Кулешов Александр Петрович

Счастливчики с улицы Мальшанс

Часть первая

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая

САМОЛЁТЫ УЛЕТАЮТ ДАЛЕКО

Самолёты улетали далеко.

То и дело из репродукторов разносился вкрадчивый женский голос, возвещавший на трёх языках: «Пассажиров, вылетающих рейсом 235, по маршруту Касабланка — Буэнос-Айрес, просят пройти к выходу № 3… вылетающих по маршруту Мадрид — Нью-Йорк, к выходу № 28… вылетающих по маршруту Рейкьявик — Монреаль, к выходу…»

Цепочка людей, торопясь, выходила из стеклянных дверей и спешила к голубым автобусам. Когда последний опаздывающий пассажир, подгоняемый стюардессами, выбегал из дверей и вскакивал на подножку, автобус трогался. Он пересекал широкое бетонное поле и останавливался у самолёта. Пассажиры покидали автобус и шли к трапам. Небольшая группа солидно, неторопливо — к переднему, в первый класс. Остальные, толкаясь и спеша, — к заднему, в туристский. Потом захлопывались двери, начинали рокотать двигатели, лётчик из-за стекла кабины и аэродромный служащий с дужкой радиотелефона на голове обменивались знаками, и тяжёлая машина, медленно развернувшись, катила к дальнему концу аэродрома. А через несколько минут, покрывая все звуки рёвом двигателей, она возносилась в голубое небо и вскоре исчезала вдали, сливаясь с белёсым горизонтом. Ненадолго над аэродромом повисала тишина, потом всё начиналось сначала.

… Они любили наблюдать эту всегда одинаковую и всегда новую аэродромную жизнь, эти гигантские машины, способные перелетать океаны. Они научились хорошо в них разбираться: вот эта, с двигателями, подвешенными к крыльям, словно на ниточках, — «Боинг-707», а эта, стройная и длинная, — ДС-8, тоже реактивный трансконтинентальный лайнер; вот сине-белая, у которой двигатели и не заметишь, — «Каравелла», а вон Ту-114, советский самолёт, гигантский, словно морской корабль, — к нему подкатывают специальный трап.

Они разбирались в опознавательных знаках: синие извивающиеся буквы «SAS» — скандинавской компании, белый крест на красном фоне — швейцарской, морской конёк на носу — «Эр Франс», летящий на всех парусах корабль «Летучий голландец» — нидерландской КЛМ…

Они подолгу не уставали смотреть на длинные, похожие на гусеницы пассажирские автобусы, могучие жёлтые бензовозы, на крохотные красные, чёрные, полосатые автомобильчики аэродромных служб, на бесконечные поезда тележек, доверху нагруженных разноцветными, всех форм и размеров, чемоданами.

Все эти машины, пестря, медленно и быстро двигались в разных направлениях, пересекая необъятное лётное поле, подруливая к самолётам, погружая и разгружая свой людской и чемоданный груз. Машины напоминали катера, буксиры и лодки, бороздящие водную гладь порта и суетящиеся вокруг огромных, презрительно неподвижных лайнеров.

Они с любопытством разглядывали несметные улетающие и прилетающие полчища пассажиров. Кого только не было здесь! И укутанные в тёплые пальто старики, прилетевшие откуда-нибудь из Канады, и африканы в длинных белых одеждах и пёстрых тюрбанах, индийские женщины в сари, прокалённые солнцем туристы в шортах и пробковых шлемах, возвращающиеся из Африки… Порой стюардессы везли в колясочке парализованную старушку, иногда несли за родителями совсем крошечного пассажира. Были среди улетающих и прилетающих очень богатые — их окружали секретари, горничные, камердинеры; были и небогатые — туристские или студенческие группы, воспользовавшиеся льготными тарифами. Иногда — и это было самым интересным — из самолёта выходила знаменитость: кинозвезда, чемпион мира, сверхмиллионер. Тогда прямо к самолёту подавались чёрные «кадиллаки», на поле выбегали толпы фото— и кинокорреспондентов, а порой даже выставлялось полицейское оцепление.

Всё здесь было маняще. Дымка романтики окутывала эти громадные роскошные машины, улетавшие в далёкие сказочные города — Рио-де-Жанейро, Нью-Йорк, Мельбурн, Токио…

Когда вкрадчивый голос, звучавший из репродуктора, доносил эти названия, сердца их сжимались в сладкой тревоге, перед внутренним взором возникали неясные чудесные картины…

— Если б мне сказали: «Вот тебе десять лет, Юл, живи как хочешь, летай куда хочешь, ешь что хочешь, спи сколько хочешь, а потом получай пожизненную каторгу», — я бы согласился. Честное слово!

Как заворожённый смотрел Юл на невысокого, крепкого парня, спускавшегося по трапу только что прибившего самолёта. Парень широко улыбался, помахивая одной рукой, а другой прижимая к груди букет цветов. У трапа его ждали фотографы, вспыхивали блицы, стрекотали кинокамеры, из толпы встречающих доносились приветственные возгласы.

— Пресли! — пробормотал Юл в самозабвении. — Элвис Пресли!.. Эх, попасть бы на концерт!..

Юл вытягивал длинную шею, ерошил гладкие чёрные волосы, переступал с ноги на ногу.

— Там небось за билет столько сдерут, что ты в твоём кабачке бороду отрастишь, пока заработаешь. Пресли! Тоже мне знаменитость! Он и петь-то толком не умеет! — Род презрительно сплюнул.

Юл посмотрел на него с состраданием.

— Ты знаешь, сколько у него вилл? Четыре! В Голливуде, в Майами и ещё… как это, забыл… Самолёт свой! Машины каждой день меняет! А ты говоришь, петь не умеет!

— «Каждый день меняет, каждый день меняет»! — передразнил Ряд. — «Может, каждый час? Или каждую минуту? Прямо так и прыгает из одной в другую с утра до вечера.

Тем временем Пресли, окружённый корреспондентами и встречающими, вошёл в здание аэропорта. Юл торопливо перебежал на другую сторону галереи, чтобы увидеть, как заокеанская знаменитость будет садиться в машину.

— Смотри, смотри! — раздался его восторженный крик. — Ребята, скорей!

Род неторопливо, всем своим видом выражая пренебрежение, перешёл галерею. Нис уже стоял рядом с Юлом.

Пресли торопливо шёл из стеклянных дверей и направлялся и машине. Улыбка исчезла с его лица. Он беспокойно оглядывался по сторонам. Два десятка полицейских с трудом сдерживали толпу оравших девушек. Девушки размахивали открытками с изображением Пресли, платками, выкрикивали куплеты из его песен, швыряли в Пресли цветами, серпантинами, скандировали его имя. Их было много. Очень много!..

Пресли быстро юркнул в машину, охранники закрыли дверцы, опустили занавески, и автомобиль, громко сигналя, прорвался через девичью толпу и помчался к городу.

— «Не умеет петь»! — В синих глазах Юла горело безграничное восхищение. Он сочувственно похлопал Рода по плечу. — Если он разрешит тебе ботинки почистить — считай, что повезло,

— Не знаю, как ботинки, — задумчиво проговорил Нис, — но в охране у него неплохо работать. Плата наверняка подходящая — рискуешь жизнью! — Он весело рассмеялся.

Но Род, как всегда, был настроен мрачно.

— Вот-вот! Изучи бокс да дзю-до и иди нанимайся. Или подожди, пока Юл знаменитостью станет. Ты к тому времени как раз правнуков будешь тренировать…

«Пассажиров, вылетающих рейсом 115, по маршруту Каир — Хартум — Кейптаун, просят пройти к выходу № 18…» разнеслось над галереей.

Трое друзей вновь перешли на ту сторону галереи, которая выходила на лётное поле. Они частенько приезжали сюда по воскресеньям. Опустив маленькую монетку в турникет, они поднимались на крышу гигантского здания аэропорта, возносившего восемь стеклянных этажей и подножию многометровой контрольной башни, на верхушке которой днём и ночью вращался радар.

Погода испортилась. Небо заволокли серые неровные тучи, лёгкий ветерок стал холодным и колючим. Галерея постепенно пустела.

Вкрадчивый голос уже дважды объявил о том, что вылет самолётов местных линий задерживается из-за метеорологических условий.

Подняв воротники предусмотрительно захваченных потрёпанных плащей, друзья упрямо продолжали стоять у перил уже совсем обезлюдевшей галереи. Они молчали. А огромные машины по-прежнему с рёвом возносились к свинцовому небу, улетая в солнечные голубые края.

Юл отстукивая такт ногой, тихо насвистывал какую-то мелодию. Вскоре к нему присоединился Род, потом нерешительно, как всегда фальшивя, Нис.

Есть на свете золотые города, —

вполголоса запел Юл, —

Где у каждого в бумажнике мильон,

Но не быть там и не жить там никогда

Тем, кто робок, или глуп или влюблён…

А мы ребята смелые, свой не упустим шанс!

подхватили Род и Нис.

Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!..

Тяжёлая холодная капля упала Юлу на щеку, и он замолчал. За первой каплей последовала вторая, ещё одна, ещё. Стюардессы торопливо вынимали из специальных ячеек большие оранжевые зонтики и вручали их пассажирам, но мере того как те выходили из дверей. Теперь цепочка людей, направлявшихся к автобусу, напоминала связку оранжевых воздушных шаров. Доехав до самолёта и поднявшись по трапу, пассажиры сбрасывали зонтики вниз. Стюардессы ловили эти цветные парашюты, причудливо вилявшие на ветру, и, торопливо уложив их в маленький грузовичок, отвозили к зданию аэропорта, где снова выдавали очередной партии пассажиров.

Дождь усилился. Огромная бетонная площадка вся пенилась большими пляшущими пузырями, движение прекратилось. Из репродуктора беспрерывно раздавались одни и те же сообщения: «Вылет рейса 301-го задерживается на два часа из-за метеорологических условий… Вылет рейса 20-го задерживается… задерживается… задерживается…»

Аэродром был окружён плотной серой стеной дождя и туч. Теперь отсюда уже не было пути в солнечные страны, в голубые края, в золотые города.

Юл, Нис и Род сбежали вниз, устремились к остановке автобуса и в несколько прыжков доскакали до него. Отряхнув мокрые плащи, они остались на площадке. До города было полчаса езды. Равнодушный водитель в синей фуражке пожёвывал резинку и, не обращая внимания на дождь, вёл могучую машину на большой скорости. Широкое шоссе стрелой уходило вдаль. За серой пеленой дождя убегали назад дорожные знаки на бетонных столбах, громадные яркие щиты реклам: «Летай ТВА», «Лучшие в мире шины Мишелин», «Отель Хилтон, 800 номеров, все с ваннами», «Пей кока-колу». Вдоль дороги мелькали бензозаправочные станции, украшенные жёлтыми ракушками с надписью: «ESSO», низкие серые здания каких-то складов, придорожные кафе.

Автобус взбежал на мост, перекинутый через железную дорогу, нырнул в длинный туннель и вновь выскочил на поверхность уже в районе загородных вилл.

Потянулись кирпичные, чугунные, каменные ограды. За их внушительной недоступностью еле проглядывали в густой зелени садов особняки. Это был район богачей.

Когда автобус въехал в город, дождь почти перестал. Машина ворвалась на Главную улицу и прочно включилась в бесконечный поток автомобилей. Поток еле двигался: обычная пробка воскресного вечера. Машины с рёвом и густым шелестом шин срывались на зелёный огонь очередного светофора и, промчавшись сто — двести метров останавливались в очередном заторе.

Два километра Главной улицы автобус проехал почти за то же время, что весь предшествующий путь от аэродрома. Он еле тащился мимо бесконечных витрин, где, искусно залитые светом в тщательно продуманном беспорядке, разметались рубашки и галстуки, костюмы и плащи, дамские шляпы и мужские ботинки. Сверкали золотом и драгоценностями витрины ювелирных и часовых магазинов. На Главной улице не было дешёвых вещей. Каждая мелочь стоила здесь бешеных денег.

Иногда магазины расступались, давая место ресторану, туристскому агентству, конторе авиакомпании, художественному салону, кинотеатру, над входом в который многометровые фанерные мужчины и женщины целовались или стреляли друг в друга.

Огромные синие, красные, жёлтые буквы то вспыхивали, то гасли на фасадах многоэтажных домов, бежали над крышами, мелькали у подъездов и входов или горели, не угасая, уверенно, ярко и вызывающе.

Вот, заполняя собой фасад большого здания, вспыхнуло табло: элегантный мужчина закурил сигарету, выпустил колечки дыма, протянул кверху пачку сигарет «Лакистрайк» и исчез, чтобы через секунду возникнуть вновь. Блестя под дождём, вращался на одной из крыш гигантский диск: «Лукас-мелодии»! Каждый год — миллиард пластинок!» Над одним из домов красные, белые, синие женщины изящно изгибались в лёгком белье. Над ними светилась надпись: «Бельё «Скандал»; «Мартини», «Пуэнпрат», «Синзано», «Сан-Рафаэль», «Наполеон» — вермуты, аперитивы, коньяки — щедро изливали из многолитровых бутылок разноцветную электрическую влагу.

Исчезнувшая было из-за дождя воскресная толпа стала вновь заполнять улицу, собирая у кинотеатров, неторопливо фланировать мимо витрин.

На одной из остановок юноши вылезли из автобуса и спустились в метро. Тускло освещённые, низкие и неширокие коридоры, украшенные по стенам обшарпанными рекламами, привели их на грязноватый узкий перрон. Дребезжащие старые вагоны, стуча и немилосердно раскачиваясь, понесли и выбросили их на столь же грязный перрон. Пройдя по душным коридорам, друзья наконец вышли на улицу и полной грудью вдохнули сырой вечерний воздух.

Редкие фонари освещали пустынные тротуары, отражались в мокрых после дождя торцах мостовой. Булочная, зеленная, бакалея, аптека, небольшие дешёвые магазинчики, кафе на углу излучали слабый свет, и только знак, обозначавший вход в метро, ярко, светился над уходящими под землю ступенями.

— Тебе к каким? — спросил Род, останавливаясь у фонаря и зажигая сигарету под неодобрительными взглядами двух других.

— К одиннадцати, как всегда, — ответил Юл.

— Зайдём к «Максу»? — Род вопросительно посмотрел на друзей.

«Макс» было кафе углу. Вообще-то оно называлось весьма лирично — «Уголок влюблённых», но постоянные посетители окрестили кафе по имени его бармена и хозяина — «Макс». Кафе размещалось в небольшом длинном зале, у одной из стен которого была стойка. На стойке возвышались сложные блестящее аппараты, изливавшие после нажима на те или другие рычаги кофе или пиво, выжимавшие апельсины, мывшие стаканы и производившее множество других операций. Макс недавно установил эту аппаратуру и чрезвычайно ею гордился. Огромный, с огромным животом, с огромными волосатыми руками, Макс казался малоподвижным за своей стойкой. Однако он успевал всё: наливать клиентам, получать деньги, покрикивать на Мари, свою дочь, выполнявшую обязанности официантки, зорко следить, чтобы какой-нибудь посетитель не покинул кафе, «забыв» рассчитаться.

Кроме стойки и выстроившихся вдоль неё высоких табуретов, в зале стояла дюжина мраморных столиков на железных ножках, механический бильярд и проигрыватель-автомат. Утром кафе обычно посещали шофёры грузовиков, обслуживавших окрестные лавчонки, служащие-холостяки, завтракавшие перед работой; в обеденные перерывы сюда забегали съесть пару бутербродов продавщицы. Вечером клиентура менялась. И уж тогда определить «кто есть кто» становилось куда трудней. На высокие табуреты усаживались неопределённого вида мужчины с настороженными взглядами, широкоплечие парни в плащах, юркие старички. Они говорили на своём, особом языке, обменивались им одним понятными знаками. За мраморные столики садились накрашенные женщины, не всегда молодые. Они закидывали ногу на ногу, подтянув и без того короткие юбки, курили сигареты и призывно поглядывали на мужчин.

У механического бильярда вечером толпилась молодёжь. Ребята — в кожаных куртках, в ковбойках, в свитерах, надетых прямо на голое тело, девушки — в узких, обтягивающих брюках, с распущенными, непричёсанными волосами.

Молодёжь шумела, смеялась, кричала, когда кому-нибудь удавалось прогнать шарик мимо всех препятствий и выгрести из жёлоба кучку монет.

«Уголок влюблённых» закрывался далеко за полночь, а в семь утра Макс уже снова стоял за стойкой. Никто не знал, когда он спит. И очень немногие знали, что кафе составляло лишь незначительную область его деятельности.

Юл, Нис и Род вошли к «Максу», когда зал был полон. Непогода загнала в кафе много посетителей. Табачный дым густо висел под потолком. Пахло пивом, кофе, мокрой одеждой. Мари носилась от столика к столику. Макс умудрялся обслуживать сразу десяток клиентов. Казалось, подобно осьминогу, у него множество длинных рук, успевавших делать тройную работу.

Человек пять парней в чёрных кожанках — их сверкающие мотоциклы выстроились недалеко от входа в кафе — никого не подпускали к бильярду. Но никто не протестовал: парни изрядно выпили, и когда кто-нибудь из них выигрывал, он тут же угощал пивом всех столпившихся вокруг. Род быстро протиснулся в первый ряд и сумел урвать кружечку.

— Всюду-то ты успеваешь! — с завистью заметил Юл.

— Ты уж помалкивай! — проворчал Род, вытирая губы. — Небось в своём кабачке сколько хочешь, столько и пьёшь. Побренчал полчасика — и за воротник…

— Да, там выпьешь… — Юл безнадёжно махнул рукой. — Мари! — схватил он пробегавшую мимо девушку за руку. — Три кофе. Ты совсем сегодня замоталась.

Мари мигнула Юлу и вскоре уже несла к их столику поднос с дымящимися чашечками. Юл гордо посмотрел вокруг — только дураки могли не понять, что он значит для Мари!

В десять часов Нис поднялся:

— Мне пора. У меня завтра тренировка…

Род иронически посмотрел на него:

— Давай, давай тренируйся! Поедешь на олимпиаду!

— В этом году нет. А на следующую почему бы не, съездить? — Нис пощупал свои бицепсы.

— Клод тебе покажет олимпиаду, — проворчал Род. — Разложит и всыплет пару раундов по запрещённому месту. У вас ведь по правилам ниже спины бить не разрешается?

Да брось ты! И его скоро одной рукой… — храбрился Нис.

Род усмехнулся:

— Смотри не помни его, бедняжку! Он ведь только двести кило весит. Или полтораста?

— Девяносто пять. Ну и что? У него рост-то какой… В общем, я пошёл. До завтра.

Нис поднял руку и щёлкнул пальцами. Юл и Род ответили тем же. Так желали они друг другу удачи.

— Не понимаю я его, — помолчав, сказал Юл. — Сам в драку лезет. Что толку, что научится боксу? Ему за это время столько набьют, что за всю жизнь не расквитается. Конечно, парень он здоровый…

— «Здоровый, здоровый»! — зло передразнил Род. — Это, знаешь, в рыцарские времена важно было. Когда мечами да копьями размахивали. А теперь карманная артиллерия есть. Помнишь, мы вчера смотрели «Золотой век Аль-Капоне»? Тот верзила оглянуться не успел, как три штуки в живот схватил… Вот тебе и сила…

Род украдкой оглядел в зеркало свою щуплую, невысокую фигуру и вздохнул.

Друзья выпили ещё по чашке кофе и вышли на улицу. Юлу пора было на работу. С одиннадцати вечера до трёх утра он играл на гитаре и пел в оркестре в кабачке «У чёрного фонаря». «Оркестр», конечно, сказано громко — он состоял на Юле, ударника, всегда усталого, сумрачного человека, напивавшегося после работы, и старого слепого пианиста-негра.

Кабачок был тоже захудалый, но всё же рангом повыше «Макса». Сюда приходили свои завсегдатаи — местные лавочники, спекулянты, букмекеры. Иногда забредали провинциалы, заехавшие в столицу поразвлечься, туристы. Программа была такой же жалкой, как и оркестр. Толстая Лола пела тонким голосом песни о любви; Лили исполняла номер стриптиза, отогреваясь потом рюмочкой виски и растирая худые, покрытые синяками ноги, была ещё танцевальная пара Фанфани, исполнявшая танец «Тропические страсти». Говорят, под тропиками люди старятся быстрей. Во всяком случае, Фанфани пережили возраст первых страстей.

Посетители мало обращали внимания на артистов. Они вели свои разговоры, заключали сделки, обсуждали дела. Но «программа» позволяла почтенной и усатой госпоже Амадо — хозяйке кабачка набавлять к ценам на напитки пятьдесят процентов.

Самым приятным в программе было пение Юла. Голос у него был хотя и слабый, но задушевный и тёплый. Он пел, подыгрывая себе на гитаре. Его слушали с удовольствием. А когда он исполнял им же сочинённую песенку «Счастливчики с улицы Мальшанс», его всегда награждали аплодисментами.

Свою работу Юл любил. Он получал бесплатный ужин, весьма приличную для шестнадцатилетнего парня плату, в основном за счёт чаевых. Ну, а главное… Главное, ему нравилась атмосфера кабачка. Когда он пел, прикрыв глаза длинными густыми ресницами, он представлял себя на сцене роскошного кабаре, где танцуют великолепные полуобнажённые женщины, где за столиками сидят сверкающие бриллиантами дамы и мужчины в смокингах. Они аплодируют ему, у служебного входа его ждёт собственная машина, а дома… дома Мари.

Кончив петь, Юл приходил в себя; вместо великолепных женщин на площадке, тяжело дыша, отплясывали старые Фанфани, а за столиками сидели занятые своими делами букмекеры.

В три часа Юл шёл домой. Он жил там же, где Род и Нис, в одном с ними доме на улице Мальшанс.

Улица Мальшанс была ещё уже, ещё темней, ещё бедней, чем та, на которой находились метро и кафе «Уголок влюблённых», Дома на этой улице были старые, из серого, потемневшего от сажи и времени кирпича. Железные лестницы, словно шрамы, бороздили унылые фасады. Дома стояли тесно друг к другу и образовывали глубокие колодцы, где царили вечный мрак и сырость, где всегда пахло кухней, нечистотами и кошками. Разноцветное изношенное белье плескалось здесь на ветру, подобно знамёнам разбитых армий неудачников.

Тротуары на улице Мальшанс были всегда замусорены, на мостовой стояли непросыхающие лужи, из окон всегда доносился детский плач.

Это была унылая улица, беспросветная, как жизнь её обитателей.

Юл углублялся в неосвещённую подворотню, проходил двор, колодец, поднимался по неровной крутой лестницу на седьмой этаж и, вынув ключ, открывал скрипевшую дверь. Дверь вела в длинный коридор, с обеих сторон которого располагались мансарды. В одной из них и жили Юл с матерью.

Когда он приходил домой, мать уже спала в своём углу за ширмой. Вообще-то говоря, она не спала, но Юл очень огорчался, что она так долго ждёт его, и мать притворялась спящей. На столе, прикрытый газетой, стоял ужин: хлеб с маслом, стакан молока, помидор.

Юлу но хотелось есть — в кабачке он наедался за вечер сухим картофелем, маслинами, орешками, всякой ерундой, подававшейся к виски. Но, в свою очередь не желая огорчать мать, Юл нехотя съедал ужин и отправлялся спать к себе за ширму. Засыпал он сразу тяжёлым, свинцовым сном.

К моменту, когда Юл ложился в постель, Нис спал уже пятый час сном идеально здорового юноши. Нис жил вдвоём с братом Клодом. По утрам они делали гимнастику, обливались из таза холодной водой.

Клод работал на заводе и был секретарём партийной ячейки. Раньше он тоже занимался боксом. Теперь времени не хватало. Но за спортивными успехами брата он следил внимательно и радовался им.

А вот Род, хоть и ложился рано, засыпал долго. Квартира Рода была одной из лучших в доме: три комнаты, кухня. Не было только ванны. Отец Рода работал мастером на том же заводе, что и Клод, прилично зарабатывал. В квартире стояли телевизор, холодильник, хорошая мебель — всё это приобреталось в кредит и уже было наполовину оплачено. По воскресеньям господин Штум, отец Рода, шёл с женой в кинотеатр, а потом обедал с ней где-нибудь в центре города, в хорошем ресторане. Услужливые официанты в белых смокингах, сверкающие белизной скатерти, лепные потолки создавали ощущение благополучия и прочности положения.

Господин Штум работал на заводе уже двадцать лет. Почему его могли коснуться перемены, связанные с дальнейшей автоматизацией производства завода? Может быть, кого-нибудь и уволят, конечно. Но не его же! Это такие вот бунтари, как Клод Роней, распускают всякие слухи. А между прочим, Клод тоже без пяти минут мастер и зарабатывает достаточно. Так помалкивал бы себе…

Однако где-то в глубине души господин Штум ощущал иногда тревогу и тогда пропускал бутылочку-другую. Глупая тревога пропадала, и господину Штуму сразу становилось ясно, что уж кому-кому, а ему какие-либо неприятные перемены никак не угрожают.

Что действительно огорчало господина Штума, а ещё больше его супругу, так это их сын. Бездельник! Самый настоящий бездельник! Вот друзья его — этот Юл Морено и Нис Роней — ведь при деле. Конечно, бренчать на гитаре в кабаке не занятие для мальчишки. Но всё же работа. И главное, платят хорошо. А Нис, так тот даже учится! Через два года он станет механиком. Сам-то Клод, конечно, бунтарь, но брата, надо отдать ему должное, держит в руках. Не хуже отца воспитывает. А всё почему? Да потому, что его самого старый Роней в руках держал! Жалко, не дожил старик — порадовался бы на сыновей. А бездельник Род ничего не желает делать — ни работать, ни учиться. Вечно ого где-то носит! Вот когда показывают фильмы про бандитов, тут он дома. Тут его никакими силами от телевизора не оттащишь! Всю комнату завалил этими «чёрными» романами. Даже на журнал «Сыщик» подписался.

В прошлом году господин Штум обнаружил при очередной проверке карманов сына — разумеется, в его отсутствие — кастет. Кастет обошёлся Роду дорого: он смог убедиться в том, что широкий, оставшийся от военных времён отцовский ремень куда более страшное оружие.

Когда господин Штум кричал на сына, грозил выгнать, Род отвечал:

— Чего кричишь, отец? Ты же сам говорил: главное — уметь устроиться в жизни. Так не беспокойся. Я устроюсь. Долго у тебя на шее не просижу. А если я надоел тебе, пожалуйста, могу уйти.

Но тут вмешивалась мать, начинались слёзы, и в пору было самому бежать из дому. «Чёрт с ним в конце концов, — рассуждал господин Штум. — Возраст!.. Придёт время — образумится. Ведь не пьёт, не ворует, не скандалит…»

Начался дождь. Он стучал по крышам, по стёклам окон, по асфальту. То усиливался, то ослабевал.

Кое-где в домах зажёгся свет: немало жило на улице Мальшанс таких, кто вставал на работу задолго до зари. Откуда-то донёсся грохот ранних грузовиков, где-то закричал ребёнок… И всё же над городом, над улицей Мальшанс ещё висела ночь. Дождь делал её ещё темней. В такую погоду самолёты не взлетают, хотя, пробив тьму и облака, они рано или поздно поднимаются к солнцу. Но метеорологическая служба запрещает полёты: слишком легко разбиться, так и не выбравшись из туч.

Улица Мальшанс не имела метеорологической службы. Никто не запрещал её обитателям, если они могли, пробиться из своих мрачных дворов, из своих тёмных квартир, из своей унылой жизни к свету и простору. Если они могли. И если не разбивались и пути.

Например, Нис Роней, Род Штум и Юл Морено твёрдо решили пробиться.

Глава вторая

«БОКС, КАРАТЭ, ДЗЮДО — И ВАМ НЕ СТРАШЕН САМ ЧЕРТ»

Такая вывеска висит у входа в спортзал. Висит косо — это я её прибивал, и не хватило гвоздя. Конечно, наш спортзал не первого сорта, но папа Баллери не жалуется — дураков хватает.

Просто поразительно, сколько людей хотят быть сильными и ловкими и при этом совсем не тренироваться!

Вчера, например, пришёл парень — смех один: шея как у гуся, прыщей больше, чем волос, руки — карандашом перешибёшь. Пришёл изучать каратэ! Папа Баллери серьёзно так осмотрел его, заставил присесть — тот чуть не свалился, умора! — пощупал «мускулы» и говорит:

— У вас хорошие задатки. Мне ещё трудно что-нибудь утверждать, но думаю, что через двадцать — двадцать пять уроков банда хулиганов не будет представлять для вас какую-либо опасность.

Гусь радуется, улыбается во весь рот и тут же отсчитывает деньги. Я уже заранее знаю, что будет: папа Баллери после двадцати занятий присвоит ему белый пояс и скажет, что с такими способностями пара пустяков получить жёлтый. И гусь будет ходить и ходить, пока не доберётся до коричневого. А чего? Утренней гимнастики, кроссов, режима никто от него не требует. Придёт себе раз-два в неделю, помашет руками под одобрительное мычание папы Баллери, примет душ и уйдёт. А потом всю неделю небось пьёт, ест устрицы да гуляет по ночам. И хвастается: «У меня коричневый пояс, я один десятерых… Я, я, я!» А нарвётся на крепкий орешек, да чего там, на девчонку посмелей и полетит вверх тормашками со всеми своими поясами, будь здоров.

Вот таких «каратистов» и «дзюдоистов» у папы Баллери человек тридцать, И девчонки есть! И старики лет по сорок. На них спортзал и держится. Вышибать из таких деньгу папа Баллери умеет. Но с нами он по-настоящему занимается, как он сам говорит, «для души». Бокс для него всё. Любит он бокс ну вот как! И я тоже. По-моему, это самое замечательное, что есть на свете! Род дурак — вечно над боксом посмеивается. Да я не обижаюсь. Он ведь сморчок, вот и злится. Куда ему боксом?.. А я «для бокса создан». Папа Баллери так и говорит. Он всего-то нас восемь человек по-настоящему и тренирует. Он говорит — я самый способный.

А всё Клод. Я, помню, никак не хотел идти первый раз, а он настоял. Всё-таки здорово, что у меня такой брат! Папа Баллери говорит, что, если б Клод не бросил боксом заниматься, он мог бы чемпионом стать.

В тренировочном зале папа Баллери зверь. Даже интересно сравнивать. Когда он со своими дзюдоистами занимается, можно со смеху помереть — важный такой, таинственный. Не папа Баллери, а прямо самурай, чёрный пояс, третий дан. Мы-то видим: спит на ходу, скучно ему с этими дураками заниматься — ну до зевоты. А с нами кричит, ругается, злится. Зато потом, после тренировки, добрей его нет. Вот пристроил меня во Дворец спорта, учеником механика в гараж. Платят, правда, маловато, вполовину меньше, чем взрослому, зато уж ни один матч не пропускаю. А во Дворец спорта знаете сколько билетик стоит? Смотри, смотри, может, и тебе доведётся тут драться, — говорит папа Баллери, — Только одно помни: никогда — слышишь? — никогда, как бы ни заманивали, что бы ни обещали, не уходи в профессионалы.

Что я — дурак? Я и сам ни за что не буду профессионалом. Уж нам-то тут видно, что и как. Это же скот убойный! Да и ничего от тебя самого не зависит. Всё за тебя решают: и в каком раунде упасть и кому проиграть, а главное — кому деньги отдать. Вот Бокар, тот всегда в выигрыше. Так слава богу, таких импресарио — раз-два и обчёлся.

Нет, профессионалом быть не дай бог. А вот на Олимпийские попасть — это да. Ради этого стоит и потренироваться и попотеть. Ради этого жить стоит! Олимпийский чемпион! Подумать — дух захватывает.

А Род дурак!

— Ну станешь ты олимпийским чемпионом, — говорит. — Ну и что? Там медаль золотую из чугуна делают. Весит много, а цена грош. Так и будешь машины чинить со своей медалью А вот если профессионал, да ещё чемпион мира, тут уж да. Тут уж только и делай, что деньги считай. Конечно, шакалов много с кем делиться, но и тебе хватит. А вообще-то ерунда этот твой бокс.

Роду бы пистолеты да кастеты. Совсем помешался на уголовных фильмах. По три раза смотрит. Как войдёт в кино, так и не вылезает.

Как-то отец у него в пальто кастет нашёл. Мы пришли к «Максу», а Род — к стойке: не хочу сидеть, надоело, постою, говорит. Потом-то уж сам признался — отец его ремнём выдрал. И что же? Через месяц купил себе велосипедную цепь. И сейчас с ней ходит.

— Я этой цепью любого боксёра и дзюдоиста как соломку перешибу, — говорит.

А у меня такое событие: приняли в члены клуба «Металлист»! Я, конечно, птичьи права имею в этом клубе быть. Это Клод на заводе-то работает, а не я. Но всё же я брат, вроде член семьи. И потом где мне состоять? Словом, я теперь буду за завод выступать, но тренироваться всё равно у папы Баллери, Он сказал им:

— Вот что, дети мои, я тоже рабочим был и знаю, что у вас лишних грошей не водится. Буду сам Ниса тренировать, бесплатно. Вот когда первенство страны выиграет, сразу на все деньги у него на банкете напьюсь!

Это он шутит. Папа Баллери не то что вермута, он пива-то никогда в рот не берёт. Клод тоже, между прочим. И я. Когда занимаешься спортом, пить нельзя. Если дурака не валяешь. Вот как эти наши дзюдоисты. По их вине у папы Баллери такой номер однажды был — чуть зал не прикрыли.

Значит, в одном кабачке из-за девчонки двое подрались. Один кричит: «Я из тебя пыль сделаю!» Другой орёт: «Убью!» Пошли драться, и смотрит народ: они вроде бы приёмы дзю-до применяют. Прибежала полиция, забрали их, и тут выясняется, что оба они представляют страшную опасность, поскольку! имеют коричневый пояс! Им ничего не стоит расправиться с дюжиной врагов. Кто присвоил? Присвоили в спортзале папа Баллери. Всё бы обошлось. Да, на несчастье, находилась в то кабачке крупная шишка из Национальной академии дзю-до.

Он целый скандал поднял: как можно таким присваивать не то что коричневый, а белый пояс! Они ни одного приёма во время драки не смогли толком провести! И пошёл и пошёл. Еле-еле папа Баллери отбился, хлопотал, ублажал, кое-кому кое-чего отвалил. А то бы закрыли спортзал, и будь здоров.

… Неделю назад я всю ночь срочно ремонтировал машину, и мне дали отгул. Юл только вечером занят в своём «Чёрном фонаре», а Род… ну Род всегда свободен. Мы решили провести день вместе, отдохнуть.

Я говорю ребятам:

— Поехали за город, выкупаемся, погуляем, а вечером я вас протащу во дворец — там сегодня сильная встреча.

Юл предлагает на аэродром съездить. Мы там в будний день ещё не были ни разу. Он где-то вычитал, что приезжает Ингрид Бергман. Ну и что? Ей уж двести лет! Чего на неё смотреть? Вечером, говорит, пойдём потанцуем в Белый зал — это недалеко от нас такой дансинг. Может, говорит, Мари вырвется. Он-то с Мари, а мы опять хватай кого попало.

Род предложил идти в кино на «Ты умрёшь в воскресенье». Но тут уж мы с Юлом не выдержали — опять десять сеансов сидеть!

Тянули спички, и выпало идти в дансинг. Пошли пораньше, чтоб Юл к одиннадцати успел в свой «Фонарь».

Так вот фонарём дело и кончилось, только не кабачком, а другим. Я сейчас расскажу.

Пришли, танцуем. Между прочим, танцуем мы все по-разному. Ну, с Юлом нам, конечно, в этом деле не тягаться. Он ведь у нас красавчик — длинный, глаза, синие, ресницы до колен, волосы как вакса, да ещё сверкают, мажет он их чем-то. Он эти свои синие глаза как закатит, зубищи белые выставит. А закончит танец, обязательно свою партнёршу на место проводит. Род танцует неважно, вечно девчонкам на ноги наступает. Хорошо, он как спичечный коробок весит, а то и меньше, иначе всем бы ноги отдавил. А я стараюсь каждый танец танцевать по-разному, но всегда с одной. Если уж заарканю какую-нибудь, я её не бросаю — всё с ней да с ней. Ну пригласил я такую симпатичную, только маленькую очень, она с подругой была. Подруга красивая, одета здорово, а моя обыкновенная. Словом, красивую Род схватил, он ей до плеча, а я маленькую. Надо бы наоборот. Мою зовут Ориель. Танцуем, болтаем. Ей восемнадцать. Работает продавщицей в «Калипсо» — это самый большой универсальный магазин в городе. Продаёт спортивные товары Я обрадовался рассказал, что боксёр. Говорю, только у неё теперь буду боксёрские перчатки покупать, они мне счастье принесут. Смеётся. Договорились опять встретиться. По-моему я ей понравился. Она мне тоже — только очень маленькая.

Вдруг смотрю, Ориель вся побледнела, глаза испуганные, шепчет:

— Ой «висельники»! Мы думали они сюда не придут. Надо твоему товарищу сказать…

— Какие «висельники»? — спрашиваю.

Она пугается, вся дрожит. В конце концов я понял: это в их районе одна банда называет себя «висельниками»: Они с подругой приехали к нам в Белый зал, чтоб от них отвязаться. Ориель то сбоку припёку. А вот подруга её — девушка одного «висельника». Он ей сейчас задаст, а заодно и Роду.

Действительно, смотрю человек пять ребят, кто как мы, кто постарше стоит у стенки, курят и на Рода с его партнёршей посматривают. На той лица нет, чуть не плачет, бедняга. Я танцую и к Роду приближаюсь. Говорю ему тихо:

— Кончится танец, сразу давай в буфет. Там есть второй выход. И — домой, на третьей скорости.

— Плевать я на них хотел, — отвечает.

Род хоть и малыш, а парень отчаянный. Тут уж ничего не скажешь.

— Пошли домой говорю. — Их пятеро, а нас трое. Да от вас с Юлом толку мало…

— Это от тебя толку мало! За меня не беспокойся…

В это время танец кончается, парни нас окружают, и один, что постарше говорит Роду.

А ну-ка, Полпорции, выйдем, поболтаем. У меня к тебе от твоей кормилицы поручение есть. А вы этой займитесь, — и показывает на красотку.

Один из парней берёт её под руку и уводит. Моя малютка за ними побежала. Юл смотрю, увидел всю эту картину и бочком-бочком затерялся в толпе. Он храбростью никогда не отличался.

С танцев выходим вшестером. В переулке темно. Вот что ребята, — говорю, — мы вас не знаем, вы нас не знаете. Что девчонка ваша, у неё на лбу не написано. Давайте разойдёмся по-хорошему. Вижу, главарь колеблется, для них ведь, наш район чужой.

— Ладно, — говорит. — Пусть только Полпорции извинится.

Я уж вздохнул. И вдруг Род спокойненько так говорит:

— А ну-ка, проваливайте отсюда, пока целы.

Только он это сказал, чувствую, что у меня искры из глаз посыпались. Тот, что ближе ко мне стоял, прямо в переносицу ударил. Я и опомниться не успел, Когда пришёл в себя, раз-раз, два апперкота по корпусу — парень растянулся, бац второму прямой правой — он к стенке отлетел. Только я к третьему нацелился, слышу такой крик, что у меня прямо сердце остановилось. Никогда такого крика не слыхал. Смотрю, это Род своей велосипедной цепью полоснул главаря по физиономии. Тот катается на земле, воет, четвёртый «висельник» стоит, не знает, что делать. А Род, думаете, побежал? Ничего подобного! Подходит к четвёртому и цедит сквозь зубы, ну точно как бандит из картины «Мой закон — убийство».

— Запомни! — говорит. — Род-малютка всех со своего пути убирает. И если хочешь жить, не переходи мне путь. На этот раз прощаю. Но в следующий… — махнул мне рукой, как самый настоящий атаман, и не спеша пошёл по улице.

Смотрю я и прямо глазам не верю. А потом сгрёб Рода и бегом. Народ уже собрался, полиция свистит. Еле ноги унесли. Цепь я у Рода сразу отнял и — в водосток.

С Юлом мы неделю не разговаривали — чтоб друзей не бросал. А я всю эту неделю с фонарём под глазом ходил.

Но от кого мне действительно попало, так это от папы Баллери!

— Щенок! Бандит! Убийца! — кричал. — Для чего я тебя учу? Чтоб ты на улицах дрался? Откуда синяк? Не ври!.. Об дверь так не ударяются… Грош цена боксёру, который на двери налетает! Бокс — это благородное искусство!

И пошёл, и пошёл. Я думал, он меня убьёт. Потом папа Баллери успокоился и говорит:

— Запомни, Нис, настоящий боксёр сторонится уличных драк. Во-первых, нечестно вступать в схватку с беспомощным по сравнению с тобой человеком — ведь, что ты боксёр, он не знает; во-вторых, драка не бокс, тебя могут ударить ногой головой, повредить руку. Боксёр должен беречь себя, как балерина.

… Помирились мы с Юлом так: как-то утром прибежал он ко мне в гараж сам не свой. Рассказывает. Накануне ввалился к ним в кабачок какой-то пьяный тип во фраке с девицами, Послушал-послушал, как Юл поёт, подозвал его к столику и стал похваляться, что он концертный импресарио, что ему пара пустяков устроить Юлу турне за океан и т. д. и т. п. дал карточку свою, велел прийти.

В обеденный перерыв я пошёл с Юлом к этому импресарио. Род тоже. Мы остались внизу. Ждали Юла минут сорок. Вернулся он совсем расстроенный. Оказывается, этот импресарио — не импресарио, а секретарь импресарио, Сначала он Юла вообще не узнал, потом припомнил — туда-сюда, хотел его выпроводить, И вдруг входит сам босс! То ли ему делать нечего было, то ли ещё что. Словом, увидел у Юла гитару и велел ему исполнить пару песенок. Юл говорит, у него прямо коленки тряслись, пальцы ив слушались, голос перехватило. По-моему, он это всё наврал, чтоб перед нами оправдаться. Послушал, послушал импресарио и погнал Юла. Да ещё на секретаря наорал;

— Кого вы мне приволокли? Это же колесо несмазанное, а не певец! Вечно вы мне кого попало подсовываете! А вы, молодой человек, идите в лифтёры. Вам с вашей внешностью только лифтёром и работать!..

И выгнал. Юл прямо чуть не плачет. Жалко и нам его, конечно. За одно я ему был благодарен, что он хоть нашу песенку там не исполнял.

Так что Синатры [1] из нашего Юла не вышло.

Может, я стану Джо Луисом? [2] Во всяком случае, всё последнее время тренируюсь усиленно, Дело в том, что в конце месяца мой первый официальный бой: первенство городе среди юниоров. Я выступаю от «Металлиста». Папа Баллери волнуется, а я нет. Я почему-то уверен, что выиграю. Жалко, Клод не сможет прийти. У них на этот час назначена демонстрация протеста. Не знаю, против чего они протестуют. По-моему, против того, что теперь меньше денег будут отпускать на пособия безработным. Ну при чём тут мы? Оба работаем. Так нет, Клод всё равно идёт протестовать! По-моему, Клод лезет не в свои дела. Но ему видней — на то он и Клод. Я его спросил, а он говорит:

— Значит, если мы здоровы, надо уволить врачей? Если молодые — отменить пенсии? А когда заболеем? Когда состаримся? Работаем, говоришь. Да работу в наше время легче лёгкого потерять! Что ж, тогда только и вспоминать про пособия?

Конечно, он прав. Он всегда прав. Вот почему Клод всегда прав? Я, например, спорю с Юлом, или Родом, или ребятами из гаража. Иногда я прав, иногда они. А Клод всегда прав. Я его как-то спросил об этом. Он смеётся.

— Да разве это я прав? это жизнь права. А я только её правду защищаю.

— Правду жизни? — спрашиваю. — А какая же ещё может быть правда?

Клод уже не смеётся, говорит серьёзно:

— Почитай газеты, Нис. Ты кроме «Спорта», ничего не читаешь.

Пообещал читать. Я как-то с Родом заговорил на эту тему, он только рукой махнул

— Знаешь говорит, мой старик мне сказал: главное — Уметь устроиться в жизни. Правильно! Так что давай становись чемпионом, будешь всем морду бить да деньгу зашибать… Легко сказать — чемпионом! Тренируюсь я, во всяком случае, вовсю. Папа Баллери доволен, весёлый ходит. А сегодня пришёл на тренировку и не узнал его. Словно он на десять лет состарился. Глаза красные, небритый.

Оказывается, умер его любимый ученик. Не теперешний, конечно, а бывший. Папа Баллери его открыл, воспитал, тренировал, в конце концов тот стал чемпионом страны, и тут они поссорились — парень этот перешёл в профессионалы. Ну потом, конечно всё это забылось, тот и в профессионалах стал чемпионом, уже первенство континента собирался завоёвывать. Были у него свои менеджеры, импресарио. Но всё равно заходил иногда к папе Баллери за советом.

Убили его прямо на ринге. Когда похоронили и папа Баллери успокоился, он рассказал, как было дело.

Ал Браун — так звали парня — был мухач. Очень способный. Папа Баллери всё время говорил, чтобы он не лез в профессионалы. А этот дурак полез. Его привлекали деньги. Всех привлекают деньги. А денег, говорит папа Баллери, шиш получишь. Словом, дрался он дрался, потом ему сломали челюсть. Вот тогда-то всё началось. Четыре месяца он где-то поправлялся, в Швейцарии отдыхал, несколько операций сделал. И остался без гроша. Пришлось ему вернуться на ринг раньше, чем разрешили врачи. Двух каких-то пижонов он разделал под орех, и вот предстоял очень трудный противник. Накануне матча пришёл он к папе Баллери мрачный, унылый.

— Я его утешаю, я ж понимаю, что глупо его ругать теперь, поздно, — рассказывал папа Баллери, — а он говорит: «Нет папа Баллери, моя песенка спета. Я знаю, что это мой последний бой Я вчера в церкви был. Молился и слышал голос…» — «Что ты чепуху городишь — говорю я ему, — какой голос, как тебе не стыдно!» А он говорит! «Нет, папа Баллери, вы же знаете, я не суеверный, но тут, я клянусь вам памятью покойных родителей, я слышал голос матери. Она сказала: «Здравствуй, Ал!» Понимаете? Она сказала «Здравствуй!» А ведь она покойница. Значит, и я…» Как я его ни успокаивал, ничего не помогло. И так смотрел, дети мои, так смотрел! В гробу не забуду этого взгляда. Потом махнул рукой, поцеловал меня и ушёл, «Прошу вас, папа Баллери, — сказал на прощание — не ходите на этот матч. Обещайте, что не пойдёте…» Я обещал. Но я обманул его. Я не мог не пойти, дети мои.

Папа Баллери заплакал. А мы сидели как пришибленные.

— Его убили сразу, в первом же раунде, — продолжал он. — Ну разве можно было выставлять его против Робби Робинсона! На второй минуте Робби отправил его в нокдаун. Через двадцать секунд снова, через полминуты ещё раз. Рефери хотел было прекратить бой, но публика орёт. Понятно! Такие цены на билеты и чтоб ничего не увидеть! Рефери растерялся. И тут новый нокдаун в углу, у канатов. Он же пулемёт — Робинсон. Врубовая машина. Он бил с такой скоростью с обеих рук, что Ал просто не мог упасть, не успевал. Когда рефери бросился и оттащил Робинсона, Ал рухнул. Он был серый, как брезент ринга, и— самое страшное — на нём не было ни капли крови. Ни единой! О, Робби умеет бить! Не а нос, не в бровь, не в рот. Только в корпус. В печень! В сердце' В челюсть! Он же знал, что она у Ала сломана! Мне потом говорил врач, который делал вскрытие, что на челюсти Ала было четыре новых перелома. Четыре! Он умер там же, в зале. Так и не пришёл в сознание. От шока… — Папа Баллери долго молчал, потом сказал: — Это был мой лучший ученик, дети мои. Он был хороший боксёр, но слишком честный. А таким не место на профессиональном ринге.

Мы все очень тогда расстроились. Действительно, как страшно вот так погибнуть. Я рассказал эту историю Клоду.

— И всё из-за денег! — сказал я.

А он покачал головой и ответил:

— Если бы! А то и денег-то о гулькин нос, У нас в стране по официальной статистике боксёры-профессионалы получают не больше семидесяти процентов заработанных денег, в Америке пятьдесят, Остальные кладёт в карман импресарио. Так что и денег-то уж не так много. А гибнет их, калечится, болеет тысячи. Только в Штатах по десятку в год.

— Так зачем идти в профессионалы? — спрашиваю.

— Дай бог, чтоб тебе никогда не пришлось искать ответа на этот вопрос…

Клод щёлкнул меня по носу. Вернее, хотел щёлкнуть Это ему раньше удавалось, он ведь очень быстрый, у него будь здоров реакция, а теперь не получается. Я успел уклониться, у меня теперь реакция ещё быстрей. Клод иногда даже сердится: «Ишь какой! Сильнее старшего брата хочешь стать? Не выйдет». И как сожмёт меня, даже кости трещат. До чего здоровый, ужас!

До соревнований совсем мало дней осталось. Род куда-то подевался. Юл спал. И я пошёл в «Хронику» посмотреть фильм о встречах по боксу на Олимпийских играх. Выхожу, уже часов десять, засмотрелся и чуть не споткнулся о какую-то девочку. Гляжу — Ориель!

Я так обрадовался, что даже не знал, что сказать. Она говорит:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — отвечаю. — Я тебя искал тогда. Ходил в твой магазин. Не нашёл.

— А я тебя обманула. Я ведь не в «Калипсо» работаю, а в другом, но, правда, в отделе спорттоваров.

— У меня скоро соревнование, — говорю. — Мне нужны перчатки. Ты не забыла? Я у тебя должен купить перчатки, чтоб они принесли мне счастье. А зачем обманула-то?

— Чтоб не искал. Я не хотела, чтобы ты искал.

— Почему? — спрашиваю. — Не хотела видеться? Могу уйти. — И повернулся.

А она меня под руку:

— Не уходи. Погуляй со мной. Я завтра уезжаю.

— Куда?

— В школу продавщиц нас посылают. Я знаешь какая мировая продавщица? Нас троих посылают. Через полгода вернёмся, и прибавку дадут. Десять процентов. А может быть, двадцать!

— Молодец, — говорю. — А что потом было? После драки

той?

— А что могло быть? Мне-то ничего. Надавали пощёчин — и всё. А вот Катрин… Помнить, красивая подруга моя? Её здорово наказали.

— Кто наказал? «Висельники» эти?

— Да. Обрили ей голову. Я даже остановился. Как это так! А она объясняет:

— Если девчонка изменит «висельнику», ей бреют голову. — Ну и ну, — говорю. — Она бы в полицию заявила. — Ну какая полиция! Говоришь сам не знаешь что… Ты представляешь что б они с ной сделали? Убили бы — и всё.

Ориель помолчала, потом говорит:

— Я хоть и не с ними — просто Катрин знаю, но если бы они нас сейчас увидели…

— Ну, знаешь! Я из твоих «висельников» пыль бы вытряс!

— Да это они растерялись. Не знали, что ты боксёр, а то ничего бы ты не сделал… Они всегда вдесятером на одного. У них и ножи, и дубинки, и пистолеты есть. Они потом долго в Белый зал ходили, всё твоего приятеля искали, который с цепью. Главарь поклялся, что из-под земли его найдёт, У него знаешь какой шрам остался?

Идём, молчим, Потом Ориель говорит мне:

— Я за тебя боялась. Думала, найдут они тебя…

— Не бойся, — говорю. — Вот следующий раз, когда мы встретимся.

— Мы не встретимся, Нис…

— Как это не встретимся? Ты когда вернёшься?

— Когда бы ни вернулась, Нис. Незачем нам видеться. Они, если узнают, и тебя и меня убьют.

Такая упрямая! Сколько и ей ни втолковывал, что не боюсь их, что сумею её защитить, — ничего слышать не хочет. Мне её жалко. Хоть она и старше меня на два года, но такая маленькая, худенькая.

— Ну вот что, говорю, — как только ты вернёшься, дай мне знать. Пошлёшь телеграмму до востребования: «Центральная почта, Нис Роней, будущий чемпион мира». Запомнила? А если не напишешь имей в виду: я приду за твоим адресом я главарю «висельников». И уж тогда он одним шрамом не отделается!

Она на меня посмотрела внимательно-внимательно, потом поцеловала в щёку и убежала.

А я всё никак не мог успокоиться. Рассказал на следующий день об этой встрече ребятам.

Юл говорит:

— Ну, зачем она тебе сдалась? Что, девчат кругом мало, что ли? Пристукнут тебя эти бандиты где-нибудь. Плюнь!

Род говорит:

— Девчонка ерундовая — её без лупы и не разглядишь. Да дело не в этом, мы этих «висельников» проучим. Соберём наших ребят, подкараулим у Белого зала — это ведь наш район, — проучим. Я сегодня же ребят соберу!

— Ты это брось, — говорю. — Если пристанут, я сам с ними разделаюсь, а побоище устраивать нечего. Я к этим бандам отношения не имею. И тебе не советую. Думаешь, я ничего не вижу? Думаешь, не вижу, что ты последнее время со всяким сбродом болтаешься? Смотри, Род! Плохо кончишь…

Тебя же, дурака, защищать хочу! За твою замухрышку заступаюсь! А ты… — обиделся Род.

Ну тут я его за воротник так взял, что у него чуть глаза на лоб не вылезли.

Ещё раз обругаешь Ориель, я тебе покажу! Сам ты замухрышка!

Словом, поссорились.

Помирились мы на дне рождения Мари — ей шестнадцать стукнуло. Юл влюблён в неё по уши, она в него тоже. Им бы радоваться. Но Макс такой отец, что с ним особенно не порадуешься. Хоть и назвал он кафе «Уголок влюблённых», не дай бог кто с ней что позволит! Раза два попытались её какие-то обнять, так потом костей не собрали. Но Юла он, в общем-то, терпит. Считает порядочным. Вроде бы не пьёт, не курит и вообще…

На день рождения подарил отец Мари блузку новую и дал выходной.

Юл пригласил всех за город. Вырядился. Он поёт-то в своём кабачке в свитере, а тут костюм надел, рубашку белую, галстук. Мари блузку эту новую надела, голубую. К глазам своим голубым. Косы распустила. Я и не знал, что у неё такие косы? Род тоже новый костюм надел, который ему отец к пасхе купил. Мне-то особенного нечего надеть.

Есть за городом у Больших прудов кафе такое — «Под старыми вязами». Вот мы туда все и поехали. Ещё Люси с нами. Подруга Мари, она в бакалее на углу работает.

Юл заказал знатный обед, шампанское. Сидим болтаем. Потом Род как бухнет:

— Хорошо гуляем! Молодец, Мари! А когда на свадьбе гульнём?

Удивительно он нахальный. Мари прямо вся красная стала. Может, они ещё и не говорили об этом ни разу. Юл отвернулся, Молчим.

Мари — молодец девчонка! — говорит:

— А ты что, Род, жениться торопишься?

— Я-то не тороплюсь, — отвечает.

— А что же ты о свадьбе спрашиваешь? Ты не свою свадьбу имеешь в виду?

Ну тут все засмеялись, кроме Рода, Я его по плечу хлопнул, говорю:

— Что брат, получил? Сам небось не торопишься жениться?

Он рассердился.

— Не тороплюсь! Настоящий мужчина свободным должен быть, — отвечает. — Нечего с одной связываться. Никто у тебя на ногах не виснет. Сегодня здесь, завтра там. Сегодня одна подружка, завтра другая…

— Ну и будешь всегда одиноким, — перебивает Мари, Как волк!

— Почему одиноким, а друзья? Вот нас трое — счастливчики с улицы Мальшанс. Нас ничто не разъединит. Мы друг за друга всегда горой. Верно, ребята? — спрашивает Род.

— Верно! — говорю. — Мы и тебя, Мари, всегда выручим ради Юла.

— Мужская дружба! Это здорово! — кричит Юл. Я тебя, Мари, люблю, и Ниса, и Рода. Всех одинаково. Вы мне самые дорогие! — И Юл взял гитару и запел:

Есть на свете золотые города…

Мы все замолчали. Зря тот импресарио сказал, что у Юла голос скрипучий. Неправда это. Тихий — да. Зато приятный. А припев мы все вместе пели:

А мы ребята смелые, свой не упустим шанс!

Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!..

Мари прижалась к Юлу, за шею рукой обняла. Хорошая она всё-таки девчонка, Мари. А жизнь у неё незавидная. Крутится день-деньской в прокуренном кафе. Тому подай, этот недоволен. Ей бы в кино сниматься с её фигурой да косой. А всё же вот мне нужна только Ориель. И видел-то я её два раза. И некрасивая: рот как у лягушонка, глазищи как блюдца, ростом крошка.

А вот не могу её забыть! Жду, когда приедет. Так что, друг Род, не так всё это просто.

Словом, посидели мы хорошо. Потом ещё в кино сходили. Род всё-таки сумел нас затащить. Правда, в лучшее кино, на Главной улице, — там билеты по пять монет стоят, но Юл раскошелился. Ещё мороженое купил.

Новая картина, про бандитов, конечно, — ну на какую ещё Род мог повести! Называется «Ты будешь одна в твоём гробу». Стрельба, прямо уши заболели. Юлу хорошо — он с Мари, целуется. Люси вообще, по-моему, проспала весь сеанс. Род только что на экран не бросается. А я сидел скучал. Ну в общем-то ничего, хорошо провели вечер. Поблагодарили Мари, Юла тоже.

А через два дня состоялся мой первый бой.

Проходил он во Дворце спорта. Не в Большом зале, конечно, В другом. Есть там маленький зал. В нём первенство юниоров и проводили. Но всё же народу человек четыреста набилось, Род и Юл, конечно, тоже пришли. Я их провёл, в первый ряд пристроил. Даром, что ли, во дворце работаю!

Удивительное дело — я совсем не волновался. Папа Баллери говорит, что это редчайшее качество. Что он ещё такого не видел, чтоб перед первым официальным боем новичок был так спокоен.

Сам папа Баллери здорово волновался. Вывел меня, перчатки надел.

Противник ничего, крепкий парень — выше меня на голову. Из клуба АФК. Поздоровались, представили нас. Гонг. И начался мой первый бой.

Глава третья

РЯДОВОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Нечего было этой длинной жерди и соваться против Ниса. Сосал бы соску дома. В первом же раунде Нис ему пару раз так съездил, что тот чуть к потолку не взлетел.

Шляпа!

Тренер Ниса — старик Баллери — так сиял, словно ему по ошибке яичницу из золотых яиц на завтрак подали.

Во втором раунде Нис опять этому телеграфному столбу в челюсть, в нос, в челюсть врезал. Молодец! Все орут. И вдруг наше вам! Рефери берёт того парня — и в угол, а потом подходит к Нису, тянет руку вверх. Всё! Точка. Нис Роней победил «за явным преимуществом». Всё-таки ерунда этот бокс: чуть что — и всё, останавливают. Не дай бог, крошки друг друга покорябают. То ли дело кетч! Это я понимаю!

Помню, как мы первый раз пошли смотреть кетч все втроём. Я к сейчас частенько хожу. Юлу не нравится, а Нис тогда даже не досидел — разыграл нам сцену не хуже, чем в театре: «Дикари! Липа! Жульничество!»

— Пошёл ты! — сказал я ему. — Нашёлся честный! А в боксе вашем не липа? Ну не в любительском, так в профессиональном! Какая разница! Зато его и смотреть-то тошнит, твой любительский — балет, пинг-понг, а не драка.

А кетч хорош! Не помню, кто тогда выступал, только помню, один негр, а второй лысый. Сначала негр поймал лысого на приём. Здорово так зажал ему голову ногами и пошёл прыгать и пошёл. На полметра небось, не меньше. У того голова, даром что лысая, ну точно бильярдный шар. Стук, стук, стук. Кровь уже из уха течёт. Ну, я думал, всё — все мозги ему негр вышиб. Ни черта! Вывернулся лысый и ка-а-ак хватанёт негра за ногу! Ох и взвыл негр! Упал, лысый на него, норовит за ухо укусить… Словом, здорово было. А бокс — ерунда. Ну я, конечно, Ниса поздравил. Мы с Юлом в раздевалку пролезли всё-таки. Нис лежит голый. Тренер его массирует и говорит-говорит.

— Молодец, Нис! — говорит. — Ну, прямо замечательно! Ты тонко работал. Я ведь видел, ты не стремился к завершающему удару. Ты показал настоящий, зрелый бокс. — Тут он нас увидел и совсем раскричался: — Вы видите, дети мои, этого парня? Вашего друга! Смотрите, смотрите лучше. Вы присутствуете при рождении будущего чемпиона. Нис далеко пойдёт, дети мои! Это вам старый Баллери говорит. А он ещё никогда не ошибался…

Дождались мы, пока он Ниса наконец отпустил, и пошли домой. Нис радуется, как маленький, которому разрешили уши не мыть. Мы, конечно, за него тоже рады. В общем-то, бокс иногда может пригодиться. Но пистолет или кастет понадёжней.

«Нельсон — детское лицо» — знаменитый гангстер — тоже ростом невелик был! А что, Аль-Капоне, что ли, был богатырём? Мужчиной надо быть. А рост и возраст — дело десятое. Подумаешь, шестнадцать лет! Ну и что? Я сейчас настоящий мужчина.

А Нис хоть и боксёр — слюнтяй. Уж про Юла и говорить нечего. Ему бы бант в его волосы напомаженные повязать — совсем девчонка! Эти не пробьются в жизни, Хорошо, что у них верный друг есть — Род малютка! За ним не пропадёшь.

Пошли к «Максу» и там отпраздновали победу Ниса, Ну, какой с ним праздник? Не пьёт, да и денег у него нет.

Деньги! Ничего нет главней! Это только дураки и неудачники говорят, что деньги не главное, Посмотри любой фильм, прочти журнал, посмотри телевизор, и станет ясно, что самое важное — это иметь деньги.

Вот я читал про Росси, про гуталинного короля. У него миллиарды! А что он, разве учился где-нибудь? Нет. Такой же, как мы, был, ботинки чистил. Мать говорит; трудись, тогда богатым станешь. Отец толкует: надо уметь устроиться. Это, конечно, правильно, надо уметь, устроиться. Только устраиваемся-то мы все по-разному. Пожалуйста, любой гангстер, хоть Пол Рикка, хоть Тони Аккардо, хоть тот же Аль-Капоне, ничего с ними поделать не могла никакая полиция. А всё деньги! Всех они могли купить! Всем рот заткнуть. А как они деньги доставали — это никого не касается.

Ну, чего отец пристаёт! «Бездельник! Не работаешь, не учишься! Посмотри на меня…» А чего мне на него смотреть? Двадцать лет коптил на заводе и чего добился? За телевизор и то ещё не выплатили… Всё дрожит, как бы с работы не выкинули.

Ну кто у нас в доме, кто на нашей улице Мальшанс чего добился? А все честные! Все трудятся! И что толку? Жил, мне рассказывали, в нашем доме Келлерман, инженер был. Жил, жил, потом смотался и Африку. Вернулся, шум-гам поднял, что нашёл там золото, компанию какую-то сварганил, денег кучу нагрёб — и так его и видели. Или Альмедо, лавка у него была на углу, к нему в год три покупателя заходили. Он, наверное, сам себе продавал, а то некому было. Получил наследство ерундовое, но всё же наследство, пошёл на биржу спекулировать. Теперь в «кадиллаке» разъезжает. Ну, а Клой? Это уж все знают — сколотил банду, марихуаной [3] торговал, все бары в округе податью обложил. И купался в деньгах, пока его другие бандиты не прихлопнули.

А эти все труженики там и подохнут в своих порах. Улица Мальшанс! Нет, уж отсюда я вырвусь! Как в нашей песенке поётся.

Надо крепко сжать кулак и так идти… И дураков этих — Ниса с Юлом — я вытащу.

Когда я стану миллионером, Ниса сделаю телохранителем, а Юл будет заведовать развлечениями — девушек будет приглашать, кинофильмы приводить…

Сегодня зашёл к Юлу в «Чёрный фонарь». Сказал, что к Юлу, мне и разрешили посидеть в углу. Кабаре — барахло. Лили какая-то раздевается. Худяга. И спит на ходу. А уж танцоры Фанфани — смех один. Их небось по всем кладбищам с фонарём ищут. Двести лет на двоих! Пыхтят, сопят, только что песок не сыплется, а всё отплясывают.

Потом Юл свои песенки спел. Молодец. Похлопали ему. Перерыв наступил. Только негр Джо продолжал играть. Он у них слепой. В Америке ему куклуксклановцы глаза выкололи. А Он всё равно играет на пианино свои негритянские песни. Я, конечно, настоящие-то кабаре только в кино видел. Мы, помню, все трое «Мир ночи» смотрели. Прямо дух захватывает — вот живут люди! Вот живут! Во всех городах, а особенно в Лас-Вегасе, где идёт игра. Я читал, что там все игорные дома принадлежат гангстерам. Они живут себе в роскошных виллах, а начальник полиции и судья у них в друзьях ходят. Тем временем их люди в этих казино «баранов» стригут. Дураков туда много приезжает, и всё играть норовят, А выигрывает один из ста. Да! Уж я б тем капиталец сколотил.

Юл подошёл ко мне. Сели мы с ним в уголке, он меня пивом угостил.

— Сколько им лет, этим Фанфани? — спрашиваю. — Под двести?

— Да нет, — смеётся, — Ему под пятьдесят, а ей лет на пять меньше. Они когда-то знаменитостями были. А теперь у нас и то еле-еле работу нашли.

— А что так?

— Понимаешь, — рассказывает Юл, — он раньше на проволоке танцевал. Но хотел с сеткой выступать. Его, конечно, хозяин цирка на смех поднял. Он упёрся. Тот тоже. Ну. Фанфани и ушёл. Пошёл в другой цирк, там то же самое. Словом, нигде устроиться не мог. Тогда он начал через профсоюз цирковых артистов добиваться сеток. И уж почти добился, да как раз ним несчастье случилось; проволока лопнула. Он-то говорит, что это цирковые босы ему подстроили. Кто его знает… Когда из больницы вышел, стал чечётку танцевать, на проволоке уже не мог. Женился вот на ней. И они в самых лучших мюзик-холлах отплясывали. Денег куча, машина. Думаешь, он успокоился? Ничего подобного, решил создать профсоюз артистов кабаре! Как тебе это нравится? Никто ещё ничего подобного не слыхал — профсоюз артистов кабаре! Уж его и уговаривали, и пугали, купить хотели — вдвое оплату предлагали увеличить. Ничего не помогло. Однажды ночью, когда Фанфани выходил из мюзик-холла, трое подошли: он опомниться не успел, как они его так обработали, что он потом полгода в больнице провалялся — все деньги на лечение ухлопал. Хозяева Кабаре — народ серьёзный, им на ногу не наступай. К тому же его в чёрный список включили. Нигде ему работы не было. Вот только старуха Амадо их пригрела: Фанфани когда-то, когда она ещё ничего не имела, от голода её спас. Кормил, поил. А ты чего пришёл? Так просто?

— Да нет, Юл — говорю я по делу. Ты бы не мог мне одолжить деньжат? Вот как нужно.

— Могу. Я как раз сегодня получил. Юл, он парень не жадный. Домой, правда, денег никак не донесёт. Его мать отцу моему жаловалась, что её сыночек мало в своём Фонаре получает ей, мол, приходятся по ночам шить. А мы то знаем, сколько он имеет! Один попросит песенку смычать, другой. Чем поздней, тем щедрей. Каждый ему кое-чего в руку кладёт. Джо, тот слепой, не видит. А ударнику, ему всё равно. Ему бы напиться после закрытия… Юл им по монетке сунет, старухе Амадо что положено, отдаст. Остальное себе. То Мари чего-нибудь подарит, то с нами в кафе сходит. А потом, я знаю, хоть он и молчит, он на машину копит. Как восемнадцать стукнет — права сможет получить. Он к тому времени и накопит. Так что ему есть куда деньги девать. Только для матери никак не остаётся.

— На что тебе? — спрашивает Юл меня.

— Хочу, — говорю, книг купить. Парень один предлагает весь комплект серии «Маска» за четверть цены. Стоит? — Ну что ж, раз за четверть — стоит. Покупай. Дал он мне монеты, пошёл я в «Калипсо» и купил хороший нож. Сантиметров десять лезвие. Нажмёшь кнопку, щёлк — и как молния вылетает. А ручка под кость.

Теперь пусть «висельники» подходят. Род хоть и малютка, а рука у него быстрая. Род-малютка! Род — быстрая рука!

Род — стальное лезвие! Только надо, чтоб отец не нашёл. А то так по заднице надаёт, что опять неделю не присядешь.

А что было, когда я из магазина шёл! Такое увидал, до сих пор в себя не приду. При мне банк ограбили! Как в кинофильме. Я сам лично видел! Своими глазами! Да если б только видел… Ну, банк не банк, но кассира банка ограбили. Со стрельбой с масками! Я расскажу, как было дело.

Иду. Не поздно, часов шесть, может, семь. Светло ещё, народу — полная улица.

Если от метро не направо, к нам идти, а налево, там есть такая улица, довольно широкая, длинная-длинная, к центру ведёт. Метрах в ста от угла, напротив кино, банк — филиал Центрального.

И у кино остановился, разглядываю афишу. Смотрю, к банку, прямо к подъезду подъезжает чёрная машина; в ней шофёр и ещё какой-то парень. Парень вылезает. Это, оказывается, банковский служащий в серой форменке, в каскетке, на поясе пистолет. И сразу из банка выходит другой, в такой же форме, но старый, тоже с пистолетом. В руке здоровая холщовая сумма с красными печатями на замках.

А народ ходит, снуёт взад-вперёд…

Только пожилой к автомобилю подошёл ррраз! Я и не заметил, откуда она взялась, эта машина, тоже чёрная, здоровая. Из неё четверо в масках, с пистолетами, и к кассиру, Парень, который за кассиром приехал, только за свой пистолет схватился, А ребята в масках его по голове дубинкой, кассира тоже, сумку схватили и к своей машине. Тогда шофёр, который в банковской машине сидел, открыл стрельбу. Один на бандитов за руку схватился и упал, другие этого шофёра с его машиной прямо в решето превратили! Дым, шум, народ кричит, бабы визжат, Из банка охранники выскочили, те с пулемётами, А стрелять боятся; люди кругом. Так они в воздух.

В общем, опомниться никто не успел, как машина с замаскированными скрылась. Я скорей на ту сторону. Там уже толпа, полицейские прибежали, через несколько минут сирены завыли, полиция понаехала. Охранника молодого и кассира в чувство приводят. Шофёра мёртвого из машины вынули, унесли. И ещё двое прохожих пострадали. Одного при перестрелке в ногу ранило, другого в руку. Полицейские всех расспрашивают, записывают свидетелей. На меня никакого внимания, Я только сунулся, а один мне подзатыльник: — А ну, давай отсюда, окурок!

«Окурок»! Сам длинный, как день без жратвы, а я, конечно для него «окурок». Ну к чёрт с ними, думаю. Я-то всё видел, мог бы всё рассказать. Не хотите не надо. Старика прохожего, которого в ногу ранило, перевязали — и в такси. А второй — молодой парень — говорит: «Ерунда, чуть задело». Но его всё равно начали перевязывать.

И вот в этот момент — как вспомню, прямо мурашки во коже бегают — он пиджак с плеча скинул, чтоб его легче было перевязать, и из кармана у него выпала… маска. Сам не знаю, как получилось: я эту маску ногой под машины. Их тут много понаехало.

Глянул на парня — вижу, и он на меня смотрит, глаза горят, лицо белое, как бумага. Парень подмигнул мне, и тут меня оттёрли.

На следующий день я всё в газетах прочёл. Махнули полтораста тысяч! Никаких следов. Машина у них была краденая, номер на ней фальшивый. Лиц никто не разглядел — в масках были. Одну маску, правда, нашли потом на месте нападения, но чья они, установить не удалось. Шофёру убитому было пятьдесят лет, у него трое детей. Директор банка сам ездил к вдове, выражал благодарность. Ей пенсию банк дал — сто монет. А что на них сделаешь?

Сто пятьдесят тысяч! Вот это деньги! И легко-то, главное, как. Ну минуту, наверное, всё длилось, не больше — и сорок тысяч на брата! Этого мой старик за пять лет не заработает. А тут за минуту!

Я, конечно. Юлу и Нису всё рассказал в подробностях. Только про маску умолчал. Друзья-друзья, а такое никому нельзя доверить. Тем более Нису. Он расскажет Клоду, а того я знаю.

Целую недолю ходил и всё вспоминал это происшествие, а потом подумал: ну что особенного — рядовое происшествие! Каждый день и газетах о таких пишут. Просто я сам никогда такого не видел — только в кино. А оказывается, что в кино, что так — всё одно. Конечно, рискуют они, грабители. А кто не рискует? Вот у отца балкой одного зашибло в прошлом году, семья судилась-судилась, так ничего и не высудила. «Сам он, — сказали, — виноват. Завод не отвечает».

И этот шофёр, которого убили. Он ведь тоже каждый день рисковал. В конце концов прихлопнули-таки его. Ну и что его семья получила? Гроши. А те ребята рискнули, так по крайней мере сколько сразу заработали…

Они то заработали, а мой старик всё боится, что зарабатывать перестанет. Вчера я спал ещё утром, слышал, как они с матерью трепались.

Да перестань ты наконец переживать! Смотри, извёлся весь — мать говорит.

— Изведёшься, — отец ворчит, — мне из конторы, знаешь, этот мой дружок, ну ты знаешь, хромой, по секрету сообщил, что восьмой цех решено полностью автоматизировать в этом году. А мой десятый! Думаешь, они восемь цехов автоматизируют, а потом возьмутся за одиннадцатый и двенадцатый? Да? Только десятый не тронут, потому что там, видите ли, господин Штум! Так? Не выйдет! Если восьмой модернизируют, так девятьсот человек уволят…

Но, дорогой, ведь ты же двадцать лет проработал на заводе, не могут же они взять и…

— Представь себе, могут! Ещё как! Ты что ж, забыла, скольких они уволили, кто и по двадцать пять работал? Зачем им мастер? У них в цехе несколько человек всего и останется. Зато все с инженерным образованием. А платить им будут, как рабочим — должности-то для рабочих считаются! Инженеров безработных, слава богу, хватает.

Мать кофе подливает и говорит:

— Но, дорогой, все рабочие в твоём положении. Они не допустят, Клод сказал…

Тут отец совсем рассердился?

«Клод, Клод»! Побольше слушай его! Вот такие, как он, во всём и виноваты, Они вечно дирекцию раздражают, лезут со всякими требованиями, сидели бы себе, и всё было бы спокойно.

— Но ведь они уже добились повышения зарплаты и увольняли благодаря им меньше людей. они за каждого борются..

— Вот я посмотрю, как они за меня будут бороться. За меня! Какое мне я конце концов дело до всех! Я пятнадцать лет спину гнул, пока мастером стал! Только обзаводиться начали… Нет, пусть меня не трогают! А остальные как хотят… Ох, прямо сердце болит, дай-ка мне вон тот графинчик, с анисовой.

— Дорогой, ведь восьми ещё нет…

— Давай, давай! ворчит отец, — Это же для меня лекарство. Лучше любых пилюль. Давай…

Старик теперь «лекарство» в больших дозах принимает А на днях Клод зашёл. Он к нам не очень-то заходит. Это отец к нему бегает. А тут меня в другую комнату выгнали, но я, конечно, к замочной скважине.

— Вот что, Штум, — говорит Клод, — кончай дурака валять. А то тебе действительно по шее дадут, и правильно сделают.

— Ты о чём? — спрашивает отец.

— Не притворяйся, Штум. Пить брось. Когда ты тут дома пьёшь, дело твоё. Но ты уже два раза на завод приходил навеселе. Пока дирекция не знает, только ребята, кончай это дело. Будут нам потом тыкать: вон у вас мастера напиваются!

Отец смутился!

— Да это я случайно, Клод. Пойми, жизнь такая. Ночью, днём — всё время мысли, мысли. Ведь часа нет, чтобы быть спокойным за завтрашний день.

— Брось ты, IIIтум. Меньше бы пил, больше бы интересовался, что твои товарищи делают. Забился, как сурок в нору, только о себе и думаешь.

— Ну ладно, Клод, договорились. Кончаю. Всё. А как, ты думаешь, дальше будет? Я слышал, что восьмой…

— Я тоже слышал, все слышали. Мы уже предупредили дирекцию. Они хотели семьсот человек уволить. Мы требуем не больше трёхсот, да и этих с месячным пособием и чтоб их детей в детском саду оставили. Сейчас идёт борьба, а ты вместо помощи за воротник закладываешь…

— Так я да тебе говорю, Клод, жизнь такая, — отец оправдывается. — И Род ещё этот, негодяй, меня в гроб загонит.

Вот Род, это ты верно говоришь, Штум. Я б на твоём месте давно меры принял. Но опять ты сам виноват. Как ты его воспитываешь? Ремнём…

— А что он понимает, кроме ремня? — кричит отец.

Тут я тихо-тихо от двери в коридор и на улицу. Эти разговоры я не люблю. Пошлю я их когда-нибудь к чёрту и смотаюсь. Что, один не проживу? Проживу!

Мать только жалко…

Пошёл с ребятами кое-какими поболтать. Надо тоже нам банду сколотить вроде этих «висельников». А то они повадились к нам в район ходить. Беда, ребята у нас какие-то никудышные. Но человек десять всё-таки сколотил. Уговорил. Боюсь только, разбегутся они в случае чего.

Да ещё один тут завёлся, вроде Клода. Этакий Клод в миниатюре. У них, оказывается, есть на заводе из учеников какая— то молодёжная организация. Называют себя клуб «Металлист». Между прочим, Нис тоже там. Ну он понятно — ему нужно за кого-то выступать, А эти не только спортом занимаются. У них походы туристские. Летом лагерь организовали свой. Они, наверное, и политикой занимаются… Не говорят, конечно. Но ребята они дружные, ничего не скажешь. Почище «висельников» — один за всех, все за одного. Без всяких цепей и ножей обходятся. Помню, один вечер как-то организовали, арендовали Белый зал. Танцы, угощение, девчонок пригласили — у них в эту организацию девчонок принимают, — веселятся. А «висельники» не знали, думали, обычный вечер, припёрлись. Много — человек двадцать. И давай шуметь, к девчонкам приставать. Ну эти «металлисты» их так в работу взяли! Я думал, от «висельников» одни уши останутся. Ничего подобного, «Металлисты» дали им пару раз по морде, отняли ножи, кастеты и всех доставили в полицию вместе с «вещественными доказательствами». Чтоб всё по закону.

Вот они какие!

В полиции «висельникам» бока намяли и выпустили. А вечера «металлистам» запретили устраивать. Чтоб «не создавать ситуацию, могущую привести к нарушению общественного порядка». Так и написали в бумаге. Я сам читал её на дверях Белого зала.

Ну, а мы не побоимся нарушать общественный порядок. Я решил своих ребят проверить.

Три дня караулили одного «висельника» — у него девчонка в нашем районе живёт. Он к ней ходят вечерами, чтоб незаметно. Мы их поймали, когда он её после кино провожал. На первый раз ребята хорошо поработали. Когда мы разбежались, он ещё в сознание не приходил. Но всё-таки нас одиннадцать было, а он один. А если на равных? И потом надо ребят в настоящее дело втиснуть, пока ещё деликатничают: девчонку ту взяли и отпустили. Я предлагал обрить ей голову, как «висельники» делают. А ребята испугались. Ничего, привыкнут.

Ходил смотреть новый боевик. Он вообще-то не новый, но в нашем кино сегодня первый день. Называется «Двенадцать пуль в твоей шкуре». Там один профессиональный убийца — мастер метать ножи. У него под воротником, на спине, был нож прикреплён. Когда на него наставляли пистолет и приказывали стоять смирно и заложить руки за затылок, он выполнял команду, А потом молниеносно выхватывал из-за шеи нож и метал его во врага. Насмерть! Классно!

Надо мне тоже научиться так метать, Род-малютка! Род — смертельный бумеранг! Род — длинная рука!

Глава четвёртая

«ЗОЛОТЫЕ ГОРОДА»

Я люблю свой кабачок «Чёрный фонарь». Люблю приходить туда, когда табачный дым уже затянул зал. Когда большинство столиков занято и стоит глухой гул голосов.

Госпожа Амадо говорит мне:

— Здравствуй, мальчик! Мог бы прийти и пораньше.

Приди я в семь утра, она сказала бы то же самое. Но когда бы я ни пришёл, Джо всегда уже здесь. Он поднимает на меня глаза — не глаза, а толстые чёрные очки, глаз у него нет — и хрипит:

— Хелло, Юл!

У него голос как у Армстронга, Он приходит раньше всех и тихо-тихо играет псалмы и негритянские песни. Играет он здорово. И никто из посетителей не догадывается, что Джо слепой.

Последним приходит Ударник. Его так все и зовут — Ударник. По-моему, он сам не помнит своего имени. Он приходит и прежде всего идёт клянчить виски. Госпожа Амадо кричит на него, но виски даёт. И весь вечер, каждый перерыв, он просит виски, а она кричит на него, но наливает и записывает на его счёт. В конце недели Ударнику нечего получать. Как он ест, на что живёт — не пойму. Что я ему даю из чаевых, только у него и остаётся. Я уверен, их он тоже пропивает. Но пока играет — держится, не сфальшивит. А уж как кончил, выпивает последнюю рюмку и сразу становятся пьяным. Когда только приходит в кабачок, он ещё трезвый и всегда говорит мне: «Добрый вечер, сынок!»

Точно в одиннадцать часов я беру гитару и включаю микрофон, сначала нас никто не слушает. К двенадцати начинают слушать. Выпьют, кое-кто с дамами приходит. Вот тогда-то я им пою свои песенки. Сначала «Голубого попугая», потом «Мою девчонку». Если вижу, что слушают хорошо, — «Счастливчиков с улицы Мальшанс». Этой песне всегда хлопают. Скоро я спою новую — «Мари». Ещё немного, и я её закончу.

В половине первого начинается программа кабаре. Сначала выступает Лола. Она хорошая, только очень толстая. Голос у неё высокий-высокий, а поёт она те же песни, что и Эдит Пиаф! Но её всё равно никто не слушает, и ей это тоже всё равно. Ей, главное, спеть, а в конце недели получать свои сто монет.

У неё сын в тюрьме. Тихий был парень, гравёром работал. Это она так думала. И здорово зарабатывал. Денег ей много приносил, автомобиль купили, шоколад, рассказывает, килограммами ела.

А однажды ночью является полиция, и сына забирают. Он только и успел крикнуть; «Прости, мама!» Она, когда рассказывает, в этом месте всегда плачет. Оказывается, он деньги фальшивые делал. Получил двадцать лет каторги. Вот она и поёт, чтоб заработать и ему переслать. «Скорей бы он вышел, — говорит, — сил нет ждать». Да разве она дождётся? Он всего два года как сидит…

После Лолы выступает Лили. Раньше ей нельзя. Надо, чтобы все подвыпили. Гасят свет, прожекторы цветные включают. Это чтоб не очень было заметно, какая Лили тощая и некрасивая. Танцует она здорово. Она ведь балерина. Лет пять назад в Оперном театре танцевала — не примой, конечно. Говорит, блестящую карьеру ей предсказывали.

Потом новый директор пришёл, начал приставать к ней. Она этого директора выгнала. Он её и съел. Сначала ролей не давал, потом уволил. Она туда-сюда и, наконец, в мюзик-холл устроилась, хотя и не хотела. А куда идти? И вот влюбился в неё редактор большой газеты. Зазвал домой и попросил, чтоб она голая перед ним танцевала. Она этому редактору пощёчину влепила.

— Ну что ж, — сказал он ей, — не хочешь для меня одного в таком виде танцевать, будешь для всех.

И стала её газета травить. Как она в какую-нибудь труппу устроится — эту труппу сразу ругать начинает. В конце концов её никуда не стали брать.

В общем, болталась Лили по разным кабаре и теперь вот у нас приземлилась.

После Лили идёт номер Фанфани. Хорошие они старики. Хоть он и ненормальный какой-то — всё правду ищет, из-за этого и жизнь себе испортил. Но о них я в другой раз расскажу. В два часа второй сеанс. Вся программа повторяется. В промежутке мы играем, а посетители танцуют. Почти всех посетителей я знаю. Вон тот в углу, с бородой, — это главный букмекер. Он собирает деньги от мелюзги. Когда игроки сделают ставки и принесут монету, те тащат всё ему. Он у нас самый почётный посетитель. Хоть его агенты заходят на пять минут, но каждый заказывает что-нибудь. Иногда и выпить не успевают — можно убрать и другому посетителю подать.

Между прочим этот бородач не только на лошадей пари принимает, но и на боксёров. Род как-то сказал Нису:

— Эх ты, шляпа! Стань профессионалом. На себя бы ставил этой бороде, а потом проигрывал. Сразу миллионером бы сделался!

Что я тебе, Сони Листон? Уголовник? — ответил Нис. —

Лучше уж совсем бокс бросить, чем в тёмных делах участвовать.

Рядом с бородачом — большой столик для туристов, У госпожи Амадо два-три знакомых швейцара в больших отелях. Вот они этим туристам и шепчут на ухо:

— «Чёрный фонарь» — один из самых подозрительных кабачков городского «дна». Там можно увидеть бандитов, убийц.

И любопытные туристы, дрожа от страха, приходят к нам и глядят на всех круглыми глазами. Гадают — кто бандит, а кто убийца.

Швейцарам госпожа Амадо отдаёт двадцать пять процентов от заработанного на туристах. Шофёрам такси, которые привозят провинциалов, — десять, а девкам, приводящим своих ночных знакомых, тридцать, потому что они ещё уговаривают пить побольше виски, а то и шампанское.

У дальней стенки сидят «коммерсанты». Это мы так называем спекулянтов. Тоже хорошие клиенты. Как сделку заключат, так обмывают. А если уж очень удачную, так прямо кутёж идёт. Эти мне больше всего чаевых дают: «Юл, сыграй «Попугая»!», «Юл, сыграй «Счастливчиков»!»

Иногда приходит какой-нибудь случайный прохожий. Или как тот подлец, который импресарио назвался. Сколько я тогда слёз пролил! Никто не знает — мать только. «Колесо скрипучее, бездарность…» Чего он мне только тогда не наговорил! А чем я хуже Пресли или Эвалона, да Синатры того же? Они даже песенок не могут сами сочинять! А у них я виллы, и машины, и яхты, и денег девать некуда! И девчонки из-за них травятся, и клубы их имени устраивают! Неужели я так я просижу всю жизнь в этом «Фонаре»?

Иногда, когда играю глаза закрою и вижу, какую я бы себе виллу построил. Пальмы чтоб на самый песок наступали… Вила белая-белая. Как в фильме «Рай на Гавайях», там тоже вроде меня паренёк с шарманкой ходил, а потом стал знаменитым певцом и миллионном, Чтоб бассейн был бирюзовый. Я бы Мари так одел, что она не успевала бы платья менять! И отдельный маленький домик для мамы, на берегу… Неужели всего этого никогда не будет? Неужели я так и не доберусь до золотых городов?..

Мы кончаем работать в три часа ночи. Народу кабачке почти уже не остаётся. Так, несколько пьяных…

И отдаю госпоже Амадо половину чаевых, несколько монет даю Ударнику и Джо.

Сначала я делил чаевые между нами тремя поровну, но потом подумал: Ударник всё равно всё пропивает, а Джо один живёт, К тому же он слепой. Много ли ему нужно? Да и работаю и больше. Так что на оставшихся у меня пятидесяти процентов я беру половину. А теперь, когда у меня Мари, я беру две трети. Но Ударник и Джо и так довольны.

Джо вообще-то никогда не жалуется. Он мне как-то рассказывал. Он в Штатах жил, на Юге. Начал петь в кабачках, в церкви тоже пел. Концерты давал. Потом вступил в лигу какую-то, которая за права негров борется, и вырученные от концертов деньги стал в эту лигу сдавать, ну и речи произносить. Как-то ехал он на машине после концерта домой, Его догнали два больших автомобиля, прижали к тротуару. Вылезли люди в куклуксклановских балахонах, вытащили его из машины и увезли за город. Там на поляне они ему дубинкой горло перешибли, глаза выкололи и надпись на грудь повесили: «Так будет с каждым проклятым ниггером, который не подчинится нам». Он долго лечился, но петь уже не мог. И жить в Америке он не захотел. Приехал к нам, в наш город. Вскоре кончились деньги, и он стал играть у нас в «Фонаре».

Ну к кабачок! Словно все, кому не повезло, сговорились здесь собраться. Неужели и я неудачник? Род сказал:

— А при чём тут ты? Неудачником никто не рождается. Ими только дураки становится. А если ты парень толковый — всегда устроишься. Вот твой Джо, пел бы себе да пел, богатым был. Так надо ему было обо всех черномазых заботиться! А ты, если дураком не будешь, — пробьёшься.

Легко сказать «пробьёшься»! Таких певцов у нас в стране больше, чем канареек.

Вот с чем мне повезло, так это с Мари. Помню, как мы с ней познакомились. Только я начал в тот вечер петь, смотрю, входит девушка — откуда, думаю, в нашем кабачке ангелок взялся? Она вся такая светлая, голубоглазая, румяная, волосы, как мёд, коса на голове закручена, фигура красивая. Глаз с неё не спускаю. Потом уж я узнал, что её отец срочно прислал передать что-то одному типу, который у нас всегда вечера проводил.

Она ждала его. Сидит, меня слушает, даже рот открыла от удовольствия. В перерыве подошёл к ней, спрашиваю:

— Как вас зовут?

— Мари.

— Нравятся вам мои песенки?

— Ой, очень!

— Я их сам сочиняю. И музыку и слова…

Она смотрит на меня, словно перед ней сам Пресли, и говорит:

— Замечательные песенки!

— Сейчас я спою песенку «Счастливчики с улицы Мальшанс» специально для вас, — говорю. — Я её редко пою. Она посвящается моим друзьям. А для вас я тоже песню сочиню… И я стал ежедневно в «Уголок влюблённых» бегать. Когда один, когда с Родом и Нисом.

Начали мы с Мари встречаться. То в кино зайдём, то на лодке покатаемся, то просто погуляем.

Сижу я однажды в «Уголке», жду, когда Мари освободится.

Вдруг сам Макс ко мне подходит.

— А ну-ка, — говорит, — поди сюда.

Иду. Он ведёт меня в заднюю комнату, запирает дверь, берёт меня своей громадной волосатой ручищей за шиворот, подносит мне к носу кулак и говорит:

— Если не оставишь Мари в покое, из следующей получки заказывай гроб.

Вдруг из другой двери выскочила Мари и как закричит:

— Не тронь его, отец! Отпусти!

Макс прямо остолбенел. Отшвырнул меня, повернулся к

ней и смотрит, А она подошла к нему и говорит, на этот раз тихо:

— Ты меня знаешь, отец. Так вот, клянусь тебе, если ты его хоть пальцем тронешь, я убью себя! Слышишь? Убью! Ты знаешь — я это сделаю.

В жизни не думал, что Мари может быть такой: запыхалась, кулачки сжала, глаза отчаянные.

Макс смотрит на неё и молчит. потом на меня посмотрел и говорит:

— Ну вот что, щенок, можете видеться! Но помни, я с вас глаз не спущу. Если замечу, что ты себе позволил чего, пощады не жди — раздавлю, как блоху. И имей в виду — из-под земли достану. А ты марш отсюда, — это он Мари, — мы ещё с тобой поговорим…

Вот мы и встречаемся. На её рождение Макс даже выходной Мари дал. Время мы провели хорошо. А потом, когда мы остались с Мари вдвоём, и спросил её:

— Ты бы хотела быть моей женой? Вот увидишь, Мари, я буду богатым, куплю тебе всё, что захочешь…

— Смешной ты! — отвечает. — Зачем мне твоё богатство? Мне ты нужен. Лучше с тобой, бедным, чем с любым другим, будь он сто раз миллионер, — и улыбается.

Она ещё красивей, когда улыбается. Только улыбается она редко… Я как-то спросил Мари, может нас Маке убить, если узнает, что мы с ней целуемся?

— Отец — страшный человек, Юл. Ты даже на представляешь. какой он страшный. Он только меня и любит. Хоть кричит, хоть иногда затрещины даёт, но любит…

И такая печальная стала. Я уже не рад был, что завёл этот разговор.

Род мне тоже намекнул как-то:

— И как тебе Макс разрешает за Мари волочиться, ума не приложу! Не дай бог ему в руки попасться!

— Подумаешь, — говорю. — Плевать я хотел на твоего Макса!

— Ох и дурак же ты, — говорит. — Да стоит Маису пальцем шевельнуть, от тебя не то что мокрого места, вздоха не останется.

— Прямо уж…

— Да ты что? Не понимаешь, что ли, кто такой Макс и чем он занимается?..

— А чем? — спрашиваю.

— Ох и дурак же ты. — Род даже сплюнул, — Ты ещё глупей, чем можно подумать, когда тебя лучше узнаешь…

Глава пятая

ТАК ОНИ ЖИЛИ

Улица Мальшанс просыпалась рано. Ненамного позже, чем Юл, проглотив свой бесполезный ужин, ложился спать.

Первыми тишину нарушали грузовички, развозившие по окрестным лавчонкам зелень, хлеб, молоко. Они останавливались у дверей лавчонок, слышалось звяканье бутылок в корзинах, шуршанье ящиков урчанье запускаемого мотора. Голосов не было слышно. О чём говорить? И полупроснувшийся лавочник и заспанный шофёр он же грузчик — повторяли одни и те же давно привычные движения; они проделывали их и год, и три года назад, и один бог знал, сколько ещё лет будут повторять. Утреннее приветствие заменял им скупой кивок.

У подъездов жилых домов грузовички не останавливались: на этой улице молоко и хлеб никому на дом не доставлялись.

Дворники и мусорные машины тоже как-то не особенно нарушали тишину. Затем наступал маленький перерыв, а потом обитатели улицы отправлялись па работу. Сначала шли рабочие. Одни выходили хмурые, подняв воротники плащей, с досадой поглядывая на серое, беспросветное небо, на скользящие по нему рваные тучи, поёживаясь под пронизывающей дождевой пылью.

Другие, подобно Клоду, шли группами, шумно и бодро, без шапок, с открытой грудью. Их громкие голоса, порой смех разносились из конца в конец улицы и замирали вдали.

Господин Штум, мастер, сначала выглядывал из подъезда, словно принюхиваясь к погоде, прислушиваясь к утренним шумам, и только потом торопливо бежал к метро, тревожно поглядывая на часы.

Появление хозяек знаменовало окончательное пробуждение улицы Мальшанс. Хозяйки были разные.

Старые, усталые от долгой, без баловства жизни; деловитые, храбрые, самоотверженно несущие повседневный груз забот покорные, безжалостные, примирившиеся со всем и во всём отчаявшиеся; молодые, полные надежд я веры, а главное, полные любви к своим таким же молодым мужьям.

Хозяйки шли с сумками, кошёлками, корзинами, надев на голову платки, прозрачные косынки от дождя, старые шляпы, порой даже не успев причесать густые, жидкие, чёрные, медные, каштановые, золотистые волосы.

Они тяжело волочили ноги или бодро стучали высокими, хрупкими каблучками. Они хрипло и звонко, громко и шёпотом, устало и задорно приветствовали друг друга. Они толпились небольшими очередями у булочной, у бакалеи, у зеленной. Покупая ежедневную небогатую провизию, они придирчиво и ворчливо перебирали овощи, хлеб и, прежде чем отдать деньги за покупку, задумывались, кошелька и разложив на ладони тусклое серебро.

Потом из окон начинали доноситься запахи кухни, которые дождь быстро гасил. На подоконниках и балконах возникали толстые полосатые матрацы, заплатанные перины, ветхие простыни. На этой улице жили бедные люди, У них были бедные вещи. Но они сохраняли своё достоинство, они старались, чтоб и в маленьких, пусть тёмных, пусть сырых комнатах было убрано, чтоб, придя домой, усталый муж или сын видел на столе чистую скатерть.

Часам к десяти утра улица Мальшанс заполнялась музыкой. Она помогала бороться с плохой погодой, усталостью, тревогой и заботами. Радио уносило людей в весёлые, прочные миры, где не было причин для страхов и беспокойств, где не было неудачников, где всегда солнечно, сытно, весело и спокойно. Радио уносило в мечту.

Для хозяек это было самым удобным временем слушать передачи. Радиокомпании знали это и, разумеется, шли навстречу своим «дорогим радиослушательницам».

Радиослушательницы с интересом внимали, как приготовить обед из ничего, как вредно есть омары и икру и как полезно — картофель и салат. Они узнавали, что могут прекрасно обставить квартиру, приобрести телевизор и холодильник, часы и платье, внеся лишь какую-то ничтожную сумму, а потом бог знает сколько времени выплачивая ежемесячно ещё более ничтожные суммы. «Дорогим радиослушательницам» сообщалось, в каких магазинах идёт осенняя распродажа, в каких обувь продаётся за полцены, в каких намечается бросовая скидка.

«Не упустите случая! — радостно возвещал диктор бархатным, чарующим голосом. — Покупайте! Пятьдесят процентов скидки!»

Но особенно внимательно слушали хозяйки еженедельное выступление мадам Калиостро. Приветливый старческий голос сообщал гороскоп на неделю.

«Родившихся под знаком Водолея в долах ждёт неожиданная радость, в любви — лёгкая ссора со счастливым примирением, что касается здоровья — надо быть внимательным к печени; родившимся под знаком Весов не следует играть на бирже, в любви они найдут то, что давно искали, и пусть берегут желудок: от мяса и устриц лучше воздержаться…» Мать Юла, с семи часов склонившаяся над шитьём, разгибая ненадолго усталую спину и тревожно поглядывая в сторону сына — не мешает ли радио, — улыбалась: шла передача «А почему бы и вам?..»

Это была увлекательная передача, и по сообщению Института общественного мнения, её слушали восемьдесят процентов взрослого населения страны. Передача посвящалась людям, которым повезло. Оказывается, таких было сотни. Нет, тысячи! Десятки тысяч! Перед микрофоном выступали удачливые дельцы, кинозвёзды, разбогатевшие фермеры, сделавшие карьеру политические деятели, блестяще вышедшие замуж секретарши, ставшие чемпионами спортсмены, завоевавшие славу певцы… Они выступали в этот час ежедневно, вот уже много лет. Когда-то все они были бедными, голодными, отчаявшимися. Но в какой-то момент, послушав эту передачу, они взяли себя, руки, и… теперь они богаты, знамениты, счастливы. «А почему бы и вам не сделать так же?» — этими словами радиопередача заканчивалась.

Мать Юла улыбалась. Сегодня выступал прибывший недавно в город шестнадцатилетний Фабиан. Знаменитый заокеанский певец.

Фабиан работал в аптеке и получал шесть долларов в неделю. Его заметил импресарио Маркуччи; два года он обучал Фабиана, а в четырнадцать лет пристроил сниматься в фильме «Человек-гончая». Фабиан заработал на этом тридцать пять тысяч долларов, то есть столько, сколько заработал бы в своей аптеке за сто тринадцать лет. Теперь он светила и миллионер.

Кто знает, может, и Юлу тоже повезёт?.. И тогда, хоть на старости лет, она будет счастлива.

Так мечтала мать Юла, как, впрочем, мечтали все на улице Мальшанс.

Но мать Юла не догадывалась, как близки к осуществлению её мечты. Юл просто ничего не успел ей рассказать.

Вчера, когда он исполнял одну из своих песенок, в кабачок вошли двое. Один — толстый, в бежевом пиджаке, серых брюках и зелёном галстуке. Другой — высокий, худой, очень элегантный, в очках.

Они сели за один из столиков и заказали целую бутылку виски, что сразу сделало их особо почётными посетителями кабачка.

— Сейчас, дорогой Том, ты увидишь типичную программу кабаре, — сказал высокий по-английски. — Какая-нибудь дряхлая танцовщица, фокусник, третьеразрядный стриптиз. Погоди! Что он там поёт, этот мальчишка? Его не услышишь, даже если он всунет микрофон в рот!

Толстяк захохотал, но внезапно оборвал смех и стал внимательно прислушиваться к пению Юла. В заключение тот, как всегда, исполнил «Счастливчиков с улицы Мальшанс».

Есть на свете золотые города…

Где у каждого в бумажнике мильон,

Но не быть там и не жить там никогда

Тем, кто робок, или глуп, или влюблён,

пел Юл.

А мы ребята смелые, свой не упустим шанс!

Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!..

Чтоб удачу не оставить на пути,

Добираясь до прекрасных городов,

Надо крепко сжать кулак и так идти,

Так идти, всегда вперёд без лишних слов.

А мы ребята смелые…

— Слушай, Лукас, — толстяк наклонился вперёд, он говорил шёпотом, — ты всё-таки свинья! Ты мне продал сейчас триста штук. Ты сказал, что это лучшие, самые модные. Я тебе отвалил сумасшедшие деньги. А эту почему не дал?

— Но, Том… — пытался прервать его высокий.

— Что Том? Не будешь же ты утверждать, что это песня другой фирмы? Не старайся! «Лукас-мелодии» такую не пропустила бы!

Да пойми ты наконец, — рассердился, в свою очередь, высокий, — я сам первый раз слышу эту штуку! Спросим мальчишку. Пусть скажет, где он её подцепил.

Там временем Юл кончил петь, положил гитару на табурет и отправился в заднюю комнату. У пианино, на котором негромко бренчал слепой Джо, стояла теперь Лола. Когда первые звуки её пронзительного голоса разнеслись под низким потолком кабачка, даже видавшие виды Том и Лукас поморщились.

— О боже, — простонал Том, — она поёт ещё хуже, чем та моя девчонка, которая пела вниз головой на трапеции. Помнишь?

— Помню, — пробормотал Лукас — Эй! — крикнул он официанту, — На минуточку!

Клиентам, заказавшим целую бутылку виски, не приходилось повторять дважды. Как только официант подскочил к столику, Лукас спросил:

— Этот парень, он что?..

Туманный вопрос не смутил официанта.

— Шестнадцать лет. Он у нас уже год. Зовут Юл Морено, сам песенки сочиняет…

— Сам? — В голосе Лукаса звучало недоверие. — А ну-ка, позови его сюда, — сказал он решительно.

Через пять минут Юл уже сидел за столиком.

— Тебя Юл Морено зовут? Нам официант сказал. А меня Лукас.

Юл молчал, он побледнел, ладони его сразу стали мокрыми.

Лукас! «Лукас-мелодии»! Самая знаменитая фирма грампластинок в стране! Фирма, владевшая лучшими эстрадными певцами, устраивавшая турне иностранных знаменитостей здесь и своих за границей! Но почему сам всемогущий Лукас оказался тут? В этом жалком кабачке?

— Ну чего уставился, парень? Да, я тот самый Лукас! Тот самый! Скажи-ка, ты исполняешь много песенок нашей фирмы?

— Да, господин Лукас, конечно, Они… они ведь самые… лучшие. — Юл чуть заикался.

— Ну, а эта? Про счастливчиков? Что-то я её не помню!

— Эту я сам сочинил, господин Лукас, И про голубого попугая, У меня ещё есть. Я…

Погоди. Что значит сочинил? Музыку или слова? — Лукас внимательно рассматривал Юла.

— И то и другое, господин Лукас.

Юл был так взволнован, что не заметил взглядов, которыми обменялись Лукас и его заокеанский друг.

— Интересно, интересно! — заметил Лукас, хоти его лицо не выражало ничего, кроме скуки, он даже зевнул. — Забавно! Знаешь что? — сказал он, опять зевая, — Зайди завтра к нам в контору, Может, что-нибудь сделают для тебя мои ребята. Возьми эту карточку.

Лукас достал из кармана небольшой, ослепительно белый кусочек картона, на котором стояло всего три слова! «Лукас-мелодии». Президент». Вынув ручку, он нацарапал в уголке карточки какой-то крючок, протянул её Юлу и снисходительно улыбнулся.

— Собратьям по профессии надо помогать друг другу. Ты нам спел сегодня, а я скажу ребятам, чтоб подыскали тебе чего-нибудь получше. Ты здесь сколько имеешь. В неделю, с чаевыми и за вычетом «дани?»

— Сто. Сто пятьдесят… — на всякий случай приврал Юл.

— Ну-ну… — неопределённо промычал Лукас ж протянул Юлу тонкую сухую руку.

Когда Юл отошёл, Лукас устремил вопросительный взгляд на толстяка.

— Да. Думаю, что да, — задумчиво произнёс Том, отвечая на невысказанный вопрос. — Длинный, смазливый. Девки помирать будут. Сам музыку пишет, слова. Сам поёт.

— Ну, поёт-то он, прямо скажем… — заметил Лукас с гримасой. — Да и музыка у него…

Том укоризненно посмотрел на своего собеседника.

— Ну, дорогой, уж не тебе говорить: «поёт», «музыка». Поставишь усиленные микрофоны, слова и музыку ему твои ребята такие накатают, что только держись! А раструбите, что сам пишет…

Помолчав, Том спросил:

— Скажи, Лукас, почему тебе так везёт? А? Ты их как грибы в лесу находишь. А?

Лукас самодовольно усмехнулся. «Находишь, находишь»! Конечно, находит! Слава богу, дело у него поставлено. Пятьдесят человек круглый год болтаются по свету, пропивают его деньги в таких вот кабачках, на студенческих вечерах, праздниках песни в деревнях и городишках. Ещё сотня ежедневно принимает в студии бессчётных кандидатов. Бледные и дрожащие, они шепчут своими жалкими голосишками какую-нибудь песенку, умоляюще глядя на равнодушных экзаменаторов. Ещё две сотни трудятся ночами, создавая слова и музыку песен, за которые получают гроши и которые в миллионах экземпляров разносят по земному шару пластинки «Лукас-мелодий». Их будут петь, под них танцевать миллионы юношей и девушек, и пластинки эти доставят на своих мелодичных крыльях миллионы долларов в сейфы прославленной фирмы.

Но главное не в этом. Главное даже не в чудесной, сложнейшей аппаратуре, могущей шипящий, скрипучий, глухой голос сделать на пластинках звонким и чистым, задушевным и проникновенным, громким и надрывным. Главное — в рекламе!

Не пятьдесят, не сто, не двести, а две с половиной тысячи человек работают в отделе рекламы и сбыта продукции фирмы! Здесь сидят коммерческие гении, получающие оклады министров, — художники, писатели, ораторы, режиссёры… Именно им обязаны сказочным успехом случайные избранники, а не своим талантам, длинным ресницам, чувственным губам, мужественному профилю, а то а вообще неизвестно чему. Именно они, безвестные, безликие коммерческие гении рекламы, создают клубы, члены которых собирают пуговицы от одежды очередного кумира его старые галстуки или шнурки от ботинок. Это они вызывают бешеные погромы во время концертов, самоубийства пылких поклонниц, всевозможные трагедии и сенсации.

Они изучают спрос и сами создают его. Они «запускают» моду на ту или иную музыку или танец. По их рекомендации всемогущий президент фирмы господин Лукас вызывает из небытия и низвергает в небытие очередные знаменитости.

«Находит»! Нет, милый Том, великий Лукас не находят, а создаёт знаменитых, популярных эстрадных певцов.

Этот мальчишка, как его, Юл Морено, и ещё сотни тысяч таких, как он, могут до седых волос петь, сочинять музыку и песни и никогда не знать сытого дня. Конечно, среди них есть немало талантливых! Но без него Лукаса, они ничто. Они не пробьются! Больше того, если они попытаются пробиться помимо него, он сумеет закрыть для них двери любого театра, концертного зала, музыкальной фирмы.

…Ложась в четыре, утра, Юл просыпался обычно не раньше двенадцати. Поэтому его мать была немало удивлена, услышав, что сын завозился за ширмой, хотя пробило только десять.

— Юл, мальчик мой, что случилось? — спросила она с беспокойством.

Но Юл промчался мимо неё и исчез за дверью, крикнув лишь «Здравствуй, мама!». Он спешил в ванную, помещавшуюся в конце коридора я обслуживавшую всех жильцов этажа. Вернулся он через несколько минут, часто вымытый, аккуратно причёсанный. Торопливо надевая за ширмой свой праздничный костюм, Юл, наконец, поведал матери событие вчерашнего вечера.

— Я сейчас побегу туда, мама! Ну не выйдет так не выйдет. Что я теряю?.. — уговаривал он скорее себя, чем мать.

— Дай тебе бог, мой мальчик! Дай тебе бог! Я верю, что всё будет хорошо… Я буду молиться…

Юл был весь мокрый от волнения, когда подходил к десятиэтажному дому из стекла и бетона, на крыше которого днём и ночью сверкали гигантские буквы: «Лукас-мелодии» — и крутилась пластинка метров десяти в диаметре. Снабжённые фотоэлементом, широкие стеклянные двери автоматически раскрылись, когда он робко подошёл к ним, и Юл очутился в сверкающем светлым металлом и розовым мрамором вестибюле.

Посредине возвышался ржавый, скрученный велосипед с припаянными к нему кастрюлями и крышкой от унитаза. Это было произведение знаменитого скульптора-абстракциониста обошедшееся фирме в восемнадцать тысяч долларов и носившее название «Гармония».

На автоматических самооткрывающихся дверях гостеприимство фирмы заканчивалось. Ещё бы! Если допустить, чтобы любой доморощенный Тинно Росси заходил сюда демонстрировать своё искусство — о-го-го! — что бы тогда получилось…

Не успел Юл оказаться в вестибюле, как к нему подошёл швейцар с переломанным носом и расплющенными ушами. Ещё трое-четверо таких же стояли у лестницы и лифтов. Их многоопытный взгляд мгновенно определял посетителя. Они безошибочно склонялись в глубоком поклоне перед «нужным» и решительно выбрасывали на улицу «ненужного». Юл, несмотря на свой праздничный костюм — а может быть, именно поэтому, — явно относился к категории «ненужных».

— Эй, парень! Далеко? — спросил швейцар, становясь между Юлом и лифтами.

— Господин Лукас назначил мне прийти… Я…

— Господин Лукас? Лично? — швейцар иронически улыбался. — А он не обещал прислать за тобой машину?

— Вот, господин Лукас дал мне это… — сказал Юл, подавая карточку, оставленную ему Лукасом в кабаре.

Швейцар поглядел на таинственный знак в уголке картонного квадратика, который на условном языке сказал ему: подателя немедленно препроводить в приёмную президента компании, минуя все инстанции.

— Прошу вас! Сюда, пожалуйста. — Изуродованное лицо швейцара так и залучилось приветливостью. — Вот лифт.

Юл прошёл за швейцаром к крайнему лифту, и этот лифт без остановок доставил его на плоскую кровлю здания, где под сенью огромной пластинки, окружённые садом, находились апартаменты президента.

Покинув лифт, Юл оказался в большом, отделанном ореховым деревом зале где стояло лишь несколько мягких кресел и возвышалась небольшая эстрада с роялем и микрофоном. Одну из стен сплошь занимало огромное зеркало.

— Будьте любезны подождать, — сказал швейцар и исчез

Швейцар доложил о приходе Юла дежурной секретарше, дежурная секретарша — личной секретарше, личная секретарша нажала на столе одну из украшавших его многочисленных кнопок и шёпотом произнесла в замаскированный под настольный календарь микрофон:

— Господин Лукас, прибыл Юл Морено вызванный вами на сегодня. Он в зале. — Она помолчала. — Сейчас, господин Лукас, ясно, господин Лукас.

Секретарша нажала какие-то другие кнопки и снова сказала в микрофон:

— Господин Рилей, господин Бенкс, господни Норман, господин… — Она назвала ещё полдюжины фамилий. — Господин Лукас просит вас немедленно в зазеркальную комнату.

Через пять минут заведующие вокальным отделом, отделом рекламы и сбыта продукции, отделом оформления исполнителей, главные консультанты по текстам, по песенной музыке, по одежде, по гриму собрались в небольшой продолговатой комнате, расположенной рядом с залом и отделённой от него громадным зеркалом. Для находящегося в зале Юла зеркало это и выглядело зеркалом, а для сидящих в соседней комнате зеркало было обыкновенным окном, через которое можно было наблюдать за всем происходящим в зале. Специальная аппаратура обеспечивала великолепную слышимость из зала и, наоборот, не пропускала даже шёпота из зеркальной комнаты в зал.

Исполнители и не догадывались, что за ними наблюдает столь высокий синклит. В зале перед ними сидели в креслах один-два второстепенных работника, никак не проявлявших своих чувств. У одного из них помещался незаметно скрытый в ухе микрофон, через который он получал указания: пусть исполнитель споёт ещё одну песню, с аккомпанементом, без аккомпанемента, громче, тише, пусть зайдёт в юридический отдел подписать контракт, пусть убирается к чёрту…

Когда президент компании и его советники уселись в кресле в зазеркальной комнате, Лукас наклонялся к микрофону и негромко произнёс:

— Валяйте.

В зал вошёл седой, профессорского вида человек в очках, важно поздоровался с Юлом и пригласил его на эстраду. Юл, дрожа от волнения, подошёл к микрофону, взял гитару на эстраде, кроме рояля, были и другие инструменты, — торопливо настроил её и вопросительно взглянул на «профессора».

— Ну-с, молодой человек… — «Профессор» сделал паузу, поковырял в ухе, словно прислушивался к некоему внутреннему голосу, и, наконец, сказал: Спойте-ка нам эту, как её, про попугая, потом про девчонку и, наконец, про счастливчиков.

Юл запел. Его и без того слабый голос срывался, гитара фальшивила, но постепенно привычка взяла своё, и, когда он запел «Счастливчиков с улицы Мальшанс», он показал лучшее на что был способен.

— Так, так! — сказал «профессор», когда Юл кончал петь, — Так, так. — Он что-то забормотал себе под нос и снова поковырял в ухе.

Дрожь пробегала у Юла по спине, руки сделались липкими, в горле пересохло.

Решалась его судьба! Сейчас вот этот седой, величественный старик, наверное знаменитый композитор и знаток, вынесет ему приговор.

Но «профессор» не спешил. Он и не мог спешить. В зазеркальной комнате разгорелся спор.

— Ну? — спросил Лукас, когда Юл кончил петь.

— Голос слабый, — нарушил молчание заведующий вокальным отделом Рилей. — Музыка никчёмная…

— Музыка действительно плохая, — поддержал главный консультант по песням.

— А слова? — спросил Лукас. Его маленькие глаза блестели за стёклами очков, лицо ничего не выражало.

Главный консультант по текстам усмехнулся:

— Таких текстов, господин Лукас, мои ребята могут вам выдавать по тридцать на дюжину.

— Так какого же чёрта не выдают? — зашипел Лукас, устремив на консультанта яростный взор. — А? Ведь музыку и этот текст парень сам написал! Сам! Я триста пластинок продал сейчас американцам. А когда их представитель услышал эту песню, он мне истерику устроил: «Почему её нет?», «Надо сжать кулак…», «Идти вперёд без лишних слов…» Вот что сейчас требуется!.. А вы что скажете, Бенкс? — неожиданно оборвав себя, обратился Лукас к заведующему отделом рекламы и сбыта продукции.

Тот уже понял настроение шефа и ответил:

— Отлично, мистер Лукас! Здесь есть над чем работать. Сам музыку, сам слова. А посмотрите на внешность. Он же красавец! Худоват немного, и плечи…

— Плечи сделаем, как у борца, — деловито вмешался заведующий отделом оформления исполнителей Норман. — Губы растянем. Движениям научим. Выступать в костюме нельзя. Думаю, в чёрной вязаной кофте, воротник — шаль, брюки — шерсть. Рыбаки! Моряки! Гудзонов залив! Северный закат! — Норман замолчал.

— Ну, так что решаем? — спросил Лукас. — Берём — решительно сказал Бенкс.

— Берём! — поддержал Норман.

— Ну что ж! Попробуем! — пожав плечами, присоединился Рилей.

— Не попробуем, а берём! — взорвался Лукас. — Болтаетесь по всем странам, ничего найти не можете! Президент компании должен вам людей находить! Да ещё где? Под самым носом! В нашем городе! — Лукас, видимо, был очень горд, что сам обнаружил кого-то, и, следовательно, этот кто-то должен был отличаться особенно высокими достоинствами. — Всё! — Лукас решительно встал. — Вы, Рилей, сделайте две-три дюжины песен, которые он сам написал. И музыку, — повернулся он к главному консультанту по песням. — Вы, Бенкс, поговорите с парнем и подготовьте биографию и план «запуска», А вы, Норман, приглядитесь к нему. Может, чего-нибудь лучше найдёте, чем кофту? Сейчас все в кофтах и свитерах горланят. Надоело! — Лукас наклонился к микрофону и бросил: — В юридический отдел!

— Ну что ж, молодой человек, — «профессор», поковыряв в ухе, подошёл к Юлу, который от напряжения был на грани обморока, — неплохо! Зайдите сейчас в юридический отдел, восьмой этаж, комната восемьдесят три. До свидания…

Юл, словно автомат передвигая ноги, спустился по лестнице и нашёл восемьдесят третью комнату. Секретарша ввела его в роскошный кабинет. На все вопросы Юл отвечал только одним словом «согласен». Заведующий отделом был уже предупреждён о Юле.

Единственное, что его интересовало по-настоящему, — это исполнилось ли уже Юлу шестнадцать лет. А раз исполнилось — всё в порядке, он имел право подписать договор. Мысль, что ошалевший от счастья кандидат будет читать, а тем более оспаривать текст договора, Даже не приходила ему в голову.

Такого ещё не бывало.

— Ну, вот и всё, — любезно улыбнулся заведующий, когда Юл поставил свою подпись на восьми экземплярах договора. Поздравляю вас, господин Морено. Желаю успеха. Завтра можете прийти в кассу за авансом. Или вы предпочитаете чековую книжку? У нас все расчёты в долларовом выражении… Пока можете получить три тысячи…

Юл побледнел и бессильно опустился в кресло. Забегали секретарши, ему подавали воду, ватку с нашатырём. Наконец Юл пришёл в себя и, поблагодарив всех слабой улыбой, направился к лифту. Швейцар проводил его до дверей, предложил вызвать такси. Но на такси у Юла не было денег, и он пошёл пешком.

Дважды по дороге домой он останавливался, присаживался на скамейки в скверах. Он плакал. Вот и исполнилась его мечта!

Сколько ночей, сколько бессонных часов провёл он, представляя себе эту минуту! И вот она наступила!

Три тысячи долларов! Машина, зимнее пальто матери, дорогой подарок Мари, костюмы, галстуки, ребятам чего-нибудь… И это только аванс!

Юл вынул договор. Но читать не смог, буквы плясали у него перед глазами. Юл, задыхаясь, прибежал наконец на улицу Мальшанс. Счастье распирало его. От счастья он готов был разорваться.

Прежде всего к Мари! Теперь Макс увидит! Теперь он сам будет бегать за Юлом! Он возьмёт Мари и умчится с ней на Гавайские острова! В Нью-Йорк!..

И вдруг у входа в «Уголок влюблённых» Юл увидел Ниса. Нис неторопливо шёл, что-то насвистывая. В руках он нёс старый, перешедший от брата спортивный мешок — видимо, направлялся на тренировку.

— Нис! — радостно закричал Юл, размахивая договором. — Нис! Ты не поверишь!..

Часть вторая

ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая

«ПОД СТАРЫМИ ВЯЗАМИ»

Город был охвачен осенью.

Лето уступило место дождливой поре. Беспрерывной чередой тянулись над ним с запада на восток свинцовые тучи, ночами низвергавшие ливневые потоки. По утрам серый, сырой туман крался вдоль улиц, висел на площадях, а к полудню начинала моросить мелкая-мелкая водяная россыпь и становилось так темно, что в домах зажигали огни. Торцы мостовой сверкали в потускневшем свете фонарей, и вдоль тротуаров неслись бурые ручьи, с однообразным шумом исчезавшие за решётками водостоков.

Прохожие в плащах с капюшонами или вооружённые огромными зонтиками, не задерживаясь у витрин, спешили по своим делам. Шурша по мокрой мостовой, разбрызгивая грязную воду, мчались машины.

Но порой, не чаще раза в неделю, дождь устраивал себе выходной. И тогда в белом небе повисало бледное, осеннее солнце, от тротуаров поднимался лёгкий парок. Люди, предусмотрительно захватив с собой плащи и зонтики, с надеждой поглядывали вверх. Надолго ли? Они невольно замедляли шаг, стараясь впитать в себя, схватить это последнее солнечное подаяние, зарядиться на очередную пасмурную неделю.

Загородный парк у Больших прудов полыхал багрянцем. В пустынных аллеях золотились наметённые садовниками кучи листьев. Остро пахло сырой землёй, прелой листвой, мокрыми деревьями.

Пруды уже не синели, как летом, они были серо-белыми, в них отражались небо и молочное солнце.

Юл и Мари шли обнявшись, медленно, наслаждаясь редким юным днём и одиночеством. В коротком голубоватом плаще, в дорогих остроносых ботинках, с шёлковым золотисто-голубым платком на шее, высокий и стройный, Юл был очень красив И мужественная красота эта особенно контрастировала с голубыми мечтательными глазами Мари, её золотисто-медвяными волосами, румяным детским лицом.

Юл обнимал свою подругу уверенно, чуть небрежно, чуть покровительственно.

— Мне Люси говорила, что твоя фотография у многих девчат висит на стене. Знаешь, которая на пластиночных конвертах напечатана.

— Серьёзно? — Юл даже остановился. — Она говорила тебе? Что она говорила?

— Ну вот, что твоя фотография висит…

— У девчат? У многих? А, чёрт, когда Лукас наконец выпустит меня на эстраду? Пластинки, пластинки… Я хочу на эстраду. А Лукас говорит: «Подожди, мне лучше знать когда».

— Грех тебе жаловаться, Юл. Твои пластинки и так все знают, Я не хочу, чтоб ты пел на эстраде! — Мари топнула ногой, лицо её приняло упрямое выражение. — Не хочу! Пускай они все тебя слушают, а видеть буду только я! Все они противные, эти девчонки.

Юл весело рассмеялся:

— Глупая! Ты же знаешь, что мне нужна только ты… — Он взглянул на часы. — Ой, Мари, пошли быстрей. Они нас уже ждут, наверное.

Юл и Мари торопливо зашагали по аллее к заросшему плющом приземистому зданию, крытому красной черепицей. Это было кафе «Под старыми вязами». Вязов не было на сто километров в окружности, но название звучало лирично, и посетителям это нравилось. На пустынной террасе их ждал накрытый столик. За столиком, неуверенно поглядывая на прохаживавшегося поблизости метрдотеля, полные ожидания, сидели Род и Нис.

Сегодня Мари праздновала своё восемнадцатилетние, и Юл решил отметить его там же, где они отмечали её день рождения раньше. Правда, на этот раз празднование происходило на два месяца позже, чем полагалось, но тому были свои причины.

Кафе «Под старыми вязами» осталось прежним. Всё так же уютно было на скрытой в зелени террасе, так же пахло цветами, только теперь поздними, осенними, увядающими.

И метрдотель был тот же. Он только держался по-другому: ведь теперь за столиком сидели не робкие, решившиеся покутить юнцы, сидел богатый человек с уверенными манерами,

прикативший на дорогой серебристой машине» А что он и сейчас был юнец, это уже другой вопрос. Много денег в бумажнике прибавляют много лет в жизни.

Да, «Под старыми вязами» всё осталось по-прежнему.

Изменились только те четверо, что сидели за столом.

Нис вырос на целую голову, плечи его раздались. Некогда прямой нос был расплющен, скулы и надбровья хранили следы многих ударов. Только глаза были такими же светлыми и ясными, хотя в них затаилась озабоченность.

Род, наоборот, остался таким же щуплым и маленьким, зато у него изменились глаза — они были теперь холодные и настороженные.

Обед был недолгий и не очень весёлый. Юл незаметно поглядывал на часы, Мари не спускала с него влюблённых глаз, Нис молчал, ничего не пил и мало ел, И только Род был сегодня каким-то особенно возбуждённым и то и дело провозглашал тосты.

— За виновницу торжества мы пили (поклон в сторону Мари), за нашего благодетеля пили (насмешливый взгляд в сторону Юла), за завтрашнего чемпиона мира, перед которым Демпси и Луис что устрицы передо мной — хлоп, и нет, — пили (дружеский шлепок по широкой спине Ниса). За что ж ещё?

— Как за что? — вскричала Мари, — А за тебя! За твои успехи!

— Мои успехи? — Род усмехнулся. — Да, не мешает. Я ведь из нас троих один только не пробился в счастливчики. Юл — граммофонная звезда, миллионер. Скажи честно, сколотил первый миллиончик, а? Признайся.

Юл самодовольно улыбнулся.

— Нис тоже небось гребёт лопатой, — продолжал Род. — Сколько тебе этот матч с Робби Робинсоном принесёт?

— Цыплят по осени считают, — проворчал Нис.

— Так сейчас осень и есть! — подхватил Род. — Чего считать! Дело ясное. Робинсона уже и в дом для престарелых за старостью не примут. Ты же из него котлету сделаешь! Чемпион страны! Дай бог огребёшь! Один я бедненький. — Род вынул из кармана не первой свежести платок и, шмыгнув носом, вытер глаза.

Все рассмеялись. Вдруг Род вскочил. Глаза его заблестели.

— За меня так за меня! За мои коммерческие предприятия! Фирмы, компании, заводы, банки! За мой успех! За мой завтрашний успех. Завтрашний!

Юл и Нис тоже встали. Юл выпил вино, Нис тоже глотнул. Потом все трое подняли руки и щёлкнули пальцами.

Посидели ещё немного и разошлись,

Нис взял такси и поехал домой. Он теперь не любил оставлять Клода надолго одного.

Рода поглотила ближайшая станция метро.

Юл и Мари уселись в двухместную серебристую машину и медленно покатили по асфальтовым аллеям загородного парка.

В предвечерний час парк был пустынен. Редкие пожилые пары прогуливали укутанных в «пальто» собачек. Редкие влюблённые, обнявшись, торопились перейти аллеи и углубиться в лесные чащи.

Пунцовое солнце мелькало между верхушками елей, оно словно бежало параллельно машине. Ели горели ярким золотисто-красным огнём, подобные гигантским факелам, зажжённым закатом. Сквозь листву проникали багряные лучи, в их свете воздух словно густел, и казалось, весь лес залит прозрачным золотисто-розовым мёдом…

Юл и Мари расстались на углу улицы Мальшанс. Юл торопливо поцеловал Мари в щёку, помахал рукой. Она тоже махала ему рукой, пока его серебристая машина не скрылась за углом. Потом медленно пошла домой.

К самому дому Юл избегал её подвозить. Его надежды не оправдались: как ни высоко он вознёсся, Макс по-прежнему неодобрительно относился к ухаживаниям Юла за дочерью. Макс знал жизнь и давно не знал иллюзий.

И когда Мари, напевая, вбежала в дом, отец позвал её в заднюю комнату и, усадив напротив себя, сказал:

— Вот что. Ты теперь взрослая — тебе восемнадцать лет. Совершеннолетняя. Взрослая, но глупая. Я тебе уже говорил, что этот Морено — бездельник. Чем такие кончают? Спиваются, сутенёрами становятся, прихлебателями.

— Но, папа…

— Молчи! Скажешь — он выбился. Бывает. Бывает один из миллиона. Ну и что? Если б не выбился, я бы тебе никогда не разрешил за него замуж выйти — всю бы жизнь мучилась. А теперь, когда ему повезло, он сам на тебе не женится. Не будь слепой. У него сейчас, помимо тебя, девок полно. А то ли ещё будет! Брось его, пока он сам тебя не оставил…

— Я не хочу больше слушать! — Мари вскочила, глаза её были полны слёз, щёки горели. — Ты никогда его не любил. Ты прекрасно знаешь — мне не нужны его деньги. Я его и бед-

него любила. А если теперь он стал знаменитым и богатым почему я должна разлюбить? Он меня любит! И мы поженимся! И никто этому не помешает! Никто! Слышишь? Никто!

В слезах Мари выскочила на улицу. Дождь возвращался из отпуска. Вечернее небо снова затянули мрачные тучи. Редкие прохожие спешили по домам. Лай собак, скрип дверей, ссора далёкая музыка доносились порой из раскрытых окон и подворотен.

Но Мари ничего не видела и не слышала.

Зачем отец говорил так? Зачем? Ведь сегодня отмечается день её рождения, её совершеннолетия. Что, у неё так уж много радостей в жизни? Никаких! Что она имеет? Ничего! Единственно — Юла. Так и его отец хочет отнять!

Мари вытерла слёзы.

А может, отец хочет ей добра? Хочет оградить её от разочарования? Он же лучше знает жизнь! И потом, почему не признаться себе честно: ведь отношения с Юлом последнее время беспокоят и её…

С тех пор как Юл стал богатым и знаменитым, что-то всё же изменилось.

Конечно, он по-прежнему говорит, что любит её. Он купил ей дорогое кольцо, водит её в театры, в шикарные рестораны.

И всё-таки что-то изменилось. Порой, когда они одни и ничто не мешает поцелуям, нежным словам, пожатию руки, он уносится куда-то взглядом, мыслью. Она это чувствует. Часто, очень часто Юл бывает рассеян. Иногда опаздывает на свидания, иногда спешит их закончить.

Она понимает, что у него много дел: репетиции, записи. Он строит виллу. Это тоже занимает время! Но всё же…

А в общем, ерунда… Это ей кажется. Она глупая и ревнивая! Она никак не может привыкнуть, что с витрин музыкальных магазинов, с журнальных страниц не только ей улыбается Юл. Она не может привыкнуть к тому, что все знакомые и незнакомые девчонки напевают его песенки, что поклонницы заваливают его письмами. Она просто ревнует! И это глупо. Ведь Юл её любит. И когда-нибудь они обязательно поженятся. Он только встал на ноги… Надо закрепиться, сделать своё положение прочным, и уж тогда…

Мари замедляет шаг. Начинает моросить дождь. Он рябит поверхность реки, где извиваются, дрожат, танцуют огни фонарей.

Мари достаёт прозрачную косынку, старается приладить её на растрепавшихся волосах, потом, махнув рукой, снова прячет в карман. Её медвяные волосы сияют, словно осыпанные жемчугами.

Мари вышла на Главную улицу. Здесь, как обычно, сверкали витрины магазинов и ресторанов, кувыркались, мигали вспыхивали и бежали цветные огни реклам. Из кинотеатров выходили люди, надевая капюшоны, раскрывая зонтики. Из невидимых репродукторов над входами слышалась музыка: танго, рок-н-ролл, томные песни. И вдруг она услышала тёплый, словно обволакивающий душу голос:

Твои волосы медвяные, Мари,

Заплети и ничего не говори.

Пусть течёт твоей косы ручей

Словно золото из сейфа в сейф.

Юл! Эту песенку он посвятил ей. Мари стояла, не замечая дождя, не замечая толкавших её прохожих, ничего не замечая.

Как она могла хоть на минуту усомниться в Юле? Разве одна эта песенка не достаточное доказательство его любви?

Повеселевшая, успокоенная, Мари направилась домой. Но когда вдалеке сквозь дождь засветилась вывеска «Уголка влюблённых», она замедлила шаги. Вот сейчас она войдёт в хорошо знакомый ей прокуренный зал, где орёт проигрыватель-автомат, где трещит механический бильярд, смеются, кричат стучат по столу подвыпившие посетители.

Она уйдёт в заднюю комнату, наденет фартучек и забегает между столиками, разнося рюмки крепких напитков и кружки пива. И все будут покрикивать на неё, торопить. Какое им дело что сегодня она справляла свой день рождения? У них свои дела. О, ей хорошо известно теперь, какие это дела! Она теперь знает, зачем в углу над стойкой бара висит грифельная доска, на которой любой посетитель может мелком начертить знак, понятный лишь кому-то. Только кому? Неизвестно! Кто-то подойдёт, выпьет рюмочку, бросит рассеянный взгляд на доску и не спеша уйдёт. А наследующий день газеты сообщат об очередном ограблении, убийстве, налёте.

Мари прекрасно помнит тот страшный вечер. Накануне телевидение и газеты сообщили о ночном ограблении ювелирного магазина. Были убиты ночной сторож и хозяин магазина. Публиковались фотографии драгоценных колец, ожерелий, брошек. Мари тогда особенно понравилась брошка в виде двух кусающих друг друга за хвост крокодилов.

И вот в тот вечер Мари поднялась на минутку на второй этаж, где жила с отцом и матерью. Она потеряла заколку и побежала за новой. Но маленького, дешёвенького кошелёчка, в котором она хранила их, Мари не нашла. Она забежала в ванну, может быть, там что-нибудь найдётся. Открывая дверь, оцарапала палец. Она отперла аптечку, висевшую на стене, достала коробку, где хранилась вата. Коробка показалась ей необычно тяжёлой. Раскрыв её, она под толстым слоем ваты обнаружила свой кошелёчек. Мари обрадовалась. Но кому пришла мысль засунуть его туда? Матери, отцу? Мари расстегнула кошелёчек, чтоб достать заколку, и замерла. Из кошелёчка высыпались ей на руку кольца и брошки поразительной красоты. И среди них — два изумрудных, кусающих друг друга за хвост крокодила…

Мари мгновенно всё поняла. Поняла, кто эти странные, подозрительные люди, приходившие глубокой ночью через заднюю дверь. Она вспомнила ящики с вином, которые отец уносил распечатывать в подвал, а потом оказывалось, что вина этой марки в кафе нет. Вспомнила приглушённые телефонные разговоры, которые велись на непонятном, птичьем языке…

Теперь всё стало ясно! Мари сама удивилась, как спокойно уложила обратно драгоценности, спрятала кошелёчек под вату и поставила коробку в аптечку. Затем она спустилась вниз и продолжала разносить пиво и виски в табачном дыму.

Но решение созрело. Она уйдёт из дому! Завтра же, рано утром. Она не будет жить с отцом — скупщиком краденого. Ей жалко свою безвольную, покорную, усталую мать. Да и отца она любит. Поэтому она не пойдёт в полицию. Не выдаст отца. Но жить с ними она не останется… Мари знала мечту отца.

Далеко-далеко от столицы, на берегу моря, у подножия гор, стояла белая ферма, зеленели виноградники, пестрели огороды. Он мечтал купить эту ферму. Здесь они будут доживать свои годы с женой и Мари. Она найдёт поблизости хорошего крестьянского парня, за которого выйдет замуж и который возьмёт ферму в свои руки, когда он, Макс, состарится.

Но ферма стоила дорого, и с каждым годом земли всё дорожали. Накопленных денег, с лихвой хвативших бы на её покупку год назад, сегодня уже не хватало. Надо было накапливать ещё и ещё, и побыстрей. И отец всё больше рисковал, пускался на всё более опасные авантюры. Но суждено ли сбыться этой мечте?

Ведь Мари исполнилось восемнадцать лет, она совершеннолетняя, никто не имеет права её держать. Она возьмёт вещи и уйдёт.

Вот уже несколько месяцев Мари потихоньку от отца и матери присматривала себе работу. И в конце концов нашла. Нашла, как это ни странно, с помощью Клода, брата Ниса.

С Клодом она познакомилась случайно.

Как-то она остановилась у столика, за которым сидели Юл и его друзья. На пороге кафе показался высокий широкоплечий парень с ясным весёлым лицом и направился к ним.

Мари знала о Клоде от ребят. Но и без этого она узнала бы его, настолько братья были похожи: казалось, в кафе вошёл очень большой Нис.

Клод пришёл за братом — были какие-то дела. Но он не спешил уходить. Посидел, угостил всех кофе.

И ещё несколько раз бывал.

Мари не скрывала от ребят своё желание подыскать какую-нибудь работу.

Так или иначе, но однажды, зайдя в кафе и попивая пиво, Клод сказал Мари:

— Работу я тебе нашёл.

Мари тогда удивилась.

— Ну что уставилась? — Клод улыбнулся. — Нашёл работу. У нас в дирекции секретарша требуется, Ну, не совсем секретарша, а вроде бы стажёр — будешь выполнять разные поручения, на машинке печатать научишься. Это они придумали, чтоб меньше платить. У них для настоящей секретарской работы и пяти человек хватит. Там всё электронные машины делают, а остальную работу вот такие, как ты. Поскольку диплома у вас нет, они на вас не разорятся. У нас на заводе всюду такая система. Ну, в общем, мало ли, много, больше, чем твой отец тебе платит, уж наверняка будешь получать, А главное, дело всё же делать, а не пьяницам прислуживать. Ну, как? Подходит?

Мари согласилась.

Через неделю ей надлежало выйти на работу. Мари предусмотрела все. С одной из таких же, как она, «секретарш» она решила снимать комнату. Мари понимала, что, если останется дома, отец не даст ей работать на заводе, главное, она не хотела, ни за что не хотела оставаться под этой крышей.

«Уйду, — рассуждала она, — и оставлю письмо. Адреса и места работы не сообщу. Напишу отцу всё, как есть. А потом буду каждый день звонить. Успокоится отец — навещу. Решено!»

Ну, а «дальше» тонуло в тумане. Всё зависело от Юла. Она будет свободней, чем теперь. Те вечера, которые и он будет свободен, она сможет проводить с ним.

Как это здорово — быть независимой, самостоятельной.

Ровно в четыре Мари встала с постели, бесшумно оделась, взяла незаметно уложенный с вечера чемодан, положила на подушку приготовленное письмо и, держа в руках туфли, спустилась по лестнице. Она не нарушила тишины — в доме Макса, приспособленном для ночных свиданий, лестница не скрипела и двери открывались бесшумно.

Мари вышла на улицу, тщательно заперла за собой все три сложных замка и отправилась в ночь. Путь предстоял не близкий — заводы были далеко, на другой окраине города.

Кроме дождя, ничто не нарушило тишины. На улице царил мрак, редко-редко светилось кое-где, словно повисшее в ночи, окно. Ни машины, ни прохожего, ни кошки. Мари мягко ступала но лужам в своих туфлях на толстой каучуковой подошве. Сырой, наполненный дождём предрассветный ветерок обдувал её лицо. Она слегка дрожала от сырости. А если уж говорить честно, и от волнения.

Но упрямо и твёрдо маленькая фигурка двигалась по ночным мокрым улицам огромного города, всё больше удаляясь от родного дома, навстречу своей судьбе.

А Юл? Что делал он в этот час? Со слегка затуманенной вином головой он возвращался в своей серебристой машине после вечеринки, устроенной одним из его новых приятелей, тоже певцом, по случаю отъезда в турне за океан. Неторопливая езда, вино, дождливая ночь убаюкивали Юла, не мешая ему уверенно вести машину.

А Нис в это время спал крепким сном. Предстоящий матч с Робинсоном не волновал его, он уже давно знал, чем кончится этот матч. И он, и сам Робинсон, и импресарио Бокар. Не знали только те простофили, которые будут серьёзно обсуждать шансы противников и заключать пари, неся свои деньги бородачу, что неизменно сидит по вечерам в кабачке «Чёрный фонарь».

Род тоже не спал. Но чем же он занимался в этот ночной час?

Глава вторая

СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ

Окончательно я пришёл в себя в «Уголке влюблённых». Вот только тогда я понял, что действительна счастливчик! Три тысячи долларов! И это только аванс!

Мари, Нис, Макс — да все были прямо поражены! Я видел: Мари так хотелось поцеловать меня, но она стеснялась при всех. Макс помрачнел от зависти. А Нис? Нис просто в пляс пустился. Потом он проводил меня домой…

Когда мама узнала, в чём дело, я боялся, что, у неё будет сердечный приступ. Она так плакала, так плакала! В конце концов заплакал и я. Пришли соседи. Бледные, плохо одетые. Мне их было очень жалко. Я послал соседского мальчишку в лавку — все деньги, какие в доме, дал ему. Купили шампанского, всякой еды.

В договоре я мало что понял. Там столько понаписано: какой-то минимум, какие-то проценты, «исключительное право» фирмы на всё, что я напишу, и на все мои турне, и концерты, и исполнения, и всё это на пять лет. Хоть на сто! Каков замечательный человек этот Лукас! Как он знает и понимает музыку и артистов!

Я не пошёл в «Чёрный фонарь», а на следующий день отправился за деньгами. Нис и Род пошли со мной. Деньги большие — мало ли что бывает…

— Ну, Юл, ты теперь нас и знать не захочешь, — сказал Род. — Коленкой под зад — и хромайте. Нечего к миллионерам подкатываться. А?

— Как тебе не стыдно, Род, — говорю. — Мы же все вместе! Мы все трое — счастливчики с улицы Мальшанс. Просто я выбился первым. Теперь очередь за вами.

Когда я получил деньги, мы первым делом отправились в ювелирный магазин покупать Мари подарок. Если б я мог, я купил бы ей дворец.

Я выбрал кольцо. Дорогое, красивое. Хозяин магазина предлагал брошь в виде двух крокодилов, кусающих друг друга за хвост. Чудесная! Но кусались не только крокодилы, цена тоже. Словом, я купил кольцо золотое с бирюзой — под цвет её волос и глаз.

Смешной случай вышел.

Я заметил, что хозяин какой-то многословный, всё говорит и говорит, потом шепнул что-то на ухо одному из продавцов и опять принялся болтать. И вот, когда мы уже собрались уходить, входят двое. Представляют свои полицейские знаки. И сразу по карманам нашим — у Ниса ничего, у Рола нож нашли автоматический, дали ему подзатыльник и нож отобрали, а у меня деньги вытянули. Тут я сообразил, что чему, и говорю:

— Я — Юл Морено, солист «Лукас-мелодий» только что получил аванс. Позвоните в кассу, проверьте.

Один из полицейских вышел с хозяином в заднюю комнату. Через несколько минут выходят, улыбаются.

— Порядок, ребята! Всё правильно. Уж не взыщите — у нас работа такая.

Полицейский похлопал меня по плечу, вернул деньги. Роду ножа не вернул.

Хозяин извинился. Мы ушли, даже не посмотрев на него. Между прочим, его потом бог наказал — его магазин ограбили, а самого убили.

— Ничего, — говорю Роду, — Я сейчас тебе не такой нож подарю!

— Да я тебе ещё за тот должен.

— Брось, — отвечаю.

Зашли мы в магазин, и я купил Роду автоматический нож с рукояткой из слоновой кости. Ой просто не знал, куда деваться от счастья.

Потом я завернул в первый попавшийся спортивный магазин: решил подарить Нису перчатки. Продавщица нам попалась маленькая-маленькая, а глаза огромные.

— Дайте нам лучшие боксёрские перчатки для него, — говорю и показываю на Ниса. — Это будущий чемпион мира! А Нис и продавщица смотрят друг на друга, словно нас с Родом и нет.

— Ты почему мне телеграмму не прислала? — наконец спрашивает её Нис.

— Не успела — отвечает, — Я только недавно вернулась.

— Давай перчатки, — говорит Нис, — «Эверласт», потемней. Для любителей, не для профессионалов. Восемь унций, не шесть.

Продавщица достала перчатки, Нис надел и говорит:

— Ну, Ориель, пожми мне руку на счастье… Ты же помнить? Перчатки, которые я куплю у тебя, будут для меня счастливыми. Одни у нас уже выиграл счастливый билет. Ты его не узнаёшь?

Она потянула мне руку, и тут я вспомнил. Род тоже. — Эй, крошка! Это с вами мы тогда топтались в Белом зале? — говорит. — Ну когда «висельникам» надавали? А как моя красотка? Отросли у неё волосы?

Пожала она перчатки Нису своими ручонками, а Нис говорит:

— Спасибо, Юл. Хороший подарок. Когда чемпионом стану, я тебе на этих перчатках своё имя подпишу и верну. А сейчас ребята, не ждите меня. Я задержусь немного, — и подмигивает… И пошли тут дни, которые я видел раньше во сне.

Через неделю мы с мамой переехали. Рядом с Главной улицей есть новый дом. Квартиры там прекрасные, но очень дорогие. «Лукас-мелодии» дали мне ещё аванс, и их человек из юридического отдела помог мне и квартиру найти и обставить её.

Восемь комнат, рояль, три магнитофона…

С госпожой Амадо я простился. Даже всплакнули оба. Всё же счастливый билет я вытянул у неё в кабаре.

— Смотри, мальчик, будь осторожен. Они все там акулы, и этот Лукас первый. Смотри, чтоб не съели.

С Джо мне грустно было прощаться. Я дал ему все деньги, какие были в кармане. Поцеловал.

— Хелло, Юл, — прохрипел, — не забывай старого Джо. — И ещё притянул меня к себе и шепчет: — Ты хороший парень. Там, там они из тебя будут делать куклу. Голос они сделают, морду, всё. А душу постараются вынуть. Держись подольше…

С Лолой, Лили, с Фанфани, со всеми попрощался. Дал слово — обязательно буду заходить. Хотел чуть не на следующий день. Да куда там! Как взяла меня фирма в работу!

Сначала я попал в руки к господину Норману. Я думал, он меня совсем замучает: с утра до вечера я торчал под светом прожекторов и меня фотографировали. Стоя, сидя, облокотившись, улыбающегося, грустного, молчащего, поющего. С руками поднятыми, опущенными, разведёнными, протянутыми… Гримировали, подкрашивали брови, ресницы, губы.

И во что только меня не одевали!

И во фраки, и в какие-то кофты, и в свитера, и в куртки, и ковбойские штаны с сапогами, и в тренировочные брюки. Даже в пальто.

В конце концов остановились на таком костюме: широкие чёрные брюки, полосатая тельняшка, какую носят моряки, и морская шапочка с помпоном.

Тельняшка эта — целое сооружение. Там и кожа, и вата,

и китовый ус. Я в ней выгляжу как боец-тяжеловес, плечи — только мешки носи, бицепсы необъятные!

Потом я перешёл к господину Бенксу. Это главный после Лукаса. Он заведующий отделом рекламы.

Ну, Морено, давай создавать твою жизнь. Расскажи-ка мне о себе.

Я рассказывал, Не день, а три! И слушал не только господин Бенкс. Их там человек десять было. Потом они совещались. Наконец вызвали меня и сказали:

— Так вот, Морено. Учи свою биографию. — Господин Бенкс протянул мне два листка. — Отец кондуктор трамвая, мать портниха не годятся, И то, что ты родился в своей дыре, на окраине, — тоже.

— Но…

Никаких но, Морено! Мне лучше знать, где ты должен был родиться и какие тебе полагались родители. Так вот: родился ты у моря. Отец твой моряк, утонул в дальнем плавании. Мать умерла от горя. Остался один. Был юнгой, плавал в тропиках, в Южной Америке, терпел кораблекрушения, дрался на ножах в Рио, хотел покончить с собой из-за несчастной любви во Фриско. Пел в портовых кабачках. Приехал в наш город и навсегда влюбился в него. Но о море тоскуешь всю жизнь. Прозвище дадим «Сын моря». Мы тут прикидывали: «Певец моря», «Поющий матрос», «Осколок кораблей», в общем, много всего. Но «Сын моря» — лучше… Это романтично. Уносит молодёжь в мечту, подальше от земных дел. Ты знаешь Джерри Лейбера? Вся Америка сходит с ума от его песенок. Так вот, он говорит «Песни должны отвлекать от реальной жизни. Они для мечтателей». Настоящего моря у нас в городе мало кто из молодёжи видел. Кстати, сам-то ты был на море?

— Нет, — говорю.

— Ну и чёрт с ним. А девушка у тебя есть?

— Есть…

— Да ты не красней. Что ты, маленький? Жениться, надеюсь, не собираешься?

— Собирался…

— Ну вот что, Морено. С этим придётся подождать. Через годик мы тебя выпустим на подмостки. Будут девичьи твоего имени. Из-за тебя будут травиться девчонки, кидаться под твою машину, с ума сходить от любви. И все они будут надеяться на что-то. Чем больше надеются, тем больше покупают пластинок, тем больше ходят на концерты, тем больше приобретают открыток с твоей физиономией. Ясно? А если ты женат, сам понимаешь, половина интереса исчезнет. Придёт время, мы тебе такую кинозвезду…

— Но я люблю Мари!

— Конечно, конечно! Словом, ты пока обожди годик. Объясни ей. Если надо, дадим отступного. Да садись! Чего вскочил? Ишь какой деликатный! Объясни ей: для неё, для вас обоих твоя карьера должна быть главным.

— А как же мама? — спрашиваю, — Ведь её все знают и…

— Ерунда! Кто знает? У вас, в вашей берлоге? Что ж, они опровержение писать в газету будут? Ты сейчас в новой квартира живёшь? Да? Через два месяца пойдут первые тиражи твоих пластинок, денег будет столько, что тратить не успеешь. Я скажу, чтоб парни из юридического отдела помогли тебе построить хорошую виллу. Переедешь. А мать пока в квартире останется…

— Но и хочу с мамой…

— Конечно, конечно. Это же всё временно. Пока будем «запускать» тебя. А когда все к твоей биографии привыкнут, никто уже не будет интересоваться, есть у тебя мама, папа или нет. А потом, Морено, ведь твоя мать будет жить в роскошной квартире! Денег давай ей сколько хочешь. Пусть поедет на курорт. — Он помолчал. — Знаешь что? Я сегодня позвоню в «Америкен-Экспресс», и мы ей устроим кругосветное путешествие. Каюты первого класса, в отелях лучшие номера — А?

— Я поговорю…

— Да нет! Сделаем ей сюрприз. Я сам к ней съезжу, поговорю. Не знаю, как твоя девушка, но мать-то ради твоей карьеры на всё пойдёт.

Через два дня господин Бенкс действительно побивал у нас. О чём они с матерью говорили, не знаю. Но только мама всю ночь проплакала, подходила к моей постели, целовала, а на следующей неделе уехала. Господин Бенкс сам приехал на вокзал провожать, опять о чём-то шептался с ней, смеялся.

— Вы увидите, госпожа Морено, каким знаменитым станет ваш сын! Ради этого стоит принести небольшую жертву. Что ж делать? Вся жизнь на том стоит, Он будет счастливым, богатым. И пожалуйста, не забудьте наш уговор. Помните, от этого зависит его счастье.

Мать плакала, обнимала меня.

Я сначала очень переживал её отъезд. А потом подумал, как, должно быть, ей будет интересно увидеть новые страны, море…

А с Мари я вижусь раз в неделю. Мари огорчается. Она думала — да и я тоже, — что уж теперь-то мы сможем встречаться часто. К тому же у меня теперь машина. Я уж её и так успокаивал и эдак. Говорил, что это временно. Что это делается для моего успеха, а значит, для нашего!

У меня нет минуты вздохнуть!

За меня теперь взялся господин Рилей — заведующий вокальным отделом. Я ему спел все песни, какие написал, и, конечно, «Мари». Он их изучил вместе с консультантами и говорит:

— «Девчонка» — ерунда. «Голубой попугай» пойдёт, «Счастливчики» — будет боевик. «Мари» тоже ничего. Только как там у тебя?

Пусть течёт твоей косы ручей —

Всё тогда становится светлей.

Не годится! Мы изменили так:

Пусть течёт твоей косы ручей,

Словно золото из сейфа в сейф!

Здорово! Да? «Становится светлей» — никто не поймёт. А «сейф» — это каждому ясно. Теперь дальше. Вот дюжина песенок. Наш отдел подготовил. Разумеется, будет сказано, что их написал ты…

— Но, господин Рилей, я действительно могу сам… — говорю.

— Морено, Морено! Кто ж в этом сомневается? Но зачем тебе тратить на это время? Ты своими, уже написанными, дал нам общее направление твоего творчества. Мы знаем твой вкус. А уж такими мелочами, как написать слова и музыку, пусть ребята занимаются. Нечего тебе тратить на это время!

Я посмотрел все эти новые песни и подумал, что, в общем-то, господин Рилей прав. Песенки очень похожи на мои. Я бы, наверное, так и написал, если б было время. И напишу ещё. Просто сейчас некогда.

Но что такое «некогда», я понял только теперь. Сутки напролёт я пел! Сутки. Когда я попал в студию звукозаписи, я подумал, что перенёсся на Марс. Ну и техника! А какую мне гитару дали! Она, наверное, тысячу долларов стоит.

Я пел, пел. Всё-таки я молодец! Когда я прослушиваю свои пластинки, я вижу, как я здорово пою.

Два раза меня таскали на телевидение. Перед этим долго репетировали — я только рот открывал и играл на гитаре, а пение шло с пластинок, которые я напел раньше.

Ко мне приставили ассистентку — Лу. Когда первый раз я её увидел, у меня дух захватило. Я просто не представлял себе, что могут быть такие красавицы, А какая у неё фигура! Как она смеётся! Её задача — следить «за моими манерами», видите ли. Мы с ней несколько раз ходили в ресторан, в театр. Но ведь это по службе, а не так! Мари нечего было обижаться, Потом меня начали снимать для обложек. Сфотографировали на балконе моей квартиры, за рулём машины. Лукас хотел отправить меня самолётом на море, да времени не хватило. И снимки — я на скале, я у борта парусника, я на галерее маяка, около якоря, на вёслах, под пальмами, мы с Лу на яхте и т. д. — сделали в фотостудии… Получилось здорово!

И вот этот самый снимок с Лу на яхте попался Мари на глаза. А мне как раз удалось выкроить время на часок прокатиться с ней за город. Я продал машину, которую купил тогда из аванса, и купил новую — гоночную, серебристую. Не машина — ракета! Но дорогая страшно! Я в тот месяц даже не мог маме денег послать сколько всегда. Но она потом написала мне из Аргентины, что всё в порядке.

Мари, печальная, молчит. Когда мы за город выехали, я остановил машину в лесу, обнял её, хотел поцеловать. А она в слёзы. Достаёт журнал, где мы с Лу на яхте, и показывает мне. Тут я расхохотался и объяснил ей, что к чему. Целый час объяснял, что это реклама, что Лу ассистентка, что я на неё плевать хотел. И мы помирились. Вообще-то я понимаю Мари, Лу такая девчонка, что любого может с ума свести.

Поступили в продажу мои пластинки! И меня теперь готовит для концертов. Это сложней. Теперь эти идиоты утверждают, у меня такой слабый голос, что во втором ряду слышно не будет. Словом, целую передвижную лабораторию создали в вагончике, который будет сопровождать меня на концерты. Какие-то специальные усилители, стереозвуковые аппараты, микрофоны и т. д. Когда попробовали, здорово получилось. Голос гремит на весь зал.

Пластинки — это одно дело, Морено, а концертное выступление — другое. На пластинки мы, если надо, глухонемого запишем. Да так, что голос Карузо по сравнению с ним военным барабаном покажется. Тут и темп, и частота, и волна, и усиление, и тембр, и тон — всё, что хочешь, в наших руках. А на эстраде — ты микрофон и аппаратура. Только и всего. Значит надо петь, чтоб из этой аппаратуры извлечь максимум, чтоб она каждую ноту передавала наиболее выигрышным образом Конечно, если б ты мог, как в телестудии, только рот открывать, а мы б твои пластинки накручивали — это было идеально, но на сцене такой номер не пройдёт, — объяснил господин Рилей.

— Ну что ж, — говорю, — пусть ваши специалисты, господин Рилей, поломают голову. За то им и платят!

Он посмотрел на меня внимательно, потом говорит:

— Быстро ты освоился, Морено. Далеко пойдёшь! Далеко…

— В конце концов я ведь не хорист, а Юл Морено! Сын моря! Можно и постараться! — отвечаю.

Словом, идут репетиции.

Сегодня я выкроил свободный вечер и поехал в «Чёрный фонарь». Несколько месяцев я уж там не был. Ниса и Рода пригласил.

Госпожа Амадо выбежала навстречу.

— Юл мальчик мой, вспомнил всё же! Пришёл! — кричит. Заказал я виски, шампанского. Всё бутылками. Госпожа Амадо сама несёт. Ходит по залу, сияет, шепчется с посетителями.

Вдруг подходят к столику две девушки — они с какими-то толстяками сидели в другом конце зала.

— Господин Морено, — говорят, — пожалуйста, — и протягивают мне две открытки с моей физиономией.

Ну тут я почувствовал такую радость! Словно крылья у меня! Ведь это первые автографы в моей жизни! Первые! И где! В этом кабачке! Где я пел в обшарпанный микрофон. Вот когда я по-настоящему понял, что такое слава!

Автографы господни Бенкс тоже научил меня, как давать, Это, оказывается, целая наука. Кому надо подпись делать «С лучшими чувствами», «На память», «От Сына моря»; кому одно слово — «Ваш», «Благодарный», а кому — толпе, поклонницам — просто подпись. Подпись мне подготовили в отделе рекламы: красивую, оригинальную и экономную. Да, да, экономную. Ведь автографов придётся, может быть, тысячи раздавать.

Я несколько недель тренировался быстро подписываться. И вот наконец поставил впервые автографы на этих открытках.

— Ну, Сын моря, ты, смотрю, совсем на гору забрался, — Род говорит. — Газеты пишут, тоскуешь по морю-то? А? Помнишь, как мы тут, за углом, на улице Мальшанс, загорали на пляже? — и смеётся.

Странный он, Род. Конечно, мы друзья, Ближе, чем Род и Нис у меня нет. Но всё же мог бы понять, что кое-что в моей жизни изменилось. Что я, например, могу купить этот «Чёрный фонарь» со всеми его потрохами. Нис, тот понимает. Говорит:

— Молодец ты, Юл. Смотри, тебя все в зале узнают. Для них теперь большая честь, что ты сюда пришёл. Жалко, Джо нет, вот старик бы порадовался.

Смотрю: действительно, ни Джо, ни Ударника. Какие-то два типа, тоже, правда, немолодые, играют, и паренёк поёт. Поёт и смотрит на меня, как на икону.

Началось кабаре, Лола пела, Лили раздевалась, а вместо Фанфани какие-то жонглёры.

Потом лили к нам подсела. Она ещё больше похудела. Кашляет. Говорит, продувает в задней комнате. Я ей лучшего виски налил. Затягивается сигаретами, пьёт. Одна полбутылки виски выпила.

— Фанфани где? А где им быть? Дохнут где-нибудь о голоду. А может, дворниками нанялись. Дожали-таки нашу старуху, заставили их уволить. Нечего им было в профсоюзы играть. Нашлись тоже профсоюзные боссы! Фанфани! Смех!

— Ну, а Джо? — спрашиваю.

— Ты ушёл. Через месяц Ударник так напилок, что упал где-то, разбился. Его в больницу на полгода. Джо один остался. А эти вот — они только все втроём нанимались. У них уж готовая группа. пришлось госпоже Амадо их взять, а с Джо расстаться.

Лили опять выпила — прямо бочка бездонная! — кашляет, задыхается глаза красные, слезятся, лопатки торчат.

Помолчала. Потом говорит:

— Ну, а Джо тут, в сквере, по вечерам на губной гармошке играет. Кто сколько подаст. Не видел? Ах да, простите, великий Морено, Сын моря ведь не бывает в таких местах.

Посмотрела на меня, встала и вышла.

Пьяная. Совершенно пьяная. Завидует! Ну, при чём тут я? Небось если б она пробилась, она б меня не то что виски, взглядом не угостила. А я дал Роду денег, попросил Джо передать.

Опять Мари на меня обиделась. Я забыл её день рождения.

Ну до такой степени замотался со всеми этими репетициями что забыл! Я и маме уже месяца два на письма не отвечал. Послал я Мари своего секретаря. Это господин Бенкс посоветовал мне взять секретаря, сам подыскал. Юрист, знает четыре языка стенографию, лет за пятьдесят ему. Сначала мне даже неудобно было, он мне чуть не в деды годится и такой церемонный «Да, господин Морено» «Будет сделано господин Морено» Между прочим, всё здорово делает… Так что я быстро к нему привык. Вот я его и попросил съездить к Мари.

Роберт (так его зовут), съезди-ка в магазин, купи брошку хорошую — помню, я как-то видел в форме двух крокодилов, которые кусают друг друга за хвост. Или что-нибудь в этом роде, ну цветы — розы жёлтые, и всё это отвези Мари в «Уголок влюблённых». Объясни, что к чему…

И что ж вы думаете? Сумел-таки успокоить мою Мари. Помирились. А через два месяца, когда я освободился немного, отпраздновали день её рождения. Её восемнадцатилетние. Там же, «Под старыми вязами». И пригласили только Ниса Рода. Мне было немного грустно. Прошло-то всего ничего, а кажется будто сто лет. У моих друзей многое изменилось за это время. Нис стал профессионалом. Он, помню, раньше всегда ругал профессионалов. А теперь сам стал. Зарабатывает прилично, но физиономию ему здорово изуродовали. Что ж делать… После несчастья с Клодом другого выхода у него нет. Нис говорит: сколько ни зарабатывает — всё уходит на лечение, на операции. Сейчас Клоду опять хуже. Нис сильно изменился. Почти не смеётся. Горечь какая-то появилась у него. Молчит всё время. Зато Род, тот ещё больше стал болтать. Что он делает, как живёт — ничего не известно. Спрашиваю — отшучивается. Из семьи он давно сбежал, ещё когда его отца уволили. Старый Штум, говорит Род, теперь совсем спился. Но одет Род красиво. Понятно, когда такого роста, приходится на одежду нажимать. Это я могу как попало одеваться, всё равно девушки будут засматриваться. Я не хвастаюсь. Это действительно так. прочим, можно подумать, что у нас не певцами занимается фирма, а танцовщицами. Сколько девушек ни работает — все красавицы. Да ещё какие! Лукас других не берёт. Он говорит, что это лицо фирмы. Иногда я, ну просто случайно, с какой-нибудь пойду в театр или поужинать в ресторан, иногда ко мне домой…

Конечно, я люблю Мари, но она совеем другая. Она настоящая. С ней я всегда должен думать, как себя вести, что сказать.

А эти ничего не требуют, пьют, смеются, танцуют, С ними очень легко. Да и недотрог среди них не бывает…

А Лу — просто на редкость красивая!

Отпраздновали рождение хорошо. Мари хотела погулять или покататься. Но я ей сказал, что должен беречь горло. Лукас вчера сообщил мне, что в ближайшее время состоится мой пор— вый публичный концерт. И не где-нибудь — в зале «Колосс»! Вместимостью в восемь тысяч человек! Билеты все проданы. Девчонки по трое суток стояли у касс. Там же спали, там же ели.

Волнуюсь я страшно.

Сегодня утром только встал — звонок в дверь. Открываю. Входят трое — в плечах косая сажень, морды как у бандитов, в шрамах. Мне чуть дурно не сделалось — думал, гангстеры хотят похитить, выкуп потребуют, как с Синатры-младшего. Один говорит:

— Господин Морено, мы ваши телохранители. Хотим ознакомиться с квартирой, выходами, входами…

Тут как раз телефон звонит — господин Бенкс.

— «Гориллы» пришли? Ну и отлично. Ты учти, Морено, раз начнёшь выступать — рискуешь жизнью. Был случай, одного стащили с эстрады и за две минуты голого оставили, всю одежду разорвали на сувениры. Квартиру будут осаждать, за машиной бегать. Так что теперь ты без «горилл» ни шагу. Оплата пополам: пятьдесят процентов — фирма, пятьдесят — ты. Не жалей! Спокойней спать будешь. И ещё вот что: ты с девчонками можешь и на своей игрушке кататься, а для концертов я заказал тебе «кадиллак». Семиместный, стёкла дымчатые, непробиваемые. Восемнадцать тысяч долларов! А ты как думал?.. Ничего не поделаешь. Во-первых, тебе нужно всех троих «горилл» туда засовывать, а потом марка фирмы! Не может Юл Морено — Сын моря — в каких-то спичечных коробках мотаться. Только «кадиллак»! Но за твой счёт! Ах, бедняжка, — дорого! А девяносто тысяч за «Мари» тебе перевели вчера в банк? Нечего прибедняться… А то ли ещё будет! Ещё самолёт купишь!

Глава третья

АППЕРКОТ ПРАВОЙ

Ну и попал я в переплёт! Почему в жизни всегда так — уж если везёт, так везёт, а уж если неприятности, так одна за другой.

Старый дурак Штум оказался прав. — добрались-таки они до Клода. Я расскажу, как было дело по порядку.

Завод продолжал автоматизировать цехи. И каждый раз несколько сот человек — по шапке. Когда дошли до десятого — это тот, где Штум работает, — началась у них заваруха. Дирекция пятьсот хочет уволить, а рабочие доказывают: достаточно двухсот. Сидят, ругаются, двадцатичетырёхчасовые стачки устраивают, А тут какой-то важный заказ поступил, и рабочие сказали; если дирекция не согласится на их требования, начинают забастовку. Выбрали делегацию — пять человек, и Клод среди них, Штум, когда узнал, что тоже в списке увольняемых другую песню поёт: «Клод, не уступай! Клод, держись!»

— Теперь понял? — Клод ему говорит. — Если бы ты с самого начала таким умным был! А то в стороне стоял, пока самого по башке не стукнули.

В общем, началась забастовка на заводе. Клод там днюет и ночует — делегация всё время ведёт переговоры с дирекцией. И вот дирекция решила эту делегацию перетащить на свою сторону. Чего им только не обещали! И повысить в должностях, и оклады прибавить, и просто деньги. Клоду, например, сказали; мы вас на место мастера Штума переводим, да ещё вот чек приличный дадим. Не уступите, в чёрные списки попадёте. А Клод только смеётся.

Двоих делегатов они всё же купили или запугали, не знаю. Согласились на условия дирекции. Один колеблется, а Клод и ещё старик, тоже член партии, — ни за что!

Утром собираюсь на тренировку, стучат в дверь. Открываю — рабочие с завода.

— Где брат? Давай буди его скорей, срочно надо собраться!

— Как буди? Он ведь на заводе, — говорю.

— На заводе? — удивляются. — Он вчера с собрания домой ушёл.

Тогда один, высокий такой, — я его знаю, он тоже у них на заводе активист, — говорит:

Вот что, ребята, это дело начинает плохо пахнуть. Ну-ка, вы двое — по больницам, а мы — в полицию. А ты, — это он мне, — сиди дома и никуда! Ясно?

Клода нашли у моста. Они ему в рот, когда он уже без сознания был, виски налили: мол, пьяный был. Избили так что непонятно, как жив остался! Нос, руку, ногу, три ребра сломали, всю зубы выбили и позвоночник повредили. Клод не может говорить — «парализованы речевые центры». Это мне всё его товарищ, высокий, рассказал.

— Запомни, на всю жизнь запомни! — говорит. — Они на всё идут, чтоб нашего брата ради своей выгоды с дороги убрать. И так и эдак, а нарвутся на такого, как Клод, на железного, так вот что с ним делают. Запомни! Ты ведь боксёр. Так вот знай, на что кулаки нужны: чтоб с хозяевами драться!

Через четыре месяца перевезли Клода на больницы домой. Сидит в кресле, молчит, только записочки пишет, да и то с трудом: правая рука плохо работает.

А какие записочки, если б вы знали! Советы, указания! Полуживой, а всё равно к нему ребята с завода ходят, и он им на записочках пишет, что и как делать.

Пенсии не дали. Юристы дирекции на суде доказали, что увечье произошло не по вине кампании и не на территории завода и компания материальной ответственности не несёт.

Помогали профсоюз, ячейка, товарищи его. Всё время народ ходит, несут чего-нибудь. Так ведь всё равно не хватает. Лечение, лекарство, доктора — всё страшно дорого. Мы раньше с Клодом всё же больше на его заработок жили. Ну что я получаю?..

Врачей к нему многих приглашали. И вот один, самый знаменитый — он за один визит столько взял, сколько мы с Клодом в месяц проживали, но ячейка деньги дала, — сказал:

— Можно рискнуть. Я готов сделать операцию. Ходить не будет, но речь может вернуться. Гарантия девяносто процентов. Решайте.

И такую цену назвал, что ребята с завода только руками развели — где столько денег наберёшь?

…А я всё тренируюсь. Первенство «Металлиста» нашего выиграл. Скоро первенство города. Оно у нас сначала по группам проходят. Я в своей группе четыре боя имел и все четыре выиграл нокаутом.

— Да такого, как ты, давно ринг не видел! — восклицает папа Баллери, — Быть тебе чемпионом страны, континента и игр! Это я тебе говорю! А папа Баллери никогда не ошибается.

Но радости нет! Не могу я радостным быть, когда знаю, что Клоду надо операцию делать, а денег нет. Как-то иду я потихоньку после тренировки, и вдруг рядом со мной останавливается здоровенная машина чёрная, сверкающая. Опускается стекло, выглядывает элегантный тип лет пятидесяти и кричит мне:

— Эй, Роней! На пару слов!

Подхожу.

— Залезай-ка, разговор есть.

Смотрю и не двигаюсь. После истории с Клодом… Чёрт их знает, на что они способны! Он усмехнулся и говорит:

— Да не бойся! Не съем. Я — Бокар.

Тут я его сразу узнал. Во время больших матчей во дворце я часто его видел. Бокар! В его руках весь профессиональный бокс в стране! Да, пожалуй, и на всём континенте. Он чемпионов из воздуха делает — папа Баллери говорит. Подхожу, сажусь.

— Вот что, Роней, — говорит, — я человек деловой. Баллери тренер замечательный. Если б не валял дурака и согласился тренировать моих мальчиков, он бы в золоте купался. И сделал он из тебя боксёра высшего класса. А через пять-семь лет тебе не то что на континенте, в мире равного не будет. Но без меня у тебя ничего не получится. Ты сам знаешь — будь ты хоть трижды олимпийским чемпионом, жрать тебе будет нечего. У нас правительство на спорт даёт столько, сколько по военному бюджету на полпулемёта полагается. И условий настоящих тебе не создадут. Будешь болтаться в своём гараже, пока безработным не станешь. А за все твои олимпийские медали много не дадут. Для таких, как ты, путь один — профессиональный бокс! Ты сам знаешь — все сильнейшее олимпийцы рано или поздно к нам идут — Паттерсон, Юхансон… Ну, что я тебе буду рассказывать! А что профессионалы несчастные — враньё. Возьми Шугара, Демпси — у них бары свои. Одним словом, так. Если хочешь, подписывай со мной контракт на пять лет. Я тебе условия сказочные предложу и через полгода на большой ринг выпущу, Вот мой телефон. Завтра утром до десяти звони, сообщи своё решение. А это, — протягивает мне чек, — это аванс. Здесь как раз столько, сколько стоит операция твоему брату. (И откуда ему всё известно!) Откажешься от моего предложения — чек вернёшь» Ну, будь здоров! Вот твой дом.

Я и опомниться не успел, пожал он мне руку, вытолкал из машины — и привет. Машина скрылась.

А я небось ещё минут десять стоял с чеком в руке и смотрел ему вслед.

Поднялся домой. Сначала хотел чек порвать. Потом посмотрел на Клода. Сидит жёлтый, глаза ввалились. Кожа да кости. Я когда его с постели в кресло по утрам переношу, он что пушинка. И жалкий такой. Но улыбается мне. У меня от его улыбки — слёзы, еле отвернуться успеваю… Ну что делать? Что мне делать? Надо решать. Надо решать…

Не могу я переходить в профессионалы. Не хочу! Папа Баллери мне в жизни этого не простит. И потом ведь там всё на жульничестве построено. Это же не настоящий бокс! Ну, как я буду нашим ребятам в глаза смотреть?

Но зато можно Клоду операцию сделать. Можно его в санаторий отправить, сиделку взять, лучших врачей приглашать, лучшие лекарства купить. Можно сменить квартиру…

Я подумал: а что? Лет пять побоксирую, пока контракт не кончится, накоплю денег, куплю домик где-нибудь, и заживём там с Клодом. Буду заниматься спортом, каким хочу и сколько хочу. Не буду ходить вечно под страхом: вдруг уволят! Вдруг ещё что-нибудь! Вот отец Рода, старый Штум, уж всё, кажется, было: и обставился, и жил припеваючи, а выкинули его после забастовки — так пришлось всё обратно в магазины сдавать. У него теперь денег только на вино и хватает. Спивается он.

Ребята из «Металлиста», ну те, которые не только спортом занимаются, а политикой тоже, рассказывают: оказывается, есть страны, где нет безработных, где такие мальчишки, как я, ещё кочевряжутся, какую, мол, работу брать. И между прочим, спортсменов-профессионалов там тоже нет. Зачем? И всё там бесплатно: и залы, и тренеры, и инвентарь. Всё! И времени заниматься хватает, а главное, душа у них спокойна. Недаром они всех лупят на Олимпийских играх! А у нас? Ребята из «Металлиста» говорят: надо нам всем рука об руку идти, как Клод твой учит. Если все будем вместе, всего добьёмся. Не знаю. По-моему, это всё ерунда. Иногда я думаю, что Род прав. «Раз ты боксёр, — говорит, — ты себе дорогу кулаками и пробивай». Всю ночь я думал, думал. И решил не переходить в профессионалы.

Только задремал, слышу звон. Я вскочил, к Клоду подбегаю. Он лежит, глаза открыты, одеяло сползло. Весь дрожит от холода. Оно ночью, видно, сползло, он поправить не может, а меня будить не захотел. Пока мог, мёрз, терпел, когда невмоготу

стало, потянулся к звонку — я ему поставил на табуретку — и уронил его.

Видно, он здорово промерез. Зубами лязгает. Температуру померил — А у него всегда теперь 36. В восемь часов позвонил врачу. Тот пришёл, колдовал-колдовал, потом в коридоре говорит:

— Плохо. Надо что-то делать, Ему нужно усиленное питание и уколы. Затрудняюсь, что тебе, Роней, посоветовать, Денег-то нет у тебя. Возьми хоть это пока.

Дал мне бумажку, Это наш местный доктор, тоже бедняк и жизнь бедняков понимает, Не знаю, на что он живёт, — половину народа бесплатно лечит.

Вернулся в комнату, Клод улыбается и пишет мне записочку: Держись, браток. Всё в порядке. Беги на тренировку, Тебе надо первенство города выигрывать. А то придётся мне на ринг выходить, честь семьи поддерживать. Если все его записочки собрать и покатить кому-нибудь, кто ничего о нём не знает, скажет: писал весельчак, без забот, без хлопот живёт.

И так мне горько сделалось, когда я посмотрел в эти глаза! Такой он был здоровый, весёлый. А теперь худой, сгорбленный, маленький какой-то. Говорить и то не может. А как он любил говорить!

Может, всё-таки сумеет говорить? Ведь доктор этот знаменитый сказал, что девяносто процентов гарантии.

… Без четверти десять я позвонил Бокару и сказал, что согласен. Он примчался. С такой быстротой, будто ехал на пожарной машине. В машине я контракт и подписал — чтоб Клод не видел. Подписал не читая. А чего читать? Я и так знаю: там сто пунктов, и все Я «обязан», а Бокар «имеет право».

Не заходя домой, пошёл прямо к папе Баллери.

— Ты чего, Нис? — Наверное, у меня было такое выражение лица, что он испугался, — Что с тобой, мальчик? А?

Бросил тренировку, увёл меня в свой кабинетик, усадил. И я всё ему рассказал,

— Я знаю, — говорю, — вы теперь со мной и здороваться перестанете. Что ж, правильно! Я вас предал, папа Баллери… Я понимаю. Но больше, чем бокс, я Клода люблю. Простите меня, папа Баллери, но я иначе не мог поступить. Прощайте.

Я думал, он меня выгонит, накричит. А он встал, пожал мне руку и говорит:

— Нет, Нис Роней, это не ты меня предал. Такова жизнь наша. Это всё они, Бокар и другие. Они всегда стараются нас

и стенке припереть. Разлучить и поодиночке припереть. Вот тебя и припёрли. Я не в обиде на тебя, мой мальчик. Я знаю что ты не за деньгами погнался. А если будет очень туго, приходи. Помогу, чем смогу.

Потом позвонил я доктору. Операцию назначили через две недели.

Бокар мне сказал:

Ну, Роняй, до операции, я понимаю, ты ни на что не годен. Как сделают — мы твоего брата в лучший санаторий, а ты ко мне на виллу. И ни о чём не беспокойся — все расходы я оплачу. Потом отдашь. А теперь иди. Только не пей, не кури, не шляйся по девкам.

Ходил я, ходил в тот день и не заметил, как добрёл до спортивного магазина. Ну до того, где Ориель. Подошёл к ней. Давай перчатки, — говорю, — на счастье. «Эверласт», потемней. Для профессионала. Шесть унций, не восемь…

Она сразу всё поняла. Глаза погрустнели. Стоит перебирает перчатки на прилавке.

— Иначе нельзя было? — спрашивает.

— Нельзя, — отвечаю.

— Я через час кончаю. Подождёшь? — спрашивает.

Дождался её, нашли мы сквер, сидим. И я ей всё выложил. Сидим, Молчим.

— У меня отложено немного, — задумчиво так говорит. — Сколько надо?

Я обнял её, поцеловал. Она такая маленькая, маленькая. Прижалась, Я боялся: не помять бы. Люблю я её. Или мне кажется? Откуда мне знать, как это любить? Но Ориель говорит, что знает. Она мне сказала, что любит с того самого дня, когда мы в Белом зале повстречались.

— А почему не хотела встречаться, раз любишь? — спрашиваю.

— Я думала, что ты, как все, только так, позабавиться. Да и некрасивая я, маленькая… Рот — прямо ворота…

— Глупая ты, это да, — говорю. — И рот у тебя красивый… Договорились мы каждый день, пока я на виллу не уеду, встречаться.

А потом Клоду сделали операцию, отправили его в санаторий — Бокар не обманул — в самый лучший, а я уехал на виллу. Мне тренера дали. Тренируют здесь не так, как у папы Баллери. Тут все соки выжимают. Целый день только этим и занимаемся.

А потом был мои первый профессиональный бой, я его выиграл нокаутом. Второй — тоже нокаутом, и третий, и пятый Все нокаутом! Бокар в восторге. Снова дал денег. Все деньги ушли опять на операцию, потому что первая всё-таки оказалась неудачной. Да и санаторий дорого стоит. Но Клоду там хорошо и ребят к нему с завода пускают.

Потом у меня был бой с чемпионом города. И его я выиграл. Газеты теперь мой портрет печатают. Род говорит:

— Второй счастливчик вышел на орбиту. Юл, тот совсем уже миллионер, скоро узнавать перестанет. А теперь ты. Когда чернорабочий потребуется твои деньги лопатой грести — про меня не забудь. Ну ничего. Скоро я тоже «запущусь».

С Ориель редко видимся. Бокар не любит девушек около своих боксёров — тайком встречаемся.

Вызвал он меня к себе — у него контора не то что у папы Баллери, целый особняк — и говорит:

— Следующий матч у тебя с чемпионом страны — Робби Робинсоном. Ты его проиграешь,

— Ещё бы, — говорю, — с таким мастером…

— Чепуха, Роней! Робинсон давно не мастер. Последние два года он только благодаря мне и выигрывал. Я ему противников подбирал — цыплят. С тобой дело другое. Ты — настоящий. Тебя я чемпионом мира сделаю — будь покоен. Но раньше надо стать чемпионом континента. Путь лежит через Робинсона. Его давно пора менять, иначе он сам на ринге от старости развалится. Но первый матч ты ему проиграешь. Ты молод, тебе спешить некуда, а через шесть месяцев реванш. Это мы предусмотрели в контракте. Вот тогда делай с ним, что хочешь. А этот матч проиграешь. Но всё равно семьдесят пять процентов выручки твои. Проиграешь по очкам, Если ляжешь — всё равно никто не поверит. И так придётся написать, что ты в седьмом-восьмом раунде плечо растянул или ещё какую-нибудь липу.

Проиграть так проиграть — мне всё равно. Лишь бы деньги платили…

Да! Бокар, это тебе не папа Баллери, не любительский бокс. Сейчас все в моей победе уверены, все на меня будут деньги ставить. А против только дураки и… Бокар. А когда я проиграю, только дураки да он и выиграют. Эти дела я хорошо знаю. Мне о них ещё папа Баллери рассказывал. Теперь я сам в этих грязных делах участвую.

… Перед матчем мы весь день провели с Ориель.

В кино посидели, потом сели на пароходик — катаемся по реке. Народу мало. Сидим на корме, обнявшись, разговариваем. — Знаешь, Нис, я когда маленькой была, я всегда мечтала, что буду актрисой, певицей, — рассказывает Ориель, — Пела я здорово. Вроде вашего Юла, под гитару. Все фильмы про актрис смотрела. Сначала они такие же замарашки, как я, потом встречают какого-нибудь богача и становятся знаменитыми. А потом я заболела. Мы в подвале жили. Там сыро, холодно. Мать от туберкулёза умерла, у меня тоже открылся. Отец всё продал, день и ночь работал — и меня вылечили. Но уж петь я больше не смогла… Ты не бойся, Нис, Я теперь здоровая!

— Не болтай глупостей, — говорю, — При чём тут здоровая, нездоровая. Думаешь, заразиться, что ль, боюсь? — И поцеловал её, чтоб не думала…

— Сбил ты меня, — говорит, когда отдышалась. — О чём я? Ну да, выздоровела и пошла в магазин работать. Потом школу продавщиц закончила. Опять работаю. Вот и вся моя жизнь.

— Уж так вся? — спрашиваю. — А до меня у тебя ребят не было?

— Нет, Нис, нет! повернулась ко мне, за идею обняла, смотрит глазищами своими. — Я и не думала никогда, что кто-нибудь будет. Я некрасивая, рот большой…

И что ей дался этот рот! Рот как рот! Ну великоват. Это даже красиво, по-моему,

— Расскажи про себя, — просит. — У тебя, наверное, много интересного в жизни было. Ты большой боксёр.

— Большой не большой, а вот заработаю как следует и домик себе куплю. У моря где-нибудь. Или ферму. Бокар говорит: все бывшие чемпионы или бары, или фермы покупают. Уедем туда с Клодом.

— А я? — перебивает,

— Ну, а что ж я, без тебя уеду?

— Я бы уехала, — говорит. — Я ведь одна теперь, совсем одна. Отец ушёл из дому, давно ещё, где он — не знаю. Прислал как-то письмо; «Заработаю денег, вернусь». И нет с тех пор.

Задумалась. Потом говорит:

— Ничего нет на свете хуже, денег. Правда? Сколько зла приносят. А без них никуда. Почему так?

— «Почему, почему»!.. — говорю. — Что ж, хлеб на мясо менять, что ли? Как первобытные люди? Зла от денег много, конечно, но хорошего тоже на них много можно сделать! Не было бы денег, не знаю, как бы я с Клодом…

Потом проводил я её. На прощание говорит:

— Ты должен выиграть завтра, Нис! Я желаю тебе счастья. Ты в моих перчатках будешь выступать?

— В твоих, — говорю,

— Хочешь, я приду посмотреть?

— Нет, — говорю — И вот что, дай мне честное слово, что ты никогда, слышишь, никогда не пойдёшь смотреть, как я дерусь!

— Конечно, не пойду, раз ты просишь, Только почему?

— Не хочу, — говорю, — Не хочу! Был бы я любителем, сам бы тебя затащил. А это… так, балаган. Нас, как баранов, убивают, а овцы сидят и смотрят. Их Бокар и стрижёт, будь здоров!

— Кого стрижёт? — спрашивает, — Странно как-то ты говоришь, Нис. Я не понимаю.

— Ну и не надо. Это я так просто. Покойной ночи, Ориель…

…Стыдно мне было, ох, как стыдно! Вышел на ринг. Дворец спорта набит. Дым коромыслом, глаза ест. Пивом воняет, бензином. «Форд» устроил в зале выставку своих машин. Мальчишки с кока-колой, с газетами, с пивом носятся. Орут.

Объявили нас. Сошлись, пожали руку рефери. Раздался гонг. И пошла комедия. Честное слово, у меня было такое чувство, что я работаю со старым Штумом или госпожой Амадо, что ли. Конечно, класс у него исключительный, был он мастером таким, что держись. Все бои нокаутом выигрывал. Я помню, папа Баллери рассказывал, как он Брауна убил… И удар у него тоже будь здоров, если попадёт! С другими он бы ещё долго мог держаться. Только не со мной. Мне ничего не стоило накаутировать его в первом же раунде. А тут чуть не все пятнадцать пришлось работать. Есть такая игра в шашки — поддавки называется. Кто сумеет раньше свои шашки сдать. Так и у меня. Это пытка была. Я и так, и эдак, и ныряю, и ухожу.

Но всё же надо было удары наносить. В шестом раунде я зазевался: Робинсон открылся на долю секунды, как у меня кулак метнулся, сам не понимаю — автоматизм, наверное, — и Робби на полу! Он-то на полу, а у меня колени дрожат, по спине холодный пот течёт, чувствую, что сам сейчас упаду. Ведь не встанет Робинсон — и всё! Бокар меня убьёт. Он же тогда миллионы потеряет, если я этот матч выиграю.

Народ ревёт, свистит, от трещоток голова лопается. А у меня перед глазами пелена, словно это я в нокдауне. Наконец, смотрю, встаёт еле-еле. К счастью, гонг раздался.

Так уж оставшиеся раунды я до него совсем дотронуться боялся. Правда, он тоже не очень бил, не пользовался случаем.

Всё шло хорошо. И вдруг, то ли я замечтался, то ли он не рассчитал (уж наверняка он не нарочно!), Робинсон мне так в глаз засветил апперкотом правой, что я думал, атомная бомба в зале взорвалась. Секунду я ничего не видел, кроме всех цветов радуги. Потом кое-как приноровился. Но ещё минуты полторы всё как в тумане было.

В восьмом раунде я начал плечо щупать, морщиться, мой секундант мне его в перерывах массирует, головой озабоченно качает. Словом, делает вид, что я повредил руку.

В тринадцатом раунде секундант бросает на ринг губку — сдаёмся. меня уводят. Я держусь за плечо. Робинсон прыгает на ринге, изображает восторг. В зале такой шум, что кажется, он обвалится.

Всё. Спектакль окончен. И это называется бокс!

Порядок, Роней! — Бокар, довольный, зашёл в раздевалку — И ты, старик, не подкачал. — Это он Робинсону. — Через несколько месяцев реванш. Ещё больше денег выкачаем.

— Господин Бокар, — Робинсон говорит, а сам дышит, как гончая после собачьих бегов, — а потом подышите мне чего-нибудь? Я ещё смогу…

Подыщем, подыщем, Робби. Только реванш проведи как следует. Чтоб бой был. Бой, а не комедия. Хорошо проведёшь — подыщем, а нет, уж не взыщи.

Господин Бокар, я ведь всегда вас слушался…

А у меня глаз зверски болит. Ничего не вижу. Врач щупал, щупал, смотрел, головой качал. Потом ушёл. Возвращается с Бокаром. У Бокара озабоченный вид.

— Что такое, Роней? Что с глазом? Ну-ка, покажи. Что чувствуешь?

— Ничего, — говорю, — болит, и всё.

Бокар вызвал тренера, приказал:

— Пока глаз не заживёт, тренировки прекратить. Врач считает, что повреждён глазной нерв. Это чепуха, разумеется, но на всякий случай будьте осторожны. Давай, Роней, иди отдыхай. И чтоб неделю к перчаткам близко не подходил!

Глаз болел не неделю, не две, а два месяца. Чёрт его знает, в чём дело! Главное, глаз уже прошёл, но такие головные боли начались, я думал, на тот свет отправлюсь. Потом постепенно прошли, а вот глаз хоть и прошёл, но, по-моему, я им хуже видеть стал. Или мне это с перепугу кажется? Но, в общем, это ерунда! Тренируюсь по-прежнему. Реванш-то у меня ещё через три месяца, но до этого матч с одним австралийцем, говорят очень сильным.

Род ко мне после моего матча с Робинсом так и не зашёл. И вдруг заявляется. Шикарный, ботинки на заказ, каблуки высокие, как женские, сантиметров десять.

— Что ж ты проиграл, шляпа? — спрашивает. — Я по телевизору смотрел. Тебе не с чемпионами драться, а с Ориель твоей.

— Ладно, — говорю, — помалкивай. На тебя-то у меня сил хватит.

— Ну, ну, не сердись, — смеётся — Думаешь, я уж совсем лопух? Я ведь знаю, что к чему. Могу тебе сообщить, если хочешь, сколько на вас Бокар заработал…

— А мне зачем? — перебиваю. — Я чужих денег не считаю… Свои получил, и хватит. — И спрашиваю: — А ты где обретаешься? Что-то не видно тебя…

Смеётся:

— Уезжал на Азорские острова на своей яхте. С Брижит Бардо.

— То-то, — говорю, — у тебя вид такой шикарный. Ты, может, и сам теперь звездой экрана стал.

— Звездой не звездой, а на судьбу не жалуюсь, — говорит. — Кто чем дорогу прокладывает. Юл глотку дерёт, ты кулаки отбиваешь, ну и я тоже при деле.

Распахивает пиджак и показывает мне: у него под мышкой, на специальных ремнях здоровенный пистолет болтается, как у настоящих гангстеров. Показал, пиджачок запахнул и усмехается как ни в чём не бывало.

— Теперь и я пробился. Теперь мы все счастливчики. Все на орбите! — И запел:

А мы ребята смелые, свой не упустим, шанс!

Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!

— Слушай, — говорю, — не валял бы ты дурака. Расхвастался! Хорошо, со мной. А другому покажешь, отправят тебя в полицию и такую тебе там орбиту пропишут! Ну чего ты эту пушку таскаешь? Ты как маленький — всё в бандитов играешь.

А он вдруг как раскричится:

— А мы все играем! Ты не играешь? Твой матч с Робинсоном не игра? Не обман? Скажи по-честному, ты со своим жульничеством не ограбил пять тысяч дураков, которые на тебя ставили? А? Они ведь считали, что ты сильней. И правильно считали. А ты взял и обжулил их. Ты с Бокаром. А деньги поделили! А Юл? Это не грабёж продавать его дерьмовые пластинки? Ведь это тоже обман! Голоса-то у него нет! Музыку и слова за него другие пишут, «Сын моря»! И тоже Лукас дураков стрижёт, а с Юлом деньги делит: Все воры! Все друг у друга воруют. И я прямо говорю тебе: я вор! И из нас всех я самый честный. Я хоть не вру, не прикидываюсь.

Потом как-то сразу успокоился.

— Ну ладно, пойдём выпьем, — предложил. — Да, ты ж не пьёшь! Ну, хоть я выпью, а тебя леденцами угощу. Болтаем тут всякую чепуху.

Чепуха, чепуха… А я потом долго над его словами думал…

Глава четвёртая

УБИЙЦЫ

Да, теперь я не «замухрышка», «окурок», «полпорции» — как только они меня не называли! я Род-малютка! Гроза города!

А началось всё просто,

Мне эти «висельники» здорово надоели. Таскаются в наш район, ходят в Белый зал, как к себе домой. Главарь их, которого я тогда цепью угостил, на каждом углу орёт, что наколет меня, как бабочку на булавку.

Словом, сколотил я наших ребят, отобрал самых отчаянных — человек семь — и сам стал того главаря караулить,

И вот как-то, часов в одиннадцать, расходились эти «висельники» из Белого зала. И как стали они пересекать пустырь, что у нас за киношкой, тут мы их и накрыли. Некоторые «висельники» сразу смотались. Бежали — сам Оуэнс позавидовал бы. А главаря их мы поймали. Ох и били! И кулаками и палками. Вдруг слышим, идёт кто-то. Мы врассыпную, а главарь, подлец, меня за ногу хвать. Откуда только силы у него взялись. Я рвусь, а он не пускает. Ну уж тут я выхватил нож. Щёлк! И в плечо как садану! Вскочил и побежал,

Догнали! Те, что шли. Трое их было. Здоровье. Но не полицейские. Один спрашивает:

— Что за драка, щенок? Кого бьёте?

— А вам что?

И сразу словно океанский пароход на меня рухнул — такую он мне оплеуху подарил.

— Отвечать-то будешь? — говорит, — Или добавка требуется?

— Буду, — говорю. — Били мы «висельников»… — рассказываю, что и как. — Погоди, погоди, — говорит один. — Да я тебя знаю, — и фонариком освещает. — Ну, а ты меня? — и фонарик на себя направил.

Тут и я его узнал… Это он тогда банк грабил, маску уронил, а я её спрятал!

— Узнаёшь? спрашивает.

— Нет говорю

— А ну-ка, вспомни…

— Нечего мне вспоминать, — говорю. — под масками людей не узнаю и не запоминаю.

Он расхохотался, хлопнул меня по спине так, что я чуть в землю, как гвоздь, не вошёл, и говорит:

— Ребята, это тот самый, что меня тогда выручил. Парень он, видать, надёжный.

Они что-то пошептались. Потом один говорит:

— Пойду-ка я посмотрю, что вы там с этими «висельниками» сделали.

Минут через пять возвращается.

— Ну вот что, парень, — говорит. — Мотаем отсюда быстро. Стёр ты его своим пёрышком. — Кого стёр?

— Нам-то заливать нечего! Пошли, пошли! Побежали. А у них за углом машина стояла. Втиснули они меня в неё, минут двадцать везли. Потом ещё куда-то в темноте тащили, на лифте поднимали. Наконец пришли мы в квартиру.

Я в таких ещё не бывал! Телевизор цветной, бар в углу, ковры, девка какая-то — прямо дух захватывает, как на неё посмотришь, — коктейли мешает.

Мне сразу две штуки дали. Я пью, смотрю кругом. Молчу. — Ну что ж, парень, поздравляю! — Это тот, которого я выручил, говорит.

— С чем? — спрашиваю.

— С первым покойником.

— Каким покойником?

— Ну ладно притворяться. Пробил ты его классно! С первого удара!

— Да вы что! Никого я не убивал! Я его в плечо! Сам видел…

Ну, ну, парень, не скромничай. Сделал хорошее дело, чего стесняться? Мы же не выдадим.

Это уже другой сказал, постарше, чернявый, широкоплечий. Одет как в модном журнале. Потом я узнал, что он главный.

Нитти зовут. А моего — Стивом. А третий — Мэррей. Все детины здоровенные, я как лилипут среди них. И девка ещё — Луиза.

Опять коктейлей налили. Обнимают, хвалят.

Мэррей говорит:

— Ты же мужчина! Настоящий! Не то что сопляки твои — «висельники». Только девок наголо брить умеют. А ты сразу показал, что к чему!

Я подумал: а что? Я действительно не пижон какой-нибудь Никто не смеет Роду-малютке дорогу перейти, А перейдёт, может идти прямо на кладбище! Род-малютка — гроза города! Проснулся утром. Голова тяжеленная. Во рту горчит. Уложил меня вчера кто-то на диване. Раздел.

Входит Луиза. Халат на ней, будто из стекла: всё видно! Я даже глаза зажмурил. Кофе мне подала. Пилюли какие-то. И газету

Читаю:

ДРАКА НА ОКРАИННОМ ПУСТЫРЕ.

Вчера ночью во время массовой драки двух соперничающих подростковых банд был убит ударом ножа в живот Рамон Наварро семнадцати лет, не учившийся и не работавший. На теле обнаружены также следы многих ударов и порез плеча…

Потом сунула меня Луиза под душ, накормила. И ушла. А вместо неё Нитти пришёл.

— Ну что, Род, порядок? Ты, я смотрю, и пьёшь, как настоящий мужчина. Больше нас всех вчера выпил.

Собрался я уходить. Нитти сидит, смотрит на меня.

— Вот что, Род, — говорит, — надо парой слов перекинуться. Ты мне нравишься. Я люблю настоящих, а не сосунков. Будешь с нами работать?..

— Куда мне, — говорю. Страшно вдруг стадо. Знаю я эту работу.

— Будешь, — говорят. — Не пожалеешь, Сколько денег начнёшь грести, что в пору мешок заводить!

— Да нет…

А он как рявкнет, я аж присел.

— Будешь! Ясно? Не забудь, что мы все видели и нож твой у нас. Так что теперь ты с нами одной верёвочкой связан. Ясно? — и опять заулыбался. — Не робей, парень! С нами ты не пропадёшь. Два-три дела сделаем, карманы набьёшь, а там захочешь — иди на все четыре стороны…

Что мне оставалось делать? И нот я теперь полноправный член банды.

Ну и жизнь началась! Фильмы, которые я смотрел, — игра детская. Кто их снимает — к нам на одно бы дельце. Поняли бы тогда, что к чему!

Постепенно я разобрался. Наша группа — это только кусочек. Организация у них — будь здоров. Целый синдикат, почище «Лукас-медодий»!

Расскажу про моё первое дело.

Встретились в полночь на углу улицы Любви к ближнему. Там стоит трёхэтажный дом благотворительного Общества любви к ближнему, потому так и улица называется, В этом обществе старушки разные собирают у богачей взносы и занимаются кормёжкой. В доме столовая на первом этаже, я там готовят похлёбку для нищих и бродяг. Хочешь пожрать — милости просим: помолись часа два, прослушай проповедь, как жить без греха, а потом получай свою похлёбку. Ну и народ там собирается! Одни неудачники.

И откуда на свете столько неудачников? Неужели мало угля, хлеба, мяса, барахла всякого, чтоб на всех хватило? Так нет, не хватает. А почему? Потому что у одного двадцать костюмов, а у другого шиш! Вот Дук Элингтон, знаменитый джазист, — он, когда едет на гастроли, берёт четыреста костюмов! Четыреста! Об этом все газеты пишут. А в нашем доме хорошо кто два имеет.

Или отец. Работал — всё имел. Выгнали — ничего не осталось. Он небось тоже скоро в это Общество любви к ближнему придёт. А может, и не придёт. Там, кроме воды, ничего пить не дают.

По-моему, неудачники — это все дураки; трудяги, правдолюбцы, трусы.

Сильным надо быть! Как я! Беспощадным! Род-малютка! Род беспощадный! Род — гроза города!

В общем, в этом доме есть касса. Разные там миллионеры, благотворители дарят своим «любимым ближним» монету. Это им нужно. Говорят, среди богачей считается неприличным, если кто не даёт на бедняков. А наш главный босс — ну, руководитель воровского синдиката, хотя он теперь считается честным миллионером, — он тоже туда жертвует. Я не знаю, кто он И слава богу. Лучше не знать, а то можно на кладбище проснуться.

Стив однажды здорово выпил и разболтался. Сказал: босс был когда-то телохранителем у Джианкана, потом помощником, потом хлопнул его и сам стал боссом. Теперь уж лет пятнадцать лично ничего не делает, только синдикатом командует а мы все на него работаем. Стив говорит, что все ворюги в городе тридцать процентов награбленного отдают синдикату. Пробовали некоторые утаивать, так потом все сто процентов отдавали да шкуру заодно.

Словом, босс теперь депутат, дочь за сенатора выдал. У него предприятий, банков, как у меня волос на голове. Он, конечно, должен на бедняков жертвовать. И что получилось? Он сто тысяч монет отвалил этому обществу — нужно было ему какую-то сделку заключить, Стив говорил, с городским муниципалитетом, он и шиканул, а теперь решил деньжата себе вернуть. Мы должны их свистнуть — и ему обратно. Он их нарочно не чеком, а наличными прислал и вечером, корда в банк уже поздно сдавать. Поэтому деньги в сейфе заперли. А охраны там нет — сторож только. Ну, подошли с заднего двора. Окна в комнате, где сейф, решёткой забраны. Но доверху она не доходит. А я ведь что червяк. Стёкла вырезали, я влез туда, по коридору прополз, открыл окно на втором этаже, сбросил верёвку — Стив и Нитти поднялись. За дверью притаились, ждём, пока сторож пройдёт, а он всё ходит и ходит взад-вперёд.

Словом, Нитти его дубинкой угостил. Ну, связали мы сторожа, рот заткнули и начали сейф открывать. Сейф старый. Нитти — он специалист — повозился полчаса, открыл. Лежат. Все сто тысяч! Взяли и ушли. Вот и всё. Я даже не волновался. Только спина вспотела. А на следующий день Нитти мне пять тысяч монет даёт и говорит:

— Босс доволен тобой. Велел дать. Молодец, говорит, парень.

Пять тысяч монет! Я две тысячи сразу матери. Отцу велел не говорить — всё равно пропьёт. А на три тысячи накупил барахла — костюмы, рубашки, ботинки. Комнату хорошую снял.

— Прощай, мать, — сказал. — Пойду пробиваться. Если получится, тебе помогу. Прощай, мать, да не реви. Отец подохнет, я тебя к себе возьму, — и ушёл.

А то чуть сам реветь не начал. Жалко всё же мать-то. Сидит, руки опустила, глаза как у собаки покинутой. Мать-то совсем одна. Ничего у неё не осталось, отец снился, я ушёл. Легко, думаете?

А вот мне легко… Целый день ни черта не делаем, толчёмся в квартире у Луизы. Коктейли пьём. Телевизор смотрим, спим, в карты играем. Потом Нитти уходит куда-то. Потом возвращается. Потом идём на «дело». И всё.

Ребят я редко вижу.

Юл Морено теперь Сын моря! Сын моря! Ха-ха! Морено — грязная лужа, вот он кто! Машина у него, как у миллионеров. Виллу строит.

Вот Ниса жалко, беднягу. То есть его-то не жалко. Его портреты уже в газетах печатают. Вроде у него и деньжата есть. Да что толку? Всё на Клода уходит. То операция, то санаторий, то доктора.

Клод-то, если б только о себе думал, может, теперь мастером стал, вверх полез. А за других старался — вот его и изувечили. А он пишет: «Всё равно наша возьмёт. Нас много, и с каждым днём мы становимся сильней». Кто же прав? Ну, стал бы Клод мастером. А через год его погнали бы.

Помню, отец ещё работал, ещё всё у нас было, а он всё равно каким-то прибитым, испуганным ходил. Ну и действительно выгнали его. А Клод калека, немой, на том свете уж одной ногой гуляет, а ведёт себя словно генерал, который армиями командует. Кто же прав?

Сегодня я даже пьяным не напился! На следующий день утром нам предстояло большое дело. Решили мы магазин «Калипсо» облегчить!

Восемь месяцев готовил Нитти это дело. Никому, даже нам, не говорил. За неделю только открылся. Собрал нас, Луизу выгнал в другую комнату, радио включил на полную железку и сказал:

— Берём «Калипсо». В субботу и воскресенье банки закрыты. Значит, выручка за субботу и воскресенье в ночь на понедельник остаётся в магазине. Они её всю собирают в одно место — в несгораемую комнату. Войти в комнату невозможно. Вскрыть сейф ещё трудней. Он в стене. Автоген его не возьмёт, да и времени не хватит. Взрыв услышат. К тому же мы не знаем системы сигнализации. Но к четырём утра туда приходит доверенный кассир. Он считает деньги, и в восемь за ним приедет машина, чтоб отвезти деньги в банк. Дверь в магазин кассиру открывает дежурный сторож. (Кассира он в лицо но знает, кассиры меняются.) Дверь в несгораемую комнату — охранник. Этот охранник запирается в ней с вечера и открывает только кассиру. Они друг друга в. лицо знают, и охранник наверняка, раньше чем открыть, посмотрит в глазок.

План такой. Проникаем в магазин. Оглушаем сторожа. Он парень крепкий. Мэррей переодевается в его форму. Ждём кассира. Мэррей впустит. Пригрозим и заставим сказать охраннику, чтоб открыл дверь в несгораемую комнату. Сейф заперт на два запора. Комбинацию одного знает кассир, другого — охранник; друг без друга они сейф открыть не могут. Кассира заставим — у него единственная дочь, она сейчас гостит у бабки за городом, — соврём, что она у нас в руках. Но охранник кремень. Мы ему вколем кубиков сорок пентатола, и он выболтает комбинацию.

Пойдём вчетвером. Иначе мешки с деньгами не донести. В машине оставим надёжного парня. Угонит любую, какая попадётся под руку. Куда повезём мешки, скажу, когда сядем в машину. Хорошо бы обойтись без покойников. Поэтому берём маски. Всё. Вопросы есть?

Сидим, молчим. Вопросов нет.

В назначенное время собрались. У меня прямо зуб на зуб не попадает.

— Ничего, привыкай, парень, — Нитти говорит.

Всё у него отрегулировано, как по часам. Ровно в три к подворотне, где мы собрались, подкатывает здоровенный драндулет. За рулём какой-то малый. Влезаем, молчим, едем к «Калипсо», молчим, останавливаемся неподалёку от дверей, вылезаем, молчим.

Нитти подводит меня к окошку в подвал, где огромный вентилятор. Я между лопастями вентилятора пролез и на третьем этаже оконце открыл. На первом и втором этажах окна с решётками. Спустил верёвку. Стив влез, посветил фонариком на план магазина. Идём. Поскольку в этой части здания сторож, комната несгораемая и кассир сюда приходит — собак нет. К ботинкам у нас подклеен пенопласт. Спускаемся тихо-тихо. Грузовые двери широкие, и проход за ними широкий. У самых дверей деревянная будочка с большими окнами, внутри сидит сторож и читает газету. Окно у него открыто.

Стив надевает маску и ползёт под окошко. Я вынимаю пистолет с глушителем и стою наготове: в случае чего буду стрелять. И вдруг мне этого сторожа жалко стало. Сидит, бедняга, улыбается, наверное, в газете что-нибудь смешное. А потом как вспомнил я мать в голой квартиренке нашей. Всё забрали, всё увезли, сволочи. Нищими оставили! И такое зло меня взяло на этот «Калипсо», на хозяев его, на всех хозяев, на всех этих сволочей! Стою, стиснув зубы, и, честное слово, если надо, даже в сторожа выстрелю. Не моргну! Мы не воры, а старушки из того Общества любви к ближнему по сравнению с этими акулами! С миллионерами этими! Для них миллиончик потерять, что плюнуть!

Пока и так думал, Стив уже подполз к окошку, вскочил, как пружинный чёрт, и сторож газету не успел уронить, как он его по башке дубинкой. Здорово!

Потом мы впустили Нитти с Мэрреем. Стив быстренько стащил со сторожа его форму, переоделся. Сторожа мы связали, рот пластырем заклеили и всунули в какой-то ящик, где тряпки и веники хранились.

Стив остался внизу, а мы втроём пошли наверх. Там такой длинный-длинный коридор и в конце дверь, за дверью комната, и уж только из неё вход в несгораемую. А мы ждём за дверью, которая с лестницы в коридор ведёт.

— Он без четверти придёт, точный, — Нитти шепчет. Ровно без четверти слышим внизу звонок. Значит, кассир пришёл. Потом слышим, открывается дверь, голоса и шаги по лестнице. Надеваем маски. Дверь в коридор хлопает, и появляется эдакий старикан плюгавый, в очках.

Нитти хватает его за шкирку и втягивает в первую попавшуюся комнату. Мы все вынимаем пистолеты.

Старик стоит бледный как полотно, весь трясётся. Я думал, он сейчас свалится.

Нитти спокойно снимает телефонную трубку (телефонов штук пять было в комнате), набирает какой-то номер и говорит:

— Джон? Как у тебя? Анна спит? Успокоилась? Ну-ну. Если я через час не позвоню, ты знаешь, что с ней делать. Тут старик действительно хлопнулся на пол. Еле в чувство привели.

Вот что, — Нитти говорит, — ты уже понял: твоя дочь у нас в руках. Сейчас подойдёшь к комнате, скажешь охраннику, чтоб открыл, и свой запор отопрёшь. А потом будешь сидеть

тихо, пока мы не уйдём. Вернёшься домой — дочь уже ждать будет. Ясно? Но если хоть что-нибудь сделаешь не так, думаю незачем объяснять, что её ждёт.

Старик только кивает, слова выговорить не может.

Идём все по коридору, тихо-тихо входим в комнату, что перед несгораемой. Старик стучит в глазок, глазок открывается.

— Что-то вы сегодня запоздали, господин кассир, — говорит охранник.

И мы слышим лязг, щёлканье, скрипенье — там небось сто замков на этой двери. Наконец она открывается.

— Господин кассир! Да на вас лица нет! Что случилось?.. — вскрикивает охранник.

Тут мы врываемся в дверь, Охранник за пистолет. Куда там! Нитти и Мэррей его как скрутят и к стулу, Он отбивается кричит. Да разве здесь кто услышит? Я дверь изнутри закрыл, с кассира глаз не спускаю.

Привязали охранника к стулу. Нитти опрашивает:

— Скажешь комбинацию?

— Нет!

— Пристрелим.

— Стреляйте!

Тут уж Нитти времени терять даром не стал. Засучил ему рукав, вынул ампулу, шприц — работает, как заправский доктор. Всё он умеет! Сделал укол.

— Ты, друг, — смеётся, — сейчас уснёшь и тихонько нам всё сам расскажешь. А ты, — это он кассиру, — открывай запор.

Кассир еле двигается, как автомат, подходит, набирает разные цифры, нажимает кнопки, рукоятки.

— Подлецы! — орёт охранник, — Мерзавцы! Грабители!

— Не ори, — Нитти говорит, — Сказал бы сам комбинацию, и всё бы давно кончилось, А так жди, пока ты уснёшь, и чего только людей задерживаешь!

— Всё равно не скажу! Ничего…

Но уже глаза у охранника мутнеют, я говорит он тише. Видно, пентатол начал действовать.

— Скажешь! — Нитти усмехается. — Под пентатолом у всех язык развязывается.

Охранник сидит бледный, пот на лбу катится, глаза слипаются. Слышим, бормочет:

— Чёрт с вами… открывайте… До цифры восьмой налево, до пяти направо… До девяти налево… до четырёх направо… до одиннадцати налево, до пятнадцати направо… нажмите кнопку «А»… потом «Е»… и ещё раз обратно до девяти… обязательно до девяти…

Сказал и уснул.

Нитти записывает, торопится, карандаш прыгает. Подбегает к сейфу, начинает крутить колесо. До восьми налево, до пяти направо, до девяти налево… Нажимает на «А», нажимает на «Е».

Мы стоим, нервы как струны на хорошей ракетке, охранник спит на своём стуле, кассир, что фигура восковая, застыл.

И вот Нитти делает последнее движение — доворачивает колесо направо до девяти.

И… вдруг словно у меня голову оторвали! Дикий вой, истошный, чудовищный вой заполнил всё кругом!

Мы как в столбняке застыли. Первый сообразил Нитти.

— Сволочь! — крикнул он и — бац-бац-бац — три пули всадил в охранника. Тот как висел на верёвках, привязанный к стулу, так и остался висеть, будто спать продолжал.

Мы под вой сирен выскочили в коридор, слетели кубарем с лестницы. Стив уже открыл дверь, ждал нас, вылетели на улицу — ив машину.

— Сволочь… сволочь… — Нитти бормочет. — Наврал комбинацию, подлец. Наврал! Вот она какая была, защитная система! Поняли? Если неправильно наберёшь комбинацию, включаются сирены. Теперь только успевай!

Водитель наш, видно, ездить умеет. На ста шестидесяти мчались. Потом бросили машину и разбежались, как договорились, на случай неудачи.

Пришёл в свою комнату и так и не заснул. Всю ночь проворочался.

Ведь на волоске висели!

Утром первым делом купил газету. И прямо во весь лист:

«Попытка ограбления магазина «Калипсо», «Убийство охранника», «Отважные грабители потерпели поражение», «Бессмысленная жестокость ночных налётчиков»…

Полиция ищет убийц. Хотя лиц наших ни сторож внизу, ни кассир не разглядели, но рост, фигуры, голоса описали. Теперь идут розыски.

Боюсь-то я боюсь. Но у меня из головы почему-то всё время не выходит одна мысль: это уже второй охранник, который на моих глазах на тот свет отправляется, защищая хозяйское добро. Почему? Ведь не своё!

Может быть, дело не в том, чьё добро защищать? Просто, может, они считают, что это их долг? и что такое долг?

Ведь Клод тоже, можно сказать, пострадал из-за этого долга. Только он-то защищал не заводской сейф не денежки президента компании лежат, а своих товарищей. тоже ведь долг. Но здесь всё-таки разница. А вот какая? Понимаю, что те охранники дурака сваляли, а Клод нет. А объяснить не могу.

Люди-то все, наверное, честные, которые долг выполняют, только одни зря, а другие нет. Наверное, всё-таки надо разбираться, какой долг…

А не просто так себя под пулю подставлять.

Глава пятая

ТАК ОНИ ЖИЛИ

Дожди вереницей проходят и проходят над городом. Только проглянет с утра голубое небо, как снова подкрадываются со всех сторон серые тучи, они затягивают небо сплошной пеленой, некоторое время выжидают, словно давая людям часок на подготовку, а затем изливаются дождём. Дождями! Бурными, грозовыми, обыкновенными, скучными, бесконечными, еле заметными, противными, когда не поймёшь, почему лицо мокрое, а мостовая вроде бы сухая.

…Нет больше порядка. Где это видано, чтоб нельзя было выйти в парк подышать вечерком свежим воздухом. Мальчишки по двенадцать лет нападают! Ну, добро бы взрослые. Это нормально, это всегда было. Но двенадцатилетние?..

В газетах пишут, что в Америке да и в Европе нападают на целые города, на пляжи, на деревни. С ними уже войска сражаются!

А про банки и говорить нечего! Вот на магазин «Калипсо» и то не побоялись — напали. Куда полиция смотрит? дневные завсегдатаи «Уголка влюблённых» качают головами, обсуждают. Дневные! Вечерние не удивляются, они много чего знают, вечерние посетители «Уголка влюблённых». Старый Штум, почёсывая трёхдневную щетину и с тоской глядя на пустую бутылку, ворчит:

— Лучше б людей с работы не увольняли, Вот и не было бы грабителей. А то куда деваться, раз работы нет? Пойду-ка и я очищу банк — будут знать…

— Как ты можешь так говорить, дорогой? — Госпожа Штум в волнении. — Хоть бы наш Род…

— Род, Род! Бездельник, шалопай! — Старик Штум смотрит на жену налитыми кровью глазами. — Вот из таких бандиты и вырастают! Где он болтается? Где? Я тебя спрашиваю! Учил, учил его. Порол, порол, да, видно, мало.

Раздаётся стук в дверь. Госпожа Штум бежит открывать.

— Это он! Сынок пришёл… — радостно бормочет она.

В квартиру входят двое мужчин. Не снимая плащей и шляп, они без приглашения садятся. Тот, что повыше, спрашивает:

— Штум, это вы?

— Ну я, — отвечает старый Штум. — А вы кто такие? Если с завода, можете смотреть: ничего нет, всё вывезли! — Он встаёт. — Всё! Ясно? Ничего нет! А теперь хотите пособия лишить? Не имеете права! На что жить? И так с голоду дохнем! Женя больна, сын…

— Вот, вот, — перебивает тот, что пониже, — насчёт сына мы и пришли. Полиция! — И он вынимает из кармана свой знак.

— Где сын?

— Н-н-не знаю… — бормочет Штум, Мать Рода хватается за сердце.

— Что с ним? Скажите! Что с ним? — кричит она.

— Не орите! — Полицейский даже и не смотрит на неё. — Так где парень? Когда он был здесь последний раз?

— Н-н-не знаю… — Штума совсем не слышно.

— «Н-н-не знаю, н-н-не знаю»! — передразнивает полицейский. — Где он живёт?

Мать Рода берёт себя в руки.

— Он уехал в туристский лагерь. Мы его уже месяц как не видели.

— Туристский лагерь! — Полицейский иронически улыбается. — Он что, отдыхать уехал? Где он работает?! Покажите-ка его комнату.

Полицейские недолго роются в вещах Рода вещей-то, собственно, нет.

— Ну вот что, — говорит тот, что пониже, закончив осмотр, — как парень придёт, незаметно нас вызовите. Ясно?

— В чём его обвиняют? — неожиданно воинственно кричит пришедший в себя старый Штум. — Где у вас ордер на обыск? И чем дело?

— Пока ни в чём, — отвечает полицейский. — Просто хотим поболтать с парнем. До свидания.

Полицейские. Старый Штум некоторое время сидит молча. Потом встаёт и вынимает из открытого ящика в углу бутылку Прямо из горлышка долго-долго пьёт. Небритый кадык ходуном ходит над распахнутым воротом заношенной клетчатой рубашки, большая рука дрожит от напряжения.

Устремив неподвижный взгляд в окно, глядя на дождливое серое небо, мать Рода, сгорбившись, сидит у пустого стола. Визит полицейских, разумеется, не был случайным. Один из осведомителей сообщил, что «Калипсо» хотел ограбить Нитти. Тот самый, за которым второй год охотилась полиция. Осведомитель, кроме Нитти, назвал Мэррея, Стива и какого-то нового — Штума, мальчишку.

Трудность для полиции заключалась не в том, чтобы обнаружить преступника. Трудность крылась в другом — в невозможности доказать его виновность.

Подозреваемый всегда представлял доказательства, что в момент совершения преступления находился за тридевять земель. Десяток человек всегда готовы были подтвердить, что он пьянствовал с ними, играл в карты, катался на машине или даже присутствовал на вечерней, молитве.

Преступников ловили, только накрыв случайно на месте преступления, или если они уж очень топорно «работали», что бывало редко, или, наконец, если в силу таинственных законов «среды» они выдавали друг друга.

Самые крупные не попадались никогда. Могли меняться, гибнуть, садиться в тюрьму отдельные исполнители, иногда даже главари шаек, «синдикат» был вечен. Слишком многих он кормил — полицейских, судей, прокуроров, сенаторов и мэров.

Нашёлся осведомитель, выдавший Нитти и его сообщников полиции. Но и у Нитти были свои осведомители в полиции. И раньше, чем полицейские покинули квартиру Штума, он уже собрал свою шайку на совещание.

Приготовив коктейли, Луиза удалилась. Мэррей и Стив утонули в креслах. Род уселся на подоконник, смотря в окно на тоскливые потоки дождя, заливавшие улицу. Присутствовал ещё Герд, новый, тот самый, что вёл тогда машину. Его включили в банду. Сам Нитти, как всегда элегантный, пахнущий дорогим одеколоном и сигарами, прогуливался по комнате и держал речь.

— Сообщаю: выдал нас Макс. Тот, что держит «Уголок влюблённых». Почему? Дело ясное. На «Калипсо» зарился Пьеро. Он считает, что это его сектор, А Макс с Пьеро как два пальца одной руки. Так, как Макс выручил Пьеро с тем ювелирным магазином, и брат не сделал бы! Два дня всю банду прятал, всё золото, все камешки по царской цене перепродал. Сейчас я готовлю, ребята, самое наше крупное дело. Если выгорит, можем завязать на всю жизнь — миллионерами разойдёмся.

Нитти помолчал, отхлебнул из стакана. Никто не задавал вопросов, все знали: когда придёт время, Нитти сам всё расскажет. Да так, что и думать ни о чём не придётся — всё будет предусмотрено до мелочей. Только исполняй.

— Макса надо убрать, — сказал Нитти, — Иначе они решат, что могут нам на горло наступать. — Он опять помолчал, потом повернулся к Роду и сказал: — Уберёшь ты!

Род побледнел.

— Да, да! — продолжал Нитти. — Нас всех он знает и знает, что мы его подозреваем. Тебя он не опасается. Ты знаком с его дочерью, с её парнем, ходишь к Максу в кафе. Ты и уберёшь, Как? Это я тебе расскажу… Ты, Род, на улицу Мальшанс особенно не бегай. Выжди месячишко. А пока зайди к Юлу твоему или к боксёру. Порасспроси у них, что и как. Если сможешь, встреться с дочкой Макса. Могу сообщить: она от папаши смоталась, живёт отдельно. Может быть, мы её используем…

На следующий день Род побывал у Ниса, а ещё через день робко стучался в квартиру Юла. Он пришёл сюда впервые и хотя был элегантно одет, но мраморный холл, бронзовый лифт и ковёр на площадке произвели на него большое впечатление.

Дверь открыл высокий, широкоплечий мужчина со сломанным носом и расплющенными ушами.

«Гориллы» ко мне никого так не пускают. Когда придёшь, сразу назовись», — говорил Юл в те времена, когда ещё приглашал друзей к себе.

— Я Род Штум. Юл дома?

— Погоди, парень. Спрошу. — «Горилла» исчез за дверью.

Роду повезло. Юл сидел дома. У него было плохое настроение — откладывалась премьера его публичного выступления, — и он был рад отвлечься. Юл сам вышел навстречу другу.

— А, Род, входи. Куда ж ты пропал?

Род проследовал за Юлом через анфиладу роскошно обставленных комнат и оказался наконец в салоне. Несмотря на летнее время, здесь горел камин, на диване, свернувшись клубочком и читая журнал, лежала девушка такой поразительной красоты, что Род остановился как вкопанный. Юл заметил это. Самодовольная улыбка заиграла на его губах. Он подошёл к девушке и сказал:

— Знакомься, Род, Это Лу — моя ассистентка. Лу, это Род, мой друг детства.

Девушка встала. На ней были туго обтягивающее её стройную фигуру шёлковые брюки и свитер.

— Здравствуйте, — сказала она, протягивая руку. — Я пойду, Юл, минут через сорок будем обедать. — И вышла.

— Я смотрю, ты не скучаешь. Сын моря скоро станет Синей бородой, — сказал Род.

— Ну ладно, ладно, — слабо протестовал Юл — Такая профессия.

Род усмехнулся.

— А кстати, как Мари? Юл помрачнел.

— Понимаешь, Род, я её люблю. Но надо же делать карьеру. Я не могу сейчас жениться на ней. Ты пойми… — Юл подошёл к огромному письменному столу, взял с него листок. — Как раз мне сегодня Роберт, секретарь мой, составил. Вот: только на континенте сейчас триста восемьдесят четыре клуба моих фанов. Почти все девчонки, в общей сложности больше двухсот пятидесяти тысяч. Они татуируют моё имя у себя на груди, на ногах, на руках. Покупают принадлежавшие мне вещи, печатают бюллетень, где описывается моя жизнь день за днём. Уже было два смертных случая. Одна девчонка сказала, что моя песенка «Мари» длинновата. Другие члены этого клуба её судили, приговорили к повешению и… повесили. Ещё одна достала мои старые носки, а потом выяснилось, что брат над ней пошутил и подсунул свои. Она покончила с собой! Они все мечтают обо мне! Спят и видят, что выходят за меня замуж и вообще… Ну как я могу плюнуть им всем в душу! Взять и жениться? Ты пойми — я же не принадлежу себе! Я Юл Морено — Сын моря! Возьми, например, английскую королеву или сестру её Маргарет. Ну не могли же они выйти замуж за кого попало. Вот и я…

— Так ты тоже король? — Род расхохотался. — Король из «Чёрного фонаря»! Принц с улицы Мальшанс!..

Юл обиделся. — Чего смеёшься? Да, король! Почище любого короля! Я король грампластинок! Ещё неизвестно, кто больше зарабатывает — я или английская королева! Моя вилла готова, и скоро я приглашу вас с Нисом. Посмотрите. Я уже купил яхту. «Кадиллак» мой внизу — не видел? У меня вон даже личная охрана есть. Чем я не король? Король! — Юл перевёл дыхание и заговорил тише; — А Мари не понимает. Обижается. Я сейчас занят по горло…

— Видел, как ты занят! — перебил Род.

— Да не смейся ты! — Юл нетерпеливо заходил по комнате. — У меня действительно временя нет! С трудом освободил сегодня вечер с Мари повидаться. Она ведь из дому ушла. Отец всё грозил, что силой вернёт, а теперь грозить перестал и просил её сегодня прийти потолковать по-хорошему. Она сказала, что без меня не пойдёт. Надо тащиться. — Юл вздохнул, вдруг глаза его загорелись, — Слушай, Род. Может, пойдёшь со мной? А? Пойдём! Очень тебя прошу!

Чувствовалось, что перспектива провести вечер в компании Мари и её отца не очень устраивала Юла. Для виду Род некоторое время отнекивался, а потом согласился.

Юл был в восторге. Он немедленно вызвал Лу? что-то прошептал ей на ухо.

Обедали вчетвером. Кроме Юла, Лу и Рода, на обеде присутствовала какая-то примчавшаяся в последний момент девушка — очень красивая и элегантная. «Это тоже ассистентка», — туманно пояснил Юл.

Ассистентка уселась рядом с Родом и в течение всего обеда выказывала ему такие знаки внимания, что Род не переставал краснеть. Юл и Лу весело смеялись. После обеда пошли в силон. Лу поставила пластинку с новой песенкой Юла. Эта песенка вызвала фурор, её играли во всех ресторанах, передавали по радио, тираж пластинки уже перевалил за миллион.

Земли усталой оставляем берега,

Уходим в синие далёкие края, —

тёплый задушевный голос Юла, усиленный специальными стереодинамиками, казалось, наполнял всю комнату.

Ну что нам жизнь? Она не дорога!

Мы сильные, мы моря сыновья!

Лу обняла Юла, ассистентка тесно прижалась и Роду. Света не зажигали, и сумерки таинственно вползали в окно.

Зачем о будущем нам думать и мечтать?

Зачем нам друг, жена, зачем семья?

Нам страшно жить, не страшно умирать.

Мы сильные, мы моря сыновья!

Род слушал затаив дыхание. Волнующая мелодия проникала в него, будила какие-то самому ему неясные мечты, наполняла душу сладкой, отчаянной тоской. Вот и у него, Рода, нет семьи, жены. Да, наверное, и настоящих друзей. Есть только он сам, Род-малютка, Род сильный, Род — гроза города! И ему не страшно умирать! С револьвером в руке, с маской на лицо пройдёт он по трупам. Словно чёрные пасти, раскроют рты испуганные золотые мешки, закатив прекрасные глаза, рухнут в обморок увешанные бриллиантами красавицы, с ужасом, шёпотом будут произносить на земле его имя: Род-малютка — самый страшный властелин тайного мира, величайший гангстер нашего времени!

Нежная тёплая рука девушки обнимала Рода. Он чувствовал её горячее дыхание, аромат волос, духов. Эти запахи дурманили его. Казалось, невидимые крылья поднимают Рода и несут над землёй, над этим залитым дождём городом, над его радостями и бедами, всё выше и выше в синие дали, где дано пребывать только сыновьям моря…

Музыка оборвалась. Лу зажгла свет. Юлу пора было ехать на свидание с Мари.

Род возвратился из мечты на грешную землю. Моргая, оглядывал комнату. Девушка простилась с ним и незаметно сунула в его карман записку со своим номером телефона. Лу исчезла где-то в глубине необъятной квартиры.

Юл и Род надели плащи и спустились вниз.

У подъезда ждал, тихо мурлыча, огромный «кадиллак». Они уселись сзади, двое «горилл» — рядом с шофёром. Машина тронулась.

Она мягко катила по мокрым улицам. За дымчатыми стёклами ничего нельзя было разглядеть, и только в ветровое стекло вонзались огни встречных машин, и видно было сверкание мокрого асфальта.

Было около десяти, когда Юл и Род вошли в «Уголок влюблённых». Всё так же орал проигрыватель-автомат, добросовестно отрабатывая опущенные в него монетки, всё так же щёлкал механический бильярд, окружённый юнцами в кожаных куртках, всё так же шептались по углам подозрительные типы.

Юл и Род сели за один из мраморных столиков. Вызывая настороженные и уважительные взоры многоопытных посетителей, «гориллы» разместились за соседним столом, Не прошло и пяти минут, как в зал вошла Мари. Она выглядела бледной и усталой, капли дождя скользили по складкам плаща, медвяные волосы растрепались. Увидев Юла, Мари просияла.

— Юл!

— Садись, дорогая. — Юл старательно улыбнулся. — Вот Род, я пригласил его. Ты не против?

— Ты же знаешь, Юл, твои друзья — мои друзья. — Мари положила руку на ладонь Юла. Она не спускала с него влюблённых глаз…

Раздалось громкое шарканье, к столику подходил Макс, Могучие, волосатые, обнажённые по локоть руки висели вдоль тела, ничего не выражавший взгляд скользил по лицам сидевших за столом.

— Папа, если ты хочешь говорить со мной, пожалуйста. — Мари поднялась. — У меня от Юла секретов нет.

— Знаю, — проворчал Макс, опускаясь на стул, жалобно взвывший под его тяжестью. Он посмотрел на дочь. Остальных для него не существовало.

— Знаю, — повторил он. — Так ты вернёшься или нет?

— Нет, папа! — Мари ответила тихо, но было ясно, что своё решение она не изменит.

— А что будешь делать?

— Я работаю…

— Это жизнь? — Вопрос Макса звучал странно, но Мари отлично поняла его.

— Да, папа. Я почти счастлива. У меня работа, друзья. Они настоящие люди. Они меня многому научили..

— Ну, а этот? — даже не повернувшись к Юлу, спросил Макс.

Мари молчала.

— Господин Макс…

— Помолчи, щенок! — Макс посмотрел на Юла, и в глазах его было столько ненависти, что Юл поперхнулся. — Зачем он тебе, Мари? Разве ты не видишь, что он плюёт на тебя? Таких, как ты, у него…

— Вот что, папа, но я сюда шла, ты меня позвал. Если только для того, чтобы оскорблять Юла, не стоило этого делать, Я его люблю, я стану его женой и даже тебе не позволю говорить о нём плохо.

— Когда поженитесь? — спросил Макс, глядя на этот раз в сторону Юла. В глазах Макса была тоска.

— Господин Макс, — Юл встал, «гориллы» за соседним столиком тоже поднялись, — господин Макс, вы знаете» как я отношусь к вашей дочери. Просто сейчас… такие обстоятельства… мой контракт… турне… — Юл замялся.

— Ясно! — Макс тоже встал. Некоторое время он внимательно, словно что-то обдумывая, смотрел на дочь, потом тихо сказал: — Дура! Ну, в кого ты такая дура? — повернулся и, шаркая ногами, направился к стойке.

Юл покраснел, потом решительно схватил Мари за руку и устремился к двери. Она еле поспевала за ним. Толкая посетителей, чуть не опрокидывая столики, «гориллы» устремились вслед. Род остался один.

Он внимательно огляделся по сторонам. Чёрт бы побрал этого Нитти! Такого, как Макс, голыми руками не возьмёшь. Это для всего города Род — гроза, а для Макса он как был, так и остался цыплёнком, и Максу ничего не стоит свернуть ему шею. Достаточно посмотреть на его руки — брр! — мороз по коже продирает! Род потрогал рукоятку пистолета, висевшего у него под мышкой, и немного успокоился.

Вдруг дверь отворилась, и появился Нис. Рядом с ним стояла маленькая, совсем исчезавшая под капюшоном своего дождевика Ориель.

Род обрадовано замахал рукой, и Нис с подругой направились к его столику.

— Ну как, Джо Луис? — спросил Род. — Что-то ты неважно выглядишь?

Нис действительно выглядел усталым: лицо было опухшим, правый глаз слезился и покраснел. Нис хмуро опустился на стул, не обращая внимания на восхищённые взгляды мальчишек в кожаных куртках, толпившихся около механического бильярда, не обращая внимания ни на что. Он сел, устремив взгляд в пространство.

— Не знаю, что делать, хоть бы ты его отговорил, Род, — сказала Ориель, в голосе её слышалась тоска.

— От чего отговаривать? Ты скажи. Не послушается — отшлёпаю.

— Понимаешь, через месяц у него матч с Седаном На звание чемпиона континента. Седан очень сильный…

— Я сильней, — проворчал Нис.

— …Конечно, Нис сильней, — продолжала Ориель. — Но ты посмотри на него. Посмотри на его глаз. Видишь?

— Ну красный. — Род посмотрел на глаз товарища. — Ну слезится. Пройдёт!..

— Нет! Не пройдёт! Не пройдёт! — Ориель вся кипела — Это очень серьёзно, Род. Мы ходили к профессору. К настоящему. Не к этим, которых Бокар купил… Я Ниса еле тащила, если б ты знал, чего мне это стоило…

— Ну и что? — озабоченно спросил Род. — Что сказал профессор?

— Нельзя ему драться! Ни в коем случае нельзя! — Ориель так вцепилась в руку Рода, что у неё побелели пальцы. — Он может совсем ослепнуть. Понимаешь? Совсем! У него повреждён глазной нерв. Надо бы сразу прекратить бокс и год-два лечиться…

— Ну о чём говорить? — Нис откинулся на спинку стула, заложил руки за голову, потянулся; он говорил негромко, улыбаясь, но глаза его были такими же пустыми. — Это всё пустяки. Бокар сказал — пустяки! Ты понимаешь, Род? Я, конечно, мог бы два, даже пять лет лечиться в моих замках в горах или во дворцах на побережье. Есть ещё у меня имения на Луне, на Марсе. — Он говорил всё громче, всё злее, улыбка исчезла, взгляд горел яростью, больной глаз часто мигал. — Но кто же будет драться? Кто будет зарабатывать деньги? А? Не Ориель ли? Матч на первенство континента: Ориель — Седан! Здорово! Бокар прав! Он заключил со мной контракт не для того, чтоб я болтался по санаториям и больницам, а чтоб отправлял в больницу других. Седан сильный, но я побью его! А выиграю матч — получу столько денег, что смогу всех их послать к чертям! И Бокара первого! Я…

— Неправда! — перебила Ориель. — Ты же знаешь, что неправда. Пока не истёк срок контракта, ты никого к чертям не пошлёшь. А контракт только ещё через два года кончится. И должен ты Бокару кучу денег. Не вылезешь ты из этих сетей…

— Не вылезу… — вдруг шёпотом согласился Нис.

— Ну хоть немного подлечись! Хоть полгода! Пусть отложат. Пусть Седан подождёт…

— Да не будет он ждать! — нетерпеливо воскликнул Нис-

Зачем? Соглашение на встречу заключено. Неустойка огромная. Если я откажусь, знаешь, сколько Бокар потеряет? О чём говорить? Вот если б Седан сам отказался. Скажем, заболел или руку сломал, тогда другое дело. Но болен-то я, а не он…

Род внимательно слушал, не перебивая. Потом деловито спросил:

— Послушай, Нис, если этот Седан откажется от выступления, ты сможешь полечиться и отдохнуть? Или тебя заставят против другого выступать?

— Нет! Сейчас я первый претендент на звание чемпиона континента. Так что имею право на встречу с держателем титула, а другие пусть ждут. Ну зачем ему отказываться? Он сейчас силён, как никогда. Он в отличной форме.

Род усмехнулся.

— А если он сломает руку, как ты говоришь, или ногу?

— Ты его не знаешь. — Нис похлопал Рода по руке. — Он самый осторожный из всех чемпионов, каких я знаю. Он, когда ведёт спарринг-бой, закутывается в десять одёжек. И маску надевает и…

— Да я не о том! — перебил Род. Он помолчал, сказал решительно: — Он руку сломает не на тренировке, а на улице, дома или в ресторане. Это я беру на себя. Давай-ка мне его адрес, и через два дня он окажется в больнице хоть на год, хоть на всю жизнь, как прикажешь. Ну?

Открыв рты, Нис и Ориель смотрели на Рода. В глазах Рода было такое безграничное презрение к человеческой жизни, что Ориель побледнела.

— Род, ты что? — сказал наконец Нис.

— Не валяй дурака, Нис! Гони адрес. Ну чего уставился? Обработаем твоего Седана так, как его за сто боёв не обработают.

— Да ты в уме? — Нис даже встал. — Это же подлость!

— Ох и болван ты! — Род с жалостью смотрел на Ниса. — Думаешь, твой Седан не пошёл бы на это?

— Не пошёл бы! — убеждённо вскричал Нис — Ни за что! Седан такой же горемыка, как я. У него свой Бокар есть. Он тоже контрактом связан…

— Вот, вот! Все вы скот убойный, — усмехнулся Род. — Помнишь, ты сам так говорил? Думаешь, твой Бокар тебя бы пожалел? Чёрта с два! Эх, да что с тобой говорить! Ты всегда был ангелочком… Тебе дело предлагают, а ты…

— Какое же это дело? — Ориель смотрела на Рода своими огромными, широко открытыми глазами. — Это же преступление! Ты, наверное, пошутил…

— Конечно, я пошутил. Я очень люблю так шутить. — Род невесело улыбнулся. — Слушай, ну, а если ты заплатишь Бокару неустойку и вообще откупишься?

— Да ты знаешь, какие это деньги?

— Ну, а всё-таки?

— Это тысяч двести…

— Да, многовато. — Род поцокал языком. — Но всё-таки надо попробовать. Ничего с ним не случится, с Сыном моря. У него денег что капель в этом самом море, которое он только во сне и видел.

Нис удивлённо смотрел на Рода, но Ориель сразу поняла:

— Конечно, Род! Конечно! Надо попросить у Юла. Для него двести тысяч не так уж много. Ты же его лучший друг, Нис!

— Да нет! — вяло бормотал Нис — Это ведь огромные деньги.

— Ничего с ним не сделается, — усмехнулся Род. — У него небось одна яхта двести тысяч стоит. Жалко, ты раньше не пришёл. Он только что был тут… Пришёл присутствовать при беседе Макса и этой дуры Мари.

— Почему дуры? — Ориель осуждающе посмотрела на Рода.

— А потому! Она ему уж сто лет как надоела. Он девок каждый день меняет. И каких! Он их называет «ассистентками»! Я у него сегодня обедал! Так он и на мою долю «ассистентку» вызвал. Прямо по звонку. Раз-два — и такая краля примчалась, будь здоров! А Мари тут своему предку сказала: «Люблю, поженимся…» Вы бы посмотрели, кто больше испугался. Макс или Юл. Поженятся! Нужна она ему… А ты, Нис, завтра пойдёшь к нему и попросишь деньги. Ясно? И я с тобой пойду. Я ведь тебя знаю. У тебя язык не повернётся просить. Тебе нянька нужна.

— Спасибо, Род. — Глаза Ориель сияли. — Спасибо! Ты настоящий друг. Ты хороший…

Род быстро встал.

— Ну друг и друг. Пора мне. Вон уж никого не осталось. Скоро Макс выгонит всех. — Он торопливо пожал друзьям руки и направился к выходу.

— Хочешь, я тоже пойду к Юлу? — спросила Ниса Ориель.

Нис помрачнел.

— Нечего тебе унижаться! Сам пойду.

— Не может же он отказать?..

— Ну-ка, ребята, освобождайте площадку! — предложил из-за стойки Макс. — Закрываю.

Нис положил на стол смятую бумажку и направился к двери, Ориель взяла его под руку.

…Сеял мелкий дождик. В тусклом, затуманенном дождём свете фонарей блестел тротуар. Окна всех домов были уже темны.

Нис и Ориель вышли на улицу. За ними вышел Макс и стал опускать тяжёлое железное жалюзи, закрывавшее дверь.

Не успели Нис с подругой пройти несколько шагов, как услышали три сухих, не очень громких хлопка. Они оглянулись и увидели, как чья-то тень метнулась в переулок, а Макс с глухим стоном опустился на мокрый тротуар.

Первая пришла в себя Ориель и бросилась к Максу.

Вдвоём с Нисом они с трудом втащили в кафе огромное тело. К счастью, в Макса попала лишь одна пуля из трёх, да и то в ногу. Судя по всему, рана была не опасна.

— Проклятый заморыш!.. — бормотал Макс, кривясь от боли. — Сосунок!.. Нашли, кому поручать мокрое дело… Ну ничего… Я им устрою… Я с Нитти рассчитаюсь…

Сверху прибежала жена Макса и стала звонить врачу.

— Вот что, ребята, — сказал Макс, когда Нис и Ориель собрались уходить, — никому ни слова! Ясно?

— Но это же покушение! — возмущалась Ориель. — Разве вы не вызовете полицию?

— Никому ни слова! — повторил Макс. — Его всё равно не поймаешь, а эта история может повредить репутации кафе. Обещайте — никому…

— Ладно! Попался бы мне этот подлец, я б из него пыль вытряс, — проворчал Нис. — Вы сами-то видели, кто стрелял?

— Нет! — сказал Макс — А ты?

— В том-то и дело, что не видел. — Нису показалось, что Макс вздохнул с облегчением. — Попадись они мне… — повторил Нис.

Макс усмехнулся:

— Не беспокойся. Не тебе, так кому-нибудь он попадётся. И тогда я не хотел бы быть на его месте. — Глаза Макса сверкнули.

Нис и Ориель попрощались и, подняв воротники плащей, вышли в дождливую ночь.

Часть третья

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая

САМОЛЁТЫ ПРИЛЕТАЮТ ИЗДАЛЕКА

Сменялись времена года. Но палило ли солнце, растапливая асфальт, или накрывал его белой недолговечной пеленой нечастый в тех краях снег, улица Мальшанс жила своей обычной жизнью. Всё так же ни свет ни заря выгружали возле лавчонок нехитрые продукты грузчики, всё так же густо валил по утрам к метро рабочий люд, всё так же днём хрипела из окон радиомузыка, раздавались крики ссорящихся женщин, плач детей. Словом, жизнь улицы Мальшанс оставалась прежней, менялась лишь жизнь отдельных её обитателей.

В один из ясных летних дней на городской аэродром приземлился очередной самолёт рейсом из Нью-Йорка. Это был обычный «Боинг-707», приземистый, бесконечно длинный, с повисшими под, крыльями, словно на ниточках, двигателями, с огромными красными буквами «TWA» на хвосте. На этом обычном самолёте прилетел необычный пассажир. Об этом свидетельствовали полсотни фото— и кинорепортёров, толпившихся у трапа, два больших чёрных «кадиллака» с дымчатыми стёклами, стоящие поблизости от них десять здоровенных парней в плащах, в надвинутых на глаза шляпах и цепочка полицейских.

Если б не рёв двигателей, висевший над аэродромом, можно было бы услышать рёв женских голосов, несущийся с прогулочной галереи.

Оттеснив случайных посетителей, на галерее стояла плотная толпа девушек. Девушки держали над головами большие транспаранты, на которых яркими красками было намалёвано: «Клуб дочерей моря», «Клуб Морено», «Клуб великого Юла» и т. д.

Девушки хором скандировали: «Мо-ре-но! Мо-ре-но!» Когда в дверях самолёта появилась высокая фигура Юла, на галерее раздался такой крик, что в нём утонули все остальные шумы аэродрома.

Юл торопливо помахал над головой букетом цветов, сбежал

по трапу стрекот и щёлканье кино— и фотокамер, под фейерверк репортёрских блицев и, опасливо косясь на ревущую галерею, скрылся в одном из «кадиллаков». В то же мгновение машины тронулись, предшествуемые полицейскими мотоциклами. Но вместо того чтобы выехать в обычные ворота, «кади лаки» помчались куда-то в сторону, к каким-то запасным выездам с аэродрома, и обманутые поклонницы исторгли на галерее истошные вопли возмущения.

А чёрные «кадиллаки», обогнув город по кольцевому шоссе, свернули в сторону фешенебельного, утопавшего в зелени пригорода и вскоре скрылись за железными воротами одной из вилл.

Юл вышел из машины, взбежал по мраморным ступеням, Войдя в кабинет, упал в кресло.

— Наконец-то я дома, Роберт! Ох и устал!

Седовласый Роберт почтительно стоял поодаль с блокнотом в руке. Юл досадливо поморщился.

— Ну давай, давай! Я же знаю, что ты будешь надоедать, пока всё не расскажешь. Но какой успех, Роберт! Какой успех! Эх, жаль я не взял тебя в Нью-Йорк! Меня чуть не разорвали, у них там моих клубов больше, чем здесь. В Голливуде мне чего только не предлагали! Так этот подлец Лукас ни в какую. Мало он на мне нажился! Ничего — ещё два года потерплю, а там контракт кончится, и пошлю я его… Буду сниматься в кино! Почему меня должны видеть только концертные зрители? А? Нельзя иметь монополию на гения! Это мне сам Замук в Голливуде сказал. А Лукас хочет быть монополистом. Ну хорошо, открыл меня, помог кое-чем. И хватит! Он на мне миллионы заработал! В конце концов я должен принадлежать девчонкам этим, народу, истории… — Юл посмотрел на секретаря. Не переборщил ли?

— Безусловно, господин Морено! — Роберт говорил без теин иронии. Но Юлу всегда казалось, что старый Роберт посмеивается над ним. Ну и пусть посмеивается. Захочет Юл я выкинет его на улицу со всеми его иностранными языками, дипломами и образованиями. Или переведёт в дворецкие, а то и в истопники…

Юл снова пришёл в хорошее настроение.

— Ну так что за дела, Роберт? — Юл вскочил, — Вот что, не будем терять время, я пойду в ванну, а ты мне там всё и расскажешь.

Через несколько минут Юл уже лежал, утопая в пене, в большой мраморной ванне, а Роберт всё в той же почтительной позе стоял рядом с блокнотом в руке и докладывал:

— …Этим я ответил. Деньги за самолёт перевели. Завтра его пригонят на аэродром. Пилот спрашивает, когда вы его примете? Господин Лукас ждёт вас завтра к десяти утра, Ваша матушка прислала письмо из Бризбена, ей там очень нравится, Она там задержится на полгода. Сначала она хотела приехать я сообщил господину Бенксу, он связался с ней по телефону, и она изменила намерение. Деньги я ей перевёл по вашему указанию не на отель, а на пансион…

— Она не любит отелей. Шум, гам, — перебил Юл, намыливая ногу. — А в пансионе тихо, по-домашнему. Много перевёл?

— Пятьсот долларов…

— Пятьсот долларов! — Юл чуть не захлебнулся в ванне, — Ничего себе ценочки в Австралии!

— Далее, господин Морено, звонили господа Роней и Штум, ваши друзья. Очень просят срочно принять их по важному делу.

Юл поморщился.

— Ну какое у них может быть важное дело? Ерунда какая-нибудь! Лучше вот что, Роберт, соедини меня, если они позвонят…

— Слушаю, господин Морено. Далее. Мадемуазель Лу просила передать, что та машина, которую вы ей подарили к Новому году, ей надоела. Она хочет гоночную…

— Ну уж это слишком! Гоночную! А яхту она не просила?

— Нет, господин Морено. Но она приобрела гоночный «мерседес», а счёт переслала нам. Вчера звонили из фирмы, спрашивали, когда заплатим.

— Ответь, что платить не будем! Где Лу? Я с ней сам поговорю…

— Она просила передать, что будет сегодня ждать вашего звонка, господин Морено. Её пригласил покататься на яхте господин Дорикос, это греческий миллионер. Она хотела посоветоваться с вами, принимать или нет приглашение.

— Дорикос! Эта старая развалина! Этот паралитик! Да у него бандаж от грыжи на самостоятельном ходу и вставная челюсть с переменой скоростей. Дорикос! Сейчас я выйду из ванны, соедини меня с Лу. Да… и потом… Чёрт с ней! Уплати ты за этот её… автомобиль…

— Я уже перевёл деньги, господин Морено.

— Да? Да, конечно. Ещё что там?

Секретарь многозначительно молчал. Юл посмотрел на него и тут же опустил глаза. Наступило молчание.

— Ну я что! — закричал наконец Юл, Я только приехал, чёрт возьми! Успею, позвоню. У меня дел по горло! Но могу же я всё сразу! Так и скажи ей!

— Мадемуазель Мари ничего не требовала. Она просто сказала, чтобы, когда вы захотите, позвонили ей. После работы она всегда дома.

— Позвоню, чёрт возьми! Позвоню. Ох, до чего мне всё это надоело…

Юл продолжал ворчать, когда в дверях поклонился лакей.

— У телефона господин Роней.

Лакей вопросительно посмотрел на Юля*

— А, ладно. Давай трубку.

Лакей внёс на подносе телефон и, протянув трубку полуголому Юлу, остался стоять рядом, держа поднос.

— Нис? Здорово! Только приехал. Как у тебя дела?.. Неважно?.. А что такое? — Юл усиленно растирал полотенцем живот. — Нужна операция?.. Выступать не можешь?.. Ай-ай-ай! А может, так лучше? Отдохнёшь? — Вдруг Юл бросил полотенце и схватил трубку обеими руками — Двести тысяч? Что ты, Нис! Где же я их возьму? Именно сейчас у меня их нет. Я самолёт купил… Алло… алло, ты слышишь? Самолёт купил! Потом матери перевёл. Она заболела. Пять тысяч долларов! Ремонт бассейна влетел в копеечку! Алло! Алло! Ты меня слышишь! Нис! Алло. Нис! Прервали, черти. Откуда он звонил?.. Ну ничего. Опять позвонит…

Но Нис больше не звонил. Он постоял некоторое время и кабинке телефона, потом медленно вышел, тщательно и притворил дверь, лавируя между тесно составленными столиками, прошёл в угод, к своему. Ориель вопросительно посмотрела на него, Нис пожал плечами. Единственный глаз его часто мигал, второй был закрыт чёрной повязкой.

В зале висел густой табачный дым, звучали приглушённые голоса, раздавался звон пивных кружек я винных рюмок. За стойкой, как всегда, стоял Макс я так же быстро и ловко обслуживал посетителей.

— Что он сказал? — спросила наконец Ориель.

— Не может!

— Неужели у него денег нет?

Нис опять пожал плечами.

— Мать, говорит больна. Потом… — Он хотел продолжать, но махнув рукой замолчал. — Словом, нет.

— Знаешь что, я сама поговорю с Бокаром. — Голос Ориель звучал решительно. — В конце концов это в его же интересах. Ну, подаст он в суд на тебя, потребует, чтобы ты вернул неустойку, что ему это даст? А если подождёт, ты выздоровеешь и для него же заработаешь…

— Не фантазируй — Нис усмехнулся. — Ты же прекрасно понимаешь, что я парень конченый… — И, увидев протестующий жест Ориель, поправился. — Как боксёр конченый. С одним глазом не боксируют. Да и второй у меня…

— Когда последний срок?

— Понедельник. Если в понедельник не верну, Бокар передаст дело в суд. Могут упрятать лет на пять…

— А Род? Он ничего не может сделать? Давай посоветуемся с ним.

— А где его найдёшь? У родителей не бывает. Он вообще, по-моему, скрывается. Нет, Ориель, надо тебе кончать со мной. Видно, придётся мне отсидеть…

— Нис, ты же знаешь — я тебя никогда не брошу. Если б не этот долг Бокару, мы бы тобой прожили. Мне ведь прилично в магазине платят, а ты…

— А я, по-твоему, на твой счёт мог бы жить?

Глаз Ниса сверкал, рука, сжимавшая чашку с кофе, слегка дрожала.

— Нис, зачем ты так? Разве в этом дело? Переждём трудное время. Ты будешь работать. Что, на твоём боксе свет клином, что ли сошёлся?

— Хватит. Пойдём

Нис встал, вынул из кармана несколько мелких монет, пересчитал их, положил на стол и направился к выходу, У дверей Нис в Ориель обернулись и кивнули Максу. Так же молча тот кивнув им в ответ.

По улице они шли, взявшись за руки.

День был тёплым и светлым. Когда они вышли на бульварное кольцо, их встретил шелест каштанов. Возле скамеек, на которых сидели погружённые в чтение няньки, копались в песке карапузы. У фонтана толпились дети постарше. Длинными палками они толкали игрушечные парусники и катера, бороздившие водную гладь. Тихие послушные ослики несли на себе радостно визжащий груз. Сгорбленный старичок в чёрном прохаживался вдоль рядов ярко-красных стульев, собирая плату с тех кто присел на них отдохнуть.

Смешанный запах бензина, листвы, воды, запах сигаретного дыма и нагретой земли, дешёвых духов и конфет носился в воздухе.

Издалека долетел колокольный звон. Вот вслед за тяжёлыми ударами больших колоколов зазвенела трель маленьких, вот перезвон стал слышней, плотней, чаще. Вот кругом уже гудело звенело, переливалось. Потом звуки замедлились, стали различимей. Наконец стихли, и вокруг разлилась слышимая тишина. Было воскресенье.

Нис и Ориель шли долго и не спеша. Они остановились у закованной в гранитные набережные реки, понаблюдали за неподвижными, нахохлившимися фигурами рыболовов, проводили глазами белые нарядные пароходы с прозрачными крышами из оранжевого и зелёного стекла. Быстро и бесшумно неслись они по реке. С пароходов доносилась музыка и усиленные микрофонами голоса гидов, повествовавших на разных языках туристам о красотах города.

Проплывали самоходные баржи. Огромные, длинные, чёрные. Они наполняли воздух запахом моря и смолы, негромким стуком моторов. На них возвышались горы песка или слепящего глаза мела. На корме одной из барж у небольшой взвесившейся хибарки сушилось на ветру заплатанное бельё. Притихший при виде большого города пёс, поджав хвост, смотрел на берега. Усталая женщина стирала в корыте, не замечая соборов и отелей, дворцов и бульваров, мимо которых двигалась баржа. Рядом с женщиной трое ребятишек играли с котлом. По барже ходили куры и утки. А сам «капитан» баржи, в волосатой рубахе и морской фуражке, стоял на мостике, небрежно облокотившись на штурвал…

Потом Нис и Ориель вышли к балаганам на Каменной площади. Это был глухой, но популярный в городе район. Сюда тоже приходили туристы. Да и сами горожане в такое вот летнее воскресенье любили побродить среди шумных пёстрых шатров. На одном из них висела заманчивая надпись: «Подлинная женщина, жившая среди обезьян». В зловещем полумраке шатра показывали желающим какой-то старый скелет. В другом шатре демонстрировали бородатую женщину, и то, что в перерыве изображавший эту женщину жирный мужчина ходил плотно завтракать в соседнее кафе, никого но не смущало. Люди охотно платили мелкую монету и весело смеялись, обнаруживая, что их надули, разве это был обман? В этом городе, где с утра до вечера круглый год работали огромные рекламные агентства, чьей единственной задачей было обманывать покупателей, в этой стране, где круглый год вот уже сотни лет людям обещали счастливую жизнь и ежегодно выкидывали их с работы или снижали и без того маленькую зарплату, наивные обманщики с Каменной площади казались честными идеалистами.

Гремел оркестр, текла толпа, трещали электрические автомобильчики, сталкиваясь и разъезжаясь на своём автодромчике, хлопали выстрелы в тирах-лотереях. Кое-где танцевали, слышались выкрики, смех, унылые звуки шарманки.

Нис и Ориель миновали площадь, оставив позади весёлые, шумные балаганы, и свернули в боковую улочку старого города.

Здесь высились дешёвые, построенные, наверное, ещё в средние века отели, чадили старые харчевни. Улицы были узкими, мостовые неровными,

В этом районе было много церквей. Часто встречались священники или монашки. Кое-кто них, увидев чёрную повязку на главу Ниса, незаметно делал пальцами рожки, чтобы обезопасить себя от дурного глаза…

Вот старинная башня, вот развалины древнего замка, вот затерявшаяся в этих каменных музейных улицах маленькая площадь с чудом сохранившимся фонтаном.

А вот огромное, с толстыми стенами и могучими решётками, похожее на тюрьму здание, сложенное из гранитных глыб. Это уже не памятник прошлых времён. Это крупнейший банк страны — Главный банк, Во многих городах мира этому банку принадлежат современные многоэтажные здания из стекла и бетона, выходящие фасадами на центральные улицы.

Но в целях ли рекламы или стремясь лишний раз напомнить, что банк самый старый в стране, владельцы сохранили и это древнее могучее здание в старейшем квартале города. А может быть, они больше доверяли его вековым сводчатым подвалам, нежели современным стальным сейфам? Так или иначе, но правление Главного банка помещалось именно здесь, и в будние дни к старинным, украшенным кариатидами дверям подъезжали самые современные роскошные автомобили.

Впрочем, сегодня было воскресенье, и тяжёлые, кованые решётки опустились перед изъеденными червями дубовыми дверями немалой музейной ценности. С одной стороны к банку примыкал «Петух» — старейший и самый дорогой ресторан города, где на плитах лестницы были выбиты следы давно почивших королей и вельмож, некогда приходивших сюда — если верить хозяину ресторана — выпить бокал-другой вина. С другой стороны к банку притулился такой же старинный, как он, отель Но если в ресторан приезжали сливки общества, то в отеле селились неудачники, женщины сомнительной репутации, бедные художники и поэты, прогоревшие картёжники…

Назывался отель «Золотой лев». Об этом свидетельствовала вылинявшая вывеска с изображением животного, больше напоминавшего потрёпанного в драке кота, нежели царя зверей. Название «Золотой лев» могло оправдать разве что соседство с богатейшим банком страны.

Нис и Ориель вошли в узкие двери отеля, спустились в подвал, где помещался маленький ресторанчик, и заказали дешёвый обед и две кружки пива. В этот час ресторанчик был почти пустым.

Лишь за одним из столиков в обществе какого-то широкоплечего человека сидел Род. На столе перед ними стояла бутылка вина и пара стаканов.

— Смотри — Род! — Ориель сжала руку Ниса. Тот своим единственным, да ещё больным глазом и не заметил бы друга.

— Действительно! — удивился Нис. — Эй, Род! — крикнул он через зал.

Род вскочил, словно подброшенный электрическим током, его спутник повернулся, опрокинув стул.

— Э, да это Нис! — Род вытер со лба пот и, прошептав что-то на ухо широкоплечему, подошёл к товарищу. — Здорово, Нис! Здорово, Ориель! Какого чёрта вы сюда забрались? Изучаете древности?

Нис был доволен встречей.

— Это ты как сюда попал? Может, подъездом ошибся? Здесь, в «Золотом льве», обедают бедняки, такие, как мы с Ориель. А миллионеры вроде Рода Штума роскошествуют в «Петухе»…

— Брось болтать! — Род оглянулся по сторонам, — У меня тоже карман пустой, Я ведь не граммофонный король, как некоторые…

— Кстати, о граммофонном короле, — перебил Нис — Я говорил с ним сегодня…

Нис замолчал, но Род всё понял.

— Не дал, подлец? Наверное, купил океанский пароход или небоскрёб в Нью-Йорке? Сказал, что денег нет? Нис молчал.

— А в понедельник Бокар передаст дело в суд, — сказала

Ориель. — Думаем вот целый день — ничего придумать не можем. Может, посоветуешь что, а? — Ориель с надеждой взглянула на Рода.

Род задумчиво жевал губами. Вдруг в его холодных глазах заплясал отчаянный огонёк.

— Вот что, ребята, — сказал он решительно, — качайте отсюда и ждите меня завтра вечером. Достану я вам деньги! Достану! И ещё одно — вы меня не видели и не встречали.

— Но… — начал было Нис.

— До скорого! — И Род, щёлкнув пальцами, направился к своему столику.

Нис механически тоже щёлкнул пальцами — так когда-то они, прощаясь вечерами, желали друг другу удачи.

Нис и Ориель покинули ресторанчик,

— Интересно, что Род тут делает? — сказал Нис, когда они прошли добрых полквартала.

— Его не поймёшь… — озабоченно сказала Ориель. — Чем он занимается? Что делает?..

— Действительно, а то предложит ещё краденые деньги, — Нис с беспокойством посмотрел на Ориель,

— Всё равно я тебя люблю, — продолжала Ориель без видимой связи. — Что бы ни случилось, я люблю тебя, Нис.

Нис прижал к себе свою крохотную подругу могучей рукой боксёра.

— Я знаю, Ориель.

На город опускался летний вечер. Дома золотели, розовели. Синева неба густела, становилась лиловой. Вдалеке опять зазвонили колокола,

Нис и Ориель присели на скамью в маленьком сквере и долго молчали.

О чём они думали? О чём мечтали?

Глава вторая

ПОСЛЕДНИЙ РАУНД

Клода похоронили зимой…

Пока жил в санаториях, пока лечили врачи, — держался. как обратно к нам в конуру вернулся — всего и протянул три месяца. А где деньги было взять? Боёв-то нет! Бокар всё время попрекает: «Долго ты ещё бездельничать будешь? Я на твой глаз уже тысячи ухлопал! Седан больше ждать не хочет», — и пошёл и пошёл.

Ребята с завода последнее отдавали. Да всё мало было. За два дня до смерти, пока ещё мог рукой шевелить звал меня и на записке нацарапал:

Держись, браток. Чего я не успел — постарайся успеть. На ринге побеждай, браток. А главное — в жизни! И запомни: если б нужно было мне начать всё сначала, я бы поступил так же. Пойми, браток за хорошее дело жизнь отдать не жалко. Жалко прожать её зря. И не страшно, если для себя добился немногого, хорошо, если для других кое-что сделал. Наше дело продолжай. А ты — ты сильный! Если я для тебя что-нибудь значу, ты свои кулаки не только на ринге растрачивай. Не уходи в глухую защиту, браток. Всегда наступай…

Я чуть не заревел, когда прочёл. Он ведь не знает, что я теперь никуда не гожусь. А через два дня он умер.

Никогда не думал, что на похороны придёт столько народу — весь завод, все рабочие. Даже полицию вызвали. Речи были. А цветов! Цветов — горы. Потом подходили ко мне, руки жаля, говорили: «Счастливый ты парень, Роней. Какой у тебя брат был! Тебе есть на кого равняться. Если что — приходи, подсобим».

Я ничего не говорил: всё равно никому не понять, чем был Клод для меня…

Когда до матча с Седаном оставалось две недели, стало ясно, что я выступать не могу. Бокар мне говорит:

Вот что, Роней, надо платить неустойку — двести тысяч!

Я заплачу. Но если через шесть месяцев ты не разделаешься со своими болячками, передам дело в суд…

А я знаю. Я теперь человек конченый. Не к чему себя обманывать. Операция у меня через неделю.

Да и к чему мне глаз этот? Что мне вообще нужно? На что смотреть? На всю эту мерзость вокруг? На всех этих подлецов? Всюду обман. Правильно Род сказал — все мы обманываем. Кому я нужен одноглазый? Где возьму деньги Бокару отдать?

Я не хотел видеться с Ориель после операции. Она сама меня разыскала. Вытащила в кафе. Весь вечер смеялась, шутила. Меня старалась развлечь.

А я сидел, словно немой, молчал. О чём было говорить? Бокар уехал, но ведь он должен вернуться — и что тогда? Денег у меня нет. Боксировать я не могу. Хорошо ещё, если обойдётся, а то и второй глаз болит.

Однажды вечером сижу дома один. Стук. Входит папа Баллери. Он всё такой же — не стареет. Говорит:

— Ну как дела, мальчик?

Спросил и сам смутился: чего спрашивать, и так всё ясно. Я молчу.

— Да, дела у тебя неважные. А как с Седаном? Наверное, ему неустойку придётся платить здоровую, а? Сколько?

— Двести тысяч, — говорю.

— Двести тысяч! — Папа Баллери совсем приуныл; он, видимо, рассчитывал на меньшую сумму. Наверное, помочь хотел.

А я его огорошил: двести тысяч!

— Седан небось ждать не будет? — спрашивает.

— Да он их уже получил, — говорю. — Бокар заплатил. Я Бокару должен. Он срок дал — шесть месяцев, а потом в суд.

— Да, от этого негодяя пощады не жди. Не уломаешь! — Папа Баллери задумался. — Ты всё пробовал?

— Всё, — говорю. — А чего пробовать-то?

Я теперь во всём сомневаюсь. Только в Ориель не сомневаюсь. Я теперь знаю, что живу только «от неё до неё», от одного свидания с ней до другого.

Я ей как-то сказал об этом — мы гуляли вдоль реки. Мы теперь часто гуляем вдоль реки. Она идёт, молчит. Потом сказала:

— Нис, хочешь, я к тебе перееду?

Я сначала даже не понял. Потом сообразил, обнял её.

— Нет, Ориель, — говорю, — ничего не выйдет! Не можем мы пожениться сейчас. Нет у меня ничего. Ты тоже не миллионерша. Как жить будем? И потом — будешь женой, Бокар и на твоё жалованье лапу наложит.

Но, оказывается, я всё-таки ничего не понял. Она остановилась, теребит мне пуговицу на плаще и говорит:

— Ты прав — пожениться мы не можем. Я так… ну просто… перееду — и всё. Разве я не нужна тебе?

А я стою как дурак и молчу. Ведь для девчонки порядочной, конечно, как Ориель, ведь это, наверное, очень трудно предложить такое. Мне, наверное, надо было расцеловать её или сказать там веяние слова. А я стою молчу… И такая злость во мне растёт. Были бы сейчас рядом Бокар и вся его шайка, я бы их убил! Ведь какую они нам жизнь сделали!

Обнял я Ориель, идём. Она нос мне в плащ уткнула, всхлипывает…

Вечером пришёл я домой, взял свои перчатки, надписал на них чернилами: «Возвращаю с благодарностью. От бывшего кандидата в чемпионы, бывшего счастливчика, бывшего друга», упаковал, пошёл на почту и отправил Юлу. Что ж, я ведь обещал вернуть ему когда-нибудь его подарок. Пусть получает!

А ночью чувствую, кто-то будит меня, тихо-тихо трогает за плечо. Я спросонья ничего не понимаю, включил лампу, смотрю на часы — три часа ночи! На постели в плаще Род сидит, Лицо злое, смотрит на меня, молчит.

— Ты чего? — спрашиваю. — Что случилось? — Потом как вскочу, схватил его, кричу: — Что-нибудь с Ориель? Род оттолкнул меня.

Не ори! — говорит. — Ничего с твоим лягушонком не случилось. А вот с тобой скоро случится. Выбьет тебе второй глаз твой Бокар — будешь знать!

Мне сразу легче стало. Раз с Ориель всё в порядке, остальное — ладно. Говорю:

— А ты как вошёл, Род? Я что, дверь оставил открытой? И внизу заперто…

Он только рукой отмахнулся.

— Дверь… Разве это дверь? Если б я такую открыть не мог — грош мне цена. Не в этом дело. Был я у Юла, не дал, сволочь, денег. Уж будь покоен, я с ним серьёзно поговорил, не дал. Наличных дома у него нет, а чек если даст, то наутро в банк наверняка позвонит и отменит — можешь быть уверен. Что будем делать?

— Не знаю, — говорю. — А чего ты ночью-то припёрся? Что, до утра нельзя было подождать?

— Подумаешь, покой его величества нарушил, — говорит. — Ничего. Чтобы не видели, что я у тебя был.

— А я своих друзей не стесняюсь, — говорю.

— Ну вот что! Хочешь заработать свои двести тысяч, чтоб Бокару отдать, и ещё столько же? А?

— Хочу, — отвечаю. — Только если ты мне снишься, так радости мало.

— Тогда иди к нам. Хоть глаза у тебя нет, но ты как-никак без пяти минут чемпион. Кулаки у тебя — будь здоров.

— А к кому это к вам? — спрашиваю.

— Не валяй дурака! Будто не догадываешься, чем я нанимаюсь. Ну да, я бандит, вор, гангстер, грабитель, налётчик! Да! Да! А ты нет? Ты честняга! Ангелок без крыльев! Так? Вот тебе и дали твой Бокар со своей шайкой. Хочешь, чтоб они тебе второй глаз выбили? Да? Иди к нам, говорю! Ну, купишь квартиру, женишься на своём лягушонке. Да с нами ты в жизни в тюрьме не окажешься! А не возьмёшь у нас деньги, Бокар тебя на пять лет упрячет. Ну, решай!

Долго он шипел, всё меня уговаривал. Наконец я ему сказал:

— Иди-ка ты отсюда. Ясно? Иди! За то, что к Юлу ходил, за то, что деньги предлагаешь, — спасибо тебе. Только я уж лучше в тюрьму сяду без вины, чем за грабёж и убийства. Понял? Мне легче с чистой совестью за решёткой торчать, чем с убийством на душе во дворце ждать. Такой уж я болван. Так что не взыщи. И давай проваливай.

Род встал и говорит тихо:

— Ну чёрт с тобой, Нис! Может, ты и нрав. Кто его знает? Прощай…

И ушёл. А на следующее утро я проснулся от стука в дверь.

— Кто? — кричу.

— Полиция! Открывай!

Открываю. Стоят двое, здоровые ребята, сами на бандитов похожи.

— Ты Нис Роней?

— Ну я, — говорю.

— Вот такого знаешь? — И суют мне фотографию Рода.

— Ну знаю.

— Да ты брось свои «ну». Как его зовут?

— Ну, Род Штум зовут. А что?..

— Не ты спрашиваешь, а мы! Ясно? Когда ты его последний раз видел?

— Давно, — говорю, — не помню.

— А вчера он у тебя не был?

— Вчера? Да я вчера чуть не в полночь пришёл.

— А ночью? Утром сегодня?

— Да вы видите, я ещё в постели лежу.

— Ты должен менеджеру Бокару двести тысяч?

— Должен! — говорю. — А я и не скрываю. У него моя расписка есть. Вы чего, за мной? Он же обещал ещё две недели подождать.

— Да на кой ты нам нужен! — говорят. — Штум нам нужен Он вчера был у певца Юла Морено. Пытался отнять у него двести тысяч. И ты двести тысяч у Морено просил. Штум не для тебя требовал?

— Нет, — говорю. — Наверное, ему тоже долги отдавать надо, и тоже как раз двести тысяч. Бывают совпадения…

Они смотрят на меня подозрительно.

— Ты шутки не шути! С полицией дело имеешь. Ясно?

— А что он сделал, Штум-то? — спрашиваю.

— Будто не знаешь! Его по шести обвинениям разыскивают: грабёж, соучастие в убийстве, вооружённое нападение — словом, хватает. Ну ладно! Имей в виду, увидишь где-нибудь Штума — немедленно сообщи в полицию. Ясно?

Они ушли, а я в себя не приду. Неужели Род, наш Род — настоящий гангстер? Убийца? Не может быть этого! Просто связался чёрт знает с кем, те попались и его тянут. И Юл тоже хорош. Род его небось припугнул, а он сразу в полицию. А ведь знает, что Род дурака валяет, он всегда дурака валял. Насмотрится своих фильмов…

Днём пошли мы с Ориель завтракать к «Максу». Хоть там теперь и не то: Юла нет, и Рода нет, да и Мари нет, а всё же тянет. Пришли, садимся.

Ориель я всё про Рода рассказал. Думал, она ужасаться будет, или Рода ругать, или ещё что. А она только обняла меня и поцеловала.

— Ты что? — говорю. — Народ кругом!

— Ну и пусть народ, — говорит. — Чего мне стесняться? Пусть смотрят!

— А за что поцеловала-то? — спрашиваю.

— За то, что деньги для тебя не главное.

Чудная! Но у меня сразу настроение упало. Денег-то действительно нет.

Сидим молчим. Вдруг смотрим, подкатывает Макс собственной персоной. Садится.

— Как дела? — спрашивает.

Рассказываю. Он языком поцокал, головой покачал.

— Да, средне, — опять помолчал, потом спрашивает: — Мари не видите?

Ах, вот в чём дело! Скучает.

Нот, — говорю. — Я и Юла не вижу. Он ведь теперь великий певец, миллионер! Он таких, как я, не помнит…

— Я-то всегда знал, что он подлец. И Мари сколько раз говорил, — проворчал Макс.

Так ведь она влюблена в него была. А влюблённая что слепая.

— Ничего подобного! — Это моя Ориель голос подала. — Влюблённая женщина всё видит. Просто она многое прощает…

— Вот-вот! — Макс говорит. — Слишком многое! Значит, распалась ваша троица? Неизвестно, где кто…

— Да нет, — говорю. — Рода я встретил как-то,

— Ну? — удивляется. — А я думал, он в другой город уехал. Где же это вы его видели? Небось всё по кино бегает.

— Нет! Заходили вот как-то с ней поесть в «Золотой лев» — знаете небось в старом городе? — вот и он там был…

— Это что возле Главного банка, да? Может, он там миллионы хранит? — смеётся.

— Да нет! — говорю. — Просто он завтракал там с приятелем каким-то.

— «Золотой лев»! «Золотой лев»! — бормочет Макс. — Знаю такое местечко. Я имею в виду — название хорошее. Надо и мне свой «Уголок влюблённых» переименовать, А то, кроме вас, тут и влюблённых-то не бывает. Ну ладно, пойду, А нам сейчас пивца за мой счёт пришлю.

И действительно прислал, хоть и скряга! Потом смотрю, надел Макс пальто, кепку и ушёл куда-то.

А на следующий день произошло ещё более удивительное дело. Утром — стук в дверь. Открываю — входят опять двое здоровенных детин.

— Вы что ж теперь, — говорю, — каждое утро являться будете? Я же сказал; не видел Штума и не знаю, где он.

— Какого Штума? — говорят. — Чего ты мелешь, парень? Мы от Бокара. Собирайся, ждёт он тебя.

«Вот оно, — думаю. — Всё!» Напрягся, решил: чего я с ними пойду, может, их там десяток, а здесь двое: ещё неизвестно, как всё обернётся, — я всё же бокс ещё не забыл. Но они, наверное, догадались, о чём я думаю.

— Да ты не бойся, — говорят, — бить не будем. Поговорить с тобой хочет.

Одеваюсь, идём. Внизу машина ждёт. Приезжаем к Бокару. Встаёт мне навстречу, чуть не обнимает.

— Здравствуй, Ранен! Как дела? Всё хорошо? Садись. Выпьешь? Нет? По-прежнему не пьёшь? Молодец…

— Зачем вызвали? — спрашиваю»

— Ах да, — говорит, — так обрадовался, увидев тебя, что о деле забыл.

Лезет в ящик стола, достаёт мою расписку.

— Всё в порядке, Роней. Никаких претензий у меня к тебе нет. Ты знаешь, между нами, может, и лучше, что всё так кончилось. На черта тебе бокс? Скажи спасибо, что глазом отделался. Другие жизни на ринге теряют. Жаль мне, конечно, что я такого боксёра потерял, зато какого тренера приобрёл!

— Вы о чём? — говорю.

— Да ни о чём! Я ж говорю — претензий у меня к тебе нет. И р-раз расписку мою на мелкие клочки — и в корзину.

Смотрю я на него — ничего не понимаю.

— Ну чего смотришь? — говорит. — Заплатили мне твой долг.

— Кто заплатил? Юл? Род?

— Какой Юл? Какой Род? — морщится. — Баллери заплатил! Отличный старик, а какой тренер!

Тут я всё понял.

— Как? — кричу. — У него же нет денег! Он никогда не хотел к вам тренером идти! Вы…

— А теперь передумал, — говорит Бокар. — Сам. заметь, пришёл и контракт со мной заключил. Условия я ему царские установил. У меня ни один тренер таких не имеет. Аванс двести тысяч дал…

Жаль, конечно, что не на ринге я этот удар провёл. А то быть бы мне наверняка чемпионом континента. Я думал, у него голова в окно вылетит. Потом я его аккуратно на диван уложил, вышел, дверь почтительно прикрыл и говорю секретарше:

— Господин Бокар просил, пока сам не позовёт, не беспокоить и по телефону не соединять.

Помчался я к папе Баллери, а там говорят: он вчера уехал на виллу к господину Бокару, приедет не скоро. Ну конечно, я и сам мог бы догадаться — Бокар с делами тянуть не любит: раз заключил контракт — значит, приступай к работе немедленно. Ну, а на виллу ехать — меня там к папе Баллери и близко не подпустят.

Вечером, как всегда, встретились мы с Ориель, и я ей всё рассказал. Сначала она попереживала из-за папы Баллери, а потом стала веселей. Я хоть злился на неё, а понимал: в конце

концов она папу Баллери только и видела раза два. Для неё я главный. А теперь я свободен, с Бокаром развязался. Потащила Ориель меня и ресторанчик, вино заказала, смеётся, радуется… Выпила и рассказала мне, что вчера ей сделали первое в её жизни предложение.

— Ой, Нис! Он такой смешной — это наш заведующий отделом. Ему двадцать пять лет, а привычки как у старика. Точный — по нему часы проверяют. Одет всегда с иголочки, в столовку не ходит, с собой приносит и всегда одно и то же — кефир, два бутерброда, две булочки, одно яблоко. Если у него один бутерброд стащить, его, наверное, удар хватит! Знаешь, как он мне предложение делал? Словно годовой финансовый отчёт сдавал; сколько у него в банке, сколько в процентных бумагах, какая квартира, сколько за телевизор и холодильник уже выплачено, сколько костюмов… Умора! Как жить будем, на сколько дней к морю ездить, сколько платьев мне купит…

Я слушал, слушал и говорю:

— Ну ладно, а ты что? Она прямо поперхнулась:

— Как что? Посмеялась. Но не обидно, конечно, — зачем оскорблять человека?

— Отказала?

— Да ты что, Нис? Что ж, я, по-твоему, могла за него замуж выйти? Пока ты у меня есть, я ни о ком думать не могу. Мне никто, кроме тебя, не нужен.

— Но мы-то, — говорю, — не можем пожениться! У меня процентных бумаг нет, костюм всего один, и к морю…

А она бормочет:

— О чём ты говоришь? Я же люблю тебя! Понимаешь? Люблю! И никого и никогда, кроме тебя, любить не буду…

Любит она меня. А мне почему-то вдруг грустно стало. Сам не пойму почему. Но вечером, когда лёг в постель, я всё-таки понял почему.

Денег у меня осталось на месяц. Ничего я не умею. С боксом покончено. Даже вышибалой или телохранителем меня не возьмут: одного глаза нет, а другой еле-еле «работает». Видно, скоро совсем ослепну. А главное, я понял, что Ориель я такой не пара. Будет только мучиться со мной. Ей нужен настоящий муж, который бы обеспечил её. Пусть не миллионер, пусть вроде того заведующего отделом, но чтоб на море её возил, платья покупал. А я? Я мешаю только. Она сама сказала: «Пока ты у меня есть, я ни о ком думать не могу». Это пока я есть. А если меня не будет? Ну погорюет, погорюет, а потом… выйдет в конце концов замуж. А пока я с ней болтаюсь, ничего у неё путного не выгорит. И со мной не получится и других упустит. Останется у разбитого корыта. Значит, остаётся только одно. Уйти! И не просто уйти — она меня в городе под землёй разыщет. А куда-нибудь уехать. Подальше! На юг, что ли. Там жизнь дешевле, пальто не надо, топить тоже…

И вот однажды я решился. Сел как-то вечером и составил Ориель письмо. Писать я не мастер. Написал так;

Я уезжаю. Далеко. Не ищи меня. Рано или поздно всё равно пришлось бы расстаться. Толку от меня мало. Не пара я тебе. А так тянуть нечего. Пока я есть, ты свою жизнь не устроишь. Я знаю — тебе будет сначала плохо без меня. Но рано или поздно утрясётся всё, и тебе будет хорошо. А это главное. Насчёт меня не беспокойся — сама понимаешь, для меня всё кончено. Но как-нибудь устроюсь — не подохну. Я очень люблю тебя, Ориель. Если б всё так не сложилось, я бы никому тебя не уступил. Прощай.

Опустил я письмо. Пошёл купил билет на вечерний поезд. Ориель в тот день в магазине подменяла больную подругу, так что мы с ней видеться не собирались. Я так и рассчитал: завтра утром получит письмо, в магазин ей не идти, будет весь день горевать. Ну, а потом… свыкнется же когда-нибудь.

Пришёл домой, укладываюсь. Укладывать-то особенно нечего. Вдруг дверь открывается — Ориель.

— На минутку вырвалась! — кричит. — Скорей пошли, перекусим. Скорей же!

Я её раз-раз вытолкал за дверь и сам вышел. Пошли к «Максу». Сели. Она весёлая, радостная.

— Вырвалась поесть, — говорит. — Как здорово! Я сегодня отбарабаню, а завтра мы с тобой весь день вместе! На пляж поедем! Да?

Радуется. А письмо моё уже в пути.

На скорую руку поели. Она поцеловала меня на прощание, говорит:

— Ты что молчишь всё время? Глаз болит? Да? Ничего! Я тебе его завтра зацелую, и всё пройдёт. Я для тебя лучший врач! А ты для меня как успокоительные капли, — смеётся. — Без тебя я не знаю, что бы делала! До завтра. Я с утра приду…

— Ты не обижайся на меня, — говорю, — если то…

— Не понимаю, — говорит, — за что обижаться?

— Ну вообще не обижайся, я люблю тебя, имей в виду.

Какую-то чепуху несу. Совсем запутался. Никогда я не думал, что может быть от тоски так больно. Ну по-настоящему больно! Словно тебе апперкот по сердцу проведи. И глаз ещё…

Ориель помахала мне рукой и побежала. Маленькая-маленькая, как девчонка, в берете своём синем…

А я домой. Запихнул как попало всё в чемодан и бегом на вокзал. Ни минуты я не мог оставаться! Ни секунды!

Обменял билет на дневной поезд. В купе вскочил — один, к счастью, оказался — и разревелся.

Вот и кончилось всё. Кончился последний раунд. Прощай, мой город, прощай, Ориель, прощай, улица Мальшанс! Я еду на юг, где золотые города, где у каждого в бумажнике миллион. У каждого, только не у таких, как я.

А таких-то как раз миллионы…

Глава третья

«НИЩИЙ ПЕВЕЦ»

О том, что я еду за океан, мне сообщил сам господин Лукас. От волнения я чуть не упал.

За океан! Это мечта каждого певца. Если посылают — значит, я на вершине. А если провалюсь?.. Нет! Об этом лучше не думать.

— Вот что, Морено, готовься, — сказал мне господин Лукас — Отъезд, ещё не скоро, но я тебя нарочно предупредил. А то скажу за день, ты ещё совсем голос потеряешь. У тебя и так-то его нет…

— Господин Лукас…

— Ну ладно, ладно! Есть! Могучий, сильный! Ты знаешь, во что мне твой голос обходится? Сколько всё это оборудование стоит, чтоб тебя дальше второго ряда слышали? Да ты не обижайся. Не ты первый, не ты последний. Но к Америке готовься как следует. Рекламу там старый Том уже делает.

… А что мне готовиться? Я уж давно готов. Прошло то время, когда я учился подпись для автографов делать. Газеты провели опрос — меня считают вторым после Брижит Бардо по числу раздаваемых автографов. И клубов моего имени уже столько, что названий не хватает. Так и именуют себя: «Клуб Морено-1», «Клуб Морено-15», «Клуб Морено-200». Фирма посадила пятнадцать человек мою корреспонденцию разбирать. Я только по самоубийствам отстаю. Из-за Пресли восемь девчонок покончили с собой. Из-за Синатры — шесть, А из-за меня только две. Но господин Бенкс говорит — догоним.

Установили мне режим. Оказывается, я так же, как боксёр, должен всегда быть в форме. Сначала я стал спорить, но мистер Бенкс мне доказал.

— Пойми, — говорит, — вот ты со всякими девчонками развлекаешься, с Лу этой, которую мы же тебе подбросили, пьёшь, ложишься чёрт знает когда, нервничаешь из-за Мари, Ведь это всё на здоровье отражается. Возьмёшь и заболеешь. Тебе известно, что на нервной почве голос пропадает? Да, да! Или простудишься. Сляжешь. А ты посчитай, сколько ты за один концерт получаешь. Иной раз пять тысяч долларов. Концерт два часа длится — сто двадцать минут, значит, получаешь по сорок долларов в минуту. Проваляешься сутки — двадцать четыре часа, — тысячу четыреста сорок минут, вот тебе пятьдесят тысяч долларов из кармана. А если неделю — так почти полмиллиона! Толковый всё же он, этот господин Бенкс.

Болеть я пока не болею, зато плачу теперь ежемесячно пятьсот долларов личному врачу. Он ко мне каждый день приходит — язык, горло посмотрит, пульс прощупает, «О'кэй» скажет и уходит. Ничего себе работка!

Пить я стал всё-таки меньше. Я вообще-то не очень это люблю, но соберётся компания, все пьют, и как-то неудобно отставать. Из девчонок только Лу оставил и ещё эту чёрненькую из музыкального отдела. А с Раймондой, секретаршей, раз в неделю вижусь — не чаще. Уж очень мне её имя нравится.

А вот с Мари, господин Бенкс прав, — сплошная трёпка нервов. Мари ведь не Лу! Её не выгонишь, когда надоест! Мари — настоящая. Она любит меня. И я… конечно, тоже её люблю. Мы с ней когда-нибудь, не теперь, конечно… поженимся? Я её немного боюсь. С ней я чувствую себя как-то не по себе, ниже ростом, что ли.

Я понимаю, что Лу и такие, как она, меня не любят. Они любят мои деньги, славу, весёлую жизнь. Они восхищаются мной за то, что я всё это имею. Стань я завтра нищим — их и след простынет. Поэтому при них мне нечего стесняться изображать из себя. Что ни скажу — они в восторге. Что ни спою — они чуть в обморок не падают.

А Мари? Я знаю, что, если всё потеряю, буду больным, калекой, Мари за мной на край света поедет, прачкой станет, чтоб меня кормить. Конечно, она радуется моим успехам, потому что всё, от чего мне хорошо, доставляет ей радость. Но главное для неё — я, а не мои деньги и слава.

И из-за этого я с ней всё время в напряжении, всё время слежу за собой. За тем, что говорю, как поступаю, не хвастаюсь ли, не вру ли. Я словно голый перед ней, И это меня злит. Мы ссоримся. А зачем? Ведь она любит меня. И ещё. Господин Бенкс меня уже не раз предупреждал. Пронюхают фаны про Мари — будет скандал. Были случаи, говорит, когда из-за того, что певец женился, фаны его бойкотировали. И конец — парень горел. Если, конечно, он женился не на такой же звезде, как сам. Тут есть свои законы. Если женился на звезде, ничего не поделаешь: звезда со звездой… А если на простой смертной, такой же, как тысячи фанов, — это предательство! Это измена! Почему именно на ней, а не на любой другой? И вот мы с Мари вынуждены скрываться. А в моём положении это нелегко. К себе я Мари привести не могу: у моей виллы вечно торчат фаны. А недавно двух сняли с церковной крыши в соседнем местечке, километра за два. Влезли с громадным телевиком и сутки сидели, ждали. Когда я утром буду гулять по саду — сфотографировать хотели. Церковный сторож увидел их и в полицию отвёл.

И всё же как-то вечером я спрятал Мари под пледом в машине и провёз. Показал ей свой сад зимний, бассейн, корт теннисный, кинозал, атомное бомбоубежище. По комнатам её провёл. Словом, всё показал. Все всегда ахают, восхищаются. А она чем дальше идём, тем печальней становится. Привожу в столовую — стол накрыт, свечи горят, серебро, хрусталь. Я нарочно велел, чтоб и дворецкий и оба лакея были. Она посмотрела, подошла ко мне поближе и шепчет:

— Юл, уедем отсюда. Мне плохо здесь. Уедем, прошу тебя! Ну, куда хочешь, в любой ресторанчик. (Мы с ней обычно в маленьких ресторанчиках, за городом встречались.) Здесь всё не то, чужое, не твоё. Здесь нет тебя! Ну, как тебе объяснить: все эти комнаты, ковры, серебро — они съели тебя, что ли. Ну, в общем, они здесь главное, а мне нужен ты! И потом, я не хочу тайком приезжать, словно ты меня стыдишься. Прошу тебя, уедем! — И слёзы на глазах.

Я очень рассердился, поссорились мы тогда. Но больше она ко мне не ездит, да и я не настаиваю.

И вот как-то, перед самой моей поездкой за океан, сидели мы с Мари в маленьком загородном ресторанчике, где-то совсем в стороне от дороги — уж куда-куда, а сюда-то я никогда не думал, чтобы кто-нибудь мог заглянуть.

Сидим разговариваем, она мне рассказывает о нашей улице, улице Мальшанс. «Чёрный фонарь», оказывается, закрыла Госпожа Амадо купила себе где-то ферму и уехала. Про Джо про Фанфани ничего не слышно. Лола поёт где-то в другом кабачке и всё сына ждёт. Лили умерла — то ли лекарств каких-то перебрала, то ли нарочно отравилась. Отец Мари по-прежнему держит «Уголок влюблённых», но она его почти не видит.

Мари мне и про ребят рассказала. Ну буквально ни минуты чтобы с ними повидаться! Клод умер. У Ниса с глазом что-то! Род вообще неизвестно где пропадает.

Словом, обо всех она мне рассказывает, только о себе никогда ничего не говорит. Знаю только, что Мари секретаршей на заводе работает. Я ей как-то денег предлагал. Но она так обиделась, что я больше и не пытаюсь. Может, она права? Она не Лу какая-нибудь, чтобы за долларами гоняться. Ей я нужен.

Потом, как всегда, заговорили мы о нас. О нашей любви. О том, как будем вместе. Я, конечно, чтоб её не огорчать, сказал, что теперь уже недолго ждать осталось.

Не хочу её обманывать! Но у меня не хватает сил ей сказать правду. И вот это портит мне настроение.

Наш столик стоял на открытой веранде и, как другие столики, был окружён платной стеной кустов. Когда мы встали, из-за кустов вдруг выходят двое парней.

— Господин Морено, — один говорит и смеётся во весь рот, — вам бы ничего не хотелось добавить ко всему сказанному?

И протягивает мне микрофон от портативного диктофона. Я сначала ничего не понял. А парни хохочут.

— Мы из «Вечерней газеты». Сейчас записали ваш разговор с невестой. Примите, к слову сказать, наши поздравления — она очаровательна! А теперь не хотите ли добавить что-нибудь к сказанному?

Мне чуть плохо не стало. Всё завертелось перед глазами. Вы представляете, что произойдёт, если это интервью появится в газете? Или его передадут по радио? Фаны от меня отвернутся.

Не будет концертов! Перестанут покупать пластинки! И зачем только мы с Мари таскаемся по этим ресторанчикам! Да ещё сейчас, перед турне в Америку! Неужели она не может подождать несколько месяцев? Ведь она же сама говорит, что я для неё дороже всего. Вот и берегла бы меня, раз я ей дороже жизни! О боже, что делать, что делать!

— Вы ошибаетесь, — говорю, — это совсем не моя невеста. Мы просто случайно… вообще говорили… так.

Словом, чепуху какую-то несу. А Мари побледнела и шепчет:

— Юл! Что ты говоришь? Опомнись! Я ей кричу:

— Вот к чему приводит твоя болтовня! А парни хохочут.

Мари повернулась, закрыла лицо руками и побежала.

— Мари! — кричу. — Погоди!

Один репортёр суёт мне визитную карточку и говорит:

— Вы лучше, господин Морено, займитесь сейчас вашей дамой, а завтра найдёте нас вот по этому адресу. Завтра, не позже! Иначе послезавтра ваша беседа с невестой появится в газете. И поверьте, читательницы прочитают её с интересом.

Засмеялись и ушли. Я не стал терять времени, и к господину Бенксу. И всё-всё ему рассказал. Ох и устроил он мне головомойку!

— Мальчишка! — кричит. — Болван! Сколько раз я тебе говорил, чтоб ты с этой дурой развязался! Мало тебе девок в фирме? Если надо, ещё столько же дадим. Жениться ему, видите ли, надо! А машины, яхты тебе не надо? А банковский счёт не надо? Неужели не можешь её отшить? Ну дай ей десять тысяч! Ну сто тысяч, наконец! Нет же такой любви, от которой нельзя было откупиться! Если она такая, идиотка, пусть отречётся от тебя «во имя твоего блага»! Мать твоя, так та поняла, что к чему. А эта не может?

Потом видит, что я совсем растерялся, и говорит спокойнее:

— Ну ладно, Морено! Не волнуйся. Я это дело улажу. Но пусть это будет для тебя уроком. И вот что. С Мари кончай. Может, сейчас трудно. Но вот вернёшься из-за океана, и тогда…

А наутро позвонил мне и говорит:

— Всё в порядке, Морено! Плёнка с твоим дурацким воркованьем горит передо мной в камине. Я когда прослушивал её, мне аж жарко стало. Представляю, что бы было, появись это в газетах. Гонорары за два твоих концерта пришлось отвалить! Недёшево тебе Мари твоя обошлась.

Два концерта! Десять тысяч долларов! Грабители! Ну слава богу, что всё кончилось. Через неделю — отъезд.

С Мари я всё же решил перед отъездом повидаться. Послал к ней Роберта. Обычно она его слушает, а тут он её еле уломал.

Виделись мы всего несколько минут. В её обеденный перерыв, в машине моей, Мари бледная, печальная, одета в чёрный халатик, руки в чернилах,

— Не отъезжай далеко, Юл! — говорит. — Мне к часу на месте надо быть.

— Понимаешь, Мари, — говорю. — Я завтра уезжаю за океан в турне…

Уж до чего была бледной, а ещё бледней стала.

— Ты пойми…

Закрыла глаза. Я сначала думал, не обморок ли. А она говорит тихо-тихо:

— Я понимаю, Юл! Неужели ты думаешь, что я ничего не понимаю? Я давно жду, когда ты скажешь, что всё кончено…

— Да нет! — перебиваю. — Я ведь скоро вернусь. Но ты понимаешь, что значит турне за океан? Ведь это такая слава! Это, если пройдёт успешно, это… Я буду первым, впереди Пресли! Впереди всех их… Я..

— Да, конечно, конечно, Юл. Ещё слава! Ещё деньги! Ещё виллы! Ещё тысячи этих несчастных дур, которым вы все морочите головы!

— Тише, не кричи, — говорю.

— А почему мне не кричать? — Глаза сверкают, губы белые, щёки горят, вот такой она тогда с Максом была, когда меня защищала. — Почему не кричать? Ты кричишь, когда тебе больно? А почему я не могу? Неужели ты не понимаешь, что все эти клубы, все эти сумасшедшие с их уродским обожанием не стоят сотой доли моей любви? Юл, когда ты стал таким? Почему я всё проглядела? Ну конечно, я была слепа! Слепа, как все твои фаны! Они видят в тебе то, чего нет. И я вижу лишь то, что давно-давно ушло… — И заплакала.

Я объясняю, что это очень важная поездка, что скоро вернусь, и потом… А что лотом? Что я ей могу обещать? Бормочу что-то. В общем, плохо мы простились — я даже испугался. Мари перестала плакать, причесала волосы, сидит спокойная, холодная. Когда я подвёз её к заводу, вышла, кивнула мне головой, как чужому, и не спеша пошла к проходной.

Я её такой ещё не видел. Что она задумала? Надо послать к ней Роберта,

На следующий день я улетел за океан. Даже если я проживу сто лет, мне никогда не забыть, как меня там встречали! Этот старый Том — тамошний Лукас — может сто очков вперёд дать господину Бенксу. Вот это была реклама!

Не успел теплоход подойти к берегу, как на его палубу опустился вертолёт и меня на этом вертолёте перенесли в какую-то загородную виллу! Потом только я узнал: во всех газетах было написано, что гангстеры хотели меня похитить и вернуть за выкуп в пять миллионов долларов. Гангстеров, конечно, старый Том придумал. Вот это реклама! Вечером он прокатил меня по Нью-Йорку в машине. Какой город! Какие дома! Сколько огней! И всюду огромные светящиеся буквы: «Юл Морено — Сын моря — величайший певец века. Тираж пластинок 10000000». И моя физиономия. Словом, они тут такую деятельность развили, что билеты на все мои концерты давно проданы и сама фирма, скупившая через подставных лиц половину, начала продавать билеты по тройной цене.

Первый мой концерт состоялся в Рокфеллер-центре. Зал роскошный, сцена поднимается и опускается.

Старый Том всё использовал для рекламы. За два часа до концерта с виллы, где я жил, выехали три бронированных «бьюика» и одна машина с радиокомментаторами.

В течение всего пути по двум радиостанциям шёл репортаж о том, какие опасности и препятствия преодолевал кортеж по дороге в Рокфеллер-центр. В одном месте возникла перестрелка с «гангстерами», в другом «конкурирующая фирма» перегородила мост грузовиками, чтоб сорвать концерт. На подступах к городу толпы фанов бросались под машины, выстраивались плотной стеной поперёк улицы и т. д. В конце концов машины застряли в двух километрах от зала, когда до начала концерта оставалось пять минут. И тогда по радио и телевидению было сообщено… что я благополучно прибыл на место кружным путём в молочном фургоне.

Между прочим, за все эти штуки старому Тому была потом присуждена ежегодная премия Всеамериканской ассоциации агентов по рекламе. Да, дело поставлено у них не то что у нас. Два первых ряда были заняты переодетыми сотрудниками фирмы — девчонками и мальчишками, владеющими приёмами дзюдо, вооружёнными кастетами и резиновыми дубинками, которые они прятали под кофточками и пиджаками. За кулисами с обеих сторон стояли пожарные с мощными брандспойтами. Ну, совсем как в цирке возле клетки С тиграми! рядом — охранники со слезоточивыми гранатами, ещё полсотни охранников прятались за занавесом. Снаружи здания и в фойе торчали сотни две полицейских. Старый Том рисковать не хотел. Лукас тоже не дурак — он застраховал меня на полтора миллиона долларов.

Но вот свет погас как обычно, единственный голубой луч направлен, на сцену. Я стою в этом голубом луче, в тельняшке, с гитарой на ремне. Мгновение в зале стояла тишина, а потом словно горный обвал — зал заревел тысячами голосов «Юууу-л!» Первой я исполняю новую песенку, специально написанную для этого турне: «Америка — страна мечты». Потом ещё две, тоже специально, написанные: «Ох, уж эти негры» и «Кастет, кастет, ты — верный друг».

Я их пел по-английски — выучил. После каждой песни в зале раздавался такой рёв, что мне казалось, что Я оглохну.

Потом я перешёл к своему обычному репертуару. Голубой луч сменился синим, золотым, белым. На экране за мной, на фоне вздымающихся волн, проецировался мой, огромный чёрный силуэт. Я пел «Мари», «Голубого попугая», «Земли усталой оставляем берега», «Счастливчиков», роки, твисты.

Взявшись под руки, зрители, сидя, качаются целыми рядами справа-налево, слева-направо. Они сидят бледные, закрыв глаза. Некоторые девчонки уже в обмороке.

Я знаю, что произойдёт дальше. Старый Том распланировал всё заранее. Вот уже в разных местах зала встают здоровые ребята, растрёпанные девчонки — они завтра получат в кассе фирмы по пять долларов — и начинают колотить по спинкам стульев. Сначала их примеру следуют только несколько человек. Затем всё больше и больше зрителей. И вот уже весь зал стучит по спинкам стульев, а ребята выламывают один, второй, третий стулья и разбивают их в щепы. Стоимость поломанной мебели заранее оговорена между владельцами зала и фирмой. В зале началось что-то невообразимое: грохот, треск, вопли, визг, дикие крики. С вытаращенными глазами, с пеной на губах, с искажёнными лицами девчонки и ребята ломали стулья, рвали друг на друге одежду. Некоторые из них стали рваться ко мне на сцену.

Дзюдоисты, сидящие в первых рядах, обрушивали на их головы резиновые дубинки, пожарные выбежали на авансцену и направили в зал струи воды, ворвалась полиция, прожекторы стали полосовать зал лучами… Я метнулся за кулисы и, не передеваясь, бросился в свою бронированную машину. Окружённый охраной, автомобиль на бешеной скорости несётся в загородную виллу, а к помещению театра с воем мчатся санитарные и полицейские машины.

На следующий день все газеты сообщают: двое задавленных насмерть! Девяносто раненых, двести арестованных! Зал разгромлен! Убытки — тридцать тысяч долларов! Невероятный успех! И билеты на мой следующий концерт перепродаются уже не в трое, а в десять раз дороже.

Нью-Йорк, Вашингтон, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Голливуд… Город за городом, штат за штатом. И всюду успех, скандалы, рёв фанов, тысячи писем и телеграмм, интервью, телепередачи, радиовыступления,

В Голливуде сам Замук предложил мне сказочные условия: месяц киносъёмок — два миллиона долларов! Так нет, этот подлец Лукас не разрешил! Ладно, кончится контракт, я знаю, что делать… На Лукасе свет клином не сошёлся.

Да, я эту поездку в жизни не забуду! Теперь я на вершине. Теперь все поняли, кто я такой. Юл Морено — Сын моря! Неужели я жил когда-то на улице Мальшанс, в этой дыре, с мамой? Кстати, где она сейчас, моя мама? Сто лет с ней не виделся. Интересно, где сейчас Нис, Род, Мари?

Мари… прямо грызёт меня. Господин Бенкс правильно сказал — с этим надо кончать. Я понимаю, какой я ей удар нанесу. Но что делать, если жизнь так сложилась? Вот в Голливуде мы познакомились с этой кинозвездой, Корин Кальберт. Были с ней в ресторане, в гольф играли. Некоторые газеты написали — когда свадьба? Корин сказала, что осенью приедет к нам. Я её пригласил к себе в гости. Да, Кальберт — это жена! У неё и денег не меньше, чем у меня! А уж слава… В девяти фильмах снялась, а ещё двадцати лет нет! Правда, глупа она. С ней прямо говорить не о чем. Зато имя. А какая у неё фигура! У неё ноги на пятьдесят тысяч долларов застрахованы! Эх, если б на месте Кальберт да Мари! Кстати, Нис прислал мне свои боксёрские перчатки, которые я ему подарил, с какой-то дурацкой надписью: «От бывшего друга…» Чёрт с ним! Ну их вообще всех к чёрту! Уехать бы опять куда-нибудь на гастроли. Мне господин Бенкс по секрету сказал, что Замук всё же дожал Лукаса, договариваются о каком-то фильме, в главных ролях Корин Кальберт и, я. Уж не собираются ли они нас поженить? Сваты! Сниматься фильм Должен у нас. Ох, как было бы здорово!

А рассказал мне об этом господин Бенкс. Пригласил к себе, угостил вином и говорит:

— Вот что, Морено, пора тебе решать твои бабские дела. Тише! Тише! Не возмущайся! Это серьёзный разговор Тебя ждёт большое будущее. — Вот тут-то он и рассказал мне насчёт фильма. — Сам понимаешь, что такое Кальберт. А не она, так другая. Можешь пока пробавляться с твоей Лу. А вот с Мари придётся кончать. Хватит! Один раз чуть не влип. Хорошо покладистые шантажисты попались. Думаю, самое лучшее, если ты напишешь Мари письмо. Если надо, приложишь чек, Ты сам-то письмо сумеешь написать?

— Нет, я так не хочу, — говорю. — Всё же Мари для меня…

— Чего ждать, Морено? Зачем обманывать — не дождётся она тебя. Она тебе не пара. Так чего ты ей будешь голову морочить? Пошли хорошее прощальное письмо с хорошим чеком, — Да не нужны ей деньги! — говорю. — Вы её не знаете.

— Словом, так, Морено, я беру это всё на себя. Сами всё напишем, сделаем. И не беспокойся! Не обидим твою Мари.

А через два дня вызывает меня господин Лукас.

— Садись, Морено, — говорит.

Сажусь, Когда я перед ним — всегда дрожу от страха. Боюсь его до смерти.

Подписывай новый контракт, — говорит, — ещё на пять лет, а заодно и на съёмку фильма. Ну, чего улыбаешься? Подписывай! Ты от меня никогда не избавишься, Морено. И, между нами, для такой бездарности, как ты, это величайшее счастье. Ну, ну, не обижайся. Это я пошутил! Подписал? Так. Теперь договор на съёмку. Сниматься будете на побережье с Корин Кальберт. А? Неплохо? Если ты не обкрутишь её, будешь дураком. Женись на ней. Это лучший вариант, плохого не посоветую. Называться фильм будет «Нищий певец». Ну вот, поздравляю. Да, чуть не забыл. Письмо твоей Мари тоже подпиши, Ничего не поделаешь, подписывай. А чек мы ей за счёт фирмы. Не возьмёт — не надо, нам же лучше. Подписал? Отлично. Послезавтра Кальберт прилетает, а через три дня вы отправляетесь на съёмки. Замук уже вылетел. Всё. Не забудь на свадьбу пригласить.

Вот так всё и кончилось… Я даже не знаю, что они там написали Мари. Что она мне ответила. И ответила ли?

Подлец я всё-таки…

Глава четвёртая

КАК В КИНО

Нитти опять собрал нас. И когда свой план сообщил, мы решили, что он или хлебнул лишнего, иди не в своём уме. Что вы думаете он задумал? Ограбить Главный банк! Да, Да! Тот самый, в старом городе!

— После этого, ребята, можно окончательно завязать, — говорят. — Там мы на десять жизней разживёмся.

Продумал он всё здорово. Всё на технике. Это его конёк — техника.

— В наше время грабёж должен проходить на высоком техническом уровне, — говорит. — Пора кончать с фомками, отмычками, примитивным автогеном и фальшивыми бородами. Цивилизация дала нам в руки совершеннейшие приборы, и надо ими пользоваться.

У Нитти это не только на словах. Когда мы идём на дело, Нитти требует, чтоб руки были смазаны специальным лосьоном вроде лака, — тогда отпечатков пальцев не остаётся, чтобы мы ботинки надевали с разновысокими внутренними каблуками, закладывали в рот тампоны, искажающие форму лица. На сутки перекрашивали волосы. Чего только он не придумывал! А бронежилеты? Как опасно, всегда бронежилеты надеваем. И пистолеты брали заряженные кислотой или слезоточивыми газами, а то и зарядами хлороформа. А в последнее время мы уже с радиосетью работаем. Все в очках. В дужках незаметные микрофончики вмонтированы, чтоб слушать, а в воротничке рубашки, чтоб говорить. Один на улице на стрёме стоит, другой на крыше, остальные в помещении работают, сам Нитти за два квартала — прямо напротив полицейского участка в машине сидит — руководит. И все мы друг с другом переговариваемся, словно за одним столом сидим. Техника на грани фантастики! Конечно, рискуешь. Но по крайней мере есть из-за чего. И потом, кто в наше время не рискует? Вон Нис — боксёр, вполне законная профессия, — и пожалуйста: хорошо, если хоть один-то глаз сохранит! Да и Юлу, этой напомаженной кукле, его фаны когда-нибудь руки-ноги оторвут на сувениры.

С Нитти спокойно. Ему бы министром быть или генералом — военные операции планировать. Светлая голова! Я ему сказал как-то об этом, а он обиделся. «Министры все дураки, — говорит. — Какой же департамент захочет себе умного человека на шею посадить? А генералам чего в наше время планировать? Нажал кнопку — и привет»

Конечно, Нитти прав. Министрам и генералам жить легко. А вот нам, бандитам, приходится о себе заботиться. И заботимся.

План у Нитти такой. Мы со Стивом снимаем номер в захудалом отеле, рядом с банком. Нитти выяснил, что номера на первом этаже расположены по соседству с бронированной комнатой, где в банке стоит сейфы. Стены банка здесь трёхметровой толщины, да ещё стена отеля. Но Нитти раздобыл американское оборудование для подслушивания. Таким оборудованием, оказывается, пользуются в Штатах для «экономического шпионажа». Это когда одна фирма ворует секреты изобретения у другой. Говорят, через этот аппарат за триста метров можно услышать, как трава растёт! Ну, а тут всего четыре метра каменной стены. Пустяки!

Мы должны приставить трубки и микрофоны аппарата к стене и записать щелчки сейфа, когда его открывают. Так мы будем знать комбинацию. Это главное.

Нитти говорит, что всё остальное — ерунда! Проникнуть через стальные двери, отравить собак, уложить охранников… Это задание вам со Стивом. Герд — шофёр — должен раздобыть законным путём фургон для перевозки мебели где-нибудь подальше, в другом городе, и пригнать его в столицу. Фургон будет стоять на пустыре. Нитти уже присмотрел где. На этот пустырь не только полиции, а даже безработные бродяги не заглядывают. В ночь налёта Герд ещё угонит малолитражный автомобиль. Сам Нитти и Мэррей уже в десятый раз знакомятся с нашим будущим маршрутом внутри банка. Мэррей, одетый как сенатор, явился в банк и сказал, что желает арендовать персональный сейф. В таких случаях сам помощник управляющего ведёт клиента в бронированную комнату. Он проводит его мимо всех охранников и стальных дверей, стараясь продемонстрировать, как надёжно будут храниться деньги клиента.

В бронированной комнате две стены; в одной сотня индивидуальных сейфов, в другой — три огромных, где хранятся деньги банка. Вот их-то комбинацию мы и должны записать из нашего отеля. В бронированной комнате круглосуточно дежурят два охранника. У одного на них есть ключи от всех индивидуальных сейфов, второй ключ у клиента. Открыть сейф можно только одновременно двумя ключами.

Мэррей арендовал сейф и чуть но ежедневно болтается туда. Приучает охранников и себе: угощает их сигарами, шутит — словом, притупляет бдительность. Между прочим, деньги — пять тысяч долларов — полошил настоящие. Вдруг банк захочет проверить солидность клиента? Они ведь тоже остерегаются. И уж третий ключик — такой же, как у клиента, — наверняка у управляющего банком есть.

Ходит Мэррей всегда в одно и то же время; перед закрытием банка — тоже приучает.

А через неделю сейф арендовал и Нитти. Наконец, когда, ругаясь на чём свет стоит, Герд пригнал в столицу свой мебельный фургон и загнал его на пустырь, а мы со Стивом, двадцать раз проверив и перепроверив, записали комбинацию сейфа, Нитти собрал совещание.

План такой. Банк берём в следующий понедельник. Управляющего в городе не будет — он уедет за границу. Значит, служащие будут чувствовать себя посвободней. К тому же в понедельник кое-кто ещё не расчухается после выходного. За несколько минут до закрытия Нитти и Мэррей являются, чтоб залезть в свои сейфы. Помощник управляющего ведёт их в бронированную комнату. Там они быстро управляются с ним и с обоими охранниками, открывают сейф и выволакивают мешки с деньгами.

Мы со Стивом заканчиваем какие-нибудь там операции у кассы. В это время дверь уже закрыта, новых посетителей не впускают, выпускают только задержавшихся. Половина служащих уже смоталась, остальные торопятся уйти. Ночная охрана ещё не пришла, дневная устала.

В тот момент, когда Нитти и Мэррей появляются на пороге коридора, ведущего в бронированную комнату, мы со Стивом вынимаем автоматы и приказываем всем, кто есть, — охране, служащим, клиентам — не двигаться. Последние не опасны. Охранников всего трое — двое у дверей, один у входа в коридор, его оглушит Мэррей. Тех, что у дверей, разоружаем мы со Стивом. Всем приказываем ложиться. Подносим мешки с деньгами к двери и, бросив в зал пару шашек со слезоточивым газом, выбегаем на улицу. К тому времени Герд подгоняет свою малолитражку к дверям банка. Нитти и Мэррей с мешками вскакивают в неё, и машина мчится по заранее разработанному маршруту, петляя в старом городе.

Мы со Стивом поливаем всё кругом свинцом, разбрасываем гранаты со слезоточивым газом, дымовые шашки и вбегаем в отель. Там нам известен каждый закоулок. Мы пробегаем через кухню во двор, через задние ворота — в переулок. Здесь нас ждёт Луиза с машиной. Пробегая по двору отеля, мы бросаем всё — и плащи и шляпы — в водосток. В машине переодеваемся и выезжаем на центральные улицы. Герд добирается до пустыря, вкатывает малолитражку с Нитти, Мэрреем и деньгами в мебельный фургон, заставляет вход в него старыми диванами и шкафом. Герда полиция ещё не знает, документы на фургон в порядке, и, пока разыскивают малолитражку, Герд спокойно выберется из города. В определённом месте мы со Стивом и Луизой присоединяемся к ним, делим деньги и разъезжаемся кто куда. Нитти считает, что на долю каждого придётся в долларах тысяч по семьсот.

Таков план. Всё рассчитано по минутам. Во время операции будем всё время сноситься по радио. До понедельника осталось два дня.

Накануне операции мы со Стивом долго не могли заснуть, всё шептались.

— Ты что со своим «куском» сделаешь?.. — Стив спрашивает.

— Смотаюсь за границу. Мать к себе выпишу. Отец пусть спивается, нечего ему мать мучить. Ещё громил найму, чтоб кое-кому, Сыну моря, бока намяли… Сам я теперь не стану такими делами заниматься. Для грязной работы буду других нанимать. Лично я буду жить по-настоящему, как по телевизору показывают… Квартиру куплю, машину хорошую, буду с девками гулять.

— Ну, а я, — Стиву не терпится рассказать, что он со своими долларами сделает, — пятьсот тысяч вложу в Южную электрическую, сто тысяч в недвижимость на побережье, на сто тысяч жить буду. Потом пойдут дивиденды, обзаведусь своим дельцем, где-нибудь подальше. На Севере, например. Отель куплю, ресторан, женюсь, пару детишек заведу. У меня есть одна на примете — хорошая, честная. Я ей говорю, что во флоте служу, раз в год приезжаю вроде в отпуск, подарки привожу. Вот на ней и женюсь. Она уже три года ждёт. Лет через пять — десять начну во всякие благотворительные общества жертвовать, может, в мэры пройду. А? А уж когда у меня пузо будет, а волос не останется, выставлюсь в парламент. Потрачусь, не пожалею. Я, знаешь, Род, всегда почему-то мечтал в парламент попасть. Может, потому, что на побегушках у одного члена парламента служил, когда мальчишкой был…

— А ты как стал… ну… — спрашиваю.

Но Стив понял.

— Как все становятся! Как ты стал! Бегал, всё смотрел фильмы бандитские. Здорово мне нравилось. Выходишь из кино — так и смотришь, кого бы ножом пырнуть. Ну однажды я пырнул. Не очень, конечно. А ребята сказали, что насмерть. Вроде как с тобой… — И замолчал. Проболтался, дурак.

Я успокоил его.

— Давай, давай, — говорю. — Ты что ж, думаешь, я не догадался, что вы сами пришили тогда этого «висельника»? Сразу-то, конечно, не сообразил, а уж потом…

Стив помолчал.

— С Нитти мы ни разу не попадались. «Калипсо» — единственная его была осечка. И то вышли сухими из воды. Ну, а завтрашнее дело, сам знаешь, как рассчитано. Это надо математиком быть, чтоб так всё рассчитать. А?

— Ну ладно, — говорю, — спи, математик! А то вон небо за окном уж побледнело, как Луиза, когда полицейского увидит.

Перед вечером в понедельник к нам зашёл Мэррей. Сказал: в воскресенье и в субботу банк закрыт. А в пятницу и четверг, когда он ходил, как всегда, к своему сейфу, что-то ему показалось подозрительным. Перед самым закрытием народу вроде бы много толклось и охранник новый в бронированной комнате появился. Нитти он боится заикнуться — тот его и так трусом считает.

Стив на него накинулся:

— Трус, баба, вечно всего боишься, Нитти первый бы почувствовал, если что не так. Наконец-то большое дело. Последнее! И мы богачи…

— Вот именно! Как бы оно последним не оказалось! — сказал Мэррей и ушёл. Обиделся!

Шестнадцать часов. Банк закрывается в семнадцать. Ещё раз проверяем вещи, которые останутся в номере: нет ли на белье меток прачечной, на костюмах — марки магазинов, не завалялись ли где бумажки, автобусные билеты и т. д. Всю муру. для подслушивания мы давно унесли. Надеваем бронежилеты, набиваем карманы дымовыми и слезоточивыми шашками, крепим под плащами автоматы, пистолеты, готовим маски. Как в кино, ей-богу!

Выходим, без четверти пять надеваем очки с микрофонами, проверяем связь. Слышим спокойный голос Нитти.

«Всё в порядке, — говорит. — Начали…»

День ясный-ясный. Небо, словно его из магазина красок спёрли, такое синее. Солнце ещё ярко светит. Красотища всё же в старом городе. Посмотрел кругом и вдруг подумал: сидел бы себе рыбу удил, подсобником на заводе работал. Или на свалке как все безработные копался. Тихо, спокойно. А то иду, как тяжёлый танк, весь оружием обвешан… Может, и вижу всю эту в красоту в последний раз!

Входим в банк. Вроде бы ничего подозрительного. Клиентов действительно много. Я думал, меньше будет. И главное, одни мужчины, баб совсем нет. Это жалко. Бабы, они визжат, в обморок падают, других пугают. А так всё нормально: половина служащих ушла, другие готовятся уходить. У дверей, как всегда, два охранника. Ребята здоровые. Так ведь пуля не очень интересуется, здоровый или не здоровый. Видим: в коридор, который ведёт в бронированную комнату, входит Мэррей. Через пять минут туда же идёт Нитти. Бьёт пять часов. Охранники закрывают наружную дверь. Стоят рядом, чтоб выпускать задержавшихся. Из дужки очков доносится шёпот Нитти: «Приготовиться». Делаю вид, что проверяю курс акций, а сам под плащом отстёгиваю автомат.

По спине пот ручьём течёт. Уже десять минут шестого, а Нитти молчит.

Вдруг из бронированной комнаты раздаётся выстрел, за ним второй. Ещё один! Неожиданно в наушнике слышен хрип Нитти: «Засада! Засада…» Я выхватываю автомат. Стив тоже…

Смотрю: все посетители, кассиры, служащие вынимают пистолеты. Один, постарше, кричит: «Взять живьём!» А Стив уже веером поливает из своего автомата. Дым, крики, грохот! Я тоже даю очередь, — бросаю дымовую шашку — и к двери… Оба охранника лежат — уж не знаю, я ли, Стив ли их прикончил. Выскакиваю на улицу. Герд со своей малолитражкой стоит у подъезда, мотор работает. Я бросаюсь к двери отеля. Успеваю увидеть, как два автомобиля подлетают к малолитражке. Пули так и щёлкают вокруг меня. Три стукают в мой бронежилет, одна царапает шею: Ох, как огнём обожгла! Кровь хлещет.

Я пролетаю холл, ресторан, кухню, вбегаю во внутренний двор, бросаю плащ, автомат, выбегаю в задние ворота… Дышу, как кузнечные мехи, голова гудит.

Машина с Луизой за рулём действительно стоит. Только Луиза не стала ждать меня, а скрылась за углом. Эта стерва спасала собственную шкуру!

Перебегаю улицу, вламываюсь в какой-то подъезд. Несколько ступеней ведут вниз. Я туда. Спотыкаюсь. Падаю. Нет сил встать… Заползаю за какие-то ящики, вынимаю пистолет. Ох и тяжеленный! Кровь хлещет, шею жжёт ужасно — наверное, всю кожу содрало.

Лежу, выжидаю. Боль исчезает, выстрелов не слышно. Тихо-тихо. Приятно. Будто я качаюсь на волнах. Темно…

Потом и подвал спускается Нис. У него по чёрной повязке на каждом глазу! Интересно, как он видит? И лягушонок с ним. Ну и рот! Да это не лягушонок, а Юл! Подлец! Ну конечно, это он вызвал полицию. А почему на нём полицейский мундир? А где мой пистолет? Наверное, я уронил его, когда садился в самолёт! Теперь мне ясно; я лечу в самолёте… И самолёт всё время проваливается в воздушные ямы. Ох, как кружится голова! Я лечу далеко-далеко. Туда, где золотые города. Ох, какая боль! Сейчас голова лопнет!..

Глава пятая

ТАК ОНИ…

— Ну что? — Старший инспектор вопросительно смотрел на полицейского, склонившегося над Родом.

— Умер. От потери крови. Вон её сколько… — Полицейский выпрямился и осветил фонариком залитые кровью ступени подвала.

— Ну и чёрт с ним! Забирайте! — Старший инспектор знаком подозвал ещё двоих полицейских, ожидавших у входа.

Полиция прочёсывала весь квартал в поисках возможных сообщников. Жильцы близлежащих домов усиленно обсуждали происходящее. Перед банком ещё дымятся шашки, остро пахнет слезоточивым газом.

Санитарные машины только что увезли убитых и раненых. Детективы в штатском и какие-то чины наблюдали за фотографами и специалистами из криминального отдела, вымерявшими что-то рулеткой, без конца щёлкавшими затворами аппаратов.

Целая армия репортёров, вооружённых кино— и фотокамерами, блокнотами и ручками, снимали всё и вся, осаждала полицейских и ошалевших прохожих, оказавшихся свидетелями налёта.

Сообщения о сенсационном налёте на Главный банк занимали в течение нескольких дней первые полосы самых солидных изданий, оттеснив на задний план речь президента и результаты очередного конкурса красоты.

Газеты сообщали, что полиция от одного из своих осведомителей получила информацию о пребывании в отеле «Золотой лев» Рода Штума, подозреваемого в налёте на магазин «Калипсо». Под видом женщин-туристок в отель были направлены агенты. Они узнали, что в отеле проживает и некий Стив, оба они тайно встречаются с рецидивистом Нитти, которого давно разыскивают. Обыскав в их отсутствие номер, полицейские обнаружили в двойном дне чемодана аппараты для подслушивания и без труда определили, что готовится ограбление банка, В течение нескольких дней перед закрытием банка в нём задерживались, изображая замешкавшихся клиентов, переодетые агенты.

Кроме того, весь район был оцеплен. Полицейские в штатском сидели в кафе, прогуливались по улицам, занимали позиции на чердаках. Патрульные машины под видом такси, грузовичков и частных машин беспрестанно разъезжали взад-вперёд. В понедельник налётчики попытались провести свою операцию. Газеты с восхищением во всех деталях описывали план грабителей. Это привело к тому, что в нескольких других городах другими усвоившими урок бандитами такие же операции были успешно осуществлены.

Публиковались снимки преступников и полицейского начальства, приводились интервью со свидетелями, как всегда метались громы и молнии в адрес растлевающих молодёжь гангстерских кино— и телефильмов. И на восьмой полосе этой же газеты, в отделе искусств, сообщалось, что крупнейшая в стране телевизионная компания запустила в производство пятисерийный фильм «Ограбление Главного банка» с Юлом Морено в главной роли. Граммофонный король заканчивает на побережье съёмки фильма «Нищий певец» вместе со своей партнёршей и будущей женой Корин Кальберт, после чего прибудет в столицу. Сообщения газет об ограблении банка прочли, наверное, все в стране. Все, кроме разве старого Штума, который не читал газет, не интересовался новостями, вообще ничем не интересовался, за исключением вина. Если б ему сказали, что его сын гангстер, что он участвовал в ограблении крупнейшего банка страны и был при этом убит, Штум, вероятно, остался бы равнодушным. Другое дело, если б собеседник угостил его стаканчиком…

Макс, Нис, Юл, Ориель, Мари, все, кто жил на улице Мальшанс все, кто знал Рода, разумеется, прочли газеты.

Макс долго изучал сообщения корреспондентов, потом надел плащ, сел в автобус, проехал несколько остановок и, сойдя возле одинокой будки телефона-автомата, вошёл в неё. Сначала он набрал двузначный номер и сказал: «Это Макс», Разговор носил односторонний характер, Макс только подавал реплики: «Да, господин инспектор», «Счастлив, господин инспектор», «Всегда рад служить, господин инспектор», «О, вот за это спасибо, господин инспектор» и т. д. в том же роде. Затем, повесив трубку, он перебрался к другому автомату и снова набрал номер, на этот раз нормальный — семизначный. Тут разговор был ещё более коротким: «Это Макс, здравствуй, Пьеро. Ну что скажешь? А? То-то! Макс если друг, то друг! А уж если враг, то враг. Жду тебя вечером. Не бойся, не тронут. Квартальный получил распоряжение не соваться ко мне. Вот так! Жду».

Потом Макс вернулся в «Уголок влюблённых» и продолжал разливать пиво, зорко поглядывая кругом, чтоб какой-нибудь посетитель случайно не ушёл, «забыв» уплатить.

Юл прочёл газету за завтраком в отеле «Эксельсиор-Палас», самом роскошном и дорогом на побережье. Со своим секретарём Робертом, камердинером, врачом, телохранителями, со всей своей «музыкальной командой», обеспечивавшей его пение в фильме соответствующей аппаратурой, Юл занимал половину третьего этажа. Во второй половине, окружённая горничными, секретарями, личными косметичками, парикмахерами и массажистками, разместилась Корин Кальберт.

Величественный господин Берг, главный портье «Эксельсиора», отвёл Юлу и Корин в совершенно изолированные, но… сообщающиеся номера. Приличия были соблюдены, удобства тоже.

Корин сидела на диванчике, поглаживая любимого попугая. Она уже причесалась, приняла ванну, сделала маникюр, но всё ещё зевала. С этими съёмками приходилось вставать ни свет ни заря — не позже двенадцати.

Юл стоял у стола с чашкой в одной руке и газетой в другой и, захлёбываясь, кричал:

— А! Что я говорил! Я так и знал. Конечно, он был бандитом! Убийцей!

— Кто, дорогой? — стараясь пошире открыть ещё сонные глаза, вопрошала без особого интереса Корин.

— Кто, дорррогой? — мрачно вторил попугай.

— Род! Род оказался бандитом! Он участвовал в налёте на

Главный банк! Кстати, там я держу свои деньги. Ты понимаешь Корри? Он проник ко мне ночью и с пистолетом требовал, не помню уж, пятьсот или шестьсот тысяч! Понимаешь? У меня! Ведь я был его другом детства. Между нами говоря, я немало для него сделал. Негодяй!

— Негодяй! — повторил попугай, устремив на Юла проницательный взгляд круглых красных глаз.

Начинался трудовой день Юла и Корин. сейчас они поедут на съёмки. В пяти километрах от города и вилл стоит специально выстроенная корма древней каравеллы. Корин, затянутая до предела, в длинном платье с огромным кружевным воротником Юл, изнемогающий от жары, в чёрном плаще и широкополой шляпе будут целый день толкаться на этой осточертевшей корме, падать друг перед другом на колени, держаться за руки, целоваться и прощаться. В промежутках Корин периодически оказывалась полуголой и в испуге скрывалась за занавесками, и Юл, обратив просветлённый взгляд к безбрежному горизонту, шевелил губами. Потом в студии по движению губ будут записывать песни.

Но Юл был доволен жизнью. Песенка «Земли усталой оставляем берега» получила огромное распространение. Было зарегистрировано уже четыре самоубийства, причём жертвы оставляли записки со словами песенки: «Нам страшно жить, не страшно умирать…» Такими темпами Юл имел все шансы догнать Пресли по числу покончивших с собой фанов уже в нынешнем году. Контракт на новый пятисерийный фильм «Ограбление Главного банка» уже подписан. О предстоящей свадьбе с Корин было официально объявлено в газетах. Фаны встретили это сообщение с восторгом. Ведь Корин была кинозвездой. полубожеством, обитавшим в заоблачных сферах, как и их божество — Юл Морено.

К сожалению, у Юла имелись и свои мелкие неприятности. В далёком Парагвае скончалась мать. Юл пролил слезу. Но напряжённый график съёмок не позволил ему слетать на похороны. У Лукаса появился новый протеже — парень совсем без всякого голоса, но с такой фигурой, такими бицепсами и такими ресницами, что число клубов его имени росло с невероятной быстротой.

И потом Мари… Когда газеты объявили о предстоящей свадьбе Юла, пришли тысячи поздравительных телеграмм. Юл их не читал. Но педантичный Роберт, воздев очки на нос, аккуратно сортировал телеграммы и недельной и даже двухнедельной давности: от фанов — налево, от важных лиц — направо, от знакомых и друзей — на кресло… И вдруг Роберт вошёл к Юлу. в номер, когда тот примерял новые купальные трусики, и сказал:

— Вам телеграмма, господин Морено.

— Телеграмма? Ну и что? Их же миллионы. Или это особая? Уж не от президента ли? — Юл рассмеялся.

Но, прочитав телеграмму, он перестал смеяться, «Желаю счастья. Мари», — было написано на синем бланке.

Юл растерянно посмотрел на секретаря:

— Роберт! Что будем делать?

— Я полагаю, господин Морено, следует послать поздравительную телеграмму мадемуазель,

— Поздравительную телеграмму?

— Ведь у мадемуазель сегодня день рождения, господин Морено.

— Боже! Я совсем забыл! — засуетился Юл. — Роберт, дорогой, пошли телеграмму и… подарок или чек… А адрес? Ты знаешь её адрес?

Роберт пожал плечами — как будто трудно узнать адрес.

В это время со своим неизменным попугаем, одетая в голубой купальный костюм, в комнату вошла Корин.

Юл торопливо разорвал телеграмму и бросил в корзину клочки.

— Ты ещё не готов? — Корин надула губы, — Ведь только сегодня мы сможем съездить на пляж!

— Да, конечно, конечно! Роберт, машина заказана? Кабинки зарезервированы?

— Машина у подъезда, господин Морено,

— Тогда едем! — заторопился Юл. — Да, Роберт… Не будем отвечать… И вообще…

— Слушаю, господин Морено. — Секретарь почтительно склонил голову.

— Пошли, Юл! — крикнула Корин, запахиваясь в пляжную накидку.

— Иду дорогая!

— Иду, дорррогая! — насмешливо прохрипел попугай.

Через несколько минут голубая открытая машина уже мчала Юла и Корин по окаймлённому пальмами шоссе; мимо золотистых пляжей, мимо укрытых за чугунными оградами вилл, мимо синего, слепящего моря…

На пляжах в этот поздний утренний час было полно народу.

Раздавался смех, из невидимых репродукторов слышалась музыка. Люди потели на солнце, переворачиваясь, как утки в электрической духовке, изнемогали от жары. Стараясь поскорей загореть, они натирались «солнечной амброй» и ревниво поглядывали на вновь приходящих — кто черней? Служители подавали желающим водные велосипеды, лыжи, байдарки.

На одном из дальних пляжей, победней, где вход стоил дешевле, где публика была не такой взыскательной, у небольшого стада покачивавшихся на воде байдарок стоял юноша в вылинявших купальных трусах. Он был загорелый, усталый — попробуй целый день повозись со всеми этими лыжами и лодками надеясь лишь на чаевые — жалованья служителям не платили.

От своих товарищей юноша отличался только чёрной повязкой на глазу да расплющенным носом, выдававшим бывшего боксёра. Это был Нис. Он столкнул на воду байдарку с молодой парой, равнодушно проводил взглядом голубую открытую машину, промчавшую какую-то элегантную девушку в голубом купальном костюме и юношу с напомаженными волосами, и вновь повернулся к морю.

Над пляжем зазвучала очередная песня.

Мягкий мужественный голос пел: «Есть на свете золотые города»…

— Эй, парень! — крикнул какой-то толстяк. — Мне байдарку!

— Даю, даю! — И Нис поволок очередную лодку в воду.

«А мы ребята смелые, свой не упустим шанс! Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!..» — гремело над пляжем.

Оттолкнув байдарку с толстяком от берега, Нис посмотрел на часы. Время выпить кружечку. Кружка пива за час до обеденного перерыва была единственной роскошью, которую он себе позволял. Заработок был грошовый: чаевые на этом пляже были невелики, но следовало благодарить судьбу — другие и того не имели. Приходилось откладывать на зиму, когда кончался купальный сезон. То ли удастся найти какую-нибудь работу зимой, то ли нет. Нис так уставал за день, что вечером мечтал лишь об одном: скорей добраться до своей комнатушки, которую он снимал с тремя другими такими же, как он, и уснуть. Ни кино, ни кафе, ни журналов! Только единственная кружка пива, других удовольствий он не знал.

Нис торопливо направился в маленький деревянный павильон-буфет.

— Ты как часы, — приветствовал его бармен. — Обычную?

— Обычную. — Нис облизнул пересохший рот и, взяв у бармена запотевшую кружку, с наслаждением окунул губы в прохладную пену.

Нис провёл в буфете минут пять, не больше. Но этого времени очень маленькой большеглазой девушке хватило на то, чтобы пройти пляж из конца в конец.

Ориель прошла пляж, окинула его в последний раз внимательным взглядом и, не оборачиваясь, пошла на следующий. Пляжей было ещё очень много…

Ориель приехала на побережье две недели назад. Проявив невиданную энергию, она сколотила группу из таких же молоденьких продавщиц и добилась от профсоюза льготных путёвок в туристский лагерь и льготных билетов на поезд…

Отпуск им всем полагался двухнедельный, и эти четырнадцать дней надлежало использовать до предела. Девушки вставили в шесть утра, вылезали из своих палаток и мчались к морю. До вечера они купались, катались на водных велосипедах, загорали, а вечером шли в близлежащие кино, в дешёвые дансинги или гуляли под луной с юношами из их же лагеря.

Исключение составляла Ориель. С первого дня она откололась от подруг. Все дни она пешком обходила пляши, даже ездила на электричке в соседние местечки, заходила в справочные бюро. Не пропустила ни одного стадиона, спортивного клуба или зала, особенно тех, где занимались боксом или дзю-до.

Она искала Ниса.

Солнце золотым шаром висело над горизонтом, Лёгкий солёный ветерок, не приносивший прохлады, теребил Ориель волосы. Синее-синее море медлительно и величаво перекатывало невысокие волны. Они возникали где-то очень далеко и двигались к берегу уверенно и неторопливо. Им некуда было спешить — впереди у них была вечность.

А у Ориель оставался только этот день. Вряд ли она сумеет в скором времени опять попасть на побережье. Один день!..

Ориель шла и вспоминала письмо Ниса: «Я бы чёрта с два тебя кому-нибудь уступил». Ну и она тоже некому не намерена его уступать. Никому! В том числе я ему самому!

Ориель проявила упорство и изобретательность. Она десять раз обошла всех соседей Ниса, всех известных ей знакомых и товарищей его, побывала на заводе, где когда-то работал Клод, в спортзале Баллери, где его временно заменял один из его учеников. Она даже сумела пробиться на приём к Бокару, это было просто подвигом.

Неделя шла за неделей, месяц за месяцем и никаких сведений о Нисе.

Но однажды в магазин зашёл парень, тоже боксёр, которого они с Нисом как-то давно встретили на соревнованиях. Парень пришёл покупать боксёрские бинты.

— Я ведь тебя знаю! — обрадовался он, — Забыл только, как зовут…

— Ориель, — машинально ответила девушка. — Нас Нис знакомил.

— Ориель! Точно! Мы познакомились на первенстве города в прошлом году. Я тебя сразу узнал.

— И я тебя…

— А вот Ронея теперь но узнаешь. С повязкой этой, да ещё чёрный, как негр. Я ему говорю…

Ориель вцепилась в прилавок с такой силой, что пальцы её побелели. Ей казалось, что она сейчас упадёт. Но голос, которым она задала вопрос, прозвучал совершенно спокойно:

— А ты когда его видел?

— На прошлой неделе. Мы ездили выступать на побережье, Он ведь теперь там живёт.

— А где? — На этот раз голос Ориель был хриплым, и парень удивлённо посмотрел на неё.

— Не знаю! Мы встретили его в… — И парень назвал один из крупнейших приморских курортов страны.

Подошли другие покупатели, парень получил свои бинты, попрощался и ушёл.

Ориель немедленно начала организовывать туристскую поездку на побережье. И вот она уже две недели здесь. Сегодня последний день.

Откуда-то слева на синее небо надвинулись белые облачка. Они наступали неторопливо, но их становилось всё больше, некоторые из них уже нахально загораживали солнце. Недолго, правда, на минуту или две. В такие моменты море из сине-голубого становилось сине-лиловым, лесок темнел и ветерок казался холодней. Надвигался дождь.

…Не обращая внимания на свои растрепавшиеся волосы, на промокшие насквозь туфли, Ориель долго стояла на последнем пляже. По загорелым щекам её бежали крупные слёзы.

Наконец Ориель разыскали подруги. Она едва не опоздала на поезд.

Постучав по стрелкам, сердито гудя у переездов, поезд миновал задымлённые пакгаузы, свалки, районы лачуг и нищих огородов — задний двор прославленного курортного города, чьи роскошные отели и казино выходили на море, и, набирая скорость, устремился сквозь дождливую мглу в столицу…

И в столице шёл дождь. Правда, осень ещё не наступила, но дожди уже частенько заглядывали в город, словно разведчики перед атакой главных сил.

В этот воскресный день Мари проснулась рано, как обычно, Но подруга её, с которой они снимала комнату, уже ушла. Воскресный день был единственным, когда она могла навестить живших за городом стариков.

Девушка оставила на тумбочке Мари вазочку с большой белой розой, пару чулок и записку:

Поздравляю. Желаю тебе в жизни столько радости, сколько в тебе доброты.

Мари грустно улыбнулась — её подруга была такой же сентиментальной и наивной, как эта записка. И уж конечно, добрей её, Мари. Когда всё произойдёт, она, наверное, будет долго и искренне плакать.

Мари одевалась и причёсывалась тщательно, не спеша. Она долго укладывала свои золотистые прекрасные косы, гладила выходное платье… Ей некуда было торопиться. Сегодня последний день рождения в её жизни.

Всё было твёрдо решено. Не сейчас и не неделю назад. Гораздо раньше. В тот день, когда пришло письмо от Юла. Холодное, официальное, напечатанное на машинке, в конверте с маркой «Лукас-мелодий». Мари помнит каждое его слово:

Дорогая Мари!

К сожалению, в жизни всё изменяется. Когда мы встретились, то не могли всего предвидеть. Но за это время многое изменилось. Я не принадлежу ныне себе. Ты должна это понять. Я знаю, что тебя не могут удовлетворять наши нынешние отношения. Так не лучше ли быть мужественным и прекратить их совсем? Думаю, что да. Я благодарен тебе за всё хорошее, что было, и надеюсь, что тебе повезёт в жизни. Прости и прощай.

Юл.

В конверт был вложен чек на тысячу долларов.

Мари не забилась в истерике, не побежала к Юлу, Она чувствовала, что рано или поздно это произойдёт. Вот и произошло.

Мари держала себя настолько спокойно, что ни подруга, ни товарки в конторе ничего не заметили. Но рана-то кровоточила…

Мари даже не отправила обратно чек. Она просто разорвала его на мелкие клочки и выбросила в окно. Голубые обрывки покрутились на лёгком ветру и исчезли.

Юл подумает, что она приняла чек? Ну и что? Теперь ей безразлично. И отвечать ему она не станет. Правда, во время. долгих бессонных ночей, устремив взгляд в темноту, она сочиняла ему сотни писем — гневных, презрительных, холодных, умоляющих, униженных, страстных…

Внешне жизнь Мари не изменилась — она так же аккуратно являлась в контору, так же прилежно работала, и, когда дирекция уволила большую часть «полусекретарш», Мари оставили. Иногда она, как и раньше, ходила с подругами в кино или гулять. Она улыбалась и даже смеялась порой.

Но всё это делала другая Мари. Та, у которой имелось удостоверение личности, которая получала жалованье, снимала квартиру. Та, у которой была толстая золотая коса, голубые глаза. Вслед которой оборачивались мужчины.

А настоящая Мари застыла.

И наверное, ту фальшивую Мари надо было привести в соответствие с настоящей. Зачем жить на свете, если уже не живёшь?..

Окончательное решение пришло, когда Мари прочла в газете о предстоящей свадьбе Юла. Она пришла на почту, чтобы отправить служебные пакеты, и просматривала утренние выпуски, ожидая очереди у окошка. Будь она не на почте, она, наверное, не отправила бы той телеграммы. А тут рядом телеграф. Раньше чем она успела подумать, её рука уже набросала три слова: «Желаю счастья. Мари» — три никому не нужных слова — и протянула бланк телеграфисту.

Желает ли она ему счастья? Да, всё-таки желает. Такая уж она глупая.

Мари взяла с комода сумочку, надела плащ и вышла из комнаты. Как всегда, заперла дверь, как всегда, положила ключ под половик. Стуча каблучками выходных туфель, спустилась по лестнице.

Дождь стихал. Он уже не барабанил по крышам и тротуарам, не изливался шумными потоками из водосточных труб, скромно моросил. По небу плыли рваные тёмные тучи. Мари помахала такси — какое имели теперь значение лишние пятьдесят сто монет? Такси проехало по улицам города, миновало окраины и выехало на загородное шоссе.

Убегали назад перелески, скопления кокетливых, нахохлившихся под дождём вилл, придорожные рестораны, красно-белые заправочные станции.

Через полчаса машина свернула на узкую, обсаженную каштанами аллею. Указатель у поворота сообщал: «К Большим прудам». Бесподобный пейзаж и дивная кухня для тех, кто заглянет в кафе «Под старыми вязами». Ещё несколько минут езды, и такси остановилось. Мари пришла в себя. Она просидела всю дорогу в полузабытьи.

Мари расплатилась с шофёром и вошла в парк. Дождь совсем перестал. Медленно, обходя лужи, блестевшие на песочных, быстро просыхавших аллеях, она углубилась в парк. В такой день она была, наверное, единственной, пришедшей сюда.

Мари расстегнула плащ. Она глубоко вдыхала свежий сырой воздух, напоённый ароматом мокрой коры, лесных цветов, листвы. Где-то высоко, в ветвях деревьев, робко чирикнула невидимая птица. Где-то, шурша и скользя, пронеслась белка.

Мари шла мимо высоких, широко разбросавших свои кроны столетних дубов, мимо старых каштанов, мимо кустов, увешанных красными, мелко дрожавшими ягодками. Она миновала приземистое, заросшее плющом здание под красной черепицей, над широким входом которого из веток были искусно составлены слова: «Под старыми вязами»… На скрытой в зелени террасе стояли цветные столики, на них кверху ножками громоздились цветные стулья. Метрдотель тоскливо посматривал сквозь толстую стеклянную дверь на аллею — не придёт ли кто?

А вот и та терраса, где так радостно отмечала она свой день рождения — своё совершеннолетие. И метрдотель, наверное, был тот же. Ничего не изменилось.

Да нет! Изменилось!

Нис неизвестно где, наверное, счастлив где-нибудь со своей Ориель, Юл… Что ж, и Юл счастлив с Корин Кальберт. А Рода нет. И её, Мари, скоро не будет.

Мари прошла мимо кафе и вскоре вышла к Большим прудам. Она села на скамью, вынула из сумочки заранее приготовлений кусок бумаги и ручку и написала: «В смерти моей прошу никого не винить», Вновь вложила бумажку в сумочку и бросила её рядом с собой на скамейку.

Тускло блестя под побелевшим небом, тяжёлые и спокойные перед ней лежали Большие пруды. Изредка с наступавших на берега деревьев, с протянувшихся над водой узловатых веток слетали капли. Они вонзались в воду и бесследно исчезали, не нарушая величавой неподвижности прудов.

Мари сидела долго-долго, ни о чём не думая, ничего не ощущая, устремив взгляд в пространство.

Она очнулась, увидев маленькую желтогрудую птичку, скакавшую возле неё. Птичка деловито гонялась за какими-то букашками, радостно чирикая в случае удачи и досадливо качая головой, если букашке удавалось удрать. Мари долго наблюдала за птичкой.

Вдруг она нахмурилась. Открыла свою сумочку, достала записку, перечла её и, минуту подумав, разорвала на клочки.

«В смерти моей прошу никого не винить». Она где-то читала, что в их городе ежедневно кончают самоубийством девятнадцать человек, и все оставляют такие же записки. Или ещё глупее: «Нам страшно жить, не страшно умирать». Слова из песни, которую написал Юл. Она подумала об этом равнодушно без боли.

Его песни… Они так же лживы, как он сам. Они не говорят людям правды. «Пусть течёт твоей косы ручей, словно золото из сейфа в сейф…» Эту песню он посвятил ей. Золото! Разве течёт золото? Текут слёзы. Слёзы, пролитые по его вине! «А мы ребята смелые, свой не упустим шанс! Счастливчики, счастливчики мы с улицы Мальшанс!..» — его первая песенка.

Счастливчики! Один убит, другой кулаками, ценой увечий зарабатывает свой тяжкий хлеб — если ещё в силах заработать. Третий… Вот третий действительно стал счастливчиком. Но счастье ли это?

Конечно, у Юла миллионы долларов и миллионы поклонниц. У него дворцы и машины! Яхты и самолёты! Он женился на прославленной кинозвезде, его песни распевает весь мир.

Но разве в том счастье? Ведь эти песни сочиняет не он. Уж Мари-то это знает! Юл ей сам рассказывал. Миллионы одураченных фанов не могут заменить даже одного настоящего друга, а миллионы долларов одной настоящей любви… Он забыл друзей, мать, отказался от Мари.

За элегантными костюмами и белоснежными рубашками у него нет сердца. А она уходит из жизни потому, что потеряла его. Но разве он стоит её любви? Её жизни?

И вдруг словно видение, перед Мари пронеслось её будущее с Юлом, если б они были вместе, Приёмы, вечеринки, банкеты, фестивали, выступления. Тысячи сумасшедших фанов со своими криками, требованиями сувениров, автографов, поездки за границу и на курорты, в вечном окружении секретарей и телохранителей. Неотступная, наглая, страшная армия журналистов, фотокорреспондентов, репортёров, возносящих на небывалую высоту и с неё же низвергающих.

Быть всегда рядом с разодетым, напомаженным манекеном, улыбающимся и кланяющимся. Властелином всех этих людей и их последним рабом.

Мари отлично знает, что достаточно господину Лукасу шевельнуть пальцем, и от Юла останется… Да ничего не останется! Она помнит, как всегда трепетал Юл, когда говорил о Лукасе. Да разве и её, Мари, не по его же приказу выбросил Юл как ненужную тряпку! Она ведь понимает, кто писал письмо. Кто приказывал Юлу его подписать!

И из-за него она хочет… хотела… Нет! Нет! Мари стремительно поднялась. Она тяжело дышала, глаза её горели, как всегда, когда она вступала в схватку, когда боролась.

Солнце наконец прорвалось сквозь дождевые заслоны и весело залило землю тёплыми лучами.

Лес засверкал. Каждая капля, притаившаяся на зелёных листках, заиграла, заискрилась, словно маленький бриллиантик. Листья блестели, отражая солнечный свет. Пруды стали синими. Лёгкий ветерок зарябил их поверхность, погнал от берега к берегу частые, весёлые волны.

Радостный, светлый мир окружал Мари. Она стояла у скамейки, жадно, всей грудью вдыхая лесные ароматы, всем существом стремясь вобрать этот шумный, яркий, могучий и прекрасный мир…

Примечания

1

Модный джазовый певец.

2

Многократный абсолютный чемпион мира среди боксёров профессионалов.

3

Наркотик.

Content

Кулешов Александр Петрович Счастливчики с улицы Мальшанс

Часть первая ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая САМОЛЁТЫ УЛЕТАЮТ ДАЛЕКО

Глава вторая «БОКС, КАРАТЭ, ДЗЮДО — И ВАМ НЕ СТРАШЕН САМ ЧЕРТ»

Глава третья РЯДОВОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Глава четвёртая «ЗОЛОТЫЕ ГОРОДА»

Глава пятая ТАК ОНИ ЖИЛИ

Часть вторая ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая «ПОД СТАРЫМИ ВЯЗАМИ»

Глава вторая СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ

Глава третья АППЕРКОТ ПРАВОЙ

Глава четвёртая УБИЙЦЫ

Глава пятая ТАК ОНИ ЖИЛИ

Часть третья ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава первая САМОЛЁТЫ ПРИЛЕТАЮТ ИЗДАЛЕКА

Глава вторая ПОСЛЕДНИЙ РАУНД

Глава третья «НИЩИЙ ПЕВЕЦ»

Глава четвёртая КАК В КИНО

Глава пятая ТАК ОНИ…

Примечания