующий план действий. Надобно отрядить надежных посланников в Италию и Грецию для возбуждения восстания против турок, а также собрать в Архипелаге казенную флотилию под русским флагом с греческими моряками. Многие из них уже сражались на стороне России.

– Мысль неплохая. Надеюсь, у вас уже имеются соображения по поводу кандидатов?

– Так точно, Ваше Величество. Для выполнения этой задачи предлагаю направить туда генерал-поручика Заборовского, князя Мещерского и генерала Псаро. Позднее им будут переданы подробные циркуляры. А консулам в Ливорно, Триесте, Корфу и Превезе мы разошлем депеши об оказании помощи упомянутым посланникам.

– Разреши, государыня, слово молвить? – произнес молчавший дотоле Потемкин. – Дело это положительно хорошее – флотилию закупить и матросов из греков набрать. Да вот только за своим земляком они пойдут с большей охотой, нежели за русским назначенцем. Есть у меня один храбрец – Ламбро Качиони. Жаловала, матушка, в минувшем году ты ему чин капитанский. Нехристей он ненавидит и бьет их уже сейчас, не дожидаясь нашего дозволения. Да и пусть! Нам это на руку! Смею предложить вот что: надо бы купить ему корабль, с тем чтобы на нем он пришел в Архипелаг и там, одновременно с казенной флотилией, устроил туркам вящий разгром. Уверен, что с нашей и Божьей помощью он быстро соберет целую эскадру.

– Только не перестарайтесь с этим… как его…

– Качиони, Ваше Величество, – уточнил Потемкин.

– Да-да. Но если он грек, то отчего же его кличут по-итальянски?

– Это он сам себя так называет, а на островах его знают как Ламброса Кацониса.

– Я все-таки считаю, что в будущем надо будет подчинить его кому-то из наших посланников. Знаю я этих греков – разойдутся, винца хлебнут, танцевать начнут, и поди потом попробуй поставь их во фрунт. Вы говорите, Григорий Александрович, что он и сейчас с османами дерется?

– Бьет их, матушка, бьет. Да такого перцу туркам под нос сыплет, что сам великий визирь пообещал немалую награду за голову мятежного грека.

– Так не медлите! Дайте ему новое звание, снарядите корабль, и пусть воюет! Нам офицеров ох как не хватает! – Екатерина повернулась к вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Чернышеву. – А что вы решили с этим английским смельчаком…с Джонсоном? Готов ли он России послужить?

– Готов, Ваше Величество. Но соглашается только на адмиральский чин.

– М-да, – императрица тяжело вздохнула. – Ладно, да только с условием: пусть возьмет русское подданство, а еще лучше – примет православие. А наречем его, ну, скажем, – она на миг вскинула голову к потолку, – Павлом Жонесом. А впрочем, запишите-ка прежде его ко мне на аудиенцию…

– Как прикажете, Ваше Величество, – услужливо ответил гофмейстер.

– Ну, а с австрийским императором я сама разберусь. Уповаю на то, что на этот раз он будет нашим союзником. Вот, пожалуй, и все. На сегодня, думаю, хватит… Вы уж подбодрите там этих господ иностранных посланников. А то ходят как в воду опущенные. Оно и понятно – любопытство разбирает европейцев, словно ржа точит старую пушку. Я поэтому и фрейлинам запретила в соседней зале находиться. А все из-за того, что заметила, как второго дня английский посол шуры-муры крутил с вашей племянницей, Григорий Александрович. – Екатерина повернулась к светлейшему князю. – Вы уж не примените, поговорите с Катей, пусть поосторожничает с этим британским крокодилом. У него ведь, сами знаете, одно на уме – выведать чего-нибудь да срочную депешу в Лондон отправить. Кстати, сколько их он уже отписал?

– За прошлую неделю – семь, Ваше Величество. И все – на домашний адрес, – доложил Безбородко.

– Слышали, господа? А что же такого интересного, позвольте спросить, в его жизни случилось, что он жене каждый день по эпистоле складывает? Вот и разумейте… Ну да ладно, тут гадать нечего, и так все ясно. Даст бог, и его перехитрим. Все свободны.

Зал опустел. Отблески свечного пламени рисовали на зеркальном паркете причудливые очертания, которые то исчезали, то появлялись вновь, будто исполняя роли в потустороннем театре теней. Пятидесятивосьмилетняя самодержица еще долго сидела одна, погруженная в раздумья о неминуемой войне. Сколько же выпало тяжелых испытаний на ее хрупкие плечи! А сколько предстоит еще вынести? Да и сдюжит ли? Справится ли? Увидит ли она Великую Империю от Константинополя до Архангельска и от Петербурга до Аляски? «Ах, как еще много надобно сделать, чтобы наполнить эту великую страну культурой, разумом и главное – самоуважением!.. Это, пожалуй, тяжче, чем турка побить, – мысленно рассуждала государыня, – но и без этого никак нельзя!»

Глава 12

Радуга над морем

I

Елена Николаевна Прокудина вторично вышла замуж четыре года назад, и все это время она стойко хранила верность нынешнему супругу, игнорируя попытки местных воздыхателей заплести невинные дружеские отношения с женой начальника акцизного управления в тугую косу интимных встреч. Да и что они могли ей дать? Деньги? Смешно! Дворянин по происхождению, Константин Иннокентьевич Прокудин был достаточно состоятельным человеком. История его прежней семейной жизни настолько счастлива, насколько и печальна.

Пятнадцать лет назад его жена и юная дочь отправились на Воды. Обычно отдыхающие собирались в экипажах у Тифлисских ворот и в сопровождении казачьего разъезда неспешно ехали в Кисловодск. Такие меры предосторожности были не лишними. Несмотря на то что Кавказская война давно закончилась, ее отголоски время от времени еще раздавались в бескрайних ставропольских степях. Не приученные к систематическому труду горцы нет-нет да и пускались в привычный для них разбой на почтовом тракте. Казаки были единственной силой, способной не только обеспечить спокойствие отправляющейся на отдых публике, но и тут же покарать обнаглевших преступников. С местными туземцами они не церемонились, и острые шашки урядников, вахмистров и подхорунжих со свистом опускались на головы темнобородых грабителей, стоило хоть одному из них во время погони попытаться дотянуться до притороченной к седлу винтовки.

В тот злополучный день Мария Львовна – супруга Константина Иннокентьевича – все никак не могла определиться со своим бесчисленным гардеробом: шляпки с эгретками, платья, мантильки, горжетки, митенки, тюрлюрлю, кофточки и блузки. Одним словом, ко времени отправления экипажей, следующих на курорт в сопровождении охранного эскорта, ее коляска опоздала. Но лошади были свежими, автомедон – молод и горяч, а уверенность в том, что две вороные, принадлежащие надворному советнику Прокудину, в два счета догонят растянувшуюся чуть ли не на версту длинную вереницу экипажей, была почти стопроцентной. Почти… Ну кто мог представить, что у еще пахнущего свежевыделанной кожей фиакра неожиданно лопнет ось и сломается круг?

Разбойники в черных овчинных папахах появились из-за холма неожиданно. Они ехали шагом и криво посмеивались… Кучера, бросившегося на супостатов с плетью, горцы изрубили на куски. Женщин увезли с собой. А через два дня казачий разъезд подобрал на дороге обезумевшую от горя, белую как снег босоногую старуху, в которой уже невозможно было узнать тридцатипятилетнюю светскую львицу, жену надворного советника Прокудина. Рассудок к ней так и не вернулся, и спустя месяц страдалица смиренно упокоилась в отделении для душевнобольных Александровской лечебницы. Константин Иннокентьевич лично исходил с казачьим отрядом немало горных троп и ущелий, но все попытки отыскать пропавшую Оленьку ни к чему не привели. Но, как рассказал старый чабан из далекого чеченского аула, местные жители прозвали одну бездонную пропасть Ольгинской, по имени русской девушки, которая бросилась в бурлящую реку, предпочтя долгим издевательствам скорую смерть.

В том же году на Даниловском кладбище в Ставрополе выросли два могильных холмика и появилась каменная часовня в память рабынь божьих Марии и Ольги. Люди приходили, ставили свечи и молились за упокой невинно загубленных душ.

Через одиннадцать лет после той жуткой трагедии статский советник Прокудин возвращался со службы. Проходя по аллее Николаевского проспекта, он обратил внимание на пленительную красавицу, примостившуюся на лавочке. Дама сидела в совершеннейшем одиночестве и беззвучно плакала. Крупные жемчужины слез выкатывались из больших, черных глаз, а из-под элегантной шляпки выглядывало миниатюрное, мраморное ушко с едва заметной родинкой на мочке. Константин Иннокентьевич опешил – точно такая была у Марии. Незнакомка и впрямь походила на его жену, только несколько моложе. Не говоря ни слова, он присел на другом конце скамьи. Дама смутилась, быстро встала и пошла вниз по липовой аллее. Не смея приблизиться, он проследовал за ней до самого дома, который находился в Европейском переулке. От дворника он вызнал, что красавицу звали Елена Николаевна Владимирская. Ее муж не вернулся из японской кампании. Жила она на скромное пособие.

Всю ночь статский советник не спал. А наутро он послал вдове букет алых роз с визитной карточкой. Но Елена медлила, потому что память о недавнем возлюбленном была еще жива. Два года назад, получив похоронное письмо, она еще несколько месяцев не снимала траурного платья. Предложение уже немолодого вдовца застало ее врасплох. Она надеялась, что Господь пошлет ей нового избранника, такого же горячего и внимательного, как погибший в рукопашной схватке подпоручик. Она все еще не могла его забыть, и в памяти дымным облаком всплывали картины их счастливого прошлого. Даже после свадьбы Алексей продолжал ухаживать за Еленой точно так же, как и раньше. Это удивляло и восхищало, ведь галантный супруг – большая редкость. И если женихи еще сажают в карету невест, то мужья обычно передают эту обязанность лакеям. Да вот только остался молодой офицер лежать где-то там, под Ляояном…

А время шло, цветы от нового воздыхателя доставлялись, пауза затягивалась, и надо было принимать решение.

Хмурым осенним утром, когда косой дождь постучался в окно, а почуявшая холод мышь заскреблась под половицей, вдова благосклонно приняла предложение.

Они венчались в Казанском соборе, а всего через два месяца новый муж получил действительного статского советника и хорошую должность. В отличие от своего предшественника Прокудин на новом месте подношений не брал. Видимо, у каждого здравомыслящего чиновника наступает момент, когда репутация становится дороже еще одной тысячи рублей. Все бы хорошо, но память о прошлой трагедии не давала покоя. Константин Иннокентьевич до сих пор винил себя в том, что в тот злополучный июльский день 1895 года он отпустил экипаж без охраны. Елена чувствовала сердцем, что новый благоверный любит не ее, а бывшую жену в ней. С того самого времени между супругами пролегла полоса отчуждения. Они никогда не ссорились, но и не мирились горячо. Он даже не ревновал Елену. «На красивый цветок всегда будут засматриваться те, в чьем огороде он не растет», – говаривал иногда Константин Иннокентьевич, усмехаясь при этом уголками старческих губ.

Но однажды на журфиксе он все-таки не выдержал, и когда заразительный смех жгучей брюнетки донесся из дальнего уголка залы, начальник акцизного ведомства бросил в сторону жены взгляд такой испепеляющий силы, что она сразу умерила игривость.

Жизнь продолжалась. День пролетал за днем, месяц сменялся месяцем, а молодой женщине все больше хотелось настоящей возвышенной сердечной романтики, той, о которой писали господа Бальзак и Мопассан.

Потенциальные любовники всегда были рядом, но влюбленных не было. Купцы-толстосумы, женатые надворные и коллежские советники к возвышенным чувствам были явно не расположены. Они смотрели на аппетитную даму как на изысканное и утонченное блюдо, отведать которое, по их мнению, стоило к тому же немалых денег. Елена это видела и потому отвергала любые ухаживания, оставив очередному селадону на прощанье волнующий аромат «Герлен» и очаровательную улыбку. Тактичные отказы увеличивали число воздыхателей, и это, разумеется, ее ничуть не огорчало. А разве есть на свете женщины, которые не любят находиться в центре внимания? Она больше не проверяла мужа на ревность и никогда не рассказывала ему о навязчивых поклонниках. Привлекательная madame научилась искусно скрывать тлевшие внутри чувства за фасадом ледяного спокойствия и неприступности.

Все в жизни разом переменилось, и на смену дешевым ситцевым платьишкам жены бедного подпоручика пришли новомодные наряды из столичных магазинов и самые дорогие модистки. Полудрагоценные камни сменились брильянтами, но первое обручальное кольцо она сохранила, хоть и пришлось изменить его до неузнаваемости: маленький зеленый изумруд пришелся весьма к месту, и муж ничего не заметил. Да он никогда и не пытался вникать в эти мелочи, а просто угождал каждому ее капризу.

Последнее время во сне все чаще приходил Алексей. «Надо бы свечку поставить ему в храме за упокой и заказать службу», – тяжело вздыхая, мысленно рассуждала она. А вчера под утро Елена вдруг проснулась оттого, что сквозь шум морской волны ей послышался добрый голос любимого Алеши и струнный перебор гитары… Маленькая, но горячая слезинка сразу же скатилась по щеке. Мысли унеслись назад в далекое и счастливое прошлое, от которого остались лишь одни воспоминания, ставшие почему-то такими же нереальными, как разрозненные акварельные картинки раннего детства. Выйдя на палубу, она пристально вглядывалась в парящую туманную дымку, ожидая, что из нее вот-вот выплывет знакомое, всегда улыбающееся лицо с ямочкой на подбородке. «Госпожа Владимирская, позвольте подарить вам эти несколько строк, написанных бессонной ночью вашим преданным обожателем», – улыбаясь в усы, острил Алексей. Картинно заведя за спину левую руку, он принимался декламировать:

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

И жаль мне ночи… Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

Как синий лед мой день… Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

Он дважды или трижды забывал слова, подглядывая в вырванный из «Невы» листок, и она, конечно же, понимала, что сие авторство было у кого-то позаимствовано. Как потом выяснилось, строки принадлежали Максимилиану Волошину. Она хохотала безудержно, подшучивая над незадачливым плагиатором, а он оправдывался, смеясь вместе с ней, и разливал в широкие чайные стаканы шипучее «Аи». Та журнальная страничка так и осталась у нее, как память, как живое свидетельство того, что счастье было!.. Она давно выучила памятные строки наизусть, и они звучали в ней помимо воли, и в них она различала его живой голос.

Елена стояла на палубе одна, всматриваясь в горизонт, закутанный дымной мглой, как вдруг услышала:

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая…

Стихи были те же, но голос был не Алешин, а чужой… Она обернулась и увидела перед собой соседа по столику. От волнения у него подергивался кадык, а под левым глазом билась маленькая синеватая жилка.

Ты – слезный свет во тьме железной,

Ты – горький звездный сок. А я…

В этих словах, расставленных в определенной последовательности, в их ритмическом звучании таилась совсем необычная мелодичная красота, как если бы во время появления радуги с небес неожиданно зазвучала музыка Моцарта. Женщина беззвучно заплакала, и крохотные слезинки покатились из очаровательных глаз. Незнакомец тут же бросился к ней и принялся успокаивать, осыпая руки, плечи и шею красавицы нежными поцелуями. Все остальное было как в тумане. Он горячо шептал ей ласковые слова, она совсем вяло сопротивлялась, что-то говорила, о чем-то просила, а потом пошла с ним…

II

Харитон Свирский с самого детства отличался тем, что хотел все знать, ничему по-настоящему не учась. Рожденный последним, третьим ребенком в московской дворянской семье, он сызмальства привык, что все его прихоти удовлетворялись с первого слова. Старая русская пословица «Не учили поперек лавочки, а во всю вытянулся – не научишь» подходила к нему как нельзя лучше. И все-таки благодаря усилиям родителей и нанятых репетиторов гимназическое образование он с грехом пополам получил, но стать студентом университета с весьма посредственными знаниями по русскому языку, истории и естествознанию было непросто. Вот поэтому-то из списка наиболее популярных высших учебных заведений пришлось вычеркнуть Московский и Санкт-Петербургский университеты, Петербургский электротехнический институт императора Александра III и Горный институт императрицы Екатерины II. Вне всякого сомнения, он мог поступить в Лесной институт, в котором всегда были недоборы. Да вот только многого ли достигнешь с таким образованием? Оно конечно, Россия-матушка вся густыми лесами покрыта и грамотные специалисты в этой области ой как нужны! Только ведь, чтобы получить место в лесном министерстве, надобно начинать службу с самых отдаленных сибирских уездов, где волки да медведи – твои первые гости на Рождество. Да и жалованье в этом природном ведомстве всегда было далеко не самым высоким. А потому Лесной институт отец Харитона из числа перспективных высших учебных заведений тоже исключил. В общем, оставался только Институт гражданских инженеров императора Николая I, что в Санкт-Петербурге. Конкурс там был не особенно высок, но, как гласило одно из пособий для будущих абитуриентов, «серьезнейшим испытанием для всех экзаменующихся является рисование, хотя на первый взгляд все задания кажутся очень простыми, но основная масса испытуемых получает неудовлетворительные баллы именно по этому предмету. Из других экзаменов вызывает трудности еще и тригонометрия». Стоило признать, что способности к отображению на бумаге вазочек с цветами либо извилистой речки на фоне бескрайней среднерусской равнины с косяком улетающих на юг журавлей у Харитона никогда не было. Исключение составляла лишь карикатура на преподавателя словесности – старую, сморщенную амбарную крысу в пенсне с плешивой, как луна, головой. Сходство карандашного наброска с оригиналом было настолько очевидным, что семиклассника чуть не выгнали из гимназии. Слава богу, отец вмешался вовремя и сумел утрясти скандал.

Успокаивало то, что главным предстоящим экзаменом должна была стать арифметика, а к этому предмету он питал самые нежные чувства еще с начальной школы. Спасибо нанятому в свое время ментору – студенту Караваеву, привившему дворянскому отпрыску уважение к любимой науке Архимеда. Так что ситуация с поступлением не была совсем уж безысходной.

О том, что он поступит, Харитон понял, когда за несколько кварталов до института на маковке старой церкви увидел голубку. Сие предзнаменование – к нежданной радости. Примета не обманула. И уже через несколько часов из трехэтажного здания, украшенного четырьмя колоннами, вышел новоявленный столичный студент. А дальше юношу закружило, понесло в круговороте студенческой жизни: пьяный и разгульный Татьянин день, случайные встречи с опытными хористками и тридцатилетней вдовушкой-суфражисткой, от которой потом не знал куда деться; увлечение левыми буржуазными идеями, студенческие демонстрации, полицейский участок и угроза отчисления; тяжелый разговор с отцом и обещание обязательно окончить институт.

Следствие в отношении его сокурсников еще не закончилось, но благодаря старому приятелю батюшки, служившему в доме № 16 по Набережной реки Фонтанки[11], о причастности студента Свирского Харитона Львовича к антигосударственным выступлениям удалось забыть. Но, как сказал старый полициант, надобно взять отпрыску билет на пароход и послать вояжировать. И чем дальше – тем лучше, а вернее всего – за границу. А если вновь назначенный судебный следователь вдруг начнет его разыскивать, то ответ должен быть простой: мол, обязательств никаких по поводу явки сын не давал и, как будущий строитель, уехал знакомиться с архитектурой Востока. А ввиду того что до окончания дознания осталось не больше десяти дней, дело в суд уйдет уже без упоминания о нем, поскольку материал на Свирского не собран. А там и без него виновных предостаточно. Благо показаний на Харитона к тому времени уже не имелось.

Вот и мотало теперь студента по волнам вместе со старым и преданным слугою. На сердце было неспокойно, а на душе – муторно. Да еще эта публика, спешившая пожуировать жизнью – ни одного светлого лица: самодовольный господин европейского вида с вечно задумчивым лицом и неизменной коробочкой монпансье; его жена – миловидная, но уже не молодая особа, привыкшая к роскоши и достатку. А как брезгливо она смотрит на нижнюю палубу! Ну, как же! Там ведь простой народ… От него не пахнет ни брокаровской «Сиренью», ни даже дешевым флердоранжем. Забыли, господа, чей хлебушек едите!.. И вдруг на палубе появилась она – фея, богиня, мираж… Увидев ее, он зажмурился и тряхнул головой, думая, что прекрасный лик исчезнет. Красавица это заметила и, слегка изломав в улыбке линию чувственных губ, еще пристальней всмотрелось в его лицо. И тут же он встретился с тяжелым, как кузнечный молот, взглядом ее благоверного. Да, такой субъект ни перед чем не остановится… Но Господь смилостивился, и они оказались за одним столом. И тогда он решил попытать счастья и, увидев ее одну, стал читать стихи новомодного поэта. Как бы удивительно это ни звучало, но она оказалась полностью в его объятиях! Елена была прекрасна и… доступна! О боже! Харитон просто не мог поверить в случившееся! Это все равно что поймать Жар-птицу или разбудить нежным прикосновением губ Спящую красавицу – сказка, да и только! Воистину – за эти минуты можно было душу отдать нечистому! Но когда счастливые мгновенья прошли, она стала торопливо одеваться и испуганной пташкой вылетела из его каюты, успев бросить напоследок горькую фразу: «Никогда не вспоминайте об этом и больше ко мне не подходите». Дверь закрылась, и он остался один. Радость сменилась недоумением, недоумение – горечью. Второпях он криво застегнул жакет и, не зная, что предпринять, поплелся на палубу. А там царила полная идиллия: ее муж все еще продолжал играть в шахматы, а Елена как ни в чем не бывало совсем по-детски радовалась дельфинам, сопровождающим пароход. Прошел день. Но ничего не изменилось – она избегала его, а он поедал ее умоляющим взглядом. От безответной любви Харитон ослаб и походил на муху, попавшую между стеклами. Он как будто не заметил случившегося накануне убийства.

Глава 13

На пороге войны

Стамбул, июля 25, 1787 года

Полуденный зной почти не проникал в покои турецкого правителя. Толстые стены резиденции султанов надежно защищали от летней жары все триста комнат сераля. Пять тысяч его обитателей – население небольшого азиатского города – с утра до ночи беспрекословно выполняли положенную работу. Еще Великий Магомет Завоеватель, отвоевавший у христиан Константинополь, приказал воздвигнуть на развалинах римского города дворец «Топкапы Сарай», правда, тогда он назывался «Сара-и-Джедиде-и-Амире». Это творение мусульманских зодчих еще много веков будет приковывать к себе восхищенные взоры всех, кто окажется за его воротами. Построенный на высоком холме прямо над Мраморным морем, он стоял на фундаменте еще римских построек.

Шестидесятидвухлетний султан, мечтавший всю свою жизнь о духовной карьере, повторял одну молитву за другой, искренне рассчитывая на помощь Аллаха. А она сейчас была нужна как никогда. На границах Османской империи давно тлели горячие угли войны. Русская царица (ей бы в гареме своего господина услаждать, а не управлять такой огромной страной), вероломно нарушив прежние договоренности, фактически присоединила Крымский полуостров к России. Да и Иосиф II, австрийский император, вел себя непонятно, и не исключено, что он может стать союзником Екатерины II и выступить против турецких войск в Сербии и Хорватии.

Смутой веяло и внутри страны. Казна истощилась, и янычары, которым всего на несколько дней задержали выплату жалованья, роптали. С ними шутить было опасно. За последние двести лет они подняли не одно восстание и свергли нескольких султанов. Чаще всего эти смелые воины были слепым орудием в руках противостоящих друг другу группировок. А их глава – янычарский ага – являлся очень влиятельной фигурой при дворе турецкого правителя. Этот военачальник имел право лобызать мантию султана ранее, чем к этому допускались командующий кавалерией или артиллерией. Но на прошлогоднем празднике церемониймейстер по рассеянности допустил оплошность, и командир султанской гвардии оказался третьим, припавшим к одежде носителя «тени Аллаха на земле». Узнав об этом, янычары взбунтовались и заявили требование, удовлетворенное уже на следующее утро.

Едва красный солнечный шар показался на горизонте, как придворные вынесли и поставили на землю перед дворцом круглый деревянный поднос с головой незадачливого церемониймейстера. Экзекуция была выполнена строго по правилам (в случае казни великого визиря его голова удостаивалась большей чести – она покоилась на серебряном блюде и ставилась не на землю, а на колонну из черного мрамора). Тот печальный день падишах провел в нескончаемых молитвах, умоляя Аллаха простить забывчивость убиенного слуги.

Но больше всего беспокоила чума, уносившая ежедневно сотни человек. Могильщиков в Стамбуле не хватало, и мертвецы лежали на улицах неубранными по нескольку дней. Раньше, во время эпидемий, правители османов отсиживались на Балканах, ожидая, пока черная напасть не оставит город. Но Абдул-Гамид I считал трусостью и позором бросать в беде своих подданных и, подобно забитому шакалу, прятаться в урочищах зеленых гор. Он не оставит ни одного правоверного и будет за всех молиться, молиться, молиться…

Закончив намаз, падишах поправил доломан, хлопнул в ладоши, и в дверях тотчас же возник его секретарь, склонивший в почтении голову.

– Позови ко мне великого визиря!

– Слушаюсь, повелитель, – обронил слуга и в один миг скрылся за дверью.

Султан прошел к деревянному креслу и, поправив красную подушечку, сел. В зале показалась фигура хранителя печати в белой одежде и чалме, украшенной большим красным самоцветом.

– Я слушаю тебя, мой властелин…

– Скажи мне, что сообщают наши лазутчики при дворе русской императрицы?

– Неверные строят флот, чтобы во всеоружии встретить наши корабли.

– Готов ли капудан-паша[12] к войне?

– Вместе с французскими офицерами он составил план сражений с Россией. Я видел его. Урусы найдут вечный покой на морском дне.

– А какие вести из Швеции? – перебирая четки из черного агата, поинтересовался султан.

– У нас достигнута договоренность с королем, что, после того как мы начнем войну с гяурами, он предъявит Екатерине II ультиматум. Скорее всего, она его отвергнет, и тогда он тоже выступит против них. Это заставит русских держать в Балтийском море главные силы – линейные корабли и фрегаты. Но пока императрица не подозревает о нашем союзе с Густавом III.

– А что говорит английский посол?

– Британцы торопят нас…

– А французы?

– Граф настаивает, чтобы мы заявили русскому посланнику такой ультиматум, который он просто откажется передавать своей государыне, и тогда у нас будет предлог избавиться от этого вездесущего Булгакова, – визирь поймал недоуменный взгляд властителя, – то есть заключить его в Едикуль.

– Но ведь это означает немедленную войну?

– Да, но другого выхода нет.

Султан поднялся с кресла и, едва передвигая затекшие ноги, спросил:

– Скажи мне, а согласен ли Диван[13] на новое испытание?

– Визири считают, что пришла пора дать отпор.

– Это так, я не спорю. Да только ведь казна наша пуста, и тебе это прекрасно известно.

– Ты прав, мой повелитель. Но Англия, Пруссия и Франция обещали помочь. К тому же я собираюсь увеличить сборы в вассальных землях, – в глазах хранителя печати промелькнула упрямая решимость.

– Но это приведет к новым восстаниям! Меня и так беспокоят эти неугомонные греки, промышляющие разбоем на морях. Наши купцы стонут! Везде тревожно: в Морее[14], Палестине, Багдаде, – он взмахнул четками, – а в Египте дело дошло до вооруженного мятежа!

– После того как мы расправимся с урусами, я раз и навсегда покончу с теми, кто забыл о своем повелителе.

– Оставь меня, я хочу поговорить с Аллахом, – утомленно вымолвил султан и тяжелой поступью приблизился к саджаде.

Глава 14

Carte blanche

Прибыв на корабль, Ардашев сразу же направился к капитану. Уединившись в его каюте, адвокат подробно поведал об убийстве Завесова, вкратце упомянув о своих частных расследованиях в Ставрополе.

– Вот и прекрасно, Клим Пантелеевич, проводите дознание. Допрашивать людей, ловить их на всяких там противоречиях – дело не мое. Я не люблю загадок, они для меня хуже желудочных колик. Так что считайте, что у вас полный карт-бланш.

– Благодарю, Александр Викентьевич.

– Ну, и каким курсом вы собираетесь следовать? – Неммерт откинулся в кресле и стал с удовольствием набивать трубку.

– Перво-наперво надобно осмотреть каюту погибшего. Возможно, мне удастся найти ответы на старые вопросы.

– Простите? – переспросил капитан.

– Некоторое время назад в Ставрополе произошло похожее преступление в доме купца Пустоселова.

– Афанасия Пантелеймоновича?

– Именно. Злоумышленник забрался в его кабинет через открытое окно, но повар, услышав шум, на свою беду, вошел в комнату. Преступник нанес ему несколько ударов ножом и скрылся. Пропали деньги из письменного стола, золотой портсигар да содержимое бумажника погибшего – Савелия Лукича Русанова. Никаких следов обнаружить не удалось. По просьбе Пустоселова я прибыл туда, и в его приказчике мне удалось распознать беглого каторжника. Мои подозрения подтвердились. Работника арестовали и обвинили в предумышленном смертоубийстве. Однако сиделец до сих пор не сознался. Он уверяет следователя, что к этому злодейству никакого отношения не имеет.

– А чего же они еще ожидали? – Неммерт задымил трубкой. – Кому охота в арестантском халате ходить?

– Вы, несомненно, правы, но теперь меня не покидает такое чувство, что два этих убийства каким-то образом связаны между собой.

– Неужели?

– Видите ли, в комнате, где жил покойный, я оказался в воскресенье двенадцатого августа; там же я обнаружил газету за девятое число. Точно такой же номер «Ставропольских губернских новостей» мне передал сегодня турецкий полицейский. Они извлекли его из карманов убитого географа. Вот, полюбуйтесь! – Клим Пантелеевич протянул предмет обсуждения.

Рассмотрев внимательно газету, Неммерт пожал плечами:

– И что?

– Обратите внимание, где находятся основные, самые глубокие сгибы. – Он свернул страницу как раз по тем местам. – А что мы видим теперь?

– Ну… вы просто сложили ее вчетверо.

– Да, но теперь только с одной из двух сторон можно прочитать полную заметку и как раз именно эту. – Он указал на объявление. – Следовательно, погибший для своего удобства свернул ее именно таким образом.

– Но тогда, если следовать вашей логике, получается, что сейчас на корабле находится человек, совершивший оба этих преступления?

– Видимо, так и есть, но лишь в том случае, если Савелия Русанова не убил географ Завесов.

– Ну, а зачем же ему надо было расправляться с поваром?

– Он мог оказаться случайной жертвой.

– Стало быть, при такой версии, Завесову для чего-то было необходимо забраться в библиотеку Пустоселова. А там, встретив непрошеного свидетеля, он избавился от него, сымитировав ограбление? – горячо выговорил Неммерт и выпустил облачко ароматного дыма.

Ардашев улыбнулся:

– Помнится, еще минуту назад вы меня уверяли, что не любите отгадывать тайны.

Собеседник посветлел лицом и, пропустив реплику адвоката, продолжил рассуждать:

– Как вы думаете, а мог ли Пустоселов расправиться с Русановым?

– В жизни, знаете ли, все возможно. Только зачем ему убивать шестидесятилетнего повара, служившего его семье верой и правдой столько лет? Когда-то еще дед Савелия учил отца Пустоселова иностранным языкам. К тому же Афанасий Пантелеймонович сам пожаловал ко мне и попросил отыскать злодея. А ведь ему хорошо известно, что я никогда не проигрываю судебные дела и всегда разоблачаю истинного преступника.

– Прошу прощения, Клим Пантелеевич, да неужто вы так ни разу никому и не уступили?

– Ни разу…

– Но это превосходит всякое мыслимое вероятие! Ведь и Плевако, случалось, проигрывал…

– В отличие от своих коллег я берусь защищать только тех клиентов, в чьей невиновности я абсолютно уверен. А значит, со мной бог…

– Интересный вы, право, человек, – тряхнул головой капитан. – Так что же получается: если Завесова порешил тот же самый преступник, который ранее зарезал повара (и это не Пустоселов), значит, злоумышленник – один из членов туристической группы, находившейся в Константинополе, так? А если еще точнее, то один из ваших горожан. Ведь наверняка ни Граббе, ни госпожа Вяльцева с аккомпаниатором Блюмом, ни этот студент, ни оператор Бранков, ни морской офицер Асташкин из Новороссийска не были в Ставрополе в день убийства. Выходит, исключая вас и вашу супругу, это могли быть либо кто-то из семейной четы Прокудиных (что очень маловероятно), либо ботаник Лепорелов, либо газетчик Смальский, либо Завесов. А если исключить Завесова, то фактически остаются двое: Лепорелов и Смальский.

– Браво, браво! Но вынужден вас разочаровать: эта версия была бы верна в том случае, если бы у нас имелась абсолютная уверенность, что эти две газеты – не есть совпадение, а также если бы никто из членов команды и паломников не сходил на берег. А поскольку в городе были многие, то убийцей Завесова мог оказаться любой матрос или пассажир, укравший на камбузе траншерный нож. Узнав, что осмотр достопримечательностей начинается с 1001-й колонны, для преступника не составляло большого труда появиться в подземелье раньше экскурсантов и спрятаться.

– А как же тогда он выскользнул незамеченным?

– Злодей мог остаться там, притворившись одним из работников. Их же никто не проверял.

– Да, путаное дельце.

– Выходит, под подозрением все?

– Пока да, а там посмотрим.

– А я-то уж было подумал, что задачка совсем простая…

– Что ж, давайте осмотрим каюту покойного.

– Как прикажете. – Неммерт оставил потухшую трубку в желтой пепельнице, выполненной из черепашьего панциря, и проследовал в коридор.

У двери с тринадцатым порядковым номером капитан вставил в замочную скважину ключ, повернул его пару раз и вошел. За ним поспешил Ардашев. Их взорам предстал вселенский хаос. Раскрытый коричневый чемодан с разрезанной обшивкой смотрелся инвалидом и сиротливо стоял у кровати; матрац, подушка и одеяло были вспороты; вокруг комками валялась одежда: застиранные сорочки, мятые брюки, белье; у сюртука и жакета была вырезана коленкоровая подкладка. На столе валялась мятая тетрадь с вырванными листками, поломанный карандаш, раздавленный компас с безжизненной красно-синей стрелкой, дорожная чернильница, стальное перо и двустворчатый складень.

– По-моему, нас опередили…

– Но кто? – всплеснул руками капитан. – Ведь все пассажиры были на палубе, или все-таки… – Неммерт задумчиво уставился в иллюминатор, – преступник кто-то из моих подчиненных?

– Пожалуй, возможны оба варианта. Вы уж не обессудьте, Александр Викентьевич, но я был бы вам очень признателен, если бы вы разрешили мне потолковать с вещами наедине. – Не дожидаясь ответа, присяжный поверенный достал коробочку монпансье, взял одну конфетку и положил ее под язык.

– Разумеется, – нехотя согласился капитан. – Если понадоблюсь, я на мостике. А газетку не дадите? Хотелось бы покумекать над этими тайными письменами.

– Да-да, возьмите. У меня в каюте такая же, уже третья, – не поворачиваясь, проронил адвокат и, протянув «Губернские ведомости», склонился над чемоданом.

Капитан удалился.

«На банальное ограбление это мало похоже. Вероятно, убийца искал что-то определенное, – размышлял Ардашев. – И это, должно быть, совсем небольшой предмет, возможно, письмо, телеграмма, вексель или банкнота… А иначе для чего надо было вспарывать обшивку чемодана, подкладку сюртука и жакета?» Он еще раз внимательно окинул взглядом каюту и подошел к столу. Повинуясь внутреннему чувству, присяжный поверенный перевернул складень. В древесине торчала канцелярская кнопка – новшество, недавно пришедшее из Германии. Из-под шляпки виднелся оторванный кусочек бумаги. «Преступник очень торопился, но, судя по всему, он нашел то, что хотел… Вся надежда теперь на тетрадь». Ардашев аккуратно открыл первую страницу, достал складную лупу с цейсовскими линзами и внимательно, дюйм за дюймом, принялся исследовать белый лист с чуть заметными углублениями, оставшимися от давления стального пера. Над нижней частью страницы проступила едва читаемая надпись: У…И……В……О…… И М…Н… Перевернув промокательную бумагу, он заметил на ней единственный отпечаток с чернильными фрагментами букв:…О…О…..А…..A… N…М……R. «Ну вот, уже кое-что, – с удовлетворением отметил про себя присяжный поверенный, – но на полноценную улику пока не тянет».

Глава 15

Первый трофей

«Магнолия», распустив паруса, неслась по волнам, словно чайка. Капитан вместе с Джоном Макфейном, ставшим теперь старшим помощником, и боцманом сербом Тихомиром Ивковичем спустились в трюм, чтобы обсудить дальнейший план действий. Англичанин за многие месяцы, проведенные в неволе, освоил несколько языков, чего нельзя было сказать о сербе, и потому Капитон говорил на понятном всем русском языке:

– У нас скоро закончится запас воды и провианта. Надо бы пристать к какому-нибудь берегу…

– Это должна быть христианская страна. В противном случае мы снова попадем к врагам, – Тихомир выжидательно посмотрел на Макфейна, ожидая услышать его мнение.

– Тут и думать нечего. Греческие острова – самое удобное место для стоянки. Эллины ненавидят турок и презирают мавров.

– Ну, значит, так тому и быть, – заключил Русанов. – Но есть еще один вопрос – наш стяг. Алжирский лоскут мы сняли, а своего штандарта у нас нет…

– А я считаю, что на «Магнолии» должно быть два флага – один для плавания, а другой для сражений. – Джон поднялся с табуретки. – Мы завоевали свободу в бою, и каждый из нас готов пожертвовать последней каплей крови для того, чтобы вновь ее защитить. Так пусть перед баталией на мачте реет красное полотнище.

– Согласен, – кивнул Капитон. – Ну, а повседневный флаг?

– Черный – как предупреждение о грозящей опасности, – предложил Ивкович.

– …с белым крестом и саблей, – добавил Русанов. – Пусть иноверцы знают, что в Средиземном море ходит галера, которая приносит несчастья всем кораблям, дерзнувшим поднять над парусами османскую тряпку.

– Прямо по курсу судно, – донесся крик наблюдателя.

– Что ж, посмотрим, кто это, – проговорил капитан и устремился на палубу. – Свистать всех наверх!

Матросы мгновенно оказались на местах: палубные – у парусов, артиллеристы – у пушек, абордажная команда выстроилась на куршее, и только гребцы продолжали привычный труд, но теперь они работали добровольно и сами могли принимать участие в бою.

Впереди примерно на расстоянии трех миль завиднелась черная далекая точка.

– Налечь на весла! – приказал боцман.

Вскоре дистанция сократилась до мили и взору вольных моряков предстала трехмачтовая, мирно плывущая шхуна. Ветер почти стих, и ее большие паруса ослабли. Она медленно двигалась по тихому лазурному морю, гладкому, как мельничный камень.

Через подзорную трубу Капитон разглядел на бизань-мачте красный флаг с белой восьмиконечной звездой и полумесяцем. Было заметно, как на далекой палубе засуетилась команда, отворились оружейные порты и показались жерла пушек.

– Оружие к бою! К повороту! Абордажная команда…товсь!

Замысел Русанова был прост: поскольку «купец» был оснащен как минимум восемью пушками, то сближаться с ним бортами было равносильно гибели. Поэтому, пользуясь преимуществом в скорости, капитан решил зайти неприятелю с кормы и, ударив мощным носом, высадить абордажный десант.

Со шхуны прогремел залп, но ядра так и не достали галеры. Развернувшись, она уже заходила паруснику в тыл.

– Огонь! – прокричал капитан, и два легких орудия на баке попеременно выбросили из своей утробы снаряженные картечью заряды. Им вдогонку разрядились фальконеты на постицах. И почти сразу же раздался резкий удар – бушприт «Магнолии» протаранил корму чужого судна. Десятки абордажных дреков зацепились за борт, и орущая ватага потекла на неприятельское судно.

На шхуне началась паника. Израненные картечью, скорченные тела матросов в агонии ползали по палубе. Капитон ринулся в самую гущу баталии. Орудуя саблей, он прокладывал себе дорогу к трюму. Вдруг в шаге от него выросла фигура огромного турка, наставившего на него ствол пистолета. Палец противника уже надавливал на спусковой механизм, как вдруг его рука вместе с оружием шлепнулась к ногам русского капитана. Лицо врага исказилось ужасной гримасой. Он взвыл от боли, но, превозмогая страдания, потянулся к другому оружию, заткнутому у него за поясом. Из-за его спины возник Макфейн. Весело подмигнув Капитону, он отрубил иноверцу вторую руку. Кровь стала бить фонтанами теперь уже из обоих предплечий, и англичанин, чтобы прекратить страдания, полоснул противника по шее. Кровоточащий обрубок человеческого тела издал гортанное бульканье и поваленным деревом рухнул вниз.

– Pack of henhearted numbskulls![15] – прокричал британец и, уцепившись за канат, ринулся на помощь сербу.

Постепенно сопротивление ослабло и скоро совсем прекратилось. На палубу посыпались кривые сабли и длинноствольные пистолеты. Стало так тихо, что было слышно, как слабые волны бились о деревянные борта. Побежденные турки толпились на юте, ожидая дальнейшей участи.

– Что с ними делать, капитан? – вытирая рукавом запачканное чужой кровью лицо, спросил Тихомир.

– За борт, – чуть слышно проронил Русанов, и со всех сторон послышался гул одобрения.

Не дожидаясь «помощи», османы с криками во славу Аллаха сами бросались в воду. А тех, кто не мог передвигаться из-за ранений, матросы «Магнолии» кидали в море, и они почти сразу уходили на дно. Другие барахтались вокруг корабля еще какое-то время, выкрикивая то ли проклятия, то ли призывая Всевышнего на помощь. Человек пять-семь, надеясь на чудо, поплыли куда-то в сторону невидимого берега. Издалека было хорошо заметно, как на воде оставалось все меньше и меньше черных точек, и вскоре последняя из них скрылась под набежавшей волной.

Турецкий флаг спустили. С палубы смыли кровь. Оказалось, что трюмы захваченного парусника ломились от пороха, ружей и пистолетов. Трофей более чем достаточный! Но самым удачным приобретением был сам корабль. Еще не успевшие поржаветь гвозди в обшивке говорили о том, что он недавно сошел со стапелей. По своим мореходным качествам шхуна намного превосходила «Магнолию» и отлично ходила при боковых ветрах, а главное – для ее управления не требовалось много матросов – паруса сами легко спускались вниз. Благодаря этому при сближении кораблей на дальность ружейного выстрела большая часть команды высвобождалась для ведения прицельного огня по противнику и последующего абордажного боя. Артиллерийское вооружение значительно уступало фрегату или даже шлюпу, но при умелом использовании шесть фунтовых, восемь четырехфунтовых и две пары вертлюжных пушек могли представлять довольно серьезную угрозу.

Недавний бой не прошел даром для бывшего турецкого «Лале»[16] – из строя вышел руль, да и бизань-мачта частично лишилась парусов. Плотнику пришлось изрядно повозиться, чтобы устранить неисправности. Оснастку починили, а вместо руля временно укрепили большое галерное весло.

Пока шли ремонтные работы, капитан, Джон Макфейн и Тихомир Ивкович спустились в кают-компанию.

– Я считаю, что сегодня нам здорово повезло, и теперь в нашем распоряжении уже два прекрасных корабля, – начал разговор Русанов. – И хоть шхуна требует небольшого ремонта, с ней мы будем еще сильнее. Пришло время и тебе, Джон, стать на капитанский мостик. «Магнолия» – твоя, а за собой я оставляю «Лале», только мы будем называть его «Тюльпан».

– Спасибо, друг. Я уверен, что совсем скоро и Тихомир станет капитаном, – Макфейн похлопал молодого серба по плечу.

– А команду поделим так: славяне – мои, остальные – твои. Ну и самое интересное, Джон, посмотри, что я здесь нашел. – Капитон вытащил из-под кровати небольшой ларец с сорванной крышкой. Сундук снизу доверху был набит золотыми монетами.

– Ну вот, – улыбнулся Макфейн, – теперь будет на что ремонтировать «Тюльпан».

– Да тут еще хватит и ребят наградить, – весело проговорил боцман.

– Вот с этого давайте и начнем, – приподнимаясь с прикрепленного к полу кресла, предложил Русанов.

Матросы столпились у бака, с нетерпением ожидая раздачи трофеев.

Увидев корабельное начальство, они обрадованно загалдели, словно стая гусей, разбуженных среди ночи. И в ту же секунду над морем, пугая дремавших на грот-марселе буревестников, разлетелся зычный окрик Макфейна:

– Silence there between decks![17] On yer toes![18] The captain will speak![19]

Глава 16

Подозрения

Смерть Завесова шокировала пассажиров, а понимание того, что убийца может находиться среди членов команды или вояжеров, и вовсе повергло всех в уныние. Разговоры за столом не клеились, реплики о хорошей погоде казались неуместными, а шутки и смех почти совсем перестали звучать. В ресторане господствовала сдержанная тишина, прерываемая едва различимым стуком столовых приборов. Отношения между туристами оставались вежливо-учтивыми, но некоторая натянутость в словах и помыслах все-таки прорывалась наружу.

Место географа оставалось пустым, и никто не горел желанием его занимать. Дождавшись, когда подадут десерт, Пустоселов, как старший экспедиции, обратился к соседям:

– Что ж, господа, ни для кого не секрет, что, вероятнее всего, Лиидора Макаровича убил кто-то из пассажиров. Все сидящие за этим столом недавно вернулись из поездки по городу, и подозрение в равной степени падает на каждого из нас. Честно говоря, я не совсем разделяю мнение, что преступником может быть кто-то из команды корабля. Слишком уж это неправдоподобно. Вероятно, так сложилось, что интересы Завесова с кем-то пересеклись… И, чтобы развеять сомнения в отношении членов экспедиции, я, как ее руководитель, предлагаю вам подробно рассказать о своих взаимоотношениях с покойным, а также детально остановиться на самой экскурсии в подземелье. Возможно, выслушав каждого, мы сумеем облегчить Климу Пантелеевичу задачу по поиску преступника. Позвольте начать с себя. Итак, я ранее никогда не был лично знаком с господином Завесовым и до нашей экспедиции с ним не общался. Во время экскурсии я с ним в одной коляске не сидел и в 1001-ю колонну не входил. О его смерти узнал от вас, Елизар Матвеевич, – купец выразительно посмотрел на учителя естествознания. – Пожалуй, все. Прошу задавать мне вопросы, если таковые имеются.

– А вы не знаете, как господин Завесов попал на борт «Королевы Ольги»? Может быть, у него был какой-то протеже? – неуверенно поинтересовался Смальский.

– Как мне сказал Иван Прокопьевич, Завесов – лучший преподаватель географии в губернии и потому будет весьма полезен в нашем путешествии.

– Разрешите полюбопытствовать, господа, а кто такой Иван Прокопьевич? – отламывая десертной вилкой кусочек миланского пирожного, осведомился мичман.

– Это купец первой гильдии Костянкин. Он был инициатором поиска целакантуса и выделил немало собственных средств на нужды экспедиции.

– Есть еще вопросы? Ну, если нет, тогда вы, Елизар Матвеевич, будьте добры обрисовать вышеозначенные пункты.

– Я знал господина Лиидора Макаровича добрых лет десять. Мы преподавали в одной гимназии. Человек он, сами знаете, был не подарок, прости господи, – перекрестился ботаник, – на язык остер, но как учитель – неподражаем и кругозора необыкновенного… А по Константинополю мы действительно ехали в одной коляске, и вниз я спускался за ним. Но там было достаточно темно, и скоро я потерял его из виду. Потом я поднялся наверх, но коллегу не обнаружил и воротился назад. Уже в подземелье я несколько раз окликнул его, но никто не отозвался. Тогда я стал искать Лиидора Макаровича между колонн и, как вы понимаете, нашел… мертвого. И что характерно – рука у него как-то неуклюже подвернулась. Я побежал назад и сообщил об убийстве.

– А позвольте уточнить: откуда вы знали, что Лиидор Макарович умер? Вы что, его пульс щупали? – вновь поинтересовался Асташкин.

– Нет, пульс я не проверял, но когда увидел его, то обратил внимание, что глаза у него открыты. Я окликнул его, но он не пошевелился. Вот я и решил, что его убили.

– А в каком положении он лежал? – никак не унимался мичман.

– Точно не помню, – замялся Лепорелов, – ах, да… кажется, на боку.

– На правом или на левом? – настаивал водолаз.

– Позвольте, – приподнимаясь из-за стола, выговорил преподаватель, – а по какому праву вы устраиваете дознание? – Глаза его бегали в полной тревоге, а второй подбородок дрожал холодцом. – Смею покинуть вас, господа. Допросите меня как-нибудь в другой раз. – Прокашлявшись, он вырвал из-под воротника салфетку и с багровым лицом решительно зашагал к дверям.

– И что это он так огорчился? – прихлебывая чай, удивился Смальский.

– Переживает. Известное дело – столько лет каждый день с Лиидором Макаровичем за руку здоровался, а тут на тебе – убили, да еще и вопросами докучают. – Пустоселов укоризненно посмотрел на Асташкина. – Вы бы, Виктор Павлович, все же как-то покуртуазней, что ли… Ну, нельзя так прямолинейно давить на человека, будто он какой-то анархист-бомбист.

– Простите, господа. Видно, увлекся. Поверьте, я и не хотел его обидеть.

– Ну, а вы, Андрей Ферапонтович, что нам интересного можете поведать? – Пустоселов обратился к корреспонденту «Губернских ведомостей».

– Значит, так: покойника я знал давно; впервые мы познакомились на журфиксе у господина Прозрителева, дай бог памяти, – репортер закусил губу, – году этак в девятьсот третьем. Потом я писал статьи о гимназии и упоминал его пару раз. Отношения у меня с ним были приятельские, хотя и не особенно дружеские. Человек он и в самом деле был не сахар – едок, как щелочь; да и резковат, знаете ли, в суждениях бывал (тут я полностью согласен с Елизаром Матвеевичем). А в римское подземелье мы все вместе входили, и ничего подозрительного лично я там не приметил. Об убийстве я узнал от остальных. Вот и все. Может быть, желаете спросить о чем-нибудь, так извольте-с…

– Да нет к вам никаких вопросов, Андрей Ферапонтович, – доставая из коробки «Оттоман» папиросу, вымолвил мичман. – Одного понять я не могу – почему Елизар Матвеевич решил, что Завесов умер, если он лежал с открытыми глазами? Ну, может, плохо человеку стало, сердечко там прихватило…

– А Лепорелов же пояснил, – встрепенулся Пустоселов, – помните, он сказал, что у Лиидора Макаровича рука была неестественно подвернута. Вот он и подумал, что человек мертв. А хотя, – он на миг задумался, – да нет… не будем напраслину на человека возводить. Что ж, пора расходиться…

– А как же я? – возмутился Асташкин. – Почему меня никто не допрашивает?

– Так вы же не ставропольский и с убитым ранее компанию не водили.

– Ошибаетесь, господа. Я его знал, – офицер с наслаждением выпустил тонкую струю дыма.

Все замолчали, и было слышно, как поскрипывала металлическая обшивка корабля.

– Вы? – еле выговорил Пустоселов. – Да помилуй бог, откуда же?

– Сия история длинна, как исповедь грешника. – Покоритель глубин явно наслаждался вниманием к собственной персоне. Он расправил усы, выдержал театральную паузу и начал: – Сразу после окончания водолазной школы в Кронштадте меня направили в Севастополь. Это было три года назад. Несмотря на то что после Крымской войны миновало уже полвека, в городской бухте все еще оставалось немало старых посудин, затонувших во время ожесточенных боев за город. Возможности по подъему затонувших кораблей теперь уже позволяют очистить дно гавани от корабельного праха. Так что работы у меня хватало. И вот однажды таким же теплым осенним вечером я вышел прогуляться и посидеть за столиком любимого кафе. Но не успел я заказать бокал шабли, как ко мне подсел незнакомый господин. Представившись учителем географии, он предложил мне заработать, совершив несколько погружений в указанных им местах. Он был уверен, что там полным-полно золота и серебра. Все, что я найду, он хотел разделить между нами поровну. А в качестве подтверждения своей правоты он показал мне одно местечко у самого пирса и пообещал, что на дне я обнаружу горы старинного оружия. Предложение, сами понимаете, меня несколько заинтриговало. Я сказал, что мне нужно подумать, но не удержался и тайком опустился под воду там, где он указал. То, что я увидел, поразило меня настолько, что мои тяжелые свинцовые ботинки мгновенно вросли в ил: останки людей и лошадей громоздились в виде огромных куч. Один скелет янычара в обрывках одежды сидел на лошадином хребте, охваченном остатками сбруи. Ноги всадника так и остались в стременах. На боку висела кривая сабля. Я не смог удержаться и взял эту ржавую полоску металла на память. А ночью мне привиделся этот воин. В его пустых глазницах сверкали огоньки. Он потребовал вернуть его оружие. Я тут же проснулся и, едва дождавшись рассвета, отправился на берег и бросил вчерашнюю находку в море. Следующей ночью скелет снова пригрезился мне, и, вы не поверите, он поблагодарил меня и сказал, что если я хочу когда-нибудь увидеть своих внуков, то мне не следует принимать предложение незнакомца. Во время очередной встречи с Завесовым я ответил ему категорическим отказом. Он что-то недовольно буркнул и, даже не попрощавшись, ушел. А когда я увидел его в составе членов экспедиции, то очень удивился. Однако он притворился, что не узнал меня, да и я не хотел ворошить прошлое. Вот, собственно, и все. – Папироса потухла, и рассказчик замолчал. И только Смальский не переставая строчил карандашом в редакционном блокноте. – Я прошу вас, господин журналист, об этом нигде не писать, поскольку это касается меня лично, – потребовал водолаз.

– Зря беспокоиться изволите. Это я так, материалец для будущего романа собираю.

– Да, слишком много информации я сегодня услышал, и надо бы все хорошенько обдумать, – купец осмотрелся и, перебирая в руках висевшую на жилете золотую цепочку, заторопился на выход.

Вслед за негоциантом к выходу потянулись и остальные. Заметив, что Ардашева не было в ресторане, Пустоселов направился к его каюте. Оказавшись перед дверью присяжного поверенного, Афанасий Пантелеймонович настойчиво в нее постучал. Почти в ту же секунду перед ним возник облаченный в длинный шлафрок Ардашев.

– Простите великодушно, Клим Пантелеевич, но я точно знаю, кто убил Лиидора Макаровича. – От нетерпения у торговца сводило скулы.

– Ну, и…?

– Лепорелов.

– А какие у вас доказательства?

– Помните, ведь это я сообщил вам об убийстве Завесова, а мне об этом сказал наш ботаник. А откуда он мог знать, что географ убит, а не умер? По его словам, он лежал на боку с открытыми глазами, то есть с ним мог приключиться, к примеру, удар, но он мог оставаться живым, пусть даже и руку подвернул… А Лепорелов сразу заявил, что географа порешили. Да откуда же ему это было известно? Выходит, он сам его и прикончил!

– Вы упустили одну немаловажную деталь: рядом с телом растеклась огромная лужа крови, вот потому-то Елизар Матвеевич подсознательно и определил, что Завесова убили.

Убедительный довод и спокойный тон адвоката умерили пыл начальника экспедиции:

– Ну и слава Всевышнему, что я ошибся. Правда, считаю обязательным пересказать вам весь разговор, который только что состоялся за нашим столом, поскольку надеюсь, что эти сведения окажутся полезными в деле отыскания злоумышленника. Так что слушайте…

Глава 17

Ламбро Качиони

«Тюльпан» и «Магнолия» уже вторые сутки бороздили морские просторы, держа курс на северо-восток. Расчет Русанова был прост: среди полутора с лишним тысяч греческих островов всегда можно было найти свободный кусочек суши. Многие из них, примерно около сотни, до сих пор были почти необитаемы, либо на них имелись небольшие рыбацкие деревушки.

Выдерживать верный курс удавалось с помощью карты, хронометра, компаса, астролябии и специальных таблиц. Все эти необходимые в морских странствиях предметы оказались на борту захваченного турецкого судна. Макфейн искренне обрадовался астролябии и, покинув на время «Магнолию», с удовольствием объяснял Капитону принцип работы этого навигационного прибора:

– Измерения проводятся с помощью вот этого металлического кольца с отметками и свободно вращающейся планки с визиром, которая, как ты видишь, располагается в самом его центре. Прежде всего следует навести устройство на Солнце, если день, или на звезду, если наступила ночь. При повороте визир отсчитывает градусы. Установив разницу в данных между направлением на небесное тело и горизонтом, а также зная время, можно определить широту местонахождения. Правда, для этого понадобятся вот эти специальные таблицы, – англичанин раскрыл толстую книгу.

– Здо́рово! – глаза молодого капитана зажглись неподдельным интересом.

– Вообще-то, астролябию придумали очень давно. Теперь используют новый прибор – он называется секстан. Надеюсь, как-нибудь я покажу тебе и его, – капитан «Магнолии» улыбнулся, – если, конечно, он окажется среди новых трофеев.

– Послушай, Джон, я давно хотел у тебя спросить: а почему ты предложил выбрать капитаном именно меня? Ведь ты почти на десять лет старше и сам этого заслуживаешь. Да и команда тебя уважает…

– Видишь ли, дружище, пользоваться астролябией или научиться водить корабль под парусами могут почти все, а вот рисковать жизнью ради свободы других – дано не каждому. В тот день, когда поднялся бунт, я, сказать по совести, изрядно засомневался в успехе. Но стоило мне взглянуть в твои полные решимости глаза, и я поверил в удачу! Ты сумел вселить в меня, испытанного в боях офицера, веру в победу.

– Офицера? Ведь ты говорил, что раньше ходил на купеческом шлюпе?

– Да, но до этого я служил на королевском 50-пушечном «Ливерпуле». Случилось так, что на балу я повздорил с капитаном. Ссора произошла из-за одной графини. Ее звали Паулина. Она была прекрасна, как утренняя заря. Мой противник первым обнажил оружие, и завязался поединок. Мне повезло, и острие моей шпаги продырявило ему горло, но и меня тут же арестовали. Потом был суд и приговор – десять лет каторги. С раннего утра до поздней ночи я стучал киркой на каменоломнях Шотландии. Однажды ночью я обезоружил и связал охранника, а потом, переодевшись в его платье, бежал. Через три дня я выбрался к морю. В ближайшей рыбацкой деревушке мне удалось подрядиться на работу – на утлой посудине я таскал сети с треской. Немногим позже я завербовался на тот самый купеческий шлюп, который два года тому назад и попал в лапы магрибских пиратов.

– А как же Паулина?

– Я о ней больше ничего не слышал.

– Впереди земля! – донесся голос наблюдателя с салингов фок-мачты.

– Это остров Зеа, – указывая на карту, объяснил Макфейн. – Он относится к архипелагу Кикладов.

Капитон вынул подзорную трубу и, разглядывая очертания суши, заметил:

– Вижу удобную бухту. Надеюсь, мы сможем пристать к берегу, пополнить запасы пресной воды и настрелять дичи. А если повезет, то отведаем и мяса горных коз.

– Дай-то бог! Но здесь легко наскочить на рифы.

– Как только подойдем ближе, надо будет пустить вперед шлюпку с лоцманом. За ним отправим «Магнолию» и «Тюльпан», – рассудил Русанов.

Макфейн согласно кивнул.

Когда лотлинь[20] достиг нужной отметки, оба судна бросили якоря.

Шлюпка с Капитоном, Макфейном и еще несколькими вольными моряками направилась в сторону суши. До берега оставалось уже совсем немного, когда неожиданно прогремел ружейный выстрел и на поросших кустарником скалах появились люди с винтовками наперевес.

– Суши весла! – приказал Русанов.

– Это свои, это греки! – радостно воскликнул один из матросов.

– Ты уверен? – переспросил Макфейн.

– Да-да, не сомневайтесь…

– Тогда скажи им что-нибудь по-гречески!

Матрос сложил ладони рупором и выдал короткую фразу. Послышался ответ.

– Они спрашивают, кто мы и что нам здесь нужно.

– Объясни им, что мы боремся с турками, но у нас закончилась вода и на исходе провиант.

Не успел переводчик донести до хозяев острова нужные слова, как из-за укрытий вышли три незнакомца. Убрав ружья за спину, они спустились вниз и снова что-то выкрикнули.

– Они хотят, чтобы капитан и еще два человека подплыли к берегу. Остальным они приказывают оставаться в шлюпке, – перевел матрос.

– Хорошо, – согласился капитан. – Но слово «приказывают» мне совсем не по нутру.

Повернувшись к галере, Макфейн скомандовал:

– Эй, братья, подождите нас здесь, пока мы отправимся в гости! Но рот не разевать! И будьте готовы в любой момент прийти на выручку!

В ту же секунду трое незнакомцев вновь направили на шлюпку ружья. Один из них что-то громко спросил.

– Они хотят знать, не являемся ли мы подданными английской короны, – пояснил грек.

– Скажи им, что вся команда – недавние гребцы на алжирской галере; но теперь мы свободны. Среди бывших рабов есть и англичане, – проговорил Русанов.

Матрос дал ответ, и оружие не особенно гостеприимных хозяев острова вновь оказалось за их спинами.

Нос шлюпки скользнул по камням и уперся в дно. Русанов в сопровождении Макфейна и могучего негра по имени Шико прыгнул в воду. Еще трое остались в лодке. Неожиданно кожаный сапог Капитона соскользнул с отполированного волнами камня, и, взмахнув руками, моряк едва удержался от падения.

– Черт возьми! – в сердцах воскликнул он.

Мгновенно лицо одного из греков просветлело.

– Воды не набрали? – спросил он на чистейшем русском языке.

Капитон оторопело уставился на незнакомца с густыми черными усами. Грек был обут в высокие кожаные сапоги и одет в серые суконные шаровары, белую рубашку и праздничный синий жилет с отделкой. Из-за красного пояса выглядывали пистолет и кинжал с серебряной ручкой. На его голове красовалась складчатая сфакийская феска со свисающей сбоку голубой кисточкой. На вид ему было лет тридцать – тридцать пять.

– Не ожидал услышать родную речь, – сглотнув нервный комок, обронил Русанов и протянул руку. – Меня зовут Капитон – я, как вы понимаете, русский. А это мой друг – Джон Макфейн. Он тоже был рабом на галере. – Англичанин склонил в приветствии голову. – А это Шико – командир абордажного отряда… С нами прибыли два корабля с командами вчерашних невольников, а ныне свободных матросов.

– Да. Воинство у вас отличное. – Грек пожал гостям руки. – Ну, а меня зовут Ламбро Качиони. Я – предводитель клефтов – здешних повстанцев. Приглашаю прогуляться вместе со мной и разделить мою скромную трапезу. А ваши братья пусть пока подождут.

Поднявшись на гору, путники увидели поле, сплошь усыпанное камнями и выжженное солнцем. Остров выглядел необитаемым. Нигде не было ни деревца, ни травки. Казалось, что эта земля была навсегда забыта и покинута не только людьми, но и Богом.

Пройдя небольшое плато, они снова спустились вниз, и дорогу преградила небольшая река, несущая хрустальную воду между серыми скалами. Здесь уже царствовала зеленая растительность. Вскоре послышался собачий лай, и откуда ни возьмись навстречу выбежал большой белый пес с черными пятнами на боках. За ним с ружьями наперевес показались два грека в таких же, как и Качиони, одеждах, только вместо складчатой фески на их головах были завязаны платки с бахромой. Увидев Ламбро, собака приветливо завиляла хвостом. Грек дружески потрепал ее за ухом и приказал охранникам убрать оружие. Подойдя к зарослям дикой фисташки, он раздвинул кусты и жестом пригласил войти в пещеру:

– Это и есть мой скромный дом. Пока приходится жить здесь, но скоро мы разобьем турок и вернемся во дворцы, построенные нашими предками.

Несмотря на полное отсутствие мебели, внутри оказалось довольно уютно и просторно. Стулья заменяли овечьи бурки, брошенные на каменный пол. В центре был разослан кусок серой домотканой холстины, исполнявшей одновременно роль и стола и скатерти. Солнце проникало в пещеру через отверстие в потолке, находившееся почти над головой. Один из недавних охранников подавал еду и наливал вино из бурдюка в керамические стаканы. Благодаря его радениям появилась плетеная корзинка с пресными лепешками, а на деревянной тарелке возник нарезанный крупными кусками козий сыр со свежими овощами. На тонких деревянных палочках подали сувлакиа.

– Угощайтесь на здоровье! – любезно предложил хозяин. Пристально разглядывая Русанова, он отметил: – Вы совсем еще молодой человек, а уже капитан…

– Так решили матросы.

– А откуда будете родом?

– Я жил за Кавказскими горами…

– А как же так случилось, что вы оказались здесь – за тысячи миль от ваших родных берегов?

– Я попал в засаду у стен Ставропольской крепости.

– Где-где? – переспросил грек.

– Ставрополь – название фортеции, рядом с которой стоит мой дом, – по лицу молодого человека пробежала едва заметная грусть.

– Но ведь это звучит совсем по-гречески! – Качиони повернулся к сидевшему рядом земляку: – Ставрос – по-нашему «крест», а полис – «город»!

Клефт с улыбкой кивнул, а Капитон лишь пожал плечами.

– А вот вы, – вступил в разговор Джон, – называете себя греком, а отчего же носите итальянское имя?

Ламбро рассмеялся.

– На самом деле меня зовут Ламброс Кацонис. Но мой дед был родом из Милана, и в юности я переделал имя на итальянский манер. Мне казалось, так красивее… Но теперь к нему все привыкли, и даже русское командование…

– Кто? – поперхнулся куском сыра Капитон.

– Ах да! Совсем запамятовал, – лукаво улыбнулся хозяин пещеры и принялся набивать трубку. – Я капитан русской армии. А здесь, на Архипелаге, я собираю разрозненные отряды клефтов и формирую из них боевые команды матросов, готовые выступить против султана по первому приказу.

– А разве Россия и Турция воюют?

– А вы не знали? Два месяца назад османы заточили в башне русского посла. Узнав об этом, Екатерина II объявила Порте войну. Кстати, англичане оказывают туркам всяческую поддержку. Вот поэтому мы и поинтересовались, нет ли среди вас подданных Британии, – он смерил Макфейна оценивающим взглядом.

– Да, я в прошлом английский морской офицер, – отставляя в сторону недопитый стакан, признался Джон, – но если моя страна поддерживает тех, кто вырезает целые христианские города, то тогда я буду воевать и с этим государством.

– Благодарю вас, – Качиони горячо пожал руку британца.

– А вы, Капитон? Вы будете сражаться за Россию? – грек пристально смотрел на молодого человека.

– Был бы счастлив!

– Но тогда вам придется спустить пиратский флаг и поднять Андреевский.

– Мы готовы!

– Что ж, в таком случае ваши два корабля вместе с экипажами поступают в мое распоряжение. – Качиони посветлел лицом. – Ох, и тяжело придется османам! – Он достал огниво, высек искру и неторопливо раскурил трубку. – Даст бог, скоро мы целую флотилию соберем!

Глава 18

Тревоги и сомнения

I

«Ставропольские губернские ведомости» № 36

Специальный выпуск от 14 сентября 1910 года

ВЕСТИ ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ

Как сообщил телеграммой наш корреспондент, находящийся на борту парохода «Королева Ольга», в Константинополе во время экскурсии найден убитым учитель географии Ставропольской мужской гимназии Л. М. Завесов. Смерть наступила в результате целого ряда ножевых поранений. Как следует из неофициального заявления представителя турецкой полиции, убийца находится либо в составе членов корабельной команды, либо среди вояжеров, поскольку орудием преступления явился кухонный разделочный нож, взятый с камбуза вышеупомянутого судна.

Волею случая среди пассажиров «Королевы Ольги» оказался присяжный поверенный окружного суда К. П. Ардашев, широко известный сенсационными расследованиями самых запутанных преступлений. Не сомневаемся, что и на этот раз дерзкое и бессмысленное по своей жестокости злодеяние будет раскрыто, а преступника постигнет заслуженная кара.

По словам господина А. П. Пустоселова, оставшиеся члены экспедиции сделают все возможное, чтобы довести начатое дело до конца. Труп погибшего учителя в скором времени будет доставлен в Новороссийск, куда, как нам стало известно, уже выехали родственники покойного.

– И кому понадобилось этого учителюшку убивать? – Каширин с удовольствием затянулся и выпустил в открытое окно полицейского управления дымное кольцо. – С него и взять-то нечего. Небось супружница ему одних книжек в чемодан напихала да пару штопаных носков сунула. И все. Знаю я эту… интеллигенцию!

– А вы, Антон Филаретович, к интеллигенции себя разве не относите? – поглаживая усы, хитро сощурился Поляничко.

– Я – полицейский. Моя задача – гейменников да шниферов с конокрадами ловить. Вокруг нас – подлого сословия люд, так что некогда мне науками мозги забивать да мысли разные в узелки завязывать. Это вон лошади пусть думают – у них головы большие…

– А мне жаль Лиидора Макаровича… Да упокоится в мире душа его! – Сыщик трижды перекрестился на образа.

– Дык и мне горестно. Это ж я так, к слову… А если по правде, Ефим Андреевич, то я поражен случившимся до эпидермы!

– До чего?

– А бог его знает, это так наш доктор выражается. Слово красивое, вот я его и запомнил.

– Должно быть, аллегория какая… или что-нибудь этакое… метафорическое, а может, французское? Как думаешь? – Поляничко достал табакерку и принялся разминать между пальцами душистую смесь.

Помощник пожал плечами и виновато пробубнил:

– Не знаю. По-французски я понимаю плохо, а уж говорить – слуга покорный… А вон и Мензурка наша показалась! – обрадованно воскликнул Каширин, заметив через окно поднимающегося по лестнице штатного полицейского медика, – вот сейчас я все и разузнаю. – Исчезнув на минуту за дверью, сыщик появился вновь. Он выглядел растерянным. – Наливайко сказал, что эпидермис – это человеческая кожа…

В этот самый момент Поляничко прикрыл рот белоснежным платком и разразился серией оглушительных чихов. Вытирая выступившие слезы, он рассолодился и непонимающим взглядом окинул подчиненного:

– Что-что?

– Анатолий Францевич говорит, что эпидермис – есть человеческая кожа.

– Вон оно как?! Умно! А я вот что думаю: надо тебе, Антон Филаретович, в Новороссийск собираться. Найдешь какую-нибудь попутную посудину и отправишься навстречу нашей экспедиции. В море пересядешь на «Королеву Ольгу» и отыщешь злодея. А если Клим Пантелеевич тебя опередит, то все равно арест убийцы произведешь именно ты, и следственно, наше сыскное отделение раскроет заграничное смертоубийство. А это уже совсем другой натюрморт вырисовывается! Тут уж полицмейстер одной бронзовой медалькой не отделается! Глядишь – и к Станиславу представит! Так что выписывай командировочные – и с богом! Негоже нам, точно зрителям в синематографе, сидеть и наблюдать, как душегубец наших горожан морит.

– Оно конечно, правильно излагаете, Ефим Андреевич, – дрожащим голосом залепетал полицейский, одергивая полы статского платья. – Только тут есть одна загвоздочка: я, признаться, качку не переношу и плавать совсем не умею. – Он набрал полную грудь воздуха и на выдохе выпалил: – Так что лучше вместо меня послать кого-нибудь другого.

– Плавать не умеешь? – Поляничко от удивления выпрямился на стуле. – Вот чудак-человек! Так я ж и не заставляю тебя Черное море вершками переплывать! Ты в каюте комфортом наслаждаться будешь да ресторации посещать со вкусностями разными. А блюд этих, говорят, на судне том – видимо-невидимо! А что касаемо морской болезни, то бывает она только один день, редко – два. Зато потом совсем от нее избавишься, и девятый вал станет тебе – что прогулка в фаэтоне по Николаевскому! Так что давай не прекословь. Отправляйся. А я тебе на всякий случай русско-французский словарь в дорогу дам – от моей старшенькой остался. Почитаешь, времени много лишнего будет. Ну не приличествует нашему полицейскому совсем не уметь на иностранном языке изъясняться! К тому же дело это международное, да и в заморских портах перед чиновниками придется речь держать. А уж в рассуждении всяких там «же ву зем» я и не говорю, хотя знаю, грешен ты, братец, грешен! – лукаво улыбаясь, погрозил заскорузлым пальцем начальник. – Так что иди в канцелярию и оформляй подорожную. К тому же ты у нас единственный, у кого есть заграничный паспорт. Ну, давай, ступай!

– А за словарик, Ефим Андреевич, чувствительно вам благодарен! – посиневшими губами едва выговорил помощник. С лицом, как на шестой день Великого поста, он смиренно удалился.

II

Владимир Карлович Фаворский возглавлял местное жандармское отделение уже пятый год. Бывший штаб-ротмистр 17-го драгунского Нижегородского Его Величества полка о будущей карьере жандармского офицера никогда и не помышлял. Но случилась война с японцами, и охваченный общим порывом молодой офицер сразу попросился на фронт. Будучи зачисленным в Терско-Кубанский полк, он совершил целый ряд успешных рейдов по тылам противника, а во время Мукденского сражения конный разъезд под его командованием уничтожил артиллерийскую батарею японских скорострельных пушек «Арисака». Во время боя отважный офицер получил ранение, но его кавалерийское подразделение в полном составе благополучно вернулось в расположение части. За эту операцию штабс-ротмистр был удостоен ордена Святой Анны III степени с надписью «За храбрость» и досрочным присвоением очередного воинского звания.

Через два месяца он вышел из госпиталя и, вдоволь насмотревшись на бездарное командование генералов, решил подать в отставку. Не успел он написать рапорт, как однажды вечером в его дверь постучали. На пороге стоял степенного вида господин в котелке, с тросточкой и в длиннополом сюртуке. Напомаженные усы свидетельствовали о том, что незнакомец следит за своей внешностью. Представившись офицером Отдельного корпуса жандармов, он попросил разрешения войти. Справившись о здоровье родителей и расспросив о планах на будущее, он без всяких прелюдий предложил ротмистру службу в политической полиции. Подробно описав все выгоды и сложности новой профессии, гость удалился, условившись о встрече на следующий день. Всю ночь Фаворский не спал, обдумывая неожиданное предложение. Он находил десятки «за» и десятки «против» и все-таки согласился. Через месяц его направили в Санкт-Петербург слушателем курсов при штабе Отдельного корпуса жандармов. Специальная программа давалась легко, и, окончив с отличием учебу, его командировали в Ставрополь на должность начальника охранного отделения при Терском жандармском управлении.

Молодой офицер удивительно легко сходился с людьми. Этому, безусловно, способствовала его внешность: высокий подтянутый красавец с открытым лицом и закрученными в спираль модными усами располагал к общению и производил впечатление благовоспитанного человека. За короткий срок он сумел обзавестись довольно широкой агентурной сетью в сравнительно небольшом городе. Вербовочные беседы он проводил лично, встречаясь с «объектами» на конспиративных квартирах или в гостиницах.

Своих тайных помощников он всячески оберегал от житейских неурядиц и помогал им как мог: устраивал в приказчики, через влиятельных лиц добивался повышения по службе, а лавочников избавлял от мелочных полицейских придирок.

Самым сложным и незабываемым оказался для него 1907 год. В поезде, следующем из Москвы в Ставрополь, были убиты директор французского ювелирного магазина и его сын. Саквояж, в котором они везли драгоценности, похитили. Ценой огромных усилий удалось отыскать нападавших и предать суду. Правда, не обошлось без помощи Клима Пантелеевича Ардашева – присяжного поверенного окружного суда. Исключительно благодаря его расследованию был изобличен истинный организатор дерзкого преступления. Но случилось это уже гораздо позже, а тогда, в середине августа 1907 года, молодому жандарму казалось, что земля под ним зашаталась и его вот-вот отстранят от дел как не справившегося с обязанностями чиновника. Но Господь смилостивился, и все обошлось… Он лично участвовал в задержании банды, грабившей не только поезда, но и почтовые кареты. И теперь на синем форменном мундире ротмистра красовался золотой, покрытый красной эмалью Владимир IV степени – напоминание о том беспокойном времени. Через месяц после награждения он обвенчался с Вероникой Высотской – юной красавицей, ставшей к настоящему времени матерью и воспитывающей их двухлетнего непоседу Ростислава.

Много с той поры воды утекло, да и жизнь изменилась, но, к сожалению, далеко не в лучшую сторону. Народ будто напился дурной крови: грабежи, разбой и убийства захлестнули империю. И все это под революционными лозунгами. Порой было не разобрать, что относится к компетенции сыскной полиции, а что к охранке. Вот и сейчас, находясь в гостях у Поляничко, Фаворский был вынужден раскрыть некоторые карты:

– Мы уже более трех лет охотимся за этим типом, но взять его нам никак не удается. – Ротмистр достал из внутреннего кармана фото и бросил на стол. – Полюбуйтесь – Ахмед Ходжаев собственной персоной. Снимок сделан во Владимирской пересыльной тюрьме. За ним – два десятка эксов и тринадцать убийств, пять из которых – жандармы либо полицейские. Я сумел внедрить в его окружение осведомителя. И только вчера он передал мне, что Ходжаев завербовался на пароход «Королева Ольга», с тем чтобы ограбить пассажиров первого класса и скрыться, предположительно в одной из мусульманских стран. Это судно, насколько я знаю, делает целый ряд остановок во время круиза, и на этот раз РОПиТ решил продлить плаванье до Французского Берега Сомали. Как следует из телеграммы Смальского, первое убийство уже произошло, и неизвестно, кто будет следующим. Присутствие на борту Ардашева, несомненно, ободряет, но ведь он ни сном ни духом, что рядом – опасный и жестокий преступник. Мы, естественно, тоже не будем сидеть сложа руки и постараемся предупредить и капитана и адвоката, но ведь фотокарточку Ходжаева по телеграфу не передашь…

Поляничко расправил усы и, сощурив глаза, с невинным видом поинтересовался:

– История занятная – не спорю, но чем лапотники-полицейские могут помочь столь уважаемому учреждению, каковым является корпус жандармов?

– Полноте, Ефим Андреевич! Во-первых, мы с вами единая система и подчиняемся одному начальству – Департаменту полиции при Министерстве внутренних дел. А во-вторых, завтра ваш дражайший помощник Каширин отъезжает в Новороссийск, с тем чтобы там сесть на пароход и оказаться на «Королеве Ольге». Так что не забудьте проинструктировать его соответствующим образом и передать ему вот эту фотографию. Главное, чтобы он дров не наломал. Было бы несравненно лучше, если бы ваш преданный коллежский секретарь находился под началом Ардашева, а то ведь спеси у него на целый придворный полк…

– Ну уж, знаете, Владимир Карлович, это вы через край хватили, – не удержался Поляничко. – В конце концов, Ардашев – присяжный поверенный, а не полицейский. Так что позвольте нам решать, кто и кому будет подчиняться. Вы, я вижу, со своей агентурой слишком далеко забрались, а если быть точным – прямо в мой кабинет. Откуда вам известно, что Антон Филаретович завтра отправляется в Новороссийск?

– Никакого секрета в этом нет. Мой сотрудник живет с ним по соседству. Так он уже к нему дважды забегал, первый раз денег попросил занять, а второй – спрашивал, где находится Египет и правда ли, что тамошние аборигены в сюртуках не ходят.

– Да когда же он ума-то наберется! – с сожалением бросил Поляничко. – Ладно, не беспокойтесь, я его проинструктирую. Даст бог, все будет хорошо. А как он вернется, будем с вами еще люнель распивать.

– Вот и договорились. – Ротмистр подошел к двери и, обернувшись, проронил: – А вообще-то странные дела творятся на том корабле.

– Это как бог свят.

– Честь имею.

Стук каблуков разнесся по лестнице громким нервным гулом, и от предчувствия близкой беды у Поляничко перехватило дыхание, в голове зашумело, а перед глазами будто опустился черный занавес. Он сделал несколько неуверенных шагов и тяжело упал в деревянное кресло. Дрожащей рукой старый полициант дотянулся до графина, наполнил его до краев и судорожно выпил. Боль, сковавшая грудь, стала понемногу отпускать. Собравшись с силами, он медленно поднялся и отворил окно. С улицы повеяло свежестью, которая обычно бывает перед дождем. Нафабренные сумерками тучи, будто куски застывшего чугуна, так низко нависли над городом, что казалось, вот-вот упадут вниз и раздавят непомерной тяжестью грешную землю. Издалека, от самого Иоанно-Мариинского женского монастыря, послышался удар главного колокола, за ним заголосили остальные.

– Поживем еще, – сказал самому себе Ефим Андреевич и привычно потянулся за табакеркой.

Глава 19

Узник

Константинополь, Едикуль

(Семибашенный замок),

сентября 14, 1787 года

Тишина, оказывается, тоже имеет собственный звук. Она шумит заунывным ветром в трубах и слышится треском раскалывающихся от времени камней. Если прислушаться, то можно разобрать и возню паука, плетущего липкие тенета у стены, и далекий, беспокойный крик разбуженной кем-то птицы на Босфоре.

Закрыв глаза и умостившись на соломенном тюфяке, сорокапятилетний действительный статский советник Булгаков вспомнил, как шестью годами ранее он был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополь. Должность немалая! «Эх, знал бы об этом отец – отставной секретарь Преображенского полка – или дед, служивший подьячим в Арзамасе, на какие высоты государевой службы их потомок заберется! Да уж, высоты, – подумал Яков Иванович, – выше Семибашенного замка некуда!»

Сегодня пошел второй месяц заточения. Пятницу тринадцатого августа он запомнит надолго. С самого утра что-то не заладилось. Да и лакей Филька куда-то запропастился. Пора было уже мундир подавать, а его все не было. А тут, как назло, посыльный явился: мол, его «великовизирское сиятельство» срочно требуют на аудиенцию… Ладно, пришлось самому в парадное платье облачаться.

До султанского дворца лошадки домчали споро. Только вот карета французского посланника уж больно быстро навстречу пронеслась. «И куда это господин Шуазель-Гуфье заторопился? А может, встречи избегает?» – пронеслось тогда в голове у русского дипломата, и отчего-то вспомнились его недавние слова: «Уезжайте отсюда, господин Булгаков. И чем скорее, тем лучше. Славы себе вы не прибавите, а хлопот и мучений по мелким делам приумножите». – «Вот уж лиса французская! Другое дело супруга его – Жоржета, – острожник сладко вздохнул, – просто неподражаема! Умница девочка, даром что жена иностранного вельможи! А вообще-то между русскими женщинами и француженками много общего. И те и другие готовы отдать себя возлюбленному полностью, без остатка, невзирая ни на какие условности. Ну, вот взять для примера все ту же Жоржету! Сумела ведь добыть для перлюстрации секретный план турецких военных операций на море! Карту, над которой корпели лучшие умы французского генерального штаба! А ради чего она это сделала? Ради России? Да нет же! Для меня старалась душенька, для меня… Жаль, что копию переправить вовремя не успел… Зато спрятал так, что никто не догадается – вставил в обложку книги Боярдо. Теперь бы надо этот документ в Петербург отправить… А через кого? Ведь, кроме меня, никого из русских в Константинополе не осталось, не считая прислугу и двух моих сыновей. А что, если передать ее через австрийского консула? Пожалуй, это самый лучший вариант!»

Воспоминания снова перенесли посла в сераль, в залу для приема иностранных гостей. Как наяву возникла, словно разыгранная плохими актерами, пьеса, главным героем которой выступал хранитель печати: «Великий султан всемилостивейшим посланием приказал уведомить русскую императрицу Екатерину II о следующем: поскольку Россия вероломно нарушила условия Кучук-Кайнарджийского мира, то во избежание нового кровопролития мы требуем добровольной и безусловной передачи Крыма под юрисдикцию Великой Османской империи, признания Грузии вассальным владением неболикого Абдул-Гамида I, а также безоговорочного согласия русских властей на осмотр всех судов, проходящих через наши проливы. – Великий визирь протянул свиток. – Прошу передать это послание Ее Величеству».

Булгаков не шелохнулся. Возникла напряженная пауза. Не отводя взгляда от лица второго человека Порты, он отчетливо, будто роняя крупные жемчужины на серебряное блюдо, произнес: «Уважаемый султан не имеет права приказывать русскому послу. К тому же сей ультиматум составлен в оскорбительном для моей страны тоне, а посему я отказываюсь принять его». – «Да как вы смеете?» – с наигранным возмущением выговорил турок. Он повернулся к охране: «С этой минуты этот человек лишается дипломатического сана и объявляется мусафиром – путником, ступившим на землю великого Султана. Ну, а поскольку неверный пренебрег нашим гостеприимством и повел себя недостойно, то именем наияснейшего Абдул-Гамида он будет заточен в Едикуль». – Он хлопнул в ладоши, и два дюжих, неизвестно откуда взявшихся стражника молниеносно подхватили дипломата под руки и быстро вывели из залы.

Яков Иванович перевернулся на бок и, как в детстве, сложив лодочкой руки, подложил их под щеку. Постепенно он стал проваливаться в мягкий, как лебяжий пух, сон, выхватывающий из памяти картинки прошлого: суровый отец и добрая мама, провожающие домашнего отпрыска своекоштным слушателем в гимназию при Московском университете; строгий преподаватель латыни – Генрих Оттович Кальбрук, разбивший не один десяток деревянных указок о головы непоседливых учеников; неугомонные друзья – Гришка Потемкин и Дениска Фонвизин; первая ночь с женщиной – горничной, оказавшейся распутной девкой; золотая медаль за отличную учебу; студенчество; служба в Коллегии иностранных дел…

Мулла снова затянул тоскливую песню, и вместе с ним проснулся город. После окончания утренней молитвы застучали каблуки по каменным коридорным плитам, и тяжело лязгнула старая щеколда.

Рядом с охранником стоял человек в тюрбане. Несмотря на закрученные усы и бороду, он был явно европейского вида. В руках он держал свернутый узелок.

– Здравствуйте, – проговорил он на русском языке, – меня зовут Айкут. Я – переводчик. Вы просили, чтобы вам принесли чернила, бумагу и эти французские книги. Вот, пожалуйста.

«Наверняка из перебежчиков, – мысленно предположил Яков Иванович. Говорит учтиво, по всему видать – бывший русский офицер. И что же заставило тебя стать предателем?»

Будто читая мысли дипломата, вошедший сказал:

– Я когда-то служил в русской армии и потому испытываю к вам, как своему соотечественнику, чувство уважения. Скажите, чем еще я могу вам помочь?

– За книги, бумагу и чернила – спасибо. Но я бы хотел, чтобы мне дали возможность помыться в бане, а также я прошу разрешения у турецких властей на занятие садоводством во внутреннем дворике замка. Там имеется довольно большой розовый куст, но он совершенно заброшен и, судя по увядающим листьям, скоро погибнет. Ради его спасения я готов отказаться от прогулки вдоль крепостных стен. И последнее: разрешите передать записку моему лакею, с тем чтобы он собрал мне белье и прислал новую рубаху.

– Писать послание – нет надобности. Ваш слуга находится здесь, и вы можете сами все ему сказать. Одну минуту. – Он приоткрыл дверь камеры и что-то крикнул по-турецки. Застучали сапоги, и появился Филимон. Он смотрел на хозяина преданными глазами и, по всему было видно, силился что-то сообщить, но никак не мог отважиться. Он тужился и краснел и, наконец, выдавил:

– Желаю здравствовать, барин. Не угодно ли чаво?

Яков Иванович обратил внимание, что его правая рука сжата в кулак.

– Ты где, стервец, шлялся, когда я в султанский дворец собирался ехать? Небось снова к кухарке под юбку залазил, а? Признавайся, шельма!

– Да разве можно, барин, на человека такую напраслину возводить? – Филька подмигнул хозяину.

– Да как ты смеешь, паршивец этакий, прекословить мне? – И тут же рука Булгакова, описав в воздухе дугу, оплеухой обрушилась на щеку несчастного Фильки, и он картинно повалился спиной на Айкута. Придавив его, слуга ухитрился незаметно сунуть хозяину крохотную записку, в один миг оказавшуюся в кармане последнего. Чертыхаясь и сквернословя, толмач с негодованием поднялся. А Филька, потирая ушибленное место, обиженно прогнусавил:

– Вот вы завсегда так, барин, не разберетесь попервоначалу, и давай тумаки налево-направо раздавать… А оно мне надо – унижения сносить?!

– Позубоскаль еще! – Булгаков снова замахнулся, а переводчик, уже наученный горьким опытом, тут же отскочил к двери на безопасное расстояние.

– Вы поговорите, а я в коридоре подожду, – недовольно вымолвил он и хлопнул дверью. На Филькином лице загорелась радость, и он хотел было что-то сказать, но, поймав негодующий взгляд хозяина, указывающего глазами на стену, умолк. Замысел Айкута был ясен: с помощью тайного отверстия, выходящего из соседней камеры, он надеялся подслушать их разговор.

– Белье мне собери да смотри выглади как следует, – нарочито громко распорядился Яков Иванович. – Ну и самое главное – мне еда здешняя не по нутру. Ты дай этому толмачу денег, пусть мяса побольше на рынке закупит да овощей… вот и все. – Тут же послышалась коридорная возня с замком. – Булгаков, вполне уверенный, что Айкут уже вышел из своего наблюдательного поста, на миг приник губами к уху лакея и едва слышно сказал: – Там у меня в столе книжка лежит, называется «Влюбленный Роланд», так ты снеси ее австрийскому послу.

Дверь отворилась, и на пороге появился незнакомый турецкий офицер. За его спиной стоял толмач. Турок улыбнулся, картинно расправил усы и что-то промолвил. Тут же последовал перевод:

– Улуч-бей говорит, что он хотел бы знать, о чем вы только что попросили слугу.

– Да как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне! – разразился негодующей тирадой посол.

Офицер расплылся в приторной улыбке, потом хихикнул по-шакальи и с нескрываемым ехидством что-то пробормотал. Переводчик, напустив на себя важности, пояснил:

– Жаль, что вы с нами неискренни. Но Улуч-бей считает, что нет надобности утруждать вас допросом. За вас это сделает лакей. Сегодня у него будет незабываемый день. А к утру вы опять сможете с ним повидаться… Скоро завтрак, и он желает вам хорошего аппетита.

Филимон смотрел на происходящее непонимающими глазами, а потом, будто очнувшись, сказал:

– Вы, барин, не переживайте. Все будет исполнено в точности, как вы приказать изволили.

Офицер в тюрбане что-то выкрикнул, и в комнату тут же ввалились два охранника. Поймав взгляд начальника, они схватили парня за руки и куда-то потащили. Дубовая дверь захлопнулась.

Усевшись на топчан, Яков Иванович достал тайное послание. Оно было написано по-французски правильным почерком, коим обычно пишут прилежные воспитанницы, получившие хорошее домашнее образование. «Милый! Не печалься. Я тебе помогу. Нежно целую и люблю. Твоя навеки, Ж.».

…Утром следующего дня Булгакова еще до завтрака внезапно вывели на прогулку, но на этот раз стражники избрали иной маршрут. Проходя мимо серых каменных стен, конвоир на миг остановился и показал рукой в сторону песчаной площадки. Перед султанским дворцом валялась… голова Филимона. Его глаза были широко открыты и, казалось, смотрели прямо на посла. На запекшихся кровью губах лакея застыла непокорная усмешка.

Глава 20

Тьма и солнце

I

Спустившаяся с небес мгла застала пароход в Мраморном море. Из-за темных, будто вымазанных ваксой облаков ночь пришла раньше обычного. Резко упал барометр, заморосил мелкий дождь, нежданный ветер загудел в мачтах, и корабль закачало, точно детский аттракцион в Воронцовской роще. И даже удивительный голос Анастасии Вяльцевой не смог спасти слушателей от морской болезни. Пассажирам для успокоения давали бром и гидратхлорал.

Ардашев проводил жену в каюту, а сам решил подняться на палубу, чтобы полюбоваться стихией. Из трубы вылетали мириады искр, и казалось, что где-то там внизу кипят страшные адовы котлы для грешников и грешниц и будто мир преисподней зловещим призраком овладел морем, грозясь уничтожить беззащитных людей.

– А как же умирать-то без священника? Ведь и не покаешься перед смертью…

Клим Пантелеевич обернулся – рядом, с перекошенным от страха лицом, стоял Лепорелов. Он часто крестился правой рукой, а левой крепко держался за поручень.

– Ну что вы, Елизар Матвеевич. Все обойдется, к утру шторм стихнет. Пойдемте, а то промокнете.

– Неспроста все это, Клим Пантелеевич. Ходит смертушка за мной по пятам, никак не угомонится окаянная! Ведь не Лиидора должны были убить, а меня! – стукнул себя кулаком в грудь учитель и отступил назад, спрятавшись от летящей с неба воды.

– А вас-то за что?

– Да за грехи мои тяжкие! Одному вам поведаю. Случилось это еще в девяносто шестом году. Был тогда я молод, влюбчив и горяч. Батюшка мой – известный в Ставрополе купец. Дал он мне деньжат для коммерции. Вот и решили мы с компаньоном шорную лавку открыть. Думали, пойдет торговля, прибыток получим, а там, глядишь, и магазин солидный заимеем. Поначалу так все и складывалось. Только в один прекрасный день надумал дружок мой жениться. Ну, я, знамо дело, шафером у него на свадьбе собирался быть. Но как только увидел его невесту, так и остолбенел – красавица, каких свет не видывал. Вот и наполнился я, грешный, черной завистью к нему. К бабкам разным ходил, к колдуньям, чтобы они Агафью ко мне приворожили. Проку от этих визитов не было, но ссоры в их семье стали возникать все чаще. А через два месяца удалось нам с Ермолаем почти за бесценок купить несколько возов сыромятной кожи. Доверил я ему продать весь товар на ярмарке в Екатеринодаре. Возвращался он оттуда с огромными деньжищами, да такими, что нам и не снились! По дороге не удержался парень и подобрал одну расфранченную даму, а позже она попросила взять вроде бы случайно оказавшегося на их пути ее знакомого. Слово за слово, разговорились. Путь до Ставрополя неблизкий, вот дамочка и предложила от скуки в картишки перекинуться. Не заметил Ермолаша, как без копейки остался. А кучер тоже оказался из их шайки, а потому выбросили они обобранного пассажира на пыльную дорогу. Через несколько дней напарничек появился у меня. Так, мол, и так, прохарчился я… А должок верну – не сомневайся, только вот когда, не знаю. А меня от обиды аж затрясло! Ишь, думаю, какие рацеи развел! А на что мне теперь товар закупать? Выходит, опять к родителю на поклон идти? Деньги мои растранжирил, а домой сейчас явится – молодая жена ему борщ подаст да чарку нальет; а потом погасят лампу, задернут занавесочки и давай тешиться! И знаете, Клим Пантелеевич, такая меня обида взяла, что я все ему высказал: «Деньги мои, – говорю, – ты не уберег по причине собственной жадности, потому что за легким барышом погнался… Так что будь добр к утру принеси всю мою долю. А не выполнишь мое требование – пойду в полицию. А уж там они разберутся – где правда, а где – ложь. А что, если ты всю эту историю выдумал, а выручку присвоил? – Но потом я поразмыслил и сказал: – Но ежели хочешь, чтобы я растрату тебе простил, то пусть Агафья сегодня ко мне в опочивальню наведается свечу задуть. А утром встретишь ее вместе с моей распиской, где я отпишу, что никаких долгов предо мною у тебя не имеется».

От неожиданного моего предложения он поначалу опешил, а потом как выскочил из комнаты да так хлопнул дверью, что образа на пол чуть не слетели. А как стемнело – пришла она. Не буду рассказывать, каким счастливым человеком я чувствовал себя в ту короткую летнюю ночь! Не успело солнышко взойти, как я Агафьюшке предложение сделал, а она заплакала в ответ и нежно меня поцеловала в щеку. «Спасибо, – говорит, – тебе, Елизарушка, за доброту твою и ласку». Расписку-то я, как и обещал, отписал. Только через два дня нашли ее мертвой под яблонькой в их же собственном саду. По подозрению в убийстве арестовали Ермолая. Дом обыскали – сперва ничего не обнаружили, а кинулись в погреб – там нож окровавленный. На суде он во всем сознался, но поклялся, что рано или поздно меня убьет. Мол, не он, а я в ее смерти виноват. Дали ему тогда четырнадцать лет каторги и в кандалах в Сибирь отправили. А я торговлю бросил и в студенты подался. Меня с детства к наукам тянуло, да и гимназию я в свое время с отличием окончил. Но каждый год, возвращаясь на вакации домой, ноги сами несли меня на Даниловское кладбище к Агафьиной могилке. Кроме меня, за ней и следить-то некому было. Бабка ее в тот же год померла от горя, а родителей холерный мор давным-давно забрал.

– Получается, что ее муж должен в этом году освободиться?

– В том-то и дело. Я сердцем чую – Ермолай где-то здесь, среди паломников. Вот и хляби небесные разверзлись, только не смыть им грех с души моей.

– А вы могли бы его узнать?

– Доподлинно не уверен. Четырнадцать годков – срок немалый. А каторга людей иногда так мнет, что и матушка мимо сына пройдет – не оглянется.

– Да, ничего не скажешь, печальная история, только паспорт заграничный бывшему сидельцу не выдадут, а новый выправить – немалых денег стоит. Хотя, – усомнился адвокат, – в наше время всякое возможно.

– Вот и я про то, – горестно вздохнул Лепорелов.

– Спасибо, что предупредили, Елизар Матвеевич. Уверен, что эта информация поможет найти убийцу Завесова.

– А вы тоже считаете, что преступник среди нас? – робко осведомился учитель.

– Возможно. Кстати, насколько я помню, вы ведь вместе с Лиидором Макаровичем в подземелье спускались?

– Да. Я об этом в турецком участке уже рассказывал. Завесов был рядом со мной, а потом вдруг исчез. А почему вы меня об этом спрашиваете? Неужто вы думаете, что это я его зарезал? – возмутился мужчина, и от волнения на его лице выступили крупные капли пота.

– Ну почему только вы? Нет. Вас я подозреваю не больше, чем всех остальных.

– Спасибо, успокоили. А то недавно господин Асташкин учинил мне форменный допрос. Так я не выдержал, поднялся и ушел. А вы, Клим Пантелеевич, не стесняйтесь, спрашивайте, если что…

– Благодарю, но сейчас, пожалуй, лучше всего попытаться заснуть. Даст бог, к утру распогодится.

– Да-да, спокойной ночи.

Собеседники проследовали по длинному коридору и скрылись за своими дверьми. Но вскоре послышались тихие, крадущиеся шаги, и темный мужской силуэт направился к пустующей каюте Завесова. Справившись с замком, он проник внутрь. Минут через пять туда же вошла женщина.

II

Выйдя из Дарданелл, пароход направился на запад, к Афону. По правому борту остался лежать Имброс, покрытый сосновыми и оливковыми лесами, по левому – Лемнос. На севере в лиловой мгле виднелись отроги Балкан. К исходу дня показалась величественная скала. Вершиной она взлетала к облакам, а подножьем купалась в сверкающей на солнце голубой воде. Это и был Афон. У Святой горы пароход простоял не более часа. Небольшая группа паломников сошла на берег, а взамен на борт приняли других, следующих на Святую землю.

«Королева Ольга», пугая дымом крикливых чаек, медленно уходила вдаль, оставляя за кормой покрытый садами и виноградниками зеленый полуостров с белыми церквами, отшельническими скитами и вырубленными в крутых скалах кельями. Храм Преображения Господня, будто светлый маяк, возвышался над Святой горой, указывая утомленным пловцам по бурному морю жизни место, где они могут обрести истинное убежище и покой.

Вдали, на горизонте, легкими облачными очертаниями обрисовывались несколько скалистых островов Архипелага. По мере приближения к ним в синеватых глыбах скал все яснее проступали впадины и незаметные прежде отлоги. Пароход миновал Тенедос, славившийся ароматным вином. А где-то там, на противоположном берегу, стояла древняя Троя.

Клим Пантелеевич с супругой любовался великолепной панорамой, открывшейся их взору. К ним подошел улыбающийся капитан.

– Сегодня почему-то у многих пассажиров проснулась страсть к географии, или, точнее, к навигации. Если вы пройдете к штурманской рубке, то увидите, как члены экспедиции пытаются определить наше местоположение с помощью секстана. Зрелище, скажу я вам, занимательнейшее.

– Не премину полюбопытствовать, – Ардашев посмотрел на жену, – не возражаешь, дорогая?

Вероника Альбертовна улыбнулась и проронила:

– Иди, конечно.

Очень скоро адвокат убедился в правдивости капитанских слов – штурман Войцеховский стоял в окружении любознательной публики, а профессор Граббе, Пустоселов, Лепорелов, водолаз Асташкин и даже аккомпаниатор Самсон Блюм с благоговением внимали его словам:

– Секстант изобрел Исаак Ньютон. Заметьте, в морской навигации этот прибор называется секстан (от латинского «sextans» – «шестой»), а в обычной жизни к окончанию добавляют букву «т», и получается – «секстант». – Штурман держал в руках довольно массивную металлическую штуковину, напоминающую симбиоз подзорной трубы, большого гимназического циркуля и транспортира. – С его помощью вы можете точно определить свое местоположение, имея, конечно же, хронометр и морские астрономические таблицы. Суть этого устройства состоит в том, что он измеряет угловую высоту любого небесного светила относительно горизонта. Смотрите, вот здесь к его верхней точке прикреплен один конец стрелки-указателя и подвижное зеркало, а другой свободно ходит по шкале. А с этой стороны к нему пристроен телескоп и зеркало, которое вы двигаете до тех пор, пока отражение наблюдаемого светила, как бы слегка коснувшись горизонта, не попадет на него и свободный конец стрелки укажет на высоту наблюдаемого объекта. Но чтобы определить местоположение, необходимо использовать замеры высоты двух или более ярких звезд.

– А не могли бы вы практически показать, как им пользоваться? Признаться, у нас, людей, далеких от точных наук, в голове форменный ералаш, – сознался профессор.

– Пожалуйста. Итак, сначала нужно зафиксировать время измерения. Для этого подойдут любые часы, но от их точности будет зависеть многое. Затем методом, который я вам только что продемонстрировал, вы должны определить высоту минимум двух светил. После этого необходимо внести поправки на параллакс – отклоняющее действие земной атмосферы на проходящий сквозь нее свет. Следует помнить, что одни измерения еще не дают точных координат места вашего расположения. При визировании светила следует принимать во внимание собственную оценку этих координат, а затем с учетом склонения и часового угла последнего, пользуясь астрономическими таблицами, можно высчитать высоту небесного тела в предположении, что вы находитесь в принятой вами точке. Разность вычисленной высоты и измеренной секстаном укажет величину и направление смещения истинного местоположения от принятого вами. Каждая угловая минута этой разности соответствует одной морской миле, то есть в метрическом исчислении – 1, 85 км. Так что без таблиц – никуда.

– А что это за таблицы? – осведомился Лепорелов.

– В России долгое время пользовался популярностью «Морской месяцеслов» Кашинцева. Насколько я знаю, он применялся даже для обработки астрономо-геодезических изысканий на суше. А теперь мы пользуемся английским «Морским альманахом». Он более точен.

– Выходит, если есть секстант, карта, часы и таблицы, то, оказавшись ночью в пустыне или, например, в дремучем лесу, можно узнать, где ты находишься? – спросил молчавший до поры музыкант.

– Безусловно, – кивнул Войцеховский.

– Ну, а днем?

– Днем еще проще. С помощью двух зеркал используется принцип расщепления изображения, и секстант опускает солнце в одном зеркале до горизонта, видимого в другом, и указывает величину угла на транспортире. Большое зеркало, подвижная часть секстанта, прикреплено к этой самой алиаде[21]. Солнце проходит через фильтры, благодаря которым оно выглядит как диск. Отразившись от этого зеркала, оно попадает в малое, вертикально разделенное пополам (и одна из его наружных частей состоит из прозрачного стекла). Когда светило опускается в зеркальную плоскость, то с помощью вот этого винта вполне легко настроить изображение таким образом, чтобы оно «сидело» на горизонте. Кстати, сейчас выглянуло солнце и можно определить широту.

– Как вы полагаете, Казимир Львович, сколько надобно времени, чтобы освоить этот прибор? – поинтересовался Пустоселов.

– Кому как, – пожал плечами Войцеховский. – Я думаю, что вы в состоянии постичь принцип его работы всего за несколько занятий. Тут главное – практика.

– Разрешите?

– Пожалуйста, только прошу обращаться с этим устройством очень осторожно. Ведь если вы, не дай бог, его уроните и погнете шкалу – он станет бесполезен.

– Не волнуйтесь, я осторожно. – С этими словами Пустоселов, пользуясь подсказками штурмана, взял секстант в руки и, глядя в подобие подзорной трубы, стал искать горизонт. Остальные, обступив его, завороженно наблюдали за процессом.

Неожиданно, будто из облака, на палубе возникла несравненная Анастасия Вяльцева. Певица была одета в нарядное платье из светлого шелка. Особенно привлекала взгляд шляпка из итальянской соломки с правым отворотом, украшенная пучком темной сирени и алой розой посередине. Вдоль ее широких полей шла узкая линия голубой бархатной ленты.

– Восхитительно! – вырвалось у жены присяжного поверенного. «Как же она прекрасна! Вот что значит жить в столице», – горестно вздохнула она.

Внимание присутствующих на палубе мужчин невольно перенеслось на звезду русского романса.

– Доброе утро, дорогая Анастасия Дмитриевна! Какая чудесная шляпка! А не позволите ли посекретничать с вами на предмет последних модных столичных пристрастий?

– С удовольствием. Тем более что, как я вижу, ваш супруг занят изучением какой-то непонятной штуковины.

– Да, мужчины – сущие дети. Завидев какую-нибудь игрушку, они тотчас же устремляются к ней, позабыв обо всем на свете.

– Хуже того, – вторила ей певица, – когда они собираются вместе, то говорят о чем угодно: об орловских рысаках, русских борзых и лишь изредка о женщинах, причем о нас с гораздо меньшим почтением…

– К сожалению, вы правы.

Непринужденно общаясь, дамы прохаживались вдоль лееров.

Клим Пантелеевич тем временем принимал живейшее участие в определении широты и вместе с Пустоселовым серьезно заинтересовался тайнами штурманского ремесла.

– Думаю, господа, скоро мое присутствие на судне станет простой формальностью, – польстил пассажирам Войцеховский. – Афанасий Пантелеймонович управляется с секстантом как заправский штурман.

– Спасибочки на добром слове, Казимир Львович. Уж больно интересно. Никогда бы не подумал, что смогу освоить эту штукенцию. Чувствуешь себя Галилеем и Магелланом одновременно. Да, интересная у вас профессия – по морям и океанам странствовать.

– А вы, Афанасий Пантелеймонович, неисправимый романтик. Вижу, и вам не чужда страсть Савелия Лукича к путешествиям, – вмешался в разговор Ардашев.

От неожиданности купец вздрогнул:

– Мир праху его! – Он суетливо осенил себя крестным знаменьем. – Да и отец его, говорят, тоже море мечтал увидеть, да вот только помер рано – водка проклятущая сгубила. Другое дело дед! Помните, я уже рассказывал вам о нем? – Ардашев кивнул. – Старик родителя моего иностранной грамоте обучил добросовестно. Папаша на английском языке изъяснялся весьма свободно. Но когда довелось ему с настоящим британцем общаться, то у англичашки от удивления глаза пятаками округлились. Выяснилось, что незабвенный мой батюшка очень уж часто пересыпал английскую речь забористыми словечками. Но не ругательствами – нет, а разного рода присказками, кои в ходу были у флибустьеров позапрошлого века. Понятное дело, что виновником такого образования оказался Капитон Ерофеевич. Но к тому времени он уже отошел в мир иной, а при жизни никто так и не удосужился расспросить старца о его дальних странствиях.

– Занимательная история, – удивился Смальский, – так и просится на бумагу. Представляете, господа, выходит в столице, в издательстве Сытина, роман – «Ставропольский корсар» или «Тайна русского пирата». Как вам?

– По-моему, совсем недурственно! – улыбнулся негоциант.

– Идея неплохая, только сначала надо бы отыскать убийцу его внука и заодно раскрыть злодейство в Константинополе, а уж потом и за книжку браться, – угрюмо проговорил присяжный поверенный.

Пустоселов осторожно передал секстант в руки штурману и, наморщив лоб, серьезно спросил:

– Позвольте, Клим Пантелеевич, неужели вы считаете, что эти два преступления как-то связаны между собой?

– Не исключено.

Адвокат повернулся к штурману:

– Скажите, Казимир Львович, а до Смирны далеко?

– Если ничего не случится, то завтра к полудню вы будете иметь удовольствие прогуляться по ее древним улочкам.

– А что значит «если ничего не случится»? Нам что-то угрожает? – газетчик обеспокоенно уставился на Войцеховского.

– Да нет, это я так, на всякий случай. Мы, моряки, народ суеверный, и зарекаться у нас не принято. Но вы не переживайте, все будет хорошо.

– Дай-то бог, – пробубнил себе под нос Смальский и засеменил в сторону кают.

Глава 21

На кровавых волнах

Война между Россией и Турцией шла уже третий месяц. Ламбро Качиони покинул базу клефтов и направился в Херсон на встречу с русским командованием, обещавшим снарядить парусники для корсарских экспедиций. Командовать греческими повстанцами остался Капитон Русанов. В его распоряжении, кроме «Магнолии» и «Тюльпана», появилось еще два отбитых у неприятеля судна: турецкий 8-пушечный кирлангич «Картал[22]», названный теперь «Святым Георгием», и 16-ти пушечная шебека «Ок[23]» – крещенная в «Императрицу Российскую». После жаркой морской баталии оба корабля находились в плачевном состоянии и требовали серьезного ремонта. Их починкой руководил Макфейн, а Капитон, получив известие о приближении каравана османских торговых судов, ушел в море.

Третий день «Тюльпан» караулил неприятеля между северо-западной оконечностью Крита и островом Китира, перекрывая широкий пролив, ведущий к африканскому побережью. Горизонт был девственно чист, и надежда корсаров на богатую добычу таяла с каждым часом. Ближе к вечеру сумерки раскрасили воду в чернильный цвет, а солнце приготовилось уступить место луне.

– А может, поменяем курс и пройдем вдоль восточного побережья? – предложил Ивкович.

– Подождем немного, – Русанов приник к подзорной трубе, в который раз осматривая бескрайние морские дали. И вдруг его лицо озарила счастливая улыбка. – Вот это подарок! Посмотри, Тихомир, кого нам бог послал.

Старший помощник капитана приник к окуляру и вдруг отпрянул, будто встретившись взглядом с бесом.

– Пусть меня выбросит на мель, если это не турецкий фрегат! Да у него не меньше тридцати пушек, а то и все сорок! Он не оставит от нас живого места! Надо уходить!

– Моя страна воюет с турками, и мне негоже избегать баталии.

– О чем ты? Что за вздор! Они подпустят нас на пушечный выстрел, а потом расстреляют в упор. Наши вертлюги для них – пустой звук!

– Поднять боевой флаг! – приказал капитан.

– Опомнись! Что ты задумал? Мы потеряем и людей и корабль! Нас может спасти только темнота.

– Выполняйте мои приказания, боцман, – резко ответил Русанов. – Свистать всех наверх!

Команда молниеносно заняла боевой порядок: марсовые – на мачтах, стрелки – на баке, артиллеристы – у пушек, остальные разобрались вдоль бортов.

– Потушить огни! Шико и четверо матросов из абордажной команды пойдут со мной на шлюпке. Приготовьте к спуску лодку и загрузите в нее пять бочонков пороха! Да не забудьте прихватить десяток ручных бомб! Тихомир, остаешься за старшего!

Стемнело. Поймав парусами ветер, силуэт вражеского корабля надвигался на «Тюльпан», как потусторонний призрак, а два фонаря на баке, словно глазницы чудовища, упрямо таращились в ночи. В слабом отсвете палубных огней едва различались силуэты наблюдателя на рее грот-мачты и суетившихся на носу стрелков. Фрегат спешил поравняться со шхуной, чтобы разрядить в нее пушки левого борта.

Но первой ударила артиллерия корсаров. Метко направленный зажигательный снаряд достиг турецкого корабля, и его паруса загорелись. Языки пламени взвились кверху. От «Тюльпана» под прикрытием уже наступившей темноты отчалила шлюпка, а за ней на тросе – лодка с пороховыми зарядами. Бешеная пальба из ружей не остановила смельчаков, и они подобрались к самому корпусу вражеского судна. Несколько османов попытались оттолкнуть ее длинными баграми и поплатились за это жизнью. Но и в шлюпке было несладко: над головами матросов свистели пули. Отвязав трос, они оставили лодку у корпуса фрегата и принялись усердно грести назад.

Раздалась команда Русанова:

– Суши весла! Огонь! – и несколько зажженных бомб полетели в груженную смертоносным грузом лодку. Корсары упали на дно шлюпки. Прогремел оглушительный взрыв, и послышался душераздирающий скрежет – в корпусе боевого корабля высветилась чудовищная, размером с мельничное колесо, дыра. Потоки воды устремились в трюм, и фрегат, накреняясь на левый борт, точно раненый буйвол, стал резко оседать.

Агония длилась недолго. Паника, крики о помощи, стоны раненых, ружейные выстрелы… И вдруг раздался странный булькающий звук, похожий то ли на последний вздох умирающего, то ли на всплеск большой рыбы, и огромная воронка стала засасывать в свое нутро остатки корабля и людей. Неожиданно все стихло, и дым рассеялся.

С «Тюльпана» бросили веревку. Шлюпка с героями пристала по траверзу к левому борту шхуны, в то время как корабль становился против ветра.

– Отпустить тали! – донеслось с палубы.

С рей грот-мачты кинули два каната с петлями. Сидевшие внизу прикрепили их к банкам, и шлюпку подняли наверх вместе со всем экипажем. Капитон получил легкое ранение в предплечье, а Шико и еще двое храбрецов погибли. Не повезло и трем пушкарям, сраженным картечью во время артиллерийской дуэли.

Шесть безжизненных тел лежали в ровном ряду посередине палубы.

– Станови-ись! Приспустить флаг! – приказал боцман.

Корсары все как один выстроились вдоль правого борта и обнажили головы. Русанов, прижимая раненную руку, поднялся на капитанский мостик:

– Вольные мореходы! Мы отправили на дно еще один вражеский корабль! Он больше не будет грабить прибрежные греческие города и топить рыбацкие шхуны. Но за эту победу мы заплатили жизнями шести наших братьев. Светлая им память и слава!

Здоровой рукой он поднял пистолет и разрядил его в воздух. Этому примеру последовали остальные, и над только что притихшим ночным морем прогремела ружейная канонада.

Обернутые в парусину останки почти без всплесков ушли под воду. А волны то стонали, то плакали, то жаловались ветру на бессмысленную жестокость людей.

«Тюльпан» снова зажег на мачтах огни и лег на обратный курс.

Глава 22

Изнанка любви

Елена совсем потеряла голову. Как ни пыталась она забыть о недавнем прегрешении – ничего не получалось. Она снова и снова мысленно возвращалась к той неожиданной встрече, к стихам, поцелуям, к сладостным минутам нежных прикосновений: «Что это было? Гипноз? Помутнение рассудка? Сумасшествие? Или все-таки страсть? Но если так, то я не виновата, потому что страсть – оружие дьявола. Это он ввел меня во искушение. Прости, Господи! Тут бы в церковь сходить, отцу духовному покаяться…» Она в кровь искусала губы, не зная, что предпринять. Мысль о том, что развязка неминуема, ржавой занозой засела в мозгу еще с третьего дня, но она старалась не думать об этом, надеясь, что все само собой как-нибудь образуется. Только с каждым часом становилось все тревожней, а вопросов все больше. Что ожидает ее? Как вести себя с Константином? А может, все рассказать и попросить прощения? А не будет ли еще хуже?

Терзаясь сомнениями, женщина обратила взор к небу и увидела птиц. Как она завидовала их свободе! Вот так бы и ей, взмахнув белыми крылами, подняться в бескрайнюю высь, воспарить над суетой и забыть обо всем! А вокруг только волны, облака и красный горизонт на закате!

На море воцарился штиль, а в женской душе штормило, ярилось и переворачивалось все вверх дном, да так, что сердце стучало у самого горла. Вчера влюбленный студент опять настоял на встрече. Он обрадованно сообщил, что ему удалось раздобыть ключ от каюты погибшего учителя и теперь ей совершенно нечего опасаться. Они снова купались в объятиях, забыв о времени.

Сзади послышались шаги. Она обернулась.

– Лена, Леночка… Наконец-то я застал тебя одну. – Харитон шептал ей на ухо нежности, едва касаясь губами белоснежной шеи. – Пойдем со мной, милая, пойдем. – Его слова звучали упоительно, как утренняя песня жаворонка, как шум короткого летнего дождя, после которого легко и свободно дышится.

И она согласилась, совсем не заметив, что за ними наблюдают. Она не думала о страхе, о возможных последствиях, о своем будущем. Нравственность, мораль, заповеди Христовы – все осталось где-то там, в прошлой жизни. Она жаждала только его – единственного, милого, желанного. Внутри нее зазвучали давно забытые романтические струны, и едва слышная музыка печалила и волновала одновременно, как манит прощальный клекот журавлиной стаи или теребят душу тронутые осенним золотом листья, падающие на пододеяльник через открытое окно теплым бабьим летом.

Он запер дверь и обнял ее. Она вспомнила, что за две короткие предыдущие встречи они даже толком не успели поговорить.

– Нам надо объясниться. Так больше продолжаться не может.

– Хорошо, но потом. У нас мало времени.

Он подхватил Елену на руки и положил на кровать. Она закрыла глаза и растворилась в нежных прикосновениях его губ…

Увлеченные друг другом, они не заметили, как бесшумно открылась дверь, а в ней, будто в картинной раме, возник знакомый силуэт. Его подбородок дрожал, лицо блестело от нервной испарины, а в руках он держал револьвер. Увидев супруга, Елена вскрикнула, оттолкнула от себя любовника и прикрылась простынею, будто перед нею был не муж, а посторонний человек. Харитон начал судорожно одеваться, но ему так и не удавалось попасть ногой в штанину. Запутавшись, он шлепнулся на пол.

– Простите великодушно, что помешал, – еле выдавил из себя Константин Иннокентьевич и аккуратно затворил дверь. Студент хотел прошмыгнуть мимо, но прямо перед его носом выросло вороненое дуло английского бульдога 38-го калибра. – На место! – словно собаке приказал Прокудин, и Харитон безропотно опустился на краешек кровати. Глаза у него напряженно и конфузливо бегали. Он сидел смиренно, словно мышь на амвоне. – Вот так мизансцена! Как вы понимаете, в данном случае любые оправдания неуместны. – Действительный тайный советник пододвинул к себе стоявший посередине комнаты стул.

– А в этом нет никакой надобности. Я люблю… Елену Николаевну и хочу жениться на вашей жене! – робко выкрикнул студент.

– Жениться на моей жене? Вот так фортель! – усмехнулся обманутый муж. – Что ж, попробуйте. Однако, несмотря на молодость, вам следовало бы знать, что перед женитьбой на замужней особе последняя должна прежде получить официальный развод. Хотя, думаю, в этом вопросе у Елены Николаевны не будет особенных затруднений. – И, повернувшись назад, зычно крикнул: – Входите, господа, прошу вас!

Неожиданно появился стюард, а с ним – штурман Войцеховский. Оба чувствовали себя неловко и, будто провинившиеся гимназисты, пристыженно опустили глаза.

– Итак, господа, вы только что явились свидетелями того факта, что моя жена – Прокудина Елена Николаевна – и господин Харитон Свирский занимались прелюбодеянием в каюте, ранее принадлежавшей господину Завесову. Вы подтверждаете это?

– Да, – нехотя ответил морской офицер.

– Подтверждаю-с, – с готовностью засвидетельствовал стюард кавказского вида с выбритыми до синевы щеками и густыми черными усами.

– Вот и прекрасно. Я подготовлю соответствующую бумагу – вы ее подпишете, а капитан заверит печатью. Так что оснований для развода у меня будет более чем достаточно. Благодарю вас. А сейчас позвольте мне остаться с этой дамой наедине. – Члены команды с радостью покинули каюту. – Да, юноша, вы тоже свободны.

– Никуда без Елены Николаевны я не пойду… – начал было поднимать голос Харитон.

– Что? – у обманутого мужа на лбу вздулась вена. – П-шел вон, сопляк! – Прокудин взвел револьвер, левой рукой схватил парня за воротник, а правой, подталкивая в спину стволом, выставил вон. Туда же полетели остатки его одежды.

– Ну вот, дорогая, теперь мы наконец-таки вдвоем. – Он убрал пистолет во внутренний карман сюртука, вытер тыльной стороной ладони холодный пот со лба и плюхнулся на стул. – Ты бы оделась…

– К чему этот постыдный и жалкий спектакль? Чтобы унизить меня? – Елена робко подняла наполненные слезами глаза.

– Видишь ли, ты сделала из меня рогоносца и посмешище, а посему никакой жалости к тебе и быть не может. Репутация нашей семьи подорвана безвозвратно, и я позабочусь о том, чтобы твоим страданиям была отмерена та же мера, что и моим.

– Ты будешь мне мстить? Но ведь это низко и подло. – Длинные струйки слез потекли по женским щекам, пересекая одна другую; слившись воедино, они образовали две капли, упавшие с подбородка.

– Во-первых, ты немедленно освободишь мою каюту. Где ты будешь жить, меня не интересует, но я думаю, что этот сопляк тебя приютит. Понятное дело, о твоем поступке болтливый стюард разнесет по всему пароходу. Кстати, это он предложил мне «любопытную информацию за соответствующее вознаграждение». Ключ от этой каюты твой любовник получил от него всего два дня назад. А вот за молчание студентик ему не заплатил – пожадничал, а зря. Но я бы все равно вас застукал. Это был вопрос времени.

– Так вот почему ты эти дни избегал моих прикосновений! – всхлипнула она.

– Именно. Неужели ты думаешь, если я играю в шахматы, то совершенно ничего не замечаю? Не вижу, что ты отсутствовала почти час? А вернувшись, выглядела растерянной и совсем на другой манер подобрала волосы? А пошлый румянец на твоих щеках? А может, я не должен был обратить внимание на то, что господин студент вышагивал по палубе в криво застегнутом жакете? Надо же, какое совпадение! Да и другие метаморфозы не укрылись от меня. Перечислять их не имеет смысла. Однако для того, чтобы лишить тебя любых прав даже на часть моего имущества и облегчить процедуру развода, я и решил, выражаясь полицейским языком, застать тебя на месте преступления. А тут еще и угодливый стюард подвернулся… Все одно к одному. Итак, посмотри теперь, дорогая, что же ты получила, соблазнившись на грязный адюльтер, – перед пассажирами ты уже опозорена, и оставшиеся дни круиза покажутся тебе сущим адом. Впереди маячит бракоразводный процесс, на котором твои вчерашние подружки с жадным сладострастием будут внимать речам адвоката, в подробностях описывающего гнусную сцену разврата, представшую передо мной. Сможешь ли ты после этого остаться в Ставрополе? Уверен, что нет. А вот мне все будут сочувствовать, жалеть. Скажут, вот опять Прокудину не повезло: то жену с дочкой потерял, то на распутной вдовушке женился.

– Какой же ты продуманный негодяй! – ее мелко трясло будто в лихорадке.

– Я? Помилуй, Елена, да отчего же ты меня называешь этим обидным словом? А может, мне простить тебя? Утереться и сделать вид, что ничего не случилось? Да? Ты этого хочешь?

– Если тебе трудно простить меня, то давай хоть расстанемся, как цивилизованные люди: без этих бумажек, без суда. И потом, почему я должна уходить из каюты, ведь она общая…

– Уволь, дорогая, общего теперь у нас ничего не может быть. А что до неудобств и твоего позора – так это божья кара, наказание за грех. Так что собирай вещи. – Он горько усмехнулся. – А в ресторан теперь ты будешь ходить под ручку с этим молокососом. – Он сделал паузу и добавил: – Я ненадолго зайду в каюту, а после пройдусь по палубе. Надеюсь, что когда я вернусь, от тебя останется лишь аромат моих любимых духов.

– И все-таки я никогда не думала, что ты можешь выбросить меня на улицу, как никому не нужную кошку.

– Сравнение с ненасытным до плотских утех блудливым животным всецело принимаю и одобряю. И еще: да ты ведь и не любишь этого скаута-переростка. Натешишься да и бросишь. Он слеп и не вполне представляет, какой «подарочек» получил. На самом деле вы чужды друг другу, как колокольный звон цыганскому свисту. Ну да ладно… Меня это не касается. Позволь, я уйду.

Хлопнула дверь. Женщина вытерла краешком простыни слезы и стала одеваться. Заходящее солнце просочилось на стены, и ей показалось, что на полу заиграли осколки разлетевшегося на мелкие кусочки хрусталя. «Вот так и моя жизнь, раскололась, и не собрать…»

Она вышла на палубу. Свежий воздух наполнил легкие. Сил идти не было, и женщина ухватилась за нагревшиеся на солнце поручни. Неистово закричали чайки. Жить совсем не хотелось. Елена перекинула ногу через ограждение, но именно в это мгновенье чьи-то сильные руки затащили ее назад.

– Ну что вы задумали! Разве можно творить такое? Неужто жизнь не мила? – дрогнувшим голосом проговорил старший помощник капитана.

Елена зарыдала и уткнулась в сильное мужское плечо. А он молчал, гладил ее по голове и тихо успокаивал:

– Верно, с мужем повздорили? Да ведь в семейной жизни всякое бывает… образуется еще… вы такая молодая и красивая. Пойдемте, я отведу вас в каюту.

Уже дойдя до двери, дама вспомнила, что у нее нет ключа. На всякий случай она повернула ручку. Ей повезло – дверь послушно отворилась. Она тут же хотела поблагодарить Капралова за помощь и остаться наедине со своими мыслями и вещами, как неожиданно вздрогнула – перед ней на стуле сидел муж. Он смотрел на нее застывшими и какими-то подслеповатыми глазами. Его голова склонилась набок, ноги были вытянуты и раскинуты, а руки, словно согнувшиеся под снегом ветки, безжизненно опустились вниз. В правом уголке рта начинала запекаться недавно вытекшая струйка крови. Капли карминного цвета залили белоснежную сорочку и упали на брюки. В каюте все было перевернуто, выпотрошено и вывернуто наизнанку. Раскрытый сейф с выдвинутыми ящиками смотрелся обиженным сиротой. Елена, как выброшенная на берег рыба, хватала ртом воздух, но закричать так и не смогла.

– Позвольте, мадам, – Капралов бережно отстранил ее и вошел в каюту. Окинув комнату взглядом, он сказал: – Я думаю, вам не стоит здесь оставаться. Пойдемте, надобно срочно известить капитана.

У женщины потемнело в глазах. Прислонившись спиной к стене, она стала медленно сползать вниз.

– Что с вами? – Испугавшись, моряк вновь подхватил ослабевшее тело на руки и быстро понес наверх.

Глава 23

Секретное послание

Константинополь, Едикуль

(Семибашенный замок),

октября 25, 1787 года

Яков Иванович Булгаков отличался тем, что умел планировать время и верно расставлять приоритеты. Обрисовав ту или иную цель, он тщательно расписывал шаги, с помощью которых намеревался ее достичь. А они, в свою очередь, делились на разделы и пункты. Ну а дальше оставалось только следовать собственным циркулярам и попутно решать возникающие в связи с этим задачи. Его друзья искренне восхищались им и говорили, что Булгаков «не может ни минуты оставаться праздным: не пишет, так читает». Многие завидовали ему, удивляясь его столь быстрому восхождению по карьерной лестнице и количеству упавших на него орденов, должностей, денежных выплат и земельных наделов, дарованных по высочайшему соизволению.

С его подачи иностранные послы не оказывались без внимания Русского императорского двора. Даже турецкие чиновники, симпатизировавшие России, и те удостаивались денежных выплат под видом ценных подарков. А про европейских дипломатов и говорить нечего: австрийский посол в Константинополе был одарен золотой табакеркой с вензелем Ее Императорского Величества и сорока соболями. А супруга его – бриллиантовым складнем. Французский и английский послы получили по табакерке с портретом Ее Величества и личными приветствиями самодержицы, правда, составлял эти грамоты все тот же Булгаков.

Вот и сейчас, несмотря на то что русский дипломат томился в узилище, вокруг его персоны страсти не утихали. Многие надеялись, что, проявив участие в освобождении посланника, они заслужат себе не только благосклонное отношение со стороны императрицы, но и очередное щедрое вознаграждение. Даже французский посол, немало сделавший для заточения Якова Ивановича, и тот зачастил к нему с визитами, пытаясь сгладить дипломатические неровности между Санкт-Петербургом и Парижем. «Теперь, когда Франция добилась желаемого и Россия с Турцией уже завязли в кровавой схватке, к чему продолжать ссориться с этой огромной державой?» – рассуждал французский граф.

Вот и сейчас, навестив Булгакова, он картинно отвел глаза и вымолвил прискорбным тоном:

– Я ведь предупреждал вас, дорогой Яков Иванович, чтобы вы поскорее покинули этот город. Только вы ведь тогда меня не послушали. И что же теперь прикажете делать? – Шуазель-Гуфье натужно вздохнул, будто сбросил с себя непосильную ношу. – Великий визирь грозится запретить вам любые посещения. А узнав, что у вас был австрийский посол, он такой разнос учинил своим подчиненным, что двое его помощников тотчас же были обезглавлены. Говорят, один из них прежде был русским офицером. А чему удивляться? Деспот – одно слово! Чернила грозился у вас отобрать! Еле-еле упросил его повременить…

– А ежели отнимут у меня чернила, то я кровью своею писать стану! – воскликнул русский посланник и в ажитации стукнул кулаком по столу. Глиняная чашка упала и раскололась надвое. Глядя на куски бесполезной керамики, он подумал: «Слава богу, что Филимон пытки выдержал и тайну не выдал басурманам. Светлая ему память! «Влюбленный Роланд» теперь в руках австрийского посла, а значит, и секретная карта в скором времени окажется у светлейшего Григория Алексеевича! – Яков Иванович улыбнулся собственным мыслям: – Так что главную свою цель я выполнил. А вот теперь пора подумать о том, как отсюда выбираться. И в этом мне должен помочь мой уважаемый гость. Сам засадил меня сюда – сам и вызволяй, Иуда!»

– Вы, русские, чуть что – сразу в крайности бросаетесь: «Кровью своею писать стану!» Ну, кого вы этим удивите? – француз тряхнул головой, и с парика посыпалась пудра. – Пишите – туркам-то все равно!

– Не скажите! Как бы там ни было, а чем больше они со мною беззаконий сотворят, тем дороже им мир обойдется! И они отлично это понимают! – «Вот подождите, – подумал Булгаков, – не успеет наступить новый, 1788 год, как австрияки в Сербии и Хорватии султану таких тумаков всыплют, что ему мало не покажется! Вот тогда вы свои куцые хвосты от страха подожмете!»

– Тут вот, как вы просили, горничная ваша Библию принесла, – он протянул небольшой томик в дорогом переплете. – Турки эту книжку чуть по листочку не разобрали, и так и этак осматривали, даже обложку вспороли…

– Нехристи они и есть. – «Сам небось вместе с ними странички перелистывал… оборотень пакостный!» – мысленно поглумился над собеседником русский посол. – А что Священное Писание не отказались передать – признательно вам благодарен. Будет теперь через что арестанту душевное спокойствие обресть.

– Помилуйте! Ну, какой вы арестант? Вы гость Великого султана! Поверьте, я делаю для вас все возможное… Вот и кушанья теперь вам на заказ готовят. Но, к сожалению, большего пока добиться не могу – Великий визирь непреклонен. Я думаю, что скоро он поймет свою ошибку и освободит вас. Вот тогда и погуляем у меня в гостях. Моя жена вам будет очень рада. Ну, а мне позвольте откланяться. Дела, знаете ли…

Булгаков поклонился в ответ и с лукавой улыбкой на устах проронил:

– Вы уж простите, любезный коллега, что не могу проводить вас до кареты.

В ответ француз лишь махнул рукой и удалился.

Как только дверь за посетителем захлопнулась, Яков Иванович подошел к окну и, открыв условленную сорок пятую страницу Библии – по числу своих лет, – стал незаметно просматривать ее на свет. В некоторых буквах зияли едва заметные иголочные проколы. Это было первое дошедшее до него со времени заточения секретное послание светлейшего князя Потемкина-Таврического.

Глава 24

Пепельница и британский «бульдог»

Первым в каюту направился Ардашев. За ним семенил капитан:

– Еще одно происшествие на борту! Час от часу не легче!

Присяжный поверенный открыл дверь и окинул взглядом помещение. В углу виднелось пустое чрево распахнутого сейфа. Подойдя ближе, он склонился над телом, дотронулся до шеи несчастного и, печально вздохнув, произнес:

– Он мертв. – Немного помолчав, адвокат добавил: – Говорят, если у покойника не закрыты глаза, значит, он хочет увидеть, кто будет следующим.

Неммерт замер на месте, не в силах пошевелиться. Он так и остался стоять у самого входа, делая вид, что рассматривает рисунок на обоях.

– Что с вами, Александр Викентьевич? – Ардашев обеспокоенно покосился на капитана.

– Ни…ничего, – стуча зубами, пробормотал тот. Превозмогая себя, он оторвал взгляд от стены и повернулся к трупу, но тут же попятился и виновато проронил: – Не поверите, Клим Пантелеевич, мне любой шторм нипочем, а вот покойников с детства боюсь. Вы уж простите…

– Ну, тогда соблаговолите пригласить доктора.

– Да-да, я распоряжусь, не беспокойтесь, – выдохнул Неммерт и с радостью покинул печальное место.

Клим Пантелеевич достал из кармана коробочку монпансье, выудил зелененькую конфетку и отправил ее в рот. «Да, и этот несчастный тоже из Ставрополя. Просто какая-то напасть!»

По коридору зашаркали шаги, в дверях появился врач – лысоватый господин в пенсне с редкими, похожими на перья остатками волос; над завитыми кверху усами выступал желтый, как вареная картофелина, нос. Он был одет в лоснившийся от времени темно-синий сюртук и носил осенние ботинки. В правой руке эскулап держал несессер. «Слава богу, хоть без калош», – подумал Ардашев. Из-за его спины робко выглядывал бледный капитан.

Доктор взялся за осмотр со знанием дела. Безжизненное тело он положил на пол, перевернул на грудь, разрезал одежду перочинным ножом и осмотрел рану. Удовлетворенно хмыкнув, он глубоко вздохнул, поскреб подбородок и как-то обыденно, будто такое случается ежедневно, заключил:

– Смерть наступила мгновенно, примерно полчаса назад. Причина – ножевое ранение в область сердца. Удар, как вы можете видеть, нанесен со спины. Да, вот еще что: нож был довольно больших размеров и с широким лезвием. В общем, такое ощущение, что орудовал мясник либо опытный душегуб. Вот, пожалуй, и все.

– Благодарю вас, Гаврила Емельянович.

– Чего уж там, Александр Викентьевич, видать, судьба моя такая – с мертвецами общаться. Почитай, семь годков в столице в анатомическом покое при больнице отбарабанил да пятнадцать – земским врачом в Малороссии. А там всяко было: и смертоубийства, и мор холерный. И жену с детишками схоронил… Думал, на корабле спокойней будет. Да-с… – застигнутый нахлынувшими воспоминаниями, он замолчал, но вдруг встрепенулся: – А труп как обычно? В цинковый гроб и запаять?

– Наверное, – неуверенно вымолвил капитан. – А впрочем, погодите. Прежде надо бы с госпожой Прокудиной посоветоваться. Ее сейчас водицей отпаивают.

– Потеря близкого человека – дело всегда горестное и, как правило, неожиданное. Я позову матросов… покойничка убрать. – Он накрыл тело простыней и вышел.

Смахнув ладонью выступивший на лбу пот, Неммерт спросил:

– Что скажете, Клим Пантелеевич?

– Первым делом надлежит допросить его жену, а также стюардов и пассажиров, кои могли видеть убитого в последние часы его жизни. Время уже позднее, но допросы необходимо провести именно сейчас и лучше всего здесь. Кроме трупа, ничего убирать не следует.

Не успел присяжный поверенный договорить, как раздался робкий стук в дверь. Двое матросов вошли в помещение, положили убиенного на носилки и вынесли в коридор. Сразу за ними в каюту влетел штурман Войцеховский.

– Что такое, Казимир Львович? – обеспокоился капитан.

– Дело в том, что я один из тех, кто видел господина Прокудина перед самой смертью. И я знаю, кто его убил. – От волнения он тяжело дышал и теребил пуговицу на мундире.

– И кто же?

– Студент.

– Вот те на! – воскликнул Неммерт.

– А вы присядьте и расскажите нам все по порядку, – адвокат указал на стул, где недавно восседал труп.

Скромно умостившись на краешке, Казимир Львович подробно описал свое участие в достаточно неприглядном действии и в заключение с явным сожалением признался:

– Если бы Константин Иннокентьевич заранее пояснил, для чего надобно было наше присутствие, да разве бы я согласился? Мы с Муратом сами не знали, куда от стыда глаза прятать.

– Необходимо срочно арестовать этого Свирского, – предложил Неммерт.

– Да ведь это успеется, господа, – охладил горячие головы присяжный поверенный. – Начнем, пожалуй, с его допроса, а там – видно будет. Не сочтите за труд, Казимир Львович, пригласите-ка к нам этого молодого человека.

Кивнув, штурман скрылся за дверью. И тут же в каюту влетел оператор Бранков. Он был взволнован, как море в десятибалльный шторм.

– Господин капитан, я только что раскрыл убийство Прокудина. И могу сказать, что его кровь на руках этого желторотого наглеца – Харитона Свирского.

– Потрудитесь объясниться, – сощурив глаза, выдавил из себя Неммерт.

– Извольте. Как вы имели возможность видеть, вхождение «Королевы Ольги» в Босфор я снимал на камеру. Как вдруг эта певичка… – он виновато закашлялся, – простите… госпожа Вяльцева закричала, что рядом дельфины. Я не удержался от такого соблазна и направил камеру на другой борт, чтобы снять двух дивных красавцев. Но мне показалось, что в какой-то момент я увидел через объектив, как мадам Прокудина, простите за откровенность, целовалась со студентом. Но это длилось лишь одно мгновенье. Два дня я сомневался – а вдруг мне это почудилось? И все же я вознамерился проявить пленку. Затея моя, разумеется, не очень к месту… Все-таки корабль – не синематографическая мастерская, но тем не менее мне удалось добиться нужного результата. А тут убийство! Вы представляете мое состояние? Как я извелся! – он покачал головой. – А этот целлулоид – он так медленно сохнет! И буквально пять минут назад я разглядел все в подробностях. К сожалению, мне пришлось вырезать эти кадры. Вот, полюбуйтесь, – он протянул капитану небольшой черный квадратик: – Только смотреть надо на свет, иначе вы ничего не разберете.

Неммерт включил электрическую лампу и попытался разглядеть микроскопические изображения людей.

– Ну да, вроде бы что-то такое есть, – неуверенно согласился он.

– Есть! Несомненно, есть! – горячился Бранков. – Я сейчас принесу лупу, и вы убедитесь…

– Не стоит, – прервал его присяжный поверенный. – О тайной любовной связи нам известно. Но вы только что упомянули о наличии у вас неопровержимых доказательств вины Свирского в убийстве статского генерала, так?

– Ну да!

– Так выкладывайте!

– А разве эта пленка не есть доказательство? – Оператор смотрел на Ардашева полными негодования глазами. – Да ведь тут и кухарке понятно, что любовник убивает мужа сожительницы, с тем чтобы делить с ней не только постель, но и наследство покойного! Это же так просто, господа! Ну, если мне не верите, то почитайте Достоевского или хотя бы Чехова! И вот тогда вы поймете, что человеческие слабости почти всегда превращаются в порок и неизбежно приводят к драме! Неужели не ясно?

– Хорошо, мы подумаем, – недовольно согласился капитан. – У вас все?

– Да, – развел руками Бранков.

– Скажите, а когда можно будет посмотреть уже отснятый материал? Очень хотелось бы взглянуть на себя со стороны, – слукавил Клим Пантелеевич.

– Не знаю… во всяком случае, прежде я должен доснять уже заправленную в аппарат кассету. – Бранков на миг задумался. – Возможно, дня через три-четыре. Вообще-то, это делается только после монтажа, но ежели сугубо в целях дознания…

– Вот и договорились. А за пленочку спасибо. Она нам очень пригодится.

Польщенный благодарностью, Бранков удалился. Оставшись наедине с капитаном, Ардашев неожиданно спросил:

– Скажите, Александр Викентьевич, сколько имеется дубликатов ключей от сейфов пассажиров?

– По одному на каждый.

– А где они хранятся?

– В моем столе.

– Не сочтите за труд, прикажите принести запасной ключ от этого сейфа.

– А может, я сделаю это после допроса убийцы?

– Откровенно говоря, я далек от мысли, что именно он и есть злодей, прикончивший господина Прокудина. Да и сам допрос, я полагаю, будет очень коротким.

Шмыгнув недовольно носом, капитан удалился. Клим Пантелеевич тем временем обыскал одежду покойного. Ни денег, ни перстня, ни золотой галстучной заколки, ни пистолета, о котором рассказывал штурман, у него не оказалось. Зато ключей обнаружилось аж целых три: один – от его собственной каюты, другой, почти такой же, но еще с одним зубчиком (скорее всего, от каюты Завесова), а третий прекрасно подошел к сейфу.

Господин студент долго себя ждать не заставил. Войдя, он тут же остановился и, как затравленный зверь, осмотрелся по сторонам. В этот миг по его лицу пробежала искрометная нервическая судорога. Как у всех взволнованных не на шутку людей, у него пересохло во рту. Он часто сглатывал, и его кадык, как лифт на Эйфелевой башне, ходил не переставая. Клим Пантелеевич так и не смог определиться, кого этот субъект напоминал ему больше всего – гуся или индюка, ожидающего очереди на ощипывание. Не сводя с него глаз, присяжный поверенный выдерживал паузу. Первым не вытерпел студент:

– Позвольте узнать, господин хороший, что вам угодно?

– Меня зовут Клим Пантелеевич Ардашев. Я – присяжный поверенный.

– Но я, знаете ли, адвоката не нанимал.

– Во-первых, молодой человек, несколько замечаний по поводу русской словесности: нанимают извозчика, адвоката – приглашают; во-вторых, по поручению капитана я занимаюсь расследованием убийств пассажиров нашего парохода; ну, а в-третьих, на данный момент вы самый вероятный претендент на виселицу. Так что я вам советую избавиться от разного рода фанаберий и помочь мне воссоздать обстановку, предшествующую данному злодеянию. Вы присаживайтесь, – он указал на свободный стул.

Свирский не шелохнулся, но все переживания студента как в зеркале отразились на его лице. Гордыня сменилась паническим страхом, затем ему на смену пришла холодная надменность, и в итоге показалось, что он вполне овладел собой. Харитон плюхнулся на стул и, вальяжно закинув ногу на ногу, сказал:

– Здесь замешана честь женщины, и я не могу касаться многих деталей.

– А они мне и ни к чему. О вашем адюльтере с Еленой Николаевной не ведают разве что древние руины Смирны, да и то лишь потому, что мы еще туда не доплыли. Так что любовный треугольник пока оставим за рамками нашей беседы. А вот узнать, откуда у вас появился ключ от каюты убитого Завесова, я бы очень хотел.

– И на этот вопрос я тоже отвечать не буду, поскольку тем самым могу подвести одного человека.

– Дело ваше, только не забывайте, что, отказываясь, вы подводите себя под виселицу или в лучшем случае под бессрочную каторгу.

Не успел Клим Пантелеевич договорить фразу, как появился Неммерт. Капитан выглядел встревоженным.

– Ключ исчез!

– Я так и думал. Александр Викентьевич, прикажите запереть этого молодого человека в какой-нибудь чулан или просто выставьте охрану у его каюты. Одним словом, с этой минуты он арестован.

– Вы не имеете права! Это самоуправство! – обиженно выкрикнул Свирский.

Не обращая внимания на праведный гнев молодого человека, Неммерт окликнул дежурившего в коридоре боцмана и, указывая на студента, приказал:

– Заприте опасного преступника в его каюте. Никуда не выпускайте. Кормить задержанного из ресторана, но отворять дверь позволительно в присутствии второго человека. Ясно?

– Так точно, господин капитан. Только…

– Что?

– Его слуга во втором классе живет. А с ним что делать?

– Глаз не спускать.

– Разрешите выполнять?

Капитал утвердительно кивнул.

Свирский поднялся и поплелся к двери.

– Ну, не томите, рассказывайте, Клим Пантелеевич, – потирая руки в предвкушении разъяснений, Неммерт скользил любопытным взглядом по лицу Ардашева.

– Как видите, Александр Викентьевич, дельце это тонкое, субтильное. Без разговора с Еленой Николаевной мне никак не обойтись. Не могли бы вы прежде дать мне возможность переговорить с ней тет-а-тет?

– Но ведь злодей схвачен?

– И все-таки я должен до конца разобраться в деталях, – ушел от прямого ответа присяжный поверенный.

– Ну, хорошо, я приглашу ее… А потом, надеюсь, мы все-таки обсудим с вами случившееся?

– Разумеется. Правда, до этого мне еще придется допросить и стюарда, оказавшегося свидетелем адюльтера.

– Хорошо. Я предупрежу его, чтобы он подошел к вам. И все-таки ума не приложу, кто посмел хозяйничать в моем столе? – недовольно пробормотал капитан и отправился за вдовой. Не прошло и минуты, как появилась Прокудина.

За последние полтора часа Елена Николаевна заметно постарела и осунулась. На ее лице отпечаталась вся тяжесть потрясений. Волосы растрепались и под заплаканными глазами полумесяцами повисли мешки. От уголков рта к носу пролегли две глубокие морщины. Слезы уже не бежали, но вдова по привычке все еще прикладывала платок к зеницам, и от этого они еще больше краснели. Посадив даму, Ардашев расположился напротив.

– Простите, Елена Николаевна, что я вынужден задавать вам вопросы в столь трагический момент, но без этого никак не обойтись.

– Спрашивайте, Клим Пантелеевич. Вы же адвокат, а значит, я могу говорить с вами так же откровенно, как с батюшкой или доктором.

– Вы правы. Скажите, известно ли вам, откуда у Харитона Львовича появился ключ от каюты Завесова?

– А что ответил Харитон?

– Ничего. Он боится подвести какого-то человека и потому сам арестован в качестве главного подозреваемого.

– Глупый мальчишка, – она уставилась в стену. Не сводя глаз с одной только ей видимой точки, она проговорила: – Ключ ему дал тот самый стюард, которого пригласил муж свидетелем. Этот бессовестный человек сначала получил деньги от Харитона, а потом от моего супруга – за то, что рассказал о наших тайных встречах. Я понимаю, что во всем виновата только я одна, но и этот Иуда подлил масла в огонь… А Харитон не убивал моего мужа. Не такой уж он человек. Да и у Константина был пистолет, и Харитон его видел.

– Пистолет?

– Да, он всегда носил его с собой. По-моему, он называется «бульдог».

– Странно. Никакого пистолета мы не нашли. А вы можете припомнить последние слова Константина Иннокентьевича?

Дама покраснела.

– Послушайте, Елена Николаевна, меня не интересуют подробности выяснения ваших личных отношений. Я имею в виду лишь глаголы действия: «собрался», «пошел», «сказал»…

Она понимающе кивнула.

– Муж убрал оружие во внутренний карман и сказал, что он зайдет сюда, а потом поднимется на палубу. За это время я должна была собрать свои вещи и уйти.

– И куда же это вы… – вырвалось у присяжного поверенного, но он тут же спохватился, – извините за бестактность. Этот вопрос не имеет отношения к делу.

– Я и в самом деле не знала, как быть… и даже хотела покончить с собой, – тихо проговорила женщина, – но старший помощник капитана спас меня.

– Простите великодушно, что причинил вам боль. Мое корабельное жилище как раз напротив. Останьтесь на некоторое время в компании моей супруги. Позвольте я вас провожу?

– Мне все равно, – безразлично ответила женщина и пошла за адвокатом.

Вернувшись, Клим Пантелеевич увидел стюарда, ожидающего аудиенции.

– Вызывали? – спросил он с легким, почти незаметным кавказским акцентом.

– Входите, любезный.

Ардашев придвинул к себе стул, оставив корабельному официанту тот, на котором еще недавно восседал труп.

– Как вас величать?

– Ираклий Гогоберидзе.

– Вы присаживайтесь.

– Благодарю покорнейше, – ответил кавказец, оставшись стоять.

– Итак, любезный, вы единственный из всех опрошенных мною лиц, кто не подтвердил своего alibi.

– Прошу покорнейше извинить, но природа этого слова мне неведома, – глаза стюарда настороженно шарили по лицу своего визави.

– Хорошо, я объясню. Алиби – это нахождение подозреваемого лица в каком-либо ином месте, отличном от того, где совершилось преступление. Вот я и спрашиваю вас, где вы находились в момент, когда произошло убийство господина Прокудина? Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

– У себя.

Присяжный поверенный достал часы и открыл крышку – из корпуса потекла металлическая мелодия оперетты Кальмана.

– А который был час?

– Десять или около того.

– Позвольте полюбопытствовать, а откуда вам известно время убийства? – адвокат убрал золотой хронометр Мозера в карман жилета.

– Так вы сами только что сказали…

– Не лгите, я этого не говорил. Да вы не бойтесь, садитесь на стул, он уже успел остыть… после покойника.

Стюард рванул из-за пояса револьвер и взвел курок, но Ардашев его опередил – массивная хрустальная пепельница угодила кавказцу в лицо. Раздавленной яичной скорлупой хрустнула переносица. Он закачался и рухнул на пол. Раздался глухой звук, будто уронили мешок картошки.

На шум вбежал капитан. Он окинул лежащего непонимающим взглядом и вопросительно уставился на Клима Пантелеевича.

– Вот это и есть истинный злодей. Обратите внимание, у него в руках главная улика – пропавший пистолет господина Прокудина. – Адвокат достал платок и вытянул за ствол оружие. На верхней перемычке рамки читалась надпись – «BRITISH BULLDOG». – Вне всякого сомнения, преступник был уверен, что в каюте никого не было, поскольку обманутый муж был занят разговором с женой. А такие задушевные беседы длятся довольно долго. Сдается мне, что план похищения ценностей из сейфа господина Прокудина возник у него в тот момент, когда к нему обратился Свирский, пытаясь получить ключ от освободившейся после смерти Завесова каюты. Этот двурушник не только получил деньги от господина студента, но и продал покойному мужу информацию о месте тайных свиданий Елены Николаевны и ее молодого любовника. Дубликат ключа от сейфа действительного статского советника он выкрал из вашего стола и теперь мог легко им воспользоваться. Но он был не в состоянии предположить, что Константин Иннокентьевич не станет монтифолию на уксусе разводить и почти сразу же вернется обратно. Услышав приближающиеся по коридору шаги, злоумышленник спрятался за дверью. Дождавшись удобного случая, он нанес жертве смертельный удар в спину, завладел пистолетом, посадил покойника на стул, похитил ценности и скрылся.

– Простите, Клим Пантелеевич, а зачем надо было труп на стул усаживать?

– Очевидно, он рассчитывал, что любой вошедший не смог бы сразу определить, что хозяин каюты мертв, а, скорее всего, подошел бы к нему поближе, чтобы проверить, не дремлет ли он. Преступник в таком случае имел некоторые преференции для внезапного нападения либо стремительного бегства. Тут уж смотря по обстоятельствам. Но удивительное дело – зайдя сюда вторично, он оказался единственным, кто не согласился сесть на тот самый стул. Ни один из тех, кого я допрашивал (естественно, кроме Елены Николаевны), не мог знать, где находился труп в момент обнаружения. Если, разумеется, он не был убийцей. Как видите, преступники – народ суеверный. Кстати, Александр Викентьевич, а как ему удалось устроиться на ваш пароход?

– Он напросился к нам в Новороссийске. В порту неизвестные хулиганы пробили стюарду голову, и он оказался в больнице. Вот вакансия и открылась. А этот тип хвалился, что шеф-поваром работал в ресторации на Водах. – Капитан на секунду задумался и спросил: – Постойте, так выходит, что это он географа зарезал?

– Не думаю. Но чтобы окончательно в этом разувериться, следует выяснить, сходил ли этот субъект в Константинополе на берег или нет.

Тем временем преступник стал подавать признаки жизни, хлюпая разбитым в кровь носом. Глядя на него, Ардашев заметил:

– Не обессудьте, Александр Викентьевич, что я ковер вам запачкал. Вы уж распорядитесь, чтобы его хорошенько вымыли. А то вдова подумает, что эти пятна – следы крови ее незабвенного супруга. И хоть Вероника Альбертовна делает все возможное, чтобы успокоить Елену Николаевну, но кто знает, чем для нее закончатся эти переживания?

– Задушевная беседа – лучшее лекарство, – согласился капитан.

– Вы правы. Ну а мне, пока моя каюта занята, придется наслаждаться морской панорамой, – улыбнулся Клим Пантелеевич.

Присяжный поверенный достал коробочку любимого монпансье, выбрал красную конфетку и, отправив ее в рот, зашагал по коридору.

Глава 25

Награда

Минуло почти полгода с того времени, как Ламбро покинул остров. Добравшись до Херсона, он не упустил представившейся ему возможности поиздеваться над османами во время осады Очакова войсками Потемкина. На обычной шлюпке Качиони погнался за турецким купеческим кораблем и почти под самыми стенами крепости загнал его на мель. Будучи не в силах воспользоваться трофеем, отважный грек на глазах многочисленного неприятельского гарнизона поджог кирлангич. Вне себя от гнева, комендант Очакова поклялся Аллаху, что лично отрубит храбрецу голову.

Но главной задачей Ламбро оставалось формирование корсарской флотилии. Для этого ему предстояло проделать длинный путь через Вену в Триест, где на деньги, полученные от русского консула, он должен быть купить корабль. Вооружив его и набрав команду, надлежало отправиться на острова Греческого архипелага, с тем чтобы, захватывая фелюги, чектырме и шебеки противника, сформировать из трофейных судов боеспособное соединение, которое должно было парализовать гражданский флот султана. Теперь же, после вступления Австро-Венгрии в войну, следовать этому плану было намного легче. Даже нейтральная Венеция и та оказывала русским всяческую помощь, продавая пушки, ядра и порох.

Приближаясь к ставшему уже родным острову на новом 28-пушечном паруснике «Северная Минерва», Ламбро было невдомек, что часть поставленной ему князем Потемкиным задачи уже была выполнена. И все это благодаря новому помощнику. К концу марта 1788 года Капитон Русанов сумел увеличить общее количество корсарских кораблей до восьми единиц.

Вскоре друзья встретились, но уже не в горной пещере, а в кают-компании трехмачтового корабля. Довольный победами русского капитана, Ламбро тут же преподнес соратнику подарок – новый секстант с необходимыми для расчета таблицами. Но Капитон, заметив на приборе дарственную надпись, предназначавшуюся Качиони, растерялся:

– Послушай, Ламбро, я не могу принять данную тебе награду…

– Да, здесь и правда написано: «Секунд-майору русской армии Ламбро Качиони от генерал-фледмаршала, светлейшего князя Потемкина-Таврического», но ведь откуда они там, в Херсоне, могли знать, что сын казачьего старшины из далекого Ставрополиса воюет под Андреевским флагом на островах, издавна населенных греками? Кому известно, что ты уже захватил шесть турецких судов и сжег 40-пушечный фрегат? Кто знает, что всего за несколько месяцев берег острова превращен в неприступный форт, а лоцманом у тебя любимый всеми Мальчик?

– Я сам диву даюсь, как это Капитон сумел научить дельфина так безошибочно определять наши корабли и заводить их в бухту, – восхищенно проговорил Макфейн.

– В этом, друзья, нет ничего удивительного, – потупил взгляд моряк, – просто во время прохождения фиордов я каждый раз бросал ему с палубы мелкую рыбешку. Вот он и привык ко мне… К тому же он уже совсем и не Мальчик…

– Нешто кралю завел? – взмахнул руками Качиони.

Капитон посветлел лицом и поведал:

– Как-то вышел я к морю на зорьке поплавать. Не успел я и десяти саженей проплыть, как смотрю, Мальчик показался, да не один. Ну, покричал он, хвостом похлопал – это уж как водится – и подплыл ко мне. Глажу его по спинке, по мордочке, точно собачонку, а он от удовольствия покрякивает. А суженая его все поодаль держится. Оно и понятно – боится. Но скоро и она к нам присоединилась. Ой, что тут началось! Не поверите! Эта парочка вокруг меня такой хоровод завела! Словно дети малые резвились.

– А как звать ее?

Русанов пожал плечами и растерянно ответил:

– Девочка…

– Да, с фантазией, я вижу, у нас не богато, – Ламбро дружески потрепал Капитона по плечу. – А впрочем, пусть будет Девочка – какая разница? Главное – у нас есть лоцман, который никогда не ошибается! А чья в этом заслуга? Как думаешь, Джон? – Качиони весело подмигнул Макфейну.

– Знамо дело, – улыбнулся англичанин.

– Вот я и говорю, забирай секстант и не смей прекословить командиру, – грек шутливо погрозил пальцем.

– Спасибо, Ламбро. Да ведь только мне с этой штуковиной еще не приходилось справляться. Я все больше с астролябией привык…

– А это ничего. Я тебя научу. Здесь все много проще. Только вот ронять его нельзя – врать начнет. Ну, да об этом после… Перво-наперво надобно нам турок потрепать, а то у «Северной Минервы» пушки еще не обстрелянные, да и руки у меня уж больно чешутся!

– С девятью кораблями нам многое по плечу!

– Это уж точно, – Ламбро радостно потер ладони. – Самое время врагу серьезную баталию учинить.

– Уж не с эскадрой ли капудан-паши ты хочешь потягаться? – вопросительно вскинул брови Джон.

– А почему бы и нет? – весело ответил грек, разливая по стаканам вино. – Тем более что есть у меня одна любопытная идея…

Глава 26

Под тенью древнего чинара

Утром завиделся остров Лесбос. Покрытый снегом невысокий горный хребет тянулся по всему горизонту, а над ним – белая скалистая вершина, точно фельдмаршальская палатка, упиралась в небесный потолок. К полудню, как и обещал штурман Войцеховский, «Королева Ольга» подошла к заливу Смирны.

Пассажиры высыпали на палубу и с интересом рассматривали окрестности древнего города, жемчужины Востока, родины роз и красавиц. Вахтенный офицер перевел ручку телеграфа[24] в крайнее положение и застопорил ход. Почти сразу от берега отчалила лоцманская паровая шлюпка.

Елена Николаевна стояла поодаль от прочих и грустно всматривалась в неведомый край. Горячий южный ветер трепал ее темные локоны и обжигал лицо. Сегодня утром, уступив настойчивым уговорам Вероники Альбертовны, вдова отважилась подышать свежим воздухом. За спиной послышались шаги. Она обернулась. Это был Харитон.

– Здравствуй, милая! Я узнал, что ты решила пересесть на корабль, идущий в Россию, это правда?

– Да, – тихо ответила она.

– Я отправлюсь с тобой и сам обо всем позабочусь. Мы вместе вернемся домой, а когда все уляжется – поженимся.

Елена отрицательно покачала головой и проронила:

– Я многое передумала за эту ночь и поняла, что теперь уже не смогу жить как прежде. Я хотела вымолить у Господа прощения, но оказалось, что не помню ни одной молитвы. Но ничего, как только я похороню мужа, я уйду в монастырь отмаливать грехи. А пока Константин рядом, пусть даже и мертвый, я буду заботиться о нем как о живом и сама привезу его домой. Он будет лежать на Даниловском кладбище, рядом с женой и дочкой, у своей часовни.

Свирский болезненно поморщился:

– Что за бред! Какой еще монастырь? О чем ты говоришь, Лена! А как же я?

– Встретишь другую – юную и неиспорченную. А про меня забудь.

– Леночка, милая, опомнись! – он обнял ее за плечи, приблизил к себе и стал осыпать нежными поцелуями.

– Прекрати! – вырываясь из крепких мужских объятий, она грубо оттолкнула его. – Я превратилась в посмешище, и все смотрят на меня как на сенную девку! Ненавижу тебя!

– Меня? – От изумления он втянул голову в плечи. – За что? Да разве ты не любила меня? – исступленно закричал студент.

– Это была не любовь, это была страсть.

Увидев, что на них обращают внимание, Прокудина поспешила в каюту, а Свирский в полной растерянности остался стоять на месте.

– Нешуточные страсти кипят, – повернувшись к мужу, проговорила Вероника Альбертовна, – почти как у Чехова: чайки, вода, измена и смерть.

– Только вместо самоубийства Треплева – предумышленное убийство Прокудина, – горько заметил присяжный поверенный.

Местный лоцман тем временем поднялся на корабль и уверенно провел железную махину между песчаными отмелями в залив. Через четверть часа пароход уже бросил якорь и к нему наперегонки устремились лодки.

Выйдя к пассажирам, Неммерт по-свойски предупредил:

– Со здешним населением, господа, попрошу не церемониться, но соблюдайте осторожность. Греки хоть и братья нам, но, завидев русских, сразу вздувают цены либо норовят подсунуть залежалый товар. А вот турки хоть и магометане, но ведут себя по отношению к нашим компатриотам гораздо честнее.

– Не зря на Востоке говорят: «Свари в котле трех самых негодных жидов, получишь два армянина; перекипяти армян – из сплава выскочит один грек!» – спуская вниз лестницу, пошутил боцман и вызвал одобрительный смех.

На сидевших в лодках людей фасад города произвел весьма прозаическое впечатление. Вдоль берега, почти по самой воде, тянулся ряд приземистых домишек с закопченными пароходным смрадом стенами и сплошной грядой черепичных крыш; на горе – полуразвалившаяся крепость; кое-где торчали верхушки минаретов, большей частью без куполов. Строения, будто прихожане в храме на Пасху, толпились и толкали друг друга к воде.

На берегу туристов ожидал господин с черными усами, в котелке и легком сюртуке. Он, как и его предшественник в Константинополе, служил в Русском обществе Пароходства и Торговли. Судя по скучающему лицу, работа проводника ему давно набила оскомину. Отрекомендовавшись Константином Христофориди, он предложил составить о Смирне собственное мнение, прогулявшись пешком по ее старым улочкам.

– Уважаемые дамы и господа, позвольте поведать вам об истории этого древнего города, названного так в честь Саморнии – царицы амазонок. Он возник на крайней западной оконечности Великого шелкового пути. Но так сложилось, что его справедливо связывают с именем Гомера – родоначальника всей западной литературы. Выдающийся поэт жительствовал здесь семьсот лет до Рождества Христова. К сожалению, Александр Македонский захватил и разрушил все, что было создано за многие века, но Великий Завоеватель потому и велик, что являлся еще и созидателем. Царь Македонии приказал отстроить Смирну заново. Именно так через тридцать лет на горе Пагос выросла крепость, – он указал рукой в направлении возвышенности, сплошь застроенной одноэтажными домиками. – Хотелось бы также напомнить вам, что Смирнская церковь упоминается еще в Апокалипсисе Иоанна Богослова, который тоже здесь когда-то проживал.

– Позвольте узнать, неужели это ее купол виднеется вдалеке? – поинтересовалась госпожа Вяльцева.

– Разумеется, нет. Ведь прошло довольно много времени. А вам видна колокольня церкви Святой Фотиньи. Вокруг нее – кипарисовая роща и старое кладбище. Еще вопросы? – Вояжеры молчали. Вежливый грек щелкнул крышкой часов и заключил: – Поскольку до отплытия парохода осталось всего два с половиной часа, то я бы посоветовал вам самостоятельно насладиться местными красотами. Вы не против?

– Нет, – ответил за всех Лепорелов.

– Что ж, в таком случае желаю приятного времяпрепровождения. Имею честь кланяться. – Привычно собрав чаевые, проводник покинул вояжеров.

Ардашев увлек супругу вверх по улице, но сзади послышался голос профессора Граббе:

– Смею надеяться, уважаемые Вероника Альбертовна и Клим Пантелеевич, что вы не станете возражать, если докучливый старик будет плестись подле вас. Знаете ли, я несколько рассеян и опасаюсь заблудиться в лавиринфе бесконечных переулков.

– Ну, право же, Генрих Францевич! Компания с таким интересным собеседником, как вы, – истинное наслаждение.

– Благодарю вас. И куда же, позвольте узнать, мы движемся?

– А куда глаза глядят. Поверьте – это самый лучший маршрут в незнакомом городе. – Адвокат оглянулся: оставшиеся члены экспедиции столпились в тесном кругу, размышляя, в какую сторону податься. Блюм и Вяльцева окликнули извозчика и покатили по набережной. Ни Свирского, ни Прокудиной среди праздной публики не было.

Город утопал в соцветиях роз. Пахло ванилью и кардамоном. Редкие фруктовые деревья, почти неизвестные русскому человеку, будили любопытство и радовали глаз: гранат с зелеными плодами, апельсиновые деревья, хурма, инжир и еще не созревшая айва. Виноградная лоза в гирляндах спелых гроздей плелась по старым каменным заборам. На небольших площадях, скорее напоминающих петербургские перекрестки, били фонтаны. За мраморными столиками многочисленных кофеен сидели мужчины и вели неспешный разговор, искоса разглядывая прохожих. На солнце сверкала посуда, наполненная восточными сладостями. Никто никуда не торопился, и по всему было видно, что здешний народ был далек от европейской суеты.

Заметив, что Вероника Альбертовна завороженно рассматривает блюдо с аппетитной пахлавой, Клим Пантелеевич предложил занять столик под чинаром, раскинувшим ветви на многие сажени вокруг. Судя по объемному стволу, старое дерево не одну сотню лет спасало людей от жаркого солнца.

– Может быть, кофе, бутылочку воды и вазочку со сластями? Не возражаете? – Ардашев вопросительно посмотрел на жену и профессора.

Ученый запротестовал:

– Позвольте мне угостить вас. Пусть это будет маленькая компенсация за те неудобства, кои я причиняю вам своим присутствием.

– Ну что вы? Как можно говорить такое? – по-доброму возмутилась Вероника Альбертовна.

– Как видите, уважаемый Генрих Францевич, женщина – против. Стало быть, вам придется смириться с тем, что плачу я.

Граббе капитулировал.

Будто из-под земли возник официант. Растянув губы в широченной улыбке, он спросил на родном для гостей языке:

– Так, значит, три кофе, сладости и воду?

– Откуда вы так хорошо знаете русский? – удивилась Вероника Альбертовна.

– Моя бабушка была казачкой, – ответил усатый грек в красной феске. – У турецких работорговцев ее отбил мой дед, которому довелось служить шкипером на судне Ламброса Кацониса – нашего национального героя.

Скоро на столике запахло кофе и появились прозрачные вазочки со слоистой пахлавой, нежной миндальной нугой, фруктовым рахат-лукумом и розовой чурчхелой.

– А впрочем, наша жизнь – полнейшая суета, – философически рассудил Граббе. – Мы торопимся на службу, спешим разбогатеть, болеем – выздоравливаем, завидуем соседу, внезапно получившему наследство, ворчим на детей за их расточительность… Надеясь остаться в памяти внуков, раздаем им золотые крестики и конфеты. Но однажды, холодным зимним вечером, закутавшись в плед, мы тихо умираем в кресле-качалке. А вот этот чинар растет себе спокойно уже не одну сотню лет, смотрит на нас и усмехается. Кто знает, быть может, под его молодыми ветвями сиживал еще сам Александр Великий?

– Неужели эти деревья так долго живут? – пробуя очередную сладость, поинтересовалась Вероника Альбертовна.

– Представь себе, дорогая, наиболее древний и самый крупный из платанов растет в долине у берегов Босфора. Говорят, что ему чуть ли не две с половиной тысячи лет.

– Право же, Клим Пантелеевич! У вас просто энциклопедические знания! – восхищенно выговорил Генрих Францевич.

– Благодарю вас.

– К нам, кажется, гости, – прихлебывая горячий кофе, заметила госпожа Ардашева.

Харитон Свирский шел прямо к столику. Приблизившись, он склонил в почтении голову и сказал:

– Прошу прощения, что прерываю ваш отдых, но я хотел бы переговорить с господином профессором.

– Видите ли, молодой человек, – Граббе смерил Свирского оценивающим взглядом, – у меня нет секретов от Клима Пантелеевича. Так что присаживайтесь, – он указал на свободное место.

Харитон обреченно опустился на стул, снял белую фуражку с лакированным козырьком и, теребя ее край, робко начал:

– Я прослушал курсы алгебры и трансцендентальной геометрии, ознакомился со сферической тригонометрией и прикладной математикой, прекрасно разбираюсь в механике твердых и жидких тел, знаю теорию теней и перспективы… К тому же у вас недавно погиб географ, а я умею читать карты и даже знаком с работой секстанта. Не согласитесь ли вы принять меня в члены экспедиции?

Генрих Францевич слегка опешил, не зная, что ответить. Ситуацию разрядил Ардашев:

– Надеюсь, молодой человек, вы не станете отрицать, что ваши отношения с Еленой Николаевной давно перестали быть секретом. Насколько я знаю, вдова собирается пересесть на встречное судно, чтобы доставить гроб с телом мужа на родину. Почему бы вам не помочь ей в столь трудном и печальном мероприятии?

– Да ведь в том-то и дело, что она наотрез отказывается от моего участия. Словом, она решила порвать со мною, похоронить мужа и уйти в монастырь.

– Да зачем же так губить себя! – воскликнула Вероника Альбертовна и тут же осеклась. Тяжело вздохнув, она вновь потянулась к вазочке с рахат-лукумом.

– В целесообразности вашего участия я не сомневаюсь, – ответил, наконец, профессор. – Однако этот вопрос надобно согласовать с Афанасием Пантелеймоновичем.

– Простите, с кем? – не понял Харитон.

– С Пустоселовым. Экспедиция послана на деньги ставропольских купцов, и ему поручено вести строгий учет всем тратам.

– Да вы не беспокойтесь! Я сам готов нести все издержки, – горячился молодой человек.

– Что ж, в таком случае, думаю, я смогу его убедить в вашей полезности.

– Позволю себе откланяться, – Свирский галантно поклонился и, опустив голову, поплелся обратно.

– Ах, дела сердечные! Парня будто подменили. И куда только его самоуверенность подевалась? – повела взглядом Вероника Альбертовна, и пушистые перья на ее шелковом токе[25] грациозно заколыхались. – А у нас, по-моему, снова гость…

Неожиданно появился капитан.

– Слава богу, отыскал вас, Клим Пантелеевич. – Неммерт устало опустился на тот же самый стул, который еще не успел остыть после Свирского. – Вот, срочная депеша на ваше имя. – Он протянул синий запечатанный конверт. Присяжный поверенный достал перочинный нож и аккуратно вскрыл послание. Прочитав, он передал его назад. – Ознакомьтесь.

Александр Викентьевич быстро пробежал глазами текст и рассмеялся:

– Надо же, грамотеи, мы и без их помощи злодея отловили. Вон он в багажном отделении мается, убивец. А то умничают: нос длинный с горбинкой, на подбородке – ямочка, усы – пышные черные. У меня таких полкоманды наберется! Да и фотография его нам уже не требуется. А если так, то на кой шут, спрашивается, они посылают из Ставрополя к нам эту полицейскую ищейку!

– Откуда? – от удивления супруга адвоката чуть не выронила из руки пахлаву.

– А вот внизу… послушайте:

«В целях отыскания злоумышленника, совершившего смертоубийство в Константинополе, подобно как и для выявления опасного преступника Ахмеда Ходжаева, из Ставрополя командируется помощник начальника сыскного отделения колл. секр. Каширин А. Ф. Просим оказать вышеозначенному лицу всяческое содействие по руководству дознанием на пароходе «Королева Ольга». Нач. сыскн. отд. колл. ас. Поляничко Е. А.». Только вот не пойму, что значит «по руководству дознанием?» – переспросил Неммерт. – Видимо, господам неведомо, что на корабле есть только один руководитель – капитан.

– Надо было дома оставаться, – скорбно вздохнула Вероника Альбертовна и, поймав вопросительный взгляд мужа, пояснила: – А какая разница, Клим? Там полиция – здесь полиция, там трупы – здесь трупы. Только в Ставрополе много спокойней, да и в каталажку тебя там пока еще никто не сажал!

– Ну что ты, дорогая, не стоит так переживать. – Клим Пантелеевич положил ладонь на руку жены. – Вот увидишь, все наладится. – Он тут же повернулся к капитану: – Позвольте спросить вас, Александр Викентьевич, а сходил ли этот Ходжаев на берег в Константинополе?

– Нет, он занимался приборкой.

– Что ж, тогда это меняет дело, – задумчиво проронил Ардашев.

– Но позвольте, Клим Пантелеевич, в таком разе выходит, что убийца Завесова среди нас? – робко поинтересовался профессор.

– К сожалению, вы правы.

Неожиданно из-за дерева вынырнуло английское кепи невесть откуда взявшегося Бранкова. За его спиной находились остальные члены экспедиции. Расправив закрученные в спираль усы, он с важным видом заметил:

– Сдается мне, Клим Пантелеевич, что душегубца, лишившего жизни Лиидора Макаровича, можно распознать!

Ардашев поднялся.

– Позвольте с вами побеседовать, – киношник увлек присяжного поверенного за локоть и отвел в сторону.

– Вот так номер-с, – растерянно развел руками профессор, – что ж, выходит, и мне не доверяют? Это, знаете ли, ни в какие рамки… – С раздосадованным видом ихтиолог поднялся и, забыв про угощение, решительным шагом направился к набережной.

– Зря Александр Осипович так демонстративно секретничает. В приличном обществе это не принято, – с изрядной долей сожаления заметил Пустоселов. – А может, слежку друг за другом учиним? Так и до душевной горячки недалеко.

Клим Пантелеевич вскоре вернулся, но за столом нашел лишь скучающую супругу. Беззаботное настроение незаметно улетучилось, и Ардашевы вместе со всеми возвратились в порт, ожидая лодку.

На полпути к судну они поравнялись со встречной шлюпкой. В ней сидела закутанная в черную шаль Прокудина, а рядом отливал холодным светом цинковый гроб. От этой картины многим стало не по себе, а тревожные крики морских птиц только добавили смутных переживаний.

Перед наступлением сумерек к пароходу пришвартовался лоцманский катер. «Королева Ольга» пустила пар и на малом ходу покинула гавань. Желтый свет иллюминаторов вычерчивал на темной поверхности волн причудливые, фантастические всполохи, уходящие лучами в морскую бездну.

Глава 27

На двух фронтах

Царское Село, июня 21, 1788 года

Тревога и растерянность поселились в каменных покоях царского дворца после визита курьера с личной депешей Густава III. Императрица Екатерина II чувствовала себя прескверно. Мало того что последний фаворит – тридцатилетний красавец Дмитриев-Мамонов заметно к ней охладел, так еще и двоюродный братец – король шведский – ультиматум предъявил. «Да, прав был прусский посол барон Келлер, подметив, что сия нота была составлена в несомненном замешательстве ума. А как же по-другому? – рассуждала государыня. – В каком же безрассудстве надо было находиться, чтобы потребовать от России добровольную передачу Стокгольму всей Финляндии и Карелии аж до самого Систербека? Но ему и этого мало! Он еще и турок решил облагодетельствовать за наш счет! Набрался наглости требовать, чтобы я османам Крым вернула да заключила с ними мир на условиях, кои басурманы мне продиктуют! И посланника нашего – графа Разумовского – выслал. Но это пусть… с послом-то… Я сейчас же велю барону Нолькену нотицию вручить, что его пребывание здесь тоже нахожу неугодным. Эх, кузен, кузен! А ведь в прошлом году гостевал, плакался, денег цыганил… А я-то ему от чистого сердца двести тысяч – просто так! – щедрой рукой пожаловала. А как благодарствовал! Руки лобызал! «Век, – говорил, – сестрица, доброту твою помнить буду!» Но стоило британцам с пруссаками денег ему посулить, как он все свои обещания забыл! Одно слово – фуфлыга! Вот точно – очень подходящее прозвище! Так теперь и будем его промеж себя величать».

Одевшись, Екатерина вышла в зал для приема. С помощью фрейлины уселась в кресло. Из-за боковой двери незаметно вынырнул и почти неслышно приблизился статс-секретарь Храповицкий.

– Что ж, Александр Васильевич, Безбородко с бароном появились?

– Так точно, Ваше Величество.

– А граф?

– Ожидает аудиенции Вашего Величества.

– Зови всех.

Придворный на секунду исчез за дверью и возник вновь. Храповицкий едва поспевал за высоким графом Безбородко. За ним семенил барон Спренгпортен, ведавший вопросами военного устроительства. Шествие замыкал граф Дмитриев-Мамонов.

– Садитесь, господа, – императрица указала на свободные кресла.

Скользнув мимолетным взглядом по лицу фаворита, она обратилась к Безбородко:

– Что-то вы, граф, совсем перестали свое ведомство посещать, да и меня визитами не балуете. Все фейерверками да салютациями забавляетесь. Аль не война ли? Вот что я вам скажу: не время сейчас пиры разводить. Князь Потемкин под Очаковом застрял, а тут еще и кузен мой полоумный в солдатики вздумал поиграть. А буде Густав возьмет да и захватит Кронштадт? Что тогда?

– Дозволь, государыня, суждение высказать, – выручил графа барон Спренгпортен.

– Говори, Егор Максимович.

– Покудова со шведами не наладится – эскадру адмирала Грейга никак нельзя из Балтики уводить. А чтобы Густаву противостоять, надо бы флот наш усилить двумя, а лучше тремя фрегатами.

– Час от часу не легче! И где, скажите, я возьму эти корабли?

– Полагаю, надобно приобресть несколько купеческих судов, оснастить пушками и набрать команды. А что касаемо Кронштадта, то надлежит немедленно отдать приказ о приведении крепости в оборонительное состояние и командировать туда французских инженеров, кои находятся на нашей службе. Они в фортификационном деле большой толк знают.

– Хорошо. Поручите это Прево.

Переведя взгляд на фаворита, Екатерина язвительно спросила:

– А вы, граф, что ж молчите? Вам, я вижу, тоже недосуг государственными вопросами заниматься. Есть, верно, дела и поважнее. Сказывают, оды да эпистолы возлюбленным девам слагаете?

– Дозвольте объясниться, Ваше Величество, – Александр отвел в сторону глаза.

– Потом… Не до амуров сейчас – война.

Императрица повернулась к Безбородко:

– Ну, граф, рапортуйте же наконец! Только не вставайте, а то мне снизу смотреть на вас несподручно.

Легкая улыбка тронула уголки губ бывшего фаворита Екатерины:

– Осмелюсь доложить Вашему Величеству, что численность наших войск, дислоцированных в районе Выборга, насчитывает всего 14 тысяч человек. Это совсем недостаточно для наступления. По данным графа Разумовского, шведский король уже располагает 50-тысячной армией и, кроме того, в резерве имеет еще 18 тысяч финских ополченцев. А у нас ни офицеров, ни солдат…

– Вот и внесите, Александр Андреевич, предложение в Совет о добровольной подписке на рекрутов. А не хватит, так подготовьте указ о вольном наборе из крестьян Казенного ведомства. Только не мешкайте! И начните набор мелкопоместных дворян новгородских и тверских. Пришла пора и им Отчизне послужить!

Екатерина прикрыла рукой глаза, будто пытаясь что-то вспомнить. Подняв голову, она обратилась к Храповицкому:

– Не забудьте, Александр Васильевич, к завтрашнему дню манифест составить об объявлении войны супостату шведскому. И главное: командующим Выборгской армией я назначаю генерал-аншефа Мусина-Пушкина. Хоть он не особенно решителен, зато делу государственному предан. Что ж поделать, ежели мои лучшие генералы с турками баталии ведут. На том, думаю, аудиенцию и закончим. Все, кроме графа Дмитриева-Мамонова, свободны.

Не успели закрыться двери, как молодой любовник упал перед августейшей особой на колени.

– Катенька, что же немилостива ты ко мне? – Александр принялся униженно целовать полы ее платья.

– Немилостива? А разве не я тебя в генерал-адъютанты произвела, графское достоинство тебе даровала, в Совет определила? – Голос у императрицы задрожал, и на глазах навернулись слезы. – Ну почему ты любовь мою не ценишь? Сказывают, за фрейлинами ухлестываешь. Что с тобой, Саша? Скажи правду. Уж не другую ли нашел?

– Да что ты, Катя! Не верь! Врут люди! Завистью черной исходят! – Он жалобно захныкал, затрясся всем телом и приник к ее ногам. – Каюсь, грешен я! Да только в том, что к картам пристрастился да все дни напролет за ломберным столом просидел… Провались она пропадом, игра эта!

– Ну, полно, Саша, полно! Успокойся! Вот и славно, что разобрались!

…Ровно через год граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов попросит у Екатерины II прощения и высочайшего соизволения на брак с ее фрейлиной – шестнадцатилетней красавицей Дарьей Щербатовой. Екатерина II благословит молодых и пожалует 2250 душ крестьян и 100 000 рублей. Но на другой день после свадьбы она прикажет им навсегда покинуть Петербург.

Не пройдет и года, как бывший фаворит начнет вновь забрасывать повелительницу жалостливыми письмами, умоляя вернуть ему былую благосклонность и разрешение на жительство в столице. Ответ государыни не оставит ему никаких надежд.

Глава 28

Беспокойная новость

«Ставропольские губернские ведомости» № 38

Специальный выпуск от 18 сентября 1910 года

ВЕСТИ ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ

«По сообщению нашего корреспондента, находящегося на борту парохода «Королева Ольга», вчера в своей каюте был найден убитым один из пассажиров первого класса – известный в Ставрополе дворянин, действительный статский советник Прокудин К.И., возглавлявший в нашем городе акцизное ведомство. Его сейф был вскрыт, а деньги и ювелирные изделия похищены. Благодаря господину Ардашеву злоумышленника удалось задержать в тот же день. Все ценности возвращены. Как позже выяснилось, злодеем оказался матерый разбойник Ахмед Ходжаев, который нанялся стюардом еще в Новороссийске. Опасный преступник скрывался под чужим именем.

Вдова погибшего уже покинула пароход, чтобы пересесть на встречный корабль и сопроводить гроб с телом незабвенного супруга до Ставрополя.

Вместо погибшего в Константинополе учителя гимназии Завесова в члены экспедиции принят господин Свирский, следовавший на том же судне в качестве вояжера. Как считает профессор Граббе, присутствие студента столичного университета, прослушавшего курс разнообразных наук, может оказаться очень полезным в деле обнаружения целакантуса и проведения других научных исследований на Мадагаскаре».

Поляничко сидел в своем кабинете и, шевеля усами, внимательно читал газету. Тем временем Фаворский, заложив руки за спину, рассматривал улицу в открытое окно. Беззаботные парочки дефилировали по тротуару, радуясь бабьему лету. Торопились куда-то семинаристы, тащил на спине мешок базарный торговец, звонко голосил мальчишка, продающий билеты на цирковое представление, и обреченно стучали железными колесами о мостовую деревенские подводы.

– Стало быть, успел все-таки злодей загубить еще одну невинную душу, – с сожалением изрек полицейский. – Жаль, что наша депеша поздновато поспела. Одно хорошо – у Антона Филаретовича хлопот поубавилось. Теперь ему осталось сдать преступника в участок в Новороссийске и – домой. Оно и правильно – хватит по заграницам кататься. Пора бы и местными конокрадами заняться…

– А я склонен полагать, что основная каша только заваривается, – не поворачиваясь, проронил жандарм. – Не думаю, что Ходжаев убил бедолагу Завесова. Зачем он ему? С учителя и взять было нечего. Другое дело – Прокудин.

– По-вашему, на судне имеется еще один злоумышленник?

– Весьма возможно, если только он уже не сошел в ближайшем порту.

– Что же делать?

– А ничего, Ефим Андреевич. Будем на Господа уповать да на Клима Пантелеевича. Только бы Антон Филаретович не наскипидарил!.. Кстати, нет ли от него вестей?

– Давеча прислал телеграмму. Пишет, что взял билет на пароход до Афин. А там пересядет на другой – до Яффы. «Королеву Ольгу» дождется уже в Палестине.

– Верное решение. Я запрашивал Новороссийское отделение РОПиТа, и они мне разъяснили, что если плыть без остановок, то от Афин до Яффы – всего два с половиной дня пути. Получается, что ваш помощник прибудет туда раньше, чем Ардашев.

– Это и понятно: паломники, туристы, достопримечательности… Помилуй бог, тут хоть бы в неделю уложиться!

Послышался неуверенный стук в дверь, скрипнули петли, и в проеме показался письмоводитель Кипятков. Из-за его спины выглядывала почтовая фуражка с кокардой:

– Ефим Андреевич, вам телеграмма международная, срочная…

– Давайте, – Поляничко выхватил конверт и принялся надрывать край.

– Прежде надлежит расписаться, ваше благородие, – почтальон подал квитанцию.

Полицейский потянулся через стол, макнул перо и поставил размашистую подпись. Письмоносец исчез.

– Уж не от Каширина ли?

– Нет, Владимир Карлович, не угадали. Ардашев прислал. – Ефим Андреевич пробежал глазами листок с наклеенной на него лентой печатных букв и, передав Фаворскому, недоуменно спросил: – И зачем ему это?

– Что ж, раз надобно, значит, будем исполнять. Ему там виднее. – Он достал папиросу, постучал гильзой о серебряный портсигар и добавил: – Вы уж держите меня в курсе этого расследования.

– А вот интересно, где сейчас находится пароход?

– Ну, если телеграмма отправлена из Смирны и там указано время, то…

– Да-да, – махнул рукой Поляничко, – глупый вопрос. А насчет просьбы Клима Пантелеевича – не беспокойтесь. По получении результатов я безотложно вам протелефонирую.

– Честь имею. – Ротмистр попрощался одними глазами, ни на дюйм не преклонив голову.

Каблуки жандармского офицера все еще отсчитывали ступеньки, когда в голове сыщика зародилась смутная догадка:

– …или их родственники, – едва слышно вымолвил он и довольный собой шагнул к двери.

Глава 29

У побережья Морея

Уже с лета 1788 года имя Ламбро Качиони звучало как символ греческого сопротивления на Архипелаге. Смелые и решительные действия морских повстанцев посеяли такой панический страх по всему Средиземноморью, что капитаны турецких купеческих судов наотрез отказывались выходить в море без военного сопровождения. К тому времени эскадра повстанцев приросла трофейной 16-пушечной шебекой «Олифант». На ее капитанском мостике теперь стоял Тихомир Ивкович.

Главная задача, поставленная русским командованием перед всеми корсарскими судами в Средиземноморье, заключалась в абсолютной блокаде Константинополя. По замыслу князя Потемкина, лишенные подвоза продуктов жители турецкой столицы неминуемо поднимут восстание. А там глядишь – и до капитуляции Порты недалеко. Но добиться этого можно было только путем объединения усилий эскадры Грейга (так и застрявшей на Балтике из-за войны со Швецией) с корсарской группировкой Качиони и казенной флотилией Гильгельмо Лоренци. Этот бывший мальтийский пират был поставлен во главе соединения, сформированного исключительно на деньги русского правительства. Правда, в таком случае Качиони должен был всецело подчиниться генерал-поручику Заборовскому, назначенному главнокомандующим российских сил в Средиземноморье. А этого своенравный грек, несмотря на недавно полученное майорское звание, вынести не мог. Стремясь доказать светлейшему князю Потемкину-Таврическому, что самостоятельность его эскадры только увеличит число побед, отважный моряк начал атаковать даже те караваны, кои ходили с боевым охранением.

Тихим ранним утром, когда висевшая над водой сероватая дымка почти рассеялась, вахтенный матрос на «Тюльпане» ударил в колокол. Впереди прямо по курсу в кильватерной колонне, под охраной трех турецких военных кораблей шли четыре «купца».

О том, что их трюмы ломились от английского оружия и добротной амуниции, Капитону было хорошо известно. Еще неделю назад тайный курьер привез Ламбро секретную депешу от русского посланника в Венеции. В ней сообщалось, что в Салониках под погрузкой стояли четыре пинка, отправляющиеся в Боснию. «Судя по всему, – писал Мордвинов, – эти суда полны оружия и военного снаряжения. Неплохо было бы их захватить». Вот тогда-то Качиони и приказал Русанову, Макфейну и Тихомиру Ивковичу курсировать вдоль восточных берегов полуострова Морея в ожидании богатой добычи. Сам же он, выйдя на «Северной Минерве», вместе с 22-пушечным «Великим князем Константином» и «Великим князем Александром» (вооруженным 16 орудиями), поджидал караван у мыса Малея.

– Меняем галс! Марсовые на рее! Распустить паруса! Сигнальный – «Магнолии» и «Олифанту» идти наперерез! – скомандовал Капитон.

Три военных турецких судна – бриг, шлюп и шебека, стремясь не допустить нападения корсаров на торговые корабли, сами вышли навстречу. Перекрыв возможность прорыва, они выстроились в косую линию.

– Идут прямо на нас! – крикнул наблюдатель с салингов.

– Держать курс!

Расстояние катастрофически уменьшалось. Ветер уже доносил обрывки слов, летевших с вражеских палуб. Было видно, как османы суетились у пушек, и вскоре их носовые орудия разразились огнем. Не достигнув цели, неприятельские ядра лишь вспенивали белые гребни волн.

Капитон все медлил, а матросы с нетерпением ждали его приказа.

– Мы идем прямо в пасть к дьяволу! – не выдержал боцман.

– Стрелки по местам! – крикнул Русанов, и несколько человек у фальшборта изготовились к стрельбе.

Выждав, когда суда поравняются, он махнул рукой – послышались ружейные хлопки. Благодаря снайперской меткости корсаров орудийные расчеты врага были уничтожены почти полностью. Но несколько турецких ядер все-таки успели принести беду – двух моряков разорвало на части. Но картечь, выпущенная из вертлюжных пушек, покрыла палубу чужого корабля грудой убитых и раненых тел.

Стройным речитативом заговорила тяжелая артиллерия «Тюльпана». Первым же залпом была сбита грот-стеньга, обломилась фока-рей, за борт свалился бушприт. От турецкого брига отлетали куски древесины, а его паруса, пробитые во многих местах, висели безжизненными лохмотьями. Корабль, получивший несколько пробоин ниже ватерлинии, захлебывался и клевал носом. Корма задралась вверх, и судно, точно сухая ветка, с грохотом переломилось пополам. Турецкие матросы, пытаясь спастись, в панике прыгали вниз. Через минуту обломки еще недавно грозного брига поглотила морская пучина.

– Поворот оверштаг!

Развернувшись, шхуна зашла в корму второму противнику, занятому перестрелкой с «Магнолией». Галера с трудом противостояла 20-пушечному шлюпу.

С юта «Тюльпана» послышалось:

– Наводи! – а за ним короткое: – Пли!

Чудовищные взрывы потрясли зажатого в огненных клещах неприятеля. Османы, понимая, что пощады им не дождаться, дрались отчаянно, но недолго. Абордажная команда «Тюльпана» и «Магнолии», ведомая двумя капитанами, в два счета довершила то, что не успела сделать артиллерия. В считаные минуты все судно – от форштевня до ахтерштевня[26] – оказалось во власти атакующих. И лишь небольшая кучка раненых турецких моряков испуганно жалась у бака, смутно догадываясь об уготованной им участи.

Убедившись, что восстановить корабль невозможно, Русанов решил его потопить. Пленных загнали в пустой трюм и заперли. «Тюльпан» и «Магнолия» отошли на безопасное расстояние. На палубе остался один корсар. Он насыпал пороховую дорожку от юта до крюйт-камеры. Пересев в шлюпку, пират метнул на палубу зажженный факел. От страшного взрыва корабль приподнялся на волнах и быстро, всего за пару минут, ушел на дно.

Между тем капитан третьего «охранника» так усердно пытался уйти от «Олифанта», что не обратил внимания на белые буруны, пенившиеся прямо по курсу. На полном ходу он налетел на рифы. Шебека раскололась, будто грецкий орех. Рядом с ее обломками еще какое-то время плавали матросы капудан-паши.

Из корсарских кораблей больше всего пострадала «Магнолия». Досталось и Джону: раненный во время абордажной атаки в руку и шею англичанин потерял много крови. Превозмогая боль, он пытался шутить и улыбаться, но все чаще терял сознание и бледнел. Судовой врач, старый грек, поил его виноградной водкой и молил Господа не забирать душу отважного британца.

Отдав последние почести погибшим, вольные моряки возвращались назад. Они были совершенно уверены в том, что ускользнувшие от них четыре купеческих судна неизбежно попадут в сети, расставленные Ламбро Качиони у пролива Китира, – и не ошиблись.

Глава 30

Загадочные исчезновения

I

Церемонного вида господин во фраке вел за собой многочисленную группу туристов, то и дело промакивая носовым платком капельки пота, выступающие из-под старомодного цилиндра. Дамы, придерживавшие подолы платьев одной рукой и шляпки – другой, семенили по мостовой в сопровождении мужчин. Проводник остановился у смотровой площадки, откуда открывался удивительный вид на раскинувшуюся впереди долину с белыми аккуратными домиками, утопающими в зелени садов. Вдалеке виднелся длинный ряд ветряных мельниц да зубчатые стены средневековой крепости, выстроенной на трех старых утесах. То тут, то там высились широколиственные пальмы – вестники тропических стран.

– Находясь на перекрестке путей между Востоком и Западом, Родос пережил весьма богатую и бурную историю, – экскурсовод лениво и заученно выстреливал из себя слова. – Выходцы с Крита, греки-ахейцы и воинственные дорийцы с древних времен завоевывали остров. Позже он попал под влияние Афин, был подчинен Спарте, его захватывали персы, а затем он перешел под власть Македонии. Именно здесь был воздвигнут Колосс Родосский – одно из семи чудес света. – И вдруг мужчина преобразился, и в его глазах сверкнула та искра, которая зажигается у каждого грека, когда речь заходит о свободе его народа. – Истории появления железного великана предшествовала кровопролитная битва за город, случившаяся 2200 лет тому назад. Семь тысяч храбрых защитников сражались против сорокатысячного афинского войска, усиленного пиратами Средиземноморья. Самопровозглашенный «царь и бог Афин» Деметрий решил завладеть свободолюбивым островом. Его солдаты пытались прорваться за крепостные стены, используя осадные сооружения. Самой страшной из них была гелеполида, что в переводе означает «бери город». На квадратной платформе – 12 на 12 саженей – возвышалась башня высотой с православную колокольню. Для защиты от огня эта постройка с трех сторон была обита толстыми листами железа. Четвертая сторона, в которой находились отверстия для метательных орудий, предохранялась кожаными завесами. Громоздкое сооружение делилось на девять этажей, соединенных двумя широкими лестницами. Платформа передвигалась на восьми огромных колесах, также обшитых металлом. Три тысячи четыреста человек двигали это устройство и приводили в действие метательные орудия, помещавшиеся внутри. Но, несмотря на это, попытки прорваться не увенчались успехом. Все население, от мала до велика, поднялось на борьбу с агрессором. С крепостных стен на врагов летели камни, лилась рекой раскаленная смола. А когда для луков не хватало бычьих жил, женщины остригали волосы, жертвуя их на изготовление тетивы. И даже маленькие дети носили камни к катапультам и рыли рвы. Ровно год простоял афинский царь под непокорным Родосом. Осознав всю тщетность попыток овладеть городом, он пошел на заключение мира. Независимость республики была сохранена. В память о доблестной обороне Деметрий оставил жителям гелеполиду. А через двенадцать лет вход в гавань Родоса украсила высокая, в десять саженей высотой, бронзовая статуя Гелиоса – бога Солнца. Металл для нее взяли с той самой штурмовой башни, обшитой бронзовыми листами. Он стоял над небольшим каналом, через который местные суда заходили в городскую бухту, проходя между ног титана. Для моих предков он значил то же самое, что сегодня статуя Свободы для жителей Северо-Американских Штатов.

– А куда же он делся? – не выдержала Вероника Альбертовна.

– Примерно через пятьдесят лет после окончания строительства Колосс рухнул. Виной всему – землетрясение. Он переломился где-то на уровне колен. Местный оракул велел не восстанавливать его. И он остался лежать там, где упал. Со всего света люди плыли на Родос, чтобы увидеть это чудо. Прошло почти девять столетий, и сирийский князь завоевал наш остров. Он повелел перевезти оставшиеся бронзовые части статуи в Дамаск. Для этого ему понадобился караван из девятисот верблюдов.

– А что это за прекрасный замок? – Вяльцева указала в сторону возвышающейся средневековой крепости.

– Кастело – Дворец Великих Магистров. В начале XIV века здесь обосновались рыцари Иерусалимского ордена Святого Иоанна. Как раз они и построили это величественное сооружение. Но в 1314 году, когда был уничтожен орден тамплиеров, многие из них перебрались сюда. И до сих пор ходят легенды, что их священные реликвии – Святой Грааль и Ларец – были перевезены на Родос.

Вояжеры покорно следовали за проводником. Вскоре они оказались среди непрерывного ряда добротных каменных домов с неживыми, пустыми глазницами окон. На фасадах выделялись высеченные на мраморе фамильные гербы прежних владельцев с латинскими, французскими и немецкими письменами.

– А почему здесь никто не живет? – поинтересовался кто-то из туристов.

– Как это ни удивительно, но поверьте – все дома на этой улицы заколдованы. Иногда по ночам там вспыхивает свет и видно, как летают духи. Сказывают, что они косматого вида. Время от времени смельчаки-одиночки пытаются провести там ночь, но с рассветом повторяется одно и то же – их безжизненные тела находят с искаженными от ужаса лицами, как будто их долго пытали. Эта улица так и называется – Мертвая. Вот поэтому здесь никто и не селится. Не так давно попробовали сломать один дом и разобрали стену. А утром, как только взошло солнце, она опять стояла на прежнем месте, как будто к ней и не притрагивались. Но это далеко не все загадки, – грек указал рукой на видневшиеся внизу развалины. – Когда сюда пришли османы, они разобрали старый рыцарский замок и построили на его фундаменте мечеть. Однажды сентябрьской ночью 1852 года, когда небо разразилось грозой, в здание угодила молния, и страшной силы взрыв разрушил все до самого основания. Оказалось, что в подвалах замка хранилось несметное количество пороха, оставшегося еще с позднего Средневековья, но турки, когда принимались возводить мусульманский храм, об этом ничего не знали. Случайный разряд молнии воспламенил его и до основания уничтожил строение, неугодное Господу. Вот и все. – Он вытер платком потный лоб. – На этом, уважаемые дамы и господа, экскурсия закончена, и дальнейшее знакомство с местными красотами вы можете продолжить самостоятельно. Но прежде чем мы расстанемся, позвольте предупредить вас о нежелательности встреч с черкесами – некогда вашими соотечественниками. Они поселились на острове по призыву турецкого султана еще в ту пору, когда в России шла Кавказская война. Минуло более полувека, а эта народность не приучилась ни к труду, ни к торговле. Они промышляют грабежами и мелкими кражами скота. Так что прошу соблюдать осторожность.

– Надо же, и здесь абреки! – удивленно выговорил Лепорелов и вместе со всеми отправился бродить по тысячелетним улочкам.

Сентябрь на Родосе, как шербет, приправленный пряностями, свеж и незабываем. Вокруг благоухают цветы и будто пахнет весной. А стемнеет, и потянет с моря прохладным сумеречным бризом – вестником скорых холодов.

Ближе к вечеру, изрядно устав от дегустации вин и разнообразных восточных блюд, праздная публика вернулась на судно и разбрелась по каютам. В полночь, покрыв море алмазным светом летящих в небо искр, пароход покинул рейд.

II

За завтраком выяснилось, что на корабле добавилось несколько новых пассажиров первого класса: пожилая супружеская пара из Петербурга, мамаша с дочкой на выданье и небольшого роста дамочка лет двадцати восьми.

Оказалось, что у семейной четы Богославских это было свадебное путешествие. Семен Аркадьевич, отставной полковник от инфантерии, не мог надышаться на избранницу и с трепетом, присущим разве что юным воздыхателям, ухаживал за своей пассией. Да и сама Фаина Тихоновна то и дело беспокоилась о муже. Она всячески пыталась оградить его больную печень от разного рода излишеств, будь то вторая чашка ароматного кофе или добрая порция свиных ребрышек, изжаренных на углях. Одним словом, от этих двух уже немолодых людей веяло теплом, благодатью и добрым семейным уютом.

Мрачным противовесом смотрелась угрюмая Капитолина Емельяновна Матрешкина. Она и впрямь, сообразно фамилии, напоминала дородный русский сувенир без шеи, но с множеством подбородков и необыкновенной пышностью форм. На ее груди мог легко уместиться кофейный поднос, а когда она шла, то за ней неотступно следовала ее турнюрная часть. Главным достоинством мастодонтистой барыни было редкое для русских женщин качество – молчаливость. Ее семнадцатилетняя дочь Юлия была совершенно иного склада: стройна, мила и хоть казалась скромницей, но отличалась веселым нравом.

Что ж до вояжирующей в одиночестве госпожи Слобко, то подошедшая к концу третьего десятка Амалия Платоновна представляла собой миниатюрное создание, скорее напоминающее подростка, нежели даму. Однако, судя по ее манере общения, она считала себя невероятно привлекательной. Ничуть не конфузясь, дамочка курила на палубе пахитоски, а во время знакомства рекомендовалась не чьей-либо женой, а дочерью известного столичного адвоката. По всем вероятиям, мадам Слобко считала себя борцом за права женщин и писательницей, поскольку демонстративно выпускала дым и никогда не расставалась с коленкоровой тетрадью, в которую время от времени влетали буквы, точки и запятые. Бывало, остановит глупым вопросом проходящего мимо капитана и, не дослушав его вежливого ответа, вдруг бросится к столу, раскроет тетрадь, и только видно, как прыгает и суетится острый карандаш по страницам ее дневника. Но супруге присяжного поверенного казалось, что это всего лишь уловки, с помощью которых невостребованная женщина пыталась обратить на себя внимание мужской половины. «Вероятнее всего, эта ярая суфражистка отправилась в круиз за острыми ощущениями. И в погоне за ними такая особа не остановится ни перед чем! Уведет кого угодно!» – мысленно заключила Вероника Альбертовна и повернулась к своему благоверному, выбиравшему очередную сладкую жертву. Жестяная коробочка «Георг Ландрин» была приоткрыта, а глаза присяжного поверенного находились в полной задумчивости.

Сзади послышался голос капитана:

– Клим Пантелеевич, не уделите ли мне несколько минут? Предлагаю пройти в мою каюту.

– Да-да, – конфетка опустилась на прежнее место, – с удовольствием.

Уже через несколько минут, оставив супругу в одиночестве, Ардашев сидел в кресле напротив Неммерта. Закончив набивать трубку турецким табаком, капитан изрек:

– Признаться, я впервые в жизни сталкиваюсь со столь загадочными происшествиями. Думаю, не ошибусь, если скажу, что чувство тревоги и подозрительности присутствует почти у всех, кто так или иначе столкнулся с недавними злодеяниями. Да это и понятно: размеренное путешествие и череда жестоких убийств – вещи несовместимые. Мы должны как можно скорее уличить злодея и вернуть на борт мир и спокойствие. Несомненно, в криптограмме зашифрована какая-то тайна. К тому же она наверняка связана с убийствами, совершенными как в Ставрополе, так и в Константинополе. И для того чтобы понять это – совсем не обязательно быть сыщиком. Надеюсь, вы со мной согласны?

– Абсолютно.

– Спасибо. Видите ли, я не спал почти всю ночь, пытаясь разгадать этот шифр. Но, к сожалению, у меня ничего не получилось. – Капитан зажег английскую спичку и уже вознамерился поднести к трубке, как Ардашев осведомился:

– Позвольте полюбопытствовать, а какой метод вы избрали? Шифр Цезаря, Полибия или Гроннсфельда? А может, вы использовали таблицу Виженера? Хотя, конечно, можно было прибегнуть и к помощи квадрата Кардано либо остановиться на способе Трисемуса. – Копаясь в уже открытой коробочке монпансье, адвокат, казалось, рассуждал более сам с собой, нежели общался с собеседником.

Капитан замер, зажженная спичка догорела и обожгла пальцы. Он встряхнул головой, будто пытаясь сбросить с себя охватившее его оцепенение, и ответил:

– Я взял алфавит, пронумеровал буквы и попытался их подставить, но все время получалась какая-то белиберда.

– А какой алфавит вы брали?

– Наш, естественно.

– Тогда понятно, – протянул присяжный поверенный. – А вот если бы вы употребили английский, а затем сдвинули бы его на одну букву вниз и только затем пронумеровали, то наверняка смогли бы увидеть весьма простой текст: golden cave S 15° 59’8.6”? E 50°15’54.2”?.

– Что? – с изумлением выдавил из себя Неммерт. – Так, значит, вы уже раскрыли тайну криптограммы?

Клим Пантелеевич кивнул, немного помолчал и, взглянув на слегка обиженного визави, разъяснил:

– Если исходить из утверждения погибшего географа, что Мадагаскар располагается на двадцати градусах южной широты и сорока семи восточной долготы, то, как вы понимаете, зашифрованные координаты тоже относятся именно к нему. Однако в данном случае, пока у нас нет его десятиверстовки, мы не можем понять, где именно находится так называемая «золотая пещера».

– Что значит «нет»? А мореходная карта восточного побережья Африки вас не устроит?

Теперь удивляться пришлось Ардашеву:

– Вы хотите сказать, что располагаете подробной картой острова?

– А что же тут удивительного? Дважды наш корабль ходил на Сахалин, и маршрут пролегал мимо северо-восточного берега Африки, а в таком случае на судне должна иметься навигационная карта всего восточного побережья материка. Подождите минутку, я сейчас ее принесу. – Неммерт вышел, оставив присяжного поверенного наедине с мыслями: «Итак, можно предположить, что «golden cave» – клад, – рассуждал адвокат. – Получается, что тот, кто его прятал, тот и зашифровал его местонахождение. Допустим, что это мог быть дед Савелия Русанова – Капитон. Тогда какое отношение к этому имел внук? И кто давал объявление в газету? А при чем здесь географ? И вообще непонятно, зачем надо было убивать Русанова? Вполне резонно предположить, что Савелия убил Завесов, а вот с ним уже расправился кто-то третий… Но кто? Скорее всего, тот, кто раскрыл секрет криптограммы. Или нет? А может, именно географ составил это странное объявление? Но кто в таком случае его убил? Выходит, существует, по крайней мере, еще один человек, посвященный в тайны Мадагаскара. Стало быть, он здесь, на корабле. Если же принять во внимание следы букв в тетради учителя, то кандидатами в злодеи могут быть только два человека. Хотя все это очень смахивает на намеренную уловку, чтобы меня запутать… Да, весьма похоже. Только вот недавнее сообщение Бранкова тоже не лишено вероятия, но здесь вся надежда на Поляничко».

– Карта исчезла, – стоя в дверях, проронил капитан.

Неожиданно его лицо просветлело, будто по нему пробежал солнечный лучик.

– Но зато теперь благодаря ее пропаже мы сможем легко отыскать преступника.

– Это как?

– А очень просто! Ясно, что убийца находится среди пассажиров. Мы обыщем их каюты, и тот, у кого окажется карта, и есть настоящий злодей!

– Не торопитесь радоваться, Александр Викентьевич. Во-первых, мы не знаем, где злоумышленник ее спрятал. Согласитесь, что это не обязательно делать у себя. Кроме этого, существуют еще и места с открытым доступом: кинозал, музыкальный салон, ресторан; во-вторых, даже если нам повезет, мы никак не сможем доказать в суде причастность данного лица к двум убийствам; а в-третьих, настроение у пассажиров от этого вряд ли улучшится.

– И что же делать?

– Ждать и размышлять. Поверьте, все беды у большинства людей оттого, что они не умеют делать эти две простые на первый взгляд вещи. А злодея я найду, вы не волнуйтесь. – Ардашев подошел к иллюминатору. Далекий турецкий берег превратился в едва заметную полоску, тянущуюся вдалеке. – Пора, пожалуй, вернуться к жене. Ее очень тяготит вся эта неопределенность. Все же мы надеялись отдохнуть, а не распутывать клубки злоумышлений. Но что поделаешь, коли случилось смертоубийство. – Присяжный поверенный развел руками и покинул каюту.

Вояжеры, казалось, совсем забыли о недавних печальных событиях. Мужчины безмятежно отдыхали в креслах и лежаках, коротая время за кофе, сигарами и европейскими газетами недельной свежести, купленными на Родосе. Женщины, подобно детям, с восторгом бегали от одного борта к другому, наблюдая то всплывшую огромных размеров черепаху, то вылетающую из-под самого корабельного носа стаю летучих рыб.

– А вот послушайте, господа, что пишут. – Профессор Граббе зашелестел номером «Le Figaro». – Сообщение под заголовком «Новые Робинзоны». «8 августа на террасу одной виллы в Каннах опустилась тропическая птичка, на лапке у которой была привязана следующая записка: «14 февраля 1910 года. Мы затеряны на острове Маю, у западного побережья Африки. Нас шестеро с парохода «Amalia» из Палермо. Припасов хватит ненадолго. Спасите. Капитан Андриано Лостело». Информация была тотчас же передана всем судам, оказавшимся поблизости. Однако вскоре выяснилось, что все шестеро европейцев попали в руки местных людоедов и были съедены».

– Упаси, Боже, мя грешного от сей кончины лютой, – троекратно осенил себя крестным знамением богобоязненный купец.

– А что-то Александр Осипович не торопится запечатлеть нас для потомков, – проговорил размякший от полуденного солнца Смальский.

– Да и на завтраке его не было, – заметил Асташкин.

– Схожу-ка я его проведаю, – вызвался Лепорелов и, поднявшись из парусинового лежака, направился к коридору.

Скоро вновь послышались его торопливые шаги. Елизар Матвеевич был не на шутку обеспокоен. Задыхаясь от волнения, он проговорил:

– Господа, его каюта оказалось запертой. Я позвал стюарда, мы открыли дверь, – но Бранкова там нет.

– А где же он? – профессор снял очки и глупо уставился на учителя.

– Не знаю, – беспомощно пробормотал ботаник. – Пойду скажу капитану…

– Не стоит поднимать панику раньше времени, – вмешался в разговор присяжный поверенный. – Позвольте мне прежде осмотреть корабль.

Адвокат направился вдоль левого борта судна, то и дело наклоняясь вниз, будто пытаясь разглядеть ватерлинию. У самой кормы он остановился, перегнулся через леера и, почти повиснув вниз головой, что-то достал. Неожиданно появился Неммерт.

– Ну что, Клим Пантелеевич, новая беда?

– Надежда еще есть, но, – он разжал ладонь, – это цепочка от часов Бранкова. Оператор зацепился ею за ограждение, видимо, как раз в тот момент, когда преступник перекидывал его ноги через ограждение. Это случилось ночью, и злоумышленник ее не заметил. Надобно разворачивать судно, Александр Викентьевич. Возможно, мы еще успеем его спасти. Кроме нас это сделать некому.

– Ну что ж, не будем терять время.

Ускоряя шаг, Неммерт заторопился к мостику, но пассажиры, явно напуганные исчезновением еще одного члена экспедиции, обступили капитана со всех сторон, наперебой задавая ему вопросы, на которые у него не было ответа.

Спустя несколько минут «Королева Ольга» выполнила несложный маневр и, выбросив порцию копоти, легла на обратный курс.

Глава 31

Кастель-Россо

I

Слава Качиони как отчаянного храбреца и везучего корсара гремела по всему Архипелагу. Ламбро отлично понимал, что настало время окончательно обрести полную независимость от подчинения ненавистному генерал-поручику Заборовскому. Оставалось совершить еще один дерзкий и блистательный подвиг, за которым последует его победная реляция князю Потемкину. И вот тогда уже никто из этих русских выскочек-капитанов не посмеет им командовать!

Корсарская флотилия выросла до двенадцати судов, и теперь уже нельзя было просто так, в надежде на удачу, выводить в море полтысячи вольных матросов. Требовалось тщательно продумывать цель каждого похода и заранее прокладывать курс. Самым образованным в военном отношении капитаном, несомненно, был Макфейн. После перенесенных ранений он встал на ноги и вот уже целый месяц находился в роли начальника штаба флотилии, что, однако, ничуть не мешало ему лично участвовать в абордажных схватках.

Качиони, Русанов, Ивкович и Георгий Андруцос – капитан 22-пушечного «Великого князя Константина» – склонились над картой, разложенной на небольшом столе. Докладывал Макфейн:

– Наиболее удачным объектом для нападения с моря является крепость Кастель-Россо, расположенная на острове всего в нескольких милях от турецкого берега. Она лежит к востоку от Родоса. Местный рыбак рассказал, что численность гарнизона фортеции не превышает и 150 человек. В самом городе – примерно 400 семей греков и столько же турок. В общем, палить по домам нельзя. Сами укрепления построены давно, и стены вряд ли выдержат залпы корабельных орудий, особенно если мы будем бить в одно место. Десант следует высаживать не сразу, а после часового бомбардирования. На это, разумеется, уйдет немало зарядов, а потому крюйт-камеры придется заполнять под завязку.

– Пути Господни неисповедимы, – усмехнулся Качиони. – Эту крепость уже брали мои соотечественники. Да-да, друзья, представьте себе! Шестнадцать лет назад! Ну и нам ничто не мешает попытаться вновь это сделать. Я уверен, что штурм этой твердыни всколыхнет весь Архипелаг и греки поднимут восстания даже там, где до этого турки чувствовали себя спокойно. Завтра, я думаю, и выступим.

– Боюсь, командир, не успеем, – усомнился Капитон. – На «Тюльпане» матросы только к вечеру закончат кренгование[27].

– Хорошо, тогда послезавтра. Но не позже, – Ламбро оглядел соратников, – выходим на рассвете.

II

Выплывающие из-за горизонта верхушки парусов незнакомой эскадры на острове заметили еще издали. Совсем скоро стало ясно, что это корсары, воюющие под российским флагом. Зайдя в бухту, корабли открыли по фортеции ураганный огонь. Крепостные пушки ответили вялыми, неточными выстрелами, но несколько ядер все-таки достигли «Олифанта» и кое-где повредили такелаж. Тактика, выбранная Макфейном, приносила плоды, и защитники форта с ужасом наблюдали, как летящие в одну и ту же стену заряды методично пробивали в ней брешь. Когда верхние, спящие столетиями камни обрушились и большим светлым пятном уже зиял пролом, со всех двенадцати кораблей начал высаживаться многочисленный десант. В это самое время из крепостных ворот показались три церковных служителя. Один из них держал в руках шест с куском белой материи.

– Прекратить огонь! – приказал находящийся на мостике «Северной Минервы» Качиони. Сигнальщик тотчас же оповестил командой все остальные суда. Пушки замолчали. – Хотел бы я знать, что там происходит! – в сердцах проронил командир, рассматривая в подзорную трубу побережье.

Несколько шлюпок с матросами почти одновременно достигли песчаной отмели. Капитон, Макфейн и Андруцос уже направились к переговорщикам. Первым заговорил священник преклонных лет:

– Дети мои! Я митрополит Кипра. Начальник крепости специально приказал отправить за мной шебеку, чтобы я, пока еще не начался штурм, попытался уговорить вас обойтись без кровопролития. Гарнизон сложит оружие, но только в том случае, если не будет никакой резни и всем османам сохранят жизнь. Они также готовы передать вам весь арсенал, но с тем условием, что вы разрешите всем турецким семьям уплыть в Анатолию.

Георгий поклонился митрополиту, поцеловал его руку, осенил себя крестным знамением и только после этого перевел сказанное.

– Я не против, – согласился Русанов. – Чем больше мы сбережем людей, тем лучше. Да вот только как Ламбро к этому отнесется?

– Будет лучше, если я сам все ему объясню, – рассудил Макфейн.

– Хорошо, – согласился Георгий. – Отправляйся. Мы подождем.

Томительно текли минуты ожидания, но и они закончились, когда командирская лодка уткнулась носом в песчаную отмель.

Выпрыгнув на берег, Качиони поклонился священнику, приложился губами к его руке, осенил себя крестным знаменьем и сказал:

– Высокопреосвященнейший владыко, я уважаю вас и ваше мнение. И я не могу пойти против него. И все же мне кажется, что этот турецкий паша забыл, кто и кому здесь диктует условия. А посему будет так: мы выпустим из форта всех, но только после того, как каждый доблестный, – он иронично усмехнулся, – турецкий вояка сложит оружие и склонит голову перед моими корсарами. И я им в этом помогу, – Ламбро вынул из ножен саблю, – пусть каждый из османов пройдет под этим клинком и запомнит победоносное оружие греков. Ну, а если они не согласятся – баталии не избежать!

– Спасибо, сын мой, за твое великодушие. Пока у Греции есть такие защитники – ее никому не победить! И я верю, настанет день, когда наша страна обретет свободу! – Митрополит перекрестил склонившуюся в почтении голову Качиони и в сопровождении свиты направился к воротам крепости.

…Трофейный барабан отбивал дробь, разлетавшуюся по округе. Во дворе крепости перед строем разномастно одетых вольных мореходов стоял Качиони. В правой руке прямо перед собой он держал обнаженную абордажную саблю. Пленные, шагая друг за другом, растянулись вдоль южной стены фортеции. Первым шел Исмаил-паша. Поравнявшись с победителем, он приостановился. Стараясь не смотреть на него, турок юркнул под клинок. Его примеру последовала вся длинная вереница солдат.

Ламбро сдержал слово, и сотни турецких семей покинули остров в тот же день. Но и османы не солгали – арсенал крепости ломился от ядер, свинца и пороха. Двадцать семь пушек, пригодных для использования на судах, корсары перегрузили на корабли. Остальные – слишком большого калибра – заклепали и утопили в море.

Узнав о падении островной твердыни, Абдул-Гамид I пришел в неописуемую ярость от неслыханной пиратской дерзости и хотел было уже направить часть флота капудан-паши на разгром базы корсаров, но, вспомнив старую восточную мудрость – «если не можешь победить врага – стань его другом», – принял иное решение.

Не прошло и недели после взятия «Красного замка», как один купец, снабжавший вольных матросов табаком, передал Качиони свиток с карминной султанской печатью. В письме верховный владыка Османской империи обещал простить Ламбро все его прежние прегрешения, совершенные против правоверных. Он предлагал ему выбрать любой из островов Греческого архипелага и стать его пашой. А кроме того, правитель выражал надежду, что бесстрашный мореход отвернется от России, и тогда султан дарует ему двести тысяч золотых монет. В случае же отказа повелитель намекал на возможность расправы не только с Качиони, но и с его семьей.

«Меня остановит только смерть или свобода Греции», – написал корсар в ответном письме и снова вывел флотилию в море.

Глава 32

В ожидании солнца

Волны катились навстречу, захватывая уставшего пловца в мокрые объятия. Звезды нависли так низко, что выглядели игрушечными бутафориями из старого театрального реквизита. Казалось, чья-то добрая рука спустила их с черного неба на невидимых веревочках вниз, чтобы холодным сиянием озарить несчастному человеку последние часы пребывания на этом свете. Он плыл ровным брассом в ту сторону, где скрылся пароход, но совсем не для того, чтобы угнаться за пышущей жаром железной машиной, а чтобы двигаться хоть куда-нибудь.

Ноги стали уставать. «Наверное, это из-за туфель, – подумал Бранков. – Правая слетела еще в тот момент, когда я угодил в воду. Оставаться в левой теперь не имеет смысла». Он легко сбросил остатки обуви, но особенного облегчения так и не получил.

Недавний пассажир русского парохода пытался отвлечься от дурных мыслей, но они, словно рой разбуженных пчел, носились вокруг и надоедливо жужжали: «Ну вот и настал твой черед. Еще немного, и ты опустишься на дно. Тебя даже не похоронят, и жене некуда будет приходить и лить слезы. А впрочем, она и так скоро о тебе забудет и сердобольные подруги быстро подберут ей нового обожателя. А куда деваться молодой и красивой даме, если ты сам запрещал ей работать? Она, словно дорогая заморская птичка, привыкла, что о ней заботятся и кормят с руки. А дети? Как они будут жить без тебя? Что их ждет? Голодные серые дни? И кто теперь будет платить за обучение в гимназии?» На глаза навернулись слезы, и одна мокрая капелька скатилась со щеки и пополнила Эгейское море. По телу пробежала судорога, но не остановилась, а бесследно исчезла. «Да что ж это я раскис, как беременная курсистка на приеме у акушера. Надо взять себя в руки и отвлечься от дурных мыслей, – здраво рассудил Бранков. – Ну, например, что я могу рассказать о своем синематографическом аппарате? Так… «Парво», модель «А», деревянный корпус, один объектив и обтюратор с неизменяемым углом открытия. В отличие от конструкций Люмьера и Патэ здесь пленка движется в трех плоскостях. Выйдя из кассеты, она попадает на подающий зубчатый барабан, затем делает перекрученную петлю, проходит вертикальный фильмовой канал… А дальше? Ага! Вспомнил! Поворачиваясь на 90 градусов, она ложится на приемный барабан, чтобы в конце концов спокойно намотаться на бобину. Все правильно! А какие у него преимущества? Ну, во-первых, передняя стенка камеры легко откидывается и не создает трудностей при зарядке; во-вторых, новая кинематическая схема позволяет разместить подающую и приемную кассеты не снаружи, а по бокам внутри, что делает его более компактным; а в-третьих, весь механизм камеры теперь держится на металлическом каркасе, что много прочнее…». На душе полегчало, но заломило в плечах, и он перевернулся на спину. «Надо же, какая большая луна! Пожалуй, за свои тридцать пять я никогда ее не рассматривал – все торопился, все недосуг было… А вообще-то в море плыть намного легче, чем в реке. Если бы лет двадцать назад мне, тогда еще деревенскому мальчишке, сказали бы, что я буду плавать у греческих островов, да еще и ночью? Да разве бы я поверил? Но главное – раз я здесь, а корабль – там, значит, мои подозрения, высказанные адвокату, полностью оправдались. Жаль, что я не сумел даже понять, как очутился за бортом. А если вспомнить? Итак, я стоял на корме, курил, потом решил слегка промочить горло греческим коньяком и… Стоп! Фляжка! – Он судорожно нащупал во внутреннем кармане плоский предмет. – Вот здорово! Пара глотков мне сейчас не повредит!». Мужчина достал металлическую емкость и, удерживаясь на плаву одной рукой, зубами отвинтил пробку. Сделав несколько глотков, он убрал спасительную жидкость назад. В кровь будто влили кипятка, который приятно растекся по всему телу. «А жизнь-то… налаживается!» – усмехнулся он, припоминая старый анекдот о потерявшем место коллежском секретаре, от которого двумя днями раньше ушла жена. Бедняга решил расстаться с жизнью. Он накинул на шею петлю, взобрался на стул и, уже привязывая веревку к потолочному крюку, случайно заметил на самой верхотуре шкапа початую бутылку «смирновки», а рядом – пачку «Шантеклер». «Ну, – думает, – выпью водочки, выкурю папироску, а уж потом и повешусь. Пятнадцать минут все равно ничего не решат». Самоубийца слез, умостился на том же стуле, наполнил одну рюмку, потом другую, третью… крякнул от удовольствия и задымил папироской. В голове приятно помутнело. «А жизнь-то налаживается!» – довольно изрек он.

Бранков свободно скользил между волн, но вода с каждым часом заметно холодела. «Давай, Александр Осипович, пошевеливайся. По крайней мере, надо увидеть солнце», – мысленно подбадривал он сам себя.

Впереди показался свет. От неожиданности пловец хлебнул соленой морской водицы. Огни иллюминаторов выхватили из мрака стальное туловище гигантского парохода. Из его труб, будто из пастей трехголового Змея-Горыныча, вылетали потоки красного огня. Пловцу подумалось, что, возможно, это мираж, но корабль шел полным ходом. «Ну да, если бы это было видение, то оно наверняка пригрезилось бы в виде «Королевы Ольги» – парохода с одной трубой. А тут – целых три».

«Помогите! Спасите! Люди! Я здесь!» – пытался кричать человек, но с его обветренных и потрескавшихся губ слетал лишь слабый хрип. Занавес ночи скрыл удаляющиеся огни, и оттуда, будто в насмешку страдальцу, раздался протяжный, леденящий душу вой корабельного гудка. Надежда умерла.

«Наивно было ожидать, что меня обнаружат в такой темноте, – здраво рассудил кинооператор. – Ладно бы днем… Но ничего, скоро утро. Главное – дождаться солнца!» Дышать становилось все тяжелее, но очередная порция живительной влаги помогла улучшить настроение. «А если вдуматься, то мне даже повезло, – убеждал себя пловец. – Попасть во время падения под гребные винты – ничего не стоило. Вполне возможно, что злодей на это и рассчитывал».

Рассвет пришел неожиданно. Забеспокоились чайки. Словно предчувствуя скорую беду, они кружили над человеком, кричали и волновались, едва не задевая его крыльями. «Глупые и бесполезные птицы, – подумал Бранков. – Что от вас проку? Вот если бы вы смогли долететь до корабля и рассказать обо мне… А то так, суетитесь без дела. А еще говорят, что в вас переселяются души погибших моряков… Интересно, если я утону, я тоже превращусь в чайку? Вряд ли… А вообще-то совсем не хочется умирать. – Он попытался себя успокоить: – Наверное, наступило время завтрака и меня уже хватились. Ищут, переживают… Но ведь не бросят же?!»

Медленно тянулось время, но ничего не менялось, только раскаленное светило карабкалось поверх облаков. Поднялся ветер, и море заволновалось. Взлетая на пенистые гребни, пловец ничего не видел, кроме неба и воды, и не слышал иного звука, кроме частых всплесков и беспокойного клекота птиц, наполненного дурным предзнаменованием. Казалось, что среди этого безграничного простора его жизнь потеряла всякую ценность. Безмолвие морской стихии – что может быть страшнее? Оно будто призывало его оставить борьбу и обрести покой смерти.

Устыдившись собственного малодушия, Бранков заставил себя плыть. Он вспомнил детство, соседского мальчишку Митяя, который зимой заблудился в дремучем лесу. И только благодаря упрямству и сумасшедшему желанию выжить через неделю малец все-таки сумел выйти к людям. «Но я ведь тоже не подарок. Как говорит моя жена – легче убедить в своей правоте стадо диких ослов, чем одного Бранкова. Так что еще поборемся!» Последние капли коньяка были выпиты, и фляжка смиренно пошла ко дну. Через два часа стали появляться первые признаки ножной судороги, и пришлось прибегнуть к испытанному способу – безжалостно давить большим пальцем на окоченевшую икроножную мышцу, а потом ложиться на бок и, придерживая стопу, резко подтягивать коленку к лицу. Помогало, но ненадолго.

К вечеру силы стали покидать упрямца. Он бросил грести и еле держался на плаву. «Если корабль не придет до наступления темноты – моя песенка спета, – рассуждал киношник. – Что ж, умереть надо спокойно, без истерик. Достойно уйти из жизни – не последнее дело».

Солнце уже собиралось нырнуть в воду, как впереди показалось пассажирское судно. Человек поднял голову и принял видение за галлюцинацию. Но, разглядев две наклонные мачты и единственную трубу, он понял, что это была «Королева Ольга». Птицы словно обезумели. Они бесновались и кружили вокруг, едва не садясь ему на голову. Саженей за двести машины застопорились и на воду спустили шлюпку. Обрадованные лица матросов двоились перед глазами и расплывались радужными кругами.

Оператора втащили внутрь лодки. Едва сведенными губами он проронил:

– Чудесная водичка, господа, не находите?

– Благодарите Бога и чаек, Александр Осипович! Они точно указали, где вы находитесь, – перебивая шум волн, выкрикнул старший помощник капитана.

Бранков улыбнулся и провалился в темноту.

– Счастливчик, – чуть слышно вымолвил доктор.

Глава 33

Освобождение

Война с турками шла уже третий год, и многое к этому времени изменилось. Ушел в небытие нерешительный и осторожный повелитель Абдул-Гамид I. Его сменил молодой и амбициозный Селим III – двадцать восьмой султан Великой Османской империи. Русские войска под началом светлейшего князя Потемкина-Таврического после годового сидения под Очаковом все-таки взяли эту злосчастную крепость. За ним последовали капитуляция Хотина, блистательные победы Суворова над корпусом Осман-паши под Фокшанами и разгром 90-тысячной армии Юсуф-паши сводным 25-тысячным русско-австрийским корпусом при Рымнике. Некогда могущественная Османская империя трещала по швам, как старые, заношенные панталоны.

Нечем было похвастаться и Густаву III. Его 70-тысячная армия никак не могла справиться с 20-тысячным корпусом слабо обученных русских рекрутов, коих с трудом удалось наскрести в близлежащих к фронту губерниях.

В начале июля 1788 года шведская армия осадила небольшую российскую фортецию Нейшлот. Король лично составил ультимативное письмо с требованием открыть ворота крепости. Начальник гарнизона – уже немолодой секунд-майор Кузьмин, потерявший в сражениях руку и имевший под своим началом всего 230 человек, – лишь усмехнулся и продиктовал августейшей персоне ответ: «Я без руки и не могу отворить ворота, пусть Его Величество сам потрудится».

Выпустив по отважным защитникам несколько сот ядер и потоптавшись в нерешительности двое суток, скандинавский помазанник Божий отправился обирать окрестности Нейшлота. Узнав об этом, удивленная русская императрица написала Потемкину: «По двудневной стрельбе на Нейшлот шведы пошли грабить Нейшлотский уезд. Я у тебя спрашиваю, что там грабить можно?..»

Весь театр русско-шведских боевых действий уместился на квадрате в сто верст. Вялые атаки северного соседа на суше ни к чему не привели и в конце концов закончились восстанием их же собственных офицеров, кои давно не получали жалованья. Уже в начале августа 1788 года шведские части навсегда покинули российскую землю. Дальнейшие сражения велись уже на территории противника.

На Балтике Густаву III тоже катастрофически не везло. Несмотря на почти двукратное превосходство в кораблях, он умудрился проиграть все морские сражения, какие только мог: у острова Гогланд (6 июля 1788 г.), у Ревеля (2 мая 1790 г.) и у Выборга (22 июня 1790 г.). Недаром Екатерина II писала светлейшему князю: «Итак, все беспокойства ваши мне теперь чувствительнее, нежели дурацкая шведская война, в которой смеха достойные ныне происхождения…»

Между тем французский посланник в Константинополе граф Шуазель-Гуфье делал все возможное, чтобы с минимальными потерями вывести из войны терпящую поражение Турцию. Да это и понятно. Ведь ни Англии, ни Франции, ни тем более Пруссии не нужна была слабая Порта – единственный противовес экспансии великодержавному православному государству на юге. Но и конфронтация с будущей страной-победительницей Парижу тоже была ни к чему. И в этой связи усилия Версаля по освобождению русского посланника Булгакова имели для Людовика XVI первостепенное значение.

Сам же Яков Иванович присутствия духа не терял и всецело отдавался садоводству и книжным переводам. Он получил все запрошенные им сочинения аббата де Ла Порта «Всемирный путешествователь…» и за проведенные в неволе месяцы перевел двадцать семь томов. Бдительная тайная служба великого визиря оказалась не в состоянии разгадать довольно простой способ связи, применяемый русскими. В очередном послании с родной земли его благодарили за мужество и верность присяге.

За последний год режим содержания «гостя султана» заметно смягчился и ему позволили отправлять письма. Связь теперь стала двусторонней. И хоть каждое послание предварительно прочитывалось – все равно это было большое облегчение для узника. Весной турки расщедрились, и к дневным работам в цветнике у Якова Ивановича добавилась еще и утренняя прогулка по стенам крепости.

Ежедневно петляя со стражниками по узким коридорам и шатким деревянным лестницам, Булгаков мысленно вычерчивал план крепости, добавляя в него то башни-колодцы, то тупиковые ответвления. Вернувшись в камеру, он наносил увиденное на бумагу. «Совершить побег можно только на прогулке, – рассуждал Яков Иванович, – да и то если неожиданно спрыгнуть вниз с крепостной стены на кучу песка, насыпанную строителями. А что потом? Сколько удастся пробыть на воле? Полчаса? Час? Без помощников тут делать нечего, а их, к сожалению, нет. Стало быть, и затевать эту катавасию пока не стоит. Подождем…»

Дипломат редактировал последнюю главу двадцать седьмого тома, когда по коридору простучали шаги и скрипнул дверной замок. В узком проеме возникла фигура графа Шуазель-Гуфье.

– Как поживаете, господин писатель? Смотрю, вы здесь уже пообвыклись, – французский дипломат приветливо улыбнулся и протянул руку.

– Да уж куда деваться, – ответил рукопожатием Булгаков.

– А я думаю, что надо бежать…

Узник приложил палец к губам и показал глазами на то место в стене, где находилось потаенное окошко для прослушивания.

– А-а, – махнул рукой граф, – не беспокойтесь. Это я образно выразился. Вчера вечером я разговаривал с Великим визирем, и он меня уверил, что если моя страна, как союзник Османской империи, заявит официальное ходатайство о вашем освобождении, то оно наверняка будет удовлетворено. Но для этого я должен предварительно заручиться вашим согласием, дорогой мой коллега. – Француз почти вплотную приблизился к арестанту. – Надеюсь, русская императрица по достоинству оценит помощь Франции?

– Благодарю вас за заботу, граф, но я вынужден отказаться от столь заманчивого предложения.

– Но почему?

– Видите ли, султан посадил меня в Едикуль как представителя России, желая тем самым унизить мою страну. Я провел здесь почти три года. И вот сейчас, когда война подходит к концу и Константинополь стоит на пороге принятия наших ультиматумов, в том числе и касающихся моего освобождения, повелитель Турции пытается сохранить амбиции и делает вид, что отворяет узилище не по причине русских побед, а якобы по просьбе Франции – своего верного союзника. Я вполне уверен, что такой подход не устроит государыню императрицу. Да и не пристало Ее Величеству быть кому-то обязанной. Жизнь полномочного министра, поверьте, не стоит того, чтобы ради нее умалять честь и достоинство Отечества.

Французский дипломат в изумлении потряс головой, и его розовые щеки заходили студнем:

– Ну, знаете ли! Вы, русские, все немного безумцы… Вам чем хуже – тем лучше.

Булгаков рассмеялся и весело сказал:

– Может, вы и правы. А за предложение – спасибо. Кстати, оно натолкнуло меня на одну идею. Не могли бы вы немного подождать, пока я черкну пару строк?

Граф пожал плечами и послушно опустился на табурет. Очень скоро Яков Иванович протянул ему на треть исписанный лист.

– Не откажите в любезности, передайте юному султану требование полномочного представителя России об освобождении из застенков Едикуля господина Булгакова Я. И., незаконно заключенного в крепость 107 недель назад.

– Хорошо, – растерянно проронил посол, – завтра же ваше письмо окажется у великого визиря. А там сами знаете, как звезды на небе лягут… Тут уж я не властен. Ну, я пойду…

– Честь имею.

И снова хлопнула дверь и заунывным фальцетом скрипнул замок. «Ничего-ничего, – успокаивал себя Яков Иванович, рассматривая через решетку ветку ивы, – недолго осталось томиться… недолго».

…Пройдет ровно три месяца, и 24 октября 1789 года после нескольких мелочных придирок Селим III выпустит русского посла на свободу. Где-то у греческих берегов его корабль едва уцелеет, попав в жуткий шторм. Он проедет пол-Европы и через Триест, Вену и Яссы доберется, наконец, до Петербурга.

Несмотря на болезнь, Екатерина II удостоит «цареградского гостя» личной аудиенции. Императрица пожалует ему несколько тысяч крестьянских душ и дарует щедрую денежную выплату. Следующей четырехлетней командировкой Булгакова станет Варшава.

Глава 34

На морском дне

Бранков спал беспробудно вторые сутки. Еще вчера впавшего в полубессознательное состояние пловца растерли спиртом, влили в рот кружку сладкого чая и уложили в постель.

Корабль уже приближался к Бейруту, когда в каюту кинооператора вошли трое: доктор Березкин, Неммерт и Ардашев. На лице капитана читалось нетерпение. Повернувшись к медику, он поинтересовался:

– Мы можем его разбудить?

– Я бы не рекомендовал. Во сне человек сам восстанавливает собственные силы, и это – лучшее лекарство.

– Я полностью согласен с Петром Игнатьевичем, – негромко выговорил Ардашев. – Кстати, в африканских племенах считают, что спящего вообще нельзя будить, потому что тогда его блуждающая душа не сможет вернуться обратно в тело. По их мнению, во время сна она кружит в пространстве и времени.

– Ну что ж, – передернул плечами капитан, – тогда зайдем позже.

– Присаживайтесь, господа, моя душа уже прилетела, – разомкнув веки, выговорил Бранков. – Вероятно, вы хотите что-то выяснить?

– Прошу покорнейше извинить нас за вторжение. – Врач подошел к самой койке и участливо поинтересовался: – Как вы себя чувствуете, Александр Осипович?

– Устал, как после первой брачной ночи. – Он с удовольствием потянулся и спросил: – Скажите, доктор, я могу закурить?

– Право, это нежелательно. Вы еще слабы, но если очень хочется…

– До чрезвычайности! Ведь я не курил больше суток. – Бранков поднялся, накинув шлафрок, извлек из кармана пачку папирос и глубоко затянулся. – Вас, вероятно, интересует, каким образом я оказался за бортом?

– Весьма, – кивнул капитан.

– Знаете, у меня было достаточно времени, чтобы все вспомнить, но, к сожалению, мне нечего вам рассказать. Это случилось в один миг, и я даже не успел что-либо разглядеть: ни человека, ни его одежды. Только – волны, темень и удаляющийся пароход. Я порядочно нахлебался этого морского рассола. К тому же от волнения сел голос, и я даже не мог позвать на помощь. – Он на миг приумолк и, повернувшись к присяжному поверенному, добавил: – Как видите, Клим Пантелеевич, мои подозрения оправдались. Много бы сейчас я отдал за проявитель и фиксаж!

– Скоро Бейрут, и, вполне возможно, нам повезет.

Капитан уставился на Ардашева непонимающим взглядом.

– Быть может, вы объясните, о чем идет речь?

– Видите ли, Александр Викентьевич, я никогда не озвучиваю догадки, которые еще не нашли своего подтверждения. Ведь в таком случае расследование превратится в заурядное гадание на кофейной гуще. К тому же, господа, нам не стоит злоупотреблять гостеприимством.

Уже в коридоре Неммерт остановился у каюты присяжного поверенного и с вполне различимой ноткой обиды проговорил:

– Надеюсь, Клим Пантелеевич, вы вполне понимаете мое нетерпение. Все эти таинственные происшествия зашли слишком далеко, и судно выбилось из графика. Именно по этой причине время нашего пребывания в Бейруте сократится вдвое. Сегодня же вечером мы покинем порт.

Решив растопить лед недоверия, Ардашев пояснил:

– Я разделяю ваши опасения и, поверьте, тоже заинтересован в скорейшем изобличении злодея. Как бы велеречиво это ни звучало, но раскрытие константинопольского убийства – вопрос моей чести. И потому в такой напряженной ситуации крайне важно не навредить делу лишним словом. Кольцо вокруг злоумышленника сжимается. Он чувствует это и нервничает. А что может быть опаснее загнанного в угол хищника?

– Когда же все-таки мы его найдем?

– Уж точно до высадки экспедиции.

– Что ж, подождем. Немного осталось… А твари, знаете ли, в прекрасном здравии…

– Это радует. И они – создания Божьи.

– Что ж, пойду принимать лоцмана.

Неммерт удалился. Не прошло и получаса, как судно пришвартовалось к берегу. Рассматривая окрестности, пассажиры спускались по трапу. Вся пристань была завалена разнообразным товаром: тюками табака, кувшинами с оливковым маслом, пенькой, бурдюками с вином…

Вокруг стояли белые, кубические жилища с плоскими крышами, утопающие в садах из померанца, апельсина и кактуса. Дома так густо нагромождались друг на друга, что, казалось, будто целый квартал составлял одно единое, разбитое на ячейки здание. Отсюда уже начиналась настоящая пустынная Азия, сильно напоминающая по цвету своих львов, живущих в придворных зверинцах, – ленивых и сонных. Улицы, как и везде на Востоке, были узки, кривы и представляли собой сплошной лабиринт.

Вокруг суетился народ, по внешнему виду он почти не отличался от константинопольской толпы. Мужчины носили турецкий костюм: куртку, шаровары и феску. Женщины, закутанные в белые покрывала, прятали лица в разноцветных платках, оставив только глаза.

Туристов местные жители рассматривали с большим любопытством. Взгляды сильной половины населения останавливались на представительницах прекрасного пола. Спасаясь от довольно откровенного внимания, многие русские дамы норовили держаться за спинами спутников, и лишь Капитолина Емельяновна Матрешкина, крепко сжимая в руке ладошку дочери, неустрашимо продвигалась вперед. Зазевавшиеся встречные арабы, не успевшие вовремя уступить ей дорогу, отлетали от массивных женских плеч, как сухой горох от египетской пирамиды.

Зато госпожа Слобко, обойденная мужским вниманием на пароходе, теперь порхала бабочкой. На ее щеках горел румянец, а к походке добавилась вертлявость. Она приветливо улыбалась каждому нескромному взгляду, направленному в ее сторону, и разве что не делала книксен.

Проводник где-то затерялся, и почти вся группа разместилась за свободными столиками в кофейне. Мальчишка тотчас же поднес мужчинам кальяны и свежие мундштуки. Подали кофе в таких микроскопических чашечках, в каких в России не стали бы пить даже водку, посчитав это форменной насмешкой. Сласти всевозможного вида, фрукты и вино надолго расслабили туристов. К исходу второго часа появилось еще несколько человек из состава членов экспедиции, которые с удовольствием заняли свободные места. Заметив на лицах русских гостей легкий оттенок скуки, хозяин заведения трижды хлопнул в ладоши, и тотчас же раздались звуки рожка. Неожиданно, будто из воздуха, возникла миловидная девушка, извивающая гибкий стан в арабском танце. Ее глаза то подергивались влагой, то искрились каким-то томным завораживающим светом, а то грустно тускнели. Вышитое бисером платье молодой красавицы было украшено медными и серебряными монетками. Ардашев бросил ей щедрую горсть пиастров. Его примеру последовали остальные. Закончив долгий танец, она быстро собрала деньги и, метнув благосклонный взгляд на присяжного поверенного, так же внезапно исчезла, как и появилась.

– Не понимаю я этих магометанок, – в сердцах выговорила Вероника Альбертовна. – То они ходят закутанные с ног до головы, а то трясут бюстом и крутят голым животом так усердно, что в самую пору в «Мулен Руж» выступать. Наша удалая и развеселая «барыня» – поминальная молитва по сравнению с этими срамными плясками!

– А по-моему, ты слишком предвзято относишься к их культуре.

– Нет, я просто иначе воспитана.

– Тут я с тобой согласен. – Понимая, что самое время сменить тему разговора, Клим Пантелеевич придвинул небольшое блюдо. – Предлагаю попробовать вот это пирожное. Ты и не заметишь, как оно растает во рту.

Супруга последовала совету и совсем по-детски улыбнулась, встретившись глазами с прямым солнечным лучом, пробивавшим себе дорогу сквозь листья фикуса.

– Надо же, на исходе сентябрь, в России уже заморозки ночью, а здесь лето все не кончается…

Безмятежно-ленивое спокойствие праздной публики нарушилось внезапным появлением бегущего человека. И это сразу привлекло внимание всей улицы. На ленивом Востоке не принято торопиться. Несдержанность и спешка – спутники слабости, а достойному господину суетиться не престало. Удивление добавлял еще и тот факт, что бегущий был не араб, индус или иудей, а европеец. А если еще точнее – русский пассажир с только что пришвартовавшегося корабля под названием «Королева Ольга». И фамилия его была – Бранков. Присяжный поверенный, понимая, что оператор направляется к нему, поднялся из-за стола.

– Что случилось, Александр Осипович? На вас лица нет.

Едва отдышавшись, тот начал рассказывать:

– Дело в том, что мне удалось отыскать химикаты для проявления пленок. Естественно, их не нашлось в здешних мелочных лавках, но на соседнем английском пароходе я встретил коллегу с одной британской студии. Он плывет в Египет снимать фильму про царицу Клеопатру… Но суть не в этом. Получив от него препараты, я уже поднялся к нам на борт и прошел по коридору, как вдруг увидел, что из моей каюты выходит какой-то тип. В руках он держал коробки кассет. Заметив меня, он побежал. Я ринулся за ним. Он выскочил на палубу и у самой штурманской рубки выбросил их за борт. От неожиданности я оторопел и остановился. Этого ему оказалось достаточно, чтобы улизнуть в коридор и спрятаться в одной из кают.

– А в какой именно?

– В том-то и дело, что я не сумел этого выяснить. Я принялся дергать все ручки, но что толку? Двери заперты, пассажиры – на берегу. Я пытался уговорить стюарда достать запасные ключи, но он сказал, что без разрешения капитана ничего не откроет. А его как раз-то и не было… Тогда я решил найти Асташкина. Еще светло, и он мог бы опуститься на дно и поднять наверх уже отснятый мною материал. Возможно, мне удастся спасти пленки, так как алюминиевые футляры достаточно надежны, – он грустно вздохнул, – хотя, конечно, для морских погружений они не предназначены.

– Выходит, боится злодей вашей фильмы, а? – Ардашев огляделся вокруг. – Вы не поверите, но в кофейне присутствуют все пассажиры первого класса!

– Не может быть! – воскликнул Бранков. – Но кто же тогда копался в моих вещах?

– Я думаю, тот же, кто совершил убийство в Константинополе, пытался бросить вас под гребные винты и ухитрился оказаться здесь раньше, чем вы.

– Вот так реприманд! И что же делать?

– Будем доставать пленки.

Остальная часть вояжеров сгорала от любопытства, наблюдая с мест за разговором не на шутку встревоженного киношника и присяжного поверенного.

Ардашев подошел к столику, за которым сидел Асташкин.

– Виктор Павлович, не уделите ли мне несколько минут?

– Всеконечно-с! Что-то стряслось?

– Вы правы. За бортом оказалась кассета с только что отснятой фильмой, и, по всем вероятиям, нам не обойтись без вашей помощи.

– Вы хотите, чтобы прямо сейчас я отправился на ее поиски? – водолаз оторопело уставился на адвоката.

– Именно! – вмешался в разговор Бранков. – Аккурат прямо сейчас! Не откажите!

– А я уже и винца хлебнул…

– И что? Да у меня актеры перед съемками частенько прикладываются. Обычай у них такой. – Поняв, что сболтнул не совсем то, что нужно, оператор поспешил исправиться: – Это я так, господа, к слову… пошутил, знаете ли…

Реплику Бранкова пропустили мимо ушей.

– Ну, если надо – я готов.

– Вот и договорились, – удовлетворенно заключил Ардашев.

Стоило Асташкину объяснить соседям по столику причину своего внезапного возвращения на корабль, как тут же об этом узнала вся группа, и пассажиры, соблазненные возможностью воочию понаблюдать за подводным погружением, живо поднялись с мест и дружно зашагали в порт.

Совсем скоро на судне закипела работа. Из багажного отделения матросы принесли несколько ящиков. Из них извлекли водолазное снаряжение и трехцилиндровую помпу. С одной стороны у нее была ручка, при помощи которой ее можно было крутить, а с другой – маховик – металлическое колесо, раза в два больше того, что обычно стоит на машинках «Зингер». Вся конструкция очень напоминала упомянутое швейное устройство с той лишь разницей, что роль педали выполнял боковой рычаг.

Асташкин, с лицом приходского священника во время воскресной проповеди, подробно инструктировал боцмана и пятерых помощников из числа матросов:

– В результате вращения вот этого колеса приводится в движение коленчатый вал. Прикрепленные к нему поршни нагнетают воздух в шланг подачи и оттуда – в костюм водолаза. Чем глубже ведется погружение, тем сильнее нужно накачивать помпу. Для отслеживания давления установлен манометр. На каждые четыре с половиной сажени требуется создать давление в одну атмосферу. Я только что измерил расстояние до дна, и здесь оно составляет ровно шесть саженей. Следовательно, когда я опущусь, вы должны будете нагнетать воздух в шланг-кабель до тех пор, пока стрелка манометра не приблизится к цифре «1» и еще двум маленьким делениям, сиречь вот сюда, – он показал пальцем. – Ясно?

– Не сомневайтесь, ваше благородие, – ответил боцман.

– А если я дерну два раза вот за этот кабель-сигнал, вам следует поднимать меня наверх, но не быстро, а постепенно, выбирая слабину сигнального конца и шланга одновременно. Понятно? – обратился к матросам водолаз.

– Так точно.

– Ну, хорошо. Давай! – мичман махнул рукой, и в воду спустили штормтрап.

Асташкин облачился в утепляющий шерстяной костюм, резиновую водолазную рубаху-комбинезон и утяжеленные боты. На грудь и спину ему надели две свинцовые отливки: задний груз располагался несколько ниже переднего и придавал туловищу наклон вперед, облегчая движение. На голову офицеру водрузили медный шлем с манишкой, крепившийся к рубахе тремя болтами.

Помпа заработала, и Асташкин медленно, едва передвигая ногами, стал спускаться вниз по дощатым ступенькам. В воде он лег на спину, некоторое время оставался у самой поверхности, проверяя герметичность снаряжения, и только после этого начал медленно погружаться.

– Господи, да зачем же его топят? – испуганно вцепившись в руку мужа, вскрикнула мадам Богославская.

– Не беспокойтесь, он ведь на привязи. Если что – моряки его в два счета вытащат, – здраво рассудила Вероника Альбертовна.

– Дорогая, ты демонстрируешь просто удивительные познания, – сыронизировал Клим Пантелеевич. Щелкнув крышкой золотого «Мозера», он засек время.

– Ты забываешь, что я довольно долго прожила в Петербурге и немного разбираюсь в морском деле, – с обидой вымолвила супруга.

Ардашев нежно накрыл ладонью ее руку.

– Не сердись. Я пошутил.

– Так и быть, – примирительно ответила она. – Но та бессовестная девчонка в кофейне пялилась на тебя весь танец, – Вероника Альбертовна по-детски обиженно выставила вперед нижнюю губу.

– Ну что ты… она просто очень надеялась на чаевые…

– И не зря.

Клим Пантелеевич промолчал.

Через восемь минут потравливающий трос остановился на одном месте. А по прошествии еще некоторого времени матросы почувствовали два резких рывка и начали подъем. Боцман выбирал сигнальный конец, а его помощник – шланг. Помпа продолжала работать, и стрелка манометра подергивалась на нужной отметке.

Из-под воды показался медный скафандр, отливавший золотом на солнце. Водолаза подтянули к трапу. Держась одной рукой за поручень, он подал наверх две алюминиевые коробки. Матрос проворно подхватил их, но тут же они оказались в руках у Бранкова, который быстро исчез в коридоре. Асташкин поднялся на одну ступень. Сигнальным концом троса ему помогли выбраться на палубу. Отвинтили болты и сняли скафандр. Остановили помпу. Вокруг столпись пассажиры.

– Как водичка? – поинтересовался Неммерт.

– Прекрасная. Это ведь не Балтика с ее вечными штормами и промозглым холодом. А днище корабля, скажу я вам, изрядно обросло ракушками.

– Придем в Одессу, станем в док и почистим, – ответствовал капитан.

– А что интересного на дне? – поинтересовался Смальский.

– Из толщи ила торчат две корабельные мачты и чернеют горлышки кувшинов; почти под килем лежат два человеческих скелета, один, судя по одежде, совсем недавний; а еще в трех саженях от места погружения я заметил корпус судна. Он очень похож на галеру.

– Это неудивительно. Тут везде – история. А завтра мы будем в Яффе – в самом древнем порту мира. Как следует из античных источников, его построили еще до Всемирного потопа, – демонстрировал эрудицию газетчик.

– Надо же! – удивился водолаз, ожидая, пока его разденут. – Скажите, Александр Викентьевич, а мы скоро отплываем?

– Через два часа. Так что у вас есть еще время снова прогуляться по городу.

– Вот спасибо, а то меня так торопили, что я даже не успел распробовать местную мадеру.

Оставив мичмана, Неммерт приблизился к присяжному поверенному и негромко спросил:

– Ну, а теперь, когда все увидели, что со дна подняли коробки с пленкой, вы объясните мне, наконец, что же все-таки на них запечатлено?

– Момент приготовления к преступлению.

– Помилуйте, уж не хотите ли вы сказать, что злодей попал в объектив кинокамеры как раз в тот момент, когда стоял на палубе и точил нож, примеряя его к спине Завесова?

Адвокат громко расхохотался.

– Неплохая шутка, Александр Викентьевич. Но речь о другом.

– О чем же?

– Потерпите два-три дня, прошу вас.

– Как знаете, – недовольно бросил капитан и ушел на мостик.

Ардашев повернулся к супруге:

– Прости, дорогая, что я совсем не уделяю тебе внимания.

– А я давно к этому привыкла и уже не обижаюсь. Ты знаешь, мне даже интересно наблюдать за твоим расследованием. Скажи, а почему до сих пор ты не арестовал убийцу? – с наивной, почти детской прямотой спросила Вероника Альбертовна.

– А тебе уже известно его имя?

– Да, – невозмутимо ответила она.

– И кто же он? – с ноткой сарказма в голосе спросил Клим Пантелеевич.

– Смальский, газетный репортер.

От неожиданности Ардашев вздрогнул и недоуменно уставился на жену.

Глава 35

Беда

Корсарская флотилия возвращалась на остров после очередной удачной экспедиции. Небо, затянутое тучами, словно заляпанная трактирная скатерть, низко нависло над морем. Буревестники, бакланы, альбатросы, предчувствуя шторм, длинными вереницами тянулись к берегу, надеясь укрыться в прибрежных скалах.

Капитон стоял на мостике «Тюльпана» и, нервно теребя усы, всматривался в горизонт. Все отчетливей проступали черты родного острова.

Боцман-грек проговорил:

– До дома осталось не больше трех миль, и я надеюсь, что нам удастся проскочить в бухту раньше, чем разразится буря.

Русанов кивнул и снова припал к подзорной трубе:

– Не нравится мне эта картина, Петрос. Весь остров в дыму словно вулкан. Да и Мальчик что-то нас не встречает.

– Это так, – согласился бывалый моряк.

Через полчаса, когда корабли подошли к гавани, над побережьем отчетливо просматривались столбы черного, тянущегося ввысь, смоляного дыма. Стало ясно – Зеа подвергся нападению.

Шедший в авангарде «Тюльпан» лег в дрейф, ожидая хвостатого лоцмана.

– Смотри, капитан, – Петрос указал в сторону берега.

Среди волн, у выступающих на поверхность острых скал, виднелся всплывший мертвый Мальчик.

– Да как же это… – сглотнув застрявший в горле ком, едва вымолвил Русанов. Не раздумывая, он прыгнул в воду и быстро достиг отмели.

Много повидавшие на своем веку корсары с замиранием сердца смотрели, как их бесстрашный командир гладил бездыханное тело и что-то нашептывал ему.

Как позже выяснилось, турки, высадив ночью с кораблей десант, на лодках попытались незаметно высадиться на берег, но крик дельфина поднял часовых. Немногочисленная охрана форпоста открыла по неприятелю огонь. И в той суматошной перестрелке чья-то шальная пуля угодила во всеобщего любимца.

С корабля спустили шлюпку. Матросы помогли Капитону положить дельфина на дно лодки и, привязав к его хвосту ядро, вновь опустили в воду. Бездонное морское пространство навсегда поглотило верного друга корсаров. Неожиданно у самого борта раздался знакомый клекот.

– Смотрите! – закричали моряки. – Она показывает нам дорогу!

Сделав два круга вокруг корабля, Девочка устремилась по фарватеру.

Когда мореходы пристали к берегу, их глазам открылась страшная картина: некогда аккуратные домики из белого камня под красной черепицей, мирно спавшие в окружении стройных кипарисов, были сожжены дотла. На пыльных улицах валялись трупы людей и животных. Всем, кто хоть немного сопротивлялся, изверги рубили ятаганами головы прямо на глазах их родных. Спастись удалось лишь тем, кто успел спрятаться в прибрежных пещерах.

Очевидцы поведали, что немногочисленный отряд защитников дрался до последнего. Но османы высадили вторую группу солдат на одну милю севернее – там, где почти не было постов. Это и сыграло решающую роль. Зайдя в тыл обороняющимся, турки ударили по горстке храбрецов картечью из поднятых наверх пушек. Видя неминуемую гибель, смельчаки обнажили сабли и бросились в последнюю атаку. Врагов было столько, что на одного клефта приходилось по три десятка янычар. Вскоре последние очаги сопротивления были подавлены. С женщинами и даже с девочками турки не церемонились… А совсем маленьких забрали в рабство. Молодая жена Качиони вместе с годовалой дочерью попала в плен.

Ламбро побледнел, когда понял, какое горе его постигло. Собрав преданных моряков, он обратился к ним:

– Братья! Завтра мы снова выйдем в море, и я клянусь, что теперь ни один турок не получит пощады. Смерть – единственное, что ожидает любого османа, дерзнувшего повстречаться на моем пути. Каждая капля пролитой христианской крови будет отмщена!

Но на следующий день корабли так и осталась в гавани. Прибывший на рассвете курьер от главнокомандующего русской объединенной флотилии доставил приказ о прекращении боевых действий. Россия и Турция приступили к совместным консультациям по подготовке мирного трактата.

Глава 36

Старый знакомый

Ардашев стоял на палубе и в задумчивости рассматривал горизонт. «Вроде бы уже давно разменял пятый десяток, а понимать женскую логику так и не научился, – мысленно рассуждал Клим Пантелеевич. – Возьмем хоть бы мою половину. Ну, какие у нее были основания подозревать Смальского? Уж он-то при чем? Ан нет! – Присяжный поверенный открыл жестяную коробочку и выбрал леденец зеленого цвета. – «Я, – говорит, – читала в «Ведомостях», что репортер одной американской газеты, желая получить известность, сам совершал убийства и, якобы случайно, первым оказывался на месте преступления. Так же и Смальский! Посмотри на него. По нему же сразу видно, что ради славы он на все пойдет». Вот такие рассуждения – ни больше ни меньше. Но если вдуматься, то определенный резон в них есть. Начнем с того, что он работает в той самой газете, в которой и была напечатана таинственная криптограмма. Допустим, объявление дал Савелий Русанов, а разгадал его именно Завесов. А Смальский, узнав каким-то образом о кладе, решил убить вначале Савелия, а позже, уже в Константинополе, отправил в царство Всевышнего и Завесова, вполне надеясь, что эти два убийства не свяжут вместе. А тут, на беду, появился Бранков, снимающий все подряд. К своему сожалению, газетчик не сразу его заметил… Отсюда и ночное «купание» оператора в море и брошенные за борт кассеты. Что ж, версия правдоподобная, только с буквами на тетрадке никак не вяжется… А что, если преступник именно на это и рассчитывал?»

– Доброе утро, Клим Пантелеевич. Вот решил переговорить с вами до завтрака, – переминаясь с ноги на ногу, Смальский нервно пощипывал правый бакенбард.

– Слушаю вас, Андрей Ферапонтович.

– Вчера я обратил внимание на одно обстоятельство, которое, возможно, имеет отношение к убийству господина Завесова. И поскольку вы занимаетесь его расследованием, то вам будет небезынтересно узнать, что именно господин Граббе последним присоединился к нашей компании в кофейне, как раз перед появлением Бранкова.

– Вы хотите сказать, что Генрих Францевич мог проникнуть в каюту оператора и украсть фильму?

– Именно.

– Но зачем? – попытался спровоцировать собеседника адвокат.

– А вот этого я сказать не могу. Киношник отказывается что-либо нам объяснять, но среди членов экспедиции распространилось мнение, что на пленке, вероятно, запечатлена какая-то ссора между географом и его убийцей. Кроме того, есть еще один момент: помните, примерно с месяц тому назад профессор читал лекцию в Коммерческом клубе?

– Да, конечно.

– Так вот, этот ученый на следующий день с гостиницы съехал, но на вокзале так и не появился. На самом деле он «застрял» у одной вдовушки, которая живет рядом с моим домом. Я видел через забор, как они разводили самовар под старой яблоней. И перед прибытием в Новороссийск он почти неделю «чаевничал» в Ставрополе, а нам сказал, что прибыл утренним московским поездом. Разве это не подозрительно?

– Но, согласитесь, вполне объяснимо…

– Может, и так, но меня всегда настораживают люди, которые говорят неправду.

– Спасибо вам, Андрей Ферапонтович. Но у меня будет к вам одна просьбица: пусть этот разговор останется между нами.

– Не беспокойтесь, я все прекрасно понимаю.

Разговор прервал звон судового колокола, возвестивший появление суши.

– Наверное, Яффа показалась, – предположил корреспондент.

– Вот и славно. А то я уже заскучал по твердой земле. Пожалуй, надобно сказать жене, что пора собираться на экскурсию. Желаю вам приятного отдыха, Андрей Ферапонтович.

– И вам того же, Клим Пантелеевич.

Яффа и в самом деле предстала во всем великолепии – с чудными апельсиновыми рощами и роскошными пальмами. Этот небольшой городок раскинулся у самого моря. Его арабские постройки всегда славились оригинальностью. С корабля было видно, что на крышах домов росли сады, а над ними возвышались другие жилища с такими же деревьями, под которыми сидели люди. Все крыши по периметру были обнесены каменными заборами с несколькими конусообразными отверстиями, позволяющими подсматривать за соседом и оставаться невидимым самим. Вся жизнь арабской семьи протекала под тенью этих тропических лиан и южных пальм. Голубыми и зелеными свечками уныло торчали минареты мечетей.

«Королева Ольга» стала на рейд. Дальнейший путь ей преграждала сплошная каменная гряда. И только местные лодочники нашли довольно остроумный способ преодоления этого препятствия. Забрав пассажиров и дойдя до выглядывающих из глубины скал, они обычно останавливались, ожидая большую волну. Завидев ее, мореходы брали руль, и набегающая громада воды легко перебрасывала суденышки в бухту.

К кораблю направилась целая стайка разномастных челноков, готовых перевезти пассажиров на берег. Их обогнала небольшая паровая шлюпка. Когда она подошла ближе, на Ардашева будто пахнуло затхлой плесневелой сыростью коридоров полицейского управления. На носу лодки он разглядел знакомый до боли силуэт. Каширин, точно муха с подрезанными крыльями, стоял в новом, светлом и отчего-то коротком сюртуке. Его вид был суров и по-наполеоновски надменен. За борт спустили трап. Внизу раздались недовольные окрики, смешанные с русской бранью, отпущенной в адрес арабов, помогавших сыщику карабкаться по ступенькам. Наконец появилась светлая тулья, козырек и сам господин полицейский. Не почтив вниманием Клима Пантелеевича, он сразу обратился к капитану:

– Насколько я понимаю, именно вы являетесь старшим?

– Совершенно верно.

– Разрешите отрекомендоваться – Каширин Антон Филаретович, помощник начальника сыскного отделения, коллежский секретарь, – произнес он с такой гордостью, как будто его чин соответствовал как минимум генеральскому. – Командирован сюда с целью проведения дознания по факту убийства господина Завесова, а также отыскания опасного преступника Ахмеда Ходжаева.

– Неммерт, Александр Викентьевич. Как говорится, милости просим.

Каширин достал из потаенного кармана фотографическую карточку и протянул ее капитану:

– Надобно сию минуту арестовать этого злоумышленника. Насколько нам известно, он является членом команды вашего корабля.

– Ах, этот, – улыбнулся Александр Викентьевич. – Так Клим Пантелеевич его давно в темницу упрятал.

После этих слов Каширин уже не мог делать вид, что не замечает присяжного поверенного. Повернувшись к нему, он изобразил на лице плохо исполненное удивление:

– Клим Пантелеевич? Рад вас видеть, знаете ли… – он улыбнулся одним ртом.

– Взаимно, Антон Филаретович, – по лицу адвоката пробежала легкая ирония.

– Выходит, поймали-с… – Полицейский с сожалением почесал щеку, сморщив при этом лицо. – А как же вы этого нехристя опознали без фотокарточки? А, ну да, – хмыкнул он, – я понял… по словесному портрету, стало быть.

– К сожалению, телеграмма из Ставрополя пришла слишком поздно… словом, от его руки погиб Прокудин.

– Константин Иннокентьевич? Действительный статский советник? – От волнения Каширин сухо проглотил слюну. – Вот так новость! И где же он?

Капитан указал на кормовой люк:

– Поди, уже целую неделю взаперти мается.

– Ничего, потерпит, доля у него такая – босяцкая, – зло выговорил Каширин. – А я время тратить зазря не собираюсь и сиюминутно приступлю к допросам подозреваемых в смертоубийстве Завесова.

– И кого же, позвольте узнать? – недоуменно повел бровью Ардашев.

– Всех… всех вас – пассажиров первого класса.

– Прямо сейчас? – капитан недоверчиво покосился в сторону новоявленного пинкертона.

– А чего ждать? – передернул плечами полицейский.

– Так ведь в город… на экскурсию собрались.

– Ну, значит, отменяется экскурсия! Не до праздников! Будем душегубца выискивать! Даром, что ли, я казенные деньги трачу! – он напыщенно подкрутил кончики усов.

– Но ведь в этом нет никакого смысла, – пытался убедить несговорчивого полицейского Ардашев. – Неужели вы всерьез полагаете, что таким образом вы можете отыскать убийцу? Согласитесь, если бы это было так легко, то он бы уже сидел рядом с Ходжаевым.

Каширин снял фуражку, вытер платком уже заметную лысину и неуверенно спросил:

– Что вы предлагаете?

– Отдыхайте, наслаждайтесь средиземноморскими красотами, а я тем временем проведу расследование. Как только я отыщу преступника – вы его немедленно арестуете, тем более что от его руки пал не только Завесов, но и повар Пустоселова Савелий Русанов.

– Я, видите ли, в некотором роде лицо официальное и обязан располагать надлежащими доказательствами, кои, единственно, и могут являться основанием для ареста. Одних ваших умозаключений, господин присяжный поверенный, для этого недостаточно…

– Об уликах не беспокойтесь.

– Ну, хорошо, допустим. Но при чем здесь убийство повара, если как раз перед моим отъездом тот самый беглый каторжник чистосердечно покаялся и признал вину в сем дерзком злоумышлении?

– Он оговаривает себя, и это неудивительно…

– А вот это вы бросьте, господин адвокат, бросьте! Любите вы нас, полицейских, чудищами всякими выставлять, – попытался обидеться Каширин, но тут же забыл об этом, поймав глазами дефилирующую по палубе Капитолину Матрешкину. – Да-с, – восхищенно протянул он и повернулся к Ардашеву. – Пожалуй, вы правы, Клим Пантелеевич. Не грех и отдохнуть от трудов праведных.

– Вот и договорились, – примирительно заключил капитан. – Так что начнем высадку.

Лодочники, окружившие корабль, галдели, точно стая качурок после отлива. Старушка-богомолица в черном платке, седовласый старец с котомкой, худосочный дьячок с козлиной бородкой, крестясь, охая и причитая, опасливо спускались по легкому трапу в утлые суденышки. На берегу паломников ждали телеги и дорога на Иерусалим.

Глава 37

Крест и сабля

29 декабря 1791 года в Яссах Россия и Турция подписали долгожданный мирный договор. Российская империя подтвердила владение Крымом и Кубанью. Признав границу по Днестру, Селим III отказывался от притязаний на Грузию. Российские корабли получили право беспрепятственного прохождения проливов Босфор и Дарданеллы. Константинополь выступал гарантом безопасной торговли русских купцов в Алжире, Тунисе и Триполи, обязуясь возмещать негоциантам все убытки, причиненные вследствие любых нападений. О судьбе многострадальной Греции в трактате не было сказано ни слова.

Согласно распоряжению императрицы Качиони должен был отвести все корабли в Триест и там разоружить. Одну часть судов надлежало распродать, а другую – использовать для перевозки греческих переселенцев в Причерноморье.

Получив приказ о расформировании флотилии, бесстрашный грек собрал на городской площади корсаров и все немногочисленное гражданское население острова. Толпа, прослышав о предательстве северного брата, гудела негодованием. Ламбро, поднявшись на ступеньки сожженного турками христианского храма, обратился к согражданам:

– Братья! Заключив мир с Турцией, Россия оставила греков один на один с врагом. Но мы не дрогнем! У нас достаточно пороха и свинца для того, чтобы отстоять Родину. Но с этого дня Екатерина II нам не указ и мы будем захватывать даже те суда, что считаются ее союзниками. Я проклинаю эту лживую женщину! Андреевский флаг больше никогда не поднимется над нашими парусами, ибо ныне он олицетворяет не доблесть и славу, а трусость и предательство!

Отовсюду послышался гул одобрения. И только Русанов, стоявший рядом с Макфейном и Тихомиром, молчал. Закончив речь, Качиони подошел к ним.

– Что скажешь, Капитон?

– Знаешь, Ламбро, я не буду воевать против своей страны. Ведь как только ты пустишь ко дну первый английский или французский купеческий пинк, государыня не только открестится от тебя, но и объявит врагом. А что дальше? Ты будешь воевать с Россией?

– Для меня Екатерина – не указ! – огрызнулся корсар. – А если она осмелится враждовать со мной, то и ее кораблям несдобровать!

– Вот поэтому мне придется выйти из твоей флотилии.

– А как же команда? Неужели корсары «Тюльпана» готовы бросить меня?

– Я дам возможность каждому сделать выбор.

– И куда же ты теперь?

– В Средиземном море мне оставаться нельзя, а в Индийском океане, говорят, до сих пор полно необитаемых островов. Джон мне как-то рассказывал про Либерталию – свободное государство на острове Мадагаскар. Возможно, я пристану к его берегу.

– А почему бы тебе не вернуться в Россию?

– Я не могу оставить команду, которая мне верит. Ведь мы вместе ворочали галерные весла и пять лет брали турок на абордаж… И что же теперь, я должен их бросить? Оставить ребят без гроша в кармане? Нет, так не годится.

– Выходит, будешь пиратствовать? – Качиони исподлобья всматривался в глаза собеседника, пытаясь понять, говорит ли он правду.

В ответ Капитон лишь пожал плечами.

– А ты, Джон?

– Я с ним.

– Тихомир?

– Пойми, Ламбро, мы – вместе.

– Что ж, Бог вам судья. Но в вашем распоряжении останется один «Тюльпан». «Магнолию» и «Олифант» я вам не отдам!

Друзья переглянулись, и у Капитона на скулах нервно заходили желваки.

– Ладно-ладно, – согласился Макфейн, пытаясь погасить огонь раздора. – Но я надеюсь, ты позволишь нам запастись припасами и порохом?

– Сколько угодно. Сами знаете, этого добра у нас хватает. – Он опять повернулся к Русанову: – А может, сходим в последний раз на Саида-Али?

– Нет, Ламбро. Я не могу ослушаться императрицу.

– Да ведь она о тебе – ни сном ни духом! – грек нервно взмахнул рукамию – Его похоронили шесть лет назад, а он «не могу ослушаться»!

– Это мое дело, – резко ответил Русанов, – не тебе решать!

– Ах, так? Командовать понравилось? – сверкнул злым взглядом Качиони. – Да чтобы завтра я вас не видел! Ясно?

– Не задержимся, – проговорил Русанов, – не переживай!

Но едва взошла заря, провожать «Тюльпан» высыпал весь остров. С берега было видно, как вместо Андреевского на грот-мачте взвился черный, с белым крестом и саблей, флаг. Впереди, у самого форштевня, между волн ныряла Девочка, выводя парусник на безбрежный морской простор.

Глава 38

Таинственная банкнота

«Королева Ольга» покинула Яффу утром и теперь шла прямым курсом на Порт-Саид. Несмотря на присутствие полицейского, пассажиры, казалось, совсем забыли о том, что злоумышленник находится среди них, и отдыхали на всю катушку. Вечером в музыкальном салоне все кресла были заняты. Повсюду царствовал чарующий голос Анастасии Вяльцевой и аромат дорогих духов. Аккомпаниатор Блюм эффектным проигрышем закончил романс. Небольшой зал потонул в рукоплесканиях. Певица снова и снова погружала слушателей в мир пылких страстей, горьких разлук и неразделенных чувств:

Какая ночь!

О, ты взгляни на это небо голубое,

Где меркнут ярких звезд огни,

И мы, мы вместе, мы одни,

Нас в целом мире только двое!

Весь этот хор светил небес,

Вся эта глубь лазури свода,

Земля, и небо, и природа —

Все создано для нас одних.

Нам песнь любви рокочут струны

Незримых арф, воздушный пир.

Мы юны, счастливы и любим,

Для нас вся ночь, для нас весь мир!

Это был последний номер, и публика, пораженная талантом эстрадной дивы, поднялась и восторженно зааплодировала.

– Если я не ошибаюсь, это стихи Врангеля. Я как-то читала их в «Неве», – прикрываясь веером, неслышно произнесла Вероника Альбертовна.

– Возможно. Я небольшой знаток современной поэзии, дорогая.

– А наш полицейский даром времени не теряет. – Она взглядом указала на Каширина. – Он окружил заботой и вниманием госпожу Матрешкину настолько, что ее взрослая дочь уже изрядно нервничает. Хотя сама юная барышня неровно дышит к господину студенту. Правда, Антон Филаретович здорово пристрастился к мадере. А вот почему буфетчик с него денег не берет – для меня загадка.

– Твоей наблюдательности могли бы позавидовать лучшие сыщики Европы и Америки.

– Смотри, он пробивается к нам.

Подойдя к Ардашевым, полицейский бросил мимолетный взгляд на Веронику Альбертовну и извинительным тоном провещал:

– Позвольте на время украсть вашего супруга. – И, не дожидаясь ответа, обратился уже к адвокату: – А что, Клим Пантелеевич, не пропустить ли нам по рюмочке? Как вы на это смотрите?

– Я не против.

– Превосходно-с!

Оставив жену, присяжный поверенный прошел в буфет. За столиками отдыхали человек восемь. В основном это были члены экспедиции. Ардашев сел неподалеку. Каширин тем временем заказал два бокала мадеры, и расчесанный на прямой пробор буфетчик тотчас же их подал. В глазах у него читалась какая-то затаенная обида. Косо поглядывая в его сторону, полицейский усмехнулся и поведал:

– Третьего дня захожу сюда, а здесь – никого. Слышу, за дверью кладовой бычье сопенье и женские ахи-вздохи. Ну, я за портьеру спрятался и жду. Минуты через две-три выходит этот самый кавалер, а за ним испуганной пичугой вылетает – ну, кто бы вы думали? – достопочтенная госпожа Слобко! Дождался я, пока Елисей один останется, выбрался из засады и говорю: «Что ж ты, бесстыдник, творишь? Ведь членам команды шашни с вояжерами строго-настрого запрещены. А вот возьму и донесу о твоем распутстве капитану, что тогда?» А он на колени упал предо мною и хнычет, как баба на пепелище: «Не губите, ваше высокородие! У меня в Одессе пятеро – мал мала меньше… Жена сахарной болезнью страдает… Попутал окаянный, вот и предался я искушению. А спишут на берег – умрут пострелята с голоду. Всепокорнейше прошу смилостивиться!» В общем, заладила сорока про Якова… «Ладно, – говорю. – На первый раз прощаю, но чтобы больше такого ни-ни! А наказания тебе все равно не избежать: отныне будешь моим личным осведомителем». А он мне по-военному: «Рад стараться, вашескородие!» Так что агентурная сеть ставропольского сыскного отделения увеличилась еще на одного агента. Да не на простого, а на заграничного! Этак скоро мы самому господину Фаворскому нос утрем! Вот так-то! Работаем-с! – Полицейский самодовольно улыбнулся и закурил папиросу. – Только все это дела второстепенные. Главное для меня – найти убийцу Завесова. Ну, слушаю вас, уважаемый Клим Пантелеевич. Доложите, как продвигается расследование, – он выпустил вверх сизую струю дыма.

– Вы, верно, меня с кем-то путаете, господин коллежский секретарь, – усмехнулся Клим Пантелеевич. – Продолжать беседу далее не вижу смысла. За угощение я расплачусь, да и вам не мешало бы перестать пить за счет этого буфетчика. – Ардашев поднялся и подошел к стойке. Вид у Каширина был жалок. Он глупо осклабился, силясь что-то произнести, но, так и не найдя нужного слова, обиженно пожал плечами.

Спиной к адвокату стоял кто-то из пассажиров. Он протянул буфетчику десятирублевый кредитный билет. Но вдруг спохватился, спрятал эту банкноту обратно в портмоне и достал другую. Расплатившись, он торопливо удалился. Ардашев обратил внимание, что у правого обреза «красненькой», как раз напротив серии, чернела едва заметная карандашная надпись. Сам текст адвокат не разобрал, а вот номер отпечатался в голове, будто на гектографе. «Купюра как купюра, – подумал Клим Пантелеевич, – мало ли чего на них не пишут, а цифры… цифры… 530215…» Присяжный поверенный на мгновенье задумался, потом бросил на стойку целковый и заспешил на выход. На палубе в одиночестве скучала Вероника Альбертовна.

Глава 39

Одалиска

У берегов Ливии «Тюльпан» попал в полосу густого и вязкого, как молочный кисель, тумана. Но неожиданно белая каша рассеялась, и по левому борту засветились мачтовые огни незнакомого судна, идущего встречным курсом. Казалось, что это корабль-призрак бесшумно продвигается среди волн. Вахтенный оповестил капитана и благоразумно не стал ударять в колокол. Капитон, Тихомир и Джон поднялись на мостик.

– Похоже, что это барк, – пощипывая бороду, предположил англичанин.

– Подойдем как можно ближе. До него не больше мили. – Русанов повернулся к Тихомиру: – Пусть команда приготовится к бою.

Но шхуна не осталась незамеченной, и было видно, как в слабых отблесках чужих огней носились силуэты матросов, пытавшихся уклониться от нежелательной встречи.

– Полрумба вправо, – приказал Капитон.

Поворот привел «Тюльпан» к ветру, и он помчался вперед, как молодой рысистый конь. Небольшое купеческое судно не могло соперничать с быстроходным и маневренным парусником пиратов. Корабли стремительно сближались. Исход короткой погони был ясен.

– Наводи! Предупредительный залп! Пли!

Носовое орудие кашлянуло огнем, и ядро, не долетев до барка, шлепнулось в воду.

Макфейн приложил ко рту кожаный рупор и прокричал:

– Ahoy! Thar! Avast or all ‘ be dead![28]

– Are you corsaires?[29] – послышалось с судна.

– No, we’re gentlemen o’ fortune![30]

На «купце» спустили флаг. Он оказался ливийским. Догнав «беглеца», шхуна развернулась к нему правым бортом.

– Грот и грот-марсель товсь! Вынести фок на ветер! Обтянуть бизань!

«Тюльпан» вздрогнул, покачнулся и сцепился с оснасткой барка. Дреки, абордажные кошки, крюки, брошенные вольными матросами, намертво впились острыми когтями в деревянное тело корабля. Корсары с устрашающими криками занимали чужую палубу. Команда, в которой в основном преобладали арабы, сбилась толпой на юте. Оружие они побросали прямо перед собой. Капитан-ливиец угрюмо молчал. Неожиданно из толпы вынырнул невысокий грек в засаленной феске и грязной фустанеле.

– Братья, возьмите меня к себе! – умоляюще запричитал он. – Я отличный моряк и многое умею. А эти арабы, – он оглянулся назад, – они ненавидят христиан и каждый день надо мной издеваются. Но ничего, теперь-то я отыграюсь, – матрос вытер грязной ладонью рот и ощерился. – Думаешь, ты самый умный, да? – он схватил капитана за грудки. – А я все расскажу! – Повернувшись к нему спиной, он обратился к Макфейну, которого принял за старшего: – У них в… – Он вдруг икнул и как-то странно выпучил глаза. Из его рта потекла алая струйка. Как подкошенный он рухнул на палубу. Позади него с ножом стоял капитан.

Джон молча поднял пистолет, взвел его и направил на убийцу. Их глаза встретились. Англичанин хладнокровно нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Голова араба раскололась как спелый арбуз. Запачканные кровью ливийцы тряслись от страха.

– Ваш товарищ не успел договорить, но, может, кто-то хочет продолжить его рассказ? – осведомился Макфейн, поигрывая пистолетом. – А не то перестреляю всех как куропаток!

Арабы загалдели наперебой. Из их сбивчивого многоголосья следовало, что, завидев пиратов, капитан спрятал в трюме за потаенной дверью самый важный груз, предназначенный лично для Селима III. Именно ради него корабль и отправился к турецким берегам.

Доброволец с масляным фонарем, видимо, больше всех дороживший жизнью, в сопровождении Капитона и еще двух корсаров спустился в трюм. Вскоре оттуда донеслись веселые гиканья, и на палубу, прямо впереди себя они вытолкнули закутанную в паранджу женщину.

– Lass![31] – заревели десятки луженых глоток.

Русанов держал в руках опечатанный красной сургучной печатью свиток. Он тут же передал его Макфейну:

– Я в этих арабских письменах ни бельмеса…

Подсвечивая судовым фонарем, англичанин стал читать:

– «О великий и непобедимый султан, позволь мне, потомку рода Караманли, преподнести тебе этот дивный цветок, попавший в мой гарем шесть лет назад из тех далеких земель, где живут неверные. Девушка приняла ислам, и ее нарекли Чичек[32]. Она прекрасна, как весенний ландыш. Долгие годы в окружении моих опытных наставниц юная красавица постигала все премудрости изысканной любви, оставаясь при этом невинной. – Джон умолк на секунду и перевел взгляд на пленницу. Матросы тут же зашумели, требуя продолжения. – Это кроткое творение Аллаха обладает прекрасным голосом. Она выучилась играть на лютне и арфе и заливается пением подобно соловью. Эта птичка, мой повелитель, доставит тебе подлинное наслаждение. Прими ее в дар, о мой небесноподобный властелин! И да поможет Аллах твоим делам и святым помыслам!»

Тусклое мерцание фонаря на баке едва освещало палубу.

– Хотел бы я взглянуть на ее личико! – весело пробалагурил Тихомир и подошел к незнакомке. Едва он поднял руку, чтобы сорвать с нее паранджу, как в тот же миг раздался тихий, но вполне уверенный в своей правоте голос:

– Не позволяй ему осквернять меня, Капитон, – на русском языке выговорила девушка.

Русанов от изумления прирос к палубе.

– Капитон, это я, Люба, – проронила она.

Преодолев оцепенение, он выдавил:

– Кто?.. Любаша?.. Ты?.. Да как же это?.. Не может быть!

– Да-да, это я. Ради всего святого, отпусти меня и верни послание. Не убивай больше никого, не бери греха на душу, и Аллах тебя простит!

– Аллах? Ты сказала – Аллах? – воскликнул Капитон. – А как же станица и церковь у крепости? Как же мать, отец, твой маленький братишка?

– Я видела его. Семена оскопили, и он служит евнухом при гареме, – произнесла она удивительно спокойным голосом.

Потупив взоры, корсары молчали. А в глазах пленников затеплилась еще слабая, но уже вполне реальная надежда на спасение.

– Слушай мой приказ! – зычно распорядился Русанов. – Все, что имеет хоть какую-то ценность, перегрузить на «Тюльпан». Пушки выбросить за борт – они нам ни к чему. Поторопитесь! Надо управиться до рассвета! Пленницу отвести в каюту и к ней не прикасаться! Пусть плывут куда хотят, – он безразлично махнул рукой. – От своей доли я отказываюсь в пользу команды. Остальное Макфейн разделит как обычно.

Обрадованные обещанной прибавкой, моряки с трудолюбием муравьев таскали на шхуну мешки с мукой, бочки с оливковым маслом и вином.

Вскоре «Тюльпан» отшвартовался от изрядно облегченного купеческого барка и направился к Гибралтару. Светало. Русанов стоял на мостике, провожая взглядом удаляющиеся огни. Сзади неслышно подошел Макфейн и, положив ему руку на плечо, попытался приободрить друга:

– Не грусти. Это ее выбор. Тут уж ничего не поделаешь.

– Да Бог ей судья! Ты лучше скажи, Джон, как нам незаметно проскочить пролив? А то ведь твои земляки, чего доброго, вздернут нас на нашей же собственной рее. Слышал я, что у самого прохода Геркулесовых столбов дежурят английские фрегаты.

– Не волнуйся, – заговорщицки усмехнулся британец. – Я уже об этом позаботился. – Он указал рукой вверх – над парусами развевалось едва различимое полотнище трофейного ливийского флага.

Занималась заря, и первые солнечные лучи уже разрезали слитые воедино небо и море. Шхуна подходила к проливу.

Глава 40

Порт-Саид

Весть о приближении африканского берега принес сухой и обжигающий, будто исходящий от натопленной печи, ветер. Солнце палило нещадно. На черте горизонта возникла полоска суши, постепенно превратившаяся в очертания города. После скалистых берегов, преследовавших пароход от самого Константинополя, появление полупустынной равнины напомнило Ардашеву родные ставропольские степи. Только пахло здесь не душистым чабрецом, зверобоем или мятой, а выброшенными на берег водорослями. На юге, за городом, в солнечных лучах играли воды соленого озера Манзала. Отделенное от моря песчаной косой, оно сужалось местами до двухсот аршин. Именно на этом перешейке в 1859 году было начато строительство канала: вырыта гавань, по мелководью продолжен фарватер и с двух сторон поставлены каменистые молы.

В зеркальной дали восклицательным знаком чернело трехмачтовое судно, шедшее на пути из Суэца. «Королева Ольга» подошла к причалу. Спустили трап. Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна в составе большой группы сошли на берег. Их встретил местный «кавас»[33] в феске и все том же турецком костюме. Толстый улыбчивый провожатый рассказывал на ходу историю возникновения города. Но и без него было понятно, что Порт-Саид находился еще в поре раннего детства. Двухэтажные дома, обрамленные деревянными балкончиками на длинных колоннах, – единственная достопримечательность водных ворот Египта, не считая нескольких булыжных мостовых. Вокруг – песок и раковины. На единственной площади – гостиница «Франция» с собственным бассейном и садом из финиковых пальм. Неподалеку шла бойкая торговля медной кухонной утварью, птицами и зверьем. Попугаи кричали и раскачивались в деревянных клетках: серые – с розовыми головками; зеленые – с задранными вверх хвостами; красные – с глупым и доверчивым видом. На привязях покорно сидели забавные обезьянки. Безродные щенята, выдаваемые за чистопородных псов, неумело пили жидкую грязь из луж, и их розовые язычки просвечивались на солнце.

Лавки ломились от китайских статуэток и ост-индского антиквариата. Бронзовые безделушки почти ничего не стоили, и Богославский, невзирая на робкие упреки жены, принялся скупать одну безделицу за другой, совсем не замечая, как стремительно худеет его бумажник. Местная детвора окружила денежного вояжера и клянчила копеечку. Кажется, что в этот момент все без исключения дети Египта высыпали на тротуар просить милостыню. Их шумные ватаги безошибочно определяли в толпе русских, славившихся среди арабов неслыханной щедростью, и словно полчища саранчи преследовали их до тех пор, пока не получали новую порцию звонкой монеты. Дождавшись, наконец, когда господин остановится и полезет в карман за пиастрами, они начинали невообразимо громко кричать и тянуть к прохожим грязные ладошки. Счастливцы, которым доставались монетки, сразу же бежали покупать сахарный тростник – местную дешевую сладость – и с превеликим удовольствием сосали его приторный стебель, отдающий вкусом древесины. Те же, кто остался ни с чем, смотрели на вояжеров глазами голодных волчат.

Оставив супругу в компании Богославских, Ардашев переходил площадь. Неожиданно его окликнули. Оглянувшись, он увидел капитана.

– Далеко ли собрались?

– В портовую контору. Надеюсь получить телеграмму из полицейского управления.

– Значит, нам по пути. А вы, я смотрю, уверенно ходите по здешним закоулкам. А бывать здесь случаем никогда не доводилось?

– Да тут улиц – раз, два и обчелся, – уклонился от ответа адвокат. – К тому же все они, насколько я понял, идут параллельно либо каналу, либо морю.

– Вы правы. Городишко маленький. Это вам не Каир и даже не Александрия – размах не тот. Жизнь в Порт-Саиде течет неторопливо.

По мостовой простучало ландо с шикарной упряжью, в котором статный селадон со стеклышком в глазу безудержно хохотал в окружении прелестных красавиц. Завидев нищих, он швырнул в дорожную пыль несколько пиастров. Двое оборванцев, отталкивая друг друга, бросились за легкой поживой. Полицейские в длинных балахонах недобрым взглядом проводили открытую карету.

– Европейцев здесь хватает. – Неммерт посмотрел вслед фиакру. – Опять же и храмов католических немало построено. Есть даже греческое православное кладбище и церковь Георгия Победоносца.

За разговором попутчики незаметно достигли морской конторы. Араб – дежурный телеграфист – проверил заграничный паспорт Ардашева, согласно кивнул и протянул ему синий конверт. Присяжный поверенный вскрыл его, внимательно прочитал и спрятал в карман пиджака. А капитан между тем изводился от любопытства. Наконец он не выдержал и спросил:

– Важное сообщение?

– Думаю, да. Преступнику осталось гулять на свободе не более двух дней.

– Кто же он?

– Немного терпения, Александр Викентьевич, и я сорву с него маску. Только давайте не будем торопить события. Эти два дня нужно еще прожить. И я попрошу вас мне помочь.

– Слушаю вас.

– Тут вот какое дело… Сразу после того, как судно минует Эль-Тур… ну… Синайский полуостров, надобно будет бросить якорь где-нибудь в Красном море, – Ардашев наморщил лоб, – скажем, в Эль-Гурдаке…[34] и подождать до утра.

– А что потом?

– Я думаю, уже на рассвете злодей окажется в компании Ходжаева.

Капитан смерил Ардашева подозрительным взглядом и, чеканя каждое слово, произнес:

– Эль-Гурдака – маленькая рыбацкая деревушка. Ее даже нет на картах. Она известна только тем штурманам, кому доводилось ходить Суэцким каналом. Признайтесь, ведь вы наверняка раньше здесь уже бывали? И ведь не раз, а? Кто же вы на самом деле?

– Присяжный поверенный Ставропольского окружного суда, – не моргнув глазом, ответил Клим Пантелеевич.

– Да я и не сомневаюсь, – обиженно пожал плечами старый моряк. – Конечно! Все петербургские, московские, а уж тем более ставропольские адвокаты знают, что, пройдя Суэцкий залив и минуя Южный Синай, а именно гору Джебаль-эт-Тур – да-да, ту самую, где когда-то Моисей пас скот, а теперь проживает небольшое бедуинское племя, – им с другого берега встретится Эль-Гурдака – рыбацкая деревушка на двадцать хижин. Вот уж подлинно, что в этом удивительного?

– Позволю заметить, что Моисей пас скот у горы Хорив, а на упомянутой вами возвышенности он получил Скрижали Завета с Десятью заповедями, – поправил собеседника Ардашев. Помолчав, он достал коробочку любимого монпансье и добавил: – Александр Викентьевич, не рвите сердце, а лучше обратите внимание на наших питомцев. Как они там?

– А что им сделается? Растолстели на дармовых харчах! Жируют! Курорт – одно слово. Прибить бы тварей не мешало…

– Ни в коем случае! Кормите их и лелейте. Это наши спасительницы.

– Вот опять загадками говорить изволите, – раздраженно вымолвил Неммерт. – Ну да ладно, подождем – недолго осталось. – Он снял головной убор, вытер носовым платком потный лоб и водрузил фуражку на голову. Широко шагая, капитан направился к своему кораблю. Находясь в ажитации, он не заметил, что Ардашева рядом с ним уже не было.

Глава 41

Черное солнце Африки

Гибралтар удалось миновать без особых осложнений. Еще с вечера небо затянули тучи, и в наступившей темноте удалось проскочить мимо угрюмого английского бастиона и двух стоящих неподалеку королевских фрегатов.

Благодаря попутному ветру уже через четыре дня шхуна входила в пролив между Африкой и Канарскими островами. Крайний из них лежал по правому борту на расстоянии шести миль.

Последующие сутки выдались совершенно безветренными, но, несмотря на убранные паруса, судно продолжало двигаться с довольно приличной скоростью, преодолевая ежедневно до двухсот миль. Стоявший за штурвалом Тихомир сумел попасть в теплое Канарское течение, полностью совпадавшее с заданным курсом корабля до самой оконечности островов Кабо-Верде.

Во время всего перехода вдоль западного побережья материка полуденная жара часто сменялась порывистым гарматаном – сухим восточным ветром, приносящим с собой красную пыль, которая в один миг окрашивала голубое море в кровавый цвет.

За долгое плавание корабль не раз трепали безжалостные шторма. Сильная буря застала «Тюльпан» при подходе к Гвинейскому заливу. В тот день дул слабый зюйд-вест, но с наступлением ночи он стал шквалистым, а потом и вовсе сменился ураганом. И хоть крепкие борта надежно сдерживали мощные удары волн, матросам казалось, что Господь отвернулся от них. Капитон понимал, что при плавании вдоль суши да еще в непогоду легко напороться на скалы. Во избежание беды он почти наугад, не видя скрывшейся в ночи береговой кромки, приказал взять на два румба правее, что в итоге и спасло команду от лежащих прямо по курсу рифов.

Рано утром, как только улеглось ненастье, матросы выглянули на свет божий и застыли в изумлении – вся палуба была усыпана летающими рыбами. К обеду добавились выловленные морские ерши и окуни. А неделей позже команда отведала истинный деликатес – суп из морской черепахи, загарпуненной во время ее безмятежного полуденного сна.

При подходе к экватору все чаще нависали дождевые облака – верный признак безветрия. Когда пассаты ослабли, наступил тоскливый, казавшийся бесконечным штиль. В такие дни между матросами то и дело вспыхивали мелкие ссоры, кои, впрочем, никогда не доходили до поножовщины. Расплата за смерть на корабле была очень высокой. Зачинщика скандала либо высаживали на торчащую из воды скалу с единственной бутылкой воды и заряженным пистолетом, либо подвергали килеванию – протаскиванию на тросе под днищем. Казнь отличалась исключительным изуверством. Начиналась она с того, что под судном заблаговременно пропускали канат и за один конец привязывали виновного. Раздетый бедолага со связанными руками и ногами не мог оставаться на плаву и уходил под воду. Как только его накрывали волны, несколько человек с противоположного борта изо всех сил тянули на себя второй конец троса. Несчастный либо захлебывался в потоке воды, либо его тело разрезали тысячи острых, как лезвия бритв, ракушек, приросших к днищу. Выжить можно было лишь в одном случае – если рвался трос, а такое происходило крайне редко.

Когда до мыса Доброй Надежды оставалось не более пяти дней пути, «Тюльпан» встретился со встречным, холодным Бенгальским течением. Из-за этого он не только потерял в скорости, но и стал неумолимо отклоняться на восток, что в конце концов могло привести к трагедии. Избавиться от подобной зависимости удалось лишь после того, как подул шквалистый зюйд-вест. Приведя паруса по ветру, шхуна вышла в чистое море. Но не успел судовой колокол пробить рынду, как немного мористее, примерно на три румба правее, показался галиот, шедший встречным курсом. Пропустить такую добычу Русанов не мог, да и уклониться от нежелательной встречи жертве не было никакой возможности.

На рее «Тюльпана» взметнулось черное полотнище, и носовая пушка дала предупредительный залп. Капитан парусника не стал испытывать судьбу – убрал паруса и покорно спустил флаг. На этот раз добыча была выше всяких ожиданий. Трюмы корабля ломились от пряностей, слоновой нумибийской кости, чая и даже китайского шелка. Сметливый голландский негоциант решил отделаться выкупом и расплатился золотыми венецианскими дукатами. Такой вариант устраивал пиратов, ведь в тех водах у них не было знакомых перекупщиков. К тому же значительно экономилось время. А купец сохранил не только судно, но и весь ценный груз. Макфейн, принявший на себя почетную должность квартирмейстера, разделил золото среди команды, и шхуна продолжила путь.

Почти все западное побережье Африки находилось во власти местных племен. Чаще всего с ними удавалось договориться, и они за сущие гроши снабжали команду пресной водой, фруктами, аракой и даже сушеным мясом диких коз. Но однажды, когда измотанный после очередного урагана «Тюльпан» бросил якорь в полумиле от берега, двое туземцев решили попытать счастья и поживиться за счет белых мореходов. На небольшой плоскодонной лодке грабители скрытно подплыли к судну и, забросив за фальшборт крюки, поднялись по узловатым веревкам. Той ночью на вахте дежурил шотландец Стив Браун, потерявший в горячей абордажной схватке правый глаз. Жилистый и худой, как риф-сезень[35], он обладал недюжинной силой.

Утром, когда заспанные моряки вышли на палубу, перед ними предстал Одноглазый Стив, невозмутимо попыхивающий на баке глиняной трубкой. Лукаво щурясь, он показал на бушприт, через который было переброшено два каната. Взглянув вниз, пираты остолбенели – у самой воды, на веревках, словно охотничьи трофеи, болтались привязанные за ноги аборигены. Их мертвые тела раскачивались в такт стоящему на рейде кораблю.

Больше месяца минуло с тех пор, как команда во главе с Русановым отправилась искать счастья в далеком Индийском океане. Потрепанный в штормах, с заплатами на парусах, «Тюльпан» требовал хотя бы небольшого ремонта. Да и команда истосковалась по берегу и жаждала отдыха. Но заходить в порт Кейптауна пиратскому паруснику было опасно, даже несмотря на то, что по выправленным Макфейном документам он считался торговым ливийским судном. Правда, оставалась надежда, что у юго-восточного побережья материка удастся найти более или менее сносную гавань и бросить якорь. Примерно через 500 миль, на 33°57’29”ю.ш. и 25°36’00”в.д. такое безлюдное на первый взгляд место нашлось.

Не успели спущенные на воду шлюпки достичь берега, как впереди показалась вооруженная толпа туземцев, приближающаяся с устрашающими боевыми криками. Одного выстрела в воздух было достаточно, чтобы их воинственность исчезла вместе с пороховым дымом. Остальное довершили несколько дешевых бус, зеркальце и две сальных свечи, поднесенные вождю племени. Два дня моряки пировали на берегу, выменивая у зулусских мужей на безделушки их многочисленных жен. Понимая, что затянувшееся веселье окончательно подорвет дисциплину, Капитон приказал поднять якорь. Теперь оставался последний, самый длинный переход от южноафриканского побережья до северной оконечности острова Мадагаскар.

Но совсем скоро на судне вспыхнула тропическая лихорадка, «подаренная» любвеобильными туземками. Ром и арака не спасали, и вскоре один за другим в море опустились тела девяти вольных моряков, среди которых оказался и старший помощник капитана – Тихомир Ивкович.

Болезни и шторма были не единственными врагами средиземноморских корсаров. Больше всего приходилось опасаться неожиданных встреч с английскими военными судами, направленными в этот район Георгом III. Британцы очень настойчиво прибирали к рукам бывшие голландские колонии в Южной Африке и постепенно вытесняли французов с Сейшельских островов – весьма надежного в прошлом прибежища морских разбойников. Именно поэтому на фрегаты под флагом Соединенного Королевства можно было натолкнуться где угодно. И бой даже с одним из них мог оказаться для «Тюльпана» роковым.

Глава 42

«Осенний ноктюрн» и рыба фугу

I

«Ставропольские губернские ведомости» № 40

от 27 сентября 1910 года

ВЕСТИ ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ

Суэцкий канал

(Сия заметка получена по телеграфу от нашего корреспондента; публикуется без сокращений и редакторской правки).

«Прошло почти две недели с того дня, как «Королева Ольга» покинула порт Новороссийск. Во время плавания нас подстерегали самые неожиданные злоключения: загадочное убийство учителя географии Завесова в Константинополе и циничное душегубство действительного статского советника Прокудина. А совсем недавно чья-то злая рука пыталась утопить известного на всю Россию синематографического художника – господина Бранкова. Отважный оператор сумел продержаться в воде почти сутки и был спасен нашим же судном. Исходя из случившегося, мы вынуждены признать, что злоумышленник все еще находится среди нас. К большому сожалению всех членов экспедиции, все описанные ранее инциденты привели к временным задержкам. И только теперь мы, наконец-то, вошли в Суэцкий канал и увидели это великое творение рук человеческих.

Тысячи лет желтая полоса пустыни шириною в сто пятьдесят верст отделяла Средиземное море от Красного. Для того чтобы попасть из Атлантики в Индийский океан, кораблям требовалось обогнуть Южную Африку и сделать крюк – подумать только! – в четыре с половиной тысячи морских миль.

Трудно вообразить, скольких усилий стоило превратить два моря в единую транспортную систему! Двадцать пять тысяч феллахов ежедневно выносили на своих взмокших спинах миллионы пудов грунта. Единственным подарком прогресса был «excavator» Кувре – самоходная, копательная машина с паровым двигателем мощностью в 15 лошадиных сил. Этот механический цепной гигант заменял труд 50 человек. Однако забот и лишений было предостаточно. И до того момента, пока не был прорыт пресноводный канал Исмаилия, для подвозки воды требовалось 1600 верблюдов! Десятки человек ежедневно умирали от палящего солнца и малярии, но на смену одним работникам приходили другие.

И вот мы медленно плывем по рукотворному руслу. Разрешенная скорость движения составляет не более четырех узлов. Стальной корпус парохода скрывается за песчаными горбами пустыни. На невысоких холмах колышется на ветру тамарикс. В каких-нибудь двухстах саженях от нас, выгибая длинные шеи, пасутся верблюды. А в камышовых зарослях расхаживают гордые фламинго.

Океанский лайнер неслышно движется среди бескрайней степи будто посуху. Корабельный винт медленно пенит ровную гладь голубой воды. То и дело появляются миражи – живые картины в полгоризонта. Перемежаясь друг с другом, эти далекие воздушные видения ведут нескончаемый небесный хоровод.

Над волнистою равниной, словно кресты на погосте, чернеют три мачты с поперечными реями – встречным курсом идет пароход. На его борту надпись: «Бухара». Но два корабля легко разминутся, и беды не случится, поскольку впереди станция для их расхождения. Стоит отметить, что канал везде имеет примерно одинаковую ширину – около тридцати саженей. Он выведен желобом, и только середина русла уходит на 27-фунтовую глубину.

По левому борту показались белые дома, мечеть и часовня. Это Эль-Гиср – город-призрак. Песок уничтожил в нем жизнь и выгнал обитателей. Он повалил заборы, замел желто-серыми «сугробами» стены, ворвался в разбитые ветром окна молелен, проник через незатворенные двери и зажил полновластным хозяином. Тихо и мертво. И кажется, будто все погрузилось в приятные воспоминания о прежней многоголосой восточной жизни. Но это уже в прошлом.

Впереди открываются взору Горькие озера – Большое и Малое. Они настолько бескрайние, что кажутся морем среди пустыни. За ними – Суэцкий залив Красного моря. Вот и все. Библейская страна Гесем осталась позади, а впереди – мили морских странствий и десятки неожиданных открытий».

– Веселенькое дельце. – Поляничко отложил в сторону газету и поспешно снял очки. Совсем недавно Ефиму Андреевичу пришлось обзавестись этим необходимым для зрения предметом, и в них он чувствовал себя несколько скованно. – Слава богу, теперь, после нашей телеграммы, все станет на свои места и Ардашев с Кашириным смогут арестовать преступника.

– Да, но только в том случае, если добытая нами информация дополнит иные подозрения Клима Пантелеевича. – Фаворский достал из лежащего на столе серебряного портсигара папиросу, постучал гильзой о край и, чиркнув спичкой, прикурил.

– То есть вы хотите сказать, что убийцей может быть кто-то другой? Но зачем тогда, позвольте узнать, он попросил сестру купить цианистый калий как раз перед поездкой?

– Трудно сказать… Но как-то не вяжется его личность с образом кровожадного злодея. Если честно, то мотива у него я не вижу.

– А я вот нашел! – Поляничко потер ладони. – Извольте! После того как они отыщут эту чудо-рыбу, он отправит всех членов экспедиции на тот свет. И поверьте – глазом не моргнет! А потом продаст ее в любой из европейских музеев, деньжат получит и заживет как турецкий султан! Сестра же выедет к нему, как только уляжется весь этот шум… А то, что внешность у него самая что ни на есть прилизанная, так это своего рода оптический обман – иллюзия, если хотите. А вы вспомните дело двухлетней давности о краже золотого паука из ювелирной лавки Лейба!

– Позвольте, – Фаворский наморщил лоб в попытке восстановить в памяти события двухлетней давности, – уж не в мужской ли гимназии преступник учительствовал?

– Ну да! Алоиз Викентьевич Завадовский – преподаватель естествознания.

– Если я не ошибаюсь, Илья Кургучев написал об этом рассказ в «Северном Кавказе». По-моему, «Серый монах»…

– Точно! – обрадовался Поляничко. – Тоже ведь тишайший с виду человечек был. Бездомных собачек да кошечек подкармливал, выпавших из гнезда птенцов подбирал, а на дерзкую кражу пошел не раздумывая. И если б не Клим Пантелеевич… – он на миг запнулся и пояснил: – А я той весной болел – радикулит мучил. Слава богу, знахарка со старого Форштадта недуг заговорила.

– А что, если покупателем яда явилась экономка или, к примеру, горничная кого-то из членов экспедиции? Как тогда? На этот случай вы проверяли? – проигнорировав откровения собеседника, поинтересовался жандармский ротмистр и выпустил в потолок удивительно ровное колечко дыма.

– Ну не будешь же весь город подозревать! Да и единиц штатных у меня – раз-два и обчелся! Но ежели настаиваете, то можно и об этом справиться. За день уложусь. А что интересное обнаружится – извещу непременно, ну и заодно Ардашеву протелеграфирую. Только вот куда теперь телеграммы слать?

– В порт Джибути.

– И где же, позвольте узнать, таковое заморское царство-государство находится?

– В Африке, Ефим Андреевич. Страна имеет длинное название – Французский Берег Сомали, а размеры – с Александровский уезд. Но представительство РОПиТа там тоже есть. Выходит, и телеграф имеется.

– Вот и хорошо. Стало быть, еще одну контрольную апробацию учиним для уверенности. – Поляничко хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся. – Что ж, прямо сейчас пойду в управление – не буду зря время транжирить.

Фаворский затушил в пепельнице папиросу, поднялся из-за стола и почтительно проводил гостя до дверей кабинета.

– Спасибо, Ефим Андреевич, что не преминули наведаться.

Уже выйдя на улицу, начальник сыскного отделения с сожалением подумал: «Ну, почему так бывает, а? Вроде со всех сторон просьбу Ардашева обмозговал, поручения подчиненным дал, а вот о горничных и не поразмыслил. Неужели старость пришла? Так лучше уж в отставку подать, чем посмешищем себя выставлять. Ладно, годик еще подожду, пока младшенькая моя определится, а потом брошу все и буду ершей удить на Ртищевой даче».

Тонкая золотая нитка месяца-младенца отчетливо рисовалась в опустившихся на город серых сумерках. Стеклянные глазницы домов теплились желтым светом фотогеновых ламп. Холодный порывистый ветер теребил шляпы, картузы и форменные чиновничьи фуражки. С черной, нависшей над колокольней Казанского собора тучи сорвалось несколько крупных, величиной со шпанскую вишню, капель. Прохожие торопливо раскрывали зонты, а извозчики спешно поднимали кожаные верха фаэтонов. Под калошами полицейского шуршала опавшая листва. «Осенний ноктюрн», – мысленно произнес Поляничко, улыбнувшись в нафабренные усы. Картину с таким названием, писанную акварелью, ему подарила любимая Анечка на день ангела. От дорогих сердцу воспоминаний стало тепло и по-домашнему уютно. Он остановился. До полицейского управления оставалось не более сотни шагов. Ефим Андреевич постоял секунду-другую в нерешительности, а потом махнул рукой, развернулся и пошел обратно по щербатым ступенькам каменной Соборной лестницы – домой, к дочери.

II

В то самое время, когда Поляничко спускался к Николаевскому проспекту, в ресторанном салоне I класса парохода «Королева Ольга» готовились подавать ужин из морских блюд. Устрицы, жаренные во фритюре с соусом бешамель, теснились на круглых серебряных блюдах, ожидая подачи на столы. Вареные омары, крабы с персиками, морские гребешки, запеченные под сыром, клафути из креветок, камбала в красном вине, форель, запеченная с черносливом, доставались из кастрюль и противней. На кухне шла обычная суета перед ужином.

Восточный ветер принес с собой песчаную бурю, и судно, шедшее Суэцким каналом, от клотика до ватерлинии покрылось мелкой пылью. На палубе показался капитан. На его лице лежала печать беспокойства. Немного постояв, он повернул в коридор и, дойдя до каюты Ардашева, постучал в дверь.

– Клим Пантелеевич, это я. У меня очень важное известие.

– Одну минуту, – послышалось оттуда.

Не прошло и десяти секунд, как показался присяжный поверенный. Он был одет в белоснежную сорочку с черной атласной бабочкой. Вставляя усыпанную мелкими брильянтами запонку в манжету, он воззрился на капитана.

– Крыса преставилась, – прошептал Неммерт.

– Под каким номером? – обыденно поинтересовался Ардашев.

– Под первым.

– А остальные?

– Живы-здоровеньки, чтоб их!..

– А что у нас на ужин?

– Суп-лапша из мидий на первое, ну и разные там рыбные изыски.

– Какие именно?

– Устрицы, омары, форель, крабы…

– А несчастную чем потчевали?

– Овощным супом, приготовленным по просьбе вашей жены.

– Моей? – он на миг задумался. – Ах да! Я совершенно забыл! С сегодняшнего вечера Вероника Альбертовна на диете. Она и мне настоятельно советовала дать организму передышку. Кок у вас отменный, ничего не скажешь, закормил. А этот разговор у меня с ней состоялся вчера. Откровенно говоря, я не придал ему большого значения, а она, как я вижу, времени зря не теряла и уже внесла поправки в меню. Очевидно, это стало известно преступнику, и он сумел незаметно подсыпать яд. Только вот доказать его причастность я все равно пока не могу.

– Позвольте узнать, кого вы имеете в виду?

– Рано еще называть имена, Александр Викентьевич. Погодите немного.

Капитан с заметной обидой в голосе проронил:

– А мне ничего другого и не остается.

Никак не отреагировав на реплику собеседника, Ардашев на мгновенье задумался, а потом предложил:

– Сделаем так: пусть принесут похожий супник с аналогичным блюдом. Во всяком случае, стюард, подав его, должен будет обратиться к моей жене: «Ваш суп, сударыня». Отведав его, мы с Вероникой Альбертовной почувствуем недомогание и вернемся в каюту. А вскоре пошлем за доктором. Но так как врач будет ужинать за четвертым столом, то о его визите к нам станет известно всем. А вы, Александр Викентьевич, должны будете внимательно следить за присутствующими, наблюдать и отмечать всевозможные странности в их поведении. Особенно прошу обратить внимание на реакцию пассажиров после сообщения, которое сделает Бранков. Договорились?

– Хорошо.

– А где отравленный суп?

– Я вылил его в гальюн.

– И правильно сделали. Вас кто-нибудь видел?

– Да, шеф-повар. Но я приказал ему держать язык за зубами.

– Отлично. Ну, тогда до встречи за столом…

– Да что-то уже и аппетит пропал.

– Не беспокойтесь, все происходит именно так, как я и предполагал. Злоумышленник нервничает и потому пытается разделаться со мной еще до того, когда «Королева Ольга» придет в Джибути и высадит экспедицию на берег. Счет пошел уже не на дни, а на часы.

– Побереглись бы, Клим Пантелеевич…

– Благодарю вас, Александр Викентьевич. Но нам уже пора. Скоро народ потянется из кают.

– Да-да, – Неммерт заторопился к выходу.

Вояжеры входили в ресторан не спеша и рассаживались. Дамы сияли и улыбками, и драгоценностями. Вероника Альбертовна о чем-то заговорщицки шепталась с Анастасией Вяльцевой, а Клим Пантелеевич слушал очередную занимательную историю из уст профессора Граббе. Капитана все не было.

Амалия Панкратовна – единственная женщина за вторым столом – в окружении пятерых охотников за целакантусом чувствовала себя на седьмом небе. Если и верно утверждение, что дама без мужского внимания как неполитый цветок – чахнет и засыхает, то это полностью относилось к госпоже Слобко. Она расточала улыбки всем мужчинам без исключения, и от этой искренней приветливости становились невидимыми легкие изъяны ее внешности.

У столика под номером три царило веселье. Каширин рассказывал анекдоты далеко не пуританского содержания; сам же хохотал над ними и при каждом удобном случае целовал руку Капитолине Матрешкиной. Ее напудренное лицо то розовело от счастья, то покрывалось свекольными пятнами стыда. Испытывая чувство неловкости от явного, но в то же время и столь приятного ухаживания, madame искоса поглядывала на дочь. Только все ее опасения были напрасны. Внимание юной красавицы сосредоточилось на Свирском. Юлия поедала студента влюбленными глазами и ловила каждое его слово. Она увязла в своих чувствах к молодому человеку, как пчела в сладком сиропе. И, похоже, Харитон начал отвечать ей взаимностью. Правда, в его взгляде читалось скорее сострадание к чувствам юной барышни, нежели любовь. До страстных поцелуев и горячих объяснений было еще далеко, да и сладостные воспоминания о восхитительной и нежной Елене Николаевне были еще очень свежи и вечерами мешали ему засыпать.

Семейная чета Богославских, штурман Войцеховский и судовой врач Березкин занимали четвертый столик.

Появились официанты и подали блюда. Вдруг из-за стола поднялся Бранков и, громко объявил:

– Уважаемые дамы и господа! Позвольте сообщить вам две новости. Во-первых: в Порт-Саиде я отыскал химическое вещество под названием «Феникс», которое возвратило к жизни поврежденную морской водой пленку, выброшенную за борт преступником. Во-вторых: когда отреставрированная фильма окончательно высохнет, у вас появится великолепная возможность ее посмотреть. Так что завтра после ужина – милости прошу всех в синематографический зал. Не пожалеете!

Киношник сел. По всему было видно, что это сообщение никого не оставило равнодушным. Однако на вопросы, связанные с предстоящей премьерой, оператор отвечать отказывался и предлагал нетерпеливым попутчикам дождаться вечера следующего дня.

– Вот уж положеньице – хуже губернаторского! Отправились в научную экспедицию, а попали в сплошные приключения. – Лепорелов повернулся к Бранкову и почти прошептал: – Ох, и неладное предприятие вы затеяли, Александр Осипович, фильму эту демонстрировать. Злодея дразнить вознамерились, а о нас, грешных, подумали? А что, если он ночью дырку в корпусе проколупает, и мы всем скопом к целакантусу в гости на дно морское отправимся, а? Или того хуже – пожар на корабле учинит? Что тогда?

– И что же вы предлагаете? – Бранков оторвался от еды. – Ничего не предпринимать и ждать, пока преступник выберет следующую жертву?

– Помилуйте, Александр Осипович! Конечно же нет! Надо было вам самому тихонько пленочку прокрутить да сообщить кому следует. Слава богу, и полицейский здесь. Не какой-нибудь «столичный голубь», а наш, родной, ставропольский. И хоть Антон Филаретович на руку нечист, ну так зато свой! Его, почитай, весь город знает!

– Нет уж, Елизар Матвеевич, пусть этот душегуб помучается да помечется, как волк загнанный. – Оператор внимательно посмотрел в глаза учителю естествознания; тот не выдержал и отвернулся. – Очень бы я хотел, чтобы он испытал хотя бы толику того, что довелось пережить мне в открытом море!

– Ваша правда, – согласился Пустоселов. – Никому такого не пожелал бы – сутки на волнах бултыхаться. Верно, о многом передумать пришлось?.. Жену и детишек, чай, вспомнили, а? Это ж почти как перед виселицей: помилуют или нет – одному Богу известно.

– А что это Ардашевы из-за стола выскочили? – обратила на себя внимание Амалия Панкратовна.

– Да, – подтвердил газетный репортер, – заторопились куда-то.

– Непривычны, скажу я вам, русскому желудку эти яства, – опасливо накладывая в тарелку запеченные морские гребешки, посетовал учитель естествознания.

– Мало того что непривычны, они еще и опасны, – высказался Пустоселов и принялся за краба.

– Полноте пугать, господа! – мадам Слобко кокетливо захлопала ресницами. – Извольте рассказать мне все без утайки, а то я не притронусь ни к одному кусочку и умру от голода прямо на ваших глазах!

– Видите ли, Амалия Панкратовна. Еще задолго до экспедиции в Ставрополь приехал профессор Граббе с лекцией об опасных обитателях моря, – принялся объяснять Лепорелов.

– Вы имеете в виду этого прелестного старикашку за первым столом?

– Его-его, – отламывая крабовую клешню, подтвердил купец.

– Так вот, – продолжал Елизар Матвеевич, – оказывается, что множество рыб представляют для человеческого организма смертельную угрозу. Взять хотя бы рыбу фугу…

– Что-то я не помню, чтобы Генрих Францевич рассказывал о ней, – вмешался в разговор газетчик.

– Ну не рассказывал… – обиженно согласился преподаватель. – А разве она от этого стала менее опасной? Эта маленькая рыбка содержит в себе лошадиную дозу яда. Но в Японии она считается высшим яством и ее подают в ресторанах. В случае малейшего отклонения от общепринятого способа приготовления этого кушанья человек, отведавший его, моментально умирает. Если такое случается, то по азиатским законам повар, приготовивший роковое блюдо, должен съесть оставшуюся порцию смертельного деликатеса либо совершить ритуальное самоубийство. У них это называется харакири.

– Дикари – одно слово! – выковыривая вилкой белую плоть краба, не удержался от комментария купец.

– А все-таки непонятное дело творится, господа, – оглядываясь назад, поделился наблюдениями Смальский. – Смотрите-ка, корабельный доктор помчался кого-то спасать. Не иначе как с Ардашевыми и в самом деле что-то стряслось…

– Позвольте я узнаю. – Лепорелов поднялся и приблизился к соседнему столику. Извинившись, он что-то спросил у певицы, а затем с растерянным видом вернулся обратно.

– Ну и? – поедая устриц, весело поинтересовался Афанасий Пантелеймонович.

– После овощного супа и… устриц, – ботаник обреченно посмотрел на Пустоселова, – им стало плохо.

От волнения у негоцианта перехватило дыхание. Из руки выпала вилка и громко стукнулась о тарелку. Он поднялся, выдернул из-за воротника салфетку, промокнул рот и сказал:

– А сейчас, господа, у вас появится возможность узреть, как русский повар сделает себе японское харакири. – Купец решительно устремился на камбуз.

Больше к еде никто не притронулся. Праздничный ужин в честь вхождения «Королевы Ольги» в Красное море был непоправимо испорчен.

Глава 43

Фатальная встреча

День готовился уступить место ночи. В сумерках из тумана выплыло облако и повисло коромыслом. Вскоре оно рассеялось, и за ним появились, будто сотканные из воздуха, корабли. Они казались видениями, возникшими из ниоткуда. Флотилия выстроилась в линию фронта и шла встречным курсом. А левее, уже совсем близко, вырисовывалась едва различимая полоска мадагаскарского берега.

– По-моему, это твои земляки, Джон, – передавая подзорную трубу, сухо обронил Капитон.

– Да, девять кораблей. Несколько фрегатов и один линейный… Пусть меня выбросит на мель, если это не «Ливерпуль» – мой старый знакомец! Полсотни его дальнобойных пушек разнесут нас в щепки еще до того, как мы успеем к нему приблизиться. Да и матросов у них в пять раз больше. Похоже, мы попали как караси в лужу. – Макфейн на миг задумался и спросил: – А что, если прикинуться торговым судном?

– Скорее всего, они захотят подняться к нам на борт и своими глазами увидеть товар. А трюмы «Тюльпана» пусты, как чрево голодного кашалота. Да и беглого взгляда на наших бродяг вполне достаточно, чтобы понять, кто мы на самом деле.

– Выход один: надо во что бы то ни стало прорываться к берегу, тем более что мы идем по ветру, да и туман очень кстати. А там, на суше, мы будем в безопасности. Только вот со шхуной придется распрощаться…

Капитон промолчал и снова взял подзорную трубу. Через окуляр было видно, как на грот-мачте британского флагмана подняли условный сигнал: судам флотилии развернуться в линию баталии.

– Мы примем бой! – Глаза русского моряка зажглись ярким, как вспышка пороха, огнем, и он тут же скомандовал: – По местам! Лево руля! Привести судно по ветру!

На «Ливерпуле» заметили маневр «Тюльпана» и передали сигнал крайнему фрегату к развороту. На военном корабле засуетились марсовые. Матросы, словно дрессированные обезьянки в цирке, скользили по вантам, меняя направление парусов.

– Они разгадали маневр и теперь пытаются отрезать нас от берега! – прокричал Макфейн.

– Не успеют! – Повернувшись, Капитон приказал: – Орудия зарядить книппелями![36] Пушкарям приготовиться! Канониры, держать фитиля зажженными! Целить точно по грот-мачте! Да поможет нам Бог!

Со стороны неприятеля послышался выстрел тяжелой мортиры. Ядро плюхнулось у правого борта, но парусник уже вошел в спасительную мглистую дымку. Команда, сохраняя полную тишину, замерла на своих местах. Судя по всему, пираты находились очень близко от «британца», поскольку два неприятельских снаряда перелетели через палубу и упали слева по борту. Напряжение достигло апогея. И вдруг туманная завеса рассеялась, и «Тюльпан» неожиданно для англичан вынырнул перед фрегатом, шедшим наперерез.

– Огонь! – скомандовал Русанов, и все семь пушек правого борта почти одновременно выбросили смертоносные книппели, летевшие со страшным свистом. Вместе с ними убийственной картечью разразились четыре вертлюги. В то же самое время стрелки открыли кинжальный огонь по откинутым портам противника. Королевские канониры, сраженные картечью, гибли у пушек, так и не успев поднести горящие фитили к орудиям.

Неожиданно грот-мачта фрегата повалилась и накрыла парусами всю палубу. Срывая такелаж, она разрушила бак. Бушприт не выдержал мощного удара и упал в море. Шхуна, срезав «британца» по носу, будто фантом скрылась в мутно-голубой хмари. На повторный выстрел у артиллеристов «Тюльпана» просто не хватило времени. Да это было и ни к чему – парусник уцелел. Вдалеке еще слышались крики англичан, и вдогонку беглецам все еще летели пули.

– Что ж, поздравляю! – Джон похлопал друга по плечу. – Нам снова повезло! Самое страшное – позади.

Не успел Макфейн проговорить эту фразу, как ужасающей силы взрыв потряс корабль. Казалось, огромных размеров ядро угодило в самую брюшину парусника. Подпрыгнув на волнах, «Тюльпан» на секунду замер и стал медленно оседать. Вражеское ядро угодило в полупустую крюйт-камеру. Откуда-то сверху полетела картечь, уничтожая оружейную прислугу пиратов. Не совсем понимая, что происходит, вольные моряки попытались укрыться за палубными надстройками, отвечая редкой стрельбой. А над ними, точно крылья неведомой птицы, выросли паруса невесть откуда взявшегося корабля все с тем же британским флагом на рее. Стало ясно: англичане, подобно стае борзых, загнали измотанную в дальнем плавании шхуну на второй, спрятавшийся в дымчатой завесе, фрегат.

Опытные британские канониры со знанием дела били точно ниже ватерлинии, а корабельные стрелки вели огонь с мачтовой площадки. Корсары, спасаясь от смертельных залпов, прыгали в воду. Споткнулся и упал Макфейн.

Русанов бросился к нему.

– Джон! – прокричал он и обнял лежащего в кровавой луже товарища. – Джон, не уходи! Я спасу тебя!

– Save the crew, captain![37] – едва слышно вымолвил британец и попытался улыбнуться, но только вздрогнул и окаменел. Он смотрел в небо широко раскрытыми, но уже застывшими в вечном ледяном покое глазами.

Капитон поднялся и встал за штурвал. Повернув лево руля, он попытался отвести судно на недосягаемое для орудий противника расстояние. Но парусник уже не слушался. Залившая трюмы вода тянула его на дно, и жить кораблю оставалось считаные минуты. Понимая это, Русанов приказал спустить на воду шлюпки левого борта.

Прикрывая команду, он зарядил вертлюжную пушку и, выставив ствол на максимально возможный угол, произвел залп. Его примеру последовал единственный оставшийся в живых пушкарь. И вторая вертлюга, задрав нос, разродилась картечью. Оба выстрела оказались удачными: с верхних площадок фрегата подбитой дичью посыпались вниз стрелки. Английский офицер, взбешенный стойким сопротивлением противника, что-то гневно выкрикнул. Повинуясь его приказу, артиллерия королевского флота перенесла огонь с корпуса «Тюльпана» на его палубу, с треском обрушивая снасти и мачты. Прямым попаданием ядра оторвало голову канониру. Капитон бросился в трюм и вскоре появился с небольшим сундуком.

– Сюда! Скорее! В шлюпку! – послышался хриплый голос Одноглазого Стива.

Прыгнув в воду, Русанов, как и подобает капитану, покинул «Тюльпан» последним. Вольные матросы подобрали еще несколько человек и дружно налегли на весла. Спасательная лодка, словно фата-моргана, незаметно растворилась в мутной сумеречной мгле. Затаив дыхание, моряки наблюдали, как шхуна медленно уходила под воду, помахивая на прощанье лохмотьями изодранных парусов.

Глава 44

Белая акула

К утру «Королева Ольга» вошла в Суэцкий залив и весь день двигалась параллельно западной оконечности Синайского полуострова. А к полудню, выйдя на морской простор, капитан приказал застопорить ход и бросить якорь. Причиной вынужденной задержки, по словам Неммерта, явились едва различимые на слух перебои в работе паровой машины. Наиболее экзальтированных особ успокоили, объяснив, что это обычная практика, принятая в дальних морских переходах. Для проведения профилактических работ требовалось время.

Лазурная голубизна Красного моря с наступлением сумерек приобрела темно-синий оттенок. В маленькой рыбацкой деревушке Эль-Гурдака жгли костры – женщины готовили еду. У стального корпуса толкались челноки, готовые по первому желанию вояжеров отвести их на берег. Но поскольку ремонт мог закончиться в любое время, судно покидать запретили. Невзирая на это, местные рыбаки надеялись на заработок. Сидя в лодках, они с надеждой поглядывали наверх. Но прошло два часа, и многие, устав от бесплодного ожидания, отчалили.

Ардашевы со вчерашнего дня из каюты не выходили. С маской озабоченности на лице к ним то и дело наведывался корабельный доктор. От него стало известно, что семейная чета отравлена и вряд ли доживет до вечера. Это сообщение привело пассажиров в замешательство, которое быстро сменилось паникой. Апофеозом стало клятвенное обещание госпожи Слобко по возвращении из круиза подать на РОПиТ в суд. Публика спустилась на ужин, но к еде притрагивалась с опаской. Лишь обещанная демонстрация фильмы слегка сняла царившее вокруг напряжение.

Оператор Бранков, забыв о хлебе насущном, с азартом и упоением готовил предстоящий сеанс. В кинозале был приготовлен экран – белый прямоугольный холст, растянутый на специальном подрамнике. Кинопроектор, установленный на высокой тумбе, будто заколдованный великан, ждал того часа, когда его вновь оживят.

Солнце совсем закатилось за горизонт. Вся публика спустилась в ресторан, и лишь свет корабельных фонарей пускал тусклые отблески на темную воду.

Среди палубных надстроек возник силуэт. Озираясь вокруг, человек сбросил за борт веревочную лестницу. Удерживая в левой руке кожаный чемодан, он стал спускаться вниз. Послышался всплеск весел, и лодка поплыла в сторону горевших на берегу костров. Но не успела она пройти и двадцати саженей, как у подветренного борта «Королевы Ольги» расчехлили вельбот, разнесли носовые и кормовые фалини[38] и начали спуск. Как только планширь[39] поравнялся с палубой, в шлюпку сели шестеро. Два гребца крюками предохраняли удары ее корпуса о борт. Ослабив лопаря[40], моряки умело «посадили» вельбот на подошву волны и дружно налегли на весла. Шлюпка стремительно погналась за рыбацкой лодкой.

– Похоже, эта затянувшаяся история близится к концу, – Ардашев достал коробочку любимых леденцов, покрутил в руках и убрал. – Пора, Александр Викентьевич!

Капитан вынул из парусинового чехла электрический фонарь и повернул маленький рычажок. Мгновенно вспыхнул мощный луч искусственного света, выхвативший из тьмы рыбацкую лодку.

– Сушите весла, Пустоселов! – крикнул присяжный поверенный. – У вас нет никаких шансов! – Клим Пантелеевич снова извлек из кармана монпансье от «Ландрина» и положил под язык крохотный леденец.

Осознав, что за ними гонятся, рыбак поднял весла и непонимающим взглядом уставился на новоявленного пассажира. Купец закричал на араба, но тот лишь отрицательно покачал головой. Не раздумывая, негоциант схватил несчастного за ноги и перекинул в воду. Послышался глухой всплеск. Сев за весла, беглец принялся усиленно грести. Испуганный лодочник взывал о помощи.

– Подберите его, – распорядился адвокат.

– Но тогда уйдет убийца! До берега – рукой подать, – засомневался Неммерт.

– Значит, настигнем злодея на суше! Мы больше не можем увеличивать число жертв!

– Хорошо, – согласился капитан и, повернувшись к матросам, приказал: – Гребите к нему.

И в самом деле, пока испуганного потомка Тутанхамона моряки затаскивали в шлюпку, негоциант исчез. То есть лодка осталась на месте, и даже чемодан беглеца покоился на ее дне, а преступника нигде не было.

– Смотрите! – вдруг крикнул кто-то из моряков, указав рукой в темноту.

Капитан отвел луч фонаря в сторону, и в ярком свете, будто на экране кинематографа, возник плавник, ножом разрезавший морскую гладь. Драма, разыгравшаяся несколькими секундами ранее, видимо, уже входила в финальную стадию. Огромное чудовище с тупым носом на части разрывало еще живое человеческое тело. Всплески волн, отчаянные крики о помощи, удары мощного хвоста – все смешалось воедино. На мгновенье из глубины возникло знакомое лицо с застывшей маской ужаса, но тут же, увлекаемое монстром, оно скрылось под толщей воды.

– Белая акула, – чуть слышно выговорил Ардашев.

– Какой бесславный конец!

– Что ж, все ясно. Пустоселов понял, что наш шестивесельный вельбот легко его догонит, и потому решил вплавь добраться до берега. В принципе, в этой ситуации он принял единственно правильное решение, да, видно, Господь решил иначе.

– И что же теперь делать? – капитан озадаченно огляделся вокруг.

– Поплывем назад, фильму смотреть, – проронил адвокат, не отводя взгляда от места трагедии.

Глава 45

В джунглях Мадагаскара

Шлюпка уткнулась носом в песчаную отмель. Пятеро матросов вместе с капитаном – остатки некогда многочисленной команды непобедимого «Тюльпана» – вытащили лодку на берег. Луна, будто гигантский масляный фонарь, ярко освещала незнакомый берег, и пираты, выставив дозор, заснули неподалеку. В каких-нибудь ста шагах от них начинались непроходимые тропические джунгли, откуда доносились незнакомые, странные звуки, напоминающие то рев голодного льва, то волчий вой, а то странное, почти человеческое пение. Временами казалось, что где-то плачет ребенок и мерзко хихикает злобный старик, радуясь детским слезам. Вокруг мирно спящих людей летали огромные, величиной с альбатроса, крыланы. Издавая крысиный писк, эти летучие собаки выпускали длинные когти и скалили острые клыки на незваных гостей. Во сне Капитон то и дело морщился, и правая рука непроизвольно тянулась к висевшему на поясе кинжалу.

Утро пришло неожиданно. Коротышке Вито, заступившему на дежурство, вдруг почудилось, что в кустах папоротника, в каких-нибудь двадцати шагах от исходивших душевным храпом товарищей, кто-то прячется. Хитрый итальянец демонстративно повернулся к зарослям спиной, незаметно взведя кремневый замок пистолета. И в тот самый момент, когда шорох повторился, пират без лишних церемоний выпустил в зеленые дебри хорошую порцию свинца. В один миг подскочили спящие собратья, а Вито с наигранным безразличием приблизился к зарослям. Но стоило ему раздвинуть ветви, как от напускной бравады не осталось и следа. Побелев от ужаса, он попятился назад. На сломанных ветках древнего растения лежало огромное, высотой с галерное весло, существо, сплошь обросшее густой серой шестью. Пятипалые руки и ноги, грудная клетка как у людей, отсутствие хвоста – все напоминало в нем человека. И только голова – о боже! – была подобна кабаньей: с пятачком вместо носа и клыками, как у настоящего секача. Пуля вошла неизвестному чудищу прямо в сердце.

– Демон! – заголосил верзила Петрос, осеняя себя крестным знамением. – Сатана!

– Господи, – вторил ему Вито, – да откуда же он взялся?

– Ну и местечко! То крылатые псы спать не дают, а то бес в кустах прячется, – дрожащим голосом прогнусавил толстяк Альварес.

– Плохое начало – ничего не скажешь. По-моему, лучше всего держаться берега, тогда рано или поздно мы набредем на стоящие в бухте парусники, – здраво рассудил корабельный плотник. – Надеюсь, это будут не вчерашние английские фрегаты.

– Ты прав, Рико, – согласился Одноглазый Стив, рассматривающий зверя с холодным любопытством. – Только прежде не мешало бы набить наши пустые желудки да отыскать родник с пресной водой. Не знаю, как вы, а я не собираюсь питаться этой чертятиной… – он плюнул в сторону бездыханной туши. – Лучше уж я поджарю на завтрак подошвы собственных сапог.

– Надо бы забраться вон на ту гору и оглядеться, – Русанов показал на лежащую в нескольких милях вершину. – Тогда и решим, в каком направлении идти. А по пути настреляем дичи и, вполне возможно, наткнемся на какой-нибудь ручей…

– Капитан дело говорит! – согласились матросы и потянулись за ним.

Непроходимые заросли девственного леса поражали любого, кто впервые попадал в буйное царство тропических растений. Вечнозеленая африканская слива роняла в сочную траву продолговатые ароматные плоды – любимое лакомство лемуров. Соцветия папоротников поражали величиной лепестков, достигающих чуть ли не двух локтей, а на ветках «огненного дерева» кричали встревоженные нежданными пришельцами серые попугаи-ваза. Человеческий глаз невольно останавливался на белых шапках орхидей, купающихся в солнечных лучах, на оранжевых и голубых гирляндах необыкновенных цветов, свисающих с вековых пальм, на «дереве путешественника», хранившем в оболочках стебля пресную воду. Крепкие лианы переплели стволы драцен настолько плотно, что местами образовывали прочную труднопреодолимую стену. Матросам «Тюльпана» то и дело приходилось пускать в ход короткие абордажные сабли и прорубать в густых дебрях дорогу.

Не успели пираты приблизиться к мангровым зарослям, как оттуда выскочило небольшое, величиной с кошку, существо. Став на задние лапы, оно остановилось. Сложив по-человечески ручонки на маленьком животике, зверек уставился на моряков.

– Смотрите, у него ногти совсем как у нас! – изумился Альварес.

Испугавшись незнакомого голоса, маленькое создание юркнуло в расщелину у каменистого склона. Но любопытство взяло верх, и через мгновенье оттуда высунулась крохотная головка. Она еще долго провожала людей удивленным взглядом.

– Сдается мне, что этот лес кишит всякой нечистью, – досадливо поморщился Одноглазый Стив. – Видать, к гиблому месту мы причалили.

– Стой! – шедший первым капитан остановил группу, указывая на протянутую через звериную тропу лиану, которая, судя по всему, играла роль веревки, привязанной одним концом к стволу дерева, а другим – к острому копью. Русанов поднял с земли ветку и умышленно задел ею своеобразный спусковой крючок. В тот же миг заостренное копье с треском вонзилось в ствол пальмы. – Нужно соблюдать осторожность. Видимо, мы здесь не одни, – предупредил Капитон, поправляя закрепленный на спине сундук.

– Похоже на то, – согласился Рико. – Хорошо бы не угодить в ловчую яму, а то сварят, как курицу…

– Ага, – согласился Альварес. – Я слышал, что в Африке полно людоедов и местные племена воюют друг с другом ради еды.

– Честно говоря, мне не очень хочется крутиться на вертеле, – мрачно вымолвил грек.

– Надеюсь, прежде чем они зажарят мою печенку, я сумею положить пару десятков этих черных обезь… – Не сумев докончить фразу, Одноглазый Стив рухнул наземь.

Капитон почувствовал три резких удара в спину – стрелы вонзились в деревянный ящик, в котором находились навигационные приборы. На его глазах упал сраженный наповал Рико, схватился за пробитое горло Альварес, корчился с проколотым животом Петрос. Вито вскинул ружье, но взвести замок не успел – прямо в лоб ему угодил брошенный из зарослей дротик.

Стремясь уйти из-под обстрела, Русанов кинулся к тем самым камням, куда только что юркнул карликовый лемур. За двумя большими валунами он обнаружил вход в пещеру и стал протискиваться по узкому лазу. Подземная галерея постепенно увеличилась и позволяла идти в полный рост. Судя по всему, его уже никто не преследовал. Впереди показался слабый луч солнца, и пират вышел к небольшому озеру, образовавшемуся в провале скалы. Через него и проникал дневной свет.

Отдышавшись, он зачерпнул ладошкой воды. От ледяного холода свело зубы. Капитон понимал, что его положение было незавидным, но все же теперь он находился в относительной безопасности. Предстояло решить, что делать дальше. Возвращаться назад тем же путем – равносильно смерти, а значит, предстояло отыскать другой выход на поверхность.

Моряк оторвал подкладку от камзола, выломал из сундука верхнюю доску, связал ее вместе с извлеченными стрелами и прочно обмотал верхушку материей – получился факел. Он высек кресалом огонь, раздул на куске пушечного фитиля пламя и поджег его. Проходя по каменной галерее, Капитон интуитивно держался правой стены, неосознанно следуя старому, придуманному еще древними греками правилу выхода из любого лабиринта. Когда огонь был готов погаснуть, он вновь отрывал от одежды кусок подкладки, и разгоревшееся пламя продолжало освещать путь.

Коридор значительно сузился. Передвигаться теперь приходилось на четвереньках, толкая сундук впереди себя. Несколько раз он порывался бросить ящик с навигационными приборами, но всякий раз уговаривал себя подождать еще немного, памятуя о том, что они стоят целое состояние, а секстант к тому же оставался его первой и пока единственной боевой наградой.

Вдалеке снова завиделся свет, и Капитон потушил огонь. Перед ним открылась небольшая горная площадка, которая, словно балкон, нависала над причудливым каменным лесом. Дождь и ветер миллионы лет обрабатывали эти известковые породы, воткнувшие в небо заостренные серо-синие верхушки. Словно окаменевшие воины в остроконечных шлемах, они выстроились друг за другом рядами и колоннами, образуя несметное полчище, заколдованное когда-то злыми духами Мадагаскара. Эти природные изваяния уходили далеко на восток, почти до самой бухты. А в ней – уж не мираж ли это? – виднелся корабль.

Капитон вытащил из кожаного чехла подзорную трубу и приник к окуляру: да, он не ошибся – парусник действительно стоял на рейде. И – слава Всевышнему! – это был не давешний английские фрегат. Вдруг до его слуха донесся человеческий голос. Он огляделся. Внизу, примерно в двухстах шагах от него, моряк заметил довольно странную процессию: местные аборигены несли на носилках деревянную статую, сплошь покрытую золотыми монетами и усыпанную бесчисленным количеством драгоценных камней. Алмазы, изумруды, сапфиры играли на солнце неповторимыми бликами. Через окуляр подзорной трубы корсар наблюдал, как шествие остановилось перед входом в небольшой, выдолбленный в стене природный склеп.

Толстый и уже немолодой шаман принялся исполнять танец вокруг божественного изваяния. Остальные воины опустились на колени, созерцая его телодвижения. Затем они обернули бесценную ношу в пальмовые листья и занесли внутрь помещения. Некоторое время оттуда доносилось заунывное пение. Совершив траурный обряд, дикари замуровали вход тяжелыми каменными плитами и тихо удалились.

«Одному открыть эти каменные двери мне явно не под силу, – мысленно рассудил Капитон. – Так что придется это удовольствие отложить. Однако ничто не мешает запомнить это место». Моряк достал секстант, хронометр и таблицы. Он несколько раз перепроверил полученные данные и, только будучи полностью уверенным в своей безошибочности, вырезал ножом на внутренней части крышки сундука надпись: S 15° 59’8.6” E 50°15’54.2”.

Весь оставшийся день корсар спускался по отвесным скалам и крался в густых зарослях, пытаясь выйти к бухте. Утром он соорудил плот и достиг стоявшего на рейде корабля под американским флагом. Выдав себя за штурмана с потерпевшего крушение английского барка, Русанов, к удовольствию капитана, был зачислен в команду «Грифона» старшим матросом. Североамериканская шхуна следовала в Норфолк с грузом пряностей, слоновой кости и китайского шелка. У Сейшельских островов она попала в жестокий шторм и бросила якорь у Мадагаскара, чтобы привести в порядок паруса и такелаж.

От моряков Капитон узнал, что несколько лет назад местная пиратская вольница была захвачена и разграблена спустившимися с гор племенами. Они безжалостно истребили всех жителей Либерталии и в слепой ярости сожгли стоящие в бухте суда. Все сокровища морских разбойников оказались в руках туземцев.

Командующий стоявшей неподалеку французской эскадры спокойно наблюдал за происходящим. Дождавшись окончания бойни, он высадил на берег вооруженный десант, но аборигены оказали упорное сопротивление. В отместку колонизаторы предали огню деревни и храмы. Дикари укрылись в джунглях и время от времени совершали опасные вылазки. Островом теперь правил французский наместник.

К вечеру «Грифон» покинул Мадагаскар и взял курс на Америку.

Глава 46

Иллюзион

Известие о том, что хладнокровным убийцей оказался начальник экспедиции за целакантусом, изумило всех без исключения. Особенно сокрушалась Вероника Альбертовна, которая была уверена, что злодеем являлся корреспондент «Губернских ведомостей» Смальский. Зато командированный сотрудник полиции довольно быстро сориентировался в новой ситуации. Напустив на себя важности и высокомерия, он объяснял всем, что ему якобы давным-давно обо всем было известно, просто он до поры до времени вынужденно хранил молчание, ожидая, пока преступник сам себя выдаст, что в конечном итоге и произошло.

Каширин забрал чемодан Пустоселова к себе в каюту и принялся было составлять акт осмотра вещественных доказательств, да вот незадача! – оказалось, что некоторые предметы, кроме аккуратно уложенных банкнот, он видел впервые в жизни. Находясь в патовой позиции, сыщик сумел перешагнуть через собственное самолюбие и обратился за помощью к присяжному поверенному:

– Вот, Клим Пантелеевич, открыл я чемодан, а там, сами видите, штукенция какая-то непонятная, книжка старинная с цифрами на иностранном языке да карта мореходная… Вот я толком и не знаю, что в протоколе писать.

– Это секстант, только он очень старый. Видите, на нем еще можно прочесть гравировку: «Секунд-майору русской армии Ламбро Качиони от генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Потемкина-Таврического».

– От того самого одноглазого, что еще при Екатерине Великой был? – полицейский недоверчиво взглянул на адвоката.

– Да, от Григория Александровича.

– Надо же! – Каширин потер пальцами лоб. – А это что за книженция?

– Позволите? – Ардашев взял в руки пожелтевший от времени фолиант и, будто слепой, стал водить по нему пальцами, определяя по еле заметным вмятинам на обложке следы стертых безжалостным временем букв. – The Nautical Almanac of Isaac Newton, – произнес он.

– А-о?.. – помощник начальника сыскного отделения вопросительно округлил бубликом рот.

– Это морской альманах, а по сути – астрономические таблицы положений небесных светил. Их составил еще Исаак Ньютон – великий английский ученый. С помощью секстанта, хронометра и этих данных можно вычислить точное местонахождение судна или, допустим, человека на суше. А используя карту – осуществить привязку к местности.

Коллежский секретарь завороженно слушал, слегка открыв рот. Ардашев пролистал всего несколько страниц и остановился – на его лице заиграла довольная улыбка.

– Ну вот, Антон Филаретович, что и требовалось доказать. Смотрите. – Он подвинул книгу полицейскому. – Видите?

– Что? – с пытливым недоумением Каширин уставился на собеседника.

– Цифры.

– Да их здесь тьма-тьмущая, как червяков на навозной куче!

– Я имею в виду рукописные…

– Шесть, один, четыре, один? Эти, что ли?

– Да-да.

– И что?

– Если вы потрудитесь их сосчитать, то наберется как раз тридцать одна.

– А на кой шут они мне сдались? – злился от непонимания Каширин.

– Это старинная криптограмма, зашифрованная дедом Савелия Лукича Русанова, служившим когда-то у предков Пустоселова. Помните смертоубийство на Мещанской?

– Это когда повара прирезали?

– Слава богу! Вспомнили наконец! – взмахнул руками Ардашев и насмешливо воззрился на полицейского.

– Вы, я вижу, сударь почтеннейший, потешаться надо мной изволите? – Каширин поднялся и стал нервно одергивать полы летнего сюртука. – Я, понятное дело, не такой мудрый, как вы… Но не в силу природного скудоумия, а лишь по причине рода занятий, то есть службы… вследствие того, что всю сознательную жизнь я, – да-да – фигарис каплюжный[41] – приневолен с отребьем рода человеческого знаться. Так что уж простите великодушно за недомыслие.

– Полноте, Антон Филаретович, не обижайтесь по пустякам. Давайте лучше наведаемся в демонстрационный зал, после чего я подробно отвечу на все ваши вопросы. Идет? – примирительно сказал адвокат и направился к двери.

– Хорошо, Клим Пантелеевич, – лицо сыщика потеплело, – это совсем другой коленкор, тем более что протокол от меня и так никуда не убежит.

– Вот и славно. А то ведь Бранков и без нас может начать…

– Пусть только попробует, Линза фотографическая! Под арест посажу! В канатном ящике утро встретит!

Присяжный поверенный недовольно покачал головой, но промолчал.

– Да, вот еще что, – вспомнил полицейский, – а деньжата эти злодею принадлежали?

– Нет, это деньги экспедиции, собранные ставропольскими купцами.

– Ну да, – с видимым разочарованием изрек Каширин, покусывая губы, – вернуть, стало быть, придется…

В синематографическом зале людей набилось, как прихожан в старой церкви на Пасху. Оператор нервничал и то и дело поправлял дрожащими пальцами пленку. Завидев Ардашева, он ринулся к нему навстречу:

– Побойтесь Бога, Клим Пантелеевич! Я ведь только вас одного и жду! Народ-то давно извелся! Садитесь, пожалуйста. Пора начинать!

Погас свет. На белом полотне замигал зловещий зеленоватый отблеск и нервно забегали черные пятна. Задрожал экран. Прямо над головами зрителей заструился дымный луч искусственного солнца. Он страшно шипел, будто поблизости огненным жаром дышала преисподняя и в ней, подливая масло на раскаленный противень, злорадные черти готовились жарить грешников.

Картинка побежала и остановилась. Спокойное море. Небо. Неугомонные чайки. Неожиданно объектив выхватил палубные надстройки и молодого человека, стоящего спиной к камере, страстно целующего женские плечи, грудь, шею… И тут сердцеед повернулся, и зрители узнали в нем студента Свирского, а в его пассии – Елену Прокудину. По залу пронесся всеобщий вздох изумления. С кресла резко поднялась Юлия и, размазывая по лицу слезы, испуганной сойкой выскочила в коридор. За ней устремился господин студент. Тут же на экране возникла палуба парохода с отдыхающими: профессор Граббе, репортер Свирский, строчивший что-то в своем редакционном блокноте, шахматисты – присяжный поверенный Ардашев и уже в бозе почивший Прокудин. Вдали показались серые очертания Змеиного острова. Неожиданно прямо перед объективом вырос официант с подносом, уставленным бокалами шампанского. Снова море. Дельфины, выпрыгивавшие из воды на высоту человеческого роста. И вновь госпожа Прокудина с бокалом, который она ставит на стол. Капитан. Испуганное лицо Анастасии Вяльцевой. Мелькнувшие вдали жерла пушек. Зеленые берега пролива. Шампанское в бокалах и… чья-то рука, намеренно сбивающая со стола наполненный до краев фужер. Маяк. Турецкая деревенька. Невозмутимый стюард, подбирающий с палубы осколки стекла. Босфор. И все. Луч погас. Включили свет.

Глава 47

Возвращение

Кронштадт, июнь 1820 года

Трансатлантический почтово-пассажирский парусник «St. George», прибывший из Норфолка в Санкт-Петербург, сделал небольшой разворот и с ювелирной точностью причалил к пирсу. Глядя на то, с какой легкостью корабль выполнил сложный маневр, можно было предположить, что капитан выдержал не одну сотню штормов и уже не первый раз пересекал Атлантику. Глубокая осадка не позволяла судну самостоятельно войти в устье Невы, и потому пассажирам приходилось пересаживаться на пакетбот, доставлявший их на российский таможенный пост.

Одним из первых из катера на берег сошел человек в широкой бобриковой шляпе с приподнятым с одной стороны полем. Из-под диковинного головного убора виднелась косичка, а в ухе поблескивала серьга. Широкий лоб незнакомца пересекал косой рубленый шрам. В его глазах читалась спокойная уверенность, какой обычно обладают люди, много повидавшие на своем веку. Густые усы морехода были тронуты легким инеем седины. Он был одет в матросскую куртку, парусиновые штаны и башмаки из воловьей кожи. В руках вояжер держал небольшой, изрядно потертый дорожный сундук. Завидев приближающегося к нему офицера, он извлек из кармана какой-то документ и протянул чиновнику.

– Меня зовут Капитон Русанов, по отцу – Ерофеевич. Тридцать пять лет назад, во время Русско-турецкой войны, я попал в плен и только теперь сумел вернуться на Родину. – Мужчина вытащил из кармана опечатанный красным сургучом лист гербовой бумаги. – Это прошение российского консула в Вашингтоне о возвращении мне русского подданства.

Таможенник сломал сургуч и вскрыл послание.

– Позвольте узнать, сударь, какого вы будете сословия?

– Из казаков.

– Но эта процедура займет немало времени…

– Теперь это не имеет большого значения. Главное – я вернулся домой.

Глава 48

Затянувшийся завтрак

Вкушая всевозможные гастрономические изыски в ресторанном зале «Королевы Ольги», пассажиры охотно обсуждали любые слухи, новости или прогнозы. Говорили о чем угодно: о восшествии на английский престол Георга V и появлении кометы Галлея, о массовом переселении русских с Дальнего Востока на Гавайи и о столкновении французского пассажирского парохода «Па-де-Кале» с подводной лодкой «Плювиоз»; обсуждали скандальную пьесу «Шантеклер» и чудо техники – самодвижущуюся коляску на тридцать шесть мест под названием «автобус». Конечно же, все это имело место исключительно до того печального дня, когда в Константинополе погиб учитель Завесов. А после рокового происшествия все разговоры вращались вокруг одной-единственной темы – поиска неуловимого и дерзкого преступника, путешествующего вместе со всеми. Но со вчерашнего дня, после известия о гибели Пустоселова, все переменилось. А уж просмотр фильмы и вовсе стер всевозможные приличествующие рамки в суждениях. Публика жаждала выговориться. Но прежде нетерпеливые вояжеры страстно желали получить вразумительные объяснения со стороны какого-нибудь сведущего лица. Да это и понятно – расплывчатость и неопределенность в суждениях давно уже набили всем оскомину. Оставалось определиться с жертвой предстоящей психологической вопросно-ответной экзекуции. Думали недолго…

Стоило чете Ардашевых допить кофе, как вокруг них словно по команде собралось все местное «первоклассное общество»: члены экспедиции, муж и жена Богославские, Матрешкина с дочерью, Каширин, неуемная феминистка Слобко и даже Анастасия Вяльцева с аккомпаниатором Блюмом. Процессию возглавил капитан, который и обратился к присяжному поверенному:

– Вы уж простите, Клим Пантелеевич, за беспокойство. Но гибель купца Пустоселова породила массу всевозможных кривотолков. Чего только не говорят! Я даже слышал мнение, что утонувший негоциант – не настоящий злодей, а просто несчастный человек, который по каким-то собственным причинам решил тайком покинуть судно. А истинный душегуб так и остался здесь, среди нас. И потому у многих на сердце тревожно. Я попросил бы вас, уважаемый Клим Пантелеевич, если, конечно, это не составит большого труда, объяснить, кто же все-таки являлся этим неуловимым преступником?

– Тут нет никакого секрета, это был Пустоселов.

– А почему именно он? – нервно выкрикнула Амалия Панкратовна.

– Ну, хорошо. Если вы готовы запастись терпением, я поведаю вам эту длинную историю. Так что вы присаживайтесь, господа, рассказ-то долгий… Почти два месяца тому назад попалось мне в руки странное объявление, в котором некий человек предлагал разгадать криптограмму, состоящую из целого ряда цифр. За правильный ответ он обещал вознаграждение в двадцать пять рублей. Ответное письмо предлагалось послать на Главный ставропольский почтамт до востребования и указать получателя – предъявителя десятирублевого кредитного билета № КЗ 530215.

– А зачем были нужны такие меры предосторожности? – невольно вырвалось у Богославского.

– Вот и я тогда так же подумал, но потом отнес это на некую игру или мошенничество и постарался выбросить из головы глупый газетный розыгрыш. Однако воскресным августовским утром явился ко мне посетитель и представился Афанасием Пантелеймоновичем Пустоселовым, купцом второй гильдии. Он поделился постигшим его горем: в доме на втором этаже, в его собственном кабинете был найден труп его слуги и повара в одном лице – Савелия Лукича Русанова, которому вот-вот должно было исполниться шестьдесят лет. Смерть наступила от четырех колющих ран, каждая из которых сама по себе уже была несовместима с жизнью. Погибший был внуком некоего Капитона Русанова – личности до крайности интересной и загадочной. По словам моего гостя, этот самый Капитон появился в Ставрополе уже в зрелом возрасте и выучил деда Пустоселова нескольким иностранным языкам. Правда, английские словечки, которые он использовал, были совсем не для дамского уха. Да и понять эти витиеватые идиомы и фразеологизмы могли, пожалуй, лишь морские разбойники с Туманного Альбиона.

– Пираты? – округлил от удивления глаза Семен Аркадьевич Богославский.

– Да-да, они самые, – кивнул Ардашев. – Так вот у этого Капитона был сын, Лука. Пожить ему удалось недолго, но после него остался малолетний Савелий – внук Капитона, который сызмальства жил, а потом, выучившись на повара, прислуживал в этой купеческой семье. Пустоселов сетовал на то, что полиция подозревает его в убийстве, и потому просил меня отыскать истинного злодея. В тот момент я еще не дал своего окончательного согласия на расследование, но тем не менее решил осмотреть место происшествия.

– Я хорошо помню это дело, – беззастенчиво вмешался Каширин. – Мы сначала думали, что убийца проник в комнату через открытое окно и стал, по всей видимости, вскрывать ящик письменного стола, в котором хозяин хранил деньги. Заслышав шум, слуга вошел в кабинет, вот тут-то преступник и напал на него. Но после того как вы разглядели в приказчике скобяной лавки сбежавшего каторжанина, все вроде бы стало на свои места…

– Не совсем, Антон Филаретович. Видите ли, тогда же, находясь на месте преступления, я обратил внимание на одну немаловажную деталь – у нижнего края шкафа на паркете осталась едва различимая прямоугольная вмятина. Такие отметины бывают, когда тяжелую мебель, стоявшую годами на одном месте, сдвигают. К тому же на этом кусочке пола явно недоставало воска, что соответствовало утверждениям Пустоселова, показавшего, что паркет вощили еще в четверг, а само убийство произошло в пятницу. Только вот он меня заверил, что все шкафы, уставленные книгами, никогда не переставлялись – ну, по крайней мере, лет восемь уж точно. А после нападения грабителя хозяин нашел опрокинутым один-единственный стул. И еще: приказчик обмолвился, что он услышал какой-то шум наверху, будто кто-то танцевал или передвигал мебель. Он тогда подумал, что, наверное, Савелий Лукич затеял серьезную уборку. Все это позволило мне поставить правдивость слов Пустоселова под сомнение. Однако едва зародившееся подозрение перевешивалось другим фактом – купец, зная, что я всегда нахожу злодеев, сам явился ко мне и попросил, чтобы я отыскал преступника! Ну, не мог я представить, что он был настолько самоуверен! Да и потом… мы с Вероникой Альбертовной собирались отдохнуть, и я совсем не был расположен отменять отпуск из-за обычного на первый взгляд разбойного нападения. Стоит заметить, что на тот момент его расчет оказался верным, и я, сам того не ведая, отвел от него подозрение, сообщив начальнику сыскного отделения, что Пустоселов собирался воспользоваться моими услугами.

– Мы даже отпечатки пальцев с него взяли, но оказалось, что они не совпадали с теми, что были обнаружены на подоконнике. Как позже выяснилось, их оставил покойный, – заметил Антон Филаретович.

– Мысль о том, что в этом убийстве не так все просто, как может показаться на первый взгляд, закралась ко мне после беседы с Поляничко. А он рассказал мне, что в кармане погибшего был найден окровавленный и проколотый ножом пустой бумажник. Согласитесь, довольно странно, чтобы слуга ходил по дому с портмоне. Да и одет, по словам Ефима Андреевича, он был, прямо скажем, никак не для хозяйственных работ.

Ардашев поймал на себе восхищенный взгляд радетельницы женских прав. Казалось, что госпожа Слобко только сейчас рассмотрела присяжного поверенного, и, судя по всему, он ей пришелся по нраву. Она, словно смотрящая на сметану кошка, безотрывно поедала Клима Пантелеевича глазами и разве что не облизывалась и не мурлыкала в предвкушении воображаемых удовольствий. А верная адвокатская супружница тем временем ничего этого не замечала и была всецело погружена в перипетии расследования.

– Убить своего повара? Но зачем? – не удержалась от комментария Капитолина Матрешкина и встретилась глазами с Кашириным, который в ответ не преминул еще раз поцеловать ей руку.

– Чтобы в этом разобраться, мы должны вернуться к личности Савелия Русанова, его вещам, образу жизни и, наконец, к самой криптограмме, – пустился в рассуждения Клим Пантелеевич. – Как я заметил, этот человек с самого детства бредил морем. Стены его маленькой полуподвальной комнатки были увешаны репродукциями картин известных маринистов, а на полках стояли книги о морских приключениях и дальних странах. Я нисколько не сомневаюсь, что секстант, обнаруженный в чемодане Пустоселова, на самом деле принадлежал Савелию. Так же как и навигационные таблицы, на которых оказались рукописные, выцветшие от времени цифры. Их ровно тридцать одна, и расположены они в той же последовательности, что и указанные в газетном объявлении. Отсюда следует, что кто-то задолго до появления на свет Савелия скрыл в криптограмме какую-то информацию. – Присяжный поверенный окинул взглядом собравшихся. – Теперь понятно, что речь идет о какой-то «золотой пещере». Я совершенно уверен, что это сделал Капитон Русанов – дед нашей жертвы. Он немало колесил по свету, и ему каким-то образом стало известно о наличии клада на Мадагаскаре. Его сын Лука после смерти жены, к сожалению, запил и вскоре умер, а внук в то время был еще очень мал. Старому моряку не оставалось ничего другого, как зашифровать координаты сокровищ и записать данные на одной из страниц навигационных таблиц, применявшихся еще в пору его юности. Цифры среди цифр. Кто обратит на них внимание? Шло время, и настал 1910 год, август месяц. Дед давно умер, а у Савелия приближался шестидесятилетний юбилей – своего рода ноябрь человеческой жизни. А с чем он подходил к нему? Что у него было за душой? А ничего: ни дома, ни семьи, ни детей. Оставались лишь одна давняя мечта о море и приятные воспоминания – то ли сон, то ли явь, – отпечатавшиеся в детском сознании, когда дедушка шептал перед сном мальцу истории о морских походах, отчаянных сражениях и пиратских кладах. А перед смертью он оставил парнишке наследство – видавший виды сектант да ньютоновские таблицы с криптограммой… Даже тайну тридцати одной цифры Капитон Русанов унес с собой в могилу.

– Получается, что Савелий Лукич как раз и был тем таинственным господином, который напечатал в «Ставропольских губернских ведомостях» загадочное объявление и за правильный ответ пообещал вознаграждение в двадцать пять рублей? – осведомился Неммерт.

– Ну конечно! – согласился адвокат. – Кроме того, он являлся владельцем десятирублевой банкноты с памятным номером и, как я полагаю, отзывчивым человеком, решившим помочь своему хозяину, у которого финансовые дела шли далеко не лучшим образом. Но доброта не всегда идет во благо. Забегая вперед, скажу, что в Порт-Саиде я получил две телеграммы. В одной из них говорилось, что все недвижимое имущество купца второй гильдии Пустоселова – три скобяные лавки и родовой дом на Мещанской улице – давно заложены под обеспечение пятилетнего кредита в Азовско-Донском Российском Торгово-Промышленном банке. Сумма займа составляет сто тысяч рублей. Договор подписан 19 февраля 1906 года. Стало быть, уже в следующем году он должен был бы по нему полностью рассчитаться. Однако дела шли не лучшим образом… А тут подоспело предложение Русанова о финансировании поисков золотой пещеры и, соответственно, назревал дележ будущих сокровищ. А зачем соглашаться на часть, когда можно получить все? Вот вам и мотив убийства.

– Позвольте, Клим Пантелеевич. Вы все время упоминаете о сокровищах, о золотой пещере. А какое отношение ко всему этому имеет не раз упоминавшаяся здесь десятирублевая купюра? – недоуменно поморщился Лепорелов.

– Самое прямое! Ведь именно господин Завесов и разгадал криптограмму. Текст этого зашифрованного сообщения был следующий: golden cave S 15° 59’8.6” E 50°15’54.2”, то есть указаны точные координаты клада. Их Савелий Русанов написал на чистом поле той самой банкноты, которую Пустоселов забрал себе, имитируя ограбление после совершенного им убийства. И злодей носил ее в собственном портмоне.

– Но зачем? Это же прямая улика! Тем более что она была насквозь пробита ножом! – удивленно воскликнул полицейский.

– Вы правы. Но о ней знал лишь один человек – Завесов. А для преступника «красненькая» была своего рода талисманом, который должен был привести его к богатству. Да и потом, купец мог всегда отпереться, сказав, что получил ее на сдачу. Что же касается Завесова, то позже, когда ему стало известно об убийстве Русанова и о том, что экспедицию на Мадагаскар возглавит Пустоселов, далеко не глупому географу уже не составило труда выявить преступника. Однако он не пошел в полицию, а решил шантажировать злодея, с тем чтобы самому оказаться на корабле, плывущем на этот далекий остров. Вероятно, они договорились, и он был в доле с купцом, но, как вы понимаете, недолго. Лиидор Макарович не верил убийце и, чтобы хоть как-то обезопасить себя, составил письмо, где, вероятно, поведал все, что знал. Скорее всего, он сказал об этом и самому Пустоселову. Но негоциант раньше меня нашел послание, спрятанное за православным складнем. И мне пришлось довольствоваться лишь вмятинами на чистом тетрадном листе, оставшимися от давления стального пера, да следами чернил на промокательной бумаге, которые я прочел в зеркальном изображении. А там я разобрал всего несколько слов: две буквы «о», на некотором расстоянии и – «…УБИЛ РУСАНОВА И МЕНЯ». Но кто? Если предположить, что две «о», стоящие перед словами, – часть фамилии преступника, то подходят всего двое: Пустоселов и Лепорелов. Согласитесь, на настоящую улику эта надпись явно не тянула.

– Одного понять не могу, – поделился сомнениями ботаник, – Завесов перед смертью в подземелье даже не вскрикнул. Уж я бы точно услышал…

– Ничего удивительного, – пояснил Ардашев, – его сначала оглушили камнем, а уж потом зарезали. Согласитесь, Афанасий Пантелеймонович оказался довольно неплохим актером и всем своим видом показывал, что был не на шутку испуган случившимся.

– Не знал я, Клим Пантелеевич, что вы меня в душегубы-то записали, не знал, – обиженно пробубнил преподаватель. – Ну да ладно, чего уж там – следствие дело такое…

– А как же фильма? – не удержался Асташкин. – И зачем это Пустоселов хотел утопить господина Бранкова? Почему он так боялся этой кассеты и выбросил ее за борт? Там ведь, как мы убедились, кроме лобзаний, ничего интересного и не было, – он насмешливо покосился в сторону слегка покрасневшего Свирского.

– Ну, не совсем так. Кое-что там все-таки имелось, хотя и не настолько серьезное, чтобы из-за этого убивать господина оператора. – Присяжный поверенный достал из кармана коробочку любимого монпансье, покрутил в руках и убрал в карман. – В Смирне в присутствии членов экспедиции Александр Осипович подошел ко мне и при всех сказал, что, по его мнению, убийцу Лиидора Макаровича можно распознать. И это услышал злодей, который, вероятно, решил, что объектив камеры выхватил его как раз в тот момент, когда он бросал яд в шампанское учителя географии. Помните, при входе в Босфор раздались пушечные выстрелы и все ринулись к правому борту? А в это время, как видно из фильмы, чья-то рука намеренно столкнула на пол бокал. А зачем? Да просто потому, что яд мог попасть случайной жертве – госпоже Вяльцевой, Прокудиной или кому-то еще… А бесполезные убийства преступнику были не нужны. Он же не маньяк. Поэтому самым идеальным вариантом была бы смерть свидетеля, то есть самого оператора, и исчезновение пленки. Этого он и пытался добиться. Откровенно говоря, такой необходимости не было. Да и сам господин Бранков не был точно уверен, что у него имеются доказательства – съемка, если помните, происходила еще до прибытия в Константинополь, а значит, до убийства Завесова. И по вполне понятным причинам он тогда не обратил особого внимания на странные действия одного из пассажиров, сбивающего на пол фужер. Об этом Александр Осипович вспомнил намного позже – уже в Смирне. Но ведь и мой расчет был основан на том же. Это я его попросил сделать объявление о предстоящей демонстрации фильмы, и я же уговорил нашего уважаемого капитана застопорить ход для псевдонеотложной профилактики парового двигателя по соседству с рыбацкой деревушкой. Признаюсь, довольно долго я не был уверен, кто же все-таки настоящий преступник – господин Лепорелов или Пустоселов. И виной тому была телеграмма, полученная мною из Ставрополя.

– Что вы имеете в виду? – Каширин подался вперед.

– Видите ли, когда мне удалось раскрыть тайну засекреченного послания Капитона Русанова – а это случилось уже на корабле, – я понял, что, вероятнее всего, убийца его внука – один из членов экспедиции. А из этого следовало, что, отправляясь в это самое путешествие, он должен был заранее обзавестись каким-либо оружием, способным умертвить опасного для него человека, будь то я или кто-то другой. Вряд ли он взял бы с собой пистолет, поскольку звук выстрела на судне сразу привлек бы излишнее внимание, да и на таможне могли возникнуть сложности. А турки особенно не церемонятся: чуть что – в зиндан. Холодное оружие? Его на судне и так полным-полно, и проще стащить с кухни разделочный нож (что, собственно, и произошло), чем проносить его на корабль. Словом, удобнее всего яд. А знаете почему? Здесь нет условий для производства вскрытия жертвы (ни операционной, ни химической лаборатории), а без этого выявить опасное вещество нельзя. Можно, конечно, догадываться, анализируя общие симптомы больного, но это всего лишь подозрения, а не медицинское заключение. Рассуждая именно таким образом, я отправил телеграмму в Ставропольское полицейское управление, где просил узнать, кто из членов экспедиции за последние полгода покупал в городских аптеках яд. И оказалось, что это вы, – присяжный поверенный повернулся к учителю естествознания, – но даже не вы, а ваша родная сестра – Дросида Ивановна, которая до сих пор носит девичью фамилию. Ее допросили, и она подтвердила, что приобрела цианистый калий в Красной аптеке сугубо по вашей просьбе, уважаемый Елизар Матвеевич. Это сообщение спутало мне все карты… Так что зря вы обиделись на меня за подозрения. Сами теперь видите, что для этого имелись веские основания.

– Так вы могли бы у меня спросить! – оживился Лепорелов. – И я бы подробненько, как у батюшки на исповеди, все выложил! Дело-то простое: крыс я с детства боюсь, а на кораблях, как мне говорили, их тьма тем. Вот я и решил порошковую отраву приобресть, ну, и попросил сестрицу по пути в аптеку заглянуть. А если вы изволите наведаться ко мне в каюту, то во всех четырех углах найдете по кусочку хлеба, вымоченного в ядовитом растворе. Правда, так ни одной серой твари я и не обнаружил.

– А откуда им быть, если Клим Пантелеевич распорядился переловить их и в ящики посадить, да еще и номера им присвоил по количеству обеденных столов в ресторации, – усмехнулся Неммерт.

На адвоката уставились удивленные лица соседей по путешествию.

– Да, господа, пришлось, – признался присяжный поверенный. – Естественно, я не мог допустить, чтобы замысел преступника осуществился, и потому попросил капитана, чтобы крысам прежде давали ту же еду, что и пассажирам. И представьте себе, эта предосторожность спасла жизнь мне и моей супруге. Овощной суп, заказанный моей женой, был отравлен, а мы ели совсем иное блюдо. Только вот крыса, отведавшая его, сдохла.

– Какой ужас! Бедная зверушка! – напомнила о себе неугомонная госпожа Слобко. – А я все равно подам в суд на РОПиТ!

Не обращая внимания на реплику эмоциональной путешественницы, адвокат продолжил:

– Но мы не стали разочаровывать злодея и притворились больными. Оставалось только дождаться, кто именно клюнет на эту провокацию с фильмой: вы, – Ардашев вновь посмотрел на учителя ботаники, – или Пустоселов. Кстати, на днях в буфете я заметил человека, который хотел расплатиться купюрой с номером: № КЗ 530215, но в последний момент он понял свою оплошность и достал другую банкноту.

– Это был Пустоселов? – спросил Каширин.

– К сожалению, этот господин умудрился довольно быстро исчезнуть…

– Выходит, где и когда купец приобрел яд, вам не известно?

– Как я уже сказал, полиция мне направила ответ только в отношении Елизара Матвеевича… Но теперь это уже не суть важно.

– Ох, и не торопится мое начальство работой себя обременять, – делано вздохнул Каширин, – пора, видимо, Ефиму Андреевичу на пенсию, огородом заниматься, кур разводить да за внуками присматривать.

На некоторое время воцарилась тишина, но первой не удержалась Амалия Слобко:

– А клад? Как же сокровища?

– Вы имеете в виду «golden cave»? – Клим Пантелеевич внимательно посмотрел на даму, и она, словно смущенная гимназистка после первого поцелуя, опустив глаза, промолвила:

– Да, ведь вы об этом столько говорили…

– Попытаться найти золотую пещеру можно, и для этого ныне имеется все необходимое: карта десятиверстовка, секстант, таблицы… Без этих ньютоновских расчетов полуторавековой давности определить местонахождение клада будет невозможно. Современные морские ежегодники хоть и намного точнее, но в данном деле – бесполезны, потому что Капитон Русанов рассчитывал положение светила именно по тем, что были в ходу в конце XVIII века. Кстати, надеюсь, вы обратили внимание на то, как Пустоселов старательно постигал навыки обращения с секстантом?

– Да, но после убийства географа у него ведь другого выхода и не было, – задумчиво выговорил капитан. – Однако все-таки разумней с его стороны было найти клад с помощью Завесова, а уж потом с ним расправляться.

– А я что-то никак не могу понять, господа, – Асташкин недоуменно повел бровями, – как Афанасий Пантелеймонович собирался втайне от нас отыскать сокровища. Ведь нам бы непременно об этом стало известно.

– Да ничего бы вы не узнали! – резко ответил Каширин.

– Это почему же? – водолаз недовольно посмотрел на полицейского.

– Да потому что ваши косточки уже бы давно обгладывали голодные африканские шакалы.

– Извольте, сударь, объясниться! – морской офицер привстал.

– Но-но! Без нервов, любезный! – лицо сыщика перекосилось от злобы. – Раз уж вы задали вопрос, так выслушайте на него ответ. А он прост, как оглобля: отравил бы вас купчишка точно так же, как он намедни собирался расправиться с господином адвокатом!

– Это уж как дважды два! – поддержал репортер.

– Да как же можно столько людей… – учитель нервно сглотнул слюну.

– А позвольте уточнить, кто у нас теперь начальник экспедиции? Профессор Граббе? – присяжный поверенный разрядил накалившуюся до предела атмосферу.

Ответа не последовало. Все молчали. Наконец Лепорелов неуверенно выговорил:

– Пожалуй, вы правы, Клим Пантелеевич. Достойнее кандидатуры не найти.

– Благодарю за доверие, господа, – расправив усы, ответствовал ученый. – Но уж коли так, то позволю заметить, что дальнейшее открытое обсуждение этого вопроса будет значительно вредить делу, и потому я предлагаю продолжить разговор у меня в каюте. Но боюсь, что без помощи капитана и господина Ардашева нам не обойтись. А всех остальных я прошу не гневаться – беседа имеет сугубо конфиденциальный характер. Однако, прежде чем удалиться, я, как только что выбранный руководитель экспедиции, хотел бы официально подтвердить, что нашей первостепенной задачей является отыскание целакантуса. Любые другие побочные исследования также могут проводиться, но лишь постольку, поскольку не будут мешать основной цели, которая, несомненно, в научном отношении гораздо важнее отыскания любого клада.

– Ну да, – криво усмехнулся полицейский, – особливо если учесть, что за обладание им уже трое отправились на Небеса. – Провожая недовольным взглядом встающих с мест исследователей, он добавил: – Что ж, не хотите меня приглашать – не надо. Но позволю вам напомнить, что ваш этот… секс… в общем… аппарат с подзорной трубой, карта и таблицы с циферками – есть вещественные доказательства, кои будут присовокуплены к делу. А стало быть, останутся у меня… Так-то-с!

Ардашев в нерешительности остановился:

– Мне кажется, Генрих Францевич, без присутствия господина Каширина нам никак не обойтись.

Ученый лишь пожал плечами и согласно кивнул.

– То-то же, – ухмыльнулся сыщик и, поцеловав очередной раз упрятанную в прозрачную перчатку руку Капитолины Матрешкиной, без особых церемоний стал проталкиваться к выходу.

Глава 49

Запоздалое известие

«Королева Ольга» входила в фарватер порта Джибути. Город, основанный еще до рождения Христа, приютился в живописной бухте западного побережья Аденского залива и носил одноименное с портом название.

Белые домики будто приклеились к отвесным скалам, омываемым водами Аравийского моря. Вздохи волн смешивались с криками чаек и скрежетом портовых механизмов. И только старые английские гидравлические гусаки-краны[42] бесшумно разгружали стоящие у причалов грузовые суда.

Пассажиры давно высыпали на палубу и ждали, когда судно причалит к пирсу. Харитон Свирский о чем-то шептался с Юлией Матрешкиной, Асташкин раскланивался с четой Богославских, Лепорелов рассыпался в любезностях перед Анастасией Вяльцевой, а Бранков, верный обязанностям хроникера, непрерывно крутил ручку кинокамеры.

– Ну и каков ваш дальнейший путь? – обратился к профессору капитан.

– Надеюсь нанять какой-нибудь пароход и уже на нем отправиться на Мадагаскар.

– Это не так просто. К сожалению, океанские лайнеры этим маршрутом почти не ходят. Так что вам придется искать частное судно. Вы можете просидеть в Джибути целую неделю, ожидая, пока кто-нибудь согласится на ваше предложение. К тому же путь до Мадагаскара неблизкий и наверняка с вас захотят взять двойную плату. Но это еще не означает, что вы без приключений попадете на остров. А если, не дай бог, начнется шторм, то не всякая потрепанная африканская калоша сможет продолжить плавание без ремонта. Поэтому, будь я на вашем месте, я бы не стал рисковать. Сначала арендуйте пароходик до Дар-эс-Салама, переночуйте там, отдохните, а потом спокойно подыскивайте себе нового перевозчика, который и доставит вас к месту назначения. Положитесь во всем на представителей РОПиТа. Они вам обязательно помогут. И еще одно: остерегайтесь сомалийских пиратов. Их лодки, словно стаи акул, рыскают по округе и грабят всех подряд… Простите, но мне пора, – извинился капитан.

Буксирный пароход дал три свистка и медленно отвалил в сторону. «Королева Ольга» стала у причала. Как только пассажиры сошли с трапа, по нему начали сновать грузчики, перенося на берег многочисленный багаж экспедиции.

Неммерт и чета Ардашевых еще долго прощались на берегу с недавними попутчиками. Наняв извозчиков и уложив весь скарб, искатели целакантуса направились в центр. Вслед за ними тронулись и провожающие. Невысокие, рыжие арабские лошаденки бодро трусили друг за другом, обдавая горячей африканской пылью случайных прохожих. Мимо проследовала вереница верблюдов, навьюченных кожаными мешками с пресной водой. Отрешенные лица погонщиков напоминали каменные лики фараонов без души и тела.

Город представлял собой жалкое зрелище: низкие лачуги, похожие на сараи, темнели пустыми глазницами окон, узкие улочки, грязь и толпы оборванцев. Слепцы, калеки с телесными изъянами сначала жалобно, а потом настойчиво выпрашивали милостыню у прохожих.

На площади перед зданием колониальной администрации приютился совсем невзрачный домик с вывеской на русском и французском языках – «Товарищество «А. Галеб и К°», а прямо под ней еще одна – «Представительство Российского общества Пароходства и Торговли». Коляски остановились. Оставив супругу на попечение Бранкову, Клим Пантелеевич, профессор Граббе и капитан Неммерт вошли в небольшое помещение, обставленное на русский манер. В правом углу висела икона Спасителя. За столом восседал упитанный господин, по виду грек, с широкими и длинными бакенбардами, переходящими в пышные усы. Ворот его белоснежной рубахи был расстегнут, а во рту дымилась толстая кубинская сигара с характерным красным ободком. Завидев гостей, хозяин комнаты водрузил на голову соломенное канотье, затушил в кокосовой пепельнице «Упманн» и поднялся навстречу.

– Смею предположить, господа, что вы и есть та самая экспедиция, о которой меня информировали пару недель назад из Новороссийска.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся Неммерт.

– Позвольте отрекомендоваться – Агропуло Федор Иванович, управляющий товарищества «Александр Галеб и К°» и одновременно служащий РОПиТа.

Неммерт, Граббе и Ардашев представились.

– Господин Ардашев? – переспросил управляющий. – Так вас уже три дня телеграмма дожидается. Вот, извольте расписаться. – Он придвинул толстую книгу с графами. Росчерком стального пера адвокат оставил автограф и надорвал конверт. Прочитав текст, он усмехнулся и, повернувшись к Неммерту, сказал:

– Лучше поздно, чем никогда… А вот теперь, Александр Викентьевич, все точки над «i» поставлены. Полюбопытствуйте.

Капитан взял листок и пробежал его глазами.

– Ну и слава Всевышнему! – воскликнул он.

Граббе, снедаемый любопытством, в нерешительности переминался на месте. Заметив это, присяжный поверенный протянул ему лист бумаги.

– Прочтите, профессор.

Ученый зачитал вслух:

– «Нами установлено, что яд в аптеке Минца покупала Мелания Захаровна Гостищева – горничная А.П. Пустоселова. Дата продажи – сентября пятого дня сего года. На следующий день она была уволена. Нач. сыскн. отд. колл. ас. Поляничко Е.А.». – Затем он помедлил и спросил: – А что, позвольте осведомиться, сие означает?

– Это сообщение подтверждает, что погибший от акульих зубов Пустоселов собирался отправить на тот свет не только меня, но и остальных членов экспедиции. А значит, как я уже объяснял, он и был тем самым преступником, который убил в Ставрополе своего повара, а в Константинополе – коллегу по экспедиции географа Завесова.

– Смотрю, веселое у вас выдалось путешествие, – заметил Агропуло.

– Это уж точно, – согласился ученый. – Нам бы до Мадагаскара как-нибудь добраться… Наверное, лучше через Дар-эс-Салам? – робко поинтересовался он.

– Несомненно-с! Там сейчас почти Европа. Немцы понастроили гостиниц и рестораций. Магазины – на каждом углу! Даже железную дорогу проложили! Через два часа туда уходит «Нефертити» – небольшое, но вполне надежное судно. Так что поторопитесь!

И фиакры, стуча железными колесами о каменистую дорогу, вновь покатили в порт.

Глава 50

Сенсация!

«Le Figaro» № 163

от 15 октября 1910 года

«Как передают ведущие мировые телеграфные агентства, русская исследовательская экспедиция, работавшая на Мадагаскаре, по счастливой случайности наткнулась на культовый храм малагасийцев с Верховным Божеством Айри. Деревянная статуя была сплошь усыпана золотыми монетами и инкрустирована драгоценными камнями. По предварительным оценкам, стоимость найденных сокровищ составляет более десяти миллионов франков.

Еще в конце XVIII века аборигены уничтожили поселение морских разбойников – так называемую «Либерталию» – и разграбили пиратскую казну. Этими драгоценностями туземцы украсили изваяния своих богов. Позднее, во время высадки французских колонистов, дикари спрятали идолов в труднодоступных джунглях. Все попытки отыскать святыни мальгашей до сих пор терпели неудачу.

По сообщению нашего корреспондента из Тананариве, в настоящее время губернатор острова проводит интенсивные консультации с Парижем для решения вопроса о дальнейшей судьбе находки. Между тем, согласно информации, полученной нашей газетой из неофициального источника, флагманский крейсер «La Fayette» уже покинул марсельский порт и отправился к берегам Мадагаскара.

Возвращаясь к вчерашней новости об обнаружении все той же экспедицией целакантуса – кистеперой рыбы, вымершей миллионы лет назад, – мы можем сообщить, что в этом вопросе французское правительство решило пойти русским на уступки и великодушно позволило вывезти реликтовую особь в Россию».

Примечания

1

Home is home though it be never so homely – (англ. посл.) – «дома и стены помогают» (прим. авт.).

2

Свифель (партарело) – устанавливался на вращающейся опоре. Позволял вести огонь в любых направлениях. Обладал достаточно высокой скорострельностью и точностью по сравнению с пушкой (прим. авт.).

3

Бушприт – горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна или парохода, дополнительно оснащенного парусами (прим. авт.).

4

Индижистик (уст.) – несварение желудка (прим. авт.).

5

Банка (здесь) – скамейки для гребцов, находящиеся по обеим сторонам куршеи (см. ниже) (прим. авт.).

6

Куршея – помост, располагавшийся выше палубы и тянувшийся по диаметральной плоскости галеры от рамбата – баковой (носовой) надстройки – до тендалета (легкого навеса на юте) (прим. авт.).

7

Постицы – вынесенные за борта специальные брусья со штыревыми уключинами для весел (прим. авт.).

8

Итак, друзья, нам предстоит выбрать капитана (прим. авт.).

9

Старшим на корабле может стать только тот, кто сумел освободить нас. К тому же Капитон звучит как «капитан», а значит, так тому и быть (прим. авт.).

10

Yangin (тур.) – пожар (прим. авт.).

11

По данному адресу располагался Департамент полиции (прим. авт.).

12

Капудан-паша (тюрк.) – адмирал (прим. авт.).

13

Диван – совет, на котором визири обсуждали внешнюю и внутреннюю политику, своеобразное правительство султана (прим. авт.).

14

Морея – средневековое название острова Пелопоннес на крайней южной оконечности Балканского полуострова (прим. авт.).

15

Pack of henhearted numbskulls! (англ.) – Коробка вонючих костей! (Прим. авт.)

16

Лале (тюрк.) – тюльпан (прим. авт.).

17

Silence there between decks! (англ.) – тишина на палубе! (Прим. авт.)

18

On yer toes! (англ.) – Смирно! (Прим. авт.).

19

The captain will speak! (англ.) – капитан будет говорить! (Прим. авт.)

20

Лотлинь – линь для ручного лота со специальными отметинами по всей длине для быстрого определения длины вытравленного лота на глубине (прим. авт.).

21

Алиада – часть угломерного геодезического или астрономического инструмента в виде круга с делениями.

22

Картал (тур.) – орел.

23

О к (тур.) – стрела.

24

Телеграф машинный – вид внутрисудовой связи. Служит для передачи команд об изменении хода судна. По его циферблату расположены надписи: «малый ход», «полный ход», «задний ход», «стоп» и проч., а также движется стрелка. Поворотом рукоятки вахтенный офицер подает команду в машинное отделение и по ответному положению стрелки получает подтверждение об исполнении (прим. авт.).

25

Ток – маленькая женская шляпка из шелка или бархата, украшенная цветами или перьями (прим. авт.).

26

Ахтерштевень – открытая или замкнутая деревянная рама в кормовой оконечности судна, являющаяся продолжением киля (прим. авт.).

27

Кренгование – очистка днища судна от моллюсков и водорослей; замена и покраска подгнивших досок. Эта трудоемкая процедура обычно проводилась в доках. Но пираты и корсары часто были вынуждены делать это на песчаных отмелях, специально заводя на них корабль во время прилива. С отливом начиналась основная работа (прим. авт.).

28

Ahoy! Thar! Avast or all ‘ be dead Ahoy! – Эгей! Там! Остановитесь или мы всех прикончим!

29

Are you corsairs? – Вы пираты?

30

No, we’re gentlemen o’ fortune! – Нет, мы джентльмены удачи!

31

Lass (англ.) (жарг.) – женщина (красотка, возлюбленная, девочка, «малышка»).

32

Чичек (тур.) – цветок.

33

Кавас (тур.) – здесь: провожатый. Происходит от «кавас» – мусульманский почетный страж, наделенный полицейской властью; кавасы обыкновенно приставлялись к иностранным посольствам в Константинополе (прим. авт.).

34

Эль-Гурдака (араб.) – Хургада (прим. авт.).

35

Риф-сезень – короткий трос; служит для завязывания паруса (прим. авт.).

36

Книппель – разделяющиеся снаряды, предназначенные для уничтожения парусов и мачт корабля противника. Состояли из двух равных частей, скрепленных между собой различными способами (чаще цепью или стальным стержнем). При заряжании они находились в свернутом виде, а во время выстрела, в полете, начинали беспорядочно вращаться. Используя силу инерции, книппели разрушали все, что встречали на своем пути (прим. авт.).

37

Save the crew, captain! (англ.) – спасай команду, капитан! (Прим. авт.)

38

Фалинь – концы троса длиной до 20 м, ввязанные в носовой и кормовой рым – металлическое кольцо – шлюпки (прим. авт.).

39

Планширь – деревянный брус с гнездами для уключин, идущий вдоль борта шлюпки (прим. авт.).

40

Лопарь – ходовой конец троса, за который тянут сам трос (прим. авт.).

41

Фигарис каплюжный – устаревшее, обидное прозвище полицейских (прим. авт.).

42

Гидравлические краны изобретены в Англии в середине XVIII века. Некоторые из них трудятся в портах Бомбея и Мадраса и в XXI веке. Принцип их действия прост. Портовая гидравлическая станция использует энергию сгораемого угля, создающую необходимое давление воды в единой системе, к которой и подключены эти портовые «грузчики». Крановщик, манипулируя специальными рукоятками, подает воду на нужные механизмы, отчего последние и работают (Прим. авт.).

Content

Иван Любенко
Кровь на палубе

Глава 1 Таинственная криптограмма

Глава 2 Смертоубийство

Глава 3 Полуденный гость

Глава 4 Беглый

Глава 5 У южных границ империи

Глава 6 Целакантус

Глава 7 Печальная песнь муэдзина

Глава 8 «Королева Ольга»

Глава 9 Captain

Глава 10 Клеймо

Глава 11 Беспокойная Таврида

Глава 12 Радуга над морем

Глава 13 На пороге войны

Глава 14 Carte blanche

Глава 15 Первый трофей

Глава 16 Подозрения

Глава 17 Ламбро Качиони

Глава 18 Тревоги и сомнения

Глава 19 Узник

Глава 20 Тьма и солнце

Глава 21 На кровавых волнах

Глава 22 Изнанка любви

Глава 23 Секретное послание

Глава 24 Пепельница и британский «бульдог»

Глава 25 Награда

Глава 26 Под тенью древнего чинара

Глава 27 На двух фронтах

Глава 28 Беспокойная новость

Глава 29 У побережья Морея

Глава 30 Загадочные исчезновения

Глава 31 Кастель-Россо

Глава 32 В ожидании солнца

Глава 33 Освобождение

Глава 34 На морском дне

Глава 35 Беда

Глава 36 Старый знакомый

Глава 37 Крест и сабля

Глава 38 Таинственная банкнота

Глава 39 Одалиска

Глава 40 Порт-Саид

Глава 41 Черное солнце Африки

Глава 42 «Осенний ноктюрн» и рыба фугу

Глава 43 Фатальная встреча

Глава 44 Белая акула

Глава 45 В джунглях Мадагаскара

Глава 46 Иллюзион

Глава 47 Возвращение

Глава 48 Затянувшийся завтрак

Глава 49 Запоздалое известие

Глава 50 Сенсация!

Примечания