Маша Царева

Жизнь на каблуках

Часть первая

ДО НЕГО

Глава 1

Я не знаю, что такое любовь, но имею на этот счет некоторые предположения. Любовь – это когда не задумываясь присоединяешь гремящие в продранном кармане монетки к последним измятым десятирублевкам и приобретаешь в ларьке у метро чулки с кружевными подвязками. Столь же красивые, сколь никчемные. Даже девки из порнофильмов давно не носят чулки, потому что в моде спортивная практичность, а кружева давно считаются безнадежно устаревшими и вульгарными. А ты почему-то решаешь, что тебе они пойдут.

Итак, ты покупаешь на последние деньги чулки, ты мучаешься в них весь день (кто сказал, что чулки – это функционально?!) – и все это только для того, чтобы некто, скользнув по ним затуманенным взглядом, пробормотал ничего не значащий комплимент, перед тем как снять их с тебя и забыть навсегда об их существовании.

Любовь – это когда ты вприпрыжку несешься к телефонному аппарату, а потом, как опытный дрессировщик, пытаешься обуздать собственное выплескивающееся через край дыхание – так, чтобы «алло» получилось как минимум безразличным и томным.

И мрачно матеМаша Царева Жизнь на каблукахришься про себя, если бездушная трубка здоровается с тобой совсем не тем голосом, которому твоя томность была втайне адресована.

Любовь – состояние, близкое к циклоидной психопатии. Приглашение на свидание – как таблетка экстези, от которой дуреют бесшабашные подростки. По моим наблюдениям, любовь размягчает мозги. Конечно, я не интеллектуалка, но и тупой себя отнюдь не считаю. Но когда влюбляюсь, становлюсь дура дурой. Вы в этом еще неоднократно убедитесь.

Любовь… Тебя пригласили на банальное чаепитие, а ты размечталась! Ты мечтаешь о том, что, возможно, вечерние чайные посиделки плавно перетекут в полуночные слабоалкогольные, а там – кто его знает (на этой мысли, как правило, и покупаются пресловутые чулки). Ты мечтаешь о том, как уютно тебе будет спать, уткнувшись носом в пахнущую свежим потом и дорогим одеколоном ямку на его груди, ты надеешься, что утренний кофе будет крепким, утренняя улыбка – в меру многозначительной, а вскоре за этим последует свадьба – пышная или – шут с ней – скромная (главное – будет!), общие дети вырастут кудрявыми и румяными, совместная жизнь окажется счастливой и безоблачной, как в рекламном ролике быстрорастворимого супа. Ты мечтаешь обо всем этом круглосуточно, безостановочно, маниакально.

Тебе наступают на ногу в метро, ты говоришь «Извините!» и улыбаешься благостно, как сектантка.

Ох, не знаю я, что такое любовь.

Но однажды я встретила мужчину, который заставил меня дважды расплакаться. Не был он моим первым мужчиной, не был вторым, да и после того, как его поистрепавшаяся зубная щетка навеки покинула стакан на моей раковине, случилось в моей жизни многое, достойное упоминания.

Впрочем, об этом потом. Сначала давайте обо мне.

Меня зовут Варя, мне двадцать пять лет. Шатенка, волосы длинные, прямые, глаза серые, но становятся голубыми летом или если я надеваю свой любимый свитер цвета берлинской лазури. Как и всем сероглазым, мне идет голубой. Рост метр семьдесят. Очень удобный рост – без каблуков под стать любой особи противоположного пола, а на высоченных шпильках я становлюсь этакой изящной шпалой, из тех, что ходят по субботам в «Циркус» или «Априори» и томно посасывают агатовый мундштук с торчащей из него ментоловой сигаретиной (но никогда не затягиваются всерьез, потому что от этого портится цвет лица). Вес – пятьдесят пять килограмм, размер ноги – тридцать восьмой, талия – канонические шестьдесят, бюст – сто сантиметров. Зинка, с которой мы вместе снимаем квартиру, говорит, что с бюстом мне повезло. Как будто бы я без нее не знаю, что повезло. Да мне сто раз предлагали в стриптиз податься! В стриптизе такие деньги крутятся, что нам, девочкам из кордебалета, и не снилось. Но у меня на этот счет свои предубеждения. Так сказать, моральный кодекс. И потом, знакома я со стриптизерками – вот уж кому не позавидуешь. Шмотки от Версаче, а в красиво накрашенных глазах злость. И каждая может про себя такого порассказать, что голливудские сценаристы отдыхают.

А вот моей квартирной соседке Зинке, кстати, с бюстом повезло куда меньше. Ей приходится покупать специальные лифчики с вставками из жидкого силикона и накладными сосками. Выглядит до отвратительного правдоподобно. Правда, я понятия не имею, как она умудряется незаметно отклеить торчащие резиновые соски на свидании. Уходит в ванную Памелой Андерсон, а в постель возвращается ранней Кейт Мосс, что ли?

– Зинка, а если силикон лопнет? – иногда спрашиваю я, главным образом для того, чтобы ее поддразнить. – У мужика же инфаркт будет.

– А я манекенщица, мне буфера ни к чему, – огрызается она.

Зинка действительно пашет в третьесортном модельном агентстве. Почему-то она очень своей профессией гордится. Хотя чего хорошего-то? Получает от двадцати до пятидесяти долларов за показ мод. Иногда опускается до работы промо-герл – с фальшивой белозубой улыбкой предлагает посетителям какого-нибудь супермаркета отведать новый сорт сыра или приобрести шоколадный батончик по суперцене. Она, конечно, мечтает пробиться наверх, но, на мой взгляд, шансов у Зины маловато. Во-первых, она далеко не красавица. Выше меня на полторы головы, тощая, волосенки жидкие, личико бледное, круги под глазами – недосыпает, бедняжка. Во-вторых, ей уже двадцать четыре. В таком возрасте модели на пенсию собираются.

Но о Зинке я тоже расскажу вам позже.

Если придерживаться законов хронологии, то для начала стоит рассказать, как и зачем появилась я в этой чертовой Москве. Как не сбылись мои наивные честолюбивые мечты и как со мной случилось то, о чем я даже и не мечтала.

Только вот знаете какая мысль гложет меня в данный момент? Может, я слишком обычная для того, чтобы стать героиней романа? Сами посудите – не абсолютная красавица, не то чтобы очень интеллектуальна (образование неоконченное среднее), не знаменитость. Даже на определение «стерва» я, пожалуй, не тяну, хотя многие с этим не согласятся.

Однако жизнь мою серой не назовешь. Знаете, сколько раз случалось со мною отчаянное «почти» – я почти прославилась, я почти была лучшей подружкой большой звезды, я почти стала любимой женщиной самого лучшего (и самого подлого) на свете мужчины.

Так что приготовьтесь. Сейчас я расскажу вам о том, как я не стала звездой эстрады. О том, как звездный статус обрела моя лучшая подруга, в которую я, признаюсь честно, никогда особенно не верила. О том, как она перестала сначала быть лучшей, потом, соответственно, подругой.

Ну и о самом подлом мужчине на Земле, разумеется. Пусть он не надеется, что я скромно и благородно утаю от широкой общественности перипетии нашего ледового побоища под названием «любовный роман». Нет уж, страна должна знать своих героев.

Родилась я черт знает где, дурнушкой с невероятным самомнением. Да, я из породы гадких утят. Радующая взгляд женственность появилась в моем облике годам к двадцати, а до того времени я напоминала кузнечика-переростка – тощенькие ручки, длинные кривоватые ножки, мелковатое личико, собранные в практичный хвост на затылке волосы. Но себе самой я всегда казалась до неприличия совершенной. Я смотрела на себя в зеркало и упивалась прелестью собственного лица – изящным изгибом густых темных бровей, и миниатюрным носом, и четко очерченными темными губами, и высоким лбом.

Я была самим совершенством, моя красота (как наивно казалось мне самой) была сопоставима с шокирующим очарованием музейных произведений искусства. Мне казалось, что стоит мне только захотеть – и весь мир падет к моим (тощим и длинным, как каминные щипцы) ногам. Я могла стать актрисой, которой рукоплескали бы миллионы поклонников, манекенщицей, разбивательницей сердец. Я ни минуты не сомневалась, что в один прекрасный день о Варваре Ивановой узнает весь мир.

Между тем росла я в приволжском городке с населением пять тысяч человек. Воспитывала меня тетка, сестра моей матери. Мать помню плохо – когда мне было четыре года, она вышла замуж за инженера-интеллигента и укатила с ним в Саратов. Первое время новоявленные молодожены исправно навещали нас с теткой – мне привозили неизменные склеенные развесные конфеты и уродливых дешевых кукол, в которые я никогда почему-то не играла. Наверное, у меня напрочь отсутствует материнский инстинкт.

А потом у меня появился брат – и когда тетка сообщила мне об этом событии, я сначала обрадовалась. Наивная, откуда я могла знать, что появление в маминой жизни красного, беспричинно орущего существа, похожего на резиновую игрушку, будет означать мое окончательное и бесповоротное с ней расставание. Мама приезжала все реже и реже. Однажды она не приехала в Новый год. Потом забыла о моем дне рождения. А потом как-то само собой получилось так, что никакой мамы у меня вроде и нет.

Тетку я, честно говоря, никогда особенно не любила. Побаивалась я ее – она была женщина неприветливая и хмурая. К тому же она была слишком измотана работой и «прелестями» полунищего провинциального быта – слишком измотана, чтобы пытаться со мной дружить. Работала она швеей в ателье, а летом еще и пахала на дачном участке, обеспечивая нашу небольшую семью непременными зимними консервами.

Так что я была, что называется, предоставлена самой себе. И использовала собственную неприсмотренность на полную катушку. На свидания бегала с двенадцати лет. Хорошо, что у меня хватило ума, начитавшись сопливых любовных романов в мягком переплете, обзавестись мечтою в один прекрасный день выйти замуж за миллионера. Где искать миллионера в родном убогом городке, я понятия не имела, но свято верила, что однажды в моей жизни произойдет некая роковая случайность, результатом которой будет появление возле меня его – красивого, нежного, богатого.

Поэтому свою девственность я берегла, как пиратский клад, – это было единственное, что я могла предложить потенциальному прекрасному принцу. Все героини любовных романов в мягких переплетах лишались девственности в объятиях синеглазых женихов, и я не должна была стать исключением. Кто знал, что в итоге я без сожаления и грусти расстанусь с «пиратским кладом» в возрасте девятнадцати лет и моим избранником будет отнюдь не прекрасный принц, а тихий сосед по подъезду, бывший одноклассник по фамилии Самсонов. Именно ему, полупьяному, я вручу божественный дар, после чего он, застенчиво сверкая прыщами, предложит мне сочетаться законным браком, а я снисходительно рассмеюсь ему в лицо.

Но это не так важно. Главное – я плохо училась, гуляла, не брезговала дешевым пивком и отвратительно воняющими папиросками, но лиц противоположного пола близко к себе не подпускала. Тривиальный минет ведь близостью не считается, не правда ли? И не надо делать такое лицо, мне еще не раз предстоит вас шокировать.

Переломным моментом в моей обреченной на непутевость жизни можно считать тот день, когда новенькая преподавательница по физкультуре, глядя на то, как я отчаянно взбираюсь по канату вверх, сказала:

– Девочка, с твоей грациозностью в балерины бы идти.

Она надо мной не издевалась, ей и правда показалось, что я не лишена гибкости и чувства ритма. Выяснилось, что Татьяна Федоровна (кажется, ее звали именно так, но наверняка поручиться за достоверность воспоминаний не могу) когда-то и сама баловалась хореографией. И даже танцевала в каком-то ансамбле. Она организовала при нашей школе хореографический кружок и уговорила меня посещать занятия. Вскоре я стала примой этого кружка. И однажды даже выиграла областные соревнования по латиноамериканским танцам. Было мне тогда четырнадцать лет. Тетка моя сидела в первом ряду в своем лучшем шерстяном костюме и глотала слезы умиления.

Танцевать мне нравилось. Все остальное – нет. К девятому классу выяснилось, что у меня тройки почти по всем предметам. Продолжать школьное образование смысла не было. И я поступила в швейное ПТУ – так сказать, решила продолжить семейную традицию. Династия периферийных швей – звучит заманчиво, не правда ли?.. Вот и мне так показалось, поэтому через пару месяцев я ПТУ бросила. К тому же подружиться с иглой мне так и не удалось.

– Руки у тебя не откуда надо растут, девка! – ворчала тетка.

– Зато у меня откуда надо растут ноги, – нагло хохотала я. – На том и держимся.

Выпав из системы образования, я не осталась аутсайдером. Я устроилась в ансамбль народного танца – мне даже трудовую книжку завели. Получала, конечно, копейки, зато объездила почти всю страну – с концертами в облезлых ДК.

Ансамбль этот считался детским. Продержалась я в нем благодаря своей худобе довольно долго. Но когда мне исполнилось двадцать, худрук, вздохнув, объявил:

– Варька, к сожалению, нам придется проститься. С твоей грудью стриптиз надо танцевать, а не польку-бабочку.

И я вернулась в теткин дом. Чтобы проскучать в нем бесконечный год – целыми днями я валялась на диване с книжкой в руках. На лоточный ширпотреб денег у меня теперь не было, так что с низкопробных любовных романов и дубовых детективов я вынужденно перешла на потрепанные томики Гюго, Мопассана, Чехова, Маркеса, Остин – как ни странно, у моей полуграмотной тетки была неплохая библиотека. Наверное, за один тот год я узнала больше, чем за всю свою жизнь. Я жадно глотала информацию, пережевывала детали, переваривала факты. Кто бы знал, как завидовала я книжным героям, которые почему-то казались мне более живыми, чем я сама. В их жизни были приключения, а в моей – только продавленный диван и неряшливые улицы тихого, знакомого вдоль и поперек города. Иногда я лениво думала – а может быть, бросить все и рвануть в Москву? Попробовать себя в… да какая разница, в чем именно, главное – не сидеть на месте! Молодость-то проходит, вот уже и первые морщинки появились под глазами. Я старела быстрее, чем мой лучший товарищ – теткин диван. Я думала об этом и тут же одергивала себя – какое ребячество! Что, в Москве своих Варек мало, что ли?

Иногда танцевала перед зеркалом, но теткина малогабаритка была не особенно приспособлена для зажигательной румбы или страстного танго. Согласна, я была эгоисткой. Села на шею пожилому человеку, ничего не зарабатывала, не помогала по хозяйству. Зато сейчас тетка получает от меня ежемесячную дотацию – довольно приличную, скажу я вам, сумму. Я даже предлагала ей переехать ко мне поближе, в Москву. Но она отказалась покидать насиженное место. А я и не настаивала – мы ведь никогда с ней не были близки.

Конечно, в один прекрасный день ей надоело содержать молодую здоровую и вполне трудоспособную девицу. Волевым решением она изменила всю мою жизнь, сказав:

– Вот что, Варька! Я знаю, что тебе надо делать. Озолотишься, в люди выбьешься. Работать нормально все равно ведь не хочешь, да и делать ничего не умеешь. Не полы же тебе мести.

– Что ты придумала? – подозрительно спросила я.

– Я вот денег тут немного насобирала… На них можно купить плацкартный до Москвы. Ну и продержаться первое время.

– Что же я буду в Москве делать? – удивилась я. Для меня слово «Москва» было вполне сопоставимо со словом «Голливуд».

– Как – что? То же самое, что и здесь. Жопой вертеть. Только здесь ты это перед зеркалом делаешь, бесплатно. А там деньги хорошие за это дают. Видела я одну передачу… В Москве сейчас клубы пооткрывались для богатых. Там девки вроде тебя пляшут, даже хуже. – Тетка покраснела и быстро добавила: – И заколачивают, между прочим, бешеные тысячи.

– Ловко! – ухмыльнулась я. – Значит, в проститутки меня отдать хочешь?

– При чем тут проститутки? В той статье было написано, что все это без интима… Так и называлась статья – «Интим не предлагать»… И потом, если что-то не сложится, то ты всегда можешь вернуться. Родная кровь, не выгоню. Короче, билет я тебе уже взяла.

И я поняла, что тетка решила мою судьбу самостоятельно. При всем ее провинциальном ханжестве у нее хватило смелости отправить единственную близкую родственницу в незнакомый город осваивать сомнительную профессию. Разве имела я право с ней спорить?

И я отправилась покорять Москву. В прокуренном плацкартном вагоне, с пятидесятидолларовой бумажкой в кармане. На мне была добротная, но безнадежно уродливая цигейковая шуба и стоптанные кожаные сапоги на два размера больше – когда-то они считались модными и принадлежали моей матери. Я понятия не имела, куда и зачем еду. С одной стороны, рада была сменить обстановку, с другой – панически боялась одиночества в незнакомом городе, русском оплоте торжествующего капитализма. С одной стороны, мне хотелось найти интересную работу, с другой – я сомневалась, получится ли из меня «шестовая дива». И действительно ли мне хочется ею становиться. С одной стороны, я надеялась обзавестись хорошими друзьями, с другой – побаивалась людей. И даже немного их недолюбливала. Я всегда была немного нелюдимой. По натуре я – волк-одиночка. В общем, я пребывала в полной растерянности и чувствовала себя настоящей Золушкой, как бы пошло и пафосно это ни прозвучало.

Москва встретила меня неприветливой октябрьской сыростью и обезоруживающим хамством. Хамили все – прохожие, продавцы, билетные кассиры. Полдня я провела на вокзале, потому что просто боялась спуститься в метро. И не знала, куда ехать. К тому же в первые же часы моей московской жизни мне удалось выяснить несколько пренеприятнейших вещей:

а) Мои пятьдесят долларов деньгами здесь не считаются. На эту сумму можно купить пару тюбиков губной помады или поесть в приличном заведении. А снять на такие деньги квартиру – и думать нечего. Об этом поведала мне вокзальная проститутка по имени Муся, с которой я познакомилась от скуки.

б) Я нравлюсь вокзальным сутенерам, даже очень. За три часа пребывания в зале ожидания я получила почти десяток предложений о взаимно выгодном сотрудничестве.

в) А вот московским мужчинам я почему-то не нравлюсь. И вообще, странные они какие-то. Торопливые. Куда, спрашивается, спешат? Несутся себе, взгляд устремлен в будущее, а на меня никто и не взглянет. А я вот она, под носом, сокровище небесной красоты.

г) Моя хваленая небесная красота здесь в расчет не принимается. Потому что таких, как я, здесь – толпы. Москвички показались мне ослепительно роскошными. Все они были модно одеты, каждая третья – блондинка. Ясен пень, крашеная, но разве можно было сравнить их холеные белокурые локоны с пергидрольными жесткими паклями моих провинциальных товарок? Итак, большинство москвичек – принцессы. И этот факт оптимизма мне, разумеется, не добавлял.

д) Мои сапоги протекают.

Вот такие неутешительные выводы, а ведь я находилась в Москве не более пяти часов. Хорошо, что я никогда не была склонна к пессимистичному самокопанию. Иначе мигом бы потратила доллары на обратный билет и вернулась под негостеприимное теткино крылышко.

Но в кармане моей ужасной, не по погоде теплой шубы лежала мятая бумажка с адресами трех стрип-клубов Москвы – заботливая тетка выписала их для меня из какого-то справочника. Так что у меня было чем заняться.

Не буду рассказывать подробно, каким стрессом обернулось для меня московское метро. Упомяну лишь то, что доллары у меня украли, – как это могло получиться, ума не приложу. Наверное, не надо было держать деньги в кармане – в толпе на переходах между станциями метро опустошить мой карман было легче легкого.

Я, конечно, как и положено наивной идиотке, обратилась в милицию. Там надо мной долго смеялись, а потом, узнав об отсутствии московской прописки, и вовсе посоветовали уносить ноги. Тогда я расстроилась, но сейчас понимаю, что мне просто повезло.

Итак, в клуб с многообещающим названием «90-60-90» я пришла без гроша в кармане. Охранник, одетый почему-то в белый смокинг, наотрез отказался пускать меня внутрь.

– Топай отсюда, красавица, – процедил он, насмешливо глядя на мою убогую шубу и старомодные сапоги.

– Я пришла устраиваться на работу, – пробовала спорить я. – Я танцовщица.

– Да? А может быть, уборщица? – откровенно издевался он. – Топай, все места заняты.

– Но мне назначено. Я договаривалась с управляющим, – бодро соврала я. – Передайте ему, что приехала Варвара Иванова, солистка ансамбля народного танца «Светлячок».

Это было правдой. До сих пор не понимаю, почему мерзкий тип в смокинге так развеселился. Но смеялся он долго – сомневаюсь, что такое вот безостановочное визгливое ржание входило в его профессиональные обязанности.

– Что смешного? Я профессиональная танцовщица, у меня свой номер, и я ношу бюстгальтер пятого размера. Так ему и передайте.

Неожиданно в наш эмоциональный спор вмешался третий голос, который мне, неотесанной, показался чуть ли не гласом Божьим. Во всяком случае, доносился он откуда-то с неба. К тому же был гулким и завораживающе низким. Откуда мне было знать, что на потолке, у входа, вмонтированы видеокамера и динамик? Мое знакомство с новинками технического прогресса ограничивалось гордым обладанием цветным телевизором «Панасоник» – тетка купила его на новогодней распродаже. Мне очень нравилось, валяясь на диване, переключать кнопки на изящном серебристом пульте. По счастливой случайности наш диалог подслушал управляющий клубом.

– Пропусти ее, Фарик. Пусть поднимается ко мне в кабинет.

Фарик, как мне показалось, нехотя освободил проход. Перед тем как позволить мне пройти, он поводил вдоль моих ног мерно попискивающей металлической штуковиной – может, подозревал, что у девчонки в цигейковой шубе имеется при себе пистолет? Вряд ли – к сожалению, я совсем не похожа на девушку, которая теоретически может иметь огнестрельное оружие. На этакую решительную стервозу, у которой на лбу написано «Всем на пол, это изнасилование!».

– Третий этаж, по коридору налево, – процедил охранник перед тем, как навсегда потерять ко мне интерес.

Глава 2

Поднимаясь по сверкающей, со вмонтированной в пол иллюминацией, лестнице, я чувствовала себя почти счастливой. Никогда, никогда раньше мне не приходилось бывать в таком красиво оформленном месте. По белоснежным стенам были развешаны фотографии Мерилин Монро. Шикарные пальмы в мраморных кадках, сонно журчащий фонтанчик, причудливые светильники. Сейчас бы подобное великолепие показалось мне варварским. А тогда я онемела, оробела. В голове назойливо пульсировала одна-единственная мысль – я хочу здесь работать, я хочу работать именно здесь! Хочу во что бы то ни стало быть частью этой красоты, хочу находиться среди этих предметов, хочу видеть каждый день эти стены, и этот пол, и этот фонтанчик.

Хочу, хочу, хочу!!!

– Что, нравится вам у нас? – вкрадчивый мужской голос прозвучал совсем рядом. Я осмотрелась по сторонам в поисках еще одного динамика. Но на этот раз голос принадлежал живому человеку – высокому усатому мужчине с восточным разрезом глаз. Он был одет куда скромнее охранника. Черные брюки и обычный серый свитер – наверное, все это стоило кучу денег, но выглядело предельно просто. – Меня зовут Самир. Я управляющий этого клуба.

– Варвара, – от волнения я немного охрипла. – Можно просто Варя. Варя Иванова.

– Варя Иванова, значит, – насмешливо повторил он. – Ладно, пройдемте в зал, посмотрим, что вы за птица. А шубку снимите, ее можно в моем кабинете бросить. Не бойтесь, не украдут.

– Деньги у меня уже украли, – буркнула я, – в метро. Я первый день в Москве.

– Вот как? Откуда же приехали?

Я сказала откуда. Самир присвистнул:

– Далековато. Жить есть где?

– Нет. – Я не видела смысла врать.

Может быть, если я подойду, мне дадут какой-нибудь аванс. Или даже разрешат переночевать в одном из шикарных помещений этого вожделенного заведения. Я улыбалась с приветливостью, доведенной до стадии идиотизма, как девушка из рекламного ролика отбеливающей зубной пасты. Мне хотелось во что бы то ни стало понравиться этому Самиру, он представлялся мне кем-то вроде доброй феи, от которой по закону жанра зависит большое Золушкино будущее.

– Ну и где же ты танцевала? – после паузы спросил он.

– В ансамбле народного танца «Светлячок». – Я решила не упоминать, что ансамбль был детским. – Пять лет. Я выиграла областной конкурс по бальным танцам.

Все это время Самир внимательно меня разглядывал. Нельзя сказать, чтобы мне это очень нравилось. Его пристальный взгляд словно разбивал меня на тысячу маленьких черточек. Отдельно – рот, нос, отдельно – руки, мочки ушей, волосы, талия, грудь. Но я понимала, что ни в коем случае нельзя показывать, насколько я смущена. Что же это за стриптизерка, которая трогательно краснеет, когда на нее, полностью одетую, смотрит всего один человек?

Что ж, первый экзамен я выдержала с блеском. Во всяком случае, Самир ухмыльнулся и сказал:

– Ладно, пойдем в зал. С шестом когда-нибудь работала?

– Нет… Но я… легко обучаема.

– Если подойдешь, то с тобой поработает наш хореограф… Рожала?

– Что?

– Дети есть, спрашиваю?

– Нет, – улыбнулась я.

– Это хорошо. А то приходят тут с вислой грудью и растяжками на жопе, а я на них время трать.

Его грубоватая фамильярность показалась мне оскорбительной. Терпеть не могу, когда мужчины так свободно говорят о женских интимных секретах. В другой ситуации я бы мигом поставила его на место. Только стоило ли начинать карьеру со ссоры?

– Пойдем, – скомандовал управляющий.

Мы долго шли по многочисленным коридорам, наконец он привел меня в главный зал клуба, который представлял собою полутемное просторное помещение без окон. В затемненных нишах располагались низкие столики и уютные красные диваны. Освещена была лишь сцена – небольшой круглый подиум с металлическим шестом посредине. В зале никого не было, наверное, клуб еще не открылся.

– Вот твое рабочее место, – усмехнулся управляющий, – если подойдешь, конечно. Хочешь у нас работать?

– Еще бы! – искренне воскликнула я.

– Похвально. Но тебе предстоит выдержать много экзаменов, прежде чем ты попадешь туда, – кивнул он на шест.

– Я выдержу, – с уверенностью, свойственной большинству дураков, серьезно сказала я.

– Твоя наглость мне нравится. Поэтому я и велел Фарику тебя пропустить. А если мне еще и твое тело понравится, тогда сможешь начать работать прямо сегодня.

– Я думала, что стриптизерки сначала долго репетируют, прежде чем их выпускают на сцену, – удивилась я.

Настала его очередь удивиться.

– А кто тебе сказал, что тебя берут стриптизеркой?

– Кем же?

– Пока будешь официанткой. Если я увижу, что ты нравишься клиентам, переведем тебя на шест.

– Но тогда при чем тут мое тело? – продолжала недоумевать я.

– Ты задаешь слишком много вопросов, Варя Иванова из ансамбля «Светлячок». – Улыбались только его губы, глаза Самира оставались серьезными и внимательными. – Официантки у нас работают топлес. Будут еще вопросы или пройдешь на сцену и разденешься наконец?

Я поняла, что если рискну задать еще один вопрос обманчиво вежливому управляющему Самиру, то он развернется и уйдет, а меня вежливо выставят вон. Допустить такого я не могла, потому что у меня не было денег даже на метро. Конечно, информация о гологрудых официантках меня немного смутила. Однако заведение казалось таким солидным, этот клуб не был похож на публичный дом – правда, я ни одного публичного дома ни разу в жизни не видела. И потом, какая разница – танцевать голой у шеста или расхаживать по залу, разнося напитки? Выбора-то у меня все равно нет. Если я не хочу возвращаться в скучную теткину квартиру, придется подчиниться, понадеявшись на собственного ангела-хранителя.

На ходу расстегивая блузку, я прошла на сцену, прямо в освещенный прожектором круг. Странно, но я совсем не стеснялась. Может быть, потому, что свет слепил глаза и я не видела того, что происходит в зале? Не видела выражения лица Самира, не видела, смотрит ли на мое выступление кто-нибудь еще.

– Неплохо смотришься, – сказал Самир, – ребята, дайте музыку какую-нибудь. А ты потанцуй. И раздевайся.

Невидимые мне «ребята» включили тягуче-сладкую Мерайю Кэри. Я помедлила несколько секунд, соображая, с чего начать. В итоге решила вести себя естественно, как будто я не в стрип-клубе, а дома перед зеркалом танцую. Сколько раз я крутилась под эту самую мелодию в ритме мамбо. Только дома мне, конечно, не приходилось снимать с себя блузку, но велика ли хитрость – медленно, одну за другой, расстегнуть пуговицы, спустить дешевые синтетические кружева с плеч, дразня жадного до зрелищ зрителя. Блузка полетела на пол, а я продолжала извиваться, одной рукой придерживаясь за металлический шест, который почему-то оказался теплым. На мне оставались дешевые джинсы с вытянутыми коленками и нарядный, но безнадежно застиранный лифчик. Я закинула руки за спину и ловко расстегнула бюстгальтер. Песня закончилась, музыка смолкла.

– Джинсы тоже снимать? – деловито поинтересовалась я.

– Не стоит, – рассмеялся Самир, – да, не ошибся я в тебе. Бойкая девочка. Можешь одеться.

Я подняла блузку с пола. Красиво скинуть с себя одежду очень легко, но попробуйте оставаться сексапильной, застегивая многочисленные пуговички. Мои пальцы дрожали.

– Так я принята? Вы берете меня на работу официанткой?

– Беру на испытательный срок, – улыбнулся Самир. – Кстати, клуб открывается через час. Не мешало бы тебе переодеться. Вон та боковая комната – гримерная. Там есть шкафчики, твой будет номер четыре. Твоя форма уже в шкафчике. Метрдотель объяснит тебе, что делать.

Самир передал мне прямоугольный плоский ключик.

– Наверное, нужен паспорт, чтобы меня оформить? Московской прописки у меня нет.

– Это я уже понял. Обойдемся сегодня без паспорта. Сказал же, на испытательный срок беру. Пару недель поработаешь без документов, если ничего не выкинешь, оформим тебя.

– А деньги? – растерялась я. – Я буду получать деньги? Мне же жить негде.

Он потрепал меня по плечу.

– Будут тебе деньги. Пока двести долларов. В неделю, конечно. Потом посмотрим.

Я недоверчиво на него посмотрела. Двести долларов в неделю? Восемьсот долларов в месяц? Мне? Обычной девушке, которая ничего не умеет делать? Это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– Что смотришь? – Проницательный Самир заметил мое замешательство. – Это же Москва, дурочка. Здесь знаешь какие деньги крутятся? Наши официантки вообще получают полторы тысячи. А стриптизерки – четыре.

Я нервно сглотнула.

– А у меня есть шанс? Стать когда-нибудь стриптизеркой?

Самир расхохотался – впервые за весь вечер я слышала его искренний смех.

– Ну у тебя и хватка. Нет, ты мне определенно нравишься. Посмотрим, Варя Иванова. Думаю, что с твоими темпами ты здесь быстро всех на уши поставишь.

Он и сам в тот момент не подозревал, насколько был прав. Причем такой скорости «постановки всех на уши» прожженный Самир явно не ожидал.

– Новая корова в нашем борделе! – это было первое, что я услышала, войдя в гримерную.

Перед зеркалом за столиком для грима сидела девушка, которая показалась мне ослепительной красавицей. Сейчас, спустя несколько лет, я понимаю, что в ней не было ничего особенного. Высокая блондинка слегка за двадцать, пухлые губки, высокие скулы, загорелая кожа, французский маникюр – короче, соблюдены все параметры евростандарта. Но тогда я была не избалована ежедневным созерцанием самых достойных образцов женской привлекательности, поэтому остановилась на пороге, ослепленная. Да, в моем городке таких холеных девушек не было.

Ей мое смущение явно польстило.

– Ладно уж, заходи, не стесняйся.

Гримерная была оформлена не так шикарно, как помещения, предназначенные для зрителей. Довольно просторная комната, много зеркал, стоящие в ряд столики с косметикой, металлические шкафчики для одежды, автомат с питьевой водой.

– Чего встала, как на панели? Меня Алисой зовут.

Вот видите, даже имя у нее было не обычное, а сказочное – Алиса. Я положила сумку на один из стульчиков и украдкой поправила перед зеркалом волосы. На фоне загорелой блондинки Алисы я выглядела замарашкой. Даже странно, что Самир принял меня на работу.

Честно говоря, от новых впечатлений у меня кружилась голова. Всего несколько часов назад я тряслась в мерзлом вагоне, а сейчас стою в гримерной шикарного клуба, с редкой красавицей разговариваю, и, кажется, у меня есть перспектива стать когда-нибудь такой же уверенной в себе и блестящей, как она.

– Меня – Варварой.

– Раньше я тебя здесь не видела. Да ты присаживайся, не стой.

Я послушно присела на стул. Алиса насмешливо меня рассматривала. Она была одета в кожаное платье мини пронзительно-голубого цвета. Наверное, это был ее рабочий костюм, но спросить прямо я постеснялась.

– Я здесь первый день работаю. Вообще-то меня только что приняли.

– Вот как? Кто принял? Самир?

– Да. Я буду работать официанткой, но потом, – при этих словах я немного приосанилась, – потом, возможно, меня повысят и переведут в стриптизерки.

Она расхохоталась:

– Нет, вы только послушайте! Повысят! В стриптизерки переведут! Слушай, а откуда ты вообще такая взялась?

Я вкратце рассказала ей печальную историю о том, как у меня украли пятьдесят долларов и как я явилась в клуб. Я еще не успела дойти до моего появления на сцене и умопомрачительного танца под Мерайю Кэри, как Алиса стала смеяться. Сначала она пыталась подавить смех и безуспешно старалась придать своему красивому лицу вид серьезный и понимающий. Получалось у нее плохо. Непослушные губы растягивались в усмешке, словно резиновые. В конце концов она махнула рукой на вежливость и засмеялась в голос.

– А что смешного-то? – обиделась я.

– Да нет, ничего, не обращай внимания. – Она повернулась к зеркалу и поправила челку. – А чего это ты вообще решила в Москву податься? Что, плохо платят в ансамбле «Светлячок»?

– А ты сама как думаешь? – разозлилась я. – А ты москвичка?

– Я с Украины, – лаконично объяснила она.

– Вот видишь! Сама же сюда приехала. – Вспомнив слова Самира, я с важным видом изрекла: – Это же Москва, здесь такие деньги крутятся.

– Да, вот только кому попало их не выдают, – усмехнулась Алиса.

– А ты тоже официантка? – рискнула поинтересоваться я.

– Нет, я танцую.

– Да ты что? – Я взглянула на новую знакомую с уважением. – И это правда, что здесь стриптизеркам по четыре тысячи баксов в месяц платят?

– Это тебе Самир сказал? Бывает и больше, – нахмурилась Алиса. – А бывает, что почти совсем ничего.

– Как это?

– Моя официальная зарплата сто пятьдесят долларов. Именно столько я получаю от клуба ежемесячно. Но хлеб стриптизерки – это приватные танцы.

– Какие танцы?

– Все тебе надо объяснять, деревня, – снисходительно усмехнулась она, – а мне, между прочим, еще гримироваться. Да и тебе не мешало бы переодеться. Если ты сегодня работать начинаешь.

Отругав себя за излишнюю болтливость, я направилась к шкафчику номер четыре. Самир не обманул – в шкафу ждала меня моя новая униформа. Собственно, к тому, что я увидела, сложно было применить это гордое определение. По размеру моя форма едва ли превосходила тряпочку для вытирания пыли. Крошечные красные трусики, состоящие из трех шнурков, и газовая красная мини-юбка, едва прикрывающая ягодицы. Еще мне полагались туфли – тоже красные. Я прикинула их к ноге – немного великоваты, но не катастрофически.

– И это все? – спросила я у Алисы, которая с сосредоточенным видом подрисовывала коричневую родинку над верхней губой. – Вся моя униформа? Или они что-то положить забыли?

– Вся твоя униформа, – лениво ответила Алиса, – я, между прочим, вообще догола раздеваюсь. Так что тебе достался, можно сказать, целомудренный вариант.

Я повертела «целомудренный вариант» в руках и подумала, что в этом месте странные преставления о скромности и пороке. Что ж, я знала, на что шла. Самир ведь честно предупредил, что официантки работают топлес. Что же я ожидала получить в качестве формы – бронежилет, что ли?

Я сняла джинсы и примерила юбчонку. Это была не юбочка, а иллюзия. Абсолютно прозрачная, дразнящая, вульгарная, но такая симпатичная. Я повернулась к зеркалу спиной – тонкая ткань едва прикрывала ягодицы. И в этом наряде мне предстоит разносить по залу напитки? Боюсь, от приступа паники мои щеки цветом сравняются с алой тканью. Но двести долларов в неделю… Да и деваться мне некуда.

Алиса время от времени с любопытством посматривала на меня в зеркало.

– Хорошо все-таки, что я приехала! – решила я завязать разговор. Все-таки мы теперь коллеги. Может, когда-нибудь красавица Алиса даже станет моей подругой. – Я и не ожидала, что все сложится так удачно в первый же день.

– А почему ты решила податься именно в стриптиз, если не секрет?

– Да мне тетка моя посоветовала, – честно призналась я, – я ничего делать не умею, да и найти работу в моем городе практически невозможно. Отца у меня нет, мать меня бросила, когда я еще была ребенком. Получилось, что я села на шею тетке, а ведь она уже немолода и так измотана. Она где-то прочитала статью о том, что стриптизерки хорошо зарабатывают. А я же танцовщица. Почему не попробовать?

Алиса вздохнула и снова взялась за многострадальную родинку. Хотя, на мой взгляд, мушка и так получилась слишком яркой.

– Вот заработаю первые восемьсот долларов и половину сразу отправлю тетке. Если бы не она, я бы здесь не оказалась. Валялась бы себе на продавленном диванчике.

– Лучше бы ты на диванчике валялась, – еле слышно пробормотала Алиса.

– Что?

– Да нет, ничего, не обращай внимания.

«Странная девушка», – подумала я.

– Алиса, а ты здесь давно?

– Три года.

– Ничего себе! А тебя сразу взяли стриптиз танцевать или сначала официанткой?

– Сначала официанткой, потом на консумацию.

Да уж, пороком болтливости девушка явно не страдала. Или это была демонстрация светскости и собственного превосходства? Ну да, разве можно сравнить – шикарная блондинистая стриптизерка из Москвы (тысяча долларов в неделю) и бледная официантка черт знает откуда (денег нет даже на метро)? Что у нее может быть со мной общего? Наверное, именно поэтому вместо того, чтобы поддержать разговор, Алиса с преувеличенным вниманием изучала свое отражающееся в зеркале лицо. Как будто не это лицо видела она каждый день. Как будто у нее собирались отобрать ее же физиономию, и она решила хорошенько запомнить ее напоследок.

Ну и не надо, решила я. Обойдусь и без задаваки Алисы. Наверное, в клубе работают и другие девушки. Подружусь с кем-нибудь из них.

Дверь приоткрылась, и в гримерную заглянул Самир. Я машинально прикрыла руками обнаженную грудь, но потом со смущенным смешком заставила себя опустить руки вниз. Стрип-клуб – не место для стеснительных. Мое тело отныне принадлежит не только мне. Это рабочий инструмент, с помощью красоты которого я непременно заработаю себе на красивую московскую жизнь. На золотой загар – такой, как у Алисы. И на кожаные красные сапожки – как у нее же. И на норковую невесомую на вид шубку, которая висит на спинке Алисиного стула. Как вы уже поняли, именно Алиса казалась мне воплощением того ненавязчивого шика, о котором я вдруг посмела мечтать.

– Что, впору пришелся костюмчик? – спросил Самир. – Выглядишь хорошо.

– Туфли чуть-чуть великоваты, – пожаловалась я и добавила, чтобы управляющий не счел меня капризницей: – Но ничего страшного, я уже к ним привыкла.

– Умница. Это только на первое время, завтра поговорю с костюмершей, и тебе подберут другие. А для стриптиза нужны вообще особенные туфли. Алиса тебе, наверное, уже все рассказала.

– Не все, – не отрываясь от зеркала, буркнула Алиса.

– Я смотрю, вы поладили? – В его вопросе прозвучала угроза или мне просто показалось?

– Поладили! – радостно ответила я. – Глядя на Алису, мне тоже хочется скорее стать танцовщицей.

Самир рассмеялся:

– Всем бы такой пионерский задор, как у этой девочки… Ладно, Варя Иванова, отдыхай пока. Костюм не снимай, я тебя позову. – И управляющий ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

Почему-то его появление меня немного взбодрило. Самиру я явно нравилась – а разве не это самое главное? «Пой, Варенька, пляши, – беззвучно приговаривала я, – ты приехала в Москву одна, без денег и сразу же познакомилась с таким замечательным человеком! Который предложил тебе такую замечательную работу!» Я больше не могла светски бороться с бурлящим, словно крутой кипяток в закрытой кастрюльке, оптимизмом. Раскинув руки в стороны, я прошлась по гримерке в зажигательном танце ча-ча-ча. Алиса наградила меня таким изумленным взглядом, словно я сделала что-то неприличное или шокирующее, например пописала на пол.

– Что это ты так развеселилась?

– Ничего не могу с собой поделать! – Настроение у меня было таким хорошим, что я даже на ее снобизм злиться не могла. – Как ты не понимаешь, это же мой первый день в Москве! Мой самый первый день! Я словно в сказке оказалась, это праздник, лучше, чем Новый год! Неужели ты сама не помнишь этого ощущения? Ты ведь тоже из провинции приехала?

– Помню, – слабо улыбнулась Алиса, – я долго мыкалась по каким-то съемным комнатам, почти полгода. А потом устроилась работать сюда. И пока я не приступила к самой работе, этот клуб тоже казался мне волшебным королевством. – Она резко замолчала.

Но и тогда ее пассаж не показался мне, дуре набитой, подозрительным.

– А что же случилось, когда ты приступила к работе? – радостно спросила я.

– Да ничего особенного. – Алиса опять зажалась и отвернулась к зеркалу, словно моральной поддержки у собственного отражения искала.

– А все-таки? Почему ты не хочешь говорить?

– Нет, я всем довольна, – изменившимся голосом сказала она, – отлично зарабатываю. Вот на прошлой неделе купила шубу. Норковая, четыре штуки стоит.

Я провела ладонью по гладкому светло-кофейному меху. В такой шубе любая замарашка сойдет за королеву красоты. Уютный «халатный» фасон, разрезы по бокам…

– Можешь примерить, если хочешь, – хмыкнула Алиса.

Странная девушка. Определенно странная.

Но примерить волшебно шикарную шубку я не успела. Потому что в гримерку опять заглянул Самир:

– Варвара, готовься. Макияж поправь. Минут через десять приду за тобой. А ты, Алиса, вперед на сцену. Первые клиенты уже появились, надо их разогреть.

Алиса лениво потянулась, потом одернула платье и в очередной раз поправила перед зеркалом прическу. Накинула на плечи длинный ультрамариновый шарф из страусовых перьев и походкой от бедра прошествовала к двери.

– Дура ты, Варя, – сказала она, перед тем как выйти. – Обманули тебя, как простушку. Развели.

– Это еще почему? – оторопела я.

– Да потому что никакой официанткой ты работать не будешь. Я, конечно, не имею права этого тебе говорить, но уж больно ты искренне радовалась своей новой московской жизни. Жалко мне тебя. Хотя изменить уже ничего не получится.

– Что ты несешь? – разозлилась я. – Откуда ты знаешь, что я не буду работать официанткой?

Алиса улыбнулась, но ее обильно подведенные серебряными тенями глаза оставались грустными.

– Да потому, что три года назад я попалась на ту же удочку. Как видишь, выжила. И даже преуспеваю. Хотя работа эта грязная, ты не обольщайся. Четыре тысячи долларов за просто так здесь никому не дают.

– Постой… А что же со мной будет? Если я не буду работать официанткой, тогда кем же? – растерялась я. – Зачем мне выдали этот костюм?.. Может, ты ошибаешься, и…

Алиса выглянула в коридор и, убедившись, что там никого нет, захлопнула дверь в гримерную.

– Ладно уж, объясню тебе, идиотке, во что ты влипла. Подойди сюда. Становись перед зеркалом. Вот так, рядом со мной.

Чувствуя себя полной идиоткой, я подчинилась странной просьбе. Мы с Алисой были примерно одного роста и телосложения. Но только увидев рядом наши зеркальные отражения, я поняла, насколько разительно отличаюсь от нее. Нет, она не была намного меня красивее. Не буду скромничать: от природы мне досталось неплохое лицо. Большие глаза, аккуратный прямой нос, рот, который в сентиментальной литературе принято называть чувственным. Но на фоне безупречно ухоженной Алисы вдруг стали видны все мои «потертости и шероховатости». Небольшой синяк на коленке. Не идеально ровная кожа на бедрах. Неаккуратно выщипанные брови. Прыщик на носу. Отросшие корни волос – кончики цвета красного дерева, а корни свои, каштановые. Но если бы над моим обликом несколько часов поработали косметологи и стилисты, то я стала бы ничуть не менее эффектной, чем она.

– Видишь? – спросила Алиса.

– Ты имеешь в виду мой целлюлит и мой синяк? – отбросив в сторону ложное кокетство, спросила я. – Но пойми, это же мой первый день в клубе. Конечно, когда я получу первые деньги, схожу в салон красоты. И стану такой же, как ты.

Алиса терпеливо улыбнулась и снисходительно покачала головой. У кого-то я уже видела подобное выражение лица. Кажется, так грустно улыбалась моя школьная учительница по алгебре, когда пыталась вбить в мою не обремененную лишними знаниями голову, чем отличается синус от косинуса.

– Ладно, тогда посмотри на это. – Она задрала вверх кожаную юбку, и я увидела ее упакованный в невесомые газовые трусики лобок.

Я даже присвистнула от изумления – до встречи с Алисой я понятия не имела о том, что такое интимная стрижка. Ее золотистые лобковые волосы были подстрижены в форме сердечка, а некоторые курчавые прядки выкрашены в розовый цвет. Золотисто-розовое сердце бесстыдно просвечивало сквозь трусики.

– Какая прелесть! – воскликнула я. – Ты сделала это просто так или это философская аллегория? Мол, путь к твоему сердцу лежит через…

– Путь к моему сердцу лежит через кошелек, – перебила Алиса, – и не я виновата в том, что стала такой. Но не в этом дело. А теперь давай посмотрим, что там у тебя.

– Ты хочешь, чтобы я тоже задрала юбку? – удивилась я. – Это что, детская игра в доктора? Покажи мне свою попу, а я тебе свою?

– Это, увы, не игра. И не в доктора. Кстати, у меня мало времени, Самир велел мне на сцену топать. Так что не тяни.

– Да ладно. – Я пожала плечами и подняла юбку.

– Видишь? – насмешливо приподняла бровь Алиса. – Какой кошмар! Ты как снежный человек.

– Сама ты снежный человек, – обиделась я, – подумаешь, не успела эпиляцию сделать. И потом, сейчас в моде естественность.

– Но не в стрип-клубе, – жестко возразила она, – здесь всем нужны стереотипы. Грудастые блондинки, загорелая кожа, проколотые пупки, гладкие попки. А вот волосы на внутренней стороне твоих бедер никому не нужны.

Я обиженно одернула юбку.

– Не нравится – не смотри. Самир же принял меня на работу, значит, ему я пришлась по вкусу.

– Вот теперь мы подходим к самому главному! – торжествующе воскликнула Алиса. – Как ты думаешь, почему Самир якобы не заметил твои синяки и лишние волосы?.. И неужели ты и правда думаешь, что тебе вместе с твоими синяками позволят расхаживать по залу? Показывать клиентам неуложенные волосы и неотбеленные зубы?

– Хорошо, тогда объясни мне, зачем весь этот маскарад?

– Ты танцевала в зале? Раздевалась?

– Ну да. Он предложил мне работать топлес, ему же надо было видеть мое тело.

– Дурочка, но почему он не мог посмотреть на твое тело в кабинете? Зачем он заставил тебя извиваться у шеста? Ясно же было, что танцевать стриптиз ты не умеешь! Знаешь, сколько времени обучают девочек, прежде чем их на сцену выпустить? Пять месяцев! Пять месяцев по восемь часов каждый день! – Алиса говорила горячо и быстро, как помешанная. – Официанток тоже обучают пластике. А потом с ними работает психолог, их учат, как раскручивать клиентов на то, чтобы они заказывали напитки подороже! Как надо правильно трясти перед ними сиськами, чтобы они оставили в нашем клубе всю наличность!! А тебя вот так просто взяли с улицы и вперед, да?! Да тебя показывали очередному клиенту, балда!

– Что ты имеешь в виду? – От волнения у меня пересохли губы и сел голос. – Какому еще клиенту?

– Обыкновенному. Наш клуб оказывает и такие услуги, поняла?

– О господи! – До меня наконец дошло, что она имела в виду. Но верить красавице Алисе почему-то не хотелось. Хотя ее аргументы насчет моей запущенности прозвучали весьма убедительно. Я посмотрела на свои руки – она забыла это отметить, но маникюра у меня тоже не было. Аккуратно подстриженные ногти, розовые и круглые. А у самой Алисы ногти были длинными и острыми, как у птицы Феникс.

– Думаешь, почему тебя вообще пропустили в клуб? Вот так, с улицы? Это же самый дорогой клуб в Москве, сюда пачками лучшие девки страны каждый день приходят. И у всех с педикюром полный порядок. – Она насмешливо взглянула на мои ноги, и я инстинктивно поджала пальцы. – Да ты же превратилась в посмешище, дуреха. Варя Иванова из ансамбля «Светлячок» с пятым размером груди.

– Ты и это знаешь? – опешила я.

– Когда ты подошла ко входу, в кабинете Самира сидел один из клиентов клуба. Знаешь, есть у нас такие, кто постоянно сюда шляется, заводит дружбу с менеджерами, и им все позволено. Так вот, ты ему приглянулась. Ему, а не Самиру.

Я потрясенно смотрела на нее и даже не знала, что ответить. А Алиса с невозмутимым видом продолжала методично разбивать на мелкие осколочки мои розовые мечты о светлом московском будущем.

– Тебя бы сразу к нему отправили. Но клиент оказался привередливым. Ему захотелось рассмотреть тебя поближе. И Самир устроил представление с шестом. Ты старалась, а он в это время смотрел на тебя из кабинки звукооператора. Хочешь, скажу, что сейчас произойдет?

– Что? – почти прошептала я.

– Самир выдаст тебе поднос со стаканом и велит отнести его в комнату отдыха одному из уважаемых клиентов. В комнату отдыха, а не в зал. Ты придешь, а там тебя уже будут ждать месье любитель бедных овечек и его телохранители.

Мне вдруг стало так страшно, что спина вспотела. А в стрессовых ситуациях я всегда соображаю туго. Полуголая, замерзшая, с идиотским выражением лица, стояла я посреди гримерки и не знала, что надо сделать, чтобы спастись. И вдруг меня осенило – Алиса! Она же сама сказала, что с ней в свое время поступили точно так же. Она-то ведь смогла найти выход! Значит, сможет подсказать и мне.

– И что мне делать? Что ты сделала, когда обманули тебя?

Неприятная усмешка искривила ее красивые, блестящие от розовой помады губы. Странное у нее было в тот момент выражение лица. С одной стороны, Алиса мне сочувствовала. С другой – создавалось впечатление, что ей нравится наблюдать мою растерянную, разочарованную физиономию.

– Ничего не сделаешь. Отсюда тебя уже не выпустят. Мой тебе совет – не рыпайся. Стерпи. И даже постарайся ему понравиться.

– С ума сошла?! С таким же успехом я могла согласиться стать вокзальной проституткой. Мне на Курском вокзале предлагали.

– Ты совсем идиотка или прикидываешься? Он же тебе заплатит хорошие деньги. На них в худшем случае ты сможешь снять квартиру и обеспечить себе по крайней мере месяц безбедного существования. А в лучшем – тебя оставят работать в клубе.

– Официанткой? – невесело усмехнулась я.

– Проституткой, – без улыбки сказала Алиса, – именно так я в свое время и попала сюда. Поработаешь несколько месяцев, сориентируешься. Пластика у тебя хорошая, тело тоже. Может, и танцевать возьмут.

– Какие жуткие вещи ты говоришь! – У меня в голове не укладывалось, что все это можно советовать с таким невозмутимым лицом. И я знала наверняка, что пойти по стопам Алисы у меня не получится никогда. Не выдержу я этой грязи, сломаюсь, разобьюсь. Надо найти какой-нибудь другой выход. Но какой?

Подумать об этом я не успела, потому что в гримерную опять заглянул Самир. Он успел переодеться – на нем был модный строгий костюм без галстука. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты – это придавало ему расслабленный и искушенный вид. Этакий усталый денди, утомленный ловелас. Для полноты образа не хватало только вяло дымящейся сигары в красивых темных пальцах. Кстати, управляющий Самир являл собою образец классической мужской красоты. Он был высок, плечист и отлично сложен. Его черные волосы вились, точно у падшего ангела. Портил впечатление лишь холодный взгляд, который совсем не шел к мягким чертам его смуглого лица. И усы – я не очень люблю усатых мужчин, хотя это, конечно, дело вкуса. Интересно, удобно ли это – целоваться с усатым мужчиной? Не царапаются ли усы? Не щекочут ли?

Стоп, Варвара. Что за бред – тебя собираются изнасиловать, а ты легкомысленно думаешь о смазливом мужике. Кстати, вот в этом я вся. В стрессовой ситуации мое сознание вечно переключается на подобные мелкие детали. Вместо того чтобы быстро думать о собственном спасении, я с идиотской улыбочкой размышляла о преимуществах и недостатках холеных усов Самира.

– Алиса, что это такое? – Он даже не повысил голоса, но было в его интонации что-то такое, что заставило меня вытянуться по струнке, как новобранца перед генералом. – Почему ты еще не в зале?.. Варя, идемте. Для вас есть работа. Надо отнести мартини нашему постоянному клиенту в комнату для отдыха.

Перед тем как, виляя бедрами, выйти из гримерной, Алиса взглянула на меня с красноречивой усмешкой – мол, что я тебе говорила? Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло плохо скрываемое торжество. И только тогда до меня дошло, что Алиса втайне радовалась моему падению в тот мир, где красивые девушки в кожаных мини-платьях с неестественно бодрой улыбкой отдаются обладателям тугих кошельков за несколько сот американских рублей. Ее с самого начала раздражали моя оптимистичная вера в сытое будущее, и моя наивность, и моя свежесть, и мой восторг. И она обрадовалась, увидев мой затравленный взгляд. Именно для того, чтобы насладиться моим смущением и испугом, она и рассказала всю эту душещипательную историю об экстремальном способе выживания в лучшем эротическом клубе Москвы.

– Самир, я только глаза получше подведу и приду, хорошо? – улыбнулась я. Зачем я стараюсь тянуть время, какая разница, когда случится то, что напророчила стерва Алиса, – прямо сейчас или через пять минут?

– У тебя все в порядке с глазами, – не сдавался он, – идем, клиент уже ждет свой мартини.

– Ну как вы не понимаете, это же мой самый первый день, мне хочется быть лучше всех официанток. – Я с утроенным старанием изображала полную энтузиазма идиотку. И, должно быть, неплохо справилась с ролью, потому что управляющий, спрятав в усах усмешку, сказал:

– Ладно, загляну через две минуты. Две минуты, поняла, красавица? Время пошло.

Когда он вышел, я лихорадочно заметалась по гримерке. Что делать, что делать?! Подбежала к двери, выглянула в коридор. Возле тяжелой бархатной портьеры, отделяющей гримерные от зала, толпилась группа девушек в одинаковых серебряных шортах. Одна из них обернулась на звук открываемой двери, увидела меня и принялась что-то с ухмылкой рассказывать своим длинноногим коллегам. До меня долетели слова «Светлячок» и «пятый размер». Девушки рассмеялись.

В отчаянии я захлопнула дверь. Черт побери, Алиса права. Я нахожусь в этом заведении не больше двух часов, а уже успела превратиться в посмешище. Через две минуты за мной придет Самир. Я взглянула в зеркало. Глаза горят, волосы всклокочены, на носу сияет прыщ! Куда же я с такими данными полезла? Почему не могла сообразить самостоятельно, что прыщавых стриптизерок не бывает?! Но откуда мне было знать, что так оно получится. Я-то думала, что меня отправят в салон красоты, потом на занятия к хореографу и только потом выпустят к святая святых – шесту. Хоть из окна бросайся. Я подошла к окну. Слишком низко для попытки суицида. Только ноги переломаю, вот все посмеются! А может быть…

Я распахнула окно и выглянула вниз.

Ситуация такова. Третий этаж. Окна гримерной выходят на задний двор. Совсем недалеко от окна – на расстоянии вытянутой руки – обледеневшая пожарная лестница. На мне – алые трусики-стринг, невесомая прозрачная мини-юбка и туфли на огромных каблуках, которые к тому же мне безнадежно велики. В шкафчике номер четыре, запертом на ключ, лежит моя одежда – слегка помятая белая блуза и джинсы. Цигейковая шуба осталась в кабинете управляющего. Через две минуты за мной придет Самир. Он не будет больше ждать и вряд ли еще раз позволит мне остаться в гримерной одной. Одна минута уже прошла. За минуту я не успею надеть блузку и джинсы – это точно. На дворе – ранняя осень, но холодно так, словно зима с беспринципностью дальних провинциальных родственников решила нагрянуть в Москву пораньше. Зима такая же, как и я, – мы с нею обе здесь непрошеные гостьи.

Стоп. Долой лирику. Стоит ли пробовать вариант с бегством из окна? Что со мной сделают, если поймают? И далеко ли мне удастся убежать в полуголом виде? Я беспомощно оглянулась по сторонам.

На спинке Алисиного стула висела роскошная норковая шуба. Мой любимый фасон – а-ля восточный халат. Нежная, невесомая, запредельно дорогая.

Глава 3

Словно какая-то неведомая сила толкала меня в спину, нашептывая – вперед! вперед! Я храбро перешагнула через подоконник и ногой нашарила ступеньку пожарной лестницы. Черт, как же неудобно исполнять подобные акробатические этюды в туфлях с десятисантиметровыми каблучищами! Хорошо еще, что я с ранней юности люблю каблуки и чувствую себя на них довольно уверенно.

Обжигающе холодный ветер с изворотливостью опытного соблазнителя забирался под шубу. Я понимала, что движения мои должны быть медленными, осторожными и продуманными. Обратного пути нет, мосты сожжены. Я украла Алисину шубу, а это больше чем просто побег. Всего три часа новой московской жизни – а уже такой прогресс! Стала жертвой ограбления в метро, устроилась работать проституткой, сама о том не подозревая, и совершила преступление – кражу.

И вот я уже стою на лестнице и держусь мгновенно окоченевшими руками за верхнюю перекладину. Надо сказать, получилось у меня довольно ловко, словно я обладала солидным опытом покидания сомнительных заведений таким вот экстравагантным способом. Подумав, я протянула руку и захлопнула окно – пусть Самир решит, что, не дождавшись его, я вышла в коридор. Таким образом я выиграю несколько минут.

Холодный металл обжигал ладони. Я приготовилась осторожно ползти по лестнице вниз, но не успела сделать ни шагу. Дверь гримерной распахнулась – я слышала это так отчетливо, словно все еще находилась именно там. По полу простучали каблучки – я поняла, что Алиса вернулась со сцены. Сейчас она обнаружит пропажу шубы. И поднимет крик. Сейчас… Сейчас…

Алиса походила по комнате, остановилась, потом походила еще. Присела на скрипящий стул. Наверное, в зеркало смотрит, на личико свое ненаглядное – не без сарказма подумала я. Я замерла, вжалась в лестницу, я боялась ползти вниз. Если я так хорошо слышу, что делает в гримерной Алиса, значит, и ей будут слышны мои телодвижения. Почему она до сих пор не заметила отсутствие своей любимой шубы?

Наверное, я обладаю скрытыми экстрасенсорными способностями. Потому что не успела я об этом подумать, как над моей головой раздался крик:

– Самир!!! Моя шуба!!!

Я вздохнула и переползла на несколько ступенек вниз. Ретироваться под звуки набирающего обороты скандала куда проще, чем воевать с металлической гремящей лестницей в полной тишине. Я услышала, как дверь гримерной распахнулась, услышала топот мужских ботинок – наверное, то были модные «казаки» Самира. Приглушенный голос, несомненно, принадлежал управляющему.

– Успокойся, дура, – сказал Самир, – чего разоралась? Где Варвара?

– Она смылась! – визжала Алиса. – Сбежала! И шубу мою прихватила, уголовница! Предупреди охрану, она же не могла уйти далеко!

– Куда она могла сбежать? Ты ненормальная. Наверное, в туалет захотела или в зал вышла.

– Ага, в моей шубе?! Что она, без шубы не могла поссать сходить?!

– Заткнись. Девчонка первый день работает. Наверное, постеснялась голой в коридор выходить, а одеваться поленилась. Вот и накинула твою шубу.

Неожиданно меня разобрал смех, и это было совсем некстати. Представьте себе полуголую девицу в развевающейся на ветру расстегнутой шубе, висящую на пожарной лестнице в трех метрах от земли. Волосы ее растрепаны, косметика поплыла, а эта дура сотрясается от беззвучного хохота. Молодец Самир! Его версия мне определенно пришлась по душе. По крайней мере, на ее разработку уйдет минут пять, за это время я успею выбежать на улицу и остановить такси. Правда, чем я буду расплачиваться? И куда поеду? Учитывая, что Самиру известно мое настоящее имя, город, откуда я приехала, и название ансамбля, в котором я танцевала несколько лет? Но все эти вопросы были второстепенными. Чтобы приступить к их обдумыванию, я должна была как минимум отсюда убежать.

Я ускорилась. Мне уже не было слышно, о чем именно говорят в гримерной Самир с Алисой. Я напряженно всматривалась в темноту, пытаясь решить: куда бежать? До земли оставалось всего несколько ступенек. И в тот момент, когда я уже приготовилась, сгруппировавшись, спрыгнуть вниз, над моей головой распахнулось окно.

– Говорю тебе, она же наверняка там! – услышала я визгливый Алисин голос. – Через окно смыться решила в шубе моей.

Я втянула голову в плечи и прижалась к ступенькам. Хорошо, что лестница не освещалась. Они не должны были меня заметить.

– Я сейчас охране сообщу, – объявил Самир, – в любом случае никуда она не денется. А ты все-таки посмотри в туалете.

Голоса стихли. На всякий случай я выждала еще несколько секунд, а потом, мысленно перекрестившись, спрыгнула на землю и опрометью бросилась прочь.

Вы думаете, это так легко – остановить такси, если на тебе шикарная шуба и алые лаковые туфли? Я без проблем добралась до ближайшей оживленной улицы, которой оказалось какое-то шумное шоссе. Встала на обочине и подняла руку. Но вожделенные желтые машины с шашечками почему-то проезжали мимо меня, несмотря на то что были пусты. Через несколько минут я начала нервничать. В конце концов, от клуба я ушла недалеко, возможно, меня будут искать, не исключено, что охранники доберутся и до этого шоссе. А я никак не могу уехать.

Когда возле меня притормозила машина – темно-вишневый новенький «Сааб», я была готова расцеловать водителя – хмурого кавказца, с любопытством взглянувшего на меня из-под густых, с легкой проседью, бровей.

– Мне надо уехать отсюда. Побыстрее! – Замерзшие губы отказывались слушаться.

– Сто пятьдесят, – равнодушно бросил он.

– Я вам потом все объясню. – Я нырнула в спасительно теплый салон. – Умоляю, поехали.

– Сто пятьдесят на всю ночь, – уточнил он, – а то знаю я вас, пару часиков поработаете – и до свидания. И учти, я люблю анальный секс.

Я даже вспотела, когда поняла, что он имеет в виду. Странное это ощущение – губы посинели от холода, пальцы превратились в ледышки, а на спине танцуют струйки пота.

– Но я не проститутка! Мне просто надо уехать! Вы не понимаете, меня ограбили! За мной гонятся. – Я сама понимала, насколько неправдоподобно звучат мои слова. Девушка в шубе и алых открытых туфельках на босу ногу, ярко накрашенная, без сумочки, ловит машину поздним вечером на оживленном шоссе. Ну что еще он мог подумать?

Он вздохнул, перегнулся через меня, открыл дверцу «Сааба» с моей стороны и спокойно сказал:

– Проваливай, дешевка. Еще истеричек мне не хватало! Истеричка у меня жена.

Я выбралась из машины и растерянно огляделась по сторонам. Больше всего на свете мне в тот момент хотелось оказаться в теткиной пропахшей борщами и консервированными соленьями квартире. Залезть в облупленную ванну, наполненную горячей водой, закрыть глаза. И чтобы на табуреточке возле ванны стояла чашка дымящегося кофе и бутерброд с маслом и сыром. Мне всегда нравилось в ванной есть – такая вот странная привычка с детства. Тетка меня за это почему-то ругала – хотя я не понимаю, что в этой странности плохого? Так вот, я бы наворачивала бутербродик и расслабленно мечтала о том, как когда-нибудь приеду в Москву и стану известной танцовщицей. И будет у меня нежно-розовый, как у Барби, лимузин и два телохранителя за спиною. Я буду взрослая и шикарная, счастливая, красивая, шальная.

И вот я, взрослая и красивая, в шикарной норковой шубе, которая не принесла мне счастья, скорее наоборот, в туфлях с открытыми пальчиками, стояла посреди незнакомого мне равнодушного зимнего города и не знала, что делать. Стоило мне подумать о толстом бутерброде с сыром, как желудок ворчливо потребовал своего. Я вспомнила, что последний раз ела в поезде. Классический завтрак путешественника, которым снабдила меня заботливая тетка, – вареная картофелина, соленые огурчики и шоколадная конфета.

– Эй, девчонка, прыгай сюда! – Взвизгнув тормозами, передо мной остановилась заляпанная грязью «девятка». За рулем – молодой улыбчивый парень в немодной кожаной кепке, на заднем сиденье еще двое. И все, смеясь, смотрят на меня.

– Извините, – пробормотала я, отступая на несколько шагов.

– Замерзла небось! – посочувствовал он. – Ну иди к нам, дорогая! Мы тебя накормим!

– И напоим! – Мужчина, сидевший за спиной водителя, продемонстрировал мне початую бутылку водки.

– Не боись, все по высшему разряду. И хата у нас своя есть. И заплатим, не обидим.

Я молча развернулась и пошла прочь, в темные дворы. Оставаться на освещенном шоссе опасно, я слишком заметна.

И похоже, в этом городе мне никто не станет бескорыстно помогать.

Замерзла я так, что перестала чувствовать собственные ноги. Зубы отбивали чечетку, меня колотило, а вокруг были незнакомые темные дворы, чужие дома.

Я вошла в первый попавшийся подъезд – там хотя бы должна быть батарея. Погреюсь, обдумаю все спокойно. Светлый чистый подъезд встретил меня спасительным теплом. Но радость моя оказалась преждевременной: не успела я осмотреться по сторонам, как на меня, точно бойцовский петух на чужака, налетела воинственно настроенная консьержка.

– Вали отсюда, прошмандовка! – с ходу начала она, даже не попытавшись разобраться, почему красиво одетая девушка оказалась в чужом подъезде в таком виде.

Бойкая старушенция – синькой крашенные волосы, белесые маленькие глазки, крепко сжатые кулачки в пигментных пятнах.

– Но я вовсе не…

– Здесь приличный подъезд, а не общественный туалет, – перебила она. – Проваливай, пока я милицию не позвала!

– Мне бы только погреться…

– В другом месте грейся, шалава! – отрезала вредная бабка, и я поняла, что спорить с ней бесполезно. Лучше попытать счастья в другом подъезде.

Но агрессивно настроенные консьержки, будто клонированные с синеволосой вредной бабки, поджидали меня в каждом подъезде, в который я заходила в поисках тепла. Может быть, их по этому принципу набирают на работу? Так, ваши волосы крашены синькой, вы лаете, как злобный бродячий пес, вы бессердечны и умеете тупо настоять на своем, не желая выслушивать разумные аргументы? О’кей, вы нам подходите, будете работать консьержкой.

Толкая дверь очередного подъезда, я действовала машинально, не рассчитывая на удачу. Как же подпрыгнуло мое сердце, когда я увидела, что будка охранницы пуста! Дверь открыта, в стеклянной будочке горит свет, на столе лежат очки в пластмассовой оправе и газета. А самой бабки нет! Наверное, в туалет вышла. Опрометью я бросилась по лестнице вверх. Откуда только силы взялись? Остановилась я только на площадке между четвертым и пятым этажом. Села на корточки, пытаясь успокоить разбушевавшееся дыхание, замерла. Вот, еще один барьер взят. Я не замерзну на улице, не отморожу ноги.

Несмотря на то что в подъезде было относительно тепло, я никак не могла согреться. В конце концов я решила, что сидеть на корточках в ожидании появления очередной синеволосой гарпии, которая с позором выставит меня вон, глупо. Никаких других перспектив я не видела. Поэтому решила выжать из этого подъезда по максимуму – хотя бы согреться. Я поднялась с пола, потрясла затекшими ногами, привычно размяла руки. Что может согреть лучше танца? К тому же это единственное, что я умею делать.

Танцевала, как ни странно, с удовольствием. Может быть, окончательно сошла с ума? Придерживаясь одной рукой за высокий подоконник, чтобы не потерять равновесие, я весело взмахивала ногами. Взмах, поворот, зажигательное вращение бедрами, еще взмах, руки вскинуть вверх, на манер танцовщицы фламенко. Танец – это волшебство, танцующему все нипочем. И вот мне уже жарко (жаль, что нельзя скинуть шубу, в мои планы не входит стриптиз), и на моем лице цветет улыбка – вы никогда не замечали, что почти все танцовщики лучезарно улыбаются во время своих выступлений? И это не та неестественная улыбочка, которой одаривают зрителя культуристы, нет, наша улыбка солнечная, и идет она от самого сердца. Взмах ногой, шаг вперед, плечи отводим назад. Какая чудесная импровизация, нечто в латиноамериканском стиле, под музыку, которая была слышна только мне.

И я настолько увлеклась этой музыкой, звучащей внутри, что не заметила, как у меня появился изумленный зритель. И опомнилась, только когда он окликнул меня:

– Девушка! Что это вы тут делаете?!

Я остановилась как вкопанная. Так, наверное, чувствует себя злостный прогульщик, пойманный строгим учителем математики на заднем дворе школы с дымящейся сигаретой в руке.

Обреченно вздохнув, я плотнее запахнула шубу, обернулась и не смогла сдержать возгласа изумления. Передо мной стояло странное существо неопределенного пола. Откуда мне, провинциальной девчонке, было тогда знать, как выглядят люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией? Нет, конечно, телевизор я смотрела и газеты почитывала… Но все равно растерялась.

Скорее всего, существо, привлеченное моим странным танцем, являлось мужчиной. О его принадлежности к сильному полу свидетельствовал довольно высокий рост и рыжеватая щетина на щеках. Однако его слегка выпуклые глаза бутылочно-зеленого цвета были едва заметно (но заметно все-таки!) подкрашены, вещи, в которые существо было одето, вполне могли принадлежать какой-нибудь искушенной кокетке. Облегающие джинсы с ярко-красной вышивкой, белая футболочка с изображением Микки Мауса на груди, золотые тапочки на небольших каблуках.

– Ой! – Я зажала ладошкой рот. Все неизвестное пугает.

– Кто вы? – требовательно поинтересовалось существо.

– Меня зовут Варвара, – честно ответила я.

– Вилли, – жеманно представился он (она? оно?!). – И что же вы тут пытаетесь изобразить?

Я решила не юлить и ответить честно. Да и не было у меня заранее припасенной убедительной лжи. Это существо в смешных золотых тапочках по крайней мере пожелало наладить со мной контакт. Кто знает, вдруг моя слезная история его разжалобит, и оно поможет мне добраться до вокзала и даже одолжит денег на обратный билет?

– Все равно вы мне не поверите, – устало вздохнула я, – но меня ограбили. Я в Москве первый день. Идти мне некуда. Денег нет. Даже одежды нет. – Я старалась говорить легкомысленно, но голос предательски дрожал от жалости к самой себе. – И я не знаю, что делать. А в ваш подъезд зашла, чтобы согреться. Если помешала, можете позвать консьержку. Она меня съест.

– Любопытная история. – Он неуверенно улыбнулся. Все же это был мужчина, такой низкий голос едва ли мог принадлежать даме. – Интересно получается. Вас ограбили, даже одежду сняли. А шубка осталась при вас. Избирательные воры, не находите ли?

– На самом деле все гораздо сложнее. – Я почувствовала, как к лицу приливает свекольный румянец. – Эту шубу я украла… Но, конечно, собираюсь ее вернуть.

– У меня сейчас голова от ваших путаных объяснений закружится. Вот что, если хотите, могу предложить вам чай. А там разберемся.

– За чай большое спасибо, – улыбнулась я, – только прошу учесть, что интимных услуг я не оказываю.

Он посмотрел на меня как-то странно, и я поняла, что сморозила глупость. К тому моменту я уже догадалась, что передо мной человек, для которого женщина сексуальным объектом отнюдь не является.

– А мне и не надо. Ладно, проходите… Как вас там? Варвара? Необычное имя.

Он впустил меня в прихожую. В квартире существа душно пахло восточными благовониями. Признаюсь, я немного оробела. Никогда раньше мне не приходилось бывать в таких стильно обставленных квартирах. В моем городе все квартирки выглядели одинаково – на стене с вытертыми обоями висел ковер веселенькой расцветки, в стареньком серванте гордо поблескивал хрусталь (на худой конец, стояла деревянная посуда в стиле «хохлома»). Стены в квартире жеманного Вилли были выкрашены в хирургически-белый цвет, паркет же был черным. Белые шторы и черная мебель. Белая ваза, а в ней – засушенные черные розы. Черная деревянная кошка в углу. По черному низенькому дивану хаотично разбросаны белые подушки. И только плакаты, висящие на стенах, несколько выбивались из общей цветовой гаммы. На них был изображен хозяин квартиры с микрофоном в руке.

Вилли перехватил мой взгляд и не без гордости пояснил:

– Да, это я. Я эстрадный певец. Меня зовут Вилли Федоркин. Может быть, слышали?

Я никогда о Вилли Федоркине не слышала, но в его вопросе было столько требовательной надежды, что я, нахмурившись, ответила:

– Да, кажется, слышала что-то такое.

– Правда? – Он трогательно обрадовался. – Да вы раздевайтесь, раздевайтесь.

– Понимаете, под шубой у меня действительно ничего нет, – смущенно кашлянула я, – сейчас я вам все объясню.

– Ну, вы, похоже, и попали в историю. Ладно, сейчас дам вам что-нибудь.

Он скрылся в комнате и появился через несколько минут с длинной розовой футболкой в руках:

– Вот все, что смог найти. Можете в ванной переодеться. А я пока сделаю чай. Вы какой предпочитаете, черный или зеленый?

– Предпочитаю горячий, – рассмеялась я, не веря своему счастью. Все-таки есть и в Москве настроенные на сочувствие люди! Он так безоговорочно поверил моей бредовой истории. Он не сомневаясь впустил меня в свой дом. А вдруг у меня под шубой пистолет спрятан? Заткнут за резинку чулка, как у роковых ослепительных убийц из эротических триллеров? Ну да, Варвара, размечталась. Не тянешь ты, милая, на роковую стерву с пистолетом в чулках, никак не тянешь. Да и чулок, если уж на то пошло, на тебе нет.

Я удалилась в ванную, чтобы переодеться. Что это была за ванная! Просто музей косметического искусства! Я насчитала шестьдесят три парфюмерных флакончика, а потом просто сбилась со счету. Вот бы все это богатство принадлежало мне!

– Варвара! Скоро ты там? – занервничал гордый обладатель душистых сокровищ.

– Иду, уже иду, – успокоила я его.

Футболка доставала мне до колен, как будто она принадлежала какому-то великану или капитану сборной страны по баскетболу.

Вилли Федоркин ждал меня в черно-белой гостиной. На черно-белом журнальном столике, являющем собой знак «инь-ян», уже дымился пахнущий жасмином чай. К чаю он подал тарелочку с кривовато нарезанной колбасой, шоколадное печенье в вазочке и блюдечко с фисташками.

– Больше ничего нет, – смутился он, – я соблюдаю диету.

Я насмешливо на него взглянула. На мой взгляд, данному экземпляру не помешало бы набрать пару килограммчиков.

– И не надо иронизировать, – обиделся он, – моя профессия обязывает следить за собой. Вы знаете, что камера полнит на восемь килограмм? Но это сейчас неважно. Варя, мне все же хотелось бы выслушать вашу историю. И если можно, не врите.

Мужественно справившись с искушением наброситься на вкусно пахнущую колбасу, я интеллигентно стянула пару орешков и приступила к рассказу. По мере того как мое повествование набирало обороты, лицо Вилли вытягивалось. Я решила, что его дружелюбие заслуживает моей честности. Не стала привирать и приукрашивать. Просто рассказала все как есть. И про кражу шубы упомянуть не забыла. Когда я закончила, Вилли не проронил ни слова. Воспользовавшись затянувшейся паузой, я все же рискнула взять с тарелки несколько кусков колбасы. Бог мой, как же вкусно! Такое впечатление, что я не ела неделю. Или это колбаса у него какая-то особенная, дурманящая?

– Шубу надо вернуть, – наконец сказал он, – если шуба вернется в клуб, то у них не будет никаких к вам претензий. И вы сможете остаться в Москве, не волнуясь о том, что вас будут искать.

– Как же я останусь в Москве? – всплеснула руками я. – Мне жить негде. И денег у меня нет… Да ты и сам все знаешь… То есть вы.

– Думаю, можем перейти на «ты». Раз уж ты сидишь в моей квартире голая, – усмехнулся он. – Денег дать я тебе не могу, у самого мало. А вот помочь с работой… – Вилли задумчиво на меня посмотрел.

– Проституткой я работать не буду! – перепугалась я. Не понравился мне этот пристальный взгляд, ох как не понравился.

– А кто тебе это предлагает? – изумился он. – Я, как ты уже знаешь, певец. Пока не известный, но у меня очень хороший продюсер. Олег Токарев. Толковый мужик, он собирается меня раскрутить. Мы уже сняли первый клип и много колесим с гастролями по стране. Это наш основной хлеб. Конечно, пока ничего серьезного. Концерты в полупустых провинциальных ДК. Но на жизнь хватает. А зимой мы даже собираемся в Европу. Выступать перед нашими эмигрантами. В Лондон, Мюнхен, Париж…

– Париж… – мечтательным эхом прошелестела я.

– Так вот, мы давно подумываем о том, чтобы взять в группу танцовщицу. А лучше двух. Знаешь, девушку на подтанцовках. Которая плясала бы на заднем плане, пока я пою.

– Да знаю я, что такое девушка на подтанцовках, – усмехнулась я. – Ты это серьезно? Я была примой в нашем ансамбле.

– Видел я твой танец в подъезде. Знаешь, мне понравилось. Есть в тебе что-то, Варя. Какой-то огонь. Конечно, технику надо отточить, но природной грациозности научить невозможно. А это в тебе есть… Короче, не хочешь поработать с нами? К тому же у тебя такая необычная судьба, на этом можно было бы рекламу в свое время сделать.

Мое сердце заколотилось, точно пойманный голубь в грубых ладонях. Так всегда бывало, когда я предчувствовала победу.

– Ты еще спрашиваешь! Конечно, хочу!

– Платить много мы тебе не сможем. Двести долларов для начала, потом посмотрим.

– В неделю? – наивно уточнила я.

Вилли Федоркин посмотрел на меня так, словно я потребовала обеспечить меня личным авто с шофером-блондином, мобильным телефоном и золотой кредитной карточкой «Виза».

– В месяц. Я поговорю с Олегом, моим продюсером, и первую зарплату тебе дадут авансом. На эти деньги сможешь снять жилье… Кстати, насчет квартиры. У меня есть одна шапочная знакомая, манекенщица. Так вот, ей не по карману снимать жилье одной. И она ищет компаньонку. Думаю, ты бы ей подошла.

Я потрясенно молчала.

– Так что ты обо всем этом думаешь, Варя?

– У меня просто слов нет! Знаешь, кажется, я опять начинаю верить в везение!

Глава 4

Манекенщица Зина Карнаухова, с которой мне предстояло делить квартиру, не понравилась мне с первого взгляда. Я ей – нетрудно догадаться – тоже. Почему-то мне всегда казалось, что все манекенщицы – хрупкие заоблачные красавицы, в присутствии которых хочется расправить плечи, втянуть живот и грустно сказать себе, замарашке, что внешность – это все-таки не самое главное. Зина же казалась вполне земной. Она была похожа на больную двусторонней пневмонией. Высоченная, тощая, безгрудая, немного длинноносая, Зинка ярко красилась и носила черные обтягивающие платья. Почему-то ей казалось, что в этих платьях она выглядит стильной, как голливудская красавица пятидесятых годов. В ее гардеробе я насчитала восемь примерно одинаковых платьев цвета крымской ночи. В них она выглядела еще выше и еще худее.

– Я модель, – томно представилась она, беззастенчиво меня разглядывая.

Наверное, ей было чему удивиться. Моя сумка с немногочисленными пожитками осталась в клубе «90-60-90». В первые месяцы московской жизни у меня даже одежды не было. Жалостливый Вилли Федоркин подкинул мне кое-что из своего гардероба. Как я уже заметила, он, к сожалению, испытывал слабость к ярким цветам и экстравагантным фасонам. С его легкой руки я стала обладательницей оранжевых джинсов, нескольких облегающих футболок из репертуара классического фрика, растрепанной белоснежной шубки из искусственного меха. Естественно, Зинаиде, не вылезающей из своих жутких черных нарядов, я казалась непоправимо вульгарной.

– Я танцовщица, – весело отрекомендовалась я новой соседке.

– Думаю, я надолго не задержусь в этой квартире, – протянула она, – у меня намечается несколько выгодных контрактов. Надеюсь после Нового года уехать в Париж.

Когда она впервые это сказала, я ей, признаюсь, немного позавидовала. Откуда мне тогда было знать, что похожая на узника Освенцима Зинка собирается в Париж каждый Новый год – и пока ни разу в столице европейской моды не побывала.

Но тогда мне, наивной, она казалась почти звездой. Ее жизнь была так не похожа на мою. Хотя Зинка тоже в свое время приехала в Москву издалека. Восемь лет назад она выиграла провинциальный конкурс красоты, подписала контракт с модельным агентством и приехала покорять столицу. Пока Москва осталась вершиной непокоренной, но Зина с упорством альпиниста продолжала невозмутимо карабкаться вверх.

Моя соседка отчаянно хотела прослыть особой светской. Она постоянно моталась на какие-то вечеринки, она непринужденно упоминала названия самых модных закрытых клубов, она жонглировала именами звезд в уменьшительно-ласкательной интерпретации («Вот мы давеча с Андрюшей Макаревичем…» или «Ужас, в гостях у Славки Зайцева так напилась»). И я верила, что моя соседка и в самом деле знакома с вышеупомянутыми персонами.

Жили мы с Зинкой в однокомнатной норке на 16-й Парковой улице. Я спала на продавленном, скрипящем диване, Зинаида ютилась на раскладушке, которая была ей мала, – наверное, создатели этой разновидности мебели и не подозревали, что на раскладушке когда-нибудь будет спать высоченная без пяти минут топ-модель.

Зинка была жуткой неряхой. Не представляете, как это меня раздражало. Строгая тетка приучила меня к порядку – она отчитывала меня даже за оставленный в раковине стакан. Зина же вообще, кажется, не подозревала, что посуду необходимо хотя бы иногда мыть. Она разгуливала по квартире в уличных туфлях. Сток в раковине был забит ее крашенными в гламурно-белый цвет волосами (от краски волосы у Зинки совсем испортились и выпадали пучками). Раздеваясь, она бросала одежду прямо на пол. Сколько раз, проснувшись, я с отвращением наблюдала такую картину: Зинаида ползает по полу в поисках колготок. Вытащив из кучи несвежего тряпья очередные, она подозрительно обнюхивает капроновые пятки, пытаясь таким способом определить степень заношенности колготок. Сколько раз я пыталась ее воспитывать – все без толку. Нет, она не пыталась специально меня разозлить. Она искренне недоумевала, почему я возмущаюсь. «Оставила на кухонном столе грязные трусы? Подумаешь, я же выпила много, лень было стирать. Да ладно тебе, Варька, не дуйся, не будь занудой!»

Зинаида вела богемный образ жизни – спала до полудня и тусовалась ночи напролет. Работала она далеко не каждый день. Иногда, правда, вскакивала с утра пораньше, чтобы отправиться на очередной кастинг. Но вообще-то моя соседка в модельном мире особенным успехом не пользовалась. В основном ее ангажировали для показа одежды в ночных клубах – работа необременительная, но малооплачиваемая и непрестижная.

Я казалась Зинке рабочей лошадкой.

Не прошло и двух недель, как я осознала смысл Алисиных слов о том, что в Москве ничего не дается задаром. Вилли Федоркин познакомил меня со своим продюсером Олегом Токаревым. Меня приняли в группу и положили оклад двести долларов. Сначала я обрадовалась, деньги казались огромными. Однако первая же вылазка в московские магазины несколько охладила мой пионерский пыл. Я с грустью поняла, что превратиться в светскую модницу в ближайшее время у меня не получится. Да и времени модничать у меня не было. У Вилли Федоркина был жесткий график репетиций, к которому я долго не могла привыкнуть. Каждое утро в десять часов я должна была являться в специально арендованный танцкласс, где со мной и Вилли занимался хореограф. Через два месяца меня впервые выпустили на сцену. Произошло это в задрипанном окраинном клубе, где Вилли Федоркин пел в сборном концерте.

А потом в нашей группе появилась еще одна танцовщица – Наталья, о которой я вам в подробностях расскажу немного позже. Она была особой настолько колоритной, что вполне заслуживает отдельной главы.

Итак, моя жизнь наконец устаканилась. Я осела в Москве, у меня были работа и квартира, постепенно я обзаводилась новыми вещами и новыми привычками. Я перестала бояться метро. У меня появились друзья. Иногда меня даже приглашали на какие-то светские мероприятия. Почти каждый месяц я почтовым переводом посылала тетке деньги. Она ни разу не выразила желания навестить заброшенную родственницу. Да и мне совсем не хотелось возвращаться домой. На праздники мы обменивались красочными открытками с ничего не значащими пожеланиями – тем наше общение и ограничивалось.

Вилли Федоркин не обманул – мы действительно поехали на гастроли по Европе. Не знаю, насколько его песни могли заинтересовать эмигрантов. Я же еще ничего не рассказала о репертуаре Федоркина, который был весьма специфическим. Чего стоят только названия композиций – «Первый аборт», «Твой двойной оргазм», «Целлюлит». Я искренне не понимала, кому может быть интересен этот псевдоюмор ниже пояса, но у Вилли время от времени даже объявлялись какие-то поклонники. Правда, он пока и близко не подошел к желанному статусу звезды.

А на европейских гастролях я познакомилась с мужчиной, который испортил всю мою дальнейшую жизнь. Но и об этом немного позже.

Прошло два года. Вот что представляет собой моя жизнь в данный момент. Я по-прежнему танцую в группе Вилли Федоркина – он так и не стал звездой, но все еще надеется на это. И по-прежнему живу в квартирке на 16-й Парковой улице с манекенщицей Зинкой, которая так ни разу и не побывала в Париже.

О нашем коллективе стоит рассказать отдельно. Разумеется, главной персоной в нем является Вилли Федоркин, все остальные относятся к его немногочисленной свите. Вилли – жеманный блондин лет тридцати, самая большая жизненная трагедия которого – ранняя лысина да маникюрша-идиотка, случайно порезавшая ему палец. Он любит томно рассуждать о новой прическе певицы Мадонны и моде на пирсинг пупка. Я отношусь к Вилли немного снисходительно, несмотря на то что именно ему я обязана своей неплохо сложившейся жизнью.

Вилли любит привлекать к себе внимание немыслимыми нарядами (видимо, потому, что больше ему выделиться нечем). Оранжевые штаны с блестками, прозрачные рубашки, блестящие лакированные ремни с пряжками в виде готовых к поцелую губ, какие-то немыслимые разноцветные кардиганы. За глаза мы называем Федоркина «Пидоркин». Надеюсь, не надо объяснять почему.

На самом деле Вилли такая же наемная рабочая сила, как и я. Заправляет карьерой Пидоркина продюсер Олег Токарев, невысокий брюнет с загорелым подвижным лицом, чем-то смахивающий на Адриано Челентано. Цепкий, талантливый бизнесмен, он мог бы, наверное, добиться фантастических высот, если бы в свое время прочно не подсел на кокаин. Я не сразу догадалась о том, что мой работодатель – наркоман. Сначала Олег показался мне просто необыкновенно веселым и жизнерадостным человеком. Меня он приветствовал словами: «Какая красавица! О, как хорошо, что ты нашел эту девушку, Вилли!! Это же самая лучшая девушка на свете!!!» Я даже немного смутилась от такой искренней демонстрации дружелюбного отношения. Каково же было мое удивление, когда на следующий день Олег едва поздоровался со мной, а на мой невинный вопрос: «Как дела?» – рявкнул в ответ: «Ты что, не видишь, что я занят, мать твою?!» И только потом Вилли объяснил, что эмоциональное состояние Олега Токарева напрямую зависит от наличия денег на «кокс». Есть наркотик – он весел и игрив, как щенок лабрадора. Нет наркотика – у него черная депрессия.

Наверное, именно стойкая зависимость от «веселящего порошка» и вселила в продюсера непоколебимую веру в большое будущее творческой единицы под названием «Вилли Федоркин». Лично на мой взгляд, «песнопения» спасшего меня Вилли озадачили бы даже склонных к анархизму подростков. Уж слишком физиологичны его тексты. Но Токареву нравится, вот и находит он спонсоров на очередной федоркинский клип.

Кордебалет – это я и еще Наташка, которую приняли в группу на вакансию моей полной противоположности. Я брюнетка, а она – ожившая блондинистая Барби, обладающая слишком кукольно-выверенной внешностью, чтобы считаться настоящей красавицей. Наташке недавно исполнилось пятнадцать лет, и я кажусь ей старухой. Несмотря на демонстративно грубоватую манеру поведения, Натка мне импонирует. Выглядит она моей ровесницей. У нее было больше мужчин, чем у меня. Она любит шокировать окружающих своей сексуальной раскрепощенностью. Курит, как боцман. И мало кто догадывается, что наша Натка еще учится в школе. Разумеется, в экстернате, потому что с нашим безумным графиком едва ли можно стать отличницей.

Она едва ли отличит тангенс от котангенса. Зато Наташка умеет: филигранно сворачивать косячки (одно по-обезьяньи ловкое движение ухоженных пальчиков – и кусочек папиросной бумаги и горстка сушеной конопли превращаются в тугой joint); проникнуть в модный ночной клуб, с гордым видом минуя фейсконтроль; выдавать сумку из кожзаменителя за эксклюзивную продукцию от «Луи Виттон»; копировать «лунную походку» Майкла Джексона; «развести» заинтересовавшегося ее юными прелестями мужчину на покупку куртки из стриженой норки, а потом вытаращить на него голубые глаза и возмущенно заявить: «Подняться ко мне на кофе?! Да за кого вы меня принимаете? Я девушка приличная и не принимаю у себя ночных гостей… И вообще, мне пятнадцать лет, могу паспорт показать!»; не влюбляться в мужчин, с которыми спит.

По-моему, не такой уж плохой багаж для пятнадцати лет. А тангенс с котангенсом – да кому они, если разобраться, нужны!

Воскресенье, девять часов утра. Все нормальные люди (включая мою соседку по квартире Зинаиду) сладко спят. Ну в крайнем случае бессмысленно смотрят какую-нибудь благостную телепередачу или дремлют над чашечкой ароматного кофе.

Я же выхожу из дома и сажусь в трамвай. Наш новый хореограф, женщина по имени Стася, ни с того ни с сего решила собрать нас на спонтанную репетицию. Она, видите ли, придумала новое пластическое оформление для песни Федоркина «Твой двойной оргазм».

Не знаю уж, где Токарев ее откопал. Сама Стася отрекомендовалась как лучший балетмейстер города, много лет по контракту работавший в Париже. Но по некоторым дошедшим до нас слухам, Стася десять лет танцевала стриптиз в каком-то третьесортном парижском кабаре. Кувыркалась на скользком от чужого пота шесте. А теперь туда же – большой начальницей себя возомнила.

Я приезжаю в танцкласс с опозданием на пятнадцать минут. И туг же попадаю в лапы по-утреннему злобной, непроспавшейся Стаси, физиономия которой без мейк-апа выглядит несвежей. Вот что косметика делает с женщиной. Еще вчера вечером наш хореограф была похожа на томную фарфоровую статуэтку – глаза подведены, щечки румяные, как у купеческой дочки. А сегодня ее кожа тусклая и желтая, как поношенный лыжный ботинок.

– Из-за таких неорганизованных людей, как ты, мы теряем кучу денег! – принялась с ходу возмущаться гарпия. – Знаешь, сколько стоит аренда танцевального зала? Ты опоздала на репетицию, и зал простаивает!

Прежде чем ответить, я мысленно досчитала до пятнадцати. Очень действенный прием, если не хочешь невзначай сорваться на хамство.

– Стася, мы же все равно никогда вовремя не начинаем. Чего ты кипятишься?

– Ты принесла костюм? – В ее голосе звучит металл.

– Зачем? Я репетирую в трико.

– Ты должна была заехать за костюмом! – повысила голос вредная бабенка. – Танцевать в трико и кринолине – совершенно разные вещи.

– Не понимаю, кто придумал эти кринолины, – беззлобно ворчу я, – старомодно и вульгарно.

– А твое дело не думать, а танцевать. Вообще рада должна быть, что такую бездарь здесь держат.

Это было уже откровенным хамством, но я решила пропустить и эти слова мимо ушей. Кто виноват, что карьера и личная жизнь самой Стаси не сложились? Вот и срывает она накопившуюся злость на тех, перед кем все еще маячит возможное счастье. Кто знает, не остервенею ли я сама, если ничего-ничего не добьюсь.

Я прошла мимо Стаси в раздевалку и, не обращая на нее внимания, стянула через голову свитер. Она и не подумала отвернуться. Более того, я не могла не заметить, с каким алчным любопытством уставилась она на мою грудь. Хотя у профессиональных стриптизерок, наверное, так принято.

– Позавчера в «Метелице» вы с Наташкой танцевали так, будто предварительно объелись димедрола, – никак не могла успокоиться она, – движения заторможенные, никакого огня, никакой страсти.

– Стася, помилуй, вечер пятницы. Какая страсть, если это был третий концерт подряд?

– И вообще, лично тебе я объявляю выговор за опоздание, – с интонацией командира пионерского отряда сказала Стася. Да еще и ножкой топнула, обутой в каблукастый сапожок от «Вичини».

Детские ужимки смотрелись жалковато на контрасте с ее немного опухшей от издержек сладкой жизни физиономией.

Чем больше я наблюдаю за Стасей, тем больше начинаю бояться старости. Это не панический страх, а скорее легкая хандра в смутном ожидании неизбежного, которое наступит пусть не скоро, но со стопроцентной вероятностью. Иногда я подолгу смотрю в зеркало на свое лицо, придирчиво выискивая намечающиеся симптомы зрелости – тонкие морщинки под глазами, которые появляются, когда я улыбаюсь; упрямая складка между бровями – когда я думаю, непроизвольно начинаю хмуриться.

Я кажусь себе красивой. Я умею смотреть на свое отражение сквозь все эти морщинки и прыщи. Интересно, а сама я пойму, что состарилась? Или буду, как Стася, отчаянно штурмовать надвигающийся климактерический возраст мини-юбочками пионерского фасона и ногтями, раскрашенными в кислотно-розовый цвет?

Надеюсь, моя старость будет достойной.

А вообще, когда я начинаю углубляться в эти мрачные мысли, на помощь как спасатель в оптимистично-оранжевом комбинезоне приходит мысль о пластических операциях, круговых подтяжках лица и волшебных клиниках-жиротопильнях, из которых клиенты выходят помолодевшими на десять лет.

– Слышала, что я сказала? – бесновалась Стася.

– Да слышала, слышала. Хочешь сказать, что все остальные уже в сборе?

– Ты первая, – пришлось признаться ей.

…Как водится, репетицию задержали почти на полтора часа. И больше всех почему-то досталось мне, несмотря на то что я пришла первой. Это был определенно не мой день. Наташка ворвалась в зал, когда часы уже показывали половину одиннадцатого. На ее щеках алел раздражающе свежий румянец. Такой бывает только у пятнадцатилетних.

Ненавижу пятнадцатилетних. Из-за них мне приходится вставать раньше, чтобы как следует подрумянить щеки.

– У меня была сумасшедшая ночь, – пробасила Наташка, оправдываясь. У нее был потрясающий голос, необыкновенно низкий – и от природы, и от безостановочного курения. Курила она с тринадцати лет.

Стася лишь недовольно фыркнула. Интересно, почему она с таким азартом взялась ненавидеть именно меня, а к Наташке относится спокойно? За гораздо более весомое опоздание Натка удостоилась лишь снисходительного кивка пегой Стасиной башки, тогда как мне досталось по полной программе. Странно. Если ей и есть смысл кого ненавидеть, так это именно Наташку. Наташка все время лезет вперед. А я почему-то не верю ни в волшебные Золушкины метаморфозы, ни в спонтанное везение.

Мы с Наташкой начинаем разминаться. У нее то и дело верещит мобильный, и Натка отходит от станка, чтобы басовито сообщить очередному «солнышку», «зайчику» или «кисуле» о своем местоположении в данный момент и планах на вечер. В конце концов Стася не выдерживает и просит ее отключить мобильный.

К полудню в зале появляется заспанный Федоркин в фиолетовом джинсовом комбинезоне. Наташка, хихикнув, сообщает, что в таком одеянии он похож на Телепузика. Вилли в ответ заявляет, что Наташка дура, из чего мы делаем вывод, что он оби-делся.

– Ладно, хватит трепаться, встали в ряд, – хлопает в ладоши Стася. – Девочки, вы появляетесь на сцене первыми. Сцена в дыму, ваши силуэты еле различимы. Обратите больше внимания на руки… Ната, я сказала обрати внимание, а не размахивай ими, как Дэцл! Варя, откинь голову назад, надо сыграть на твоих волосах… Так, дым рассеивается, и на сцене появляется Вилли!

– Как Афродита из пены морской, – вякнула Наташка.

Федоркин выступил вперед, по-идиотски виляя задом. Есть люди, у которых координация движений непоправимо нарушена, и наш Вилли как раз из их числа. По-моему, ему вообще танцевать противопоказано. Топтался бы себе возле микрофона. Но Олег Токарев считает, что настоящий артист должен «выкладываться на все сто». «Иначе никто не поверит, что он поет от сердца, – говорил Токарев, – публика любит певцов, по лицу которых стекает пот. Голоса которых хрипят от напряжения!»

И никто не посмел возразить ему, что на самом деле публика любит не потливых и хрипящих исполнителей, а певцов, которые просто умеют петь в отличие от нашего Вилли.

– Стоп!!! – Стася орет-надрывается. – Все сначала!

Мы репетируем четыре с половиной часа. Больше всех достается мне. То Стасе не нравится, как я закидываю ногу на узенькое плечо Федоркина, то мой зад кажется ей малоподвижным. Пока она заставляет меня вновь и вновь тренировать знакомые движения, Наташка флегматично курит в форточку, а Вилли ест суши деревянными палочками, которые он принес с собой в пластиковой коробке.

Через четыре часа такой экзекуции злость моя готова вырваться наружу, как лава из неспокойного вулкана, и огненным тайфуном пронестись по танцевальному залу. Мне хочется ладонью звонко ударить зарвавшуюся Стасю по щеке. Мне хочется резко порвать на ее отвисшей груди свитер от «Дольче и Габбана» турецкого разлива. Хочется разбежаться и толкнуть ее так, чтобы костлявой спиной она разбила зеркало на стене.

Наконец Стасе надоедает глумиться надо мной и она, поджав бледные губы, говорит:

– Так и быть, на сегодня достаточно, всем спасибо. Плохо, Варя, очень плохо. Завтра мы репетируем в половине двенадцатого. И не забудьте, что мы должны выжать максимум из новогоднего концерта в «России»!

Как будто бы о таком можно забыть! Первый раз Вилли Федоркина пригласили участвовать в большом сборном концерте вместе с настоящими звездами эстрады. И это после двух лет бессмысленного чеса по провинции и сольников в малоизвестных ночных клубах.

Переодеваемся мы все вместе. Вилли нас не стесняется, да и мы к его присутствию относимся безразлично. Во-первых, привыкли уже – в клубах нам чаще всего достается одна гримерная на всех. А во-вторых, не та у нашего Федоркина сексуальная ориентация, чтобы смутить полуголую девушку.

Кстати, сложен он совсем неплохо. Плечи, может быть, узковаты, зато идеально накачан пресс. И ноги приятной формы. У мужчин так редко бывают красивые ноги.

Вилли относится к своей внешности с маниакальным вниманием. Ходит в фитнес-клуб и бассейн, постоянно пьет какие-то очищающие слабительные отвары и раз в неделю загорает в солярии.

– Заметила, как Стася на тебя взъелась? – спросил меня Вилли.

– Сама не пойму, с чего это она, – пожала я плечами. – Не знаю, чем я ей так не приглянулась.

– А я знаю, – понизил голос Вилли.

– И в чем дело?

– У Стаси есть племянница, тоже танцовщица. Кажется, она потеряла работу. И Стася прочит ее на твое место.

– Очень весело, – расстроилась я.

– Да не грусти ты раньше времени, прорвемся, – хлопнул он меня по плечу, – ты и не в такие переделки попадала. Помнишь, как танцевала в подъезде голяком?

– Такое не забудешь…

– Ну вот. И сейчас обойдется. Плохо, что Стася обрабатывает Олега на предмет того, что ты ленивая.

– И что же мне делать?

– Да ничего. Я не дам тебя убрать. А ты не опаздывай. Старайся. И просто прими к сведению.

– Ладно, спасибо, что предупредил.

Расстроенная, я подхожу к зеркалу. Лучше бы не подходила. Сегодня я себе не нравлюсь. Утром поленилась вымыть голову, и теперь волосы сальными прядками свисают вдоль бледного от переутомления лица.

Я достала из сумочки пудреницу и хотела было замазать коричневатые синяки под глазами, но потом передумала. Зачем реставрировать руины красоты? Тонкий слой пудры все равно ничего не изменит. Лучше поеду домой и как следует высплюсь перед ночным концертом.

Я попрощалась с Наташкой и Вилли, проигнорировав принужденное Стасино «пока». И вышла на улицу, плотнее надвинув на лоб джинсовую бейсболку.

В тот момент, когда я подумала, что хорошо бы не встретить ненароком кого-нибудь из знакомых, сработал закон подлости, подсовывающий нам самых неподходящих людей в самые неподходящие моменты.

Я увидела его. Мужчину, который разбил мое сердце.

Часть вторая

С НИМ

Глава 1

Мужчина… Он появлялся в моей жизни изредка и совсем некстати. Он появлялся, стоило мне о нем забыть. А забыть его, видит Бог, было непросто. Каждый раз, когда я видела его, я с постоянством, характерным для большинства слаборазвитых личностей, снова думала, что на этот раз все будет по-другому. Так, как у нормальных людей. Красивая романтическая история из тех, что показывают в плохих американских мелодрамах, – после двух с половиной часов нечеловеческих страданий главный герой взасос целует главную героиню, играет сентиментальная мелодия, появляется надпись «The end», и ты, смахнув слезу умиления, возвращаешься в тот мир, где вокруг главной героини кучкуются уцененные второстепенные персонажи.

И я в очередной раз позволяла ему втянуть меня в отношения, у которых не было никакой перспективы. В очередной раз проходила все круги ада, уготованные для влюбленной идиотки, – эйфория, искренний хохот над его дурацкими шутками, страстный секс, ожидание телефонного звонка, ревность, избиение ни в чем не повинной диванной подушки, битье бокалов, злоупотребление алкоголем, а потом в один прекрасный день сочувственно улыбающийся доброжелатель сообщит, что объект давно спит со своей секретаршей (фитнес-инструктором, первой женой, соплюшкой из стрип-бара, известной актрисой – да какая, черт побери, разница, с кем именно?!), и ты, размазывая сопли, клянешься самой себе о нем забыть – на этот раз навсегда.

Для того чтобы вы в полной мере могли осознать, насколько подлым был встреченный мною тип, мне придется обратиться к событиям почти двухлетней давности.

Впервые я увидела его в Париже.

Замечательное начало для романтичной истории, да вот только не моей… Итак, Париж, лето, дождь. Олег Токарев вывез нашего остолопа Вилли покорять Европу. Почему он решил, что надрывное блеяние Федоркина придется по вкусу взыскательной европейской публике, непонятно. Может, ему просто деньги отмыть надо было. Федоркин наш радовался, как дитя, которому поручили исполнить главную роль на новогоднем утреннике. Накупил себе новых шмоток три чемодана (все отвратительное, обтягивающее, самых невероятных расцветок), написал две новые песни, завязал с кокаином, репетировал по четыре часа в день. Мы только посмеивались над его наивностью.

И оказались правы, потому что в основном нам пришлось выступать в третьесортных ночных кабаках перед полупустыми залами. Как правило, на наши выступления приходили эмигранты, да и те редко досиживали хотя бы до четвертой песни.

Федоркин переживал и срывал злость на нас, танцорах. Лично мне было все равно.

Вы скажете – что же плохого? Всю Европу объездила, да еще и денег за это получила. На что жаловаться-то? Так вот, я не видела ни Эйфелевой башни, ни Лувра. А танцевальные залы везде одинаковые.

Единственным положительным моментом в этих гастролях было то, что после концерта организаторы раскошеливались на нехилый фуршет. Иногда на таких сабантуйчиках можно было попробовать действительно интересные вещи – остро воняющий сыр, который, если положить его под язык, сам растает во рту, авокадо, фаршированные крабовым мясом (ничего общего не имеющим с привычными крабовыми палочками), икру. В то время я постоянно была на мели и никогда не упускала возможности поужинать на халяву.

Так вот, на одном из подобных фуршетов он ко мне и подошел. Сначала я на него и внимания не обратила, так как была всецело поглощена уничтожением тающего во рту жюльена из мидий. Никогда раньше я не ела ничего более вкусного. Он остановился рядом со мной и несколько минут молча смотрел на то, как я лихо расправляюсь со своей порцией.

Как он выглядел? Был ли красивым? Вряд ли, но что-то такое в нем все-таки было… Не слишком высокий – всего на несколько сантиметров выше меня. Темноволосый, буржуазно загорелый. На нем был дорогой костюм цвета кофе, слегка разбавленного сливками.

– Добрый вечер! – наконец сказал он, а я молча улыбнулась в ответ. Честно говоря, не очень люблю знакомиться с новыми людьми.

Не дождавшись ответного приветствия, он решил сделать еще один шаг навстречу.

– Я заметил, что вы все время одна, и решил подойти.

– Я не одна, – улыбнулась я, – я танцую в кордебалете у Вилли Федоркина. Мы здесь все вместе.

– Да знаю я. Я же был на концерте. И вы мне очень понравились.

– Вот и замечательно! – воскликнула я и вернулась к своей тарелке, на которой аппетитной горкой возвышалось ветчинное ассорти. Все понятно, он из тех сальных типов, которые поджидают нас с Наташкой после концертов. Почему-то им кажется, что раз наши сценические костюмы состоят из нескольких кусочков почти не прикрывающей тело ткани, то и сами мы – девушки легкомысленные и лихие и договориться с нами – проще простого.

– Вы в первый раз в Париже? – подошел он с другой стороны.

– В первый, – пришлось ответить мне.

– А я здесь все знаю. Вы уже осмотрели город? Могу показать места, до которых обычные туристы не добираются.

– Спасибо, но не стоит. У меня нет на это времени.

– Сколько вам лет? – помолчав, спросил мужчина в кофейном костюме.

– Двадцать два. А что?

– Двадцатидвухлетней красавице неприлично говорить, что у нее нет времени на Париж.

– Знаете, а я совсем не романтична, – усмехнулась я.

– Хотите, докажу вам обратное?

– Даже не пытайтесь. Не тратьте свое время зря.

– Хорошо, – улыбнулся мой новый знакомый, – я успел узнать, что вас зовут Варвара. Такое красивое редкое имя. А меня зовут Денис Викторович Семашкин. Вы запомните мое имя, пока этого будет достаточно.

Эх, надо было сказать ему, что куриные желудочки на шпажках, которые разносит по залу официант, интересуют меня куда больше его имени. Но все же я считала себя девушкой воспитанной, пусть и несколько нелюдимой. Поэтому я просто сказала:

– Очень приятно, – и отвернулась, недвусмысленно намекая на то, что пора закончить наш разговор. Знать бы мне тогда, к чему это знакомство приведет!

Французский партнер Олега, занимавшийся нашими концертами в парижских кабаках, поселил нас в пригородном пансионе для эмигрантов, интерьеры которого вызывали отнюдь не ностальгические воспоминания о пионерских лагерях и подмосковных оздоровительных санаториях. Меблировка в стиле «советский минимализм» – две кровати с панцирной сеткой и видавшая виды тумбочка между ними, душ, густо населенный наглыми медлительными тараканами. Меня, как водится, поселили в одном номере с Наташкой. Впрочем, она-то как раз в клоповнике ночевать не собиралась.

– Познакомилась тут с одним типом, – сказала Натка, прикуривая одну кофейную сигариллку от другой, – поедем в его дом на вечеринку вокруг бассейна. Правда, у меня нет с собой купальника, но он обещал, что по пути мы зарулим в «Галери Лафайет».

– Симпатичный?

– Купальник? Я хочу бикини, полосатый. В этом сезоне опять возвращается полоска.

– Я имею в виду мужика.

– Ничего. Брюнет.

Ответ был пугающе лаконичным, из чего я сделала вывод, что пятнадцатилетняя Барби-Натка снова полюбилась состоятельному месье не первой свежести. Господи, что она с собой делает? Что будет с ней через несколько лет?

В тот вечер мы возвращались в пансион вместе. Наташке надо было «навести красоту» перед свиданием. Только в пятнадцать лет можно, оттанцевав концерт, отправиться на дискотеку, потом поиграть в Камасутру со случайным любовником; пару часиков подремав, взобраться на Эйфелеву башню, а вечером вновь быть готовой танцевать на концерте.

Я на физическую подготовку не жалуюсь, но для меня это неприемлемый режим. В тот вечер мне хотелось одного – спать. Утомительный концерт и плотный ужин лишили меня воли, и неудобная кровать с продавленным матрацем казалась чуть ли не уголком обетованным.

Когда мы открыли номер, то в первый момент решили, что ошиблись дверью. Но потом я заметила Наташкин клеенчатый плащ, валяющийся в углу, и поняла, что мы на месте. Вот только…

Наташка, которая шла впереди, пробормотала:

– Что за чертовщина?

Кто-то украсил нашу комнату розами. Розы – сочные, с тяжелыми бутонами и малиновыми бархатными лепестками – были везде: на кроватях, на полу, на тумбочке, в раковине, в вазе на столе.

– Это действительно наш номер или у меня галлюцинация, Варь?

Я подняла с пола розочку и, машинально поднеся ее к лицу, резюмировала:

– А пахнут-то как!

– И что бы это значило?

– Может, твой месье с бассейном раскошелился?

– Да вряд ли. Хотя это было бы так романтично… Смотри, Варь, а здесь и записка есть.

На тумбочке и правда белел миниатюрный конверт.

– Открывай.

– Лучше ты. – Натка протянула конвертик мне.

– Почему я? Тебе же письмо.

– Почему ты так решила? – ломалась Наташка. Однако по тому, как разгорелся ее взгляд, я поняла, что она была бы совсем не против получить в дар несколько сотен роз от тайного обожателя. Цветов ведь нам с Наташкой никогда не дарили. На концертах все лавры плюс хилые букетики перепадали Федоркину. А мужчины… Большинство современных ухажеров считают процесс дарения цветов старомодным. Наташкины поклонники предпочитали дарить ей более практичные вещи – зонтик от Нины Риччи, дорогую косметику, перчатки из бутика «Диор», солнечные очки.

– Потому что у меня здесь знакомых вообще нет, – отрезала я, – открывай, Натка!

– Ну ладно.

Остро подпиленными ноготками она подцепила край конверта и выудила оттуда картонный прямоугольник визитной карточки. На обратной стороне визитки было что-то нацарапано карандашом. По мере чтения Наташкино хорошенькое личико вытягивалось. Наконец она протянула визитку мне. Вид при этом у нее был разочарованный, из чего следовало…

– Это тебе. Прекрасной Варваре от Семашкина Дениса Викторовича.

Я не сразу сообразила, кто такой этот загадочный Денис Викторович. Потом, конечно, вспомнила брюнета, который на фуршете наивно пытался отвлечь мое внимание от мидий.

– Кто такой Денис? – выпытывала Наташка.

– Не обращай внимания. Никто.

– Никто?! – Она подбросила охапку роз вверх. – А по-моему, он вполне осязаем. Кто он? Ну скажи, кто?!

– Отстань.

Я небрежно смахнула с кровати цветы и улеглась прямо в одежде лицом вниз. Почему-то у меня испортилось настроение. Не люблю, когда со мной играют. Не люблю склонных к дешевому выпендрежу мужчин. Он мог бы просто подарить мне букет – вот тогда мне было бы приятно. Вместо того чтобы взламывать наш номер ради псевдоэффектного жеста, явно подсмотренного им во французской мелодраме со смутно эротическим уклоном.

И я решила: ни за что не буду звонить по номеру, указанному на визитке. Все равно послезавтра мы переедем из Парижа в Мюнхен. И больше я никогда Дениса Викторовича Семашкина не увижу.

Первое, что я увидела, войдя в номер нашей мюнхенской гостиницы, были розы. Белые розы на моей подушке.

– А он не маньяк? – предположила Наташка, вновь оказавшаяся рядом со мной.

– Похоже на то.

– А может, влюбился?

– Мне не пятнадцать лет, чтобы в это поверить.

Наташка пожала плечами и унеслась на свидание с владельцем сети интернет-кафе («Варька, он обещал мне показать самый посещаемый порносайт в мире!»).

В свой единственный свободный мюнхенский вечер я получила три предложения завуалированно интимного характера и одно приглашение на ужин.

Старший менеджер отеля, нагло уставившись на мою грудь, на дурном английском предложил «подняться на верхний этаж и осмотреть VIP-номера с джакузи». Вертлявый секретарь организатора концерта пригласил меня покататься на лошадях в загородном доме его друга. («А в роли главного необкатанного жеребца, надо полагать, выступаешь ты», – ехидно подумала я.) Сам организатор концерта, этакий ухудшенный вариант Жерара Депардье, от которого ощутимо попахивало жареным луком, не мудрствуя лукаво, сказал, что он был бы не прочь познакомиться со мной поближе.

– Непросто быть девушкой, – усмехнулся Вилли Федоркин, глядя на то, как с натянутой улыбкой я отшиваю очередного претендента на одноразовую гостиничную любовь.

– Почему же? – усмехнулась я. – При некотором желании можно значительно упростить свою жизнь. Если ты девушка.

– Как это делает Наташка?

– А при чем здесь Наташка?

– При том, что в Париже ей подарили изумрудный комплект.

Я усмехнулась. Наташка ничего мне не сказала о камешках. Видимо, боялась, что я, скривив губки, начну ее отчитывать, а в моих злобно прищуренных глазах будет плескаться смутная зависть. Глупая, она еще не успела привыкнуть к тому, что меня уже ничего не может удивить. В том числе и пятнадцатилетняя блондиночка, бойко приторговывающая «из-под полы» иллюзией невинности.

– Каждый устраивается как может, – хмыкнула я.

– Только не ты. – Вилли смотрел на меня без улыбки. У него были зеленые глаза, которые могли показаться мне красивыми, если бы не жирные черные стрелки в уголках. И в постконцертной жизни наш Пидоркин не выходил за рамки сценического образа.

– Это комплимент? Или наоборот?

– Ни то ни другое. Ты у нас не от мира сего, Варя. Я даже ни разу не видел, чтобы ты собиралась на свидание.

– На свидания я иногда хожу.

– Но постоянного мужчины у тебя нет.

– А тебе какое дело? – начала злиться я.

– В общем, никакого… Но все же ты странная.

– Да? – Я взглянула на его обтянутые розовыми лосинами ноги. – Вообще-то ты тоже, Вилли.

Итак, одно приглашение поужинать и три предложения переспать.

Приглашение на ужин исходило от Дениса Викторовича Семашкина. Вот уж не думала, что он решит последовать за нашей компанией в Мюнхен. О своем намерении ужинать со мной он сообщил письменно. Похожая на заспанную морскую свинку горничная принесла мне конверт, привязанный к розе, – видимо, Семашкин решил не выходить из амплуа рыцаря-романтика.

Вот что было написано на его визитке на этот раз: «Не согласится ли прекрасная Варвара разделить со мною телячью отбивную под сырным соусом?»

В гастрольных путешествиях я обычно старалась не тратить много денег на еду. Покупала в гастрономе дешевый сыр и красное вино, разводила кипятком быстрорастворимые супчики и лапшу со стойким химическим привкусом – этим и ограничивалась.

Телячья отбивная под сырным соусом…

Ага, а напротив будет сидеть маниакально настроенный Денис Викторович Семашкин. Он, разумеется, опять подарит мне розу и весь вечер будет влажно на меня смотреть. А возможно, даже держать мою руку в своей руке – и я не смогу отказать ему в этом невинном удовольствии, потому что оплаченная им телячья отбивная – достойный аргумент. Время от времени он будет подносить мою ладонь к блестящим от сала губам, словно моя рука – это некий деликатес, который принято смаковать в течение всего ужина.

Это будет меня нервировать. Но Денису я, конечно, ничего не скажу. Придется терпеть молча. А когда все будет съедено, мне станет скучно и захочется спать. А он предложит зайти в бар, надеясь несколькими порциями модного абсента растопить мое ледяное «нет». Все закончится тем, что мы навсегда поссоримся у двери моего гостиничного номера.

(– Я зайду на чашечку кофе?

– Бог с тобой, у меня даже кипятильника нет!

– Меня вполне устроит минералка из мини-бара.

– Мини-бара в номере тоже нет, это же не пятизвездочный отель.

– Ну, в паре глотков водички из-под крана ты мне отказать не сможешь.

– Знаешь, в коридоре есть общий туалет, там можно попить. Спокойной ночи.

– Динамистка!

– Козел!)

Я знаю все, что случится, наперед. Так стоит ли экспериментировать?

Телячья отбивная под сырным соусом… А почему бы и нет, черт возьми?!

Он ждал меня в холле, и в руках его не было предсказуемых роз, чему я втайне обрадовалась. В черных брюках и черной водолазке он был похож на Джеймса Бонда.

– Я знаю изумительный итальянский ресторан недалеко отсюда, – сказал он, – вам не стоило надевать это красное платье. Оно будет отвлекать мое внимание от еды.

Пассаж о платье я проигнорировала. Это платье, к слову, действительно мне шло. Хотя в свое время я купила его за какие-то копейки на вещевом рынке у метро «Измайловская».

– Я думала, вы пригласите меня окунуться в баварский колорит.

– Была такая мысль. Но почему-то мне показалось, что вам, Варя, не понравится запивать сосиски гриль лимонным пивом. Может, на «ты»? Или я для вас старик? Наверное, в отцы гожусь.

– Сомневаюсь. Мне двадцать два.

– А мне недавно исполнилось сорок.

– Да? Такой старый? – Я решила с ним не церемониться.

Он принужденно рассмеялся и подал мне летнее пальто.

Ресторан, в который он меня привел, выглядел гламурно и пафосно. Отличное место, чтобы произвести впечатление на оробевшую девушку.

После нескольких бокалов легкого белого вина я расслабилась настолько, что намерения Дениса перестали мне казаться подозрительными. Он уверенно заказывал блюда, названия которых ни о чем мне не говорили. Надо сказать, при ближайшем рассмотрении Денис Викторович показался мне вполне милым. Он не говорил, что у меня красивые глаза, вытягивая при этом шею, чтобы заглянуть в мое декольте. Не пытался намекнуть на ночное продолжение знакомства. Мы просто разговаривали – как говорила бы я с подругой. Наверное, многие женщины меня не поймут. Или решат, что я бездарно кокетничаю. Большинству дам приятно быть именно соблазняемыми. Стать объектом желания, томной искусительницей, стервозной штучкой, грязной девкой. Но стать такой на время, а потом вернуться в привычное амплуа интеллектуалки или хозяюшки – в общем, женщины, которой предлагают совместно прослушать марш Мендельсона.

Я к таковым не отношусь, и вовсе не потому, что плохо готовлю или обладаю недостаточно высоким коэффициентом интеллекта. Просто мужчины, с которыми я знакомлюсь, как правило, сначала видят меня танцующей в вульгарных обтягивающих шмотках, делящей сцену с бездарно воющим Федоркиным. Там, на ярко освещенной сцене, я красива, но во мне всего чересчур. Чересчур косметики, блесток, каблуков, чересчур нарочитого «вампиризма».

А Денис вел себя так, словно ему на мою кукольную сценическую оболочку наплевать.

– Я думала, ты живешь в Париже.

– Не живу, но довольно часто бываю по работе. Я не стал бы тебя никуда приглашать, если бы жил в Париже.

– Почему? – опешила я.

– Потому что я для мимолетного секса слишком старый. Ты же сама сказала, что я старый.

– Значит, ты живешь в Москве?

– Именно. У меня свое модельное агентство, я работаю в том числе и с французами. «Люкс-стар», может быть, слышала?

– Да. Моя соседка по квартире, Зина, работает как раз в «Люкс-стар».

Я удивилась. Потому что Зинаида не раз рассказывала мне о владельце «Люкса». По ее словам выходило, что он – секс-символ со стервоточинкой, который переспал со всем первым составом агентства и которого периодически пыталась женить на себе очередная цепкая «вешалка». Мне даже показалось, что и сама Зинка к нему неровно дышит.

Сложившийся образ избалованного плейбоя никак не вязался с улыбчивым человеком в черном свитере, который сидел напротив меня, пил четвертый бокал «Шардоне» и, смеясь, рассказывал о том, как ведущая модель агентства «Люкс-стар» однажды взобралась на Эйфелеву башню с суицидной целью и пыталась заплатить служителю две тысячи евро, чтобы ее выпустили на открытую площадку.

– Мир тесен. А Зинка о тебе много рассказывала.

– Зинка? – нахмурился он. – А фамилия у Зинки есть? Судя по выражению твоего лица, рассказывала какие-то гадости. Ничему не верь, я хороший.

– Я заметила. Зинаида Карнаухова ее зовут. Она в твоем агентстве не первый год пашет.

– Такую не знаю. У меня почти триста девочек. Лично я работаю только со звездами, которых в «Люксе» пока немного. А ты не пробовала стать моделью, Варя?

– Нет. Думаешь, из меня получилась бы вторая Кристи Тарлингтон? – Я усмехнулась, ожидая, что он начнет заманивать меня в заподиумные сети, бравируя своими связями и личным интересом к моей персоне.

– Думаю, нет, – сказал он, – для modeling ты полновата.

– Я?

– Но ты ведь и не хотела, правда?

– Глядя на Зинку, никто не захочет.

– И правильно. Большинство моделей копейки получают.

– Я тоже не Ивана Трамп.

– Ты замечательная, – неожиданно сказал он, – прости, вырвалось.

Я вскинула на него глаза и вдруг поняла (не знаю, может быть, виною тому было проклятое «Шардоне»), что в нем находят все эти девицы из первого состава агентства «Люкс-стар». Более того, мне вдруг захотелось, чтобы этот нетривиально начавшийся вечер имел весьма тривиальное продолжение. А может, у меня просто давно не было секса?

Я понимала, что этого ни в коем случае нельзя допустить. Иначе я навсегда останусь для него пьяной барышней в дешевом красном платье, легкомысленно спровоцировавшей секс без обязательств и без оглядки. Почему-то мне захотелось вступить в его жизнь в совершенно ином качестве. И я не понимаю до сих пор, почему именно. Околдовал он меня, что ли?

Итак, нам еще не успели принести десерт, а я уже поняла, что это не просто ужин. А ужин с мужчиной, в которого я – только этого не хватало! – вполне могу влюбиться. Мое тело работало против моего рационализма – в позе появилась недвусмысленная расслабленность, глаза заблестели, я то принималась поправлять и без того идеальную прическу, то облизывала нижнюю губу, проверяя сохранность помады.

Все это, конечно, не осталось незамеченным. В его взгляде появилась та особенная опасная глубина, которая, по моим наблюдениям, предвосхищает поцелуй.

Он поцеловал меня на ступеньках гостиницы, когда я уже решила, что чертики в его темных глазах меня обманули. Поцелуй был обставлен по-донжуански непринужденно: вот он поправляет на моих плечах газовый шарф, а в следующую секунду я уже крепко прижата к его груди. Он целовался так жадно, словно душу мою высосать хотел. А я плыла по течению, мои глаза были закрыты, и в какой-то момент мне показалось, что этот терпко пахнущий вином поцелуй не закончится никогда. Но он, естественно, закончился. И я прочла в его глазах вопрос: станет ли этот поцелуй волнующим началом или торжественным завершением сегодняшней ночи?

А я предпочла бы, чтобы он принял это решение за меня. Сказал бы: «Спокойной ночи, Варя». Или, наоборот, – обнял бы меня за плечи и усадил в такси. Но мы стояли на пороге моей гостиницы, так что прощаться, видимо, следовало мне. Вот я и сказала:

– Пока!

А там – будь что будет.

– Ты не против, если я провожу тебя до комнаты? – спросил он.

И я, почему-то пряча глаза, ответила:

– Очень даже за.

А на следующий день после концерта самолет унес нашу опозорившуюся перед всей Европой команду обратно в Москву.

Первое, что я сделала, войдя в квартиру, – набросилась на сонную Зинку с расспросами о Денисе. Часто ли он бывает в Москве? Был ли женат? Сколько времени обычно находятся возле него постоянные любовницы?

Зинулин прогноз был неутешительным. В Москве бывает не так уж и часто. Был женат четыре раза и больше не собирается. О чем беззастенчиво сообщает каждой очередной пассии, которых меняет, как диски в автомагнитоле. Все давно счет его любовницам потеряли.

– А почему ты спрашиваешь? – допытывалась Зина. – У тебя с ним что-то было?

– Ничего не было, – с тусклой улыбкой ответила я, – но я оставила ему свой номер. Думаешь, позвонит?

– Конечно нет! – радостно осклабившись, пообещала эта змея.

Никогда раньше она не казалась мне такой противной, хотя я всегда свою квартирную соседку недолюбливала. Я подумала, что улыбка ей совсем не к лицу, потому что у Зинки прокуренные желтоватые зубы. И вообще, улыбающаяся Зина чем-то смахивает на собаку породы английский бульдог. «Никогда тебе, милая, не прорваться в первый состав агентства «Люкс-стар», – не без некоторого злорадства подумала я. – Пусть мне Денис и не позвонит, но и твоего имени он никогда не запомнит!»

Глава 2

Он позвонил на следующее утро. Мое хрипловато-сонное «алло» было начисто лишено эротизма.

– Варенька, извини, что разбудил. Просто я очень хочу тебя увидеть.

– Могу прислать тебе свою фотографию, – невесело пошутила я.

– В этом нет необходимости. Я в Москве.

– Да? Как это? – Спросонья я вполне бы могла стать достойным участником международных соревнований по художественному кретинизму.

– Вот так. Я могу приехать к тебе прямо сейчас?

– Но я живу не одна… Помнишь, я тебе говорила о Зине, моей соседке…

– Ах да.

– В принципе я могу попросить ее уйти ненадолго, но на это потребуется минут сорок. Она никогда не выходит на улицу без макияжа.

– Не надо никого выгонять. Просто выходи из дома через пятнадцать минут, хорошо?

– Ладно, – ответила я, вскакивая с кровати.

За пятнадцать минут я успела многое – выщипала лишние волоски на бровях, приняла душ с ароматическим маслом, подкрасила ресницы, забраковала три платья по причине того, что они показались мне чересчур нарядными для утреннего свидания, покрасила ногти на ногах в ярко-малиновый цвет, вылила на волосы половину тюбика укладочного геля, сменила четыре прически, в результате спешно перемыла волосы, вычесала из них остатки укладочного геля и выбежала на улицу в домашних джинсах, светлой блузе с рюшами и с влажными непрочесанными волосами, хаотично раскиданными по плечам.

За пятнадцать минут Денис успел сделать куда больше: заказать на несколько часов белый лимузин, забронировать номер с видом на Красную площадь в отеле «Националь», обзавестись бутылкой шампанского «Асти Мондоро» и двумя хрустальными фужерами, приобрести несколько целомудренно-белых роз, гладко выбрить щеки и приехать к моему дому без опоздания.

Розы, лимузин, шикарный отель. Ненавижу амплуа бедной родственницы, но в тот момент я почувствовала себя Золушкой в своих выцветших джинсах. Откуда мне было знать, что Денис питает слабость к эффектным жестам?

Это был самый красивый роман в моей жизни. Каждая девственная девятиклассница втайне мечтает о таком, и зря – потому что так не бывает. То, что произошло со мной, случается раз в миллион лет, это лишь исключение, подтверждающее само правило. Несколько месяцев фантазии в светло-розовых снах – ночи в пятизвездных отелях, и вышколенный официант приносит тосты с икрой прямо в постель. Ночные катания по Москве-реке на арендованном для нас двоих теплоходике. От ветра развевается кашемировая шаль на моих плечах, и я пьяно запрокидываю голову, огни набережных мелькают в глазах, а Денис смеется надо мной, разгулявшейся, и целует меня в ямку на подбородке. Рассвет на Воробьевых, и бессонные ночи, и особый блеск в глазах, и Зинкин завистливый взгляд исподлобья.

Не люблю я привыкать к людям. Любовь – это болезненная зависимость и постоянная готовность к бескорыстному превращению в коврик для вытирания ног. Я сочувствую влюбленным, но не уважаю их. А разве достоин уважения человек, на лице которого появляется бессмысленная улыбка при одном только взгляде на объект? Который готов умиляться храпу, издаваемому любимым? Которому не в тягость проснуться в половине седьмого утра, навести марафет, приготовить для любимого омлет с тройным сыром и организовать ему, праздно спящему, завтрак в постель? Нет, таких людей я определенно не уважаю.

Хотя, что говорить, сама такой была.

Я оглянуться не успела, как влюбилась. Меня совершенно не смущали опасные симптомы. Он звонил мне из Парижа в половине шестого утра, а я, вместо того чтобы хрипло вскричать: «Какого черта?!» – нежно шептала: «Доброе утро, милый!» Он забывал позвонить, а я по три раза подряд набирала его телефонный номер и бросала трубку, так и не дождавшись гудка. «Достаточно ли близко мы знакомы, чтобы я звонила ему сама?» – думала я.

Я перестала носить распущенные волосы, потому что Денис сказал, что ему не нравится, когда я прячу за локонами лицо. Я анализировала каждую фразу, перед тем как ее озвучить, потому что не хотела показаться ему легковесной дурой.

В общем, вела себя как клиническая идиотка, причем сама это прекрасно понимала, но ничего поделать с собою, влюбленной, не могла.

Я всегда считала себя независимой, феминистски настроенной особой, снисходительно посматривающей на тактические матримониальные игры окружающих. А тут мне вдруг самой захотелось замуж. Спонтанно, но всерьез.

Я (дура из дур) решила, что мне наконец встретился человек, самим фактом своего существования полностью опровергающий все эти жалкие теории брошенных женщин о том, что все мужики – беспринципные подонки. Встретила мужчину, на которого не жаль молодость потратить. Да что там молодость – бок о бок с ним я готова была провести целую жизнь.

Надо сказать, его поведение располагало к построению радужных планов. Он был самым нежным, самым заботливым, самым милым, остроумным, сексапильным, понимающим, самым-самым мужчиной на Земле. Мы виделись почти каждый день, тем не менее он не торопился снять мне квартиру или пригласить меня переехать в его по-холостяцки небрежную «однушку». Я по-прежнему жила с Зинкой, но тогда это меня совсем не настораживало.

Мне казалось, что все идет своим чередом – а куда спешить, если впереди вся молодость?

А он… Он говорил, что любит, а сам умело держал меня на расстоянии.

Давно заготовленная им бомба рванула под Новый год, когда я как раз начала привыкать к роли самой незаслуженно счастливой женщины на Земле.

Новый год мы, естественно, планировали встретить вместе.

Долго обсуждали, каким он должен быть, наш первый Новый год. Снежным ли московским, сдержанно европейским парижским или солнечным, тропическим, с гирляндами цветов, обвивающими пальму, и экзотическими туземными плясками.

Я купила в бутике новогоднее платье. Под Новый год у меня всегда появляются свободные деньги. Праздники – хлебное время для артистов, даже для таких, как Вилли Федоркин. Нашу группу приглашали выступать на бесконечных корпоративных вечеринках. Платили по особому тарифу, праздничному. Я вполне могла себе позволить наконец купить хорошую стереосистему, о которой давно мечтала, и зимние ботинки, которые присмотрела в бутике на Манежной, и еще осталось бы на нормальный отпуск с морем и пахнущим апельсинами пляжем.

Но вместо всего этого я приобрела в роскошном магазине в Столешниковом переулке платье – неоправданно дорогое платье цвета полевого мака. Мне хотелось выглядеть шикарно, мне мечталось, что Денис взглянет на меня и поймет, каким сокровищем ему повезло обладать. Это было столь же романтично, сколько и глупо, потому что одежда имеет весьма сомнительное отношение к любви.

Вечером двадцать девятого декабря Денис позвонил мне, и по тому, как звучал его голос, я сразу поняла: что-то не так.

– Варенька, ты только не расстраивайся. Мне надо срочно лететь в Нью-Йорк. Одной моей модели, Миле Ковальчук, предложили годовой контракт на сто тысяч долларов. Я не могу не поехать, малыш, это такой шанс для агентства. Может быть, удастся впарить америкосам еще какую-нибудь девицу.

И я сказала, изо всех сил стараясь не расплакаться прямо в трубку:

– Конечно, Денис. Я все понимаю. Работа есть работа.

– Не расстраивайся так, Варенька. – Его голос дрогнул, и на минутку мне даже стыдно стало. В конце концов, он же не виноват ни в чем. – Я вернусь числа десятого. Встретим старый Новый год вместе. Пойдем в «Прагу» или в «Сирену», потом закажем лучший номер в «Метрополе». Договорились?

– Лучше я сделаю салатик «Оливье» и посмотрим «Старые песни о главном», – невесело пошутила я.

– Все, что ты захочешь, Варенька.

И он улетел за океан. Мы даже толком не попрощались. Тридцать первого утром улыбчивый курьер доставил мне нарядную коробочку – новогодний подарок от Дениса. Часы «Лонжин» с плавающими бриллиантиками на циферблате. Зинка, повертев их в руках, резюмировала, что часики стоят не меньше тысячи долларов. А я вот не успела вручить Денису подарок, который для него приготовила. Конечно, у меня нет денег на тысячедолларовые побрякушки. Но я надеялась, что ему придется впору серый кашемировый свитер, который я приобрела для него в магазинчике на Кузнецком Мосту.

Шикарное красное платье осталось висеть в шкафу до лучших времен. Ничего страшного, думала я, у меня еще будет тысяча поводов его надеть.

А Новый год я встретила в ночном клубе «Арлекино». Нет, я не была среди приглашенных в этот дорогой клуб гостей. Одна приятельница, с которой мы когда-то вместе посещали мастер-класс по аргентинскому танго, устроила меня работать Снегурочкой. В своеобразной униформе, состоящей из белого мехового лифчика, голубых кожаных трусиков-стринг и толстой накладной косы, я чувствовала себя крайне неловко среди разряженных в пух и прах гостей. Почему-то большинство гостей посчитали, что легкомысленно одетая Снегурочка – это что-то вроде бесплатной девочки по вызову. Скоро я потеряла счет желающим проверить упругость моих ягодичных мышц. Зато мне заплатили пятьсот долларов – пересчитывая деньги, я старалась не думать о нескольких часах унижения, обеспечивших астрономический гонорар. И не вспоминать известную поговорку – мол, как встретишь Новый год, так его и проведешь.

Ну и что, думала я. Ну и пусть. Работа есть работа. Даже хорошо, что Денису так повезло. Прорваться на нью-йоркские подиумы непросто. Хорошо, что в агентстве «Люкс-стар» работает будущая звезда Мила Ковальчук. Кстати, об этой Миле я и раньше слышала. Она была одной из самых успешных и многообещающих моделей «Люкс-стар». Зинка отзывалась о ней желчно («Ни рожи ни кожи, даже непонятно, что в ней все находят!»), Денис – уважительно («Девчонка пашет как проклятая, всего год назад приехала из какого-то Славянска, столько соблазнов в Москве, а она даже на вечеринки не ходит, соблюдает режим!»).

Я едва не пропустила наступление нового года. Опомнилась, когда пьяноватый ведущий праздника заорал в микрофон: «Десять, девять, восемь, семь…» – готовясь провозгласить начало нового года. Я даже не успела наполнить бокал. Ограничилась тем, что схватила с какого-то стола недопитую бутылку с выдохшимся шампанским.

– С Новыми годом! – заорал ведущий. – С новым счастьем!

Жаль, конечно, что Дениса сейчас со мною нет, думала я, отпивая шампанское прямо из бутылки. Но… как же хорошо, что он меня не видит в амплуа шлюховатой Дед-Морозовой внучки! С Новым годом, Снегурочка. С новым счастьем. Дай Бог, чтобы тебе повезло.

Так что праздник был не так уж и плох. К тому же часам к четырем утра веселые пьяные гости позабыли о существовании стрип-Снегурочки. Я нашла себе местечко за одним из столиков и приготовилась вволю наесться новогодних деликатесов, которые разносили официанты в красных санта-клаусовских колпаках.

– Варя? И вы здесь?

Нельзя сказать, чтобы я обрадовалась, когда меня окликнули по имени. А кому, скажите на милость, понравилось бы предстать перед знакомыми в таком идиотском виде – меховой бюстгальтер и фальшивая синтетическая коса?

Я обреченно обернулась, стараясь вложить в принужденную улыбку максимум достоинства и здорового пофигизма. Мне, мол, ваше мнение до лампочки. Да, пока вы веселитесь, я работаю, и должность у меня не самая престижная, и длинная коса мне совершенно не идет – я похожа не на Снегурочку, а на принарядившуюся доярку. Но не нравлюсь – не смотрите.

– Варюша, а я сразу и не узнал тебя.

Нет, только не это. Передо мной стоял один из лучших друзей Дениса. Он был толст, лыс и, кажется, пьян. Нельзя сказать, чтобы мы с ним были близко знакомы. Так, пересекались пару раз на каких-то светских мероприятиях.

Ну почему мне так не везет?! Само собой, Денис ничего не знал о моем временном превращении. Не думаю, чтобы он одобрил мое появление на людях в панельных шмотках.

– Да, это я. Понимаешь, моя подруга, она актриса, заболела, и мне пришлось работать Снегурочкой вместо нее. Если бы я не выручила, то ее бы выгнали из актерского агентства. Понимаешь?

«Что я несу? Зачем оправдываюсь перед этим сытым сальным боровом? И так ведь ясно, что он настучит. Только теперь это будет выглядеть еще подозрительнее, потому что Денису прекрасно известно, что никаких подруг у меня нет».

– А тебе идут эти тряпочки, – ухмыляясь, мясистым пальцем он поддел лямочку моего бюстгальтера.

Я с отвращением оттолкнула его потную ручонку. Что он себе позволяет? Запамятовал, что ли, что я собираюсь замуж за его лучшего друга?!

– Да ладно тебе, Варька. Свои же люди.

– Мне пора, – буркнула я. – Еще увидимся.

– Куда ты? – Он удержал меня за талию. – Вот вечно ты так. Строишь из себя целку-невредимку. Как будто бы Дениска тебя из королевского дворца похитил. А сама пляшешь при каком-то убогом уроде. Мне Дениска рассказывал, какой неотесанной ты была, когда вы только познакомились.

– Знаешь, ты, по-моему, слишком много выпил.

Будучи штатной Снегурочкой, я все же должна была соблюдать хотя бы видимость вежливости. Но, с моей точки зрения, более всего в данной ситуации был бы уместен хук справа.

– Дениска тебе уже звонил? – ехидно поинтересовался отвратительный толстяк.

– Звонил, – соврала я.

На самом деле Денис мне не звонил, но я оправдывала телефонное молчание обычным новогодним обвалом сотовой связи.

– И не позвонит. Он с Милкой в Нью-Йорке развлекается. Повез ее туда на Новый год. Она давно зудела, что хочет побывать на Манхэттене.

– Ну что ты врешь? – устало вздохнула я. – Мила работает в Нью-Йорке, а Денис полетел вместе с ней подписывать контракт.

– Три «ха-ха»! – От неприятного вибрирующего смеха его тройной подбородок заколыхался, как сливочное желе. – Милку в Нью-Йорк никто не звал, рожей не вышла. У нее контракт с итальяшками. Два месяца дорабатывает в демо-зале фабрики тканей в Милане. И возвращается в Первопрестольную.

– Много ты знаешь.

– Много, – пошловато подмигнул он. – Я сплю с ее сестрой. Ну так как, развлечемся? Я мог бы и заплатить, деньги есть.

– Да пошел ты!

– Ну и зря. – Ущипнув меня за складочку кожи на талии, пьяно пошатывающийся толстяк гордо удалился.

…А на следующее утро, когда Денис так и не позвонил, я сделала то, чего не рекомендую делать никому. Нет зрелища более жалкого, чем подозрительная жена или отвергнутая любовница, которая пытается уличить неверного мужчину, затеяв «развеселую» игру в Шерлока Холмса.

Первого января я позвонила в модельное агентство «Люкс-стар» (я знала, что новогодние праздники вовсе не являются выходными для менеджеров, ведь в эти дни сотни моделей принимают участие в клубных и корпоративных вечеринках). Итак, я позвонила в агентство и представилась PR-директором сети магазинов «Бенеттон». Сумбурно и торопливо рассказала о новой рекламной кампании, для которой срочно требуются модели, желательно примелькавшиеся, раскрученные лица.

Голос у менеджера сразу стал тягуче-сладким, как вареная сгущенка.

– В первую очередь нашу компанию интересуют звезды, – сказала я и принялась перечислять имена ведущих манекенщиц агентства (благо несколько месяцев, проведенных с Денисом, даром не прошли. Он много рассказывал о своей работе, и сейчас я уверенно жонглировала фамилиями известных в узких кругах фотомоделей). Наконец я добралась до Милы Ковальчук.

– Какая жалость! – мгновенно отреагировал менеджер. – Милочка занята на показах в Италии. Она наша самая востребованная модель.

– Плохо, – якобы расстроилась я. – Мы очень заинтересованы, чтобы именно Ковальчук участвовала в съемках. Когда она возвращается?

– Контракт у Милы заканчивается через два месяца, – приветливо пообещал менеджер.

Все сходилось.

В это невозможно было поверить, это в голове не укладывалось, но, кажется, толстобокий приятель Дениса меня не обманул.

Любимый мужчина ушел от меня к известной манекенщице прямо под Новый год. И это был полный нокаут.

Денис не видел смысла в болезненном выяснении отношений. Он не звонил мне до февраля. Прошел cтарый Новый год, который мы договаривались встретить вместе. Я поняла, что он больше не появится. Но это не значит, что, смирившись с финалом, я тотчас же вышвырнула его из своего сердца. Я старалась, конечно, о нем не думать. Но, поверьте, это было невозможно.

Во-первых, подлюка Зинка все время спрашивала: «Ну, как дела у Дениса Викторовича?» Хотя прекрасно видела, стервоза, что вечерами, если нет концерта, я сижу дома в гордом одиночестве. Во-вторых, каждый кирпичик, каждый ресторанчик, каждый дворик в центре Москвы напоминали о нем. О том, как талантливо он развешивал макаронные изделия по моим услужливо подставленным ушам. И с каким доверчивым вниманием выслушивала я засахаренные комплименты.

Я ненавидела себя за слабость, а его – за изворотливость. Я начала курить – это помогало хоть как-то убить время. Как назло, той зимой у нас было совсем немного концертов, я не могла отвлечься даже на работу.

Я старалась поменьше думать и занимала себя работой механической. Вы не поверите, но я переклеила в нашем коридоре обои! Когда Зинка увидела меня в резиновых перчатках деловито распределяющей по стене бумажный рулон, она в первый момент решила, что это несвоевременная галлюцинация, и даже испуганно пробормотала: «Пора завязывать с кокаином, вон до чего дожила!»

Я по три раза в день перекрашивала ногти. Я купила пазл из трех тысяч деталей, изображающий замок на горе, и по несколько часов подряд пыталась сложить картинку. В итоге во время очередной истерики (а мое эмоциональное состояние менялось от слезной истерики до молчаливого отупения, я беспричинно рыдала примерно раз в двадцать минут) – так вот, в процессе очередного эмоционального всплеска недостроенный бумажный замок полетел в окно.

Я ходила кругами по микрорайону, заходила в какие-то однотипные магазины и бездумно покупала совершенно не нужные мне вещи.

Готовила отвратительные недосоленные супы, которые выливала в унитаз, даже не попробовав. Часами рассматривала в зеркале свое заметно осунувшееся лицо. По двадцать пять раз отжималась от пола, потому что мне хотелось рухнуть без сил и уснуть. Училась бить чечетку. Курила сигареты одну за другой. Плакала.

А когда я наконец поняла, что ничего из вышеперечисленного не помогает, я сделала еще одну вещь, которую ни в коем случае не рекомендую делать влюбленным, но брошенным.

Я позвонила ему сама. Он сразу взял трубку и сразу узнал меня.

– Варенька!

Думаете, он растерялся или смутился? Ничего подобного. У него был такой жизнерадостный голос, словно мы расстались позавчера.

– Как твои дела, Варюша?

Варюша… Нет, это не проходная саднящая занозка, это врезавшийся глубоко в плаху топор. Зачем он это говорит – Варюша…

– Нормально. А твои?

– Тоже хорошо. Только что вернулся из Барселоны. Там одна наша модель в рекламном ролике снимается.

– Рада за тебя. Ну а как Нью-Йорк? Подписала Мила контракт?

Я сама сразу поняла, что взяла неверный тон. Нельзя разговаривать с бросившим тебя любовником укоризненно. Нельзя допустить, чтобы он догадался о сотнях нервно выкуренных сигарет, и о пропитанной слезами подушке, и о тоскливых вязких снах, и о возникающем время от времени желании напиться Зинкиных снотворных таблеток. Если бы я была легкомысленно-шутливой, стервозно-безразличной – кто знает, может, он бы предложил мне встретиться и все началось бы сначала. Но моя нервозность явно его испугала.

– Нет, не подписала… Что ж, надо нам как-нибудь повидаться, Варенька… Вообще-то сейчас мне не слишком удобно разговаривать, я жду в приемной делового партнера…

– Зачем?

– Что?

– Зачем повидаться? – не могла остановиться я.

– Ну… А ты зачем звонишь? – резонно поинтересовался Денис.

– Ни за чем, – брякнула я, перед тем как швырнуть на рычаг трубку.

Как глупо вышло, как глупо! Мои щеки и уши словно пожаром обожгло. Как же я могла?! Я ведь повела себя как непроходимая дура!

Теперь он точно решит, что я безнадежна. Вот фотомодель Мила Ковальчук наверняка никогда бы не стала звонить мужчине, исчезнувшему без объяснений под Новый год. Впрочем, с ней ничего подобного никогда бы и не случилось. От таких, как она, не уходят любимые. Она – знаменитая манекенщица, появиться с ней на людях престижно. А я кто? Обычная девчонка из кордебалета, которая никак не может повлиять на социальный статус своего спутника.

И все-таки я думала, что он перезвонит. Все-таки в разговоре не была поставлена точка. Прошел всего месяц с тех пор, когда он ласково шептал мне о любви, – неужели я уже успела обрести статус пустого места?

Похоже, что да, потому что он так и не перезвонил.

Вот так мы и расстались. Без объяснений и видимых причин.

А на следующий день после злополучного телефонного звонка я бросила курить.

И вот теперь мужчина, разбивший мое сердце, стоял передо мной и рассматривал меня, слегка прищурившись. Не узнал, что ли? Вообще, это вполне вероятно – он ведь никогда раньше не видел меня с грязными волосами и неподкрашенным лицом. Я всегда старалась быть для него идеальной.

Я хотела, воспользовавшись этим обстоятельством, оперативно прошмыгнуть мимо. Но в самый последний момент он умудрился схватить меня за рукав:

– Варя!

Я остановилась и попыталась придать своему лицу выражение фальшиво-радостного узнавания. Знаете – этакая ничего не выражающая белозубая улыбка американских бизнес-леди: «Ха-а-ай! Сма-а-айл!»

– Привет, Денис.

– Ты чего не здороваешься?

– Я же сказала – привет.

– Да брось. Если бы я не остановил тебя, мимо бы прошла.

– Ну… Вообще-то да. – Я решила, что нет смысла делать вид, что я очень ему обрадовалась.

– А ты похудела, – вдруг ни с того ни с сего сказал он.

Да уж, сомнительный комплимент. Хорошо еще, что не стал врать, что я прекрасно выгляжу.

Не успела я об этом подумать, как он весело воскликнул:

– А выглядишь, честно говоря, дерьмово!

– Спасибо, Денис. – Я присела перед ним в глубоком реверансе. – Ты всегда знал, как поднять мне настроение. К сожалению, ты, в отличие от меня, выглядишь вполне пристойно. Так что я даже не могу искрометно пошутить по поводу твоего внешнего вида. И знаешь… Не очень-то я и рада тебя видеть. Улыбаюсь через силу и думаю, под каким бы предлогом свалить. Так что светской беседы не получится. Пока!

Наверное, это была самая длинная и складная фраза из тех, что я произнесла за последние полгода. Я мысленно поаплодировала себе за находчивость и красноречие.

Когда я сказала, что выглядит он «вполне пристойно», я, честно говоря, немного слукавила. Потому что на самом деле он выглядел выше всяких похвал. Более того, никогда раньше он мне таким красивым не казался.

Черное удлиненное пальто необыкновенно шло к его темным, чуть волнистым волосам. На висках появились новые седые волоски, и отчего-то, когда я это заметила, мое сердце сжалось в крохотную слабо пульсирующую точку. Седина делала его еще более мужественным.

Черт возьми, какая катастрофическая несправедливость! Ну почему, почему этому подлецу идут даже морщины и седые волосы?!

– Варвара… – Денис улыбнулся. – Все такая же темпераментная. А вообще, ты по-прежнему красотка.

Остановись, замолчи, вежливо попрощайся. Должно же и в тебе быть хоть что-то человеческое. Неужели ты не замечаешь глобального мирового потепления в моих глазах? Неужели не видишь, как тяжело мне притворяться безразличной?

– А ты на репетиции была, что ли?

– Именно. А ты почему ошиваешься возле нашего танцкласса?

– Вот, вышел из машины за сигаретами, – замялся он.

– Ты же не куришь.

– Начал, старый дурак. Понимаешь, такой сложный год. На работе проблемы. Представляешь, повесилась одна из наших лучших моделей. А у нее был подписан контракт, она авансом получила кучу денег и успела все потратить. И с меня пытались взять неустойку. Как будто это я виноват в том, что у девушки крыша поехала.

По тому, как торопливо он все это рассказывал, я поняла, что ему тоже неловко. Что ж, пора попрощаться, успокоить вдруг строптиво заколотившееся сердце. И опять забыть о нем, желательно навсегда.

– Ладно, Денис. Мне и правда пора. Вечером концерт, надо выспаться. Я устала.

– Все еще танцуешь у Федоркина?

– Да.

– Варюша, нам надо поговорить.

Он сказал это, не глядя на меня. В тот момент у меня возникло подозрение, что Денис специально приехал к танцклассу, чтобы повидать меня. Как-то неправдоподобно выглядела версия с сигаретами.

– Не думаю.

– Но я все же хотел бы все тебе объяснить.

– Все равно это уже неактуально.

– Но неужели тебе неинтересно знать, что тогда произошло?

– А я и так знаю. Ты встретил девушку более красивую и интересную, чем я. Девушка включила тебе зеленый свет. Вот ты и подсуетился. А сейчас тебе, Денис, видимо, дали отставку. Поэтому ты обзваниваешь бывших любовниц – а вдруг где-нибудь что-то обломится. Вот и меня решил повидать. Разве нет?

– Господи, нельзя же быть такой циничной… И потом, я никогда не встречал более красивой и интересной девушки, чем ты.

– Спасибо за комплимент. Пока.

– Да подожди ты. – Он схватил меня за локоть. – Давай пообедаем вместе.

– Я на диете.

– Отлично. Приглашаю тебя в вегетарианский ресторан. Будем есть салат из морковки и рисовую лапшу.

Он вкрадчиво улыбался, он прекрасно знал, насколько неотразимо выглядит, и видел, какое впечатление произвело на меня его внезапное появление. Он предвкушал победу и, честно говоря, был весьма близок от нее.

Но я все же смогла взять себя в руки.

– Сам жри свою рисовую лапшу!

Я выдернула руку и, слегка задев его плечом, прошла мимо. Это было грубо, но иначе я поступить не могла.

Только скрывшись за углом, я решилась поймать такси. Мне казалось, что стоит мне остановиться, как он догонит меня, обнимет за плечи и решающим аргументом в пользу очередного безумства будет его теплеющий взгляд. Он досыта накормит меня переслащенным враньем, и я снова растаю, как рахат-лукум на солнце.

Этого я допустить не могла. SOS, моя независимость в опасности! А это значит, что пора ретироваться.

Но никто меня догонять не собирался.

В такси я заплакала. Ненавижу людей, которые плачут в общественных местах. Ненавижу и тех, кто с любопытством пялится на людей, плачущих в общественных местах. Водитель такси неотрывно смотрел на меня в зеркало заднего вида. Не знаю уж, чем его привлек мой быстро краснеющий нос и зареванные глаза. Выходя из машины, я показала ему язык. А он беззлобно проворчал: «Дура!»

Честно говоря, я была с ним полностью согласна.

Глава 3

В ларьке возле дома я купила самых дешевых ментоловых сигарет. Буду курить одну за одной, пока не кончится вся пачка. Тогда, может быть, меня стошнит от передозировки никотина. И, корчась над унитазом, я буду думать о нем, Семашкине Денисе Викторовиче. И тогда – кто знает – вполне вероятно, что сработает эффект собаки Павлова, и одно упоминание его имени будет вызывать у меня рвотные позывы. А не щемящую грусть, как сейчас.

«Хоть бы дома не было Зинки, – думала я, уныло поднимаясь по лестнице вверх. – Посидеть бы сейчас одной на кухне. Свет зажигать не буду. Жаль, что мы не держим дома спиртного, несколько рюмок водки мне бы сейчас не помешало».

Но Зинка была дома. Не поверите, она сидела на кухне с выключенным светом, а на столе перед нею высилась бутылка водки. Как будто бы специально меня ждала.

Я удивилась – как и любая манекенщица, Зинаида заботилась о цвете лица и спиртное почти не употребляла.

– Эй, ты что?

Я включила свет и увидела, что Зинаида плачет.

Это было так необычно. Я ни разу не видела ершистую, хамоватую Зинку заплаканной. Поэтому вид ее распухшей физиономии, по которой катились черные от туши слезы, произвел на меня сильнейшее впечатление.

Мои собственные слезы мгновенно высохли. Терпеть не могу фарсовые ситуации. Две девицы, навзрыд плачущие над бутылкой водки, – это же просто смешно.

– Что случилось? – строго спросила я.

– Ничего. – Зина решительно открутила пробку и налила водки в стакан.

Я без особенных усилий отняла у нее и стакан, и бутылку.

– Так, Зинаида, сейчас убью. Ты что это тут придумала?

– Лучше убе-ей! – заголосила Зинка. – Потому что дальше так жить бесполе-езно!

Где-то я читала, что истерику надо останавливать пощечиной. Недолго думая, я изо всех сил треснула Зинаиду по физиономии. Странно булькнув, она замолчала.

– А теперь рассказывай. Что там у тебя стряслось.

– Я не буду участвовать в Неделе высокой моды, – всхлипнула она.

– И что?

– И то! Опять меня задвинули на задворки! Я так готовилась к Неделе! Похудела на два килограмма, покрасилась. И в итоге меня не выбрал ни один модельер из двенадцати.

– И только поэтому ты решила накушаться водки? – уточнила я.

– Много ты понимаешь. Да Неделя высокой моды – это шанс. В рамках проходит конкурс «Манекенщица года»! Пако Рабанн приезжает. И все наши известные модельеры будут.

– Забудь. Значит, твой шанс ждет тебя где-то в другом месте.

– Нет, ну какие же все сволочи! – Ее голос вновь опасно зазвенел. – Прикинь, одна мразь сказала, что у меня толстые бедра. У меня! – Зинаида звонко хлопнула себя по костлявым бокам.

– Успокойся. Ты худая.

– Если бы ты знала, что это такое – не пройти двенадцать кастингов подряд.

«Если бы ты знала, что это такое, встретить бросившего тебя любимого, который выглядит счастливым!» – подумала я.

– Ложись спать, Зин. Все у тебя впереди. Тебе всего двадцать четыре. У тебя еще будут сотни пройденных кастингов.

– Вот именно! – взревела она. – Двадцать четыре! А тем сукам, которые будут участвовать в «Манекенщице года», нет и девятнадцати! Отдай мою водку!

– Еще чего! – Я решительно убрала бутылку в кухонный шкафчик.

– Не ты ее купила. Отдай.

– Хочешь, чтобы я тебе еще раз врезала?

– Только попробуй… Ой! – Ее взгляд наткнулся на сигаретную пачку, которую я опрометчиво выложила на стол. – Что это?

– Сигареты, не видишь, что ли?

– Твои?

– Чьи же еще?

– Варь, ты что, его видела, что ли?

В сообразительности ей не откажешь. Зинка прекрасно помнила, при каких обстоятельствах я когда-то начала курить.

– Ну и что? Встретила.

– Где?

– Случайно встретила на улице. Какая разница?

Я нервно щелкнула зажигалкой и неумело затянулась. Ментоловый дым обжег горло. Вкус сигаретного дыма ассоциировался у меня с безысходной депрессией.

– Видимо, большая разница, раз ты сразу же понеслась в табачный ларек.

– Ну и что? Я расстроилась, – призналась я. – Потому что он выглядел как модель Хьюго Босса, а у меня были грязные волосы и прыщ во все лицо..

– Только из-за этого?

Вот стерва! Психолог-самоучка. Видит меня насквозь. Или это я настолько примитивна?

– Не только. Мне было неприятно видеть, что ему все как с гуся вода. И было неприятно, что меня это по-прежнему волнует. Но поскольку я его больше не увижу, это скоро пройдет. Так, меланхолия на один вечер.

– А это? – кивнула она на сигареты.

– Всего одна пачка. Я не начала курить. Только одна пачка, чтобы стошнило.

– Как это романтично, – вздохнула Зина, – выблевать из себя воспоминания.

– Давай дразни меня. А я буду хамить в ответ. Когда я обороняюсь, мне намного легче.

– Странная ты… Слушай, а он что, встретиться не предложил?

– Предложил, конечно. В ресторан звал.

– А ты?

– А я самым позорным образом сбежала. Вместо того чтобы послать его куда подальше. Смалодушничала.

– Ну и зря! Неужели тебе неинтересно, почему он так тогда поступил?

– Интересно, – улыбнулась я. – Только ведь он все равно соврет. Так что какой смысл?

Зинка выдернула из моей пачки одну сигаретку и глубоко затянулась. В отличие от меня она умела курить. У нее даже получалось выпускать дым ровными колечками.

– Везет же тебе… – вдруг не к месту сказала она.

– Что? Почему это?

– Ты железная. Непробиваемая. Таких, как ты, ничем не проймешь. Я бы на твоем месте уж точно свихнулась.

– Куда тебе, ты и так с головой не особо дружишь, – усмехнулась я.

Зинка невесело рассмеялась:

– Ты права, мать. Чего нам расстраиваться? Все впереди. Наверное.

– Не наверное, а точно.

– Слушай, Варька… А может, водки выпьем?

– С ума сошла? У меня вечером концерт.

– Да ладно тебе, еще трех нет. Выспишься, к ночи будешь как огурчик. Ничего не заметит твой Федоркин… Мы так, по чуть-чуть. Для оптимизма.

Я вздохнула и достала из кухонного шкафчика приятно прохладную бутыль.

– Ну, если для оптимизма, то можно. Но с одним условием. Мы больше никогда не будем упоминать ни Неделю высокой моды, ни мудака, который разбил мое сердце.

– Идет! – весело согласилась Зинуля.

И мы разлили по стаканам водку. Продуктов в нашем общем холодильнике не нашлось – хозяюшки мы с Зиной еще те. Закусывали подсоленным черным хлебом, вымоченным в оливковом масле. Между прочим, получилось ничего, вкусно даже.

Знаете, а что-то есть в подобных горьких бабских посиделках. Я давно заметила, что горе способно подружить тех, кто в будни и смотреть друг на друга не будет. Если бы Зинку взяли участвовать в Неделе высокой моды, да еще и манекенщицей года выбрали бы, я бы не распивала сейчас с ней водочку, потому что она в мою сторону и не взглянула бы. Точно так же, если бы я вдруг вышла замуж за Дениса или хотя бы переехала к нему, мне было бы не до Зинаиды и ее надуманных проблем. А сейчас вот сидим рядышком, смеемся.

Две неудачницы.

Почти полный стакан водки свое дело сделал – я уснула, едва коснувшись подушки головою. И – слава Богу – обошлось без сновидений. А то вечно мое подсознание ночью подсовывает мне именно то, о чем я стараюсь забыть днем. Сколько снов с участием Дениса я видела в тот бесконечный январь, когда еще надеялась, что он не звонит вовсе не потому, что обо мне забыл, а потому, что у него сломался телефон. Я оптимистично надеялась на то, что он был похищен террористами, что ему на голову свалился случайно пролетавший мимо метеорит – в общем на то, что связаться со мною ему помешало объективное обстоятельство. Все что угодно, лишь бы не оказаться брошенной.

Я едва не проспала ночной концерт. Когда я проснулась, Зинки в квартире не было. Умчалась куда-то, а меня не разбудила – вот зараза!

Я растворила в чашке кипятка семь ложечек кофе, приняла холодный душ и погладила сценический костюм – миниатюрная золотистая юбочка и шифоновый топ. Понятия не имею, почему Токарев наряжал нас с Наташкой как панельных дев.

И потащилась в ночной клуб «Сказка фараона», который находился в Северном Бутово – там у Вилли Федоркина той ночью был номер в большом сборном концерте.

Спускаясь по лестнице, я на секунду задержала взгляд на нашем почтовом ящике. И остановилась, шокированная. Ключа от ящика у меня нет, мы с Зиной не получаем писем. Но в этот раз меня ждало не письмо.

Из ящика торчала роза.

Едва распустившаяся, бордовая, на тонком длинном стебельке.

– Он просто психологический террорист, – сказала Наташка, выслушав историю о «втором пришествии» обманщика и розе в почтовом ящике.

Этот бойкий комментарий меня удивил – Наташка-то была не кандидатом психологических наук, а обычной самовлюбленной пигалицей, которой через пару месяцев должно было исполниться шестнадцать. Хотя я сама хороша – советуюсь с безголовой девчонкой. Впрочем, печальная история моего неудачного романа с Семашкиным была известна всей нашей группе – и Вилли, и Токареву. И Наташке, само собой.

– Нет, честно. Я читала об этом. У меня у самой был такой мужик, – важно сказала она. – Играл со мной, как кот с клубком. Не звонил неделями, а когда я находила себе кого-то еще, объявлялся и все начиналось по новой. Три месяца на него потратила, и все впустую.

– А мне он не звонил целый год. И не вспомнил бы про меня, если бы мы случайно не встретились. Так какого хрена ему теперь от меня надо?

– А вдруг у него и правда случилось что-то серьезное тогда? – округлила голубые глаза Натка. – И все это время он был в тебя влюблен?

– Настолько серьезное, что он не мог даже позвонить? – криво усмехнулась я.

– Ты права. Маловероятно. Но все равно, эта роза… Он ведь специально ехал к тебе домой, крался к почтовому ящику.

– Ага, или отправил секретаря.

– Фу, какая ты приземленная!

– Посмотрим, какой будешь ты через десять лет, – сказала я, а сама подумала, что Наташка в моем возрасте наверняка будет являть собой воплощение цинизма. С ее-то темпами. Каждый день новая вечеринка, каждую неделю новый мужик (и все, по ее словам, классические козлы).

Федоркин просигнализировал, что пора на сцену. Мы с Наташей одернули свои до неприличия коротенькие юбчонки. Как всегда, перед самым выходом на сцену у меня щекотно посасывало в животе и слабели колени. Так бывало, даже когда мы выступали в крошечных клубах на частных вечеринках – вот как сейчас.

В тот вечер в клубе «Сказка фараона» отмечали восемнадцатилетие сына какого-то денежного мешка. Отец-толстосум не пожалел средств на то, чтобы мероприятие получилось грандиозным: кроме нас в концерте участвовали и акробаты, и знаменитый фокусник, и стриптизерки из лучшего московского клуба. Вел концерт знаменитый телешоумен.

В гримерке было тесновато – фокусник спешно проверял реквизит, стриптизерки вальяжно вели беседу о том, стоит ли вживлять в грудь новомодные соевые имплантаты.

Телеведущий, хоть и работал в одной упряжке со всеми нами, изо всех сил подчеркивал свое особенное звездное положение. Он потребовал себе отдельный столик и даже сделал попытку отгородиться от окружающих с помощью бумажной ширмы – уж не знаю, где он ее раздобыл. Если кто-нибудь случайно задевал ширму локтем (а в закулисной толкотне происходило это довольно часто), шоумен сквозь зубы цедил: «Твою мать!» – и уничтожающе смотрел на обидчика из-под густых бровей. Выглядело это странно, потому что на экране он строго придерживался амплуа рубахи-парня, доброжелательного, приветливого и слега простоватого.

Пока я наблюдала за заточенными в зеркальный плен тесной гримерной коллегами, Наташа времени зря не теряла. Натка моя вообще не из тех, кто, как говорится, ушами хлопает. Нет, эта девушка не стесняется лопать новые впечатления глубокими тарелками, да еще и добавку нагло требует.

Я заметила, что Наташка приглянулась фокуснику. А он, похоже, понравился ей. Во всяком случае, прожженная Наташка вдруг принялась совершенно по-идиотски хихикать и глупо шутить, постреливая в его сторону густо подведенными глаз-ками.

А фокусник, надо сказать, был очень даже хорош собой. Совсем молоденький – ему едва ли исполнилось двадцать. Выглядел он, как и подобает артистам оригинального жанра, эффектно. Высокий, смуглый, гибкий. Черные, как у цыгана, волосы забраны в тугой хвост, черты лица правильные, но слегка заостренные, над узкими темными губами чернеют четкие усики в стиле Джона Гальяно.

Когда мы уже собирались идти на сцену, он вдруг приблизился к Наташе, театрально припал на одно колено (в его исполнении этот нарочитый жест вовсе не выглядел пошло), хлопнул в ладоши, достал откуда-то из-за уха роскошную белую лилию и протянул цветок покрасневшей под гримом Натке. Она только ахнула – и, обычно несдержанная на язык, не смогла найти правильных слов. Цветок она ловко вплела в волосы.

Ну а теперь можно перейти к главному.

Клуб «Сказка фараона» – это совсем маленькое окраинное заведение. Большинство столиков прекрасно просматриваются со сцены. И как вы полагаете, кого я увидела в первую очередь, стоило мне бросить взгляд в зрительный зал?

Совершенно верно – его.

Мужчину, который разбил мое сердце.

Дениса Викторовича – черт бы его побрал – Семашкина.

Он сидел за столиком у самой сцены и приветливо мне улыбался, показывая направленные вверх большие пальцы, – наверное, имел в виду, что я отлично выгляжу. Как только заиграли первые аккорды, он принялся преувеличенно бодро аплодировать, как будто на сцену вышел не второсортный Вилли Федоркин, а как минимум Майкл Джексон.

– Варя! Ты что застыла?! – услышала я вдруг яростный шепот Наташки.

Я спохватилась – музыка-то давно началась, Наташа с лилией в волосах давно отплясывает, а я стою посреди сцены, точно окаменевшая жена Лота. Не сразу мне удалось влиться в ритм и подстроиться под Натку. Из динамиков уже лилась фонограмма, и Федоркин гнусаво подпевал в микрофон.

Не знаю, виною ли тому выпитая днем водка или очередное нервное потрясение при виде некогда любимого лица, но мои ноги стали будто каменные. Я не могла исполнить простейшие па. Как хорошо, что здесь нет Стаси – иначе бы я получила порцию язвительных комментариев по поводу собственной никчемности и коровообразности. Мне казалось, что я сделана из резины. Хотелось скорее покончить с этой клоунадой.

Федоркин почти закончил петь, когда на сцену вдруг выскочил высокий нескладный молодой человек в пятисотдолларовых ботинках и модном полосатом джемпере от «Этро». Я его узнала – это был тот самый сыночек денежного мешка, в честь восемнадцатилетия которого мы здесь отплясывали. Он был, мягко говоря, не двойником Брэда Питта. На нездорово-зеленоватом лице, точно яркие фонарики, полыхали прыщи. Глазки маленькие и какие-то белесые. Губ почти не видно, зубы кривые и крупные, как у старой лошади.

Вилли растерялся. С одной стороны, мы не привыкли к тому, чтобы публика лезла на сцену прямо во время выступления, – на такой случай в каждом клубе существовали секьюрити. С другой стороны, в данном случае секьюрити были бессильны. Наглый юнец в полосатом джемпере оплачивал праздник, а значит, мог делать все что вздумается.

А вздумалось ему – губа не дура – поближе познакомиться с Наташкой. Она это сразу поняла и попыталась обратить не слишком приятную ситуацию в необременительное кокетство – она взяла именинника за руку и попробовала показать ему классический шаг мамбо, чтобы он мог поучаствовать в нашем танце.

Но танцевать ему не хотелось, а хотелось покуражиться. В зале сидели его друзья, такие же прыщавые и долговязые, как и он сам. Юнцу во что бы то ни стало хотелось продемонстрировать им свою взрослость и крутизну. Недолго думая, он схватил в охапку вяло сопротивляющуюся Наташку, развернул ее лицом к залу и одним четким движением порвал кофточку на ее груди.

Я остановилась, а Вилли продолжал открывать под фонограмму рот – какое же глупое у него было в тот момент выражение лица! Наташка визжала и барахталась в руках урода, тот громко хохотал, а постановщик света оценил ситуацию по-своему и направил на них мощный луч розового прожектора.

Но зарвавшемуся имениннику этого показалось мало. Вино ударило в его не слишком изобилующую мыслями голову. Крепко держа Наталью за руку, он наклонил голову и укусил ее за сосок.

Этого я уже вынести не могла. У любого доморощенного «перформанса» должен быть свой предел. Не обращая внимания на бестолково мечущегося по сцене Федоркина, я схватила раскладной металлический штатив от микрофона и устремилась на помощь ничего не соображающей от страха Наташке. Замахнувшись, я с коротким «Э-эх!» обрушила штатив на голову не ожидавшего такой яростной атаки нахала. Как назло, попала по лицу.

Кровь хлынула из рассеченной брови, юнец отпустил Натку и тупо уставился на меня. Наверное, он мог бы запросто отнять у меня «холодное оружие», но природная трусость и внезапная боль помешали ему сориентироваться в ситуации.

Все, на что он был способен, – это прижать руки к окровавленному лицу и басовито вскричать:

– Па-апа!

Учитывая его возраст и тембр голоса, выглядело это смешно. Я поставила штатив на пол и тряхнула его за плечи.

– Брось, у тебя не смертельное ранение, дай посмотрю, – попыталась успокоить я его.

Но он даже не слушал. Все повторял:

– Папа! Меня хотели убить! Папа!

Когда на сцену выскочили секьюрити в одинаковых камуфляжных штанах и с одинаковым выражением узколобых лиц, я поняла, что мои дела плохи. Кто-то из них (я зажмурилась и не успела увидеть, кто именно, да и какая теперь разница?) наотмашь ударил меня по лицу. Рука у него была тяжелая, жесткая ладонь профессионального участника разного рода мордобитий. Будет синяк, успела подумать я. Черт, как же невовремя! Конец ноября, скоро начнутся предновогодние вечеринки! Вместо того чтобы зарабатывать легкие шальные деньги, я буду ходить с заплывшей рожей.

Меня схватили под руки и куда-то поволокли. Я не успевала перебирать ногами – запуталась в каблуках. Одна золотая туфелька слетела с ноги и осталась на сцене. Вот она, участь современной Золушки – туфелька потеряна в банальной драке, а принца, желающего ее подобрать, попросту нет.

Они долго тащили меня по оформленным в безликом офисном стиле коридорам. Я и не подозревала, что у крошечного клуба столько служебных помещений. Наконец меня впихнули в какую-то крошечную, лишенную мебели комнатенку. Напоследок один из громил, намотав мои распущенные волосы на кулак, несильно треснул меня головой о стену. Я почувствовала во рту характерный солоноватый привкус и в панике ощупала кончиком языка зубы. К счастью, все они оказались целы – в противном случае ходить бы мне щербатой, потому что денег на приличного протезиста у меня попросту нет.

Дверь за ними захлопнулась, провернулся в замке ключ. А я так и осталась сидеть на полу, прижав колени к груди. Меня трясло. То ли это была нервная дрожь, то ли естественная реакция разгоряченного танцем организма на работающий кондиционер.

И что же теперь? Что они со мной сделают? Еще парочка зуботычин? Или вызовут милицию? В конечном счете все будет зависеть от адекватности денежного мешка. Должен ведь он понимать, что его сыночек сам затеял драку, а я всего лишь благородно вступилась за подругу. И вообще, разве рассеченная бровь – это повод для жестокого наказания?

«А если это не просто рассеченная бровь? – подло нашептывал внутренний голос. – Что, если у малолетнего придурка сотрясение мозга? Что, если папаша маниакально любит своего прыщавого отпрыска и убить готов за волосок, упавший с его яйцевидной башки?»

…Время шло, а за мною никто не приходил. Я немного успокоилась. Захотелось пить, но раковины в комнате не было. А может, обо мне и вовсе забыли? Или решили меня заморозить? Китайская пытка включенным кондиционером? Такое впечатление, что в комнате так же холодно, как и на улице. А на мне – несколько жалких лоскутков. Я обняла колени руками, но едва ли от этого мне стало хоть немного теплее.

И почему я такая непутевая? Почему это не Вилли Федоркин бросился спасать Наташу? Ведь он все-таки мужчина, хотя его принадлежность к сильному полу и вызывает некоторые сомнения. Но меня-то вообще никто не трогал. И вот пожалуйста – сижу здесь, совсем одна, избитая, замерзшая. И еще неизвестно, что со мной собираются сделать.

В дверь тихонько постучали. Издеваются, что ли?

– Я занята, – надменно ответила я. – Обратитесь к моему секретарю. Или подождите в приемной.

– Все шутишь, Варенька, – усмехнулись за дверью, и я узнала голос мужчины, который разбил мое сердце.

О нем-то я успела напрочь забыть. Только его здесь и не хватало. Добро пожаловать к руинам гордой красоты.

– Сейчас я попробую открыть дверь, – сказал он. – Замки здесь детские.

– Никогда не знала, что ребенком ты взламывал замки.

– Один момент. – Дверная ручка заходила ходуном. – А я, кстати, твою туфельку на сцене нашел. Так что теперь ты у нас Золушка, Варвара.

– Да? А ты, стало быть, прекрасный принц? Извини, но не похож.

– А по-моему, очень даже.

– Не смеши меня. И без тебя весело.

– А кто же, спрашивается, собирается спасти тебя из лап дракона? Ты даже не представляешь, в какую переделку попала, Варюша… Вива Куба либре!

На этих словах дверь распахнулась, и я увидела его. В светлых джинсах и голубом джемпере он выглядел куда моложе своих сорока – я успела машинально это констатировать. Несмотря на то что мысль номер один, пульсирующая в моей голове, выглядела примерно так: холодно. А мысль номер два, соответственно: страшно.

– Варенька, бедняжка. – Жестом стриптизера из «Красной шапочки» он через голову стянул джемпер и набросил его на мои посиневшие плечи. – Вставай, дурында. А то хозяин передумает. Я и так еле с ним договорился.

– Так хорошо договорился, что даже пришлось взламывать дверь?

– Об этом мы ничего ему не скажем, ладно?

Он помог мне подняться. Ноги не слушались, словно ватными были. Я чувствовала себя марионеткой, попавшей в руки больного церебральным параличом. Неприятно ныла левая лодыжка.

– Можешь идти? – заботливо поинтересовался гологрудый Денис Викторович.

– Могу, – буркнула я и поплелась за ним, прихрамывая. Наверное, мы являли собой весьма странную парочку. Загорелый мужчина – до пояса голый, ниже пояса – одетый на «миллион». И растрепанная босоногая девица (вторую туфельку при-шлось тоже снять, каблуки казались орудием пытки).

– В гримерную возвращаться не будем. Я выведу тебя через запасный выход.

– С ума сошел? Там мое пальто. И сумка.

– Я сказал твоей подруге, Наташе, кажется, чтобы она взяла твои вещи. Идем, не спорь. Я отвезу тебя домой.

Мы вышли на улицу. Асфальт был припорошен снегом. Зима в этом году выдалась поздняя – кажется, это был самый первый снег.

– По морозу босиком к милому ходила, – не слишком удачно сострил Денис, открывая передо мной дверцу своего авто.

Краем глаза я отметила, что он поменял машину. В прошлом году у него был добротный, вполне демократичный «Опель Фронтера», теперь же Денис колесил на новеньком «Лексусе» цвета алюминиевой кастрюли. Да, не бедствовал разбивший мое сердце мужчина. Не то что я – каждое утро понуро спускаюсь в смрадную подземку.

– Рада, что смогла тебя развеселить. Печку включи.

– На, хлебни, – протянул он мне плоскую фляжку. Я сделала огромный глоток – пряный коньяк обжигающим шариком покатился вниз по пищеводу.

– Ты живешь в Измайлове, а у меня квартира в центре, – не глядя на меня, сказал он. – Предлагаю поехать ко мне. Примешь ванну, выспишься, утром закажем какую-нибудь одежду.

– Еще чего! – фыркнула я. – Даже не мечтай. Вези домой, как обещал! Или я поймаю такси.

– Какая ты деловая. Думаешь, так просто поймать такси в таком виде, – кивнул он на золоченые лоскутки и бледные от холода ноги, на которых уродливыми трупными пятнами начали проявляться фиолетовые синяки. – И потом, деньги-то на такси у тебя есть?

– Какая же ты сволочь! – воскликнула я, дернув за дверную ручку. Дверцы были заблокированы. – А ну открой!

– Не горячись. Я пошутил. Я же помочь тебе хотел. – Он включил зажигание и ловко вырулил на пустынную улицу.

– Знаю я таких помощников. Учти, ничего у нас не будет. Ни при каких обстоятельствах. Так что зря ты вертишься вокруг меня.

Он коротко и, как мне показалось, удивленно взглянул на меня:

– Варь, да я ничего и не имел в виду. Просто… рад тебя видеть. И вообще… если честно, это я порекомендовал пригласить вас в «Сказку фараона».

– Что?

– Да. Я думал о тебе. Очень хотел тебя увидеть, но не мог найти предлог. А тут один мой деловой партнер как раз день рождения сына отмечал. Вот я и посоветовал пригласить Федоркина. И сегодня утром… Я ведь специально приехал к твоему танцклассу, Варя. Я и правда не курю. Просто надеялся, что тебя увижу.

– Что ж, и тебе это удалось. Теперь можем благополучно расстаться еще на пару лет. Если захочешь меня увидеть, приходи следующей зимой к танцклассу и соври, что вышел из машины за сигаретами.

– Ты похожа на обиженного ребенка. Даже выслушать меня не захотела.

– Хорошо. Говори. – Я закинула ногу на ногу и попыталась придать себе вид максимально светский.

Он резко развернул руль и запарковался на обочине. И посмотрел на меня так, что я мгновенно согрелась.

– Варя, я тебя боюсь.

– Неужели меня так изуродовали? Согласна, шрамы женщину не украшают. Но ты не пугайся, обещаю не являться к тебе в ночных кошмарах.

– Не паясничай. Я тогда исчез, потому что испугался. Я повел себя как слабый человек. Ты же знаешь, Варенька, я был четыре раза женат, и все неудачно. В какой-то момент у меня сформировался комплекс, я начал бояться серьезных отношений. Только флирт и секс без обязательств. У меня были толпы любовниц. Я даже не помню имен женщин, с которыми спал за последние три года.

– Вот как? А в Мюнхене, помнится, ты говорил мне, что слишком стар для одноразовых отношений.

– Варенька, с этой фразы я обычно одноразовые отношения и начинал. Но когда я узнал тебя ближе, понял, что ты слишком глубоко в меня врастаешь. Это в мои планы не входило. Я испугался.

– Бедненький, – с сарказмом воскликнула я, – тебя можно только пожалеть. Так перепугался, что сбежал на другой конец света в самый Новый год.

– Не знаю, как это получилось, – беспомощно развел руками он. – Милка подвернулась. Она вообще давно на меня глаз положила, такой простой казалась.

– И к тому же топ-модель.

– Варя… я понимаю, что имею мало шансов после того, что сделал. И все-таки…

– Не совсем так, – миролюбиво пояснила я, – ты имеешь не мало шансов, ты их не имеешь вообще. А теперь поехали. Мне холодно, и я хочу домой.

Я отвернулась к окну, а за окном на ветру плавно вальсировали снежинки. Красиво. Если бы он произнес все это год назад, я бы, честное слово, заплакала. От бессилия, предвосхищающего счастье. А сейчас… Сейчас я просто почувствовала себя такой усталой, как будто оттанцевала четыре концерта подряд. Хотелось отгородиться от неудачного дня толщей любимого пледа.

– Ты права. Для начала я захотел слишком многого. Хорошо, что ты меня осадила. Сейчас я отвезу тебя домой.

Больше он не произнес ни слова. И даже ни разу на меня не взглянул. Вел машину уверенно и быстро и сосредоточенно следил за снежной змейкой пустынной дороги. У подъезда поцеловал меня в висок и тут же отстранился. Я почему-то думала, что он сделает попытку посягнуть на «французский» поцелуй, даже морально приготовилась к активному сопротивлению и (чем черт не шутит) возможной капитуляции.

– Варюша, давай я тебя до квартиры провожу. Куда ты в таком виде?

– Сама добегу. Пока!

Я с силой хлопнула дверцей «Лексуса», словно в моем разочаровании был виноват автомобиль, а не водитель. И босиком, прижимая золоченую туфельку к груди, побежала домой.

Глава 4

– Бог мой, что с тобой случилось?! Где ты валялась? – вскричала Зинка, взглянув на меня.

– Даже не спрашивай.

– Тебя изнасиловали?

– Если бы! – усмехнулась я. – Если вкратце, то вот что произошло. Я треснула сыночка одного олигарха штативом от микрофона по башке. Его телохранители меня, кажется, хотели убить. Но вмешался небезызвестный тебе Семашкин Денис Викторович. Он и привез меня сюда. Благородно с его стороны, правда? А теперь извини, но мне надо в душ.

Я продефилировала в ванную мимо Зинки, которая так и осталась стоять посреди коридора с видом самым что ни на есть идиотским – расстегнутый халат, из-под которого бесстыдно выглядывает штопаная, отнюдь не романтичная ночнушка, а на голове – торчащие в разные стороны рогатые бигуди (вот уж подумать не могла, что холеная Зинаида укладывает волосы таким допотопным способом).

А в ванной меня ждало другое, куда более значительное потрясение. Я увидела свое зеркальное отражение.

Какой ужас!!!

Кто это? Неужели именно этому странному существу всего несколько минут назад похожий на Джеймса Бонда Денис Викторович Семашкин едва не признался в любви?

Отбросим ложное кокетство – зеркало отразило вовсе не меня, а привокзального бомжа, неизвестно зачем нацепившего на давно немытые телеса вульгарные золотистые тряпочки. Один глаз бомжа заплыл, под ним темнел бурый синяк. Волосы торчали в разные стороны и больше всего напоминали найденный на помойке синтетический парик. Кровь из треснувшей губы собралась в уголках рта, как у какого-нибудь Дракулы.

Внезапно меня разобрал нервный смех (все, теперь Зинаида точно подумает, что я свихнулась, и, возможно, даже вызовет психиатрическую «Скорую помощь»). Но остановиться я не могла – я вдруг вспомнила, с каким светским видом восседала в шикарном «Лексусе». И сразу стало понятно, почему Денис постеснялся претендовать на «взрослый» поцелуй.

Странно, что его вообще не стошнило.

На следующее утро моя лодыжка распухла так, что мне пришлось плестись в травмпункт. Хмурый врач смерил меня презрительным взглядом из-под тускло поблескивающих очков и процедил:

– Напьются, подерутся, а мне перевязывай.

– Меня избили!

– Ага, рассказывай.

Выяснилось, что у меня вывих. «Две недели постельного режима, никаких физических нагрузок!» – припечатал неприветливый врач.

Для кого-то провести две недели в постели на правах тяжелораненого означает желанное блаженство. Для меня же это значило только одно: лишение предновогодних заработков, на которые я так рассчитывала. Если мне даже ходить не рекомендуется, то что говорить о танцах. Да и мой внешний вид мало располагал к появлению на сцене. Глаз утром просто не открылся. Половина лица была неинтеллигентно фиолетовой.

По дороге из травмопункта я зарулила в гастроном и приобрела невероятно вкусный, но строго запрещенный диетологами торт «Прага». Раз уж я все равно стала такая профнепригодная, то и парочка лишних килограммов, осевших на талии, меня не особенно испортит. При данных обстоятельствах никто и внимания не обратит на мою полноту.

Но насладиться поеданием пропитанного кремом теста в одиночестве мне не удалось, потому что возле подъезда меня ждала Наташка с объемистой сумкой в руках – видимо, она решила принести забытые мною в гримерке пальто, сумку и зимние ботинки.

Она не сразу меня узнала. А когда узнала все-таки, ее хорошенькая физиономия вытянулась.

– Ну тебя и уделали! Какой кошмар! А как же наш завтрашний концерт в «Кристалле»?

– Придется тебе отдуваться за двоих. – Я присела на лавочку, чтобы перевести дух.

– Варька… – Натка выпучила синющие глаза, – а как же… Как же наше выступление в «России»?! Через две недели… Мы же полгода к этому готовились!

– Значит, не судьба, – отрезала я, хотя при мысли о пропущенном концерте мне хотелось всплакнуть. Это же был первый серьезный концерт Вилли Федоркина, «сборная солянка» с самыми знаменитыми эстрадными исполнителями. Как бы в результате этого прогула мне вообще не оказаться за бортом.

– Токарев тебя убьет, – вздохнула Наташа.

– Ты пришла, чтобы погоревать вместе со мной?

– Нет, конечно, – спохватилась она. – Я твои вещи принесла.

– Тогда пошли пить чай. У меня торт есть.

– Торт! – с ужасом повторила она. – Я уже два года не ела торт.

– Вот и поешь заодно. Ты такая тощая, что ничего тебе не будет.

Через четверть часа мы уже весело болтали на кухне. Иногда я забываю, что Натке нет еще и шестнадцати. Я считаю ее почти подругой, и в моем к ней отношении присутствует разве что малая толика снисходительности.

Наташка рассказала мне о том, что произошло в клубе «Сказка фараона» в мое отсутствие. Правда, ее повествование показалось мне несколько однобоким. Мне-то было интересно узнать о том, что случилось с нахалом в полосатом джемпере и как отреагировал на мою агрессивную выходку его отец. Однако львиная доля Наташиного сумбурного повествования была посвящена… симпатичному фокуснику, на которого она положила глаз за кулисами.

– Ему всего восемнадцать лет. И он окончил только девять классов. С детства работает в цирке. Его папа знаменитый эквилибрист. Варька, он такой красивый, я раньше никогда таких не встречала. Я, кажется, влюбилась.

– Ты? Невозможно.

– Это еще почему? – обиделась она. – Он пригласил меня в цирк. Мне можно будет посмотреть на репетицию и покормить слона.

– Обычно ты принимаешь приглашения исключительно в ресторан, – усмехнулась я, – где сама наедаешься, как слон, причем употребляешь исключительно деликатесы.

– Так обычно я и иду на свидание для того, чтобы пожрать, – потупилась она, – а здесь… Это другое. Свидание ради самого свидания.

Я вздохнула. С Наташей я была знакома два года и за это время изучила ее характер досконально. Безусловно, ей к лицу внезапный романтический порыв. Но боюсь, что без крупнокалиберных подарков и походов по злачным местам моя подружка долго не продержится.

– С таким, как он, мне никогда не будет скучно, – продолжала петь дифирамбы своей новой пассии Натка. – Ты и представить себе не можешь, какой он романтичный.

– Лучше расскажи о другом своем «поклонничке», – мрачно усмехнулась я, – том идиоте, из-за которого я так прекрасно выгляжу.

Ната скривилась:

– Да что о нем и говорить? Классический пресыщенный урод. Сидел на сцене и рыдал в голос, пока его не увели. Представляешь, для него пришлось вызывать психолога.

– Какой кошмар!

– Вот именно. А его отец – вообще туши свет. Орал, что тебя надо посадить на пятнадцать лет. Так что ты еще легко отделалась. Мы с Федоркиным думали, что конец тебе. Я всплакнула даже.

– Спасибо, – умилилась я, – как это трогательно.

– А Пидоркин хотел позвонить в милицию, но у него отобрали мобильник. А потом ко мне подошел твой бывший, сказал, чтобы я собрала твои вещи и валила домой.

Наташа замолчала и выжидательно на меня уставилась. Я поняла, что ей не терпится услышать историю восстановления моих отношений с мужчиной, имя которого я целый год старалась не произносить вслух.

– Ну! – не вытерпела наконец она.

– Что?

– Не надо включать дурочку. Сама знаешь что. Как получилось, что вы опять спелись? Почему, когда ты рассказывала мне душещипательную историю о розе в почтовом ящике, забыла упомянуть, что он придет в клуб?

– Думаешь, я знала? С его стороны это была чистой воды импровизация. Оказывается, это он порекомендовал пригласить нас в «Сказку».

– Вот как? – вздернула подкрашенную бежевым карандашиком бровь Натка. – А это, случайно, не он порекомендовал тому придурку подняться на сцену? Странный он у тебя.

– Он не у меня. Он сам по себе.

– И что он тебе говорил? – Наташка отрезала себе еще кусочек торта.

Я последовала ее примеру – гулять так гулять.

– Сказал, что скучает.

– И ты ему веришь?

– Конечно, нет! И не собираюсь больше с ним общаться.

– Но если бы не он, неизвестно, где бы ты сейчас была.

– И что? Предлагаешь пасть на колени и распевать ему осанну?

– Ну, не знаю. – Пухлые губы Наташки были перепачканы шоколадом. В ее манерах не было ничего великосветского – она поедала торт с такой жадностью и скоростью, как будто до этого не ела три дня. Шоколад на губах придавал ее румяному лицу дополнительную детскость. В тот момент невозможно было поверить, что этот чумазый белобрысый ангелочек матерится, как подвыпивший боцман, пьет текилу литрами и спит с кем попало.

– Слушай, а давай не будем о нем, о’кей?

– Думаешь, он даст так просто о себе забыть?

Во всяком случае, я на это надеюсь.

Разумеется, надеялась я зря. Не прошло и трех дней, как Денис Викторович напомнил о своем существовании. Нельзя сказать, чтобы эти три дня были лучшими в моей жизни. Я отчаянно скучала, вдруг оказавшись в вынужденном домашнем плену. Никогда не думала, что ничегонеделание может быть таким утомительным. Я места себе найти не могла. Телевизора у нас с Зинкой нет. Так же как нет у меня и какого-нибудь милого домашнего хобби. Все эти женские забавы типа вязания крючком или вышивания крестиком провоцируют во мне непроизвольную зевоту. Я терпеть не могу готовить. О других аспектах ведения домашнего хозяйства лучше вообще промолчу.

Зинка, как назло, уехала в Питер участвовать в какой-то конвенции боди-арта.

Целыми днями я читала. Книг в нашем доме оказалось немного, и все они принадлежали квартирной хозяйке. Крайне странная подборка – Кастанеда и библиотека детской сказки, старые подшивки журналов «Крокодил» и «Автопилот».

Дольше всего я сидела над сказками. Никогда бы не подумала, что простое, незамысловатое повествование может настолько увлечь.

Скуке моей пришел конец в тот день, когда курьер в желтой форменной куртке неожиданно доставил мне большую коробку, перевязанную пошлым алым бантом. Никаких курьеров я не ждала, день рождения у меня в июне.

– Догадалась, вы чеченский террорист и принесли мне бомбу, – невесело пошутила я.

– Я здесь вообще ни при чем, – принялся оправдываться курьер. – Вот визитная карточка отправителя.

Я эту визитную карточку сразу узнала. Семашкин Денис Викторович, агентство моделей «Люкс-стар», президент. Знаем, проходили.

Вздохнув, я позволила курьеру втащить коробку в коридор. Развязала бантик, заглянула внутрь и, несмотря на предвзятое отношение к дарителю, не смогла сдержать улыбки. В коробке находилась компактная видеодвойка «Сони» и несколько кассет с моими любимыми фильмами: «Приключения Петрова и Васечкина», «Амели», «Счастье», «Украденные поцелуи», «Бойцовский клуб». Он запомнил фильмы, которые мне не скучно пересматривать по десять раз подряд. Мы не виделись почти целый год, кто знает, от скольких женщин он услышал за это время сакраментальное «люблю»? И это не помешало Семашкину Денису Викторовичу, президенту агентства моделей «Люкс-стар», запомнить мои любимые фильмы.

Я подумала, что, когда он позвонит (а в том, что он позвонит, чтобы выслушать заслуженную благодарность, я ни на минуту не сомневалась), я не буду хамить и ерничать. Не буду истерично бросать трубку или неестественно бодро шутить. Просто скажу – спасибо. И вообще, кто сказал, что бывшие любовники не могут стать друзьями?

Но Денис все не звонил и не звонил. Прошло еще несколько дней. Каждый фильм я пересмотрела трижды. А сказать «спасибо» было по-прежнему некому.

Зато почти каждый день меня навещала Наташа. Оказывается, я успела многое пропустить. За несколько дней моего отсутствия гипердеятельная Наташка обзавелась новой шубкой и новым любовником. Шубку (пушистый аргентинский енот, не самый дорогой вариант, но мне и такого никто никогда не дарил) презентовал ей мужчина, с которым Натка какое-то время (недели полторы, не больше) жила под одной крышей. Прекрасно помню этого типа – банковский работник лет сорока, вида самого унылого. Помнится, только познакомившись с ним, Наташка задумчиво сказала, что это неплохой вариант, и даже что-то там трещала о возможном замужестве. Однако отношения их не сложились – Наткин образ жизни сложно совместим с ролью добропорядочной жены. Кому нужна женушка, которая возвращается домой в три часа ночи? Уж не уставшему от будней банкиру, это точно. Так что Наташа была с банкирской жилплощади выставлена, а в качестве компенсации за моральный ущерб (Наташка и мораль? Не смешите меня!) ей и была вручена шуба.

А новым любовником стал тот самый фокусник с мистическим именем Арманд. По тому придыханию, с которым она его имя произносила, я сделала вывод, что и в постели он, вероятно, фокусник.

Он действительно пригласил Наташу в цирк. Не лишенную светского снобизма Натку не отпугнул даже специфический закулисный запах цирковых животных.

– Ты просто не представляешь, что такое цирк! – Ее глаза горели, как будто она по примеру старинных красавиц закапала в них белладонны.

– Хватит о цирке. Лучше давай о сексе. Как он?

– Какая ты противная. Я еще не рассказала тебе, как фотографировалась с удавом. И еще, Арманд предложил мне поработать его ассистенткой. Будет распиливать меня надвое и превращать в белого кролика.

– Кстати, о кроликах. Расскажи наконец, когда вы успели трахнуться.

– А еще я познакомилась с гуттаперчевой женщиной, – невозмутимо продолжила увлекательный рассказ Наташа. – Я показала ей, как сажусь на шпагат. И она сказала, что у меня хорошая растяжка.

– Кстати, о растяжке…

– Можешь ты помолчать, озабоченная?

Это было поразительно! Обычно Наташка не упускала возможности похвастаться своими сексуальными подвигами. Она цинично кормила меня самыми интимными подробностями своих ежедневных свиданий. Наверное, при желании я могла бы стать автором ее сексуальной биографии. Если Наташка когда-нибудь прославится (а она со свойственным юности максимализмом искренне в это верит), я так, пожалуй, и сделаю. Буду продавать работникам желтого пера воспоминания о тех временах, когда она была не признанной звездой, а неприхотливой девчонкой, прыгающей из постели в постель.

– Так, Натка, я что-то не поняла. А ну-ка признавайся. Что не так?

– А с чего ты взяла, что что-то не так?

– А то по тебе не видно. Твой великолепный Арманд слабоват в постели? Импотент?

– С ума сошла?

– Извращенец? – допытывалась я. – Он привязывал твои руки к спинке кровати? Или предстал перед тобою в женском кружевном белье? А может, предложил, чтобы к вашим любовным играм присоединился цирковой аллигатор?

– Какая мерзость! – взвизгнула она.

Ее щеки раскраснелись, и я внезапно почувствовала себя растлительницей малолетних. Наверное, я немного перегнула палку с пассажем о цирковом аллигаторе. Остановись, строго сказала я себе. Твой гадкий юмор здесь совершенно неуместен. Наташке всего пятнадцать. Не надо с ней шутить на зоофилические темы. Ей это может быть неприятно. Она еще ребенок. Несмотря на то что светски болтает о предпочтительных размерах пениса и новомодных способах контрацепции.

– Так в чем же дело? – растерялась я. – У него маленький?

– Какая ты, Варя, странная. Ну при чем здесь вообще это?

– При том, что каждое утро, появившись на репетиции, ты первым делом начинаешь в подробностях описывать гениталии очередного соблазненного тобою красавчика.

– Но Арманд вовсе не очередной красавчик. Ты будешь смеяться, но я, кажется, влюбилась.

– Это не смешно. Тебе давно пора.

– Сегодня утром я даже плакала.

– Это еще зачем?

– Сама не знаю. Проснулась и как начну рыдать. Со мной такого не было никогда. Варь, он мне сегодня еще не звонил. Как ты думаешь, может это означать конец? Или, может, мне самой позвонить.

– Чем чаще ты звонишь мужчине, тем реже он будет звонить тебе, – философски вздохнула я. – Этой мудрой сентенцией порадовал меня один любовник, которому я однажды позвонила, чтобы денег занять. Но это так, к слову… Натка, опомнись. Какой конец?! Еще только десять утра. Конечно, он еще позвонит.

– Думаешь? Знаешь, если он предложит мне выйти замуж, я соглашусь не раздумывая.

– Какой прогресс. И это после недели знакомства.

– Восьми дней.

– Только учти, что цирковые чаще всего женятся на своих. Прорваться к ним сложнее, чем выйти замуж за британского герцога.

– Но если я буду работать ассистенткой Арманда, то разве не получится, что я тоже своя, цирковая?

Я улыбнулась. А все же жаль, что мне не пятнадцать. Давненько я вот с такой отчаянной решимостью не рубила канаты.

– Значит, ты твердо решила переметнуться от бедного Федоркина?

Наташа поколебалась.

– А какая разница, чьей ассистенткой быть? Эстрадного клоуна Пидоркина или циркового фокусника? По-моему, второе даже романтичнее.

– Только платят в цирке куда меньше, – вернула я ее с небес на землю.

– Ну, не знаю, – надолго призадумалась Натка.

Она вытащила сигарету из непочатой пачки, но тотчас же, досадливо поморщившись, запихнула ее обратно.

– Знаешь, а я бросила курить.

Клинический случай. Бросила курить. Наташка и сигареты. Она курила с тринадцати лет, и я даже представить не могла Натку без тлеющей сигареты в изящных пальчиках.

– Арманд не курит, – застенчиво объяснила она. – Наверное, ему неприятно со мной целоваться. Говорят, что некурящему поцеловать курильщика – это все равно что вылизать пепельницу.

– Теперь я тебе, кажется, верю.

– Варь… а как ты думаешь, в меня можно влюбиться? – вдруг с застенчивой улыбкой поинтересовалась она.

– Конечно, глупая. – Натка была такой красавицей в тот момент. Появилось в ней нечто более весомое, чем стандартно-кукольная привлекательность. Влюбленная Наташка перестала напоминать идиотскую пластмассовую Барби. Пусть это было, скорее всего, не взрослое продуманное чувство, а игра в любовь, навеянная неплохим сексом. Так всегда бывает с куколками вроде моей Натки – они влюбляются в пенис, а сами думают, что влюблены в человека. Начинают придумывать себе повод для страданий и слез. Что ж, через это тоже стоит пройти.

– Наташа, запомни, ты – самая красивая. Твой Арманд должен быть счастлив только от того, что ты иногда о нем думаешь.

Она просияла.

А я – признаюсь – ей даже немного позавидовала.

С каждым днем моя разбитая физиономия почему-то выглядела все хуже и хуже. По логике вещей она, наоборот, должна бы заживать – так нет! Глаз по-прежнему не хотел открываться – так что одна половина лица была у меня совершенно монгольской. Вокруг него темнело похожее на отвратительную расплывшуюся родинку пятно, края которого начали желтеть. Я была самой себе ненавистна и старалась не смотреть в зеркало.

Зато моя нога зажила быстро. Через несколько дней я уже не чувствовала боли при ходьбе, а через неделю вернулась к танцевальным упражнениям. Естественно, в зал я не ходила – боюсь, с такой физиономией меня могли не пустить в метро.

А до съемок новогоднего концерта в «России» оставалось чуть больше недели. Наташка жаловалась на катастрофическую усталость – Стася заставляла их репетировать по пять часов в день. Ежу понятно, что я осталась за бортом этого праздника жизни.

Это была катастрофа! Настоящий провал. Как я уже неоднократно повторяла, это был первый приличный концерт Федоркина. Вместе с нами за кулисами должны были оказаться самые настоящие звезды. Конечно, у Аллы Борисовны будет личная гримерная, но кто знает, может, я приглянулась бы какому-нибудь известному продюсеру и была бы приглашена в более раскрученный коллектив. К тому же на этом концерте будет работать специально нанятый Олегом Токаревым телеоператор. На основе концертного выступления Вилли будет смонтирован клип, в который я, увы, не попаду.

Самым неприятным в этой истории было то, что мое место должна была занять другая танцовщица. Об этом мне насплетничала Наташка. Ей удалось узнать, что Стася натаскивает ее в танцклассе, а на следующей неделе, перед самым концертом, запасной игрок, темная лошадка наконец будет представлена группе.

– Представляешь, это Стаськина племянница! – рассказывала Наташа. – Мне удалось просмотреть ее портфолио. Ничего, симпатичная. Но ты, конечно, лучше, – дипломатично добавила она, отведя взгляд от моего расквашенного лица.

– Какая она? – ревниво спросила я.

– Ну, темненькая…

– Ясен пень. – Предсказуемость Токарева заставила меня слабо улыбнуться. – Ты блондинка, значит, вторая девушка должна быть темненькой. Так было задумано изначально.

– Ох, Варька, неужели эту мымру навсегда к нам… Так поговаривают.

– Почему мымру? Ты же только что сказала, что она симпатичная.

– Да ну, на лошадь чем-то похожа, – скривилась Натка. – И потом, у нее проколот нос. Ненавижу женщин, у которых проколот нос.

– Спасибо за солидарность. Ради того, чтобы поднять мне настроение, ты всех вокруг готова возненавидеть.

– Но ты еще держишься, – сочувственно вздохнула она. – Я бы на твоем месте, наверное, обрыдалась.

– Ну мне же не пятнадцать лет.

На самом же деле мне было так тоскливо, что хотелось в лучших традициях мистического кино завыть на луну или в крайнем случае разбить парочку ни в чем не виноватых тарелок. Но я старалась держать себя в руках. Во-первых, я вовсе не была уверена, что битье посуды действительно могло хоть немного меня утешить или развеселить, а во-вторых, все находящиеся в квартире тарелки принадлежали хозяйке, а значит, мне пришлось бы платить за них из своего кармана. Что не очень-то приятно, учитывая перспективу потери работы.

Итак, дела обстояли хуже некуда.

Мне двадцать четыре года, и я полное ничтожество. У меня нет в этой жизни никаких преимуществ, кроме большой груди и довольно смазливой мордашки. Я даже не могу причислить себя к привилегированному сословию настоящих красавиц. Высшего образования у меня нет. Сразу после школы я устроилась танцевать в никому не известный ансамбль, гастролировавший по стране. Тогда мне казалось, что самостоятельно зарабатывать хоть какие-то деньги куда более интересно, чем просиживать место в пыльных институтских аудиториях.

Мне двадцать четыре, и я полный ноль.

Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, мне хочется закричать. Конечно, лицо рано или поздно приобретет первоначальные очертания, но что мне с того?

Я потеряла работу. У меня нет денег. Тех, что остались, хватит максимум месяца на три-четыре. Никогда не умела копить. Откладывать средства на черный день – это не мое. У меня нет весомого профессионального опыта, чтобы претендовать на место в балете более-менее приличной группы. А конкуренция так велика, что отпадает желание даже записываться на бессмысленные кастинги. Конечно, можно опять опуститься до какого-нибудь третьесортного ансамбля и отплясывать народные танцы за гроши.

Или, перешагнув через собственные убеждения, податься в стриптиз. Стать шестовой полупроституткой. Раскручивать одышливых извращенцев на приватные танцы и иметь несколько сотен за ночь.

Мне двадцать четыре, и я классическая неудачница. Даже мужчины у меня нет.

Впрочем, не совсем так. Существует мужчина, который вот уже несколько дней настойчиво добивается моего внимания. Кажется, его даже мало интересует тот прискорбный факт, что в данный момент я похожа не на потенциальную любовницу, а на только что очнувшуюся после пьяной драчки привокзальную бродяжку.

Семашкин Денис Викторович.

Он все-таки позвонил мне – поинтересовался, понравился ли мне его подарок. Я была дружелюбной и в меру приветливой – в конце концов, я позволила ему одарить себя телевизором, а значит, больше не имела права на откровенное пренебрежение и хамство. И потом, если честно, мне было приятно слышать в телефонной трубке его голос. Я отдаю себе отчет, что это говорит о моей мягкотелости и полном отсутствии женской гордости. Но это правда. Я вовсе не собиралась впутываться в новую интрижку с Денисом, но каждый раз, когда тишину моей квартиры нарушала назойливая телефонная трель, я надеялась, что это он.

– Привет, солнышко!

– А, это ты…

– Не слишком, я слышу, ты мне и рада.

– Ну почему же, рада. Как раз собиралась тебе позвонить, чтобы поблагодарить за телевизор. Спасибо. Тебе совершенно необязательно было делать мне такой дорогой подарок.

– Но это вовсе не дорогой подарок, – довольно усмехнулся он. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Если не считать внешнего вида.

– Я соскучился.

– Денис, только не надо начинать все сначала.

– Варя, давай встретимся и поговорим. Просто разговор. Мне это очень нужно. Пожалуйста.

– Не думаю, что это нужно мне.

– Тогда я прошу сделать мне одолжение. Бог мой, неужели ты так занята, что не можешь уделить мне хотя бы час? Обещаю, что не буду к тебе приставать. – Его голос говорил об обратном. – Поужинаем, поговорим, и я отвезу тебя обратно домой.

– Это что, шантаж?

– В какой-то степени. Как насчет суши сегодня вечером?

– Боюсь, при виде моей рожи у остальных посетителей ресторана мгновенно пропадет аппетит.

– В таком случае не надо идти ни в какой ресторан. Я привезу все к тебе домой. Сможешь сплавить на часок свою соседку?

– Это вряд ли. Так у нас не принято.

– Тогда вот что. Я заеду за тобой в восемь, идет? Поедем ко мне, закажем чего-нибудь вкусненького… Обещаю рук не распускать. Просто поговорим.

Знал бы он, с каким трудом давалось мне очередное «нет». Хотя, скорее всего, он мог об этом догадаться – не обещающие ничего хорошего металлические нотки давно и безвозвратно исчезли из моего голоса. Я вновь готова была превратиться в податливый пластилин. Как же мне хотелось выслушать его версию причины нашего разрыва! Но упрямый внутренний голос назойливо сигнализировал об опасности.

Остановись, Варвара. Не смей. Хватит. Тебе и по телефону-то сложно ему противостоять. А что начнется, когда он возьмет тебя за руку, посмотрит на тебя так, как умеет смотреть только он? Да ты же мгновенно откажешься от своих дурацких принципов и дурацких обид, ты пойдешь за ним, как крыса за магической дудочкой.

– Так что, Варвара Михайловна? Восемь часов вас устроит?

А если он и правда мучим беспощадным чувством вины? Что, если в его приглашении никакой задней мысли нет? Неужели я такая мямля, что поплыву по течению от одного его взгляда?

И я сказала:

– Что ж… ладно. Но только на часок.

– Гарантирую. Спасибо тебе, Варенька.

Глава 5

Вот так я назначила свидание мужчине, который разбил мое сердце. До восьми часов оставалось не так много времени. И я побрела в ванную перемывать голову.

Вообще, я женщина уникальная. Умею наводить марафет за двадцать минут. Наташка, к примеру, может гримировать свое пятнадцатилетнее личико часами. Про Зинку вообще лучше промолчу – если она запланировала свидание, то в ванную мне в этот вечер не попасть. Она оккупирует ее часа на три, не меньше. Что она там делает все это время, ума не приложу. Иногда мне кажется, что на самом деле моя соседка Зинуля – мужчина. Дикая версия, зато это вполне объяснило бы ее многочасовое пребывание в ванной – ну как же, обработать эпилятором почти все тело, втиснуть ноги в изящные лодочки, перебинтовать мошонку, чтобы обтягивающие джинсы от Труссарди не выдали правды.

Я высушила волосы феном, наклонив голову вперед, чтобы прическа выглядела пышнее. Кончики волос накрутила на термобигуди. Я ненавидела себя за то, что мне хочется выглядеть красивой.

На несколько минут я задержалась перед шкафом. Если честно, у меня не так-то много одежды. Дрянные рыночные шмотки я не признаю. А мои гонорары не позволяют часто наведываться в бутики. Что надеть? Денису всегда нравились юбки. Помню, однажды зашли мы с ним в «Петровский пассаж», один из самых дорогих московских магазинов, маленький рай для небедных кокеток всех возрастов и мастей. И он заставил меня приобрести несколько вечерних платьев, которые мне некуда было носить. Каждое стоило столько, сколько я не зарабатываю за месяц. Денис расплачивался кредитной карточкой, на ценники он даже не смотрел.

Ни одно из этих платьев я так и не надела «в свет» – их видел на мне только сам Денис. Дело в том, что меня не приглашают на тусовки такого калибра, на которых дамы выглядят как наследные принцессы.

Больше других Денису нравилось длинное платье с прозрачным шлейфом. Нежно-голубое, мягкое, в струящихся нежных складках. Я погладила ладонью гладкий шелк. Вот бы Денис удивился, если бы я встретила его именно в этом платье!

К сожалению, платья эти я не надену больше никогда. Их придется сдать за треть цены в элитный секонд-хенд на «Третьяковке». В моей новой жизни лишние деньги мне не повредят, а вот этим шикарным платьям в ней места, скорее всего, не будет.

В итоге я выбрала строгую черную юбку колоколом и черную шелковую водолазку. Несмотря на почти пуританскую строгость (никто не сможет обвинить меня в претензии на кокетство), эти вещи смотрелись на мне сексуально. Не глядя я мазнула губы бледно-розовой помадой и подошла к зеркалу, чтобы привычно убедиться в собственной неотразимости.

Взглянула на себя и – отшатнулась.

Принарядившийся монстр.

Жаль, что шляпы с густой вуалью сейчас не в моде. Жаль, что я иду на свидание, а не на венецианский карнавал – в противном случае можно было бы прикрыть отвратительную физиономию изящной маской ручной работы и сойти за красавицу.

Вздохнув, я нацепила темные очки – турецкая подделка «Гуччи», купленная Зинаидой в переходе метро. Дымчатые стекла закрывали почти половину лица. Эта модель еще в прошлом году вышла из моды, но что поделаешь? Я занавесила волосами щеки, чтобы максимально скрыть от посторонних глаз синяки. Благодаря этому камуфляжу я приобрела вполне социально приемлемый вид, даром что круглые очки и растрепанная прическа сделали меня похожей на женскую версию Оззи Осборна.

Когда я уже собиралась выходить из квартиры, зазвонил телефон.

Услышав в трубке немного гнусавый голос Вилли Федоркина, я удивилась. Во-первых, никогда раньше он не звонил мне домой, и я даже не уверена была, что ему известен мой телефонный номер. Во-вторых, последние несколько дней я только тем и занималась, что пыталась привыкнуть к факту моего увольнения из кордебалета Федоркина. Я уже почти смирилась с тем, что Вилли стал частью моего прошлого.

– Варя! Как ты себя чувствуешь?

– Не хуже других.

– Мы по тебе скучаем. – Вилли замялся.

– Я по вам тоже, – пришлось вежливо ответить мне. Хотя – какая скука, когда я в красивой юбке стою в прихожей, а в машине у подъезда ждет меня мужчина, которого я и ненавижу, и люблю одновременно.

– Варя, вообще-то я тебе по делу звоню…

– Ясно, что не просто так. Выкладывай.

– Ты можешь завтра утром приехать в репетиционный зал?

– Зачем? – удивилась я.

– Варенька, у меня плохая новость. На твое место хотят взять Стасину племянницу.

– Это уже не новость, – мрачно вздохнула я. – Мне Наташка еще на прошлой неделе об этом рассказала.

– Так или иначе, мне она не нравится!

«Да тебе вообще женщины не нравятся, не зря же тебя Пидоркиным прозвали, – подумала я. – Вот если бы вместо меня в кордебалет приняли мускулистого мулата, ты был бы совсем не против!»

– Она слишком грубая, – жаловался Вилли, – по-моему, она совсем к нам не вписывается. Ее образ не подходит к моим песням.

– Вилли, давай посмотрим правде в глаза, – покосилась я на часы. Денис уже должен быть у подъезда. Пора сворачивать этот странный разговор. – Твои песни – это не высокое искусство, а обычная попса. И всем окружающим наплевать, кто машет ногами на заднем плане.

– Может, ты и права. Но мне, мне не все равно, кто, как ты выразилась, машет ногами. Мне хотелось бы, чтобы ногами махала именно ты… К тому же ноги у тебя красивее, чем у той девахи.

– Спасибо, – умилилась я. Почему-то комплименты от гомосексуалистов и маленьких детей всегда казались мне наиболее искренними. – Но до концерта осталась неделя. За это время мое лицо не заживет.

– У меня есть одна идея! – с энтузиазмом воскликнул он. – Не уверен, что из этого что-нибудь получится, но попробовать можно.

– Что за идея?

– Так ты придешь завтра в зал? В девять утра? Будем ты, я и Натка. Токареву и Стасе я ничего не сказал.

– Вилли, не темни. Я этого не люблю.

– Знаешь, на самом деле меня зовут Виктор, – смущенно признался он. – Так в моем паспорте написано. Вилли – это мой сценический псевдоним. Токарев придумал, а мне это имечко не очень-то и нравится.

Удивлению моему не было предела. С чего это он так со мною разоткровенничался?

– Зачем же позволил так себя окрестить?

– Не мог же я спорить с акулой шоу-бизнеса… Так ты придешь?

– Ну ладно, приду.

– Спасибо. Буду ждать. Только ты уж, пожалуйста, не опаздывай, потому что разговор предстоит серьезный.

Когда я выходила из подъезда, осторожно передвигаясь на высоких шпильках, сердце мое колотилось, точно заточенный в железную клетку голубь. Перед тем как открыть дверь, я остановилась, чтобы хоть немного успокоить дыхание. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он заметил мою нервозность. И вообще, я ведь уже успела убедить себя в том, что эта встреча свиданием отнюдь не является (ага, а зачем тогда нарядилась, как девица на выданье, зачем воспользовалась духами из фруктовой коллекции «Герлен», хочешь сказать, что забыла, что ему так нравился запах свежескошенной травы на твоих волосах?!).

Я решительно потянула на себя дверь и нос к носу столкнулась с Денисом, руки которого обнимали пышный букет – ну, разумеется, розы, кто бы сомневался! И сердце-голубь, мирно задремавшее было на жердочке, забилось с новой силой.

– Варенька! А я решил подняться за тобой.

Он потянулся было к моим губам, но я, наклонив голову, подставила ему напудренную щеку (ту щеку, на которой синяка не было, разумеется). Он послушно прижался горячими губами к щеке, и я услышала, как его ноздри жадно втягивают аромат моих духов.

– Варя… Это же мои любимые духи, свежескошенная трава.

– Да? Прости, но я, честно говоря, уже успела забыть о твоих предпочтениях.

Эх, хорошо, что на мне темные очки, иначе он мгновенно разгадал бы ложь по моим бегающим глазкам.

Увесистый букет роз, упакованный в нарядный похрустывающий пакет, перекочевал в мои руки. Нести его было жутко неудобно – я оптимистично подумала: хорошо все-таки, что я не отношусь к роковым женщинам, которым каждый день дарят цветы влюбленные мужчины. Я обрадовалась, когда он галантно распахнул передо мной дверцу своего пижонского «Лексуса». Цветы полетели на заднее сиденье, я же уселась рядом с Денисом, который, похоже, и не собирался включать зажигание.

Он с улыбкой смотрел на меня. И ничего не говорил. Любой бы на моем месте почувствовал себя неловко. Хотя, если честно, я, как и любая женщина, свято верящая в силу своей красоты, люблю, когда меня рассматривают. Но в тот момент мне было неудобно – какая там красота, когда только и думаешь о том, как бы поудачнее занавесить лицо волосами, чтобы расплывшиеся синяки не бросались в глаза.

– Ну и что ты на меня так уставился? – не слишком дружелюбно (сам виноват!) поинтересовалась я.

– Любуюсь. – Если бы не искренняя улыбка, я бы точно решила, что он издевается. – Давно тебя не видел, соскучился… Да и выглядишь ты гораздо лучше, чем в нашу последнюю встречу.

– Не напоминай, – поморщилась я. – И кстати, о последней встрече. Я, кажется, забыла тебя поблагодарить. Ты же вроде как меня спас. Так что большое тебе за это спасибо.

– Лучшая благодарность – это то, что ты согласилась со мною встретиться… Ладно, поехали, уже все накрыто. Вместо банальных суши я заказал вегетарианскую утку по-пекински. Помнишь?

Я вздохнула. Сердце-голубь тоскливо нахохлилось. Еще бы я не помнила. Утка по-пекински из соевого мяса и рисовых лепешек под клюквенным соусом – однажды ее попробовав, я «подсела» на псевдоутку, как на наркотик. Было это прошлой осенью, в самый разгар нашего романа. Денис тогда надо мной безобидно посмеивался: мол, стремление к здоровому образу жизни приобрело у меня болезненный характер.

«Разве можно это есть?! – хохотал он, поддевая лепешку вилкой. – Это же не мясо!» «А есть мясо вредно для кожи! – смеялась я в ответ, наворачивая очередную порцию утки. – Хотя тебе на это наплевать, потому что мужчины и так не стареют!»

И вот, оказывается, он помнил… Мы оба все помнили. Мои волосы пахли свежескошенной травой, потому что это был любимый запах Дениса. А меня ждала моя любимая утка.

– Почему у тебя такое лицо? Утка не подходит?

– Все в порядке. – Я нервно покрутила ручку радиоприемника.

Он насмешливо наблюдал за моими суетливыми телодвижениями. Почему, почему, черт возьми, у меня не получается быть хладнокровной стервой? Почему я нервно ищу, чем бы занять руки, вместо того чтобы спокойно смотреть в окно или, на худой конец, флегматично закурить.

– Знаешь, а я тоже волнуюсь, – признался он.

– Что значит тоже? Я-то спокойна.

– Выходит, я волнуюсь один. Жаль, в компании этим заниматься значительно увлекательнее.

– Глупая шутка. – Я нахмурилась, изо всех сил стараясь не выпустить на волю улыбку. На самом деле мне всегда нравился его дурацкий юмор. Зря, наверное, я согласилась поучаствовать в этом фарсе. Наш разговор еще не начался, а у меня уже такое чувство, что ни к чему хорошему все это не приведет.

Он жил, как и раньше, в просторной «однушке» на Большой Никитской. Удивительно, но я помнила все мельчайшие подробности интерьера его квартиры. Я сразу же заметила новую вешалку для пальто в стиле хайтек, и новые жалюзи в кухне, и новый ковер в стиле ориенталь в комнате. На самом деле мой цепкий, пристальный взгляд искал вовсе не новые детали обстановки, я вообще мало интересуюсь дизайном. Я пыталась обнаружить следы пребывания женщины в этой небольшой, но роскошно обставленной квартире. И сердце мое сжималось в тоскливом ожидании, несмотря на то что по идее мне должно было быть все равно.

Я ничего не нашла. Ни лишней зубной щетки в ванной, ни опрометчиво позабытого тюбика губной помады, ни растоптанных тапочек маленького размера. Ничего.

Стол в гостиной был уже накрыт. В серебряном ведерке для льда нас ждала бутылка моего любимого шампанского «Асти Мондоро». Денис раскладывал по тарелкам столь любимую мною утку.

Надо сказать, он предусмотрел все. На столе были только мои самые любимые продукты: сок из красных апельсинов и деликатесный сыр с грецкими орехами, свежий шпинат и ветчина из индейки. Почти целый год я ничего из вышеперечисленного себе не позволяла – мы с Зинаидой предпочитали на продуктах экономить.

– Варвара, предлагаю выпить за то, что мы встретились.

Я молча пригубила сладковатое шампанское. Моя обида улетучивалась, как газовые пузырьки из стоящего на столе бокала. Я попыталась сконцентрироваться на ней, но ничего не получалось. Я была готова его простить. Более того, мне начинало казаться, что не так уж он передо мною и виноват.

«Стоп, Варвара, – сказала я себе. – Вспомни, как ты рыдала, когда он не позвонил на Новый год. Как ты целый месяц избегала подземных переходов и метро, потому что там не работает мобильный, а тебе во что бы то ни стало хотелось не пропустить его звонок. Который в итоге так и не раздался!»

– Ты, кажется, хотел поговорить, Денис. Я сюда не собутыльничать с тобою пришла.

– Да… – Он отправил в рот насаженный на вилку кусочек утки и обжег губу. – Блин, домработница перестаралась. Просил же сильно не разогревать.

– Итак, о чем же ты хотел поговорить?

Он беспомощно на меня взглянул, и мне стало ясно, что он рассчитывал на то, что я сразу расслаблюсь и растаю. И он сможет изобилием деликатесов и изощренными комплиментами компенсировать свое молчание по самому главному поводу. Наверное, ему было не слишком комфортно со мною разговаривать, ведь мои глаза быди скрыты за темными очками.

– О нас, Варенька, – обреченно вздохнул он, поняв, что увильнуть не удастся. – Я хотел бы поговорить о нас.

– Смелое заявление. – Я допила остатки шампанского, и Денис тотчас же услужливо наполнил мой бокал. – Но, по-моему, из категории «мы» мы уже давно перешли в категорию «просто я» и «просто ты».

– Верно. И во всем виноват я. Варь, а помнишь, как в прошлом декабре мы ходили на празднование помолвки Юли Чайки?

– Это было двадцать шестого декабря, – кивнула я, – за три дня до того, как ты исчез.

Известная теннисистка Юля Чайка отмечала помолвку в интеллигентно-помпезном клубе «Ностальжи арт кафе» на Чистопрудном бульваре. Семнадцатилетняя Юля собиралась сочетаться браком с пятидесятилетним бизнесменом, владельцем издательского дома. Со стороны они были похожи на дедушку и внучку. Смуглая рука банкира весь вечер покоилась на приятно рельефных спортивных Юлиных плечиках. Все шумно поздравляли новую «ячейку общества», а за спиной у будущих молодоженов обменивались красноречивыми взглядами: мол, не растерялась девчонка, отхватила себе богатенького «папика».

– Знаешь, над ними все издевались, а я в тот вечер задумался о любви. Ты заметила, как он на эту Юлю смотрел?

– Похотливо, – усмехнулась я.

– Не похотливо, а со страстью, – почему-то обиделся за бизнесмена Денис. – Он же ее любил, это было видно невооруженным взглядом. Он смотрел на нее как на драгоценность. Что бы это был за союз, если бы она сумела оценить его любовь!

– Я читала в какой-то газете, что свадьба так и не состоялась, – припомнила я. – Юля бросила его ради какого-то рэпера. Придурка, который с философским видом под музыку произносит плохо зарифмованную ерунду.

– Это правда, – вздохнул Денис, – и это было ясно с самого начала. Все ему говорили, что не надо делать предложение этой оторве. Но он так ее любил, что решил рискнуть. Тем вечером я задумался о нас с тобой.

– Надеюсь, ты не хочешь намекнуть, что я оторва?

– Что ты! – Холеная загорелая рука накрыла мою ладонь.

Это был просто дружеский успокаивающий жест, но мне вдруг стало жарко. Черт, зачем же я выпила столько шампанского? Ох уж это шампанское, оружие из арсенала профессиональных казанов. Классический напиток для размягчения женских мозгов.

– Варя, я подумал о своем малодушии. Мой друг рискнул протянуть руку корыстной девке, в которую был влюблен. А рядом со мною была ты, я видел, как искренне ты ко мне относишься. Но никак не мог перебороть себя и подпустить тебя ближе. На том вечере я понял, что пришло время наконец что-то делать. И я решил сделать тебе предложение, Варя.

Я потрясенно молчала.

– На следующее утро я приобрел кольцо от Картье.

– Но, Денис, через три дня после той вечеринки ты бросил меня и укатил с новой любовницей в Нью-Йорк!

– Не перебивай. Я и так не уверен, что правильно делаю, что все это тебе рассказываю… Ты же знаешь, как непросто складывались мои отношения с женщинами.

Мне было известно, что он был женат четырежды. Первый брак – необдуманный, студенческий. Потом он женился на девушке, которая ждала от него ребенка. С ней он продержался дольше всех. Следующие две жены – манекенщицы. Денис с ухмылкой называл их конфетами-обманками. Изящно свернутый роскошный фантик, а внутри – ничего. Четыре брака плюс миллион необременительных романов, в основном с моделями.

– Все они бездарно играли искренний интерес ко мне. На самом же деле их интересовали только мой кошелек и общественное положение. Ну и постель, – самодовольно ухмыльнулся он. Как и все смуглые брюнеты в соку, Денис Викторович Семашкин был твердо уверен в собственной эротической неотразимости. – А я, как дурак, ловился на очередную приманку. Потому что мне так хотелось настоящей близости. Мне даже пришлось обратиться к психотерапевту.

– Как раз это меня не удивляет. Психотерапевт – это прежде всего модно. А ты всегда моде следовал.

– Ты в своем репертуаре, Варвара. Но в данный момент твой сарказм неуместен. – Денис залпом допил шампанское. – Черт, на меня даже алкоголь не действует!.. А к психотерапевту я ходил после того, как меня бросила одна девчонка. Она была манекенщицей.

– Ну, разумеется! – всплеснула руками я, едва не столкнув при этом со стола свой бокал. – С простыми смертными ты не спишь. Только с манекенщицами. Даже странно, как я умудрилась затесаться в эти длинноногие ряды.

– Очень красивая манекенщица, – тупо повторил он, а я подумала, что алкоголь на него все-таки действует. – Темнокожая. Хочешь, фотку покажу?

– Уволь.

Но он все же извлек из ящика трюмо обтянутый искусственным мехом фотоальбомчик. Как это сентиментально-пошло – меховой фотоальбом! Совершенно не похоже на сдержанно стильного Дениса.

– Ты пригласил меня для того, чтобы показать изображения своих бывших?

– Брось, она для меня давно ничего не значит. Просто я хочу, чтобы ты все поняла.

Он распахнул фотоальбом на страничке, с которой белозубо улыбался клон Наоми Кэмпбелл. Девица и правда была чудо как хороша. Мулатка с крашенными в светло-рыжий цвет кудрями. Ее глаза отливали порочной зеленью, а в ноздре поблескивал миниатюрный бриллиант. Мне тут же вспомнились Наташкины слова: «Ненавижу женщин, у которых проколот нос!» Пожалуй, я тоже ненавижу, как бы глупо это ни прозвучало.

– С Эмми я встречался дольше других.

– Ее еще и зовут Эмми. Как это экзотично! Имечко для героини романа Джейн Остин. Или для белой пуделихи, занявшей первое место на конкурсе-смотре декоративных собак.

– Не знаю, как насчет декоративных собак, но сукой она была первостатейной. В один прекрасный день ей встретился человек, готовый предложить больше. Она быстро выскочила замуж. И недоумевала еще, чем это я недоволен. Ей представлялось, что мир – это череда возможностей. И стратегическая задача каждой умной женщины – ухватиться за одну из них обеими наманикюренными лапками.

– Я одного не понимаю, Денис. Мне-то это зачем все рассказывать?

Я решила допить оставшееся в бутылке шампанское. Все равно по телу уже разлилась приятная горячая истома. Одним бокалом больше, одним меньше…

Мой вопрос он проигнорировал. Создавалось впечатление, что передо мной актер-дилетант, у которого не хватает ума и таланта уйти в сторону импровизации от заранее заученного монолога.

– И это не первая история такого рода в моей жизни. В итоге я решил принять правила игры. И никогда не подпускать женщин ближе постели. Долгое время такое положение дел вполне меня устраивало. У меня были сотни одноразовых девиц. Я не помню ни их лиц, ни имен. И одной из них должна была стать ты, Варя.

– Спасибо. Очень лестно.

Я промокнула губы льняной салфеточкой ручной работы. Денису нравилось подчеркивать свою буржуазность. Гостям он предлагал не одноразовые бумажные салфетки из супермаркета, а полотняные, как в хорошем ресторане.

У меня пропал аппетит. Даже расхотелось утку по-пекински из соевого мяса. А аппетит у меня, надо сказать, отменный, покидает он меня редко, так что его исчезновение – нехороший симптом.

– А что ты хочешь? – Он заговорил быстрее. – Какой я тебя увидел? Смазливая девица в блестящих штанах! Даже сам не знаю, почему я полетел из-за тебя в Москву. Есть в тебе что-то, Варька. Не могу объяснить. Но ты зацепила меня так крепко, что я испугался.

– Даже колечко от Картье прикупил от страха, – напомнила я.

– Ах да! – Он нервно сорвался со стула, подошел к старомодному серванту, совершенно не вписывавшемуся в интерьер, опустил руку в хрустальную вазу. На дне ее лежала круглая миниатюрная коробочка, обтянутая лаконично-черным бархатом. – Вот оно. – И он положил коробочку передо мной, прямо на тарелку для десерта.

– Открой.

– Зачем?

– Открой!

Двумя пальчиками с преувеличенной осторожностью, словно это было ядовитое насекомое, я открыла коробочку. Так вот каким должно было быть мое обручальное кольцо. Вот он, символ моего несостоявшегося счастья. Толстый золотой ободок. Асимметрично расположенные мелкие бриллианты. Дорого и со вкусом.

– Примерь, – попросил он. – Интересно, угадал ли я с размером.

Этого я уже вынести не могла. Если гордую демонстрацию обручального кольца, когда-то предназначавшегося мне, еще можно было бы пережить, то примерку… Я швырнула кольцо на стол, с обиженным звоном покатилось оно по десертной тарелочке.

– Ты что, спятил?! Покупаешь обручальное кольцо, потом пропадаешь на год, а теперь хочешь, чтобы я его надела?! Нет, с меня довольно. Спасибо за ужин, я пошла.

Нарочно ступая уличными туфлями по нежно-персиковому ковру (в начале вечера я старательно обходила его стороной, но разозленная женщина в припадке гнева способна на мелкие пакости), я решительно прошла в прихожую. Денис бросился за мной и схватил мою куртку – я думала, что он галантно набросит ее мне на плечи, и повернулась к нему спиной. Но он швырнул куртку на пол, а на моих плечах оказались его ладони. И я пожалела о том, что предпочла тонкую шелковую водолазку. Надо было надеть свитер грубой вязки, а сверху бронежилет. Тогда бы я сейчас так остро не чувствовала тепло его рук.

Его нос уткнулся в ямочку между моим плечом и шеей.

– Отстань, – устало сказала я. – Я хочу уйти.

Да, я хотела уйти, но мое тело считало иначе. Моим губам хотелось принять бесцеремонно навязанный поцелуй, моим рукам хотелось сомкнуться в замочек на его затылке. И Денис был с моим телом заодно.

Короче, через несколько секунд мы уже самозабвенно целовались, и нам обоим было ясно, что домой этой ночью я не попаду.

Как давно я не хотела мужчину! Это вовсе не значит, что я вела монашеский образ жизни. Я постоянно бегала на какие-то свидания (конечно, далеко не так часто, как Наташка, но все-таки). В основном мои скоропалительные романы разворачивались по одному и тому же, примерно такому сце-нарию:

Пункт первый.

Знакомство с мужчиной в каком-нибудь ночном кабаке, где выступала наша группа. Как правило, за вечер на меня «западало» четыре-пять второсортных субъектов. Первосортные по таким заведениям не ходят, да и потом, все они уже давно прибраны к рукам женщинами более умными и роковыми, чем я. Знакомство обычно заключалось в том, что они приносили в гримерную бутылку дешевого шампанского (ненавижу дешевое шампанское) и свою визитную карточку. Иногда я звонила по указанному в ней номеру.

Пункт второй.

Два-три раза мы сидели друг напротив друга в каком-нибудь «Легато» или «Санта-Фе». Говорить нам было решительно не о чем. Отсутствие взаимно интересных тем мы компенсировали многозначительными взглядами и вялыми пожатиями рук поверх стола и коленей под столом. Эта стадия отношений нравилась мне больше всего. На таких свиданиях я не стеснялась и заказывала все самое дорогое. Мужественно расправлялась с греческими салатами, крем-супами из морепродуктов и фаршированными окорочками, а потом весь вечер мучилась изжогой – я ведь не привыкла к обильной еде.

Пункт третий.

Воодушевленный моим аппетитом и благосклонным отношением к поглаживанию коленей объект приглашал меня в гости (в сауну, на загородную вечеринку с ночевкой или в Питер на выходные). Там мы напивались или выкуривали по косячку, после чего я разрешала разомлевшему мужчине приступить к упражнениям эротического характера.

Пункт четвертый.

После трех-четырех подобных свиданий мы надоедали друг другу. Я надоедала из-за отсутствия огня, он – просто так, ни за что. В итоге он отправлялся дарить дешевое шампанское очередной девчонке. А я сидела в «Санта-Фе» напротив очередного не нужного мне типа.

…Это были свидания от скуки. Или от отчаяния. Мне было страшно, что я такая бесчувственная. И страшно признаться себе в том, что безалкогольный секс, кажется, для меня неприемлем. По крайней мере, с подобными типами. Хотелось в кого-нибудь влюбиться, но ничего не получалось.

Разве можно было сравнить вялые эротические упражнения с очередным пьяноватым героем не моего романа и то, что испытала я в осторожных объятиях Дениса Викторовича Семашкина? Моя водолазка полетела на пол, следом за нею отправилась юбка, мои колготки он попросту порвал и так же неинтеллигентно поступил с трусами. Вслед за одеждой на пол была аккуратно уложена и ее хозяйка. Страстный секс в прихожей, под вешалкой, на коврике для вытирания ног – наверное, есть в этом какая-то особенная маргинальная эстетика.

Глава 6

Утром Денис отвез меня в репетиционный зал.

– Во сколько ты заканчиваешь, малыш?

– Сама не знаю, – пожала плечами я. – Вообще понятия не имею, зачем Вилли решил нас сегодня пригласить.

– Не выключай мобильный. Я хочу тебя увидеть. Сегодняшний вечер должен быть особенным.

Я поцеловала его в небритую щеку. Кажется, с этого дня особенной будет вся моя оставшаяся жизнь. Мне казалось, что мы с ним и не расставались никогда. Как я умудрилась прожить без него целый год? И ведь нормально жила, не жаловалась. Танцевала на концертах, репетировала до кровавых мозолей на ступнях, ходила на какие-то вечеринки, цапалась с Зинкой из-за мелких бытовых проблем. И только сейчас, осторожно вдыхая горьковатый запах его туалетной воды, я поняла, насколько все было зря.

– Почему ты так странно на меня смотришь, Варька?

– Ни по чему, – буркнула я, вместо того чтобы честно сказать: «Потому что влюбилась». – Я пойду, Денис. Неудобно опаздывать.

– Тогда до вечера. Я позвоню.

– До вечера.

…И Вилли, и Наталья уже были в зале. В очередной раз я позавидовала Наташкиной утренней свежести. Розовые щеки, ямочки – ей бы в рекламе зубной пасты сниматься.

– Привет, Варька! Классно выглядишь.

– Попрошу без издевательств. – Я поправила на глазах темные очки. Кто бы знал, как они мне надоели. Я люблю дневной свет, люблю яркие цвета. А вынуждена созерцать окружающий мир в полутонах. В противном случае окружающий мир будет созерцать синяки под моими глазами.

– Нет, правда! – поддержал ее Вилли.

– Вы очень любезны, господа. – Я швырнула куртку прямо на пол.

Наташка смотрела на меня как-то подозрительно. Наконец она спросила:

– Варь, у тебя что, была ночь любви?

– С чего это ты взяла?

– А то по тебе не видно. Кто он?

Я вздохнула. Вообще-то я пока не хотела рассказывать им о возвращении в мою жизнь того, чье имя я столько времени избегала произносить вслух. Но раз она сама об этом заговорила…

– Понимаешь, Натка, тут такое дело… Я встретила одного человека, старого знакомого, и он…

– Его? – выдохнула Наташка. – С ума сошла?

– Наташа, больше всего на свете я ненавижу оправдываться. Не буду этого делать и сейчас. Тем более что не вижу повода. Договорились?

– Ладно, девочки, будет вам, – вмешался Вилли. – В конце концов, мы сегодня собрались здесь не для того, чтобы обсудить моральное уродство возлюбленного нашей Варвары.

Я поперхнулась. Сговорились они, что ли? Наташке я еще могу простить фамильярную жесткость: в конце концов, пару раз она была востребована мною в качестве плакательной жилетки – я имела глупость посвятить ее в перипетии моего странного романа. Но Федоркин-то с какой стати разошелся?! Моральное уродство, видите ли. На его месте я бы вообще о моральном уродстве помолчала. Его мнение даже нельзя наделить статусом «независимая мужская точка зрения». Сами понимаете почему.

– Итак, – невозмутимо продолжил Вилли, – мы все хотим, чтобы Варя танцевала на концерте в «России», так ведь?

– Лично я с этой рыжей мымрой, которую вместо Варьки нашли, вообще здороваться не собираюсь, – горячо поддержала его Наташка.

– Но у Варвары все лицо в синяках. Варя, сними очки, – попросил Федоркин.

Я пожала плечами и подняла очки на лоб. Если ему так хочется, пусть любуется на мои гематомы.

– Замечательно! – воскликнул Федоркин, развернув меня к окну и уставившись на мое лицо.

Замечательно? Странные у него, однако, эстетические предпочтения.

– Объясняю суть моего плана, – важничал Вилли. – Мы должны поменять сценические костюмы. Долой дурацкие кринолины. В них вы, девочки, похожи на малобюджетных снегурочек с детсадовского утренника.

– Ты что? Токарев тебя съест заживо. Он эти костюмы у самого Эдуарда Норкина заказывал. Ткань из Италии везли.

– Не понимаю придыханий по поводу этого Эдуарда Норкина, – раздраженно сказал Вилли. – По-моему, безвкусный тип. Ненавижу его аляповатые тряпки!

Мы с Наташкой переглянулись, а потом не сговариваясь посмотрели на апельсиново-оранжевые кеды Вилли, из-под которых выглядывали зеленые полосатые носки. Согласитесь, крайне странно, когда человек, одетый в лучших традициях Сергея Пенкина, вдруг важно заявляет о своем неприятии вульгарности.

– Новые костюмы придумал мой друг. – Вилли кивнул на приютившийся в углу объемистый пакет.

По тому, как внезапно вспыхнули щеки нашего солиста, я сделала вывод, что под безобидным определением «друг», скорее всего, скрывается как минимум любовник, потенциальный или действующий. Вилли потряс пакетом, и на пол посыпались какие-то не слишком чистые тряпки вида самого отвратительного. Федоркин выхватил из кучи тряпья потертые вельветовые штаны грязно-малинового цвета.

– Вот эти брюки надену я. А у вас будут кепи из такого же материала.

Я брезгливо подцепила пальцем прозрачную шифоновую ткань, на поверку оказавшуюся длинным бессмысленным шарфом.

– Вилли, что это?

– Кажется, я говорил тебе, что меня зовут Виктор, – с улыбкой поправил он. – Не желаю больше отзываться на собачью кличку.

Наташка поперхнулась:

– Зачем же придумал себе такой псевдоним?

– Это была идея Токарева. А я давно подумываю о смене сценического имиджа.

– Кстати, об имидже, – встряла я. – Ты всерьез полагаешь, что мы должны выступать в этих тряпках? По-моему, даже кринолины более удачный вариант.

– Это не тряпки! – звонко возмутился Федоркин. – Это вещи из последней коллекции моего друга, Германа Жирафикова.

– Как? – хмыкнула Натка. – Жирафикова? Никогда о таком не слышала.

– Он пока неизвестный. Это его первая коллекция.

– Вроде бы ты только что сказал, что последняя, – рассмеялась Наташка. – Хотя, судя по вещам, первая и последняя.

– Помолчи, – досадливо оборвал ее Вилли-Виктор и протянул ей поляроидный снимок, с которого улыбался слащавый юнец с блондинистыми волосами ниже плеч, похожий скорее не на кутюрье, а на исполнителя танца семи покрывал.

Я усмехнулась – так вот какой у нашего Федоркина вкус. Любим сладких мальчиков. Похвально, похвально.

– Жирафиков – гений, – серьезно заявил Вилли. – Через несколько лет он будет известнейшим кутюрье страны. А сейчас я решил дать ему шанс.

Я склонилась над сваленными в кучу творениями «гениального» Германа Жирафикова. Создавалось впечатление, что вещички были украдены у какого-то зазевавшегося бомжа. Мятая рубашка с воротничком-стойкой и дырой на рукаве, заляпанная чем-то бурым длинная юбка, плохо простроченный топ, кривоватый, словно вышедший из-под иглы подслеповатой бабули, пиджачок.

– Ладно, Вилли. То есть Виктор. Надеюсь, это шутка.

– Почему? – искренне удивился он.

– Потому, что эти шмотки ужасны.

– Ты не права, – мягко возразил он, – давай примерим. Эта коллекция называется «Прах города». Стиль vintage, очень модно. Жирафиков искал ткани для этих моделей в антикварных лавках.

Я бросила шарф, который держала в руках, обратно на пол. А Натка пробормотала:

– Меня сейчас стошнит. Наверняка эти уродские вещи еще и блохастые. Не хватало подцепить от них какой-нибудь лишай.

– Если не хочешь ничего подцепить, поменьше спи с подозрительными мужчинами! – вышел из себя Вилли. В гневе наш Федоркин был отнюдь не страшен. Румянец, приливший к щекам, делал его моложе лет на десять.

Я подняла с пола длинную полупрозрачную юбку из свалявшихся кружев. Подол был безнадежно заляпан чем-то жирным. Кажется, я даже приметила поблекший круг от испачканного чаем стакана – видимо, на производство «гениальной» юбчонки пошла старая скатерть. И в этой скатерти мне предлагалось выйти на сцену.

– Ладно, Вил… Виктор. Я согласна примерить эту чудовищную юбку. Все равно же ты не отвяжешься.

Федоркин просиял, а Натка взглянула на меня уничтожающе. Я решительно расстегнула юбку. Зачем идти в раздевалку, если, кроме нас троих, в зале все равно никого нет? Глупо было бы уединяться для переодевания всем составом. Вилли деликатно отвернулся. Я через голову натянула юбку-скатерть. Подумав, примерила и потертый вельветовый пиджачок. По замыслу неизвестного мне Жирафикова наши головы должны были украшать совершенно безумного вида вельветовые – в тон пиджаку и брюкам Вилли – кепки с проплешинами. А вокруг шеи должен быть художественно намотан меховой шарф-воротник, явно срезанный с пальто, полвека кормившего моль в шкафу какой-нибудь запасливой старушки.

Я все это надела и с торжествующей улыбкой вскинула ногу на станок. У созданной Жирафиковым юбки было по крайней мере одно неоспоримое достоинство: она была достаточно свободной и в отличие от кринолинов не мешала танцевать.

– Ну, как я вам?

Реакция Вилли и Натки была неоднозначной. Они заговорили хором.

– Отвратительно, – сказала Наташка, ехидно улыбаясь.

– Изумительно, – серьезно резюмировал Федоркин.

Выслушав эти противоречивые замечания, я рискнула обернуться к зеркальной стене. Зеркало явило мне странную особу, похожую на безобидное привидение из ужастика или на страдающую рассеянным склерозом бабулю, по непонятной причине решившую примерить вещи, которые она носила в далекой юности. Будь вся эта одежда поновее и поаккуратнее, возможно, увиденное мне бы и понравилось. Полупрозрачная юбка идеально села на моих бедрах и выгодно подчеркивала длинные ноги. Да и пиджачок мне шел, и даже сомнительная плешивая кепка, как ни странно, была к лицу.

– Какая же ты у нас, Варвара, красивая, – сказал Федоркин, впрочем, скорее всего это был комплимент таланту блондинистого сексапильного Жирафикова.

– Пожалуй, я тоже юбку примерю. – Наташка, воодушевленная моим успехом, выудила кружева из кучи тряпья. – Блин, она же вся дырявая.

– Жирафиков специально ее сигаретами прожигал, – добродушно объяснил Вилли, – чтобы стилизация получилась максимально достоверной.

Наташка в юбке и пиджаке напоминала статуэтку из антикварного магазина. Я не могла не признать, что в коллекции Жирафикова все же что-то есть. Сами по себе его творения смотрятся лохмотьями из лавки старьевщика, а на красивой женской фигуре становятся почти произведениями искусства. Наташка недоверчиво уставилась на себя в зеркало.

– Ну, что я говорил! – запрыгал вокруг нас Федоркин. – Девочки, вы у меня лучшие. Конечно, без грима все это не так ярко выглядит… Да, я же еще ничего не сказал о гриме!

– А что такое с гримом? – сразу заподозрила неладное Наташка.

– Мы все будем в синяках! – радостно объявил наш солист.

Мы переглянулись. После деликатной паузы я рискнула уточнить:

– То есть как?

– Ну тебя, Варенька, и гримировать-то особенно не надо. Правда, до концерта почти неделя, синяки поблекнут. Ничего, мы их тушью подрисуем. И у нас с Наткой тоже будут нарисованные синяки. Это же китч! Это будет оглушительный успех, провокация. Бомба.

– Замечательно! – воскликнула Натка, сдергивая с головы вельветовую кепку. – Появиться на таком важном концерте в скатерти вместо юбки, да еще и в синяках. А что ты придумаешь в следующий раз, Вилли?

– Виктор!

– Да какая разница? Может, заставишь нас выступать в лифчиках с прорезями для сосков? Или в собачьих ошейниках с шипами?

– При чем тут ошейники?

– При том, что никакие синяки я рисовать на себе не дам.

– Не преувеличивай. Это будут стильные синяки. Мы будем выглядеть как декадансные персонажи.

– А по-моему, мы будем смахивать на сбежавших из Кащенко, – пробормотала я. – Особенно когда ты запоешь. Ты, надеюсь, не забыл, что для концерта выбрана песня «Первый аборт»?

– А теперь мы переходим к самому главному! – Вилли поднял вверх указательный палец.

Я заметила, что его аккуратно подпиленный ноготок был покрыт едва различимым (но заметным все-таки!) нежно-персиковым лаком. Интересно, а на ногах он тоже ногти красит? Я представила себе ногу Федоркина (размер сорок третий, не меньше), украшенную вампирски-алыми ногтями, и не смогла сдержать ухмылки.

– Как, еще не весь сюрприз? – перепугалась Наташка.

– Я переписал слова этой песни. Мотив останется прежним. Только теперь она будет называться «Первый снег». Я договорюсь со звукотехником, он отключит фонограмму, и я спою вживую.

– Не знала, что ты сам пишешь тексты к песням, – удивилась я. – «Первый аборт» и «Первый снег» – почувствуйте разницу.

– Да, это смелое решение. Но, честно говоря, мне уже давно надоело петь всю эту чернуху. Хочется нормальных песен с нормальными интеллигентными текстами.

Я вздохнула. Под кепкой голова вспотела, и я подумала, что надо бы не забыть перемыть волосы перед вечерним свиданием с Денисом.

– Вот что, Виктор… Ох, никак не могу привыкнуть, что тебя теперь Виктором надо называть. Это все, конечно, любопытно, и я очень ценю твою преданность и желание мне помочь. Но Токарев на такое никогда не согласится. Уже записана фонограмма, а за наши кринолины он заплатил четыре тысячи долларов.

– Об Олеге не беспокойся, – пошловато подмигнул Вили. Меня посетила мысль, что он мог объесться стимуляторов, вроде тех, что употребляют безголовые подростки перед походом на дискотеку. Может, у него просто наркотический бред, а мы с Наташкой развесили уши. – Новая фонограмма переписывается за два часа. А Олегом я займусь. У меня к нему свой подход.

Я брезгливо поморщилась. Неужели Вилли и Олег Токарев – любовники? Хотя это многое бы расставило по своим местам. По крайней мере, мне бы стало понятно, отчего Олег так упрямо верит в большое звездное будущее Федоркина.

Видимо, на моем изменившемся лице были написаны все мои подозрения. Потому что Вилли-Виктор внезапно смутился до такой степени, что решил оправдаться:

– Я имел в виду кокаин. Ты же знаешь, как любит наш Олег под «коксом» покуражиться.

– Зато я знаю, каким жестоким бывает его «отходняк», – вмешалась Наташка. – Он сам называет это посткокаиновой депрессией. Однажды во время такой депрессии он мне чуть зуб не выбил. Ему показалось, что я с Варькой в такт не попадаю.

– Ничего, потерпим мы его посткокаиновую депрессию, – легкомысленно махнул рукой Федоркин. – Главное – когда у него есть «кокс», ему все по фигу. Обезоруживающий оптимизм и полное размягчение мозгов. Им будет легко манипулировать. Главное, чтобы все получилось, как мы задумали. Это такой шанс для меня… Ну и для Варьки, конечно.

«Гениальный» план казался мне сомнительным. У меня даже закралось подозрение – а не подсел ли на кокаин сам Федоркин? В противном случае отчего его сегодняшний оптимизм граничит с идиотизмом?

– Ты что, всю неделю собираешься держать Токарева на кокаине? А если он не захочет? Подсыплешь ему порошок в баночное пиво?

– Захочет! – уверенно усмехнулся Федоркин. – Он мне сам говорил, что, когда у него будет много денег, он станет баловаться «коксом» каждый день.

– Тоже мне розовая мечта… А кстати, у тебя-то такие деньги откуда?

Вилли горько вздохнул:

– Так, было отложено кое-что. Я на машину насобирать хотел. Но карьера все же важнее машины… Девчонки, только честно, как вам в целом моя идея?

Его идея казалась мне бредовой. Честно говоря, никогда раньше я не слышала до такой степени дурацкой идеи. По Наташкиному затянувшемуся смущенному молчанию я поняла, что она со мной полностыо согласна. Но поскольку других идей по спасению моей карьеры ни у кого не было, мне пришлось сказать:

– Вообще-то ничего себе план… Хотя момент с кокаином и кажется мне сомнительным.

– Я это беру на себя. – Виктор радостно заулыбался. – Знаете, девочки, а я вас все-таки люблю!

Когда ты влюблен, бытовые неприятности теряют статус мелких катастроф. Я сломала каблук – и хоть бы что! Каблук своих единственных дорогих туфелек «Поллини». Случись это со мной хотя бы неделю назад, я бы, может, даже всплакнула над изуродованной туфелькой. Мне бы стало жалко себя – красавицу, которая вынуждена экономить на продуктах, чтобы обзавестись приличной обувью.

Но сегодня безвременная кончина любимых туфель не значила для меня ровным счетом ничего.

Я собиралась на свидание. На свидание с мужчиной, которому я нравилась даже в ветхих домашних джинсах (а более всего – и вовсе без них). Так при чем здесь какие-то туфли?

– Не понимаю я тебя, Варька. – Моя квартирная соседка Зинуля все еше пребывала в мрачном миноре. Она никак не могла смириться с тем, что Неделя высокой моды пройдет без ее участия. – Решительно не понимаю. Скачешь по квартире в трехсотдолларовых туфлях, отламываешь каблук и ржешь, как обкуренная.

– И что?

– А то, что, если бы у меня такие туфли были, я бы их кремом для лица мазала.

– И кто из нас после этого странный?

Зинка пожала плечами и продефилировала на кухню. Там, в холодильнике, ждал ее запотевший стакан с горько пахнущим густым травяным отваром. Зина твердо решила немного похудеть и для этой благородной цели накупила в аптеке очищающих травяных сборов. И теперь значительную часть свободного времени она проводит в компании унитаза. Я ее не понимаю. Хотя пить слабительные травки – это все же лучше, чем провоцировать рвоту после каждого приема пищи, Зина практиковала и такой метод поддержания формы на протяжении нескольких месяцев. Зачем ей вообще понадобилось худеть – ума не приложу. На мой взгляд, она и так напоминает палку от швабры, одетую в дорогие шмотки. Да и мерзнет все время, бедолага. А вы бы видели ее ключицы – костлявые, как у цыпленочка.

– Почему жизнь устроена так несправедливо? – Зина, морщась, залпом пила горький отвар. – Ты, Варя, жирновата. Притом ни в чем себе не отказываешь, сливочные йогурты жрешь. А я стараюсь, стараюсь. И вот результат. Ты идешь на свидание, а у меня опять понос.

Я красила перед зеркалом губы. Да, мои подбитые глаза выглядят не лучшим образом. Зато губы будут сочными и аппетитно блестящими, как у Голди Хоун после силиконовой инъекции.

– Я целый год на свидания почти не ходила. А если и ходила, то на какие-то убогие, однотипные. А ты веселилась напропалую.

– Все это мелко, – поморщилась она.

– Что именно мелко? Ты имеешь в виду того мужика, который подарил тебе лисью горжетку? Или того, который оплатил тебе годовое членство в спортклубе? Куда ты ходила не для того, чтобы потеть на тренажерах, а для того, чтобы в красивом купальнике сидеть у бассейна и знакомиться с мужчинами. По-моему, ты была вполне довольна.

Зина грустно вздохнула. Вот уже вторую неделю она сидела на так называемой «зеленой» диете. Ей можно было есть только продукты зеленого цвета – шпинат, капусту, огурцы, яблоки (когда я предложила ей разнообразить данный унылый список мятными пастилками и семидесятиградусным галлюциногенным зеленоватым напитком абсент, Зинаида назвала меня испорченной натурой). Голод придал ее взгляду какую-то особенную глубину. Я была влюблена и благосклонна, поэтому отощавшая Зинаида казалась мне красавицей.

– Горжетка, мужчины… Гадость! Я, Варя, пожалуй, не верю в любовь.

– Что за глупости? Посмотри на меня. Сама сказала, что я не хожу, а летаю. А помнишь, как прошлой зимой я вышвырнула в форточку телефон, когда поняла, что мне целую неделю никто не звонил? Тогда я тоже не верила в любовь.

– Я неудачница, – гнула свою линию Зинаида. – Меня не взяли на Неделю высокой моды. Мне нравятся мужчины, которым нет до меня дела. На меня обращают внимание одни мудаки и моральные уроды.

Я отвлеклась от раскрашивания лица, подошла к Зине и тряхнула ее за плечи. Она так ослабела от своих дурацких диет, что даже не стала сопротивляться. Ее голова болталась на шее, как крупный бутон на тщедушном стебельке.

– Зинка, ты красивая, и у тебя все впереди. А ну, повтори!

– Я красивая, и у меня все впереди, – понуро повторила она. – Варь, хочешь, дам поносить лисью горжетку?

Я недоверчиво на нее уставилась. Зинаида тряслась над своими немногочисленными дорогими вещами, как скряга над золотыми монетами. Помню, как в прошлом месяце я пыталась на вечер одолжить у нее свитерок из позапрошлой коллекции «Дольче и Габбана», – ничего из этого не вышло. А здесь – ультрамодная горжетка, эксклюзивная вещь.

– Правда? Но ты же так над ней трясешься.

– Плевать. Забирай.

– Конечно, хочу! Клянусь, с ней ничего не случится.

Пока она не передумала, я бросилась к Зинкиному шкафу, достала заботливо упакованную в бумажный пакет горжетку и накинула ее себе на плечи. Серые брюки, тонкий черный свитер, блестящий новый мех на плечах – я казалась себе похожей на гламурно-загадочную Марлен Дитрих. Так, теперь моя стратегическая задача – убраться из дома как можно скорее, чтобы Зина из вредности не потребовала горжетку обратно.

Она догнала меня у входной двери:

– Варя!.. Варя, стой!

– Ну что еще? – Я обернулась, зарывшись носом в нежный мех.

– Денис все равно тебя обманет, – покачала пергидрольной головой она. – Как бы ты ни старалась, обманет все равно. Вот увидишь.

«Не обманет!» – думала я, принимая его приветственный поцелуй и традиционные розы, которые ему так нравилось мне дарить. Моя влюбленность пропахла этими пряными тепличными розами – не отмоешь. Их смутно сладкий запах, наверное, всю жизнь будет ассоциироваться у меня именно с ним, Денисом Викторовичем Семашкиным. Розы – как же банально, как книжно. Какой-нибудь утонченный сноб даже скажет – пошло. Но все равно, по моему убеждению, розы – самые красноречивые цветы.

На этот раз это был настоящий взрослый роман, а не просто, как выражается не по возрасту циничная Наташка, «легкий перепихон».

В прошлом году наши отношения напоминали романтический китч. Все эти ночевки на шелковых простынях очередного отеля, и текила, закусываемая не традиционным лимоном, а черной икрой. Был антураж, а вот глубины не было.

А сейчас мы просто по улицам гуляли. Гуляли по улицам, взявшись за руки, точно сбежавшие с последнего урока школьники!

– Я ни к кому никогда не чувствовал такой нежности. Наверное, не стоит так говорить, Варя, а то возгордишься.

– Уже возгордилась.

– Знаешь, а даже хорошо, что так все получилось.

– Что?

– Ну… что мы тогда расстались. Зато сейчас я действительно уверен в том, что чувствую. А ты?

– Я?

Я давно заметила, что в самые ответственные моменты у меня с завидным постоянством отказывают мозги. Любимый мужчина спрашивает меня о чувствах, которые я к нему испытываю. Ключевой момент, не время для кокетства. А я тупо улыбаюсь и губ не могу разлепить. Может, это просто своеобразная защитная реакция на возможный обман?

– Варя, ты можешь не отвечать… Но я тут подумал… а что, если нам попробовать жить вместе?

– Ты это серьезно?

– А почему нет? Боюсь потерять тебя еще раз.

– Денис, мы не виделись почти год. И на третьем свидании ты предлагаешь пожить вместе?

Он остановился и за плечи притянул меня к себе. Было довольно темно, а мне еще приходилось носить дурацкие темные очки, маскирующие синяки. Так что я могла видеть только контур лица Дениса и не знала, с каким выражением он на меня смотрит.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не смог подобрать нужных слов. И действительно, ну что он мог мне сказать? Что он меня любит? Он знает, что все равно какая-то часть меня встретит данное заявление недоверчивой кривой ухмылкой. Потому и молчит.

И я молчу. Я не вижу его лица, зато отчетливо ощущаю запах его шампуня. Он всегда пользовался мятным шампунем и сейчас своим предпочтениям не изменил.

О чем я думаю? Любимый мужчина говорит именно то, что я столько времени мечтала от него услышать. А я отчаянно пытаюсь вспомнить марку его любимого шампуня. Ну не дура ли?

– Если хочешь, можно подождать, – быстро сказал он. – Не обязательно все решать так сразу. Я не заставляю тебя отвечать прямо сейчас.

– Нет, вообще-то я… Я думаю, что идея неплохая.

Я говорю с осторожностью однажды обманутой женщины, тогда как на самом деле мне хочется, как в финале романтической комедии, броситься к нему на шею, завопив: «Да!!!» (именно так, с тремя восклицательными знаками).

– Тогда чего тянуть? – обрадовался он. – Завтра можешь приступить к поискам квартиры. Моя будет слишком тесной для нас двоих. Цена значения не имеет.

– Но я думала, что такие вопросы мы должны решать вместе.

– Варенька, малыш, у меня столько работы. – Он щелкнул меня по носу. – Уверен, что ты великолепно справишься. Выбери что-нибудь в центре. С видом на набережную.

– Мне нравится Фрунзенская.

– Замечательно. Мне нравится все, что нравится тебе. И не экономь. Наша первая квартира должна быть шикарной.

– С джакузи и танцевальным холлом, – улыбнулась я.

– И чтобы обязательно была встроенная посудомоечная машина. А то в первый же вечер нашей совместной жизни мы поссоримся из-за того, кто будет мыть тарелки. Учти, я это ненавижу.

– Ссориться?

– Мыть тарелки.

– Тогда мы накупим одноразовой посуды и не будем ссориться никогда!

– Точно. Варюша, мне кажется, это все надо отметить. Рванем в «Кабаре»?

«Кабаре» – один из самых шикарных клубов города. Однажды фейсконтроль, свирепо охраняющий вход от охочих до красивой жизни маргинальных личностей, не пустил нас с Наташкой внутрь. У меня тогда были не слишком дорогие ботинки в еле заметных белых соляных разводах и простуда на губе. Ботинки я кое-как оттерла пригоршней снега. И все равно холеный охранник, скривившись, пробормотал что-то о том, что сегодня в клубе частная вечеринка. Я знаю, что так всегда говорят неудачникам, которых не хотят пропускать в приличные места. Эти слова что-то вроде пароля, обозначающего – катись отсюда, для нашего клуба ты физиономией не вышел. Самое интересное – тип на входе прекрасно знал и меня, и Натку: раньше мы частенько захаживали в «Кабаре» – а где еще можно от души потанцевать субботней ночью?

Это вовсе не трагедия мирового масштаба – быть однажды не пропущенной в злачное местечко, где веселятся снобы в джинсах от Александра МакКуина. Но в тот момент, признаюсь, я почувствовала себя униженной. Мимо нас проходили двухметровые девушки с блестящими волосами и блестящими губами. Наташке тоже было не по себе. «Ненавижу Барби, – сказала она. – У этой суки все есть!»

– Что-то не так? Варюша, ты чем-то расстроена?

– Все замечательно. Просто на мне растоптанные ботинки. Вариант не для «Кабаре».

– Да кому интересны твои ботинки! Пойдем, малыш, выпьем по «Мохитос».

– Может, куда-нибудь еще?

– Можно посмотреть стриптиз, – подмигнул он.

Я ухмыльнулась, при слове «стриптиз» мне всегда вспоминается мой первый московский день – позорный побег из клуба «90-60-90». А что, было бы неплохо появиться там в совершенно ином статусе, под руку с мужчиной, при виде которого у большинства дам слюнки текут.

– Стриптиз? А что, это идея. Знаешь, есть такой клуб «90-60-90»…

– Это же бордель! – нахмурился Денис, и я прикусила язычок. Семашкину совершенно не обязательно знать некоторые детали моей биографии. – Нет уж, поехали в нормальное место. Называется «Эгоист». У меня там знакомый управляющий, Рауль.

– А там сойдут мои ботинки?

– Солнышко, – рассмеялся он, – не говори ерунды. На твои ноги никто и не посмотрит.

Я со вздохом подумала, что он прав. Никто не посмотрит на мои ноги, потому что все будут пялиться на моего мужчину. Все-таки социальный статус женщины все еще напрямую зависит от сопровождающего ее кавалера, что бы там ни говорилось о расцвете агрессивного феминизма.

Денис взял меня под руку.

Что ж, мой социальный статус, похоже, скоро изменится.

До новогоднего концерта оставалось всего четыре дня. Наконец танцкласс соизволила посетить Стасина племянница, которую прочили на замену мне. Привел ее Олег Токарев, который появлялся на наших репетициях редко. Я отметила, что он похудел и говорит «в нос», словно у него хронический гайморит. Значит, Вилли все же дает ему кокаин. Право, смешно…

Стасина племянница оказалась рослой рыжеволосой девушкой с немного лошадиным лицом. У нее были проколоты бровь и ноздря. И она явно считала себя главным действующим лицом коллектива, с которым еще не успела толком познакомиться.

– Ну, привет, что ли, – протянула она, не переставая мусолить за щекой жвачку, источающую резкий мятный аромат. – Меня зовут Индия. Буду здесь танцевать.

– Индия! – с ухмылкой повторила Наташа и многозначительно взглянула на меня. Я приподняла брови и криво усмехнулась, молчаливо согласившись, что новенькая едва ли тянет на роковой псевдоним «Индия».

Но той все было нипочем.

– Наверное, вам интересно узнать обо мне побольше? Ну, так и быть… Танцевать я нигде не училась, у меня талант от Бога. Я могла бы стать и балериной, если бы захотела. Но для балета я чересчур ленива, вот.

– И чересчур толста, – вполголоса вставила Наташка.

Но так называемая Индия даже не взглянула в ее сторону – то ли талантливо демонстрировала полный игнор, то ли просто была несколько глуховата.

– Я семь лет танцевала в ансамбле. Мы гастролировали по всей стране с народными танцами. Были даже в Лондоне, где я пользовалась ошеломляющим успехом. А потом я устроилась в ресторан исполнительницей танца живота. Очень дорогой ресторан, я была там звездой.

– Ага, танец живота в горизонтальном положении, – вновь подала голос Натка, уже немного громче.

Стася, до этого момента с восхищением взиравшая на конеподобную племянницу, перевела на Наташку недовольный взгляд. Но та только строптиво передернула остренькими плечиками. На ее лице явственно читалось примерно следующее: «Подумаешь! Меня заменить не так-то просто, а вот таких, как ты, миллион!»

– В будущем я планирую сама создать свой ансамбль. Возможно, еще и академию танца, – вещала Индия. – Ну а пока… Пока поработаю здесь, с вами. – Она наконец замолчала. Снисходительная вялая улыбка появилась на ее вытянутом лице в качестве завершения демонстрации полного презрения рыжей танцовщицы к новой работе в целом и к нам в частности.

Федоркин удрученно молчал.

На Стасином лице цвела улыбочка сытого крокодила.

Олег напряженно ждал, начнем ли мы улыбаться новенькой и привечать ее или ответим на ее наглость холодным бойкотом.

Наташка, нахмурившись, смотрела на меня.

А мне было смешно.

Я вдруг подумала о том, что наши бурлящие страсти и изощренные интриги – это не более чем мышиная возня. Битва пауков, заточенных в стеклянную банку. За что я собиралась бороться с этой рыжей особой с замашками недорогой шлюхи? За статус звезды и примадонны? Вовсе нет. За место на втором плане по отношению к безголосому эстрадному попрыгунчику, у которого даже собственного фан-клуба нет. Я готова смести все на своем пути, чтобы остаться в роли безымянной девчонки из кордебалета, лицо которой чаще всего вырезают из клипа, чтобы оно не отвлекало внимания от главного персонажа – Вилли Федоркина. Как это мелко.

Ну почему после школы я не поступила в юридический? Когда-то, а именно после просмотра фильма «Дикая орхидея», где роскошная Кэрри Отис играет талантливого юриста, я тоже долго мечтала стать в один прекрасный день сексапильной всезнайкой. И даже если бы Кэрри Отис из меня не получилось, то я смогла бы стать хорошим секретарем или нотариусом.

– Ладно, вижу, вы поладили! – прервал неловкое молчание постоянно пошмыгивающий носом Олег. – Я так и знал! Какая прелесть! Индия, ты потрясающе вписалась в коллектив!

Как и все кокаинщики, Токарев после дозы пребывал в гипертрофированно благостном состоянии.

– А теперь давайте репетировать, – вмешалась Стася. – На самом деле мы с Индией уже пробовали танцевать под эту песню, так что она в курсе. Индюша, займи свою позицию. А Варвара пока посмотрит со стороны.

Вот так бесцеремонно меня выключили из игры.

Наташка прыснула – ее позабавила уменьшительно-ласкательная интерпретация рокового имени Индия. Индюша… Ха, псевдоним Индюша подходит этой самовлюбленной мымре куда больше.

Вилли сочувственно взглянул на меня и незаметно подмигнул – мол, прорвемся, старушка.

А я подошла к окну. Мне было совсем неинтересно смотреть на то, как Индюша рьяно старается «перезвездить» меня.

За окном уже зажглись фонари. Люблю, когда начинает темнеть. Ранний вечер, время быстро меняющегося света. Не видно грязных сугробов, и даже блочные типовые дома кажутся не такими уродливыми в свете фонарей. Город, как разменявшая пятый десяток красавица, безоговорочно хорош только в полумраке.

Повернувшись лицом к танцующим, я угрюмо констатировала, что и без меня группа Вилли Федоркина смотрится неплохо. Коллектив ничего не потерял и не выиграл от того, что вместо меня здесь машет длинными мускулистыми ногами вульгарная стерва с колечком в носу.

Знаете, а не так-то это и приятно – быть пешкой.

Эх, ну почему же я не пошла в юридический, почему?! Даже если я полная бездарь, все равно сейчас бы у меня была спокойная размеренная жизнь. Уж лучше скучать в какой-нибудь пыльной конторе, бегать в «курилку» с такими же скучающими конторскими барышнями, читать «Космополитен» тайком от шефа, лениво мечтать о выходных. Куда лучше, чем участвовать в сомнительной авантюре с кокаином и появлением на большой сцене в костюмах от безумца Жирафикова. Лучше, чем смотреть на то, как старается понравиться продюсеру та, из-за которой я, кажется, лишилась работы.

Я не заметила, как пролетело время. Мне казалось, что репетиция только началась, а Стася уже говорила, задорно хлопнув ладошками по сухоньким ляжкам:

– Спасибо, на сегодня достаточно.

Ко мне подбежала запыхавшаяся Натка.

– Ну как ты?

– Как видишь.

– Вижу сытую кошку. А по идее тебе должно быть хреново. Ты знаешь, что Вилли купил кокаин?

– Ему не нравится, когда его так называют. Теперь он, видите ли, Виктор.

– Да хоть Виктор, хоть Степан, мне-то что? Главное, что у него есть двенадцать грамм кокаина.

– Сколько? – Я не поверила своим ушам.

– Двенадцать грамм, – подтвердила она, довольная.

– Что-то я не пойму, чему это ты так радуешься. Двенадцать грамм – это перебор даже для нашего Олега. И вообще, мне эта идея кажется бредовой.

– Все гениальные идеи кажутся бредовыми на первый, поверхностный взгляд, – мудро изрекла Наташка. – Ой, а это что?

Она наконец обратила внимание на мое кольцо. Я давно ждала, когда же она проявит к нему интерес. Такая особа, как Наташка, не могла моего кольца не заметить. Она обожала дорогие побрякушки и не хуже талантливого ювелира могла отличить стоящую вещь от подделки.

– Кольцо. Не видишь, что ли? – неохотно прокомментировала я.

Наташка строго на меня посмотрела. В моменты, когда выражение ее лица становится вот таким искушенно-недоверчивым, мне кажется, что Натка гораздо меня взрослее.

– Вижу, что кольцо. Ты, Варька, под валенок не коси. Откуда у тебя такое? Между прочим, это Картье! Я такое в ювелирке на Тверской видела.

– Да, действительно Картье. Я, Наташа, замуж выхожу.

– Ты – что?

– Что слышала. Без комментариев.

Наташа смотрела на меня недоверчиво. И я могла ее понять – на ее месте я бы тоже самой себе не поверила. Ситуация действительно могла показаться странной: позавчера – демонстративное, почти мазохистское одиночество, а сегодня – пожалуйста, колечко от Картье красноречиво поблескивает на пальце.

– Варь, но надеюсь, это не…

– Он самый! – весело подтвердила я.

– Какой кошмар!

Она совершенно по-детски прикрыла ладошкой рот. В ее голубых глазах плескалось сочувствие. Смешно. Эта дурочка искренне сочувствует мне. Сочувствует в тот момент, когда мужчина, которого я почти год усердно пыталась возненавидеть, вновь обрел легальный статус любимого.

– Варя, я считаю, это надо обсудить. Поехали в «Зен-кофе». Там мой любимый шоколадный торт.

– А как же вечная диета? – Я ухитрилась щекотно ущипнуть ее за ягодицу.

– Да какая диета, когда такое творится! Мне, кстати, тоже надо тебе кое-что важное рассказать.

– Новый любовник? – Как же это предсказуемо.

– В том-то и дело, что не новый. Арманд – помнишь его? Фокусник! Арманд познакомил меня с родителями.

– Какой прогресс!

– Подожди меня, я только переоденусь. И поедем. Есть пирожные и обсуждать.

И Наташка умчалась в раздевалку.

Какой же она еще все-таки ребенок, подумалось мне. Ее любимая разновидность досуга (не считая секса и шопинга, конечно, и не обязательно именно в таком порядке) – это «есть пирожные и обсуждать». Уютно поджав ноги на диване или неглубоко затягиваясь сигареткой в кафе, обсуждать с подружками главные нехитрые новости – новых мужчин, новую одежду, новые планы. Иногда мне даже кажется, что она смотрит на какие-то жизненные коллизии через призму последующего поедания пирожных с детальным обсуждением этих самых коллизий. Вляпывается в какие-то истории, чтобы потом было что качественно обсудить.

– Слушай, а ты что здесь забыла? – раздался над ухом неприятно-гнусавый женский голос (впрочем, этот голос был таким низким, что он вполне мог принадлежать и гомосексуально ориентированному жеманному мужчине).

Я даже вздрогнула от неожиданности. Нет, моя задумчивость до добра не доведет. Иногда я настолько глубоко ухожу в себя, что напрочь забываю, где нахожусь.

Передо мной стояла уже успевшая переодеться Индия. На Индюше была оранжевая мини-юбка в трогательно-школьную складочку и ядовито-зеленый свитер. Неужели настолько хочет вписаться в коллектив, что даже решила подражать фирменному вульгарному стилю Федоркина? Если так, то она преуспела, а возможно, даже и перещеголяла нашего солиста по части безвкусно подобранных друг к другу вещей.

– Простите?

– Не надо делать вид, что не понимаешь, – процедила она. – Или тебе неизвестно, что меня пригласили сюда на твое место?

– Вовсе нет, – нагло улыбнулась я. – Тебя приняли временно, на один-единственный концерт. Когда синяки пройдут, я вернусь в группу.

– Ага, надейся. – Она подбоченилась, как торговка семечками, готовая принять живейшее участие в рыночной потасовке.

Я вовсе не собиралась ей потакать. Но и склочной Индюше не хотелось сдавать позиций. Не знаю, где она набралась таких скверных манер – может, успела побывать в местах не столь отдаленных? Она всего на три года старше меня, а вид потасканный.

– Так что завтра можешь не приходить сюда, красавица. Если не хочешь дополнительных синяков. Дома сиди со своими фингалами.

– Не тебе решать.

Ее крепкий смуглый кулачок пребольно ткнулся в мое плечо. Этого я никак не ожидала. Словесного поединка ей недостаточно? Она и правда собирается втянуть меня в драку?

– Руки не распускай!

Я хотела оттолкнуть агрессивную ненормальную, но в этот момент сзади на Индию, как бойцовский петух на соперника, налетела Наташка. Без церемоний и предисловий она вцепилась в рыжие волосы не ожидающей такого подвоха Индюши.

– Спасите! – только и успела взвизгнуть она.

Пытаясь стряхнуть с себя руки решительно настроенной Наташки, Индия заехала остреньким локотком мне в лицо. Удар пришелся в скулу. Больно заныл заживающий синяк. Почему в последнее время все кому не лень бьют меня по лицу? Неприятная тенденция. Размахнувшись, я несильно ударила ее ладонью по щеке. Но попала почему-то в глаз. Индия заверещала, как пожарная сигнализация.

– Убивают! – Она кричала это на полном серьезе, я даже на какое-то мгновение почувствовала себя разбойницей с большой дороги.

Привлеченные оглушительными воплями, в зал вбежали Стася, Вилли и Олег. Вот какую картину они застали: на полу в позе зародыша лежит Индия в задравшейся оранжевой юбке, ее руки с по-орлиному загнутыми ногтями, выкрашенными в черный цвет, закрывают лицо.

– Что здесь происходит? – Стася потрясла племянницу за плечо. – Что они с тобой сделали?

Индия всхлипнула и убрала ладони от лица. Я не знала, смеяться или плакать – ее ярко накрашенный глаз превратился в крохотную щелочку.

– Еще одна готова, – вполголоса пробормотала Наташка.

– А она еще улыбается! – накинулась на меня Стася. – Знаю я, это Варькиных рук дело! Но все равно тебе сюда не вернуться! Только через мой труп!

А Олег Токарев, покрасневший нос которого был перепачкан в белой пудре, так и не смог оценить всего драматизма ситуации.

– Девочки, вы прелесть, – радостно рассмеялся он. – Я так и знал, что вы друг другу понравитесь.

– Надо вызвать врача. – Стася помогла Индюше подняться с пола. Кажется, наш балетмейстер успела возомнить себя большой начальницей. – И если такое еще раз повторится, то я лично прослежу, чтобы тебя, Варя, не взяли ни в один приличный коллектив города.

– Тоже мне воротила шоу-бизнеса, – проворчала Наташка.

И мы поехали в «Зен-кофе». Есть пирожные и обсуждать.

Глава 7

История, рассказанная Наташкой за чашкой шоколадного капучино

Наташкина новая пассия (впрочем, сама она упорно применяла по отношению к нему пафосный эпитет «любимый») по имени Арманд происходил из цирковой семьи. Его отец был известным эквилибристом, мать когда-то работала в группе воздушных акробатов, но после удаления менисков переквалифицировалась в ассистентку иллюзиониста. Да и возраст не позволял ей летать под куполом в серебристом обтягивающем комбинезончике. Как будням развеселую закулисную жизнь. С детства он был невероятно хорош собой – он напоминал и большинство цирковых детей, Арманд предпочитал унылым школьным боттичеллиевского ангелочка, волосы которого окунули в густые чернила.

Он впервые вышел на арену, едва ему исполнилось шесть лет. Когда ему исполнилось десять, он заменил мать в номере иллюзиониста. В пятнадцать впервые продемонстрировал восхищенным зрителям собственную программу, которая помимо традиционных пассажей вроде появления белого кролика из цилиндра и распиливания надвое неестественно улыбающейся красотки включала в себя эксклюзивный номер с левитацией. Арманд садился в позу лотоса, закрывал глаза и принимался беззвучно нашептывать какие-то мантры. И весь зал, затаив дыхание, вглядывался в его порочно красивое лицо и в его что-то шепчущие красивые губы. И не сразу замечали зрители, завороженные его необычной красотой, что Арманд уже и не сидит вовсе на полу, а витает над ним. Правда, ему пока не удавалось подняться на высоту более полутора метров (иначе зрителям стали бы видны пропущенные через его рукава металлические канаты, которые и приподнимали его над землей). Но и этого, как выяснилось, достаточно, чтобы обеспечить красавцу иллюзионисту всенародную любовь.

Его называли русским Дэвидом Копперфильдом и прочили головокружительную карьеру, приправленную астрономическими гонорарами. Ну а пока Арманд продолжал работать в частной цирковой труппе, в основном выступающей на корпоративных вечеринках.

Каждому Дэвиду Копперфильду, видимо, нужна своя Клаудиа Шиффер. Таковой стала для Арманда моя пятнадцатилетняя подружка Наталья.

Потом, когда их отношения станут настолько близкими, что оба смогут отбросить в сторону никчемное кокетство, он признается ей, что это была любовь с первого взгляда.

Впервые он увидел Наташу в гримерной клуба «Сказка фараона» в тот злополучный вечер, который лично для меня окончился приобретением перечеркнувших карьеру синяков. Она стояла перед зеркалом и приклеивала к зубам отбеливающую пластинку. Он едва взглянул на нее (длинные ноги, мягкие светлые волосы, золотая мини-юбка) и понял, что это и есть девушка его мечты. Между тем Арманд отнюдь не был неопытным девственником, хотя ему исполнилось всего восемнадцать. Закулисная жизнь, как известно, располагает к раннему взрослению – он стал мужчиной в тринадцать благодаря слегка подвядшей красотке, исполнительнице танца живота. С тех пор в его смуглых объятиях успело перебывать много женщин, да он и сам точно не смог бы сказать, сколько именно.

Те женщины были разными, но все они казались пресыщенному вниманием Арманду обыкновенными. А вот Наталья была особенной. За кукольным фасадом скрывалась обезоруживающая искренность и энергия.

В тот вечер он подарил ей лилию, а она оставила ему номер своего телефона. Могла ли тогда ветреная Наташка знать, что влюбится в элегантного черноволосого фокусника? Она ведь, как вы знаете, тоже паинькой не была. В основном моя Натка предпочитала общаться с мужчинами, которые могли каким-либо образом улучшить ее быт – подарить, например, новые туфельки от «Вичини», к которым красавица питала тайную слабость.

Арманд уж точно не был способен подарить ей ничего, кроме реквизитной лилии да обжигающего взгляда. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Наташка приняла его приглашение, когда он позвонил ей на следующий день. Он повел ее не в шикарный ресторан, а… в чебуречную на Цветном бульваре. Это показалось Натке забавным. К тому же кавалер ее выглядел неотразимо – длинные волосы были гладко зачесаны назад и собраны в хвост, черный приталенный пиджак красиво облегал мужественную фигуру (пусть пиджачок и был, скорее всего, приобретен на дешевом вьетнамском рынке, но сути дела это неприятное обстоятельство не меняло). Встречные женщины провожали его задумчиво-томным взглядом, Наташке это, естественно, льстило.

Так что она радостно поедала пропитанные маслом, невообразимо вредные для фигуры, но такие вкусные чебуреки.

Арманд оказался интересным собеседником. Он так увлеченно рассказывал о цирке, что Наташка внимала ему с открытым ртом. А ведь ее вообще сложно чем-либо заинтересовать. В какой-то момент она даже позавидовала Арманду: его жизнь казалась интересной и полной приключений. А чем жила она сама? Репетиции, концерты в дешевых ночных забегаловках, попойки, романы. Когда Арманд спросил:

– Ну а ты довольна своей работой? – Натка промямлила:

– Не жалуюсь. – Она постеснялась посвящать его в подробности.

В тот день он проводил ее до подъезда. Наташка рассчитывала на прощальный поцелуй, но он едва прикоснулся сухими теплыми губами к ее виску.

В ту ночь она так и не смогла уснуть. Ее сердце прыгало, как пьяный подросток на танцевальной вечеринке. Она снова и снова вспоминала его лицо, и его внимательный взгляд, и его голос, и его смех.

Утром Наташку осенило: да она же влюбилась! Влюбилась в импозантного красивого Арманда, и если он больше никогда ей не позвонит, она все равно будет каждую ночь вспоминать о нем, разочарованно вздыхая.

Но он позвонил. Позвонил на следующее утро, чтобы еще раз поблагодарить красавицу за «волшебный» вечер (он так и сказал – волшебный!). И снова они условились о встрече. На этот раз он пригласил Наташку в цирк, где она не была с самого детства. Это была эйфория, концентрированное счастье – и Наташка пила его огромными глотками, не боясь поперхнуться. Он познакомил ее с цирковыми артистами, большинство из которых показались ей чудаками. Но у них, как и у Арманда, горели глаза – эти люди явно знали, для чего живут, в отличие от нее самой.

Ей позволили сфотографироваться с индифферентным удавом, напоминающим резиновый муляж, и понаблюдать за кормлением слона – как только Наташка зашла в его вольер, слоник, до этого момента сонно лежавший в углу, поднялся на ноги и резво направился к ней. Наташка еле успела отскочить. Она побывала на репетиции воздушных акробатов и познакомилась с женщиной-змеей, которая на полутемной apeнe казалась сумрачной роковой красавицей, а на самом деле была простоватой круглолицей блондинкой с живым, подвижным лицом. Именно женщина-змея и сказала Арманду:

– Какая у тебя красивая девушка! Вот бы она стала твоей ассистенткой. Рейтинг твоего номера взлетел бы до небес.

Арманд задумчиво посмотрел на притихшую Наташку:

– А что, идея хорошая. Но у тебя, наверное, нет на это времени… Ладно, обсудим это как-нибудь потом.

Что-то помешало ей нетерпеливо воскликнуть: «Есть время! Есть! Давай поговорим сейчас!» Она просто улыбнулась и неопределенно пожала плечами.

– Вообще-то я давно подумывал о замене ассистентки, – сказал Арманд. – Надо будет поискать подходящую девочку по модельным агентствам.

Улыбка сползла с Наташиного лица. Что это он такое говорит? По каким еще модельным агентствам? Нет, она этого просто не переживет. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Арманд общался с длинноногими беспринципными модельными девками, которым ничего не стоит соблазнить смазливого иллюзиониста. В том, что коварные фотомодели захотят получить Арманда в личное пользование, Натка не сомневалась. Поэтому она сказала:

– Знаешь, а я ведь еще не ответила «нет».

– Ты о чем?

– О предложении поработать твоей ассистенткой.

– А как же твоя группа? – удивился он. – Ты же говорила, что вы репетируете почти каждый день. Мы тоже. Цирк требует полной самоотдачи, здесь мало кто совмещает выступления с чем-то еще.

– Да я на самом деле уже давно подумывала о смене деятельности. Так что это было бы кстати. – Ее уже невозможно было остановить.

– Ну… Это было бы просто замечательно. – Арманд немного растерялся, он не ожидал, что его блондинистая пятнадцатилетняя подружка обладает хваткой бультерьера. – Но ты все равно не спеши. У меня до Нового года контракт со старой ассистенткой. А сразу после праздников мы могли бы начать репетировать с тобой. Как раз январь – мертвый месяц для выступлений, я бы успел тебя натаскать.

Так Наташка узнала, что счастье – это не абстрактное понятие и не лишенное смысла пожелание с новогодней открытки. Счастье – это когда сердце то скачет вверх по ступенькам, то в свободном падении ухает вниз. Счастье – это когда на тебя смотрят глаза, о которых ты постоянно думаешь, и в глазах этих улыбчивые чертики пляшут канкан. Счастье – это тревожное ожидание первого поцелуя. И сам первый поцелуй. И секундное неловкое замешательство после него. И первый секс с человеком, от простого прикосновения которого дрожат коленки. И второй секс с ним же. И третий, и четвертый, и десятый… Да разве кто-то из них считал? И первый совместный завтрак. Наташка тогда соорудила неумелые кривые бутерброды, трогательно украсив неаккуратно порезанный сыр веточками петрушки. Он взглянул на эти «шедевры кулинарии», расхохотался, скрылся на кухне и через четверть часа уже кормил ее пышным омлетом с грибами и помидорами. Арманд великолепно готовил.

Через две недели после знакомства (а ей-то казалось, что они знакомы целую вечность, чуть ли не с самого детства) он представил ее родителям.

Несмотря на все ее опасения (вызванные моими авторитетными заявлениями о том, что цирковые редко принимают кого-то в свои ряды), Наталья его родителям вроде бы понравилась. Правда, в начале вечера мама Арманда – невысокая субтильная брюнетка с совиным выражением лица – поинтересовалась, поджав тонкие губы, натуральная ли Наташа блондинка. Видимо, девушка показалась ей чересчур вульгарной. Потом вроде бы Натка сумела завоевать даже ее расположение. Арманд объявил родителям, что с Нового года Наташа будет работать в его номере.

До Нового года оставалось чуть меньше месяца.

Зинка решила уйти в монастырь. Садовыми ножницами, найденными в шкафчике нашей квартирной хозяйки, она коротко и неровно обрезала свои вытравленные до белизны волосы. С новоприобретенной прической Зинаида стала похожа на лишайного ежа.

Она увязала в простыню свои многочисленные наряды и отволокла узел на помойку. Еще долго после этого на глаза мне время от времени попадались районные пьянчужки, одетые в кофточки от «Кензо» и сапожки от «Гуччи».

Конечно, я узнала об этом акте благотворительности постфактум, иначе ни за что бы не дала ей выбросить дорогие вещи. Лучше бы она, честное слово, облагодетельствовала меня.

Но она проделала все это ранним утром, когда я еще спала. Я вышла на кухню за утренней порцией дрянного растворимого кофе и увидела ее, стриженую. Зинка пила воду и сосредоточенно читала Библию.

– Боже, что это?! – Мой сон как рукой сняло.

– Не поминай имя Господа всуе, – мрачно откликнулась она, даже не взглянув в мою сторону.

– Зина!! Что ты еще затеяла?!

Вот тогда она мне и объявила:

– Я ухожу в монастырь.

– Ты – что?

– Ухожу в монастырь, – терпеливо повторила она. – В мирской жизни мне уже ничего не светит. Поэтому я и решила стать сестрой Господней.

Я грохнула чайник на плиту и присела напротив нее. Меньше всего Зинаида походила на Господню сестру. В крайнем случае это была бы вздорная младшая сестричка – из тех, что красят волосы в цвет советского знамени и курят в форточку тайком от родителей.

– Боюсь, Господу не нужна такая сеструха, – осторожно возразила я. – У тебя же татуировка на жопе, какая из тебя монашка?

– Подумаешь! Где это написано, что человек с татуировкой не может уйти в монастырь? Если будет надо, сведу… – Она подумала и, сверкнув безумными глазами, добавила: – Каленым железом.

Я вздохнула. Кажется, моя соседка сошла с ума. Кстати, если бы ее стрижка была выполнена не столь неаккуратно, то я бы сказала, что новый имидж ей к лицу. Раньше я никогда не замечала, что у нее классически правильные черты лица. И вообще, мне никогда не нравились ее торчащие во все стороны пересушенные волосы. Копна неестественно белых кудрей делала ее проще и старше. А теперь стало заметно, что у Зинаиды красивые огромные глаза и длинная лебединая шея.

– Что-то случилось, – констатировала я, глядя, как она бессмысленно перелистывает странички Евангелия. – Ты опять не прошла какой-то кастинг.

– Опять не прошла, – унылым эхом повторила она.

– Что на этот раз?

И тогда ее прорвало. Зинка заговорила быстро-быстро, как будто боялась, что, потеряв интерес к ее сумбурному повествованию, я прерву ее на полуслове. И сразу стало ясно, что изысканно-сдержанное трагическое молчание, которым она так эффектно встретила меня утром, не более чем красивая поза. А на самом деле Зинуля нервничает, да еще как!

– Только я оправилась от Недели высокой моды, как тут это! Я понравилась французам, которые искали девушку для телеролика мыла. Они неделю со мной носились как с писаной торбой. Даже приготовили на мое имя контракт. И в самый последний момент меня заменяют какой-то пигалицей, которая в Москве без году неделя. Мисс Саратов, блин! Она, видите ли, сенсация. А я? Я кто? Пустое место – вот кто я.

– Зина, но такое бывает сплошь и рядом. Все модели время от времени не проходят кастинги. Это специфика профессии. Это нормально.

– Все время от времени, а я всегда! – повысила голос Зинка. – У меня вообще никогда ни одного хорошего контракта не было! Перебиваюсь на мелких показах. Не могу так больше!

– А тебе не кажется, что уход в монастырь – это слишком радикальное решение?

– Все равно, обратного пути нет! – И Зина вновь решительно распахнула Библию.

– Почему это нет?

– Потому что я порвала все свои связи с прошлым, – охотно объяснила она. – Я позвонила в агентство и сказала, чтобы больше на меня не рассчитывали. Я сожгла портфолио. И, самое главное, вынесла на помойку всю свою одежду.

– Шутишь?

Зина молча кивнула на шкаф. Его створки были распахнуты, а полки пусты. Ни красного кашемирового пальто, которым я втайне восхищалась. Ни лисьей горжетки, из-за которой мы ссорились столько раз. Ни черного вечернего платья от «Эскада». Ничего.

И только в тот момент я осознала всю серьезность положения. Тряпичница Зинка, которая неделями сидела на гречневой каше, чтобы позволить себе лишнюю кофточку, может без сожаления выбросить свою одежду на помойку только в одном случае. Если она решила, что жить дальше не имеет смысла. Вам это покажется смешным – как могут быть взаимосвязаны попытка самоубийства и отсутствие лисьей горжетки? Но вы просто плохо знаете мою соседку Зинаиду. Для нее лисья горжетка – это не просто мех, в который она прячет щеки, если ей холодно. Это символ той жизни, к которой она так стремится. Не символ даже, а ее маленький атрибут. Крошечное доказательство того, что не все потеряно, что эта жизнь еще вполне может для нее, для Зинки, наступить.

И вот теперь горжетки больше нет.

Зинка, Зинка-вредина, которую я иногда убить была готова, но к которой успела привыкнуть, как к собственной родинке, Зинка была на грани нервного срыва. И я знала, как ей помочь.

Я допила кофе, взяла радиотрубку и закрылась с телефоном в ванной, оставив соседку мрачно изучать сакральные тексты. Включила воду – кажется, именно так делали конспираторы из шпионских фильмов. Зинке незачем слышать мой разговор. Впрочем, она не в том расположении духа, чтобы подслушивать под дверью.

Потом я села по-турецки на унитаз и набрала номер Дениса Викторовича Семашкина.

– Варенька! – Он так обрадовался моему голосу, что я мигом позабыла, зачем звоню, и вступила с ним в бессмысленный кокетливый диалог. И только когда наш разговор стал напоминать запись службы «Секс по телефону», я наконец очнулась.

– Денис, я вообще по делу звоню.

– Что такое? Ты уже нашла квартиру?

– Нет еще.

– Жаль. Мне не терпится переехать. Хочу видеть тебя каждое утро, неумытую, растрепанную и в растянутой ночнушке.

– Я не ношу растянутые ночнушки! – рассмеялась я. – Только кружева. А для тебя – неглиже.

– Все женщины проходят путь от кружев до растянутой ночнушки, – философски заметил он.

Тонкое ядовитое жало ревности кольнуло меня в самое сердце. Не хочу, чтобы он сравнивал меня с другими женщинами. Да еще и с теми, кто носит какие-то растянутые ночнушки.

– Да нет, я по другому делу звоню. Я хотела попросить тебя об одном одолжении…

– Деньги кончились? – мгновенно отреагировал он. Уверена, большинство девушек втайне мечтают услышать от любовника именно этот вопрос. Но если бы у меня действительно кончились деньги (что происходит, к сожалению, довольно часто), то Денис был бы последним человеком, к которому я обратилась бы за помощью. Ну не умею я тянуть деньги из мужчин! Может быть, где-нибудь внутри меня просто притаилась маленькая злобная и агрессивная феминистка? Так или иначе, я бы почувствовала себя униженной, если бы мне однажды пришлось сказать: «А кстати, милый, не мог бы ты мне одолжить сотню-другую баксов до лучших времен?»

– Нет. Помнишь, я тебе рассказывала о своей соседке, Зине Карнауховой?

– И что?

– Она модель. Работает в твоем агентстве. Денис, в последнее время у нее совсем нет работы.

– Солнышко, я же этим не занимаюсь, – поскучнел он. – Моя задача контролировать крупные контракты и усиливать международные связи агентства. А кастингами занимаются менеджеры.

– Я все понимаю! Но моя подруга… – Я впервые назвала Зинку подругой и почему-то сама испугалась этого слова. – У нее депрессия. Я уверена, что ты мог бы помочь. Посодействовать, чтобы ее хоть куда-нибудь взяли.

Зачем, зачем я это делаю? Никакая она мне на самом деле не подруга. Если уж на то пошло, у меня вообще нет подруг. Ну что тут поделаешь, если я не верю в институт женской дружбы? Но… Я вспомнила пустой шкаф и склоненную над Библией стриженую голову Зинки.

– Она очень красивая, Денис. Наверняка для нее что-то есть!

Он раздраженно вздохнул:

– Ладно. Пусть завтра в половине десятого зайдет в мой кабинет. Что-нибудь придумаем.

– Она не пойдет, если я ей скажу.

– Я не понимаю, Варвара, что ты от меня-то хочешь?

– Пригласи ее сам, – потухшим голосом попросила я.

– Малыш, не расстраивайся. – Денис почувствовал смену интонации. – Ладно, я скажу своей секретарше, чтобы она позвонила этой Зинаиде.

– Ой, спасибо!

– Но учти, что я это делаю только ради тебя. Так что с тебя три поцелуя и торжественный выход в растянутой ночнушке!

И вот наконец наступил день решающего концерта в «России». Звезды обычно появляются на подобных мероприятиях в сопровождении целой свиты, нам же выделили всего четыре пропуска. Предполагалось, что гримироваться мы должны сами либо воспользоваться услугами «общего» визажиста. Отдельной гримерной нам, разумеется, не досталось.

С гримерной вообще получилась презабавная ситуация – комнатки были поделены с таким расчетом: одно помещение на двоих артистов. Так вот, вторым «артистом», с кем должен был делить гримерную Федоркин, оказалось… кабаре «Калина». В количестве восемнадцати полуголых танцовщиц. Они выступали с танцевальным номером в стиле парижского «Мулен Руж». Так что на бумаге все выглядело тип-топ: «Комната семнадцать Федоркин – Калина». А на самом деле в крошечной комнатенке оказалась целая потная от нервного напряжения толпа.

До сих пор для меня остается загадкой, каким образом Федоркину удалось решить вопрос с Индией и Стасей. Но в оговоренное время она не появилась на станции метро «Китай-город». А одурманенный кокаином Токарев, казалось, даже не заметил ее отсутствия.

– Девочки-красавицы, – хохотал он, – мы прорвемся! Вот увидите! Мы лучшие – йо-хо! – При этих словах он слепил из грязноватого придорожного снега увесистый снежок и запустил им в меня. Попал в лоб. Получилось пребольно, но я благоразумно промолчала.

Вилли взглянул на меня и красноречиво улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. И все равно я не понимала, зачем ему все это надо. Так рисковать из-за меня и потратить столько денег. Ведь объективно Индия смотрится на сцене ничуть не хуже.

Когда наша колоритная компания, опоздав всего на десять минут, прибыла в гримерную, выяснилось, что все стулья и столики давно и прочно оккупированы танцовщицами кабаре «Калина». Говорливые, гологрудые, пестро одетые, они умудрялись создавать столько шума, что у меня мгновенно разболелась голова.

– Они хотят, чтобы мы выступали одетыми! – визгливо возмущалась одна. – В лифчиках и, счас умру от смеха, блузах! В блузах, поняли, девочки?

«Девочки» с готовностью расхохотались в ответ. Наверное, это была какая-то их любимая, понятная только им одним, шутка.

– Они говорят, что в зале ветераны войны и дети, – подхватила другая. – И вообще, концерт будут показывать ранним вечером! Что за кретины?

– Кретины! – радостно повторила третья. – Что это за кабаре, если все в блузах? Нас же на смех поднимут!

Танцовщицы были одинаково причесаны и накрашены, поэтому выглядели как близняшки. Они напоминали стаю слетевшихся на падаль горластых альбатросов.

Федоркин с самым скромным видом поставил свой огромный рюкзак на один из свободных стульев.

– Эй, ты! – мгновенно отреагировал один из «альбатросов». – Ты что, не видишь, что на спинке стула висит мое платье?! Это место занято!

– Но должен же я куда-то его положить, – возразил Вилли.

– Это не мое дело! Ты кто вообще такой?

– Меня зовут Виктор Федоркин. – Он произнес это с таким достоинством, даже апломбом, что Наташка подавилась смешком. – Я выступаю во втором отделении. Номер третий.

– Вот и подождал бы второго отделения, – буркнула девица. – Мы-то в первом.

– Прошу прощения. – Вилли вдруг схватил ее за руку и старомодно припал губами к пальчикам с длиннющими ногтями.

«Сейчас альбатрос его порвет», – испугалась я.

Но, как ни странно, «альбатрос» принял ненавязчивое ухаживание нашего Пидоркина благосклонно. Он раскраснелся и даже позволил себе кокетливо прищуриться, взмахнув пластмассовыми ресницами.

– Ладно, пусть баул тут постоит.

– Спасибо. – Вилли поблагодарил ее так сердечно, как будто девица отдала ему не казенный стул, а собственную невинность.

«Да, а невинностью тут и не пахнет», – насмешливо подумала я, глядя, как на ее ярко раскрашенном лице появилась хищная улыбка голодного крокодила. Гримаска была адресована Вилли. Эй, девушка, ты что, не видишь, что он голубой?! Протри глаза. А может, пышные накладные ресницы мешают тебе как следует разглядеть его золотые джинсы и подведенные глаза?

– Может быть, выпьем кофе после концерта? – предложил Федоркин девице.

– Хочешь сказать, что я должна ждать, пока закончится второе отделение? – капризно надула губки танцовщица. – Я, между прочим, девушка занятая.

– Тогда завтра? Я запишу твой телефон?

– Так и быть, – недолго мялся «альбатрос», – пиши.

Федоркин с победным видом пощелкал кнопками мобильного, а девица, одарив его на прощание влажной улыбкой, унеслась приклеивать очередную пару ресниц.

Я не выдержала и тихонько спросила Вилли:

– Ты что, с ума сошел? Зачем тебе это надо?

– Что именно? – удивился он.

– Эта шлюшка. Не думала, что ты такими интересуешься.

– А кем же, как ты думала, я интересуюсь? – спокойно спросил он.

Но я уже и так поняла, какую глупость сморозила. Не могла же я ему в лицо объявить, что мы все считаем его педиком.

– Да так… – замялась я.

– А по-моему, она красивая девушка, – пожал плечами Вилли, – тем более что у меня сейчас никого нет. А вдруг сложится?

– Только боюсь, ты ее даже не узнаешь без макияжа, – ядовито улыбнулась я.

– Что ты, у нее такое интересное лицо. Конечно, узнаю.

Я не стала с ним спорить – в конце концов, каким бы Вилли ни был, но если бы не он, неизвестно, где бы я сейчас находилась. Если ему вздумалось закамуфлировать собственную сексуальную ориентацию, бездарно назначив свидание глупому «альбатросу», то это его личное дело.

До нашего выхода оставалось больше часа, а надеть костюмы заранее мы не могли, поскольку боялись, что у Токарева случится инсульт, когда он увидит приготовленные Жирафиковым лохмотья. Поэтому я решила выйти из гримерки – да и голова от крикливых девиц у меня разболелась. К тому же в коридоре я приметила питьевой автомат и поднос с бутербродами для артистов, и сейчас мой путь лежал именно туда.

Я сразу заметила того мужчину, но не сразу его узнала. Был он молод и некрасив (яйцевидная голова, белесые брови, прыщи на лбу), зато дорого и со вкусом одет. В его руках была огромная корзина с орхидеями – наверное, такая композиция обошлась ему в целое состояние.

– Варвара? – мягко удержал он меня за рукав свитера.

Я удивленно обернулась:

– Ну да.

– Не помните меня? – смущенно улыбнулся он.

– Лицо знакомое, – честно призналась я, – напомните.

– Мы виделись в ночном клубе, недавно…

– Я почти каждый вечер в клубах выступаю, – усмехнулась я, – работа такая.

– Клуб «Сказка фараона», – потупился он, – я извиниться пришел.

Только в тот момент я поняла, что уже несколько минут вежливо улыбаюсь безмозглому сыночку олигарха, из-за которого меня избили всего несколько недель назад. Как я могла сразу его не узнать?! Эти блеклые глазки, эта сальная кожа и перхоть на плечах – не так-то часто встретишь такой экземпляр. Я грубо выдернула руку:

– Мне пора.

– Постойте, я и правда виноват! – Он пошел рядом со мной, подстраиваясь под мой шаг. – Где ваша гримерка?

– А зачем вам знать? Хотите устроить потасовку? Где же ваши телохранители?

– Ну зачем вы так? – Он запустил руку во внутренний карман своего коричневого замшевого пиджака и извлек оттуда толстую пачку долларов. – Во сколько вы оцениваете моральный ущерб?

– В пятнадцать тысяч долларов, – серьезно ответила я.

– Нет проблем, – улыбнулся он, – сейчас дам. Только у меня к вам еще одно деликатное дело…

– Ты что, серьезно? Я же пошутила, придурок! Отстань от меня.

– Я просто хотел попросить телефон вашей подруги… Наташи…

– Что, понравилась?

– Еще бы! – просветлел он.

– Что же ты тогда так с ней поступил?

– Пьяный был, – развел руками дебил. – О, кажется, это она!

Я вскинула голову – по коридору и правда шла Наташка. Она была одета в длинное черное платье – хорошенькая, как картинка!

– Вали отсюда, – сквозь зубы велела я ему, – если посмеешь к ней приблизиться, охрану позову.

Но он меня уже не слушал. Он устремился вперед, держа на вытянутых руках корзину с орхидеями. Я решила не вмешиваться (один раз вмешалась уже, и что из этого вышло?!), но проконтролировать процесс принесения извинений со стороны. Мне не было слышно, о чем Наташка говорит с ним. Но цветы она приняла, да еще и с застенчивой улыбкой. Я досадливо поморщилась – легкомысленная девчонка всегда была падка на дорогие подарки! И откуда в ней такая пугающая практичность, в шестнадцать-то лет! Впрочем, кризис, кажется, миновал, и я решила, что Натка способна разобраться с этим идиотом и без моего участия.

К каким последствиям привела эта встреча, я узнала только через несколько недель, в Новый год.

Тем временем наступил момент, когда ведущий вечера – известный стареющий актер, сияющий загорелой веснушчатой лысиной, фальшивыми часами «Ролекс» и искусственными, чересчур белыми зубами, – объявил:

– А сейчас на нашей сцене начинающий исполнитель, молодой талант! Может быть, кому-то его творчество покажется шокирующим. Но это, наверное, и есть романтика нового поколения! Итак, приветствуем Вилли Федоркина! И его танцевальный ансамбль! Вилли исполнит песню… мммм… Даже не знаю, как сказать…. В общем, «Первый аборт»!

Вилли уверенно вышел на сцену, хотя по сценарию первыми должны были появиться мы с Наташкой. Нам ничего не оставалось, как послушно семенить за ним. Публика, приготовившаяся осчастливить нас вежливыми аплодисментами, ахнула. По залу гулким эхом прошелестел смешок. Наверное, со стороны мы были похожи на французов, позорно покидающих Россию после разгрома двенадцатого года. Себя-то я не видела, но у Вилли и Натки был вид самый что ни на есть дурацкий. Подрисованные синяки Наташку старили. А Вилли они, как ни странно, придали более мужественный вид. Да еще эти лохмотья…

– Вообще-то ведущий ошибся немного, – сказал Вилли в микрофон. Голос у него немного дрожал и периодически срывался на фальцет. – Меня зовут не Вилли, а Виктор. Виктор Федоркин. А моя песня называется не «Первый аборт», а «Первый снег».

Теперь публика не просто посмеивалась в ладошку, а вела себя так, словно на сцене появился не малоизвестный Вилли Федоркин, а как минимум Максим Галкин с новой пантомимой. Пусть мне было и грустно, и стыдно, но все же я могла понять этих надрывающихся от хохота людей. Съемка концерта – мероприятие довольно утомительное. Не всегда ведущему удается произнести текст с первого раза. К тому же мы выступали во втором отделении. Зрители устали. А тут такой подарок. На сцене появляются три нелепо одетых урода, и один из этих чудиков срывающимся голосом несет какую-то чепуху.

Фонограмма пошла, Виктор уже проблеял первый куплет, а народ все никак не мог успокоиться. Причем народный смех был гораздо громче, чем фонограмма Федоркина. Мы с Наташкой старательно танцевали, при этом чувствуя себя не девушками из кордебалета, а участницами шоу Славы Полунина. Какого черта они ржут?! И когда наконец отсмеются – фонограмма-то идет, и она не бесконечная!

Наконец люди немного успокоились и приготовились внимать пению Федоркина. Но – вот незадача – именно в этот момент песня и закончилась! «Первый аборт» (простите, «Первый снег», долго еще я не могла привыкнуть к новому названию) была самой эффектной, но в то же время и самой короткой песней Вилли.

– Спасибо за внимание, – только и успел сказать Вилли перед новым взрывом общественного хохота.

На сцену вышел ведущий – он вытирал бумажным платочком глаза.

– Это был… Ох, держите меня… – Он согнулся пополам, субтильные плечи старика сотрясались от хохота. – Это был Вилли… То есть Виктор – ха-ха – Федоркин и его…. Гыыы…. кордебалет!

Вот так все и закончилось. Триумф обернулся полным провалом.

За сценой нас ждал обозленный Олег Токарев. Вы не поверите, но он плакал.

Глава 8

Да, мне не повезло – зато вот у моей квартирной соседки Зинки с карьерой все было в порядке. Недели через две после провального концерта она разбудила меня радостным воплем:

– Варька! Ва-арька! Вставай!

Я накрыла голову подушкой, прямо как в детстве, когда пронзительно верещал будильник, а мне так не хотелось подниматься и плестись на какой-нибудь урок геометрии.

– Варька, вставай, дура! – вопила моя бесцеремонная соседка. – Такое произошло, такое!

Я села на кровати и попробовала разлепить глаза. Сколько я спала? Часа три, не больше. До четырех часов утра Федоркин пел на частной вечеринке в загородном доме у какого-то фруктового короля. Наша группа пользовалась успехом – Федоркин исполнил восемь хитов, а мы с Наткой за ночь сменили пять костюмов.

Зинка трясла меня за плечи.

– Варя! Получилось! Все получилось!

– Воды мне, – простонала я, – не ори. Как же башка трещит. – От моих волос нестерпимо пахло сигаретами.

– Да как же ты не понимаешь! Меня приняли. Приняли! На следующей неделе я уезжаю в Париж!

– Во всем виноват Париж, – прохрипела я. Во рту было сухо, как в пустыне. – Что за переполох? Куда тебя приняли?

– Я подписала контракт! – верещала Зинка. – И теперь я новая девушка «Чарли Биггса».

Я непонимающе на нее уставилась. Прозвучало это, как если бы Зина сказала: «Я – новая девушка Рики Мартина».

– А кто такой Чарли Биггс?

– Не кто, а что! Это фирма, производящая косметику. Вот смотри. – Она кинулась в ванную, опрокинув по дороге стул, и вернулась оттуда с золотистым тюбиком губной помады. – Вот. Читай.

Замысловатой вязью на тюбике было написано «Чарли Биггс».

– Раньше их лицом была сама Малена Жаситити. – Зинаида выдержала эффектную паузу. Ее торжественное молчание свидетельствовало о том, что «Чарли Биггс» – это серьезно, а Малена Жаситити (боже, ну и имечко, язык сломаешь) – большая звезда.

– Хочешь сказать, что не знаешь, кто такая Малена Жаситити?

– Прости. – Я спустила босые ноги с кровати. Хотелось пить. И спать. Остаться наконец в блаженном одиночестве. Что хочет от меня эта ненормальная?

Тем временем «эта ненормальная» уже шуршала страницами какого-то глянцевого журнала.

– Смотри, Варька! Нашла.

Она сунула открытый журнал мне в руки. С разворота томно улыбалась брюнетка с немного вытянутым загорелым лицом. У нее был широкий короткий нос, по-негритянски пухлые губы и огромные, как у марсианина из комикса, глаза.

– Вот Малена Жаситити. Она известная модель. Четыре года была лицом фирмы «Чарли Биггс». Собственно, именно они ее открыли. А теперь она отказалась продлевать контракт, потому что ей предложили роль в кино в Италии.

– Какая пугающая осведомленность!

– Еще бы! «Чарли Биггс» уже три месяца ищет по всему миру новую девушку. И вот она найдена. И это я.

– Ты?

– Да! Представляешь, все так неожиданно получилось! Мне на днях позвонила секретарша твоего любимого Семашкина. Я так удивилась. Мои же данные удалили из агентства. И портфолио я сожгла. Ну, ты все знаешь. А она говорит, что меня, мол, хочет видеть сам Денис Викторович.

Зинка закружилась по комнате, ее глаза горели.

– Приезжаю в офис, естественно. А там твой Семашкин. Варь, раньше он в мою сторону и не смотрел, а тут сама любезность. Кофе напоил с пирожными. И сказал, что для меня есть подходящий кастинг. А помнишь, в каком виде я ходила? Я же волосы сама себе ножницами остригла. Так он заплатил стилисту, чтобы меня подровняли. И за свой счет сделал мне несколько композиток. А на следующий день уже кастинг. Я думала, что, как всегда, останусь ни с чем, и вдруг… Варя, это чудо! Настоящее чудо!

– Чудес не бывает, – вздохнула я.

– Бывают, глупая! Просто с тобой пока ничего подобного не происходило. Бывают!

– Все чудеса мы способны сделать сами, – философски вздохнула я.

– Да ты не переживай. – Зинка плюхнулась на мою кровать и погладила меня по плечу. – Вот увидишь, у тебя тоже все наладится. Твой Вилли…

– Не будем об этом. Боюсь, что карьеру Вилли можно считать несостоявшейся. Все из-за этого сомнительного концерта…

Сомнительный концерт – это, конечно, мероприятие малоприятное, но в те дни некоторые вещи занимали мое внимание куда больше. Например, перспектива обретения совместного дома с Денисом Викторовичем. Он ведь русским языком сказал мне: найди квартиру, которую при удачном стечении обстоятельств мы могли бы впоследствии выкупить у хозяев. И это твердое «мы» звучало ой как обнадеживающе!

Правда, змея Зинка, когда я радостно поделилась с нею новоприобретенными квартирными хлопотами, не преминула ехидно заметить:

– Вообще-то такими вещами должен заниматься мужик. Что ты в этом понимаешь-то?

И я была с нею согласна, хотя вслух, конечно, принялась возмущенно его оправдывать.

Но Зинка была права. Получилось так, что неприятные хлопоты, предшествующие нашему будущему многолетнему совместному проживанию, Денис Викторович с легкой душой переложил на мои плечи. То есть только от меня зависело, насколько затянется процесс перевоплощения двух отдельных индивидов в почти полноценную ячейку общества (конечно, о штампе в паспорте речь пока не шла, но кто сейчас обращает внимание на такие мелочи?). Денис вроде как дал согласие на совместное со мною проживание, а я уж должна была расстараться, чтобы эта гениальная задумка воплотилась в жизнь.

Признаюсь, такая расстановка сил казалась мне унизительной. С одной стороны, я к феминисткам не отношусь и считаю, что есть мужская работа, а есть женская. И проявление инициативы относится категорически к мужским обязанностям. И не верю я бредовым лозунгам из женских глянцевых журналов: мол, современная леди должна быть напористой, если не сказать нахрапистой. Нет, охотничьего инстинкта, свойственного большинству мужчин, никто пока не отменял. А когда в Диану-охотницу превращается излишне инициативная дама, мужчина чувствует себя загнанным в ловушку русаком. А кому из представителей сильного пола хочется оказаться в кроличьей шкурке (если речь, конечно, не идет о плейбоевском зайчике)?

И вот получилось, что в нашем тандеме я была активной стороной.

С другой стороны, Денис так правдоподобно сетовал на загруженность по работе. Модельное агентство «Люкс-стар» только начинало набирать обороты на международном рынке. В основном манекенщицы Дениса обслуживали московские показы. Но за последний год несколько девочек подписали контракты с японцами, одну выкупило знаменитое агентство «Элит», а небезызвестная Мила Ковальчук продлила контракт с очарованными ее чахоточной красой и модной безгрудостью итальянцами. То есть у «Люкс-стар» были все шансы оказаться на одной линейке с лидерами русского модельного рынка. И я видела, что Семашкин из кожи вон лезет, чтобы так оно и получилось.

А вот у меня после концерта в «России» неожиданно появилось свободное время. Возмущенный «бунтом на корабле» Олег решил на время (или насовсем?!) приостановить проект под названием «Вилли Федоркин». Репетиции он отменил, от аренды танцкласса отказался. Мы должны были доработать три концерта в казино «Феникс» (с данным заведением у Токарева был постоянный контракт, мы выступали там каждый вторник). Потом несколько предновогодних вечеринок и – о’ревуар!

Вилли ходил мрачнее тучи. Кто-то насплетничал ему, что наш Олег был замечен в обществе знаменитого московского трансвестита – плюгавого мужичонки, выбравшего беспроигрышный образ томной кокаиновой дивы. Этот колоритный персонаж совершенно искренне считал себя певцом (или певицей? не знаю, как у них, трансвеститов, принято). Он даже записал доморощенный альбомчик – русские романсы под музыку в стиле трип-хоп прокуренным фальцетом. Трансвестит называл себя Пелагеей Огонь, ежедневно брил ноги и носил чулки с люрексом. И вот с таким персонажем и был замечен наш Олег в китайском ресторане «Ки-Ка-Ку». Они весело поедали бамбук в кляре и рассматривали какие-то бумаги – похоже, финансовые сметы. Спрашивается, сметы на что? Ясное дело – на реализацию нового проекта. Вилли Федоркин ожиданий не оправдал, а ведь Токарев возился с ним почти четыре года. Так почему бы теперь не дать шанс Пелагее Огонь?

Так к чему это я? Ах да, свободного времени у меня было хоть отбавляй. И решительно задушив тоненький писк проснувшейся женской гордости, я приступила к поискам новой квартиры.

Подходящий вариант нашелся довольно быстро – не значит ли это, что высшие силы были ко мне благосклонны? Как ни странно, в итоге мне помогла Зинка, а мне-то казалось, что моя соседка не в восторге от намечающихся в моей жизни перемен. Впрочем, Зинаида в последнее время пребывала в эйфории – контракт с представителями фирмы «Чарли Биггс» был подписан, а что может быть слаще ожидания гарантированной славы? Зинаида метила в топ-модели, так что моя налаживающаяся личная жизнь была ей до лампочки.

Так вот, она-то и рассказала мне о том, что некая джазовая певица по имени Марьяна Вахновская собирается сдавать свою шикарную квартиру на Садовом кольце. Марьяну эту не так давно бросил муж – полубизнесмен-полубандит. Благородный супруг оставил ей «всего лишь» эту самую квартиру, представительский «Мерседес» и личные носильные вещи. И теперь девушка, обладающая по крайней мере пятью шубами (норка, русская рысь, зебра, стриженая шиншилла, соболь), считает себя почти нищей.

Ах, бедняжка!

Марьяна все еще надеялась на воссоединение с мужем-миллионером, а пока она решила переехать в квартирку попроще, а эту сдать. Хотя две тысячи долларов в месяц – разве это деньги для девушки, которая привыкла столько тратить на одну блузку? Если же желаемого примирения не произойдет, тогда Марьяна и вовсе продаст квартиру.

Лучшего варианта я и придумать не могла. Долгосрочная аренда с перспективой выкупить квартирку! Как мы с Денисом и планировали! Я без проблем нашла телефон этой Вахновской, и мы быстро оформили сделку.

Это была мечта, фантазия.

Квартира на «Маяковской», с джакузи, танцевальным залом, тремя спальнями в стиле ар-деко, роскошной итальянской дизайнерской мебелью и ультрасовременной кухней, напоминающей интерьер космического корабля.

А вот сама хозяйка произвела на меня удручающее впечатление. Выглядела она пресыщенной и утомленной – сперва мне показалось, что мадам Вахновской подкатывает к сорока. А ее слегка увядшая, но все еще вызывающая красота – это результат упорного труда целой армии стилистов, косметологов, а то и пластических хирургов. Как же я удивилась, когда узнала, что ей всего двадцать семь! Марьяна была немногим старше меня!

От природы она была необыкновенно красива. Высокая, как Зинка, рыжеволосая, с точеной фигурой. Почему же она так ужасно выглядит? Почему на ее хорошеньких щечках нет румянца, а под глазами залегли серые тени?

Не прошло и четверти часа, как я поняла почему.

Марьяна Вахновская пила.

– Варя, не хотите коньячку? – несколько надменно предложила она после того, как квартира была осмотрена и одобрена мною и мы расположились в гостиной, чтобы обсудить формальности.

– Нет, спасибо. Лучше чаю.

– Чаю нет! Есть тоник и минеральная вода, – резко ответила она и с вызовом добавила: – А я выпью.

Коньяк госпожа Вахновская разбавляла тоником – впервые я столкнулась с таким небанальным способом изнасилования благородного напитка. Сама я согласилась на минеральную воду, хотя отсутствие в явно обжитом помещении чая меня и удивило.

Марьяна вела себя так, словно находилась в чужой квартире. Она даже не сразу вспомнила, в каком шкафу хранятся бокалы.

Глотнув адской коньячно-хининовой смеси, Вахновская порозовела и заметно повеселела. Все ясно, не первый день бухаем. Мне и раньше приходилось встречать таких вот депрессивных алкоголиков.

– Вы уж на меня не сердитесь. – Марьяна соизволила улыбнуться. – Просто я чувствую себя совсем чужой здесь. Вы не поверите, но я даже не умею включать чайник. Чаевничать хожу в кафе.

– Как это?

– Здесь какая-то хитроумная встроенная в стену модель. Моя бывшая экономка вам все потом объяснит.

Так вот оно в чем дело. Рыжая пьяница привыкла, чтобы вокруг нее суетились услужливые домработницы да экономки. Поэтому она и не знает, где хранится посуда. Да уж, нелегко быть женою олигарха.

– Мне тяжело, – подтвердила Вахновская мое безмолвное предположение вслух. – Мой муж, Гога, совсем не оставил мне наличных. И не назначил никакого содержания. А я… я даже представить себе не могла, сколько все это стоит. – Она взмахнула ухоженной красивой рукой. Пальцы были унизаны разномастными золотыми кольцами. У Вахновской был вульгарный вкус сороки-воровки. Темно-вишневый лак на миндалевидных ногтях неряшливо облупился.

Полупьяная красавица перехватила мой взгляд и быстро спрятала руку под стол, словно этот взгляд был ядовитым. Бедная, ей так хотелось быть идеальной, а я так неинтеллигентно обратила внимание на ее маникюр.

– Одно посещение салона красоты, к которому я привыкла, стоит триста долларов. Экономка получала тысячу, а моя секретарша – полторы. Еще у меня были педагоги по вокалу и пластике и личный фитнес-инструктор. Все вместе получается около десяти штук в месяц. И вот теперь я осталась ни с чем.

– Несчастная! – с легким сарказмом заметила я, разглядывая ее пятисотдолларовые туфли. Черт, а у моих ботиночек опять подошва отклеивается. Надо будет в очередной раз отнести их в ремонт обуви. Или… Или попросить денег у Дениса и купить новые. Например, такие же, как у этой Марьяны, из кожи страуса. Ведь если мы собираемся жить вместе, значит, мы почти семья, не правда ли? А раз семья – значит, принять от него в подарок ботинки будет вполне прилично.

Сарказма Марьяна не заметила.

– Да уж… Знаете, я была школьницей, когда с Гогой познакомилась. Он меня намного старше. Занимался всеми моими делами. Даже не знаю, как я теперь без него.

«И без его капиталов», – мысленно добавила я.

– Ну, устроитесь как-нибудь. Не вы первая, не вы последняя. Образование-то у вас есть? – неизвестно зачем спросила я, потому что, глядя на эту роскошную Марьяну, становилось ясно, что никакого образования у нее, конечно же, нет, в крайнем случае какой-нибудь липовый диплом.

– Два курса джазовой академии. Меня отчислили. Я певица. Очи че-ерные, – вдруг без всякой паузы заголосила она так громко, что я инстинктивно втянула голову в плечи.

А голос у нее был сильным и чистым. Необыкновенный голос, золотой. И лицо ее удивительным образом преображалось, когда Марьяна начинала петь. Только теперь я могла в полной мере осознать всю степень ее красоты. Если выражаться цинично, это была самая породистая самка из всех, что мне приходилось встречать, а уж за кулисами я, поверьте, видела немало смазливых лиц. Наверное, если бы эта женщина только захотела, она могла бы добиться заоблачных высот в модельном бизнесе, кинематографе или на эстраде. Но она предпочла золотую клетку неизвестного мне Гоги и размешанный с тоником коньяк.

– Нравится? – Она умолкла так же резко, как и начала петь.

– Еще бы! – искренне восхитилась я. – С таким голосищем вам бы на эстраду.

Глаза ее заблестели – не то давал о себе знать употребленный красавицей коньяк, не то ей просто понравился незамысловатый искренний комплимент.

– А я и есть певица. У меня даже записан сингл. Вот только, – помрачнела она, – для того, чтобы раскрутиться, нужны деньги. Оплачивать эфир на радио и ТВ, клип снять. Попасть в какой-нибудь известный хит-парад или на обложку «Пентхауса».

– За это разве тоже деньги берут? – удивилась я.

– Естественно, – хихикнула Марьяна, – Гога за все платил. А вообще, он меня кормил завтраками. Сейчас я понимаю, что на самом деле ему просто не хотелось, чтобы я стала знаменитой. Жена-звезда – это такая морока…

Конечно, бессловесная красавица куда лучше, подумалось мне.

– Он столько раз обещал мне славу… А я все верила ему, верила… Один раз был случай, я едва не попала в знаменитый календарь журнала «Пентхаус». Там, где голые знаменитости. Так он распорядился, чтобы меня оттуда убрали в последний момент. Держал меня на крючке… Хотя я сама виновата. Изменила ему.

Я раздраженно взглянула на часы. Сейчас рыжая красавица напьется и примется рассуждать о несчастной любви и мировой несправедливости. Пора уходить. Конечно, хамить я ей не собираюсь. Во-первых, жалко разочарованную девушку, а во-вторых, две тысячи долларов – не такая уж большая цена за ее хоромы. Но и превращаться в бессловесный контейнер для эмоционального мусора мне тоже не хотелось.

– Марьяна, вы извините, но мне пора.

– Вернее, не изменила, а изменяла. Бессчетное количество раз. И любая изменяла бы на моем месте. Вы бы моего Гогу видели. Ниже меня на полторы головы…

– Простите, но мне действительно…

– Толстый, – продолжала монотонно перечислять она, – волосатый. Даже на спине у него волосы растут. Даже в ушах волосы… Вы что-то сказали?

– Я сказала, что мне пора идти.

– Ах да. Простите. Я вас провожу.

Красавица в туфлях из страусиной кожи провела меня в прихожую, не выпуская бокал из рук. Она так пристально вглядывалась в мою курточку (хорошо еще, что я сообразила надеть плащевик от «Макс Мара») и мои злополучные ботинки, что я смутилась. Будем надеяться, что с высоты своего стовосьмидесятисантиметрового роста она не разглядела отклеивающихся подошв.

«А все же хорошо, что я выхожу замуж по любви», – подумала я, оставляя Марьяну одиноко напиваться в моем будущем семейном гнездышке.

…Утром тридцать первого декабря мы переехали в квартирку на «Маяковской». Когда же еще начинать новую жизнь, если не в Новый год? Денис привез с собой столько вещей, словно он затеял великое переселение на другой континент. Три чемодана от «Мандарина Дак», таких огромных, что в них вполне можно было нелегально перевозить через границу беспаспортных граждан, несколько кожаных саквояжей, пятнадцать (!) портпледов с костюмами и тридцать восемь (я не поленилась пересчитать) обувных коробок. К тому же он не пожелал расставаться со своим любимым креслом, любимым торшером и любимой (что за ребячество?) вешалкой для зонтиков в виде зебры – пошлейший образец рыночного hand-made.

Мне в этом смысле было куда проще. Мои пожитки уместились в единственную спортивную сумку «лжеадидас». Дело в том, что для меня-то это был не просто переезд в новую квартиру. Я расставалась с прошлой жизнью, как мне казалось, навсегда. Я потеряла работу, но, кажется, обрела любимого. Пусть мне не удалось сделать карьеру поп-танцовщицы, но уж с карьерой богатой домохозяйки я, поверьте, справлюсь лучше всех. Квартира оплачена на полгода вперед, за это время мы с Денисом успеем привыкнуть друг к другу. Тогда можно будет узаконить отношения и даже подумать о детях.

Я сентиментально мечтала о стойком запахе детской присыпки, который пойдет мне куда больше утонченного аромата французских духов, и о разбросанных по полу игрушках, и о крошечных розовых туфельках, которые я приобрету в детском отделе магазина «Бенеттон», как только на экспресс-тесте беременности проявятся две полоски. Эти туфельки будут моим талисманом, я их буду всегда с собой в сумочке носить.

Так что я взяла в новую жизнь только самое необходимое. И даже половину одежды на помойку вынесла, как сделала это в свое время Зинка. Кстати, именно после этого ей и повезло. Может, эти два события взаимосвязаны? Может, наша старая одежда хранит негативные эмоции, поэтому надо время от времени полностью менять гардероб?

Тем более и Денис мне намекнул, что он не против поучаствовать в смене моего гардероба. Он так и сказал:

– Варенька, тебе надо купить новой одежды. И по этому поводу у меня есть план. Готовься, в феврале поедем на Венецианский карнавал. А потом я зарулю по делам в Париж, а тебя отправлю в Милан, Рим и Римини. Там лучший шопинг.

Между прочим, Зинка покидала нашу убогую хрущобу одновременно со мной. В Новый год и ей хотелось получить свою порцию новой жизни. Правда, Зинаидина жизнь должна была измениться куда более радикально, чем моя. Она улетала в Париж. И обратного билета у нее не было.

– Ты напиши, как устроишься… Или позвони. Я топталась в дверях со своей «лжеадидасовской» сумкой. С одной стороны, мы с Зинкой никогда не были особенно близки. Можно даже сказать, что она меня раздражала. Ее многочасовой треп по телефону именно в тот момент, когда я жду важного звонка. И многочасовой марафет в ванной именно в тот вечер, когда я собираюсь на свидание. И не вымытая за собой жирная сковородка, и художественно развешанные на батарее драные колготки или жутчайшего вида панталонистые трусы. Подобного безобразия в моей жизни больше не будет никогда.

Тем не менее я так привыкла к скандальной неряхе Зинке, что в тот момент мне хотелось плакать. Я знала, что это глупо, что вряд ли я хотя бы раз о ней вспомню, что мне будет все равно, если она из Парижа не позвонит, что, скорее всего, она и не позвонит никогда. А даже если и наберет вдруг мой номер, то мне будет неловко слышать полузабытый голос той, с кем мне давно не о чем говорить. Я все это прекрасно понимала. И все равно, когда она, неуверенно улыбнувшись, сказала: «Ну, пока, что ли?» – мне захотелось разреветься.

– Я позвоню, – пообещала она, – позвоню обязательно, как только сниму квартиру. А ты приезжай ко мне в Париж. Договорились?

– Конечно!.. Ладно, пойду я, Зин… С Новым годом!

– И тебя! – Ее костлявое тело порывисто ко мне прижалось. – Пусть у тебя наконец сложится с этим твоим Денисом. Кажется, он все же неплохой мужик.

– Спасибо. А тебе желаю стать известной моделью. Зинка, поставь там на уши весь Париж, пусть наших знают!

Она просияла:

– Ох, Варька, я так долго об этом мечтала… Не верится даже. Постой, у меня для тебя подарок есть!

Она метнулась в комнату и через несколько минут появилась, шурша пакетами. Развернула многочисленные бумажки, и на мои плечи был наброшен приятно пахнущий новый мех.

Лисья горжетка!

Зинкина гордость, подарок какого-то любовника. Сколько раз мы из-за этой горжетки с ней ссорились. Мне так хотелось хотя бы разочек появиться в ней на людях, а Зинка даже померить ее не разрешала. Кроме одного раза…

– Постой, а ты разве не выбросила ее? Вместе с остальными нарядами?

– Ее – нет! – хитро подмигнула Зинаида. – Ладно, Варя, топай к своему Семашкину. А то еще на самолет опоздаю из-за тебя. Я ведь даже сумку не собрала.

– Спасибо, Зин, – вздохнула я. – И еще раз с Новым годом тебя.

– С новым счастьем, – сияя отбеленными зубами, отозвалась она.

Новый год мы с Денисом встретили в джакузи. Кажется, моя новая жизнь обещает быть красивой. По крайней мере, первый ее день напоминал мне кадр из фильма о прелестях миллионерского быта. Пенная просторная ванна с семью режимами гидромассажа, бутылка классически шикарного «Дом Периньон», серебряное ведерко с черной икрой, клубника со сливками – воспетый десерт избалованных стерв. Самодельные конфеты из кофейни «Легато», белый махровый халат с капюшоном-коброй и раскиданные по полу надорванные пакетики от презервативов.

Денис подарил мне сережки от Картье – в комплект к уже имеющемуся колечку.

И вот, сидя в пахнущей ванильным ароматизированным маслом ванне, в бриллиантовых сережках, с любимым мужчиной на опасно близком расстоянии, я зачерпывала ложечкой прохладную икру и думала о том, насколько все-таки непредсказуема жизнь. Всего два года назад я приехала в Москву в цигейковой шубе, сжимая в кармане пятидесятидолларовую купюру. В прокуренном плацкартном вагоне, стараясь дышать неглубоко, чтобы не упасть в обморок от навязчивого амбре чужих прелых носков, я несмело мечтала о том, как в один прекрасный день стану знаменитой. И в тех мечтах в моем распоряжении был длинный белый лимузин, и серебристая норковая шуба до пят, и вечерние платья с открытой спиной – ну и джакузи с влюбленным брюнетом в качестве сопутствующего товара тоже в моих сладких мечтаниях фигурировало.

Знаменитой я не стала и, наверное, не стану никогда. А джакузи с влюбленным брюнетом – вот оно, пожалуйста. Кто бы мог вообразить, что я, провинциальная девчонка без особой красоты, выдающегося ума или таланта и – главное – без связей и денег, буду жить в двухэтажной квартире в самом центре стервы Москвы! А через месяц любимый мужчина повезет меня на Венецианский карнавал!

Мои благостные размышления прервал телефонный звонок. Денис передал мне радиотрубку.

– Объевшаяся черной икрой красотка приветствует вас из пенной джакузи, – рассмеялась я в трубку. – Ой, Наташка, это ты, что ли? С Новым годом!

– И тебе того же, – мрачновато отозвалась коллега. – Икорку поедаем, значит?

– Ложками, – хвастливо уточнила я, – а ты где?

– У Арманда, где же еще? Я вышла в ванную позвонить, чтобы они не слышали. Его родные меня уже достали. Все пытаются накормить салатиками и пирожками. Они меня за невесту уже держат.

– И в чем проблема? – удивилась я. – Разве не этого ты хотела?

– Хотела!.. Ой, Варька, тут такое творится, я просто не знаю, что делать!

– Что-то случилось?

– Не то слово! Помнишь того урода, который приставал ко мне в клубе «Сказка фараона»? Он еще мне цветы на концерт приволок.

– Еще бы я его не помнила! – Я прикоснулась кончиками мыльных пальцев к щеке. Мои синяки уже почти прошли и были заметны только мне самой. – Из-за него меня избили.

– Ну да. Он где-то достал мой телефон. Он мне такое предлагает, не поверишь!

– Бросай трубку, как только услышишь его голос, – посоветовала я. – Ничего хорошего знакомство с такими типами не сулит.

– Да я с ним встречалась вчера, – выпалила Натка.

Я разжала пальцы, и если бы Денис ловко не подхватил трубку у самой воды, мы с ним оказались бы отрезанными от внешнего мира.

– Зачем?! Спятила?

– Сама ты спятила, – обиделась Наташка, – подумаешь, в «Антонио» сходили, всего и делов. Между прочим, он в меня с первого взгляда влюбился.

– Ага, и именно поэтому опозорил тебя на глазах у всего клуба, – хмыкнула я.

– Подумаешь, он просто пьяный был. И потом, он готов компенсировать моральный ущерб… Короче, Варька, он предложил мне стать певицей!

– Кем? А почему не примой Большого театра?

– Потому что у меня от природы оригинальный голос, – заученно объяснила она, – и внешность есть. И возраст развернуться позволяет. А все остальное продается и покупается.

– И за сколько же ты ему продалась? – жестко спросила я.

Денис успокаивающе похлопал меня по плечу.

– Ну зачем ты так… – расстроилась Натка.

Но я не собиралась ее жалеть.

– Я просто называю все своими именами. А что же думает обо всем этом твой жених Арманд?

Она надолго умолкла. Но сосредоточенное сопение давало понять, что Наташка продолжала внимать моему красноречивому молчанию. Денис потрепал меня по голой коленке, выглядывающей из воды. Ему хотелось, чтобы я поскорее свернула нервный разговор и возвратилась в икорно-клубнично-презервативную идиллию.

– Он мне не жених, – наконец отозвалась Натка.

– Вот как? Уже нет? Забавно.

– Перестань! И потом, он ничего не знает. Честно говоря, я даже не знаю, как ему сказать. Но если я приму предложение, то видеться с Армандом мне будет нельзя. Это одно из условий контракта.

– Так он еще и контракт составил? – невесело расхохоталась я. – До чего же предприимчивый тип! А еще какие в том контракте условия? Паранджу носить не обязательно? А может, наоборот, стоит одеться, как Памела Андерсон или проколоть соски? Может, его возбуждают девушки с пирсингом?

– Варя, замолчи! Это что, разновидность дружеской поддержки?.. Ну да, контракт жесткий. Я должна буду переехать к нему. – Она печально вздохнула, но потом не без гордости добавила: – В загородный особняк на Рублево-Успенском шоссе.

– Да какая разница, куда?! Хоть на Луну! Ты что, всерьез собираешься жить с этим чучелом? Наташа, он же ничего из себя не представляет! Живет на деньги своего отца!

И тогда Наташка взорвалась.

– Тебе легко говорить! – вскричала она. – Оторвала себе богатого, а я что?! «Обожравшаяся икрой красотка слушает», – писклявым голосом передразнила она.

– Наташка, ну как тебе не стыдно?

– Мне должно быть стыдно? – Она всхлипнула. – Мне?.. Короче, контракт я подписала. Поздно советоваться. Прости, это мой единственный шанс выбиться в люди.

– Натка, но это так ужасно!

– По крайней мере, я буду хорошо устроена… Все, больше не могу говорить, Арманд стучит в дверь… Да, солнышко, положи мне еще салатика, я сейчас приду, – проворковала она в сторону. – Все, Варь, надо идти.

– Как же ты ему обо всем этом скажешь?

– Не знаю… Ох, не знаю.

И неожиданно роковая Наташка совершенно по-детски разрыдалась. Я, прижав трубку к уху, слушала, как она отфыркивается, размазывая по лицу яркий праздничный макияж. Сдавленные рыдания становились все отчаяннее. И мне ничего не оставалось, как нажать на кнопку «off».

Я просто не знала, что ей сказать.

Глава 9

Долго не могла я успокоиться. Мы вылезли из ванны и остаток ночи пролежали на дурацкой круглой кровати в спальне. Кстати, Денису почему-то кровать понравилась. А меня раздражал тот факт, что я никак не могла определиться, куда положить подушку. Денис, иронизируя, говорил, что я не творческая натура. Может быть, и так, но привычный комфорт мне куда милее, чем шокирующий авангард. Такой уж я человек – люблю есть за столом, а не за барной стойкой и спать на обычной кровати, а не на круглой.

Телевизор, вмонтированный в стену, показывал какой-то дурацкий новогодний концерт. А мы с Денисом лежали под одеялом из гусиного пуха и тихо ссорились.

Конечно, я рассказала ему о том, что выкинула Наташка.

И, к моему удивлению, он принялся ее оправдывать:

– Солнышко, это же и правда для нее единственный шанс!

– Как ты можешь так говорить?! – возмутилась я. – Ее же хотят превратить в проститутку! Других слов я не нахожу.

– Во-первых, не в проститутку, а в певицу, – мягко поправил он, – а во-вторых, по моим наблюдениям, твоя Наташа и так далеко не девочка-ромашка.

– Но у нее только недавно все устаканилось, она влюбилась. Для Натки это просто чудо. И она нашла новую работу, в шоу Арманда.

– И сколько же ей бы там платили? – усмехнулся мой мужчина.

– Да какая разница! Если у тебя маленькая зарплата, это вовсе не значит, что надо принимать такие предложения.

– Такое предложение бывает раз в жизни, – твердо сказал Денис, – и у твоей Наташки нет эксклюзивной внешности или эксклюзивного таланта, чтобы она могла позволить себе такими вещами разбрасываться. А шестнадцать лет – не тот возраст, чтобы держаться за свою влюбленность. Она еще десять раз влюбится.

– Никогда бы не подумала, что ты такой…

Он не дал мне закончить – Денис Викторович был отличным дипломатом и всегда умел чувствовать приближение грозы.

– Варька! Смотри! – Он ткнул ухоженным пальцем в телеэкран.

Я удивилась – во-первых, не привыкла, чтобы любимый мужчина меня перебивал, во-вторых, никогда раньше он не называл меня Варькой. Я проследила за направлением его пальца и, признаюсь, не сразу поняла, что имел в виду Денис.

В телевизоре выступали какие-то очередные клоуны. Странное трио – похоже, на сцену выпустили бомжей из подворотни. У мужчины-солиста был запоминающийся высокий голос – все бы хорошо, но время от времени он срывался на фальцет. Микрофон дрожал в руках странного певца. Две девушки на подтанцовках выглядели не лучше. Я приготовилась было посмеяться над нелепой троицей, но тут камера крупно взяла лицо одной из девиц, и с ужасом я узнала в ней себя.

Дело в том, что костюмы Жирафикова мы надевали не в изобилующей зеркалами гримерной, а в подсобке возле туалета. Там же и гримировались, помогая друг другу нарисовать синяки и ссадины, – а все для того, чтобы Олег Токарев не разгадал наш замысел раньше времени.

– Какой ужас! Не смотри! Не смотри! – ладонью попыталась я прикрыть глаза Дениса.

– Почему? – искренне удивился он. – По-моему, красивая песня. И костюмы оригинальные, очень смело.

– Издеваешься? Да в нас там разве что тухлыми яйцами не бросались! Слышишь, как смеются?!

– Смеются? – недоуменно переспросил он.

Я обернулась к телеэкрану и вдруг поняла, что зрительского смеха по телевизору не слышно. Ну, конечно, камера ведь записывала не фоновый звук, а только голос Федоркина – специально для этих целей ему и дали радиомикрофон.

– Красивая песня, – повторил Денис, – никогда не знал, что у вашего Вилли есть такая.

– Она новая, – вздохнула я, – хорошо, что тебе понравилось. Но погоди, сейчас увидишь, как смеялся над нами ведущий концерта. Это было так унизительно!

Но вместо старенького хохочущего актера на экране возникло красивое празднично загримированное лицо женщины-телеведущей.

– Похоже, на нашем небосклоне зажглась новая звезда, – улыбнулась она, – представляю, какой ажиотаж начнется вокруг Виктора Федоркина, когда наша программа выйдет в эфир. Лично мне пока не удалось раздобыть диск этого талантливого певца. В одной из наших ближайших передач смотрите большое интервью с Виктором Федоркиным…

Зазвонил телефон.

– С Новым годом!!! – возопила трубка голосом Олега Токарева. – Варька, ты это видела?! Нет, ты это видела?!

– Ну видела, – пришлось сказать мне.

– Это же успех!! Это же скандал! Триумф! – горячился продюсер. – Как же я не мог понять этого раньше!! Мне уже звонят журналисты!!! Первого января – на репетицию!!!

– Ты под чем? – неинтеллигентно спросила я.

– Трезв как стеклышко, – обиделся Токарев, – да и вообще, решил завязать с порошком. Слишком напряженный будет год!

Олег Токарев не обманул – во всяком случае, январь был настолько заполнен работой, что я похудела на четыре кило. Весь месяц мы работали над новым амплуа Виктора. Слова всех песен были переписаны. Концертные костюмы отправились на помойку, а новые мы заказали Жирафикову. Вдохновленный первым успехом, он вкладывал в новые костюмы весь свой потенциал – они получились смелыми и оригинальными. Чего стоят только платья из бутылочных пробок! Или прозрачные комбинезоны из скотча.

Виктором впервые заинтересовались журналисты.

И наш концертный график претерпел существенные изменения – теперь мы могли позволить себе отказываться от концертов в малоизвестных клубах. И еще – наш клип, снятый на концерте, попал в хит-парады музыкальных телеканалов, причем Токарев не заплатил за это ни копейки.

А вот Наташка из нашей группы все-таки ушла. Она, пряча глаза, объявила о своем решении сразу после Рождества. У Токарева случилась самая настоящая истерика – он бегал по студии, топал ногами, кричал. Но Натка была непоколебима. Не знаю, что уж намечалось у нее с яйцеголовым сыном олигарха, но она отказалась поработать в кордебалете даже хотя бы до февраля. Нужно было срочно искать Натке замену. Тут и всплыла Стасина племянница Индия, уже однажды принятая в наш коллектив, но не сумевшая в нем прижиться.

В конце января Индия снова появилась в нашем танцклассе. На этот раз она держалась куда скромнее, ей ведь не надо было бороться с кем-то за место под солнцем, с ней сразу же подписали контракт.

А в феврале я взяла двухнедельный отпуск – мы с Денисом собирались на Венецианский карнавал.

Специально для поездки я приобрела в магазинчике в Старопесковском переулке костюм светской средневековой дамы. Расшитое золотом платье с завышенной талией, остроконечный колпак, увенчанный миниатюрной фатой. Мое лицо должна была закрывать золотая маска.

– Ты будешь лучше всех, – восхищенно присвистнул Семашкин, когда я показала ему костюм. – Мы сделаем вот как. Мне надо смотаться на недельку в Париж. Я приеду, сделаем тебе визу и рванем в Италию.

В его словах не было ничего подозрительного, и с легким сердцем я проводила своего мужчину в Шереметьево.

Когда в заранее оговоренный день Денис Викторович Семашкин из Парижа не вернулся, я не придала этому факту большого значения. До карнавала оставалось еще достаточно времени, визу я должна была получить легко, учитывая связи Семашкина.

Я продолжала репетировать, чувствуя себя беззаботной и счастливой. Иногда мне звонила Наташка. Она немного успокоилась, уверенная в том, что поставила на правильного наездника. Сыночек олигарха, похоже, взялся за нее всерьез. Он арендовал для Натки студию и нанял одного из самых известных в Москве педагогов по вокалу. Наташка была всецело поглощена подготовкой материала к своему первому альбому.

А я жила одна в квартире на «Маяковской» и доверчиво ждала, когда вернется мужчина, обещавший отвезти меня на Венецианский карнавал. Иногда я мерила приобретенное для этого события платье.

Все это время Денис мне не звонил. Несколько раз я сама набирала номер его мобильного, несмотря на то что он терпеть не мог, когда во время напряженных командировок его отвлекали телефонными звонками. Но к телефону никто не подходил.

Заподозрила неладное я, только когда в вечерних новостях показали сюжет об открытии Венецианского карнавала. Платье и золотая маска висели в шкафу. И только тогда нехорошие подозрения заставили меня нахмуриться и вспомнить, как год назад точно таким же бессмысленным напоминанием о возможном счастье висело в моем шкафу новогоднее платье.

Неужели мужчина, однажды рискнувший разбить мое сердце, отважился этот «смертельный номер» повторить?!

Я не могла в это поверить.

Я снова и снова набирала его номер, я ждала по десять минут, прислушиваясь к длинным гудкам. И однажды все же добилась своего.

– Алло! – весело приветствовал меня смутно знакомый женский голос.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я, – можно Дениса?

– А кто его спрашивает? – нагло поинтересовалась невидимая собеседница.

– Варвара Иванова.

– Варька, ты, что ли? Сколько лет, сколько зим!

И только тогда я ее узнала. Зинаида Карнаухова. Бывшая соседка по квартире, с которой мы слезно простились месяц назад. Зинка, которая работала второразрядной московской «вешалкой» и неожиданно для всех превратилась в шикарную парижскую фотомодель.

– Зина?!

– Ну да. Как дела?

– Нормально… Я чего-то не поняла, почему ты схватила его мобильник?

– Я ему передам, что ты звонила. Он тебе наберет, – смутилась Зинаида.

– Зинка! Не темни! Что значит «передашь»? – Я почти кричала. – Вы в офисе? Где он? Почему ты разговариваешь по его телефону?!

– Денис в ванной, – выпалила моя бывшая соседка. – Варь, ну ладно, мне пора…

– Зинка, только посмей повесить трубку. Что значит «в ванной»? – вскричала я, хотя прекрасно понимала, что именно это могло значить. Собственно, вариантов было не так уж и много. – Зинка, он что, с тобой встречается?! С тобой?

– Ладно, Варюша, была рада тебя услышать! Пока! – Зинка-змея отсоединилась.

Я быстро перенабрала номер.

«Абонент не отвечает или временно недоступен», – невозмутимо отозвался телефон.

Часть третья

БЕЗ НЕГО

Глава 1

Я решила стать лесбиянкой. Эта мысль озарила меня неожиданно, и я обманчиво приняла ее за брошенный ангелом-хранителем спасательный круг. Действительно, что может быть проще? Влюбиться в женщину, целовать женщину, спать с женщиной. По крайней мере, в психологическом поединке (а в том, что любые отношения от серьезного романа до ни к чему не обязывающего траха есть психологический поединок, я успела убедиться) я смогу просчитывать наперед ее хитроумные ходы. Я же сама женщина, а это значит, что мы прекрасно поймем друг друга.

И потом, у лесбийской любви есть и другие неоспоримые преимущества. Это же почти дружба, которой в моей жизни не было никогда. Конфетно-розовая девчоночья дружба с совместным поеданием пиццы за просмотром романтических комедий, с совместными походами по магазинам (мужчины терпеть не могут ходить по магазинам, значит, это еще один плюс), с совместными танцами на дискотеке и совместным укрощением тренажеров в спортклубе.

Воображение услужливо рисовало почти идиллическую картину: вот, взявшись за руки, мы мчимся на роликах по Поклонке. И в лицо летят пригоршни пахнущего летом ветра, и на нас джинсовые глубоко вырезанные шорты, и все мужчины оборачиваются нам вслед. А нам по фигу – ведь мы лесбиянки.

Или вот так: мы в декольтированных черных платьях стоим у барной стойки закрытого клуба (для большей пикантности пусть это будет не в Москве, а где-нибудь в чопорном Лондоне). Милая, тебе «Текилу Сан Райз» или «Мохитос»? Нет, солнышко, сегодня я пью абсент. Только тягуче-крепкий абсент, как чахоточная парижская красавица начала века. А блондинистый аристократ, сидящий за столиком в полутемной нише, шокированный нашим великолепием, посылает двум заморским красавицам бутылку «Вдовы Клико». Спасибо, милый джентльмен, шипучку мы, конечно, выпьем. Но вы можете катиться к чертовой матери вместе со своим гнусавым лондонским акцентом. Потому что мы – лесбиянки!

Или совсем уж оптимистичная мечта: когда-нибудь на светском рауте я непременно встречу его, Дениса Викторовича Семашкина, в компании очередной томной каланчи. Он взглянет на меня, и… Нет, даже думать об этом не буду, и так понятно, какими будут его предсказуемые действия. Он, конечно, преподнесет мне букет роз. На этот раз он и правда в меня влюбится, ведь в моем облике появится какая-то едва уловимая порочность, некая интригующая тайна… А я ему скажу – прости меня, милый, я бы с радостью, но я люблю другую. Потому что я – лесбиянка!!!

Мечтать обо всем этом было так легко и приятно, но мне было совершенно неясно, как превратить мечты в реальность. Дело в том, что ни одной знакомой лесбиянки у меня не было. В противном случае я непременно бы ей позвонила и, застенчиво кашлянув, предложила свою кандидатуру для пылкой любви.

Я позвонила Наташке. Наташка не имеет никакого отношения к однополой любви, зато она всех и все знает. Наверняка она сможет что-то мне посоветовать.

С тех пор как Натка покинула нашу группу, мы с ней почти не общались. В начале марта ей исполнилось шестнадцать лет – я позвонила, чтобы ее поздравить, и ожидала приглашения на шумную вечеринку. Пятнадцатилетие Натки мы отмечали в разбитном клубе «Маккой» – напились, как матросы, и танцевали на барной стойке. Но в этот раз Наташа устало сказала, что день рождения она праздновать не собирается – слишком много работы. «Снимаем мой первый клип. Сценарист постарался, я должна изображать белую птицу на крыше. Красиво, конечно. Но мой костюм состоит из перьев. А на улице минус десять. Натираюсь водкой и жиром, ужас. Да еще и ветер на крыше». – «Какой кошмар! Зато белые перья – это так гламурно. Это тебе не творения Жирафикова. Наверное, каждая девушка в глубине души мечтает иметь в своем гардеробе белые перья».

И вот теперь я снова звонила Натке.

Не могу сказать, что она была очень рада меня слышать. А может быть, просто устала. Кто знает, не исключено, что клип еще не досняли. Мне ли не знать, какая это морока – съемки клипа и запись первого сингла.

– Наточка! Как я соскучилась, сто лет тебя не видела! – воскликнула я, услышав ее прокуренное басовитое «алло».

– Привет, Варя, – уныло откликнулась экс-подруга, – не ожидала тебя услышать.

– Почему? Успела сбросить меня со счетов?

– Ну что ты. Просто пашу как лошадь, устаю жутко. Представь себе, я даже на свидания не хожу.

– Еще бы. У тебя ведь теперь жених есть. Притом завидный, – не удержалась от сарказма я. – Как он, кстати, поживает?

– Не жалуюсь… Хотя надоел страшно, – со вздохом призналась она, – представь себе, когда он меня целует, мне от отвращения кричать хочется. Я иногда и кричу.

– А он?

– А он думает, что это я так кончаю, – усмехнулась она. – А ты как? Я слышала о том, что произошло с…

– Не стоит об этом, – оборвала ее я, – тем более что тебе наверняка уже обо всем насплетничали.

– Еще бы! Я даже видела его с этой…

– Зинкой? – жадно переспросила я.

С одной стороны, мне хотелось услышать о новом романе Дениса во всех подробностях, с другой – не хотелось знать об этом ничего.

– С ней, – грустно подтвердила Наташка. – Ладно, не будем о них, сволочах.

– И как он? – тихо спросила я. – Только честно. Он выглядит счастливым с ней, да?

Наташа зевнула.

– И охота тебе, Варя, нервы трепать. Он выглядит подлым. Как обычно. А вот она стала хорошенькой.

– Спасибо, – взбеленилась я. – Очень приятно слышать. Ты что, не знаешь, что ли, что настоящие подруги не должны хвалить новых девушек бывших любовников? Только плохое! Могла бы придумать, что у нее усталый вид или сломан передний зуб.

– Ну извини, – удивилась Натка. – Я с этим кодексом незнакома… Варюш, а можно я тебе на недельке перезвоню, а? Я тут спать собиралась. А то скоро мой… жених, как ты выражаешься, придет. Я стараюсь к его приходу уснуть.

– Зачем?

– Во-первых, чтобы лишний раз его не видеть. А во-вторых, чтобы уклониться от секса, – цинично хохотнула она.

– Конечно, созвонимся, когда тебе будет удобно. Только вот… Я в общем-то по делу звоню.

– Да? Выкладывай.

– Мне даже как-то неудобно о таком говорить, но обратиться больше не к кому… – замялась я. Мне и правда вдруг стало стыдно. До чего я докатилась – звоню шестнадцатилетней приятельнице, чтобы спросить у нее адрес лучшего лесбийского клуба. – Может, ты и не сможешь мне помочь…

– Говори, Варька, не тяни резину.

– Короче, я решила стать лесбиянкой! – выпалила я.

Наташа надолго замолчала. Я даже решила, что нас рассоединили, и на всякий случай подула в трубку. Подруга мгновенно отреагировала:

– Не дуй мне в ухо! Что ты сказала?

– Именно то, что ты услышала. Не заставляй меня повторять, я и так сейчас со стыда умру.

– Ты решила стать лесбиянкой? – ошарашенно повторила она. – Интересное кино. Разве это можно – вот так вот взять и решить?

– Выходит, можно, раз я решила.

– То есть ты в кого-то влюбилась? – осенило Наташу. – Влюбилась в девчонку?

– Нет. Это пока просто решение, и мне нужна твоя помощь.

– Девочки меня не интересуют, извини, – испуганно сказала Натка.

Черт возьми, эта дурочка подумала, что я решила приударить за ней.

– Я не тебя имела в виду. И вообще, ты не в моем вкусе, – вернула я ей подачу. – Просто ты все в Москве знаешь, а я особенно нигде не тусуюсь… Короче, Натка, ты не могла бы мне подсказать место, где собираются лучшие лесбиянки?

Она сдавленно хихикнула.

– Лучшие лесбиянки, говоришь? А кто тебя интересует – блондинки, брюнетки? Модельки или дамочки в возрасте?.. Варя, не майся дурью, вот что я тебе скажу. Никакая ты не лесбиянка!

– Нет, лесбиянка! – упрямо повторила я. – Мне лучше знать. Но если ты не хочешь помочь, когда я единственный раз в жизни об этом попросила…

– Варя, ну есть в Москве клубы… «Три обезьяны», например… Но там никакого фейсконтроля, пройти может кто угодно.

– Откуда ты знаешь? – поддела я ее. – Ходишь по злачным лесбийским местам?

– Ты как будто бы с дерева спустилась, – разозлилась Наташка. – Одно время все эти гомо-клубы вошли в моду. Туда ходил кто попало. Но вообще-то я знаю, что тебе нужно… Одно местечко, закрытое…

– Адрес! – потребовала я.

– У меня там знакомый управляющий, так что могу тебя порекомендовать. Только никому ни гугу, потому что это место даже не оформлено как юридическое лицо. Это просто коттедж на Рублево-Успенском шоссе, он находится в частной собственности одной экзальтированной дамочки. Там она каждый вечер устраивает розовые вечеринки. Так что приходи, может быть, кого-нибудь и подцепишь.

Наташка продиктовала мне адрес.

– Туда надо одеваться как-то по-особенному?

– Да, конечно. Ты что, не знала? Надо приходить в костюме из секс-шопа. Знаешь, продаются такие, одежда шаловливой медсестрички или гувернантки.

– Что?

– Да шучу я. Господи, Варька, ну ты и балда. Я даже поверить не могу, что все это затеяла действительно ты. Конечно, никак по-особенному одеваться не надо. Просто дорого и со вкусом. Да, и купальник захвати, там, кажется, есть бассейн.

– Спасибо, Наточка! Ты даже не представляешь, как ты мне помогла!

– Да ладно, сочтемся, – ухмыльнулась она. – Потом расскажешь, пользовалась ли ты успехом у милых дам.

Следующим вечером я отправилась в закрытый лесбийский клуб. Сказать, что я нервничала, – значит не сказать ничего. Мои ставшие ледяными пальцы мелко дрожали, зубы отбивали бодрые военные марши. Пожалуй, так я не нервничала даже на просмотре в танцевальный ансамбль. Даже во время первого поцелуя. Даже когда готовилась вручить свою главную драгоценность – девственность – одному маловыразительному типу, о котором уже вспоминала в начале своего повествования.

Я собиралась познакомиться с девушкой. Снять девушку на ночь. Звучит круто, да?

На мне было одно из моих любимых платьев цвета рассветного неба – не то серое, не то синее. И крохотные серебряные сережки с фальшивыми бриллиантами. И серебряный браслет вокруг щиколотки. Волосы я уложила волнами и подняла наверх. В целом получилось целомудренно и романтично, в стиле Констанции Бонасье в исполнении Ирины Алферовой. Я немного подкрасила ресницы синей тушью. Интересно, лесбиянки используют косметику? Господи, я же ничего о них не знаю. Не буду ли я выглядеть в этом клубе как белая ворона?

Перед выходом из дома я для храбрости выпила стопку ледяной водки.

Смелости от этого не прибавилось, зато стало немного теплее. Почему-то, когда я нервничаю, все время мерзну.

Я быстро нашла нужный особняк. Приветливый менеджер по телефону в мельчайших подробностях объяснила, как добраться до клуба.

У входа меня встретил охранник.

Мужчина.

Почему-то я думала, что в клубах для лесбиянок должны работать исключительно женщины. Видимо, на моем лице было написано замешательство, поэтому, белозубо улыбнувшись, он объяснил:

– Здесь не клуб мужененавистниц. Так что все в порядке.

– Да я ничего и не имела в виду, – пробормотала я.

– Идите прямо по этому коридору. Вас встретят. Вы ведь у нас впервые, да?

– Раньше не приходилось.

– Как вас зовут?

А он ничего, этот охранник. Высокий, широкоплечий, брюнет. И улыбка приятная. Неужели он со мной заигрывает?

Так, стоп, Варвара. Ты теперь лесбиянка. Лесбиянка, ясно? Так что белозубые охранники должны касаться тебя меньше всего.

– Варвара. А что? – надменно спросила я.

– Я всех членов клуба по именам знаю, – объяснил он. – Вот теперь и вас запомню. Какое красивое имя – Варвара.

Я снисходительно кивнула (наверное, все отъявленные лесбиянки общаются с мужчинами в снисходительном тоне) и прошла в указанном направлении. Коридор был длинным и извилистым. На стенах по обеим сторонам висели неважные копии картин Дали.

А в конце извилистого коридора ждала меня администратор – неброско одетая женщина с аккуратной стрижкой и мелированием. Выглядела она не как сотрудница храма разврата, а как менеджер среднего звена. Тривиальный женский экземпляр из семейства офисных – юбка миди, двубортный пиджак, туфли на квадратном низком каблуке. Ничего лишнего, ни одной броской детали.

– Варя?

Даже улыбка ее была безликой, какой-то полустертой.

– Да, – кивнула я, стараясь не показывать смущения.

Интересно, эта «бизнес-леди» тоже лесбиянка?

– Пройдемте. Сначала зайдем в офис, вам необходимо оформить гостевую карточку. А потом я покажу вам клуб.

И я последовала за ней по еще одному коридору, уходящему вбок. Какое-то сонное царство, а не шикарный закрытый клуб. Ни одной живой души.

– А здесь всегда так… пусто? – решилась спросить я.

Администраторша усмехнулась.

– Ну почему же пусто? Просто в офисной части здания нашим гостям делать нечего. Кто-то у бассейна сидит, кто-то в ресторане. А в полночь открывается диско-зал. У нас лучшие диджеи, из Амстердама и Лондона.

– Здесь и бассейн есть? – фальшиво удивилась я. – Снаружи здание не производит впечатления просторного.

– И бассейн, и теннисные корты. – В ее голосе звучала гордость. – А весной еще и конюшни будут… Вот мы и пришли. Проходите, Варя, это не займет много времени.

Мы втиснулись в крохотную комнатку. Моя ванная и то больше. Письменный стол, компактный ноутбук, принтер, ламинатор – вот и все детали интерьера. На подоконнике скучал ухоженный, буйно разросшийся фикус. Такое растение лучше вписалось бы в сентиментально обставленное жилище какой-нибудь старой девы, а не в это убогое подобие офиса.

Администраторша уселась на единственный имеющийся в комнате стул. Это показалось мне невежливым – я все же была клиентом, а мне предоставили стоять перед столом, как солдату перед генералом. Но я решила не капризничать.

– Ваш паспорт, пожалуйста. – Она протянула холеную руку. Аккуратные короткие ногти покрыты нежно-персиковым лаком. Да уж, этой мадам явно не нравилось привлекать к себе внимание. Такое впечатление, что она боялась ярких красок, как вампир дневного света. А может, просто пыталась слепо следовать деловому этикету.

– Меня никто не предупредил, что надо брать с собой паспорт, – нагло соврала я.

На самом деле паспорт лежал в моей сумочке – не люблю разгуливать по хамской непредсказуемой Москве без документов. Просто мне не очень хотелось фигурировать в базе данных лесбийского клуба. Шоу-бизнес, на задворках которого я честно трудилась не первый год, научил меня осторожности. И потом, в мои планы вовсе не входило становиться почетным членом сообщества сексуальных меньшинств. Все, что мне нужно, – это найти симпатичную подружку, молодую, веселую любовницу. Женщину, которую в один прекрасный день я нежно поцелую на глазах у изумленного Дениса Семашкина, перед тем как торжественно объявить ему, униженному и печальному: «Я лесбиянка!»

– Ладно, сегодня обойдемся без документов. Но в следующий раз паспорт не забудьте.

«Следующего раза, надеюсь, вообще не будет, – подумала я, – сегодня же постараюсь уйти отсюда в компании новой подруги. Девушки, которая на сто восемьдесят градусов повернет мою жизнь!»

– Варя, ваша фамилия?

И мою фамилию ей знать совершенно необязательно.

– Семашкина, – улыбнулась я. – Варвара Семашкина.

Маленькая месть, о которой он никогда не узнает. А если и узнает случайно, то значения не придаст. Но все равно приятно.

Безликая дама тем временем бодро щелкала компьютерной мышкой.

– Готово, – наконец сказала она, выключая монитор.

– А я думала, вы мне карточку дадите.

– А зачем? Вы же не собираетесь носить на груди бейджик с фамилией. Это не собрание миссионеров, а просто клуб.

«Надо же, мы еще и шутить умеем», – констатировала я.

– С вас двести условных единиц, – улыбнулась администраторша.

Уж не ослышалась ли я?

– Сколько?

– Двести, – спокойно повторила она, – да, разовое посещение клуба стоит дорого. Но во второй раз оно обойдется вам вдвое дешевле. А потом, когда получите рекомендации двух членов клуба, сможете приобрести годовую карточку всего за две с половиной тысячи.

– Прямо как в дорогом спортклубе, – сказала я, чтобы хоть что-то сказать. Ох и жалко же мне было расставаться с долларами. Почему Наташка заранее не предупредила о цене? Может, в таком случае я поискала бы более малобюджетный способ испытать на себе все прелести однополой любви.

– Кстати, тренажерный зал у нас тоже есть, – сказала она, небрежно швырнув деньги в верхний ящик стола.

Почему словом «кстати» большинство людей начинают фразу, которая в данных обстоятельствах ну совсем некстати?

– Может быть, пора наконец осмотреть клуб?

– Естественно, – поднялась она из-за стола, – начнем с бассейна.

Бассейном она называла прямоугольную лужу десять на десять метров, наполненную водой неестественно лазоревого цвета. Может, они ее акварелью подкрашивают?

Никто в акварели не плескался, немногочисленные посетительницы предпочитали томно возлежать в комфортных полосатых шезлонгах. Никто из них на меня внимания не обратил.

Я разочарованно вздохнула: среди этих женщин не было той единственной из моей карамельной мечты о преимуществах лесбийского сосуществования. Той, с кем можно было бы нестись на роликах по Поклонке, игнорируя вопросительные взгляды встречных мужчин.

Обычные тетки. Ни тебе коротко остриженных брутальных стервоз с плоской грудью и большими амбициями – именно так, кажется, лесбиянок изображают в кино. Ни аппетитно-пухленьких сдобных блондинок, чей вид вызывает умиление у представителей обоих полов.

Одна из дам – довольно смазливая брюнетка лет тридцати – с сосредоточенным видом красила ногти на ногах в ярко-малиновый цвет. На ее щиколотке я приметила татуировку – четко прорисованный черный дракон, пожирающий собственный хвост. Что ж, хоть что-то, что с большой натяжкой можно считать символом некоей тайной порочной жизни. А то у меня начало складываться впечатление, что я попала не в логово розовой страсти, а в центр досуга для скучающих домохозяек.

В углу под раскидистой искусственной пальмой две девчонки, на вид мои ровесницы, увлеченно разгадывали сканворд. Я поморщилась – спина одной из них была усыпана мелкими красными прыщиками.

Еще одна женщина, довольно упитанная блондинка, складчатые необъятные телеса которой были упакованы в катастрофически алый купальник, просто лежала на махровой простыне, раскинув в стороны мощные руки. Я заметила, что у нее не выбриты подмышки.

Может, у лесби-женшин так принято? А что, это было бы вполне логично. Почему мужчины позволяют себе стильную двухдневную небритость (сколько раз на моих щеках выступала отвратительная саднящая краснота после свиданий с такими вот горе-Бандерасами), а дамы, чтобы не прослыть неряхами, должны быть гладкими, как молочные поросята? Хотя данный женский индивид являл собой гибрид молочного поросенка (фигура) и Антонио Бандераса (степень волосатости).

– Кто эти женщины? – вполголоса поинтересовалась я у администраторши. – Они члены клуба? У них у всех есть гёрлфренд?

– Я не имею права давать информацию такого рода, – мягко улыбнулась она. Честно говоря, ее нарочитая вежливость начала меня раздражать. Пора избавляться от сопровождающей.

– Тогда пойдемте посмотрим, что еще есть в вашем клубе. Честно говоря, то, что я уже увидела, кажется мне чересчур тривиальным для двухсотдолларового входного билета.

Неожиданно «железная леди» рассмеялась. Смех делал ее моложе и милее.

– А что вы ожидали здесь увидеть? Грудастых порнодив, танцующих вокруг шестов на каждом шагу? Или плечистых баб в мужских рубашках и армейских ботинках?

Я не могла не улыбнуться в ответ на такую самоиронию.

– Что-то вроде того. А здесь… слишком цивильно.

– Да, наш клуб без дешевого душка. – Она опять стала серьезной. – Мы просто помогаем запутавшимся в лабиринтах своей сексуальной природы женщинам решать их очевидные проблемы. Все это так сложно. Сложно быть не такой, как все. Даже если твой порок считается вроде как модным… Вы не находите, Варя?

– Д-да… Но если у вас постоянный состав клиентов, то в чем смысл? Мне казалось, такие клубы нужны, чтобы познакомиться друг с другом.

Мы опять шли по бесконечным коридорам, и я еле поспевала за нею на своих огромных каблуках.

– Да, постоянных клиенток действительно немного. Но на вечеринки приходит много гостей. Да вы и сами сейчас все увидите… Вы ведь не лесбиянка, Варя? – неожиданно спросила она.

Я растерялась.

– Я?

– Ну не я же. Насчет себя я вроде бы уверена. А вот вы…

– Знаете что? – разозлилась я. – Во-первых, хотелось бы уже приступить к увеселительной программе. Во-вторых, простите, но, по-моему, это не ваше дело. Я пришла по рекомендации, что вам еще надо? А в-третьих… в-третьих, я – лесбиянка!

Она с улыбкой взглянула на меня:

– Как вам будет угодно.

В диско-зале было значительно веселее, чем у бассейна. Хотя интерьер показался мне несколько диким. Интересно, насколько пьян был декоратор? Стены и пол были раскрашены под шкуру зебры. Барная стойка и стулья обтянуты ярко-красным искусственным мехом. Все это выглядело настолько ярко, что хотелось крепко зажмуриться и не открывать глаз по крайней мере до того момента, как будет уничтожена значительная часть спиртных напитков в баре.

Администраторша не обманула – народу в зале было действительно много. Разумеется, только женщины. Почти все были одеты в коктейльные платья, так что мой наряд с претензией на романтический шик вполне вписался в атмосферу. И это мне понравилось – не люблю сомнительные заведения, где посетители щеголяют в джинсах и футболках. Я люблю наряжаться, потому что повседневности в моей жизни и так хватает.

В целом все это напоминало обычный ночной клуб. И даже отсутствие мужчин не очень бросалось в глаза.

У барной стойки толпились женщины. Кто-то танцевал в центре зала, где по плиточному полу хаотично бегали разноцветные огоньки софитов. Темнокожая женщина-диджей, голову которой украшали сотни осветленных добела африканских косичек, ритмично пританцовывая, сводила диски. Может, попробовать закрутить роман с негритянкой? Как это было бы экзотично и стильно – скандинавски блондинистая девушка с кожей цвета молочного шоколада и ее бледнолицая брюнетистая подруга. Да у Семашкина Дениса Викторовича на всю оставшуюся жизнь дар речи пропадет, если он увидит меня в компании такой экзотической красотки.

Стоп, опять я о нем думаю.

Даже здесь, в лесбийском клубе, я все равно думаю о нем.

Не сметь.

Надо выпить. Срочно – в противном случае я так и буду мрачно думать о том, как бы поэффектнее отомстить мужчине, который разбил мое сердце дважды. Вместо того чтобы наконец взять себя в руки и попробовать свои силы на лесбийском поприще.

– Знаете, я, пожалуй, здесь останусь. – Я обернулась к администраторше, которая молчаливой вежливой тенью ожидала моего вердикта. – Спасибо за экскурсию.

– Но мы еще не посмотрели тренажерный зал, кинотеатр, комнаты отдыха.

– Сомневаюсь, что мне захочется оседлать какой-нибудь тренажер. И я сюда не уединяться в комнате отдыха приехала. Так что как-нибудь в другой раз.

– Как хотите, – поджала чуть накрашенные губки она. – Желаю приятно провести время.

Избавившись от навязчивого сервиса, я первым делом подошла к барной стойке и схватила меню. На черно-белых, в тон стенам, страничках были перечислены названия всех известных мне коктейлей – от традиционной любимой девочками-отличницами «Пинаколады» до не так давно вошедшего в моду в Москве «Мохитос».

«Мохитос»… Любимый коктейль Семашкина. Денис вообще был неравнодушен к мяте.

Нет, буржуазным коктейльчиком отделаться от призрака этого подлеца не получится. И я уверенно скомандовала барменше:

– Двойной ром, пожалуйста! И лед в отдельный стакан.

И тут же чья-то горячая ладонь деликатно коснулась моего предплечья. Я обернулась и увидела брюнетку, на которую обратила внимание еще возле бассейна. Ту самую, с татуированным драконом на щиколотке. Она уже успела переодеться и навести марафет – потрясающая оперативность. Малахитового цвета платье красиво облегало ее фигуру-гитару, оставляя почти открытой полную высокую грудь. Было ей лет тридцать, и она чем-то напоминала солистку поп-группы «Блестящие» Жанну Фриске.

– Предпочитаете крепкое? – улыбнулась она. – Я тоже терпеть не могу все эти алкогольные сиропчики. Уж если пить, так пить.

В изящных ладонях она грела коньячный бокал.

Я молча пригубила свой ром. Надо же – впервые меня «клеит» девушка, а я даже не знаю, что ей сказать. Вот если бы это был мужчина, я бы быстро сориентировалась. А здесь… Сострить? Или, капризно поведя плечиком, выдать что-нибудь из арсенала роковой женщины: «Да, знаете ли, я вообще люблю погорячее…» Но вместо всего этого я лишь застенчиво спросила:

– А вы – член клуба?

– Во всяком случае, члена у меня нет, – рассмеялась она. Глаза у нее были зеленые, в тон платью. – Будем знакомы. Меня зовут Лиля.

«Еще бы тебя звали Маня или Таня, – с усмешкой подумала я. – Нет, такую стервочку в зеленом только Лилей и могут звать. Лиля – это же почти Лилит. Лилит – воплощение сладкого греха».

– Варвара. Можно просто Варя.

– Какая прелесть! – умилилась она. – Ты ведь тоже в первый раз здесь?

– А что, это так заметно?

– Вообще-то да. Уж слишком надменный вид.

Она помолчала. А я пила свой ром и тоже не знала, что ей сказать.

– Варь, а ты не против, что я вот так к тебе нагло подошла? – вдруг спросила она.

– Нет, что ты! В конце концов, именно за этим я сюда и пришла, – ляпнула я.

– Очень хорошо, – обрадовалась Лиля, не заметив моей бестактности. – Я здесь уже полдня торчу. И кино в зале смотрела, и у бассейна задницу отсиживала. Да так ни с кем и не познакомилась, представляешь?

– Почему? На застенчивую ты не похожа.

– Это уж точно! – подмигнула она. – Сама не знаю… Ну вот скажи, что во мне не так?

– Странный вопрос.

Лиля отошла на шаг и несколько раз грациозно повернулась вокруг своей оси. Малахитовое платье воздушным колоколом кружилось вокруг ее загорелых точеных ног.

– Тебе нравится мое платье?

– Красивое, – сдержанно похвалила я. Терпеть не могу, когда кто-то с назойливостью цыгана выпрашивает комплимент.

– Неудивительно. Это же Готье. А мои волосы нравятся? – тряхнула она головой. – Мои глаза? Моя грудь?.. Нет, можешь не отвечать, вопрос риторический. Я сама себе нравлюсь. Но какого хрена ко мне никто из них не клеится?

Я тоскливо посмотрела по сторонам. Кажется, моя новая знакомая безнадежно пьяна. Или не находится в дружеских отношениях с собственной головой.

Почему же мне так не везет?

Лиля схватила меня за руку. Ладони у нее были горячие и сухие. Может, у нее температура и она просто бредит?

– Эй, не надо так обо мне думать!

– Что?

– Да у тебя все твои мысли на лице написаны. Думаешь, что я пьяная или ненормальная. Не волнуйся, пятьдесят грамм коньяка не в счет. Я трезвая. Трезвая и злая.

– Ну а я-то здесь при чем?

– Ты здесь единственная нормальная девчонка, – грубо польстила она, даже не подозревая, насколько была права. Да, я, похоже, единственная нормальная девчонка среди веселых лесбийских дам. – Давай я тебя чем-нибудь угощу.

– Валяй, – разрешила я.

Все равно эта Лиля теперь не отвяжется. Так пусть хотя бы платит за выпивку. Раз уж она смело решила взять на себя мужскую роль.

– Еще ром?

– Нет, надоело. Хочу «Черного русского». В качестве десерта. И закажи закусить что-нибудь.

– А ты быстрая – усмехнулась она, навалившись грудью на барную стойку.

– Ты тоже, – парировала я, беззастенчиво рассматривая ее круглый, вызывающе обтянутый платьем зад.

Поразительно, но, кажется, я и правда нашла себе любовницу. А что, эта сумасшедшая Лиля очень даже ничего. Мужчинам, по крайней мере, нравится такой тип – брюнетка, большая грудь, голос «с песком».

Я понимаю, что она красавица, только вот почему-то это ни капельки меня не задевает. Мне не хочется к ней прикоснуться, и почему-то меня даже пугает душный терпкий запах ее духов. Однако мысль о возможной ночи с роскошной Лилей не вызывает отвращения. Мне совсем не будет противно, если она меня вдруг поцелует. Пожалуй, это будет даже интересно. Решено, если она пригласит меня «продолжить банкет», соглашусь. Правда, как это все будет выглядеть, ума не приложу. Мои представления об однополой любви не выходят за рамки многозначительных видеоклипов «Тату» – поцелуйчики под дождем, и острые грудки под целомудренной майкой, и вызывающий взгляд. Все это, конечно, хорошо, только вот что произойдет дальше? Она хрипло шепнет: «Одну минуту, милая» – и достанет из-под кровати накладной член на ремешках?!

– Что приуныла? – Лиля наклонилась низко к моему лицу.

– Так, думаю о своем… Тебе здесь нравится?

– Видела я клубы и получше. – Она протянула мне бокал с шоколадным «Черным русским». – Я ожидала чего-то феерического, а здесь… Обычные тетки.

– Не поверишь, но я то же самое подумала… А ты давно… Ну, ты понимаешь…

– Давно ли я лесбиянка? – расхохоталась она. – Всю жизнь. А ты?

– Тоже, – уверенно соврала я.

Крепкий коктейль придал мне смелости. Не хочу показаться бедной овечкой, робко желающей, чтобы ее сожрали с потрохами. Хочу быть соблазнительницей, а не соблазненной. К тому же эта Лиля так уверена в себе, так опытна, что вряд ли у меня могут возникнуть какие-то проблемы. Она сама все что нужно сделает, а мне надо будет только вовремя ей подыграть.

– А с мужчинами ты спала? – спросила она.

– Так, пару раз. – Я небрежно передернула плечами. Да простит меня Семашкин Денис Викторович. Хотя он сам виноват. Положа руку на сердце, если бы не он, то вряд ли я бы здесь вообще оказалась. – И больше не собираюсь. Мне совсем не понравилось.

– Согласна с тобой. Отвратительно. Они все грубые грязные козлы. – Лиля залпом допила коньяк.

– Это ты метко выразилась. Грубые грязные козлы, по-другому и не скажешь… А когда ты впервые… Впервые…

– Девчонку трахнула? – хихикнула она. – Это было в седьмом классе.

– Ничего себе! Тринадцать лет!

– Двенадцать, – гордо поправила она. – Меня соблазнила учительница по физкультуре.

– Круто. Прямо как в немецком кино, арт-хаус. Везет же тебе. Меня вот училки не соблазняли. И слава богу. У нас такие училки были, что меня бы стошнило.

– Смешная ты. А моя физкультурница ничего была, хорошенькая. Молодая совсем, прямо после института. Замужем. Она в меня влюбилась. Мы с ней каждый день… Прямо на столе в учительской.

– Какая ты… порочная.

– Это комплимент? – Ее горячее, пахнущее дорогим коньяком дыхание уже танцевало на моей шее. Это было приятно.

– Не знаю. Наверное.

Я должна была что-то сделать, должна. Пауза затянулась. Как робкая студентка с неопределенно гуманитарным образованием, которая воспитана на «Анне Карениной» и стесняется произнести вслух слово «пенис», я стояла, уткнувшись в бокал с крепким коктейлем. Коктейль кончался, не могла же я судорожно сжимать пустой бокал, держаться за него, как за последнюю соломинку. Нет, надо было что-то делать.

И тогда я ее поцеловала.

Глава 2

Я поцеловала женщину! Лесбиянку!!! Сама!

Я положила руку на ее шею – так, словно она была мужчиной. Правда, Лиля была почти на полголовы ниже меня, и это казалось мне немного странным. Таких мелких мужиков у меня никогда не было. Интересно, значит ли это, что теперь мне придется играть в этом тандеме мужскую роль?! Да нет, какие глупости, наверняка уважающие себя раскованные лесбиянки выше подобных предрассудков. На полголовы ниже – подумаешь, какая ерунда!

Правда, мне пришлось наклониться, чтобы ее поцеловать.

И еще один любопытный нюанс.

Губная помада. Никогда не знала, что чужая помада имеет такой отвратительный вкус. Лилины пухлые губы были густо намазаны сиреневой помадой, и вот сейчас мне приходилось слизывать химически пахнущие толщи. Между прочим, знакомый вкус. Интересно, что это? «Буржуа», «Лореаль»? А может, «Елена Рубинштейн»? Господи, о чем я думаю?! Меня целует красавица, а я пытаюсь сообразить, косметику какой марки она предпочитает.

Так что у моего первого лесбийского поцелуя был стойкий косметический привкус.

И еще одно. Во время поцелуя Лилины красиво накрашенные глаза были закрыты. Она с готовностью ответила на мой поцелуй, она обмякла в моих руках, и ее юркий язык трудолюбиво исследовал самые скромные закоулки моей ротовой полости. А глаза ее были закрыты. И сначала я восприняла это как непременный признак блаженства. А потом вдруг подумала – а вдруг она просто меня видеть не хочет? Вдруг я в лесбийском образе смотрюсь настолько жалко, что оптимальный вариант – плотно зажмуриться?!

– Давай уедем отсюда, – вдруг шепнула она, оторвавшись от моих губ.

– Уедем? – растерянно переспросила я. – А куда?

– Можно ко мне. Я недалеко живу, на Кутузовском. Ты не против?

– Я… Я, конечно…

Честно говоря, больше всего в тот момент мне хотелось распрощаться с роковой Лилей и отправиться домой. Экзамен на решительность я честно выдержала. Я пришла сюда и не просто стояла в уголке, озаряя пространство скромной стародевической улыбочкой. Я «сняла» девушку – красивую девушку, которая не прочь провести со мной ночь. Стоит ли идти дальше? Или все же извиниться и заказать такси домой. Принять душ, тщательно почистить зубы, проинспектировать свою косметичку и выбросить все помады, которые пахнут Лилиными губами.

Я решительно отставила пустой бокал в сторону. Нет, я не из тех, кто останавливается на полдороге. Раз уж я приняла столь ответственное решение, раз уж я не пожалела отвалить две сотни долларов за вход, надо идти до конца.

– Едем! – решительно гаркнула я. – К тебе так к тебе.

– Только знаешь… – неловко замялась она, – я с родителями живу. Это тебя не смутит?

Меня разбирал смех.

– Сколько же тебе лет?

– Двадцать восемь, и что? У меня была постоянная подружка, мы встречались пять лет, жили вместе. Но недавно расстались, и я вернулась под родительское крылышко. Тебе это кажется странным?

– Нет, не обижайся. С родителями так с родителями… А они знают, что ты… э-э…

– Лесбиянка? Почему ты так боишься произносить это слово? Нет, не знают. Они у меня знатные ретрограды. Отец – академик, – гордо сказала она, – мать преподает сольфеджио. Короче, два трусливых валенка нашли друг друга. Даже странно, что в такой семье появилась я.

– Зачем же ты так о своих родителях? Я просто боюсь, буду чувствовать себя неловко.

– Да брось! Не дрейфь, я скажу, что ты моя подружка. Расслабься, у меня часто девочки ночуют. Предки, конечно, не знают ничего.

– Ладно, тогда чего мы ждем? Я тебя уже хочу, – пошловато подмигнула я.

Оставалось только добавить «детка». Я никак не могла найти верный тон. Ситуация казалась мне настолько абсурдной, что я даже не могла представить себе, какую роль следует играть. Я понимала, что веду себя как самоуверенный бандит из американского боевика. Гордый обладатель горы мускулов и тридцатисантиметрового (в эрегированном состоянии) пениса. Если бы какой-нибудь отчаянный наглец попробовал вести себя подобным образом со мной, я бы врезала ему по небритой физиономии (у таких типов всегда небритые рожи, они почему-то находят это сексуальным). А Лиле вроде бы нравилось. Во всяком случае, она мне преданно улыбалась. И ничего не имела против моего новоявленного хамоватого очарования.

Что ж, ей виднее.

В такси мы целовались. Водитель пару раз взглянул на нас в зеркало заднего вида. Что это был за взгляд – слабоалкогольный вялый коктейль из любопытства и отвращения. Когда Лиля расстегнула верхние пуговицы моего пальто и ее фиолетовые губы присосались к впадинке у моей ключицы, водитель перекрестился. Больше он на нас не смотрел – рулил, втянув лысоватую голову в плечи.

– Слушай, а какая я у тебя по счету? – вдруг спросила Лиля, оторвавшись от моей шеи.

Я взглянула на нее и тут же отвернулась – ее фиолетовая помада размазалась вокруг пухлых губ. Она была похожа на пьяного клоуна из провинциальной труппы, который дрожащей от алкоголя рукою все же ухитрился наложить на физиономию густой грим. Боже, неужели все женщины выглядят так отвратительно после поцелуя в такси?!

И я?!

Все, больше никогда не буду красить губы на свидания.

– Чего замолчала? Обиделась? Или, как в анекдоте, подсчитываешь? – хохотнула Лиля.

«Сказать ей, что ли, правду? – устало подумала я. – Первая. Ты у меня первая. И сейчас мне намного страшнее, чем в тот день, когда я надумала вручить свою девственность соседу по подъезду. Правда, к нему, если честно, я испытывала не меньшее отвращение, чем к тебе сейчас. Прыщи, узкие плечики, большой кадык и слюнявый рот – вот что такое мой первый мужчина Самсонов. У тебя нет прыщей и с кадыком все в порядке. Но твоя помада, твои духи… Твоя грудь – я никак не решусь к ней прикоснуться… Теперь ты все знаешь. Может, разбежимся по-хорошему?» Вместо этого я сказала:

– Провокационный вопрос. Наверное, около пятидесяти. – Мне вспомнилась Зинка, которая тоже когда-то спросила, сколько у меня было сексуальных партнеров, правда, она имела в виду мужчин. – А у тебя?

– Тоже, – улыбнулась она. – У меня была девушка, с которой я жила пять лет. Мы недавно расстались, и после нее… после нее ты первая.

– Сочувствую тебе. А что это была за девушка?

Она отодвинулась от меня и уставилась в противоположное окно. Мы были такими чужими, я даже плотнее укуталась в пальто, потому что вдруг почувствовала исходящий от страстной большегубой Лили холод. Этот холод был особенным, стать его пленницей гораздо опаснее, чем сидеть под открытой форточкой, чем упрямо по школьной привычке ходить зимой без шапки, чем есть эскимо на ветру, чем лениться сушить голову феном и выбегать на улицу с мокрыми волосами.

– Я ее ненавижу. Но вообще-то она была замечательная, – вздохнула Лиля. – Она нашла себе новую любовницу. Ее я тоже ненавижу. Не знаю, кого ненавижу больше.

Я вспомнила Дениса Викторовича Семашкина – интересно, где он сейчас? Ненавижу ли я его? Ненавижу ли Зинку? Они в данный момент наслаждаются волнующим обществом друг друга?

Ох, если так, то тогда, наверное, все-таки ненавижу. Что же это получается – он предвкушает ночь любви, а я в холодном такси вынуждена выслушивать исповедь брошенной лесбиянки?!

Ненавижу, ненавижу!

– Знаешь, у меня похожая ситуация, – сказала я.

– Правда? – Она почему-то обрадовалась. – Тебя тоже бросила любовница?

– Да. Мы собирались пожениться, – ляпнула я, перед тем как осознать всю комичность вырвавшейся фразы.

– Пожениться? – изумилась Лиля. – А что, это сейчас разве разрешают?

– Мы собирались переехать в Амстердам, там, кажется, можно, – уклончиво объяснила я.

– Сколько лет было твоей девушке?

– Сорок.

Лиля рассмеялась:

– Ничего себе девушка! Скорее бабушка! Зачем тебе такая престарелая девушка? – Слово «девушка» на этот раз было произнесено с набирающей обороты иронией.

Я разозлилась. Да чего она вообще может понимать – эта брюнетистая девица в платье от Готье?! Красивая, пресыщенная жизнью, жадными пригоршнями отправляющая в рот нефильтрованные будни и тут же неинтеллигентно выплевывающая половину, отрыгивающая стереотипы, отхаркивающая обстоятельства. Как же, папа – академик и мама – преподаватель сольфеджио! Квартира на Кутузовском, платье за несколько тысяч долларов! Какой еще каприз придется по душе избалованной принцессе? Стать лесбиянкой? Да, пожалуй, это нам подходит.

Лиля сделалась мне противна.

– Да ладно, не кипятись ты так. – Она успокаивающе похлопала меня горячей ладонью по руке. – Я сама становлюсь бешеная, когда о моей бывшей говорят… Мне кажется, да чего они все понимать-то в этом могут?

– Знаешь, Лиль… Ты меня извини, но я, наверное, поеду домой.

– Вот уж нет! – взбунтовалась она. – Никаких домой! Тем более сейчас, когда мы только познакомились.

– Я тебе оставлю свой телефон, – слабо сопротивлялась я.

– Ага, фальшивый.

– Какая прозорливость!

– Если мы расстанемся прямо сейчас, то ты меня в другой раз и видеть не захочешь.

Я грустно подумала, что в любом случае вряд ли захочу встретиться с ней еще раз. А уж если мы с ней все же переспим – то тем более.

– Я же ни на чем не настаиваю, – уговаривала она. – Тем более что мы уже приехали. Попьем чайку, поболтаем. Я постелю тебе на раскладушке. Я же не озабоченная. Просто давно ни с кем нормально не разговаривала.

Водитель, внимательно прислушивающийся к каждому слову, презрительно фыркнул. Он и не думал скрывать, что мы, две молодые симпатичные лесбиянки, вызываем у него вязкое отвращение. Тем более что Лиля вела себя как донжуан московского разлива – мол, зайдем ко мне на кофе, посмотрим видик, ну сядь со мною рядом, я же не кусаюсь. А дальше – мне просто нравится, когда ты меня обнимаешь, ох, какие у тебя красивые трусы, ну я только на пару сантиметров его засуну, ты не волнуйся – в общем, известная анекдотическая ситуация.

А может, ей и правда тоскливо, вот и цепляется она за мой равнодушный рукав длинными фиолетовыми ногтями. «Давно ни с кем нормально не разговаривала» – может быть, это значит – «давно хотелось загрузить кого-нибудь этой занудной историей, а ты, кажется, подходишь на роль безропотного слушателя».

– Пойдем. – Она сунула таксисту деньги. – Ну пожалуйста, пойдем, а? У меня есть торт «Черный лес»…

Почему-то этот аргумент стал для меня решающим. Не то чтобы я очень люблю приторный «Черный лес», да и вообще я стараюсь поменьше сладкого на ночь есть. Просто эта непосредственная детская уловка прозвучала настолько обезоруживающе… Брошенная лесбиянка, физиономия которой перепачкана губной помадой, заманивает меня в гости шоколадным тортиком…

И я сказала:

– Ладно, пойдем уж. С тебя кусочек «Черного леса» и раскладушка с чистым бельем.

– И ночная рубашка! Розовая, от «Ла Перла», – радостно пообещала она.

В лифте я деликатно намекнула ей на то, что с таким лицом неприлично появляться перед родителями, которые к тому же, по словам самой Лили, и не подозревали о ее нетрадиционной сексуальной ориентации. Она достала из модной лаковой сумочки пудру «Кристиан Диор» и суетливыми, какими-то вороватыми движениями тыльной стороной ладони вытерла рот.

– Какой ужас, что же ты раньше не сказала? Я сидела рядом с тобой в такси и искренне считала себя почти Мэрилин Монро. А сама выглядела как Мэрилин Мэнсон.

– Мы же договорились, что просто друзья, – напомнила я. – А значит, мне все равно, как ты выглядишь.

Лиля вздохнула:

– Чудовищная прямолинейность. Выходи, приехали.

Разумеется, академик жил в квартире, занимающей целый этаж.

– Здесь было еще две квартиры, папа все выкупил, – объяснила Лиля.

– Сколько же у вас комнат?

– Шесть. Гостиная, мамина спальня, папина, моя комната, папин кабинет и балетный класс. Я в детстве балетом занималась. До сих пор иногда корячусь у станка. Чтобы быть в форме.

– Я тоже танцовщица. – Вообще-то я не завистлива, но в тот момент почему-то приревновала роскошную Лилю к личному балетному классу и шестикомнатной квартире на Кутузовском. – Профессиональная.

– Как интересно! – воскликнула она, хотя интереса в ее голосе вовсе не чувствовалось.

Дверь нам открыла ее мать, которая оказалась похожей на голливудскую актрису Сьюзен Сарандон. Теперь понятно, откуда у Лили такие огромные зеленые глаза.

– Мамочка! – голосом примерной девочки сказала моя новая подруга-лесбиянка. – Вот и я. Познакомься, это моя подружка Варя. Она у нас сегодня ночует.

– Очень приятно, – сдержанно поприветствовала меня мамаша. Ох и взгляд же у нее был – как сканер. – Проходите в комнату, я скажу Гале, чтобы подала чай.

– И торт! – весело потребовала Лиля, скидывая туфли. А потом добавила, обращаясь ко мне: – Галя – это наша домработница.

– Она с вами постоянно живет?

– Квартира большая, маме сложно здесь. Да и потом, мама музыкант, ей руки беречь надо.

А мне вот, похоже, надо беречь нервы. Еще пара часов такого великолепия, и я уйду из этой шикарной квартиры обремененная неподъемным, как Сизифов камень, комплексом неполноценности. Почему природа так ко мне несправедлива? Почему кто-то рождается в семье академика и носит платья от Готье, а кто-то приезжает в Москву с пятьюдесятью долларами в кармане и пляшет в прокуренных клубах за гроши?

Улыбчивая домработница доставила в Лилину спальню поднос с чайником и тортом.

– Устроим праздник живота! – весело воскликнула Лиля.

Я молча рассматривала ее комнату. Наверное, если когда-нибудь у меня будет своя квартира, я обставлю ее именно так. Светло-розовые обои, мягкие плюшевые шторы, белый комод, удобная широкая кровать. И повсюду какие-то милые девчоночьи штучки. Фотографии в меховых рамочках, фарфоровые статуэтки, флакончики духов, свечи, засушенные букетики. Кому-то подобная сентиментальность может показаться воплощением дурного вкуса. Но мне в Лилиной комнате хотелось улыбаться.

А хозяйка комнаты тем временем с аппетитом наворачивала «Черный лес».

– Не боишься растолстеть? – поддела я ее.

– Да ладно тебе! – легкомысленно махнула рукой Лиля. – Один раз живем. И вообще, ну их, этих бывших любовниц, – совсем уж некстати добавила она, – и без них хорошо, правда же?

– Правда, – неуверенно согласилась я.

– Расскажи о своей бабе, – попросила она, – извини уж, что я ее старухой обозвала.

– Да ладно… Не знаю, что о ней рассказывать. Ни к чему это.

– Она красивая? Красивее меня?

Я с сомнением посмотрела на Лилю. В приглушенном свете розового ночника она выглядела необыкновенно хорошенькой. Интересно, если бы Се-машкин и правда был женщиной, он бы считался красоткой?

Чтобы позлить Лилю, я уверенно сказала:

– Гораздо. Намного красивее тебя.

Но она почему-то не разозлилась. Скорее расстроилась, и мне вдруг стало стыдно. Ну что я за человек? Издеваюсь над девушкой, которая, возможно, что-то ко мне испытывает.

Может, попробовать еще раз?

Я с сомнением взглянула на Лилю и отложила в сторону торт. Она не сопротивлялась, когда я, положа ладони на ее изящные покатые плечи, притянула ее к себе. Ее тело податливо прижалось ко мне, словно она только и ждала, когда же я наконец решусь на поцелуй.

Целовать ненакрашенные губы Лили было куда приятнее, чем есть ее помаду. Ее губы были вялыми и мягкими, она заняла выигрышную позицию пассивной стороны. Моя рука спустилась ниже, на ее грудь. Лиля коротко вздохнула, но почему-то мне показалось, что она преувеличивает степень своего возбуждения.

Я взглянула на нее, ее глаза были закрыты – и даже не просто закрыты, а зажмурены. Как у человека, который сам прекрасно понимает, что делает что-то не то, но остановиться не может.

– Ничего не получится, – вздохнула я, – прости меня.

Она открыла глаза:

– Это из-за меня? Я никак не могу расслабиться. Может, попробуем еще раз?

– Уже попробовали, – усмехнулась я, – мне надо кое-что тебе сказать.

– Мне тебе тоже, – порывисто перебила Лиля, – я такая подлая! Воспользовалась твоей слабостью… А на самом деле просто пыталась решить свои внутренние проблемы!

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

– Понимаешь, не было в моей жизни никакой бросившей меня любовницы, – потупилась Лиля, – и вообще, я не лесбиянка.

– Что? – рассмеялась я.

– Что слышала. Меня бросил мой парень. Мы жили вместе пять лет, и вот он ушел к другой девице… Ты меня прости.

Тогда я рассмеялась в голос. Лиля уставилась на меня непонимающе.

– Извини. Но дело в том, что я тоже не лесбиянка, – отсмеявшись, призналась я. – И никакая женщина меня не бросала.

– Это был мужчина? – осенило ее.

– Точно. Теперь можешь выставить меня на улицу.

– Ты что? Ночь уже. Да ладно, оставайся. Я себя даже спокойнее чувствовать буду, зная, что никто ночью на меня не набросится.

– Значит, такое впечатление я на тебя произвела? Девушки, которая набросится на тебя, когда ты невинно уснешь?

– Да какая теперь разница… А жалко, что ничего не получилось. Может, все-таки…

– Не может! – отрезала я. – Не знаю, что сейчас чувствуешь ты, но я только что поняла, что так просто мне с этим не справиться… Знаешь, это просто невыносимо!

Это было невыносимо. Я чувствовала себя полным ничтожеством. Даже лесбиянки из меня не получилось. Целыми днями я слонялась по квартире, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие. Ничего не получалось. А все же, когда здесь жила Зинка, было куда проще. С ней можно было поговорить или поругаться из-за горы невымытой посуды, которую она вечно оставляла после себя. Все же лучше, чем маяться от глухого одиночества.

На репетиции я шла как на праздник. Танец отвлекал, и хотя бы на несколько часов я пребывала в удобной иллюзии, что мир не изменился.

Мне пришлось подружиться с Индией. Это была вынужденная мера – очень сложно работать, когда рядом с тобой завистливый враг. Я первая пошла на контакт – с улыбкой сделала комплимент ее прическе. Индия сначала удивилась, потом, помявшись, промямлила, что ей нравится мое платье.

Итак, пакт о ненападении был торжественно заключен. Мы с Индией осторожно принюхивались друг к другу – две опасные самки, заточенные в общий стеклянный террариум.

Индия делала вид, что заинтересована моей персоной, и даже пробовала набиваться в подруги. Я делала вид, что общаться с ней мне нравится.

Иногда после репетиций мы даже вместе обедали. Было это не так просто, потому что наши гастрономические пристрастия были разными. Ей нравилась пряная, острая и тяжелая восточная кухня. При виде зажаренного почти дочерна мяса на ребрышках, истекающего расплавленным жиром, у Индии разгорались глаза и хищно подергивались красиво вырезанные ноздри (а у меня начинался приступ гастрита).

А может, я ее просто демонизировала? Пожирающая бифштексы с кровью Индия представлялась мне чем-то вроде мифологической Дианы-охотницы. Может, виною тому была ее яркая семитская внешность, и колечко в носу, и желание прослыть хищницей?

А я вот люблю все вареное, пареное, пресноватое. Благообразные кругляши картофеля, аккуратные рисовые горки, увенчанные листьями шпината, порционные салатики без майонеза. Означает ли это, что я сама скучная и пресная?

Я была уверена, что Индия считает меня занудой. На то у нее, безусловно, были свои причины. Я не злоупотребляла кокаином, ярким макияжем и доверием окружающих меня мужчин, не посещала ночные клубы (не считая тех, в которых выступала наша группа), не страдала булимией или анорексией с налетом модного трагизма. Да что там булимия, даже любовника у меня не было. Говоря короче, не было во мне ничего, что могло бы заинтересовать такую особу, как она.

Хотя Индия – видит Бог – старалась.

Она неоднократно с рвением, достойным лучшего применения, пыталась нащупать хоть одну точку соприкосновения.

– Ты когда-нибудь вены резала? – спрашивала она, искренне пытаясь получить удовольствие от порекомендованного мною капустного салата. От свежей капусты ее воротило – это было написано на ее лице. Но она ела, чтобы сделать мне приятное.

– Нет.

– Что, вообще никогда?

– Никогда.

– Даже в детстве?

– Знаешь, в детстве у меня не было повода резать вены. А ты?

Я знала, что она нетерпеливо ждет этого вопроса, чтобы похвастаться своими «подвигами». Почему-то я даже не сомневалась, что Индия резала вены, и неоднократно. И я не ошиблась.

– Да сотню раз! – расхохоталась она. А потом протянула мне руку, и я увидела многочисленные белые шрамы на ее смугловатом запястье.

– Несчастная любовь?

– От скуки, – вздохнула она, – и ради провокации.

– Как это?

– Ну, чтобы шокировать одного мужика, – охотно пояснила она.

Ей нравилось о себе рассказывать. Ей, наверное, казалось, что я смотрю на нее как на пришельца из другого мира, сумасшедше яркого. Мира, где смуглые красавицы с кольцами в носу от скуки решительно режут острой бритвой запястья, чтобы, вдоволь насладившись мрачной эстетикой стекающей по ладони теплой густой крови, перебинтовать руки и, приняв таблеточку аспирина, улечься в постель – отдыхать от почти мистического действа, почти умирания.

На самом деле она, ясное дело, казалась мне просто дурой.

– Он сказал, что я приземленная. – Сидя на высоком барном стуле в каком-то очередном кабаке, Индия совершенно по-детски болтала длинными мускулистыми ногами. – Потому что я попросила у него денег на сапоги. Он считал, что желание обладать новыми сапогами есть признак приземленности. Особенно если это сапоги от «Маноло Бланик». Тогда я схватила нож и полоснула себя по руке.

– В качестве решающего аргумента?

– Да! – радостно подтвердила «провокаторша».

– И что? Купили тебе сапоги?

– Увы. Он сказал, что я ненормальная, и сбежал. По-моему, он просто крови боялся… Ты боишься крови, Варя?

Я опасливо покосилась на нож, который поедающая филе индейки Индия держала в руке. Что-то странное было в ее взгляде. С этой идиотки станется немедленно проверить на практике степень моей кровобоязни. Наверное, крови я не боюсь – во всяком случае, не боюсь панически. Но созерцать венозную кровь склонной к провокациям «подруги» отчего-то не хотелось. И я сказала:

– Не боюсь.

– Я тоже!

Она обрадовалась, что у меня есть хоть что-то с нею общее. Как будто эта незначительная деталь могла связать нас воедино. Ура! Мы не боимся крови. Ни ты, ни я. Не значит ли это, что мы можем стать задушевными подругами?

– В детстве я перочинным ножиком вырезала на предплечье имена мальчиков, в которых была влюблена, – поделилась она со мной еще одной деталью своей любопытной биографии. – Сплошной геморрой. Я же, знаешь, очень влюбчивая. Не успею влюбиться в Васю, как знакомлюсь с каким-нибудь Петей, и все. Опять влюблена. Рука не успевала заживать, а я уже вырезала на ней имя следующего.

Я вздохнула.

Я никогда не вырезала на своем теле имена каких-то там мальчиков. Да и вообще все детство я была влюблена в актера Рутгера Хауэра. И искренне верила, что в один прекрасный день, когда я стану знаменитой (актрисой, беллетристкой, моделью, агентом ЦРУ, летчицей, путешественницей, единственной женщиной в мире, пересекшей океан на надувном матраце, балериной, спасшейся жертвой инопланетян, хирургом, гадалкой, проституткой, космонавтом, дрессировщицей крокодилов – да все равно кем, лишь бы с ним познакомиться), он, припав на одно колено, предложит мне руку и сердце. По крайней мере, такой возможности я не исключала.

Индия спрашивала:

– А у тебя когда-нибудь был передоз?

– Я не употребляю наркотиков. И никогда этим не баловалась.

– Что, вообще ничего?

– Травку курю.

– Травку все курят. А вот у меня были проблемы с героином.

Она сказала это с явной гордостью. Как будто речь шла о победе на окружной олимпиаде по алгебре. Или о первом месте в международном конкурсе красоты. Я даже на минутку вдруг почувствовала себя убогой. Что за серость – и вен не режу, и с героином проблем нет.

– Да, если тебе интересно, абортов я тоже никогда не делала, – с улыбкой пояснила я, чтобы предупредить возможный интерес. – И не хранила дома оружия. Также у меня никогда не было венерических заболеваний. Я ни разу не спала с женщиной. Группового секса у меня тоже не было. На моем теле нет татуировок. Даже не знаю, чем могу тебя заинтересовать.

Она несколько секунд тупо смотрела на меня, а потом вдруг расхохоталась:

– Слушай, Варька, а в тебе что-то есть. Нет, в самом деле. Ты мне нравишься.

Безобидная фраза полоснула меня, как удар вымоченного в уксусе кнута. «Есть в тебе что-то» – так часто говорил мне Денис. И в его системе координат это был самый сочный и изысканный комплимент. Пусть ничего конкретного он и не означал. Пусть Денис ни разу так и не рассекретил содержание этого мифического «что-то». «Есть в тебе что-то», – задумчиво говорил он и смотрел на меня, слегка прищурившись, как археолог на только что найденный пыльный черепок. «Есть в тебе что-то», – говорил он в постели, прикуривая непременную посткоитальную сигаретку. «Есть в тебе что-то…» – эти слова несли в себе некий недоступный мне смысл, несмотря на то что были так просты и очевидны – действительно, было бы странно, если бы во мне вообще ничего не было.

– Что-то не так? – встрепенулась Индия. – Я что-то не то сказала?

– Да нет, все в порядке.

– Ты бы себя в зеркало видела. У тебя даже лицо посерело.

– Нет, просто… – С одной стороны, мне хотелось выплеснуть на кого-то густую боль, с другой – я вовсе не была уверена в том, что из суррогатной подружки Индии, легкомысленной и зацикленной на самой себе, получится подходящая жилетка.

– Да ладно, расскажи. Полегчает, – дружелюбно предложила она.

И я решилась. Я думала, что монолог мой будет длинным, слезным, напряженным и в меру драматическим. Я не могла понять, с чего начать и стоит ли рассказывать все в подробностях. И в итоге сказала просто:

– Меня бросил мужчина.

Она помолчала, ожидая продолжения рассказа. А когда продолжения не последовало, недоуменно переспросила:

– И что?

– Ничего. Это все. Да, он меня дважды бросил.

– Как это?

– Мы познакомились почти два года назад в Париже. Это была любовь с первого взгляда. Мы встречались почти каждый день, и я думала, что он сделает мне предложение. Но вместо этого он исчез. Прямо под Новый год. А потом появился в моей жизни опять. Совсем недавно. Я приняла его в штыки, но потом простила. И он сделал мне предложение. Мы сняли квартиру. И он исчез.

– Куда?

– Говорю же, бросил. Сбежал от меня.

– Но почему? Вы поссорились?

– Нет. Без видимых причин, как и в прошлый раз. Просто исчез и все. В прошлый раз отправился в Нью-Йорк отмечать Новый год в компании с топ-моделью. А в этот раз укатил в Париж вместе с моей бывшей квартирной соседкой Зиной. Она тоже манекенщица. Он только манекенщиц любит, непонятно, что он вообще во мне нашел.

– Вот козел! – с чувством воскликнула Индия. – Тебе надо забыть о нем. Развеяться. Хочешь, я познакомлю тебя с одним своим другом? Он красавчик, мулат. Правда, бисексуал, ну так и что?

– Не надо меня ни с кем знакомить. Я решила больше не встречаться с мужчинами.

– Как это? Вообще?

– Ну да, – улыбнулась я.

– Так ты теперь лесбиянка, что ли, выходит? – неуверенно уточнила Индия. – Тогда могу познакомить с одной своей подругой. Она вполне ничего, и ты бы ей понравилась…

– Я об этом подумывала. И даже попробовала соблазнить девушку. Но ничего не вышло. Женщины меня не возбуждают.

– Тогда я вообще ни черта не понимаю…

– Целибат. Понимаешь, хотя тебе это, наверное, сложно понять. Но я не так и сексуальна. В смысле, что секс для меня необязателен. Бывало, я не занималась этим по несколько месяцев и даже сама не замечала.

– Ужас какой.

– Для кого-то ужас, для меня норма.

– А если захочется?

– Есть секс-шопы, вибраторы. В крайнем случае мальчики по вызову. Но больше никаких отношений. С меня довольно.

Индия потрясенно молчала. Она собрала всех козырей, но туз остался у меня. Неоднократно перерезанные вены, и передозировки героином, и даже пиратски-путанское колечко в носу – все это померкло перед емким словом «целибат». Наверное, теперь она будет меня хоть за что-то уважать, невольно подумала я. Не значит ли это, что я странная?

Глава 3

Целибат, целибат – сырая от слез подушка, синяки под глазами, день еще не успел начаться, а мне уже хочется, чтобы поскорее наступила ночь. Однообразные репетиции, одинаковые концерты. Странные взгляды окружающих и перешептывания за спиной: а она подурнела. Шоколад – плитками, удовольствия – ноль. Дождь за окном – и плакать хочется. Солнце – и тоже почему-то хочется плакать. Вот что такое мой целибат. И ничего с этим я поделать не могла.

Прошло несколько месяцев. Говорят, время лечит. Но я никак не могла успокоиться. Все окружающее меня раздражало. У меня сводило скулы от раздражения, если надо было поддерживать с кем-то светскую беседу. Я не выносила чужого смеха. Все меня раздражали – и Вилли, и Индия, и Олег Токарев, и наши зрители.

В конце концов я поняла, что дальше так продолжаться не может. Я должна в очередной раз изменить свою жизнь. И первым шагом станет увольнение из группы.

Когда я сообщила об этом Вилли, он подавился шоколадным капучино.

– Ты сумасшедшая?! – Его голос сорвался на фальцет. – Что значит, хочешь уйти из группы?!

– То и значит, – спокойно улыбнулась я. Не один день я готовила себя к этому разговору. Я убеждала себя в том, что это нормально, что от моего ухода группа не проиграет. Но в тот момент, глядя на удивленное лицо Федоркина, я почему-то почувствовала себя предательницей.

– Но, Варя, все только начинается. – Он растерянно заморгал, как слабовидящий, который внезапно оказался без очков.

– Виктор, я все понимаю. Но и ты меня пойми. Я так больше не могу. Мне надо как-то встряхнуться.

– И ничего лучшего ты придумать не смогла? Как же мы теперь без тебя?

– Сам знаешь, что незаменимых нет.

– Да, но ты… Ты – это особенный случай. Я даже не знаю, как объяснить…

– Витя, я уже все решила. Мне очень неприятно, что приходится вот так ставить тебя перед фактом. Но другого выхода у меня нет.

– И все из-за этого идиота! – воскликнул он. – Я его убить готов!

– Кого ты имеешь в виду? – опешила я.

– Сама знаешь кого. Господи, все же было понятно с самого начала. Да у него такая масленая рожа, я вообще удивляюсь, как на него могла обратить внимание такая девушка, как ты!

– Какая? – улыбнулась я. Эмоциональная реакция Вилли меня позабавила. Я, конечно, и раньше понимала, что он не испытывает особой симпатии к Семашкину. Но впервые Виктор решился вслух высказать мнение о мужчине, который разбил мое сердце.

– Необыкновенная, – смутился он. – Я на тебя сразу внимание обратил. Когда увидел в дверной глазок, как ты танцуешь в подъезде в шикарной шубе.

Если бы Виктор Федоркин не был гомосексуалистом, эти слова потянули бы на признание в любви.

– Спасибо за комплимент, – усмехнулась я, – но ничего не выйдет.

– Я просто понять не могу… Почему? Тебе кто-то предложил лучшие условия?

– Нет, что ты. Я даже не знаю, чем буду заниматься. Просто поняла, что мне надо уйти, и все. Я больше этого не выдержу.

– Давай мы сделаем так. Оформим тебе отпуск. На месяц. Хочешь, куплю тебе путевку в Турцию? Полежишь на пляже, развеешься. Заведешь роман с каким-нибудь волосатым турком. И вернешься как новенькая. Или… поехали вместе, а? Мне тоже нужен отдых.

Я покачала головой:

– Нет. Прости, не хочу.

– Все равно я не буду брать никого вместо тебя. Месяц. Потом Олег меня съест. А через месяц ты вернешься.

Почему Федоркин так цепляется за меня? В Москве полно девушек, желающих прорваться на эстраду. Многие из них эффектнее и талантливее, чем я. Тем более сейчас, когда он стал известным, лучшие танцовщицы подметки будут рвать, чтобы получить эту работу.

– Можешь называть это как хочешь, Витя. Отпуск так отпуск. Только учти, я не вернусь.

…Так я потеряла работу. Зачем я это сделала, до сих пор не пойму. Но почему-то у меня было внутреннее чувство, что я поступаю правильно. Мне было необходимо просто подумать и во всем разобраться. А для того, чтобы думать, тоже время нужно.

Целыми днями я бесцельно бродила по городу. У меня пропал аппетит, но я знала, что впалые щеки мне не идут, поэтому время от времени впихивала в себя дешевые гамбургеры, пиццу с ароматом картона и палаточную картошку с безвкусными наполнителями. Это наивное стремление выглядеть хорошо, несмотря ни на что, свидетельствовало о том, что здравый смысл если и покинул меня, то не окончательно. Конечно, я могла позволить себе ублажать желудок и в хороших ресторанах – деньги-то были. За последний сезон в группе Вилли я неплохо подзаработала. Но я понимала, что надо экономить – кто знает, когда и каким образом я смогу заработать в следующий раз?

Вырвавшись из замкнутого круга, привычного пространства, населенного привычными персонажами, я вдруг оказалась в странной пустоте. За два с лишним московских года я так и не обзавелась друзьями или хотя бы беззаботными светскими приятелями, которые сейчас бы вытаскивали меня на бесконечные веселые вечеринки и отвлекали полупьяными разговорами: «Не расстраивайся, все мужики сволочи, с этим уж ничего не поделаешь!» Все это время я, получается, жила словно машинально, общалась только с теми, с кем нельзя было не общаться. Нарушить негласный внутренний обет молчания удалось только Семашкину. Только с Денисом Викторовичем вступила в диалог настоящая Варя Иванова, а не ее красиво одетая, вежливо улыбающаяся оболочка.

Ну и Вилли Федоркин. Мой московский ангел-хранитель и сейчас обо мне не забыл. Он позвонил мне через неделю после того, как я покинула группу:

– Варенька! С тобой все в порядке?

– А что со мной может быть, Витя?

– У тебя повеселевший голос… Ты уверена, что не совершила ошибку?

– Уверена, – усмехнулась я, – нельзя открыть новую дверь, не захлопнув предыдущую.

– Не думал, что когда-нибудь окажусь для тебя за закрытой дверью, – обиделся он.

– Не обижайся. Это же просто аллегория. Я тебе очень благодарна.

– Ты не подумываешь о возвращении? Нам тебя очень не хватает.

– Нет, – мягко сказала я, – никаких возвращений.

Он вздохнул:

– Ну ладно. Жаль, что не получилось тебя уговорить. Боюсь, Олег и правда возьмет кого-нибудь вместо тебя. Он мне на мозги капает каждый день по этому поводу. Я больше не могу держать для тебя место.

– И не надо… Но все равно спасибо, что предупредил.

– Ладно… Тогда пока. Давай как-нибудь встретимся, поболтаем.

– Конечно. Как-нибудь.

«Давай как-нибудь встретимся» – какая унизительная фраза. В данном случае «как-нибудь» означает никогда. Ясно, что собеседники, позволившие вырваться этому коварному обещанию, если и увидятся когда-нибудь, то по чистой случайности. Во всяком случае, они вряд ли будут названивать друг другу в поисках встречи.

Вот и Виктор, отделавшись вежливым звонком, едва ли еще хотя бы раз поинтересуется, как я живу. Оно и понятно. Он все еще никак не может привыкнуть к новому звездному статусу. У него и без меня проблем хватает. Кто я ему? Никто. Замерзшая отчаянная девушка, которую он однажды угостил зеленым чаем, а потом был так добр, что устроил на работу.

Впервые в жизни я пожалела о том, что плохо схожусь с людьми. У меня никогда не было настоящих подруг, даже в родном городе, даже в том нежном возрасте, когда девочки ходят парами, смущенно хихикая, и весело секретничают о своих надуманных проблемах.

Повинуясь какому-то смутному порыву, я набрала Наташкин номер. Когда-то я неплохо к ней относилась, да и она мне, кажется, доверяла. Взгляд на умопомешательство со стороны – вот что хотелось мне получить от бывшей коллеги.

«Абонент не отвечает или временно недоступен», – противным механическим голосом ответил Наташкин мобильный телефон. Ненавижу временно недоступных абонентов. Хорошо, что Наташка – звезда мелкого московского разлива. И нетрудно узнать, где можно найти мою красавицу. Достаточно купить журнал «Ваш досуг» и просмотреть содержание рубрики «Ночные клубы. Концерты». Так я и сделала.

У входа в модный бар «Этаж» меня встретил охранник, похожий на знаменитого хоккеиста Павла Буре. При виде меня его лицо скривилось – и это было странным, потому что, не желая ударить в грязь лицом перед звездной Наташкой, я оделась по высшему разряду: короткая куртка из искусственного меха, миниатюрная сумочка из того же материала, красная шелковая юбка.

– Девушка, у нас сегодня частная вечеринка. Вход только по приглашениям.

– Я знаю, – вежливо улыбнулась я, – но меня пригласили. Моя подруга – Наталья Орлова. Она здесь сегодня поет.

– Если пригласили, значит, должно быть и приглашение, – резонно возразил шкафоподобный цербер.

– А вы у нее спросите.

– Не имею права. Отойдите от входа.

– Послушайте, моя лучшая подруга здесь сегодня поет. Если не можете связаться с ней, позовите менеджера, я все ему объясню.

Он вздохнул:

– Девушка, вы не первая, кто просит позвать менеджера. И не первая, кто утверждает, что Наталья Орлова его лучшая подруга. Так что идите домой. Напишите на адрес ее фан-клуба, может быть, вам пришлют приглашение на следующий концерт.

Я недоверчиво на него взглянула. Издевается, что ли? Похоже, нет. Неужели у моей Натки уже и правда есть фан-клуб? Неужели она настолько знаменита? Впрочем, откуда мне знать, телевизор я не смотрю…

– Знаете, мы вместе работали. В кордебалете Вилли Федоркина.

– Кого?

– Виктора Федоркина, – поправилась я, – меня зовут Варя. Варвара Иванова. Вы все-таки передайте, она меня впустит.

– Ну, не знаю, – засомневался охранник. Соображал он медленно. После паузы в несколько минут, когда я уже, отчаявшись, собиралась уходить, он наконец решился: – Ладно, могу попробовать связаться по рации. Подождите…

Он достал из-за пояса стильную рацию цвета металлик, пощелкал какими-то кнопками, напряженно прислушался к шуршанию.

– Здесь какая-то девушка утверждает, что Наталья Орлова пригласила ее на концерт, – наконец сказал он. – Варвара Иванова… Да… Да… Понял… Девушка, ждите. К вам выйдут.

– Ну вот, я же говорила, – просияла я, но охранник уже потерял ко мне интерес.

Через четверть часа, когда я окончательно замерзла (короткая куртка только выглядела теплой, а на самом деле доверчиво пропускала сквозняки), на улице появилась Наташка. Я не сразу ее узнала, хотя мы не виделись всего полгода. Наташка, единственная натуральная блондинка, которую мне удалось увидеть в насквозь фальшивой Москве, зачем-то покрасила волосы в цвет галочьего пера. Вместо мягких кудрей ее голову украшала короткая геометричная стрижка. На затылке было выбрито сердечко. Посмотрела я на это сердце, и мне сразу вспомнилась стриптизерка Алиса. У той тоже было волосяное сердце, правда, находилось оно несколько ниже головы. Наташа была ярко накрашена – обведенные фиолетовым глаза, как черные дыры, зияли на перепудренном лице. Она выскочила на улицу прямо в концертном костюме – серебряном мини-платьице и грубых черных ботинках на шнуровке. На ее плечи была наброшена невесомая норковая шубка, очень похожая на ту, которую мне пришлось украсть в мой первый московский день. Честно говоря, выглядела она ужасно. От полевой свежести, от трогательного розового румянца не осталось и следа. Всего за полгода из хорошенькой юной куколки она умудрилась превратиться в словно вышедший из светской фотохроники предсказуемый персонаж.

– Наташка! – выдохнула я. – Ты ли это? – Я обняла ее и прижалась губами к отвратительно воняющей гримом щеке.

– Осторожно, отпечаток помады не оставь, – приветствовала меня она, – мне через двадцать минут на сцену.

– Я не могла до тебя дозвониться. Вот решила прийти. Повидаться.

Почему-то я чувствовала себя глупо. Может, потому, что Наташка вопреки моим ожиданиям не бросилась мне на шею с воплем: «Варька! Сколько лет, сколько зим!»

– Я сменила все телефонные номера. Фанаты достали. Не знаю, как им удается узнавать мои телефоны.

– А что ты с собой сделала? Почему постриглась?

– Не нравится? – усмехнулась она. – Меня стриг сам Джорджио Беллини. Он работает с топ-моделями. Почти штуку баксов за консультацию отдала.

Я зябко поежилась. Не так я представляла себе эту встречу. Совсем не так.

– Может, пойдем внутрь, а, Нат? Я посмотрю на твой концерт, а потом пообщаемся. Ты знаешь, я ведь ушла от Федоркина.

– Да? Варь, ты извини, но количество мест ограничено. Вот если бы ты пораньше позвонила…

– Так я могу в гримерной подождать. – Я все еще поверить не могла, что меня просто пытаются интеллигентно отшить.

– Извини, – твердо повторила она, – и потом, моему продюсеру не нравится, когда кто-то толчется в гримерной… Все, мне пора бежать. Я тебе позвоню… как-нибудь.

И она, запахнувшись в шубу, юркнула в клуб, даже не дождавшись моего «до свидания». Я потрясенно смотрела ей вслед. Красивая, пусть и шаблонной, нарочитой красотой. Стильная. Уверенная в себе и своем сладком будущем. Не желающая общаться с неудачниками. Вроде меня.

И это та самая Наташка, которую я несколько дней разыскивала по всей Москве. Ради встречи с которой не поленилась накрасить глаза пятью видами теней.

– Девушка, шли бы вы домой, – сочувственно посоветовал охранник, – не расстраивайтесь. Эта Наталья Орлова настоящая стерва… Ничего, в другой раз повезет.

Часть четвертая

ПОСЛЕ НЕГО

Глава 1

«Повезло» мне на следующее утро. Встала я в десять часов по будильнику, чтобы отправиться в центр и занять себя бесцельной многочасовой прогулкой по знакомым наизусть переулочкам. Это был обыкновенный день. С утра я выпила кофе и съела обезжиренный творожок, надела свои любимые потрепанные джинсы и теплую куртку и приготовилась к тому, что все будет как всегда. И откуда мне было знать, что на этот раз мне предстоит встретить человека, который в очередной раз заставит мою непутевую жизнь повернуться на сто восемьдесят градусов.

Я люблю пахнущую ванилью и мускусом роскошь парфюмерных лавочек. Именно в маленькие магазинчики с косметикой и духами я заходила погреться во время своих унылых прогулок. Я ничего не собиралась покупать, но мне нравилось делать вид, что я вдумчиво выбираю помаду или духи. Стараясь придать своему лицу вид максимально напряженный, я рисовала на запястье розовые полоски блеском для губ и якобы пыталась определить, какой оттенок подойдет мне больше всего. От консультаций вежливых продавцов отказывалась и в итоге уходила ни с чем.

Вот и в тот день я зашла в теплую пещерку очередного магазина и сразу же отправилась к стеклянной стойке с духами. Я люблю наблюдать за тем, как другие женщины выбирают себе аромат. Кто-то считает, что ему пойдет душный тропический запах, кто-то упрямо настаивает на свежем лимонном. И это так непредсказуемо. Иногда полная тетка в бесформенной куртке с серым неухоженным лицом, похожая на директрису детского дома, которая подворовывает у малышей печенье, выбирает для себя девичий запах свежескошенного луга. Бывает и наоборот – тонконогая девочка с веснушками приобретает душный «Опиум».

Я устроилась у стойки и принялась перебирать флаконы.

– Варя?

Голос показался смутно знакомым. Раньше я терпеть не могла встречать на улице знакомых, но сейчас почему-то обрадовалась. Может, потому, что успела отвыкнуть от звука собственного голоса – я ведь ни с кем не общалась.

– Вы ведь Варя, я не ошибаюсь? – Рыжая элегантно одетая красавица, выше меня на полголовы, холодновато улыбаясь, рассматривала мой китайский пуховик.

– Марьяна?

– Значит, это действительно вы. Вы снимали у меня квартиру.

– Верно. Вас зовут Марьяна Вахновская.

– В прошлый раз вы выглядели куда лучше, Варя, – бестактно заметила она. – Проблемы?

– Зато вы выглядели куда хуже, – не осталась я в долгу. – Неужели бросили пить?

– А вы злючка. Не хотите выпить кофе? Я уже устала от этих магазинов. – Она продемонстрировала мне ворох нарядных фирменных пакетов. А ведь еще недавно красавица алкоголичка пыталась жаловаться на бедность. Выходит, дела ее пошли на лад. Наверное, ей все же удалось помириться с ненавистным мужем. Иначе откуда в ее руках могли взяться пакеты с коробками от «Маноло Бланик» и «Поллини» и сумочки с логотипами «Кристиан Диор», «Мисс Сиксти» и «Кельвин Клайн»? С чего бы ей, несчастной, лениво перебирать флаконы «Герлен» и «Шанель»?

С одной стороны, у меня не было ничего общего с этой холеной истеричной девицей, с другой – никто, кроме нее, за последние несколько недель меня так радушно на кофе не приглашал.

– Кофе? – растерялась я. – Даже не знаю…

Она по-своему истолковала мое минутное замешательство.

– Я угощаю.

– Деньги у меня есть, – разозлилась я. – Черт с вами, можно и кофе. Все равно делать нечего.

Она повела меня в «Мон-кафе». Одна из первых гламурных закусочных в Москве, заведение, где измученные шопингом блондинки в кашемировых свитерах и джинсах от Версаче отдыхают перед сеансом в солярии. Марьяна, в своем вязаном темно-синем платье и выглядывающих из-под неровного подола белых сапожках с открытой пяткой, прекрасно вписалась в атмосферу воинствующего снобизма. Мне же, одетой в дешевый пуховик и старенькие джинсы, пришлось куда хуже. Блондинки недоуменно уставились на меня из-под накрашенных ресниц – я выглядела как чужак, и относиться ко мне следовало с осторожностью – мало ли что может выкинуть особа, посмевшая заявиться в столь богемное место в вызывающе непрезентабельном виде.

Марьяна небрежно швырнула светло-золотистую дубленку гардеробщику. Я же пять минут топталась, ожидая, пока на меня обратят внимание. Не поверите, но даже официантка, подошедшая к нам, была длинноногой крепкозадой блондинкой. Марьяне она улыбнулась и сама раскрыла перед нею меню, на меня же даже не взглянула. Я не обиделась. Какой смысл обижаться на законы стаи?

– Свежевыжатый морковный сок, суп-пюре из брокколи, салат с морепродуктами, сырный торт и кофе по-венски, – уверенно велела Марьяна.

Я тоже решила не мелочиться.

– А мне домашнее вино, суши с крабами, шоколадный торт и зеленый чай с жасмином. И принесите пепельницу.

– Ты не похожа на курильщицу, – улыбнулась Вахновская.

– Я и не курильщица. Но иногда курю. – Я извлекла из сумки пачку ментоловых сигарет. – Когда меня бросает мужчина.

– И часто тебя бросают мужчины? – заинтересовалась она.

– Часто. Причем всегда один и тот же человек.

– Как это?

– Долгая история. И не надо так снисходительно улыбаться. Тебя, между прочим, тоже бросил муж.

– Было дело. – Она не выглядела расстроенной, скорее наоборот. Из чего я сделала вывод, что моя версия верна и незнакомый мне Гога вернулся к беспутной рыжей изменщице. Именно на его деньги она и собирается есть запредельно дорогие деликатесы.

– Но я совсем не жалею, что так произошло, – сказала Марьяна. – Я же его терпеть не могла. Он был настоящим извергом.

– Был? – удивилась я. – Так вы не вместе?

– Кто тебе сказал, что мы вместе? Я не собираюсь к нему возвращаться. Он запрещал мне выходить на улицу без телохранителей. Запрещал иметь подруг. Даже курить запрещал, представляешь?

– Ты же не куришь.

– Какая разница? Все равно обидно. Что я, маленькая?.. Нет уж, пусть лучше в другом месте поищет дуру.

– С его деньгами это будет нетрудно, – усмехнулась я, – на что же ты шикуешь? Все-таки продала квартиру?

– Зачем это? Квартира мне еще пригодится. – Марьяна загадочно усмехнулась. – Я работаю. И неплохо зарабатываю.

– Да ты что? – Она вовсе не выглядела как человек, способный зарабатывать деньги. Да и кем могла работать такая ленивая особа, да еще без специальных навыков? Разве что элитной проституткой, но для такой профессии она была чересчур изнежена.

– Я пою, – гордо сказала Вахновская, – в клубе.

– Да, ты говорила, что певица… Но я немного знаю эту индустрию, в клубе много не заработаешь. – Я с сомнением посмотрела на ее свежий маникюр – в ногте указательного пальца блестел страз. И на ее эксклюзивную сумочку, которая явно обошлась ей не в одну сотню условных единиц.

– Это не совсем обычный клуб. – Она выпрямилась, напряглась, как прыгун в воду на старте, и наконец выпалила: – Я пою голая!

– Что? – Я проглотила суши, не почувствовав вкуса.

– Да, – с вызовом подтвердила она, – у меня свой, оригинальный номер. Пою русские романсы на сцене голая. Зарплата небольшая, но чаевые огромные, иногда штука баксов за ночь получается.

– Где же такой клуб? Я никогда о таких не слышала.

– Хочешь сказать, что ни разу не ходила на стриптиз? – криво усмехнулась она. – Строишь из себя паиньку?

– При чем здесь стриптиз? Ни разу не видела, чтобы стриптизеры пели.

– Клубов много, конкуренция огромная. Все стараются как-то выделиться. В нашем клубе вот придумали номер с пением. Пользуется большой популярностью. Еще у нас танцует женщина с живой змеей… Да если хочешь, я тебя могу взять с собой. Я имею право приводить одного зрителя. Хочешь?

– Не знаю, – растерялась я. Меня давно никто никуда не приглашал. И я вовсе не была уверена, что мне хочется смотреть на то, как поет голая Марьяна Вахновская. – Тогда надо переодеться.

– Успеешь, выступление-то вечером, ночью почти. Знаешь, приезжай и правда сегодня. Ты извини, что я так на тебя набросилась. Просто у меня совсем нет подруг. Вообще нет, понимаешь?

«Какое совпадение, – подумала я, – у меня тоже».

– Мне важно, чтобы кто-то посмотрел со стороны, как я выгляжу. Придешь?

Разве я могла ей отказать?

– Хорошо. Куда приходить-то?

– Записывай адрес, – повеселела Вахновская. – Клуб называется «90-60-90».

Вот и возвратилось все на круги своя. Еще пару месяцев назад, расслабленно лежа в джакузи и поедая черную икру, я чувствовала себя триумфаторшей. И вот, нагло сброшенная с трона в мир, где командуют другие, я снова стояла перед дверью в клуб, с которого началась моя несложившаяся карьера преуспевающей москвички. Я снова была в начале пути.

Правда, на этот раз на мне была не убогая цигейковая шуба, а приталенное пальто, сшитое на заказ из черного кашемира. Не знаю зачем, но я постаралась выглядеть на все сто. Достала из шкафа лучшие веши – короткое кружевное платье от «Эскада» (оно было куплено в комиссионке, ну и что?), туфли «Прада», сумочку-кошелек от Гуччи на тонком золотом ремешке. Я тщательно накрасилась и даже сходила в парикмахерскую на укладку. Кому и что пыталась я доказать?

Даже охранник на входе был тем же самым. Я еле удержалась, чтобы не назвать его по имени – Фарик. А вот он меня не узнал. Оно и понятно – в прошлый раз я предстала перед ним в образе неотесанной дурнушки. Варвару-дурнушку Фарик обозвал уборщицей и не пожелал впустить внутрь. А перед Варварой-дамой распахнул с легким поклоном дверь.

Я поднялась по знакомой лестнице и прошла в зал. Навстречу мне вышла… стриптизерка Алиса, одетая почему-то не в блестящую униформу, а в белую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и строгую юбку миди. На ее лице почти не было косметики, ее губы без помады выглядели вдвое меньше (а может, она просто перестала впрыскивать в них силикон). Ее волосы из вульгарно-платиновых стали сдержанно-каштановыми. Но я ее узнала все равно.

– Добро пожаловать, – сказала Алиса хорошо поставленным голосом. Она тоже не признала во мне наглую провинциальную девчонку, которая всего два года назад сбежала из гримерной в ее, Алисиной, новой шубе на голое тело. С ума сойти, а я ведь совсем не изменилась! Не худела и не поправлялась, не красила волосы и не стриглась. Неужели в первую очередь Фарик и Алиса обращают внимание на этикетки одежды нового знакомого, а уже потом заглядывают в его лицо.

– Меня пригласила Марьяна Вахновская.

– Да-да, присаживайтесь, – засуетилась Алиса. – Марьяна – наша лучшая девушка. Знаете, она впервые воспользовалась правом привести в клуб гостя. Вы можете выбрать три бесплатных коктейля.

– Спасибо… А вы администратор?

– Управляющая, – мягко улыбнувшись, поправила она.

– Мне казалось, раньше в этом заведении был другой управляющий.

Она посмотрела на меня более внимательно. Нахмурилась, что-то припоминая. Да так и не вспомнила.

– Да, но это было давно. Я уже год на этом месте. Меня зовут Алиса.

– Я знаю… То есть очень приятно. Распорядитесь, чтобы мне принесли «Текилу Сан Райз».

Алиса ушла, оставив меня за столиком в полном одиночестве. Я задумчиво смотрела на ее удаляющуюся спину. Даже походка ее изменилась – Алиса больше не вращала задом, как подвыпившая исполнительница танца живота. Бывшая стриптизерка всего за два года ухитрилась сделать головокружительную карьеру. Стала управляющей в одном из самых дорогих стрип-клубов города. А ведь она тоже приехала в Москву из какого-то Богом забытого места. И Самир поступил с нею так же, как собирался поступить со мной. Но у нее не хватило дерзости отказаться и сбежать. Она вытерпела, сдала экзамен на пятерку, выстрадала место танцовщицы, а потом и управляющей стала. А у меня вот смелости хватило. И кто теперь в выигрыше? Она, имитировавшая оргазм под бесчисленными клиентами клуба? Или я, в эксклюзивной сумочке которой лежат несколько последних сотенных купюр?

Гологрудая официантка в алой юбке (где-то этот наряд я уже видела) принесла мне коктейль из текилы, гренадина и апельсинового сока.

– Сейчас начнется представление, – подмигнула она, – если хотите, я могу посидеть за вашим столиком.

– Зачем? – удивилась я.

Девушка была совсем молодой. Шатенка с крупными передними зубами, полными белыми руками и тяжелой грудью.

– Ну как… – растерялась она, – вместе на девушек посмотрим. Вы предпочитаете блондинок или брюнеток?

– Лысых, – рассмеялась я, – лысых нет?

Она озадаченно нахмурилась:

– Вроде нет… Но если вы так хотите…

– Я просто пошутила. Вы свободны.

Обиженно поджав губы, она перешла к другому столику. И только тогда до меня дошло, что девушка пыталась со мной заигрывать. Наверное, ее отправила Алиса, которая в свою очередь решила, что я любовница Вахновской. Забавно! Знали бы они все о моем провалившемся лесбийском проекте.

Марьяна выступала первой. Стриптиз она не исполняла – сразу предпочла выйти на сцену полуголой. Ее лобок был прикрыт странной конструкцией из металлических цепей – наверное, эти «трусики» должны были изображать пояс верности. А выглядела она роскошно. В полумраке зала синяки под ее глазами и мелкие морщинки не были заметны. Выигрышно смотрелись ее огненные волосы – сложные прически Марьяна не любила, да и не шли они ей. Рыжие кудри были хаотично раскиданы по ее незагорелым розовым плечам. Фигура у нее была потрясающая – длинные ноги, небольшая грудь идеальной формы, тонкая талия.

– «Я ехала домой…» – глядя в никуда, запела она.

Разговоры в зале стихли – все смотрели на серьезную голую рыжую красавицу с задумчивым лицом и потрясающим сильным голосом. У нее, видимо, были постоянные поклонники – стоило ей замолчать, как несколько обособленно сидящих мужчин принялись с энтузиазмом аплодировать несостоявшейся джазовой звезде. На коленях одного из них покоился пышный букет белых лилий – он взмахнул цветами, подзывая певицу к столику. Вот в чем разница между обыкновенной певицей и певицей из стрип-клуба. К первой тянется вереница поклонников с букетами, а вторая вынуждена сама обойти почитателей, собирая награды.

Но прежде, чем спуститься в зал, Марьяна спела еще три романса. В каждый она вкладывала новое настроение, принципиально иную интонацию. Поэтому смотреть на нее и слушать было нескучно – несмотря на то что все это время Вахновская стояла, не меняя позы, а не зажигательно извивалась на шесте.

На сцене ее сменила обычная стриптизерка – смазливая брюнетка, одетая в матросский костюмчик. Выглядела «юнга» лет на четырнадцать, не больше. Она ловко вскарабкалась на шест и повисла вниз головой, как игривая обезьянка.

А Марьяна тем временем спустилась с подиума вниз. Она пользовалась успехом – почти за каждым столиком ей давали деньги. Мужчина же с лилиями вел себя как Марьянин хозяин. Он уверенно усадил слабо сопротивляющуюся девушку к себе на колени и впихнул в ее бледно накрашенный рот несколько оливок. Мне было грустно смотреть на то, как рыжая девочка, когда-то поступившая в джазовую академию, чтобы стать звездой, ест оливки из немытых рук не слишком симпатичного мужчины. Да еще и пальцы его мясистые обсасывает.

Наконец он стряхнул ее с колен, и Марьяна подошла ко мне.

– Ну как?

– Присядь, отдохни. Деньги у меня есть, так что проблем с руководством не будет.

– Да у меня и так не будет никаких проблем! – рассмеялась она. – На сегодня я уже отстрелялась… Так тебе понравилось?

Я решила, что она все равно распознает фальшивые нотки в моем комплименте. Дурой Марьяна Вахновская отнюдь не была. Поэтому я решила сказать честно:

– Не знаю. Самой-то тебе нравится?

– Еще спрашиваешь! Да после домашнего плена это отдушина!

Я недоверчиво на нее уставилась. Но раскрасневшаяся Марьяна и правда выглядела счастливой. Неужели она не замечает того, что увидела я? Или просто так талантливо притворяется?

– Знаешь, скажу тебе по секрету, что когда-то я тоже пыталась устроиться работать именно в этот клуб, – решилась я, – и мне пришлось сбежать отсюда через окно голой. Это место показалось мне грязным. То есть я и не думала, что здесь детский танцевальный ансамбль. Но не до такой же степени… Вот мне и странно видеть, что ты чувствуешь себя комфортно в этом серпентарии.

– Так это была ты?! – Она вытаращила на меня огромные зеленые глазищи. Вторую часть моего монолога она решила проигнорировать.

– В смысле? Обо мне что, тут легенды ходят?

– Еще спрашиваешь! Ты же сперла шубу управляющей. Додумалась, у кого красть. Алиска наша та еще дрянь, могла велеть охранникам найти тебя и отметелить.

– Во-первых, шубу ей вернули. Я не воровка, я была вынуждена. А во-вторых, Алиса тогда была простой стриптизеркой.

– Да ты что? – выдохнула Марьяна. – Вот стерва! Молодец баба, а? И никто ведь даже и не подумал насчет нее ничего такого! Глазки потупит, брючки напялит – ни дать ни взять недотрога с деревенской дискотеки.

– Так разве в клубе так быстро сменился весь состав? – удивилась я. – Официанты, бармены, танцовщицы, уборщицы, охрана? Кто-то должен знать, что она здесь тоже танцевала.

– Алиска всех поувольняла. Клуб закрылся якобы на ремонт на два месяца. В итоге в интерьере ничего не изменилось. Зато поменяли весь персонал.

– Кто же ей позволяет так своевольничать?

Марьяна пожала голыми плечами:

– Это не мое дело, я никогда не интересовалась. Но с приходом Алиски клуб стал приносить больше денег, это я знаю точно. Это она придумала все оригинальные номера. С моим пением и со змеей. Еще у нас выступает настоящая акробатка. Есть стриптизерка на роликах. Мастер спорта по фигурному катанию.

– Просто конкурс «Алло, мы ищем таланты!».

– И не говори! А со следующего месяца здесь будет мужской стриптиз и стриптиз с толстушками… Слушай, а Алиса тебя что, не узнала?

– Я сама удивилась. Ведь не так сильно я и изменилась. Прическа та же… Даже я ее узнала, несмотря на то что видела ее всего один раз в образе просиликоненной блондинки.

– Прикол! – захихикала Марьяна. – Наша Алиса – блондинка с силиконом… Вообще у нее идеальная память на лица. Даже странно… Знаешь, Варь, а ведь в моей жизни было и другое. Гога мне концерты организовывал, и клип мы один сняли. У меня был личный репетиционный зал, Гога для этого целый особняк снимал. Там был и танцевальный класс, и студия звукозаписи. Огромная гримерная, где всегда стояли цветы… А все равно сейчас я чувствую себя намного лучше! Потому что, чему бы ни поклонялись эти мужики – моему голосу или моей груди, все равно им нравлюсь я. А знаешь, какие поклонники у меня были раньше?

– Какие?

– Покупные. Гога мне даже поклонников покупал.

– Как это?

– А вот так. Договаривался с мосфильмовскими статистами, чтобы они ходили на концерты с цветами, рыдали, выкрикивали мое имя. Особо талантливые даже в обморок падали перед сценой.

– Сложно поверить.

– Тем не менее это было. Мне приходили оплаченные письма с восхищениями или угрозами.

– С угрозами? – недоуменно переспросила я.

– Ну да, – усмехнулась она. – Все звезды получают письма с угрозами, чем я хуже? Гога даже об этом позаботился.

– Заботливый у тебя был Гога. Выпить не хочешь?

Марьяна воровато оглянулась по сторонам. Недалеко от нашего столика стояла Алиса. На нас она не смотрела, ее внимание было всецело поглощено коротко стриженной блондинкой с алым, как свежая рана, ртом, извивающейся на сцене.

– Мне нельзя пить алкоголь в клубе.

– Разве клиенты тебя не угощают? Мне казалось, это одна из обязанностей стриптизерки.

– Нет, ну ты наивная, – рассмеялась она, – бармен приносит клиентам алкоголь, а нам просто подкрашенную воду… Вообще, можно поехать в какой-нибудь бар и выпить там.

– Тебе разрешат уйти?

– Не так уж и часто я отпрашиваюсь. Прямо сейчас и спрошу у Алиски. Алиса!

Управляющая повернула в нашу сторону аккуратно причесанную голову. Подумать только, даже ее манеры изменились, даже жесты. Если человек умеет так работать над собой, значит, он головокружительной карьеры достоин – так я считаю. Раньше Алиса совсем по-другому обернулась бы на звук своего имени. Кокетливо вздернула бы подбородок, приподняла тонко выщипанные бровки. И во всей ее позе читалось бы – внимание, перед вами красавица!

– Да?

– Ко мне пришла подруга. У нее день рождения. Можно мне сегодня уйти пораньше?

– Нет проблем, – с улыбкой ответила Алиса, глядя почему-то не на просящую, а на меня, – с днем рождения!

– Спасибо, – пробормотала я.

– Сколько же вам исполнилось?

– Какой бестактный вопрос! – Я решила, что не буду с ней церемониться. Это для стриптизерок Алиса – строгая начальница, а для меня она – никто, обслуживающий персонал. И девушка, у которой я когда-то сперла шубу. И которая, к счастью, успела начисто об этом забыть.

– В вашем возрасте бояться таких вопросов не стоит, – проворковала она, – тем более что мне прекрасно известен ответ.

– Простите?

– Вам будет двадцать пять, – уверенно улыбнулась Алиса, – но не сейчас, в июне.

Я похолодела – а кому приятно, когда его выводят на чистую воду? День рождения у меня действительно в июне. Но откуда об этом известно ей?

– Варя, думаете, мне удалось бы занять это место, если бы я была полной дурой? – спокойно спросила она.

– Так ты меня все-таки узнала? К чему тогда спектакль под названием – приветствуем выгодного клиента.

– Кто сказал, что ты выгодный клиент? – Она решила поддержать мой насмешливый тон и тоже перешла на «ты». Марьяна слушала нас с раскрытым ртом – видимо, фамильярность в этом клубе не поощрялась и не прощалась. – У меня глаз как сканер. Ты, конечно, пытаешься сделать вид, что на высоте. А на самом деле в сумочке у тебя последние деньги.

– Неправда, – сказала я, стараясь не показывать, как шокировало меня ее верное предположение. Но откуда она могла узнать, что я на мели?! Да на мне туфельки из последней коллекции «Прада»! Да от меня пахнет духами от «Ланком»!

– Правда, – констатировала она, – неважно, как ты одета. Важно, какое у тебя выражение лица. А вещи… Тебе могла подружка туфли одолжить… Или опять у кого-нибудь сперла. А что, у тебя хорошо получается, твой конек. Варька – золотая ручка.

– Ну хватит. – Я резко поднялась из-за стола. – Что было, то прошло. Шубу тебе должны были вернуть. Что теперь об этом и вспоминать… Марьяна, я подожду тебя на улице. Переоденься и выходи.

Вахновская вопросительно посмотрела на Алису, та снисходительно кивнула. Все же я решительно не понимаю, как такая капризная девушка, как Марьяна, все это выносит. Наверное, непросто это, когда твоей начальницей становится стерва, склонная к постоянному самоутверждению за твой счет.

– Если я разрешу, подождешь на улице, – промурлыкала Алиса, – а если нет, то Фарик тебя у входа живо осадит. Второй раз не убежишь.

– И что ты от меня хочешь? – вскипела я. Я уже успела пожалеть о том, что поддалась на провокацию и явилась в клуб. А все моя склонность к авантюрным алогичным поступкам. Ясно же было, что не стоит возвращаться в столь опасное место.

– Я – ничего. А вот ты от меня можешь кое-что захотеть. Если не будешь дурой.

Я непонимающе на нее уставилась. Эта Алиса была далеко не так проста, как мне показалось с первого взгляда. Но мне не хотелось становиться пешкой в ее шахматной партии.

– Что ты имеешь в виду?

– А ты сама подумай, ты же умная. Денег у тебя нет. Будущего тоже. Работу ты потеряла. Ну сколько времени тебе еще удастся продержаться в Москве?

– Я не понимаю, ты что, ясновидящая? – Я залпом допила коктейль, который показался мне невкусным и жидким: в бокале уже успел растаять лед. – Откуда ты столько про меня знаешь?

– Мозгами пошевели!

Она не скрывала, что ловит кайф от странной игры под условным названием «Умная Алиса – глупая Варя».

– Ты же танцевала у этого мачо, как его… Виктора Федоркина, вот.

Так странно было слышать знакомое имя Вилли, произнесенное человеком, явившимся за мной из прошлого. Как она его назвала? Мачо? Она издевается, что ли? Вроде бы непохоже… Неужели кто-то действительно может считать Федоркина сексуально привлекательным?

– Он не мачо. Он голубой.

– С ума сошла? – искренне удивилась она.

– Мне лучше знать. Это же я в его кордебалете танцевала, а не ты.

– Зато у меня на такие вещи чутье. Он нормальный мужик, причем очень даже сексапильный… Но я не об этом. Ваш клип по всем каналам крутили. Конечно, я тебя сразу же узнала. А потом ты резко пропала. Клипы Федоркина продолжают выходить, но тебя в них нет. Значит, тебя выгнали из группы. Выставили вон, – добродушно улыбнулась Алиса.

– А вот здесь ошибочка вышла. Никто меня не выставлял, я сама ушла.

– Ну не знаю… Хотя в принципе это значения не имеет. Главное, что жить тебе не на что.

– А при чем здесь ты?

– Мне нужны танцовщицы, – серьезно сказала Алиса, – ты мне подходишь. У меня чутье.

– Неужели? А почему не официантки? Самир, помнится, пытался подойти ко мне с другой стороны. Только вот ничего не выйдет. На этот раз обмануть меня не получится.

– Самир дурак, – вздохнула она, – неудивительно, что его задвинули. Он должен был с самого начала разглядеть в тебе потенциал. Мне нужны именно такие девчонки, как ты. Решительные, с чертями в глазах. Буду платить тебе пятьсот долларов. Остальное – насобираешь на чаевых.

– Ну да, а сегодня я должна буду отнести бухло какому-нибудь клиенту в комнату отдыха, да? – с издевательской усмешкой уточнила я.

– Дура, ты что, не понимаешь? Я тебе серьезно работу предлагаю. С завтрашнего дня будешь заниматься с хореографом. Физподготовка у тебя хорошая, через пару недель наш режиссер придумает тебе номер и костюм. И вперед – зеленые бумажки зарабатывать.

Я взглянула на сцену, где на шесте извивалась очередная девушка, настоящая восточная красавица с гладкими тяжелыми волосами и жемчужиной в пупке.

– Это Лейла, – перехватив мой взгляд, пояснила Алиса, – она беременна.

– Спасибо за информацию.

– Ты недальновидна. Беременная девушка не может работать в стриптизе. А значит, ей пора подыскивать замену.

– А жаль, получился бы оригинальный номер. Марьяна сказала, что ты собираешься запустить стриптиз с толстушками. Но это тривиально. А вот стриптиз беременной бабы – в этом что-то есть.

– Марьяне язык надо оторвать, – зло отрезала Алиса, – я бы давно выставила ее вон, если бы ее номер не делал половину сборов. Гонору у нее слишком много. А возраст уже не тот, чтобы гоношиться… Так что, ты согласна?

– Полторы, – ответила я.

– Что?

– Полторы тысячи долларов, а не пятьсот ты мне будешь платить. Плюс чаевые.

– А не много?

– В самый раз!

Алиса без улыбки смотрела на меня, и в тот момент у нее было лицо человека, который ожидает подвоха. Наконец она поинтересовалась:

– И что же тебя заставило так быстро изменить свое решение? Почему это ты вдруг решила согласиться?

– А тебе не все ли равно?

– Нет. Потому что я хороший управляющий, а не какой-нибудь Самир.

– Потому что я маюсь.

– Не поняла.

– Тебе и не понять. Маюсь в этом городе. Я сама не знаю, чего мне надо. Здесь все чужое. И я стала самой себе чужой. У меня нет друзей. Меня бросил любимый мужчина. Зачем я все это тебе говорю?.. У меня была хорошая работа, но я ее бросила. Просто так, нипочему. Вернее, по этой же причине маюсь. Места себе не нахожу.

– А ты, случайно, не наркоманка? – подозрительно спросила она.

– Не надейся. Наркоманкой тебе было бы проще манипулировать. Мне хочется просто жить, не думая. Хочется так уставать, чтобы не было сил на воспоминания. А если честно, я и сама не знаю, чего мне хочется. И что мне нужно.

– Зато я знаю, – невесело вздохнула Алиса.

– Неужели? И что же?

– Мужик тебе нужен хороший, – расхохоталась она, – но таких на всех не хватило… Впрочем, здесь этого добра как грязи. Главное – в нужный момент сориентироваться.

– Не знаю, как насчет хороших мужиков… А вот по поводу грязи ты права, однозначно. Но в данный момент мне на это наплевать.

Глава 2

– Кто спер мои чулки?! – визгливо кричала причесанная под Клеопатру темноволосая девушка. – Только что они лежали на столике!! А сейчас их нет!

– Давай обвини всех вокруг, – пробормотала коротко стриженная блондинка, волосы которой были уложены в стиле Анни Леннокс, – как будто я знаю, где могут находиться твои чулки.

– А то я тебя не знаю! – не могла успокоиться Клеопатра. – Клептоманка!

– Я? – с аристократично спокойным удивлением переспросила блондинка, однако ее губы побелели от тщательно скрываемой ярости. – Это кто из нас крыса? Еще непонятно, кто присвоил на прошлой неделе мою помаду.

– Нужна мне твоя помада! – фыркнула Клеопатра. – Я бы побрезговала ею краситься. Так и подцепить что-нибудь можно. Всем известно, что ты с кем попало спишь.

– Заткнись! А то я оборву твои наращенные патлы!!

– Это у меня наращенные патлы? Да у меня натуральные волосы! А вот у тебя силиконовые сиськи!

Почему-то стриптизерки из клуба «90-60-90» ссорились постоянно. Я не могла этого понять. Все они плыли в одном дырявом корыте, но вместо того чтобы предлагать друг другу спасательный круг, так и норовили ударить зазевавшуюся товарку по голове веслом. Это я так образно выражаюсь. На самом деле, конечно, никто никого не бил. Но чего стоила ежедневная словесная перепалка! Я долго не могла к этому привыкнуть.

И потом, подозрения Клеопатры были небезосновательны (несмотря на то что чулки в конце концов все же нашлись в ее собственной сумочке). Девушки беззастенчиво воровали друг у друга косметику и деньги. Не потому, что бедствовали, а ради развлечения или чтобы досадить коллеге.

Мы с Марьяной держались особняком в этом серпентарии. Марьяна вела себя как звезда – наверное, она имела на это право, потому что у нее был большой сольный номер с импровизацией, в то время как я была просто танцовщицей, исполняющей заранее отрепетированную программу. Всех остальных девушек (подозреваю, что и меня тоже, хотя она никогда бы не сказала этого вслух) Марьяна Вахновская считала бездарностями. Те ее в свою очередь тихо ненавидели. Я же прослыла тихоней. Меня они считали слишком скучной, меня им было неинтересно задирать.

Всего в клубе работало двенадцать девушек. Мы работали сменами: с десяти вечера до двух часов ночи – один состав, а с двух и до последнего клиента – другой. Такой график был придуман Алисой вовсе не для того, чтобы стриптизерки имели возможность отдохнуть и выспаться. А для того, чтобы клиенты не скучали, наблюдая за танцами одних и тех же девушек.

Стилист клуба придумал для меня три образа. Растиражированный порнофильмами облик сексапильной гувернантки – коротенькое черное платье с белым передничком, целомудренно белые чулки. Роковая женщина-вамп с торчащими в разные стороны волосами, закрепленными шпильками (как же мучительно было потом вычесывать шпильки из головы), в алом платье со стразами. И готическая женщина – глаза густо обведены черным, лицо мертвенно-бледное, бальное платье из черных кружев струится вдоль обтянутых чулками ног.

Не всегда мне удавалось попасть в одну смену с Марьяной. Пусть настоящими подругами мы так и не стали, все же я чувствовала себя спокойнее, когда она была в гримерной рядом со мной. Вы не поверите, но это была настоящая война. Я не могла выйти в туалет, оставив в гримерной сумку, в противном случае, вернувшись, я рисковала недосчитаться денег, членской карточки модного ночного клуба или флакона дорогих духов. Однажды у меня из сумочки – право, это смешно – украли упаковку презервативов. А из Марьяниной сумки свистнули пемзу для массажа пяток – просто так, из шалости, чтобы напакостить ненавистной звезде. Представляю, какая травля началась бы, если бы девушки узнали, что я получаю в четыре раза больше остальных стриптизерок. Кстати, я так и не поняла, почему Алиса согласилась платить мне полторы тысячи долларов, в то время как большинство девушек получали не больше трехсот. Абсолютно все танцовщицы клуба были красавицами. И среди них встречались профессиональные танцовщицы, как и я.

За несколько месяцев работы в клубе я обзавелась постоянными поклонниками – мужчинами, которые приходили в «90-60-90» исключительно ради меня. Один из них, хозяин нефтяной вышки, даже настойчиво предлагал мне уволиться из клуба и стать его женой. Притом он ни разу ничего не спросил о моем прошлом. Его не интересовало, что я читаю, о чем мечтаю, чем живу. Зато ему нравилась моя грудь, о чем он говорил мне неоднократно. Я каждый раз с мягкой улыбкой отвечала, что мне этот вариант не подходит. А девчонки за моей спиной крутили пальцем у виска и называли меня дурой.

Весной в клубе появилось несколько стриптизеров-мужчин. Среди них был даже один темнокожий красавец – он-то и пользовался основным успехом. А вот затея с толстушками провалилась. Никому из клиентов, как выяснилось, не хотелось платить деньги за созерцание необъятных, рябых от целлюлита ляжек.

Так прошли лето и осень. К новой работе я привыкла, меня даже успокаивали танцы у шеста. Конечно, время от времени случались неприятные эксцессы. Так, однажды, когда я на рассвете покидала клуб, у служебного входа меня поджидала теплая мужская компания. Четверо подвыпивших грузин, насмотревшись на разгоряченные женские тела, требовали продолжения банкета. Кто знает, что случилось бы со мной, если бы не вмешался охранник Фарик. Только не думайте, что он был благородным рыцарем, спасшим даму из лап дракона. За обеспечение безопасности я платила ему сто долларов в неделю – конечно, Алиса об этом не знала. Подозреваю, что и другие девчонки поступали так же, так что Фарик был у нас чем-то вроде подпольного миллионера.

В октябре одна из стриптизерок попала в больницу – кто-то подложил в ее туфельку кусок канцелярской бритвы. В самый неподходящий момент острая бритва встала ребром, и девчонке отхватило два пальца. Алиса устроила настоящее расследование, но виновницу так и не нашли.

Примерно тогда же другой девушке кто-то подпилил на туфельке каблук. Она упала с шеста и чудом не сломала себе шею (зато сломала ногу и вышла из игры).

В конце ноября Марьяна Вахновская вышла замуж за того самого нефтяного дельца, который долго и безнадежно обивал мои пороги. Это произошло так внезапно, что никто из нас даже удивиться не успел. Просто в один из вечеров Марьяна не вышла на работу. Потом выяснилось, что она по телефону сообщила Алисе об увольнении. Меня на свадьбу не пригласили.

Зимой я купила себе норковую шубу – первая крупная покупка, на которую я решилась потратить заработанные в клубе гонорары. Вообще весь тот год я жила более чем скромно – и не потому, что экономила в страхе перед неизвестностью будущего, а потому, что потеряла вкус жизни. Мне не хотелось ничего покупать, не хотелось красивой одежды, не хотелось новых духов. Я ходила в ботинках из прошлогодней коллекции демократичной молодежной фирмы «Карнаби».

А в начале декабря в нашем клубе произошло событие, которое стоит того, чтобы рассказать о нем во всех подробностях.

…Это был ничем не примечательный вечер, спокойный и скучный. В клубе было мало народа. Я работала во вторую смену. Полуусыпленные алкоголем и наступившей наконец зимой клиенты больших чаевых не давали, зато ничего и не требовали. Приватные танцы никто не заказывал, и я отсиживалась в гримерке, у окна. Другие девчонки были заняты более интеллектуальными разновидностями досуга – кто-то сканворды разгадывал, кто-то лениво играл в тетрис, кто-то читал журнал. А я вот с детства люблю в окно смотреть, особенно зимой. Когда наблюдаешь за медлительными крупными снежинками, очень хорошо думается. Думала я о том, что покоя так и не нашла. Почти год назад я заявила Алисе, что маюсь. Не могу найти себе места, не могу четко сформулировать, чего мне хочется. Разве это нормально, когда двадцатипятилетней девушке не хочется ничего? Я думала о Марьяне, которая так долго набивалась мне в подруги, а потом без сожаления вышвырнула вон, как изношенные туфли. И о Наташке, которая поступила точно так же. О Вилли Федоркине, который иногда мне звонил. И, конечно, о Денисе Викторовиче Семашкине – интересно, где он?

Через несколько минут я узнала наверняка где. В клубе «90-60-90» – где ж ему еще быть? В конце концов, от случайных встреч никто не застрахован. Особенно в Москве, где все по большому счету тусуются на одном пятачке.

После моего очередного выступления Алиса отозвала меня в сторону.

– Ты почему не спускаешься в зал? – спросила она.

– Так никто не спускается. Сегодня там мужики какие-то вялые. Сидят, жрут. На нас им наплевать.

– А вот и не скажи. Тебя там один требует в приватную кабинку. На вид солидный, так что ты уж постарайся.

– Хорошо, через пять минут приду.

– И сделай что-нибудь с лицом. У тебя нос блестит.

Стараться ради какого-то там незнакомого толстосума, возжелавшего предутренних зрелищ, мне совершенно не хотелось. Поэтому я ограничилась принужденным припудриванием носа и сменой красного платья на купальник бикини – от купальника будет легче освободиться, значит, танец получится более коротким.

В нашем клубе есть две кабинки для приватных танцев – отгороженные черными бархатными портьерами комнатки с удобными диванами и шестом.

Мужчина уже ждал меня в одной из них. Я попросила режиссера-звуковика поставить что-нибудь латиноамериканское и вплыла в комнатку под зажигательное постанывание Энрике Иглесиаса.

Однако стоило мне взглянуть в лицо мужчины, который был готов заплатить немалую сумму за то, чтобы разглядеть меня поближе, как улыбка сползла с моего лица.

– Ты?! Что ты здесь делаешь?

Я даже перестала пританцовывать, несмотря на то что знала – в комнатке установлена скрытая камера, чтобы охранник мог наблюдать за тем, что происходит в приватной кабине. Мое поведение выглядело подозрительным.

Но ни о чем подобном я даже не думала, потому что передо мной на обтянутом красным дорогим бархатом диванчике сидел он, самый подлый мужчина на Земле. Денис Викторович Семашкин. За год он совсем не изменился. Разве что еще больше поседел, но, как я уже упоминала, седина ему шла. Он выглядел загорелым и довольным. Одет он был в светло-серый костюм в еле заметную полоску и остроносые черные туфли – для того чтобы образ лондонского денди девятнадцатого века был более полным, не хватало только шляпы-котелка. В руках он держал полураспустившуюся розу.

– Такой же вопрос я могу задать тебе.

– Ты не имеешь права задавать мне никаких вопросов. Ты вообще не имел права сюда приходить.

– Мне надо с тобой поговорить, Варенька. Кстати, это тебе, – протянул он мне розу.

Я спрятала руки за спину:

– Мне от тебя ничего не нужно. Давай я тебе по-быстрому спляшу, и до свидания.

– Не надо плясать, – улыбнулся он, – лучше садись и просто поговорим. Тем более что ты, наверное, устала.

– Мне нельзя с тобой говорить. Раз я пришла сюда, то должна танцевать, а то получу выговор.

– Не волнуйся, я обо всем договорился с менеджером… Такая милая девушка, Алиса, сказала, что я могу говорить с тобой, сколько захочу.

«Представляю, сколько условных единиц перекочевало в Алисин карман, чтобы ты получил такую привилегию – поговорить с одной из лучших стриптизерок клуба в рабочее время!»

– Беда в том, что я разговаривать с тобой совсем не хочу.

Поскольку Энрике Иглесиас продолжал мурлыкать о любви, я прошествовала на подиум для танцев и, растянув губы в подобии приглашающей улыбки, закинула ногу на шест.

Но Денис Викторович вовсе не собирался пассивно наблюдать за тем, как я пытаюсь делать вид, что мне его присутствие совершенно безразлично. Он вскочил с диванчика и подошел ко мне. Его присутствие раздражало – ну не могла я страстно извиваться и изображать эротическое возбуждение, когда он находился от меня на расстоянии вытянутой руки. Я остановилась.

– Мне придется уйти.

– Танец длится десять минут, – улыбнулся он, – это время мною оплачено. Придется немного задержаться.

– Хорошо. – Я уселась на диван и закинула одну длинную ногу на другую. – О чем говорить будем?.. Как у Зинки дела?

– У кого? – притворно удивился он.

– У Зинки Карнауховой, – повторила я, – твоей новой пассии. Вы были на Венецианском карнавале?

– Варя, ну зачем ты сразу так…

– А как надо?

– Можно хотя бы меня послушать…

– Один раз послушала уже.

– Но я хочу забрать тебя отсюда. Мне не нравится, что единственная женщина, к которой я серьезно отношусь, танцует в таком заведении!

– Не нравится – не смотри!

– Варя, я понимаю, что поступил как подлец… Я перед тобою… дважды виноват… И ты вовсе не обязана меня прощать вот так, сразу… Но учти, я сделаю все, чтобы вернуть твое расположение. Все!

Я посмотрела в его лицо – брови сложены в трогательный «домик», губы дрожат, решительно блестят глаза – и поняла, что он не врет. Не врет и на этот раз. Он действительно сделает все, чтобы я опять ему поверила. Перед тем как променять меня на очередную подвернувшуюся под руку фотомодель. Есть такие люди, которым необходимо что-то самим себе доказывать. К ним, видимо, относится и мужчина, разбивший мое сердце дважды.

Что я могла ему ответить?

Прямо в купальнике бикини я ворвалась в Алисин кабинет. Она испуганно вскинула голову. Дисконтной карточкой магазина «Этуаль» она раскладывала на столе полоску кокаина. Я удивилась – никогда бы не подумала, что серьезная Алиса балуется стимуляторами, – но промолчала.

– Что это значит? – наконец пришла в себя управляющая. – Почему ты позволяешь себе врываться без стука в мой кабинет?

– А почему ты позволяешь себе продавать мое общение! Я здесь танцую, а не разговариваю! Почему ты отправила меня в приватную кабинку к этому идиоту?! Как ты могла?

– Я не понимаю, из-за чего такая истерика. – Алиса недоуменно на меня уставилась. – Подумаешь, поговорить он с тобой захотел. Поговорить-то легче, чем задницей вертеть.

– А по-моему, сложнее, – вскипела я, – собеседник из меня никудышный. В противном случае я бы устроилась работать консультантом на телефон доверия, а не танцовщицей в клуб.

– Сплошные проблемы с тобой, – вздохнула Алиса и, кивнув на горку белого порошка на столе, поинтересовалась: – Хочешь?

– Не употребляю. И тебе не советую.

– В советах я не нуждаюсь, – надменно улыбнулась она, – а сейчас тебе лучше подкрасить губы и вернуться в зал. Клиенты ждут.

– Никуда я не вернусь. Пока этот человек находится на территории клуба, я работать отказываюсь.

– Варя, это уже перебор. Я понимаю, что ты как творческая личность имеешь право на самореализацию, но это уже слишком, поверь мне. Мы не можем себе позволить работать с такими проблемными девушками.

– Это я-то проблемная? – искренне изумилась я. – Да я здесь самая тихая. Все остальные горло друг другу перегрызть готовы. А я даже не общаюсь ни с кем.

– Вот именно. О тебе все время ходят сплетни.

– Но это не моя вина. О Марьяне тоже сплетни ходили, но это не помешало ей стать самой успешной стриптизеркой.

– И чем все закончилось? Она пропала из клуба, даже заранее не предупредив… Между прочим, ты получаешь больше всех.

– Ну и что? Мы договаривались об этом с самого начала.

– А чего стоит эпизод с кражей шубы!

– Шубу я вернула. А сейчас у меня есть своя, ничуть не хуже.

– Во-первых, вернула ее не ты, а твой приятель, певец. А во-вторых, в тот вечер он устроил здесь такой разгром, что мы даже боялись подсчитывать убытки. Он разбил лампу от «Тиффани» в зале. И налетел на официантку, которая несла на кухню поднос с бокалами из венецианского стекла.

Я недоуменно на нее уставилась:

– Что? Ты что-то путаешь… Вилли не мог.

– Тем не менее он это сделал. А я, как видишь, даже не выставила тебе счет.

Я нахмурилась, припоминая события трехлетней давности. Норковая шуба осталась в квартире Вилли. Он просил меня об этом не беспокоиться. А когда мы встретились на репетиции через несколько недель и я спросила про шубу, Вилли сказал, что все улажено. Вот я больше и не беспокоилась… Да и до того ли мне было тогда? Улажено – и слава богу.

– Разве он тебе не рассказывал? – удивилась Алиса.

– Нет.

– Когда ты смоталась, здесь был жуткий скандал. У меня случилась истерика, Фарика чуть не уволили, Самир ходил мрачнее тучи. Потому что клиент, который заказал тебя, – один из совладельцев клуба. Он привык получать все, что хочет, а тут ему говорят, что девочки, которую он выбрал, не будет – пропала девочка. Он вышел из себя, Самира чуть не убил. И тут на следующий день заявляется этот мальчик с шубой. Представляешь, как ему попало!

– Вилли? – потрясенно уточнила я.

– Виктор Федоркин. Только тогда он еще не был знаменитым, поэтому скидок ему не делали. Я думала, бедного мужика убьют. Фарик над ним лично поработал.

– Его били?!

– Несильно. Так, пугали. Чтоб другим неповадно были. Он тут четыре дня просидел.

– Четыре дня?!

– Ты так удивляешься, прямо смешно… Разве ты не заметила, что твой мужик на четыре дня исчез из виду? Или тебе наплевать?

– Да не мой он мужик…

– Какого хрена он тогда так из-за тебя подставился? – усмехнулась Алиса. – Нет уж, девочка, не отпирайся. У меня на такие вещи нюх.

В гримерной брюнетистая Клеопатра как всегда ссорилась с одной из новеньких стриптизерок. На этот раз девушки поспорили из-за того, кому первой выходить в зал. На мой взгляд, повод был надуманным, тем более что и клиентов в зале почти не было.

– А пусть Варька идет! – Увидев меня, Клеопатра подбоченилась. – А то она что-то сегодня у нас халявит!

– Верно! – мгновенно переметнулась на ее сторону та, которая еще минуту назад готова была глаза ей выцарапать. – Почему мы должны за нее отдуваться?

В другой раз я, может быть, от скуки и включилась бы в ссору, но в тот момент мне было не до них. Я бросилась к шкафчику, в котором была заперта моя одежда. Пошарила на гримерном столике в поисках плоского ключа. Его не было. Клеопатра с довольной усмешкой наблюдала за моими суетливыми телодвижениями. Все понятно, кто-то из них ради развлечения украл мой ключ. И я сама виновата, что рискнула оставить его на видном месте. В нашей гримерке ничего оставлять нельзя – сопрут.

– Девчонки, это не смешно. Верните ключ, – вздохнула я.

– А при чем здесь мы? – прищурилась одна из стриптизерок. – Сама куда-то дела свой ключ, сама и ищи!

При этом все находящиеся в комнате девушки наблюдали за мной с довольными усмешками. Я поняла, что на этот раз работницы клуба «90-60-90» сговорились против меня.

– Мне надо убегать. Отдайте ключ.

– Вот как? Посреди смены слинять вздумала? А мы тут за тебя должны работать, что ли?

– Но мне правда надо… – Я замолчала на полуслове. Какой смысл унижаться, если окружающие только этого от тебя и ждут?

Нет, я всегда была склонна к нестандартным решениям. Как-нибудь выпутаюсь и на этот раз. Вот на красивой резной вешалке у входа висит моя новая шуба. Норковая, длинная, уютного «халатного» фасона…

Плотнее запахнув на груди шубу, спотыкаясь на высоких каблуках, я бежала по Садовому кольцу. В голове пульсировали, сменяя друг друга, воспоминания – вот Вилли Федоркин целует руку девчонке из кабаре «Калина». А она смотрит на него, как на привлекательного мужчину, у нее и в мыслях нет, что он может оказаться голубым. Вот Алиса мечтательно говорит: «Он нормальный мужик, причем очень даже сексапильный! У меня на такие вещи чутье!»

А вот и сам Вилли. Я танцую в репетиционном зале, а он украдкой посматривает на меня – я это замечаю боковым зрением. А когда я поворачиваю голову, он опускает глаза. Вот он с жаром убеждает меня примерить костюм Жирафикова. Он готов на все, лишь бы меня не уволили из группы.

Прохожие оборачивались мне вслед – не так часто увидишь на улице высокую, ярко накрашенную девушку, которая на олимпийской скорости несется по зимней Москве в открытых туфельках на босу ногу. Декабрьский ветер бросал пригоршни колючего снега мне в лицо. От снега саднило щеки. Я чувствовала, как по разгоряченным щекам плывут черные ручейки – снег, перемешанный с тушью для ресниц. Людям, наверное, казалось, что я плачу. А на самом деле мне смеяться хотелось.

Вот и знакомый дом. Я не была здесь больше трех лет, почему-то Вилли никогда нас к себе в гости не приглашал. Тем не менее мне сразу удалось вспомнить расположение подъезда. Я толкнула тяжелую дверь – подъезд приветствовал меня густым теплом и запахом свежесваренного борща. Я устремилась по лестнице вверх.

– Девушка, вы куда?! Стойте!

Ах да, консьержка, как же я могла забыть. Монстр с фиолетовыми волосами, уложенными в халу. Я не обратила на нее внимания. Пусть только попробует меня остановить.

– Вы слышите, что я вам говорю?! А ну стой, прошмандовка!

Она погналась было за мной. Но где ей со мной тягаться. Она пенсионерка, пусть бодрая и лихая. А я все же танцовщица, я привыкла к нагрузкам и рывкам.

И вот я на седьмом этаже. Звоню в знакомую дверь, обитую буржуазно-белой кожей. Никто не открывает. Этого не может быть. Хотя… почему не может? Вилли Федоркин теперь звезда, сейчас субботний вечер, мало ли у него дел? Может, он смакует мартини на вечеринке в модном клубе, или разлиновывает кокаиновые полоски у кого-нибудь в гостях, или занимается любовью с тремя грудастыми мулатками, или сидит в жюри на конкурсе красоты «Мисс Длинные ноги», или объясняет маникюрше, как именно следует шлифовать его ухоженные ногти, или… Да откуда мне знать, чем занимаются субботними вечерами поп-идолы?!

В отчаянии я ударила ногой в белую дверь – на девственно-белой кожаной обивке остался след подошвы – ох, Федоркин теперь меня убьет. Если, конечно, я его еще хоть когда-нибудь увижу.

– Я сейчас милицию вызову! – угрожает снизу синеволосая консьержка.

Мальвина, блин.

Почему, почему, почему мне все время так не везет?!

И вот тогда я начинаю плакать. Это уже не растаявший снег мешает краски на моем лице. Я понимаю, что все это выглядит глупо, но остановиться не могу. Это самая настоящая истерика. Стою, прижавшись к батарее, в шикарной шубе на голое тело и реву. Как идиотка, честное слово.

– Кто это там долбится? Потерпеть не можете, что ли?

Дверь, обтянутая белой кожей, приоткрывается. Я в ужасе поднимаю заплаканные глаза и вижу Виктора Федоркина – вид у него помятый и сонный. Он непричесан, небрит и одет в простые черные джинсы и сомнительного вида растянутую футболку. И никаких подведенных глаз, никаких розовых лосин, как у балеруна-любителя. Несколько минут он ошарашенно смотрит на меня. Не узнает, наверное.

– Варька, ты, что ли?!

– Нет, твоя самая горячая поклонница! – У меня еще хватает наглости иронизировать.

– Входи… Что у тебя с лицом? Почему ты плачешь?

Я протискиваюсь мимо него в квартиру.

– Лук резала.

– Лук? – хлопает глазами Вилли. – Какой еще лук?

– Да не важно. Шучу. Почему ты так долго не открывал?

– Спал я. Вчера всю ночь пел, сначала в «Кристалле», потом в «Штопоре». Голова трещит… Раздевайся.

– Не могу. – Я нагло смотрю ему в лицо. Ну и что, что у меня косметика поплыла, ну и что, что с потекшей тушью я похожа на панка-гота. – Под шубой у меня ничего нет.

Он недоверчиво приподнимает полу шубы, и тут его взгляд натыкается на мои покрасневшие от холода голые ноги.

– Варь… это какой-то розыгрыш, что ли? Или ты опять сбежала из борделя?

– Можно сказать и так… Витя, скажи – почему? Почему ты не сказал, что с тобой случилось в клубе из-за меня? Почему ты организовал всю эту эпопею с новыми костюмами? Только для того, чтобы я осталась в группе? Почему ты вообще не послал меня по известному адресу, когда я напросилась к тебе на чай три года назад? Почему? И самое главное, почему, почему ты не сказал мне, что ты не голубой?!

Какое-то время он обескураженно молчит, потом на его лице появляется извиняющаяся улыбка.

– Потому что я и правда голубой, – говорит он, но потом, когда ему надоедает созерцать мою вытянувшуюся физиономию, добавляет: – Шутка.

И тогда я опять начинаю плакать, а он смеется, и получается, что он смеется надо мной, вместо того чтобы меня утешать. А потом он и вовсе начинает меня передразнивать – в скорбной гримасе опускает уголки губ, неприлично громко шмыгает носом, жмурится. И тогда уже мне становится смешно, и вот мы стоим в коридоре, у вешалок, и смеемся вместе – поп-звезда и никому не известная девчонка из кордебалета, из которой так и не получилось успешной московской леди.

А потом случается и вовсе странная вещь – Федоркин притягивает меня к себе и целует. Я закрываю глаза, и последняя мысль, в которой я отдаю себе отчет, звучит примерно так: а не слишком ли противный вкус у моей губной помады?

Он расстегивает мою шубу, мех скользит вниз, и мне почему-то не хочется, чтобы Виктор включал свет, и я застенчиво его об этом прошу. Хотя что за странная целомудренность, я же тысячу раз раздевалась перед самыми разными мужчинами, даже перед незнакомыми, в клубе.

– Идем в комнату, – говорит он, – неудобно же у вешалок!

Я не знаю, что такое любовь, но имею на этот счет некоторые предположения. Любовь – это когда в мерцающем прямоугольнике окна, точно в огромном аквариуме, плавают снежинки-рыбы – и ты чувствуешь себя дурашливо счастливой только потому, что имеешь возможность за ними наблюдать. Любовь – это когда вдруг начинаешь беспричинно смеяться, как обкурившийся конопли подросток. Любовь – это когда тебе неожиданно начинает нравиться запах чьих-то сигарет.

Я не знаю, что такое любовь, но мне довелось встретить мужчину, который заставил меня рассмеяться дважды.

Впрочем, об этом как-нибудь потом.

Content

Маша Царева
Жизнь на каблуках

Часть первая ДО НЕГО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая С НИМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья БЕЗ НЕГО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая ПОСЛЕ НЕГО

Глава 1

Глава 2